Антон Чижъ

Аромат крови

Не всех природа равно оделила, и красота к тому же – редкий дар. Если бы все люди или даже большинство были красивы, тогда бы не было преимущества красоты и жизнь стала бы скучна. Стоит лишь внимательно приглядеться к окружающей жизни, и мы увидим в ней такое же поклонение красоте всеми средствами, как и борьба из-за золота. Без красоты сегодня немыслимы ни брак, ни любовь. Если любовь – жизнь, то уход за красотой – кровь, которая ее поддерживает.

Золотая книга женщины. Варшава, 1896

17 октября[1]

Влажные средства наносят на кожу при помощи мягкой кисточки, дают просохнуть и избыток стирают платком. Их опытные люди почти никогда не употребляют для лица, редко их употребляют и для рук. Это объясняется тем, что при искусственном освещении получается от этих средств окраска, напоминающая мертвенную бледность.

Д–р Пашкис. Косметика. СПб., 1896

Нет дела более важного в нашей империи, чем праздники. Даже печатание денег и награждение орденами чиновников отступают перед ним. Вопрос это серьезный, значительный, не терпящий самовольства и шуточек. Особо требует начальственной заботы и внимания. А все почему? А все потому, что сам народ российский праздновать не умеет.

Ну скажите, что за праздники придумывает этот народ? Стыд и дикость, не иначе. Ну устроят объедание блинами и кулачный мордобой на Масленицу, ну лезут, как отмороженные, в ледяные проруби в крещенские морозы, ну разговляются до потери чувств на Пасхальной седмице. Или того лучше: разгуливают по домам, горланя песни да выклянчивая конфеты, на рождественских Святках. А еще, чего доброго, станут прыгать через костер на Ивана Купалу или голяком в речке купаться. Где тут назидательный урок, где воспитательный эффект? Их нет. А есть безграничье разгула и даром потраченные выходные. Не говоря уже о несмываемых пятнах позора пред цивилизованными странами да горах мусора на городских площадях.

Не так устроены государственные праздники. Все в них продуманно и отлаженно, размеренно и степенно, чинно и благородно. Звон колоколов с парадными маршами. Начальство блистает в золоченых мундирах, дамы машут платочками, народ, как полагается, ликует, а не безмолвствует. Потому официальные торжества возбуждают в душах только почтение да благость, то есть лучшие чувства, какие способен выжать из себя гражданин в отношении власти. Не жалеет государство на празднование самое себя ни сил, ни средств. За что его подданные признательно благодарны. И особо за то, что верноподданнические чувства им доводится выражать изредка.

Однако в конце октября 1895 года случился настоящий обвал государственных праздников. Их оказалось куда больше снега рано пришедшей в этот год зимы. Началось все сегодня, когда с молебнами, торжественными собраниями и речами в клубах народного просвещения отметили чудесное спасение императора Александра III с семьей и наследником в железнодорожной катастрофе в Царском Селе, когда состав рухнул под откос. Искренно радовались не только прямые виновники торжества – машинисты паровозов и путейцы, но и прочее население столицы.

Не успел отгреметь один, как на смену спешит другой. Уже 20-го не менее пышно и значительно будут отмечать годовщину кончины все того же императора Александра. Согласитесь, есть это в характере народа: только у нас умеют скорбеть не менее зажигательно, чем веселиться. Конечно, опять готовились молебны, собрания и речи просветительных собраний, хоть и печальные. Но пик торжеств выпадал на следующий день, 21 октября, когда все подданные, утерев слезы, намеревались радоваться годовщине восшествия на престол императора Николая и его супруги Александры. И хоть коронация назначена на весну будущего года, размах торжеств поражал воображение уже сейчас.

Столица, озябшая от колючего снега и ледяного сквозняка с Балтийского моря, внезапно приободрилась. Главные улицы и проспекты украсились, как невеста на выданье. Государственные флажки, флаги и даже трехцветные орифламмы[2] расцветили серо-зимние стены и балконы. В витринах магазинов особо сознательных купцов красовались портреты Молодой Державной Четы (как полагается – с заглавных букв!). Менее патриотичные выставили державные бюсты. Но особый прилив эмоций вызвала иллюминация. Электрические лампочки, еще не вполне привычные, будучи развешаны гроздьями, весело мигали желтыми огонечками в рано наступавшей тьме. А на самых видных местах Невского проспекта взметнулись световые вензеля. Буква А так нежно оплела ножкой Н, что казалось, будто змея обвила несчастную жертву перед укусом. Впрочем, чего не бывает в семейной жизни.

Одним словом, такого размаха Петербург не видывал давно – лет, наверное, восемьдесят, с возвращения из Парижа армии, победившей Наполеона. Кто-то посчитал эту чрезмерность выражением любви народной к новому царю и надежд на его царствование. А кто-то – тайным вздохом облегчения, что юные монархи, взявшись за рычаги управления, не пустили махину Российского государства под откос сразу.

Но праздничной атмосферы хватило не всем. Вот, например, на углу Садовой улицы и Мучного переулка рядом с афишной тумбой продолжительное время пребывает какой-то господин. Он как будто не обращает внимания на пронизывающий холод, хоть одет в обычное пальто, шляпу, только перчатки кожаные. Судя по всему, господин старательно ищет, где бы повеселиться. Он внимательно изучил афишу премьеры «Власти тьмы» графа Толстого в Малом театре и рядом – ту же премьеру в Александринском театре. Обе постановки были истинной сенсацией: цензура семь лет не разрешала ставить пьесу и вот позволила. Но история порочной крестьянки, убившей с любовником мужа и дитя, не тронула его. Как и премьера комедии господина Мансфельда «Папашины дочки» в театре Неметти. На балеты Императорского Мариинского театра он даже не взглянул. Чуть сместившись, принялся изучать он зрелища попроще. Так, концертный зал «Alkazar» призывал его насладиться неаполитанскими напевами в исполнении трио «Граменья» или цыганским разгуляем хора Шишкова. Не менее горячие зрелища сулило заведение «Помпеи». Кого могут оставить равнодушным русские комические куплетисты Богдановы, известный юморист Фистул-Александров и женщина-баритон Марусина? На закуску был обещан великий фокусник Орсини. Иди и наслаждайся. Но господин достаточно юных лет отчего-то не был расположен к веселью. Печально вздохнув, обратился он к афишке самой заметной и вызывающе дерзкой. Жирные буквы сообщали о зрелище уникальном, если не выдающемся, а именно: первом в новейшей истории конкурсе красавиц. Незаурядное событие должно было случиться в конце недели в помещении Дворянского собрания. То ли женская красота не волновала господина, то ли развлечения требовались немедленно, но и этот призыв не нашел отклика в его сердце. Оторвавшись на карманный хронометр, кое-как разобрал он в ранней тьме начало пятого часа и затем отошел к другой стороне тумбы.

Как раз в этот момент в некотором отдалении объявился прохожий. Лихо распахнутая шуба была отдана на волю ветра, а владелец ее выписывал зигзаги не хуже шлюпки в штормовых волнах. Праздничное настроение субъекта горело высочайшим градусом. О чем прохожий сообщал громкими воплями, в которых нежный слух узнал бы изувеченную «Аиду». Широкими жестами дарил он каждой встречной барышне дружбу, но те, подхватив юбки, с визгом разбегались. Мелкие неудачи не останавливали гуляку, он с упорством шел к своей цели. Как вдруг у него за спиной, словно из тьмы и ветра, выросли крепкие фигуры в одинаково новых пальто, подхватили гуляку под локотки, наградили легким тумаком и, не внимая гневному бульканью задержанного, поволокли к ближайшим воротам. Калитка с лязгом захлопнулась, а перед ней встала массивная фигура с метлой и бляхой дворника.

Господин у тумбы наблюдал за происшествием краем глаза, но не пытался вмешаться или вызвать полицию. Исчезновение, а вернее всего – похищение человека средь бела дня, хоть и темного, оставило его внешне равнодушным. Он уткнулся в новинки театрального и некоторым образом эстрадного искусства.

Не прошло и пяти минут, как таинственная калитка распахнулась. В проем кое-как втиснулась парочка городовых, которые бережно поддерживали знакомого нам гуляку и нежно, как дитя, понесли внезапно ослабшее тело к ближайшей пролетке, где погрузили, закутали одеялом и приказали извозчику трогать.

Счастливое разрешение загадки не оторвало господина от афиш, которые читал он по третьему кругу. Так что пропустил явление из калитки новых фигур. Одна из них хоть и кутала нос в меховой отворот зимнего пальто, но, кажется, носила погоны и полицейскую шашку. Служивую выправку не спрячешь, сами понимаете. Зато другая, облаченная в изящное пальто тонкой шерсти, шелковое кашне и лакированные ботиночки для бального паркета, выглядела, как и полагается насквозь промерзшему штатскому человеку. А именно: сотрясалась мелкой дрожью.

– Это что же такое, господин пристав? – слегка клацнув зубами, возмутился господин, одетый не по погоде. – На пытку, что ли, меня вызвали? Уморить вздумали? Что я вам сделал? Это жестоко…

– Так ведь… Как бы сказать… Как полагается… Все в порядке… – словно оправдываясь, прогундосил оробевший пристав.

В ответ замерзший господин яростно чихнул и возопил:

– И это называется «в порядке»?

Даже этот шум не привлек внимания читателя афиш. А вот нам происходящее у калитки становится любопытным, пора уже выяснить, кто тут мерзнет, в самом деле.

Под теплым пальто и собачьим шарфом, вязанным заботливыми ручками жены, стыл не кто иной, как сам пристав 4-го участка Казанской части подполковник Вершинин-Гак. Известный среди подчиненных и купцов, счастливо кряхтящих под его властью, кличкой Желудь, Савелий Игнатьевич нынче оказался в редком положении, когда чихвостили его самого (а не наоборот). И за дело. Оплошал так оплошал. Но винить полагалось только себя. Вчера в голову Желудя забрела мысль, что обычно предрекало ужасные последствия. Пристав смекнул: а неплохо бы перед праздничком очистить улицы от всякого пьяного сброда, чтоб его участок блистал образцовым порядком и трезвостью. Как говорится, прохожим хорошо и начальству приятно. Вторая мысль, пришедшая следом, была предвестником апокалипсиса, не иначе. Желудь так уверился в успехе, что зазвал на показательную облаву репортера из уважаемой газетенки «Петербургский листок». И как назло, прислали не какого-нибудь мальчишку, а знаменитость, самого Леонида Данонкина.

Виртуоз пера, известный статьями о модных новинках вообще и мира искусства в частности, попал в неведомое ему полицейское царство, как мышь в сметану. Редактор обещал занимательные происшествия в теплой обстановке, требовалось всего лишь отразить героические будни полиции. Данонкин оделся как на приличное мероприятие, но оказался в ледяной подворотне в обществе грубого вида мужланов, сопящих и злобных, да еще в гражданской одежонке. Что объяснялось «маскировкой». Это понять было можно. Но то, что творилось в подворотне, требовало веских объяснений. За час непонятного действа репортер промерз до полного изнеможения и поклялся, что прощание со здоровьем кое-кому обойдется дорого.

– И это называется облава? – гневно прохрипел он, давясь кашлем.

Желудь виновато смахнул морозную соплю.

– Это фельетон натуральный, а не облава! – не унимался Данонкин. – Как это понимать: ловят подгулявшего хама с проститутками под ручку и тут же отпускают! Почему не в камеру?

– Так ведь купец с нашего участка, уважаемый отец семейства. Не с проститутками, а племянницами, они же объяснили-с… – оправдывался Желудь, стараясь не вспоминать криков: «Ты что, Игнатьевич, меня в кутузку? За что я тебя кормлю? Вот каков ты, гнида!» И хохот девиц вдобавок.

– С чего это племянницы дядю «милый котик» называют? Вас не удивляет?.. Обычное дело?.. Ну-ну… А другой хулиган чем заслужил снисхождение?

Пристав только крякнул. Как втолковать залетной птице, что нельзя вот так запросто арестовать сынка уважаемого владельца банка, даже если тот немного разбил витрину. Банк-то тоже на участке. А подношения на праздники – самые щедрые.

– Допускаю, что проявили необъяснимую жалость. Но ведь последний негодяй оскорблял вас наглым образом, лыка не вяжет, а вы его велели домой отвезти! Хороша облава на хулиганов и уличных дебоширов!

Нет, не понять репортеришке, что чиновник Департамента полиции, даже подгулявший, приставу роднее общественного порядка. Эх, зачем только взвалил на шею эту обузу?

– Что мне в статье писать прикажете? Про какие подвиги?

– Наша служба и опасна и трудна, господин Данонкин. И пусть она на первый взгляд не очень заметна, мы всегда на посту… Вот об этом и пропишите… Только уж будьте добросердечны, не поминайте всяких шероховатостей… А ежели вам недостатки надо указать, так это пожалуйста, – заискивающе улыбнулся пристав.

– Неужели у вас есть недостатки? – Данонкин вложил в этот вопрос весь промерзший сарказм, но пристав не заметил.

– Вот они! – Палец Желудя, обтянутый перчаткой, указал в спину господина, изучавшего афишу. – Наглядный пример, каким не должен быть чиновник полиции. Сами видите: ленив, равнодушен к службе, не принимает участия в облаве. От себя добавлю: негодный полицейский. Самые посредственные способности. Подозреваю, что способен на служебный проступок и даже мздоимство. В тот час, когда весь штат, как один, заступил на служение закону и порядку… Одним словом: черное пятно на нашем участке. Так и пропечатайте.

– Неужели?

– Именно так. Прислали к нам от сыскной полиции, надежды возлагали. А он что? Пустое место. И хуже того: дерзок с начальством, невоздержан во мнениях, выскочка и недоучка, даром что коллежский секретарь. Стыдно сказать: чиновник для особых поручений. Да и что за вид: ни подтянутости, ни молодцеватости, рыхлый какой-то, чуть не толстяк, а всего-то двадцать три годочка, что же из него будет! Как станет носить гордое имя чиновника полиции? Маменькин сынок, одним словом. Только болтать горазд. Служит у нас меньше года и ничего не сделал, у коллег авторитета не заслужил. Гнать таких надо каленой метлой. Уж поверьте, у меня глаз опытный.

Нечасто полиция яростно рвет в клочья честь мундира. Данонкин заинтересовался:

– И кто же эта паршивая овца в отборной полицейской стае?

Савелий Игнатьевич, разгоряченный тирадой, выплюнул с языка ненавистное имя, как раскаленный свинец.

Не поверив ушам своим, Данонкин переспросил. Но Желудь упорно стоял на своем.

– Этого не может быть! – отмахнулся репортер. – Я слышал в редакции: это умный и талантливый сыщик, очень дельный, хоть он молодой. О нем идет добрая слава. Мне рассказывали: раскрыл несколько запутанных преступлений. Как же вы говорите, что…

– Ложь, – обрубил пристав. – Сплетни и домыслы. Никакой он не сыщик, это звание заслужить нужно. Юнец желторотый. Мелкий прохвост. Присвоил себе чужие заслуги и доволен.

Горестное выражение на холеном личике подполковника не оставляло сомнений, кого именно так обидели. Новые ужасы о «мелком прохвосте» готовы были, казалось, явиться на свет, но тут Желудь приметил во тьме шатающуюся фигуру. Все силы были брошены на защиту порядка. Кажется, в этот раз удача обрела черты подгулявшего артельщика.

Данонкин обещал присоединиться к показательной расправе чуть позже, сам же приблизился к исчадию ада, все еще мирно изучавшему афишки, и с некоторым сомнением спросил:

– Прошу прощения, вы господин Ванзаров?

Во тьме улицы различить детали сложно, но выдающиеся кошачьи усы нарисовались несомненно. Репортер невольно оценил: юноша, быть может, и ленив, но уж не дурак – точно. Во всяком случае, по первому впечатлению. Взгляд его словно проникал внутрь человека, обладая необычайной силой. Казалось, он быстро исследует характер, вынося точные заключения. Было много в нем намешано всякого: и проницательности, и цинизма, и (не по годам) серьезности, и какого-то детского, почти наивного простодушия. А еще, быть может, того, что стыдливо называют «обаянием благородства». Нет, врет пристав, врет, подлец.

Несколько смутившись от прямого вторжения в свою личность, Данонкин сделал определенный вывод: может, преступники еще и не дрожали от этого взгляда, но вот женщинам от него лучше держаться подальше. Ничего хорошего не сулил он барышням, а только мучительные раздумья: кто этот юноша – безграничный романтик или коварный обольститель? Или не то и не другое, а нечто редкое и неописуемое. А быть может, и не было ничего подобного в том взгляде, а все это только отражения смутных фонарей? Или некоторая мрачность, явно сквозившая в характере юноши, оставила под глазами синюшные круги, словно он долго и упорно мучился, а то и страдал от чего-то. Или Данонкин сам нафантазировал и себе же поверил, с репортера станется, такие выдумщики. Но вот служебные пороки, так колоритно описанные приставом, на чуть полноватой физиономии не оставили отметин. Одно удивительно: молодой чиновник будто и не чувствовал холода.

– Вы, кажется, известный колумнист из «Листка»?

Голос заклятого врага Савелия Игнатьевича оказался приятным, чуть моложавым, с несколько форсированным баритоном. Так иногда мальчик пытается выглядеть старше, нарочно давя горло хрипотцой.

Представившись, Данонкин спросил, отчего чиновник полиции не принимает участия в такой важной облаве.

– Нелогично, – немедленно последовал ответ.

– Простите?

– Зачем бороться с последствиями, когда логичнее, то есть эффективнее, ликвидировать причину.

Знаток прекрасного не понял.

– Надо регулировать продажу спиртного, а не ловить пьяных, – ответил Ванзаров и виновато улыбнулся. – Не подскажете, на что бы сходить сегодня вечером, чтобы… ну, как-нибудь развеяться? А то я не силен в театральных новинках.

На такую искреннюю просьбу невозможно не откликнуться. Тем более что юноша невольно тронул любимую струнку в душе репортера. Позабыв про холод, Данонкин собрался горячо рекомендовать юноше парочку премьер. Как вдруг на перекресток выскочила полицейская пролетка, с которой буквально скатился нарочный, почти мальчишка, побежал к заветным воротам, заглянул в них, выпрыгнул наружу и подскочил к афишной тумбе.

– Га-сдин… Ваз-ров… – задыхаясь от спешки, прокричал он. – Фу, еле нашел… В участке… Нет… Сказали… Здесь… Прошу со… Ох… Мной… Срочно…

Срываться с места в карьер Ванзаров не спешил:

– В чем дело?

– Господин полковник… Вендорф… Оскар Игнатьевич… Требует… Вас… Лично… Немедленно… Прошу вас… Транспорт дали…

Юный сыщик, слегка похожий на мишку средней упитанности, отвесил легкий поклон и непринужденным шагом отправился к пролетке, на которую запрыгнул изящной птичкой.

Месье Данонкин погрузился в раздумья: разве понадобится самому полицеймейстеру 1-го отделения столицы бездарный и недалекий чиновник, да еще срочно? Вдруг самое интересное как раз и начнется там, куда отправился Ванзаров? Может, попроситься с ним? Но пока тянулись размышления, пролетка исчезла с глаз.

Досадуя, что выпустил из рук сенсационный репортаж, Данонкин стал искать пристава, но Желудь, как назло, исчез, а вместе с ним и героическая облава. Словно тьма и ветер поглотили их. Только остались пустые тротуары да одинокие фигуры, спешащие неведомо куда. Даже дворник засадной подворотни сгинул, бросив скрипящую калитку на вой сквозняка.

Эхом завыла метель в душе репортера. Запахнув плотнее воротник, побежал он трусцой в редакцию, чтобы отразить уж как-нибудь героические подвиги полиции в завтрашнем выпуске. Но первым делом – изгнать морозец из тела графинчиком водки с обильным холодцом.

Служебная пролетка бойко стремилась по Невскому проспекту. Весело цокали подковы по морозному насту, игриво мигали огоньки праздничных гирлянд, витрины магазинов сияли иллюминацией, воздух пронизывали радостные предчувствия. Но в душе чиновника полиции не нашлось искры праздника. Тоскливо и кисло там было, как в забытом чулане. Заглядывать туда пока не время, успеем еще.

Сосед по жесткому сиденью натянул спасительную накидку до груди, шмыгал носом и старался делать вид, что равнодушно разглядывает окрестности. Сам же бросал внимательные взгляды вбок, словно не решаясь заговорить о чем-то важном. Надо спасать юношу от косоглазия.

– Вас как зовут? – спросил Ванзаров внезапно строгим тоном.

Парнишка, которому на вид не исполнилось еще и двадцати, оживился и, немного волнуясь, представился Николя Гривцовым, коллежским регистратором 2-го Литейного, даже поклончик не забыл. Чин его был самым младшим в чиновничьей иерархии, а потому юношу, скорее всего, гоняли в хвост и в гриву все, кому придет охота. Кто за папиросками, а кто за Ванзаровым.

– Что там случилось, коллега? Зачем эта спешка?

От такого обращения Коля Гривцов чуть не расцвел на морозе, даже накидку отринул.

– Такая досада, я ведь ничего не знаю, господин Ванзаров, меня решительно никуда не пускают, – признался он и тут же добавил с мечтательным восторгом: – Наверное, там труп…

Мрачное слово заиграло волшебной музыкой и чистым восторгом на хрустальных гранях мечты. Ну, или что-то вроде того. Ванзарову хватило одного взгляда, чтобы составился мгновенный психологический портрет. Техника эта была натренирована для преступников и свидетелей, но годилась и для мирных целей. Все ясно: мальчишка из благополучной семьи, наверняка родители готовили отпрыска для блестящей карьеры, а чадо выкинуло фокус – потребовало отправить на службу закону и справедливости, то есть в полицию. Сколько ни объяснял ему родитель, что служить закону в полиции так же глупо, как на кухне жалеть куриц, Николенька был непреклонен. В общем, Ванзаров распознал в парнишке что-то близкое и свойское. И проникся совершенно. Но вида не подал.

– С чего вы взяли, что непременно труп? – строго спросил он. – Почему не кража?

– Ну а что же еще, – Николя с печальной завистью вздохнул. – Господин пристав меня не подпускает, значит, точно труп. Ему маменька приказала меня к трупам не подпускать ни под каким видом. Ну, что тут поделать, такая досада… А вы трупы видели?

Юноша смотрел с надеждой и восторгом. Нельзя разочаровать ребенка и крушить розовые мечты. Ванзаров отделался смутным бурчанием и опять спросил коварно:

– Где случилось происшествие?

– Велено доставить вас в Косой переулок…

– Зачем же господину полицеймейстеру снаряжать за мной из вашего участка?

– Так ведь он сам ожидает, и наши все там. А меня ни во что не посвящают, только приказы отдают. Эх, хоть бы глазком на труп взглянуть. Так любопытно!

– Ничего интересного, засохшая кровь и ароматы смерти. Успеете насмотреться досыта, – сказал Ванзаров и вдруг понял, что нечто подобное слышал сам не так давно. Как, однако, быстро летит время.

– Скорей бы уже. Как я мечтаю стать сыщиком…

Просто дежавю какое-то! Еще один романтик полицейской службы. Ничего, через месяц-другой станет обычным чиновником, ленивым и нелюбопытным. Какая все-таки жалость, что служба превращает горячих мечтателей в черствых служак.

– Мы с вами, коллега, не сыщики, а чиновники полиции, – наставительно сообщил старший товарищ. – Сыщики в дешевых романчиках, а мы используем логику и психологию. Как завещал нам старина Сократ. Надеюсь, понимаете, о чем я.

Коля преданно закивал, но тут же выпалил:

– А это правда, что о вас говорят, господин Ванзаров?

– Смотря что…

– У нас в участке шепчутся, что вы хитрый и коварный, как змей, пользуетесь покровительством начальства и темных потусторонних сил, отчего раскрываете все преступления. У вас имеется волшебный амулет на удачу, который в детстве вам подарила то ли ведьма, то ли цыганка. Поэтому вам всегда везет, но за это придется расплачиваться в загробном мире. А еще у вас усы заговоренные.

Слава пришла внезапно. До какой же околесицы умеют договориться полицейские сплетники, хуже женщин, честное слово. Даже усов не пожалели. Хотя такой роскошной растительности отлива воронова крыла можно обзавидоваться, это правда. Вот, например, у Коли под носом жалкие травинки пробиваются.

Ванзаров сбил морозную крошку с волшебных усов.

– Удача сыщ… тьфу ты, чиновника полиции – его разум. И только.

Открытие огорчило. Николя так надеялся прикоснуться к таинственному амулету, если уж к трупам не дают. А тут – разум. Ничего интересного.

– Благодарю. Постараюсь запомнить.

– Могу просить вас об одолжении?

Разумеется, Коля горячо согласился быть полезным в чем мог.

– Опишите, что там происходит. Может, заметили что-то любопытное?

Как ни пыжился юный чиновник, как ни тер замерзший лоб, но ничего толкового припомнить не мог.

– Кажется, про вас что-то говорили…

– Опять магические силы?

– Нет, как-то странно, вроде: «Вот уж попался». Эх, ничего-то я не знаю. Отослали меня. Простите…

С горя юный чиновник закрылся накидкой и затих. А Ванзаров не счел нужным копаться в мелких глупостях и отдался мрачной задумчивости.

Свернув с Пантелеймоновской улицы, пролетка встала. Кучер, он же городовой, оборотился к пассажирам, одарив многозначительным взглядом, потерял всякий интерес к их дальнейшей судьбе. Дескать, идите куда хотите. Но место назначения казалось сомнительным. Косой переулок находился вблизи главных проспектов, но праздничной суетой его обделили, как бедного родственника угощением на богатой свадьбе. Не хлопали гирлянды праздничных флажков, не играла иллюминация, да и вообще казалось, что переулок не имеет к грядущим радостям никакого отношения. Парочка хилых газовых фонарей еле-еле разгоняла вечернюю муть. Но и этого было достаточно, чтобы ясно разглядеть совершенно пустые тротуары. Ничто не указывало, что где-то здесь произошло серьезное преступление. Не было толпы зевак, которых отгоняли городовые, фотограф не сверкал вспышкой магния на высоченной треноге, не расхаживали следователи в поисках очевидцев или свидетелей. Сонная дремота тихого угла, и только.

Шутки часто скрашивали серые будни чиновников полиции. Ванзаров имел счастье в этом убедиться неоднократно. Все указывало на то, что нынче розыгрыш удался как нельзя лучше. Коллежский секретарь глянул на мальчишку со всей строгостью старшего по чину. Николя вылез из теплого укрытия, осмотрелся и растерянно пробормотал:

– Ничего не понимаю. Не мог же я перепутать, мне четко приказали доставить сюда. Честное слово, господин Ванзаров…

Внезапно от стены отделилась темная фигура и, придерживая шашку, устремилась к пролетке. Подбежавший городовой небрежно козырнул, пригласив гостя следовать за ним.

– Рад был знакомству! – крикнул вслед Николя с тайной надеждой, какую могут выдумать только мальчишки, рвущиеся к подвигам и свершениям.

В крохотном проулке меж неплотно выстроенных домов втиснулась карета с наглухо занавешенными окнами без украшений и резных гербов. Незаметная и скромная, как и полагается служебному экипажу серьезного департамента. Осоловевшие лошади вздрагивали под инеем и громко фыркали. Промерзший кучер закутался в шубу так, что носа не видно. Давно ждут.

Городовой деликатно стукнул в дверцу, блестящую черным лаком, и предложил руку. Но Ванзаров осилил кованые ступеньки без посторонней помощи. Еще чего не хватало!

Внутренность, обитую серой материей, освещал керосиновый светильник, засунутый под самый потолок. Стараясь не задеть полковничьей шинели, Ванзаров пробрался на свободный диванчик, поздоровался, но шляпу снимать не рискнул, чтобы не угодить локтем в начальство.

– Где вас носит? – строго спросил Вендорф вместо приветствия. В такой холод невежливо заставлять ждать любого, а господина полицеймейстера как лицо, наделенное властью, тем более. И властью немалой. Начальник 1-го отделения командовал одной четвертью из сорока двух участков Петербурга. Трем другим полицеймейстерам принадлежали остальные. Выше их в служебной иерархии полиции восседали только градоначальник и директор Департамента полиции.

Послушный чиновник Ванзаров доложил, что участвовал в облаве на хулиганов и пьяниц, устроенной господином приставом.

– Я ему покажу облаву! – пообещал строгий начальник и тут же сменил тон: – Извините, Родион Георгиевич, дорога каждая минута, ситуация непростая. Начну с главного. Ознакомлены с содержанием секретного циркуляра о мерах по обеспечению порядка в канун празднования?

– Никак нет, нам не положено, – ответил Родион не моргнув глазом. Циркуляр доводился до всех приставов столицы, был строго конфиденциальным, но какой секрет не станет известен тут же!

– Так вот, напомню его суть, – Вендорф не питал иллюзий о соблюдении тайн своими подчиненными. – В преддверии высочайшего праздника в столице не должно быть происшествий. Никаких. Уличное хулиганство, кражи и прочее исключены. А про убийства и говорить нечего. Ничто не должно омрачать народную радость. Это вопрос сугубо политический. Отчетливо понимаете?

Родион не мог понять только одного: для чего понадобился он? Но внешние приличия выдержал.

– Очень рад, что имею под своим началом такого способного чиновника, – сказал Оскар Игнатьевич с непозволительной искренностью. – Необходимо, чтобы вы лично расследовали случившееся.

– А что произошло?

– Вам доложат подробно. Все распоряжения отданы. 2-й Литейный ждет, когда приступите, он под вашей командой. Если понадобится – привлекайте свой участок. Но условия строжайшие: чтобы ни один репортеришка не пронюхал, чтоб звука не было. Что хотите, но завершить не позднее утра 21 октября. Дело заводить только после праздника. Чтобы в моем отделении все было образцово. Очень на вас надеюсь.

– Разве Литейный сам не справится?

– Уж позвольте мне решать, кто справится, – не повышая голоса, отрезал Вендорф. – Я высоко ценю ваши профессиональные качества, если не сказать – талант. Но в этом деле есть факт, требующий именно вашего участия. И объяснений, каким образом вы имеете к нему личное отношение. Не разочаруйте меня. Повторяю: сроку три дня. У вас все в порядке? Болеете? Выглядите скверно.

– Все благополучно. Благодарю вас.

На этом разговор решительно истощился.

Ожидавший городовой вежливо придержал дверь и крикнул кучеру трогать. Черная карета, дернувшись, словно примерзла колесами, растворилась во тьме. А господину чиновнику было предложено следовать в ближайшую подворотню. Родион не боялся пустых страхов, а потому не стал гадать и переживать, какая такая связь между ним и неизвестным преступлением. Там видно будет.

Ворота, по обычаю запираемые с первой темнотой, были гостеприимно распахнуты. Внутри каменной пещерки с полукруглым сводом топталось множество народа в пальто и шинелях. Так что никакой жилец дома не рискнул бы сунуться. Кашель и приглушенные голоса эхом доносились наружу. Появление долгожданной персоны было встречено дружным молчанием. На Родиона смотрели с плохо скрываемым злорадным интересом. Он поздоровался со всеми сразу. Ему ответили молчаливые кивки.

К списку заклятых друзей, состоявших из чиновников родного участка, добавился 2-й Литейный в полном составе. Тут магией усов не отделаться, долго будут припоминать. Что поделать, неудобен талант среднему чиновнику, вызывает в нем душевную неприязнь. Появляется некто, выскочка, кто может что-то делать без отговорок и отписок. И делает, негодник. Неприятно, сами понимаете.

– Что ж, господин Ванзаров, приступайте, – штабс-капитан Звержинский одарил сладчайшей улыбкой и поднес ладонь к фуражке. – За дело, господа, берется настоящий сыщик. А мы тут лишние.

Заскрежетали едкие смешки. Темнота подворотни скрыла лица храбрецов.

– Позвольте, но в чем хоть дело? – несколько растерялся Родион.

– Под вашим началом оставляю четырех городовых. Достаточно? Или вам размах требуется?

И эта реприза была принята публикой.

– Надеюсь, поразите нас молниеносным расследованием убийства. И особо разъясните загадку: как это умудрились так вляпаться, шалун?

Под дружный хохот когорта чиновников 2-го Литейного удалилась в переулок. Квартет городовых, оставленный в залог, хоть и не принимал участия в веселье, но теплых чувств к чужаку не испытывал. На Ванзарова смотрели с нескрываемым желанием слегка раскатать по свежему льду. Так, чтоб мокрого места не осталось. Лишь в дальнем конце подворотни маячила высокая фигура, равнодушная ко всему, но смутно знакомая своими очертаниями.

Что оставалось? Только и спросить наугад:

– Где тело?

Старший городовой Зыкин пригласил к стене. Около каменной тумбы, защищавшей угол дома от тележных колес и нечаянных ударов, растянулся кусок тканины, целиком скрывая находку. Прорезались слабенькие лучики потайных фонарей, еле пробивавшиеся сквозь открытую створку. Приказ соблюдения секретности выполнялся строго. Материю, оказавшуюся солидным брезентом, подняли, образовав нечто вроде шатра. Ванзарова пригласили внутрь. Немного согнувшись, он пролез, как в детской игре «в палатку».

Мороз сковал твердую корку. На ней, как на мраморном столе, вытянулось худенькое тело. Барышня невысокого роста, Родиону по грудь будет, лежала мирно, вытянув обнаженные руки по швам. Для такой погоды одета необычайно легко: бальное платье в мелких розочках, ленточках, с решительно глубоким декольте и совершенно обнаженными плечами. Украшений, полагавшихся к такому наряду – кольца, серьги или колье, – нет. Только бутон искусственной хризантемы приколот на левом плече, внутри его цифра 4, написанная чернилами. Волосы аккуратно причесаны, но без парикмахерских изысков. Из другой одежды – потертые ботиночки на шнуровке. Подол гофрированной юбки должен скрывать их надежно. Но в лежачем положении видно все. Молода, возраст не больше семнадцати или что-то вроде. Казалась она Спящей красавицей, явившейся из сказки. Во-первых, холодная и совершенно мертвая. Но самое главное – красота.

У Родиона были сложные отношения с женской красотой. При виде милого или обворожительного личика он терял значительную часть своей логической силы. Да что там говорить – просто глупел. Красота женщины действовала на Родиона как столбняк. Словно помещали его в микроволновую печь (подумаешь – не было, а ощущение было) и прожаривали изнутри. Красота выворачивала сердце мокрой тряпкой и вешала сушиться на палочку, которой могла вертеть любая ушлая бабенка. Из романтиков получаются отличные ломовые лошадки семейного быта. Но боязнь разрушить красоту грубым прикосновением привела к тому… Ну, об этом не время, после.

Так вот, барышня была исключительно хороша, даже слишком хороша для настоящей женщины. Как будто над лицом ее тщательно поработал волшебный резец, удалив малейшее несовершенство кожи. Даже мертвенная бледность ее не портила – словно мраморная статуя. Во всей этой красе был один недостаток: горло пересекал черный месяц глубокого разреза. Огромный зев, раскрытый в немом крике. Милая головка задралась назад, обнажая анатомические подробности гортани. Но крови не было. Нервному Николя такое зрелище рановато, чего доброго, рухнет в обморок.

Причина смерти не вызвала сомнений: груба и наглядна. Но вопросов от этого меньше не становилось. Наоборот, их рой жужжал густым облаком. И первый, быть может самый важный: кто она такая? Родион готов был присягнуть на томике Сократа, что нигде и никогда, ни вскользь, ни случайно не встречался с этой очаровательной брюнеткой. Он бы не смог ее пропустить. А уж забыть – тем более. Барышня была совершенно незнакома коллежскому секретарю Ванзарову. В этом можно не сомневаться. Тогда откуда намеки Вендорфа и коллег?

Брезент опустился, дверцы потайных фонарей скрыли еле теплящиеся огонечки. Родион вылез из палатки:

– На обход жильцов кого-то послали?

– Дом пустой еще, недавно после ремонта, – ответил старший городовой Зыкин.

Не самая приятная новость. Значит, опознать быстро надежды нет.

– Кто нашел тело?

Вперед подался не самый крупный детина, назвавшийся младшим городовым Патлиным. Но и только.

– Ну, так докладывайте, – раздраженно сказал Родион.

– С час назад делал обход, – начал Патлин без огонька и задора. – Около третьего дома по Косому переулку увидел пострадавшую…

Ванзаров тут же перебил:

– Позвольте, но это же девятый…

– Так точно.

– Вы что, перенесли тело с места преступления?!

Большее святотатство придумать сложно. Все следы, важные детали, мелкие подробности, даже положение тела – все пропало. Закипавший гнев грозил обварить городового, но Патлин равнодушно объяснил:

– Господин полицеймейстер лично приказали. Чтобы людей не пугать… Иду, вижу – лежит, бедная, думал, выпившая. Тронул, а она холодная, ну, я шинель скинул, накрыл ее, засвистел, прибежал Зыкин, послал за подмогой. Они все прибыли. И господин Вендорф прискакал. Велел подальше отнести.

Родион потребовал указать место немедленно. Без особой охоты Патлин поплелся, придерживая неудобную саблю, так что Ванзаров далеко обогнал его.

Тщательный осмотр в подворотне обнаружил только засохший лед. Следов – никаких. Городовой, неторопливо добравшись, уверял, что барышня лежала вдоль стены, головой к переулку, а ногами во двор. Но показать наглядно на себе отказался. Оставалось вообразить.

– Что здесь? – спросил Родион, кивая на трехэтажное строение.

– Доходный дом, что ж еще…

– Со стороны набережной Фонтанки концертный зал «Помпеи»?

– Так точно. Тылом в этот двор выходит…

Повернув назад, Ванзаров снова опередил городового, как призовая лошадь ишака. Кажется, возвращению его было радо только одно живое существо. За парадный подъезд соседнего дома прятался Николя Гривцов. Юный чиновник так вытягивал шею, стараясь проникнуть на место преступления, что грозил потерять фуражку. Мальчишка был подозван пальчиком. Отведя его в сторону, Родион дал поручение: разбиться, но разыскать любую афишную тумбу и кое-что проверить в афишах. В отличие от городовых, Николя бросился выполнять указание бегом и с удовольствием. Вот бы так все в полиции старались… Ну, да что напрасно мечтать.

Работа логики требовала глубокого вздоха, чтобы унять расшалившиеся страсти. Медленно втянув морозный воздух, Ванзаров закашлялся. Тонкое обоняние уловило омерзительный запах, какой могут издавать посланники преисподней на земле, а именно сигарки никарагуанского табака. Курить их хватало мужества лишь избранным, а запах не выдерживал, кажется, никто. От этой вони падали в обморок лошади и барышни, а бездомные собаки бросались под нож мясника. Ну, или что-то вроде того… Среди знакомых Родиона курил их только один человек, который был нужнее всего именно сейчас: великий и ужасный Лебедев. Главный эксперт и криминалист достиг такой непогрешимой репутации, что одно его появление на происшествии обещало победу. И ведь еще недавно их связывало с Ванзаровым что-то вроде дружбы. Впрочем, не будем о грустном…

Величественная фигура с сигаркой возвышалась на фоне подворотни. Городовые жались в сторонку, вежливо прикрывая носы ладошками.

– О, ваше превосходительство великий сыщик, – провозгласил Лебедев без всякой радости и даже цинично не вынул сигарку из зубов.

– Добрый день или вечер, Аполлон Григорьевич, счастлив вас видеть, – покорно ответил Родион и даже взгляд опустил, как покорная овечка.

– А вот я несчастлив созерцать вашу негодную личность, да! – прогремел глас, так что переулок содрогнулся. – Если бы не приказ Вендорфа, с места бы не сдвинулся. Только ради вас. Так и знайте.

Городовые одобрительно захихикали.

– Молчать! – рявкнул Лебедев. – Это вас не касается.

Набравшись смелости, Родион приблизился к грозному коллеге, но руки подавать не посмел. Его физиономия была рассмотрена и критически оценена:

– Что это вы выглядите как жертва научного эксперимента? Помирать собрались?

– Страдаю от любви.

– Вы?! От любви?! Хо-хо. У вас же ничего человеческого, одна логика. Такой любить не может. Сухарь. Да еще и жулик.

– Аполлон Григорьевич, помогите, мне очень трудно, – тихо проговорил сухарь и жулик. – И нужна ваша помощь…

– Вот как? Ладно, даю последний шанс: рассказывайте, чем закончилось дело бильярдиста, и так и быть – будете прощены.

– Не могу. Это не мой секрет, уже сколько раз повторял вам, поймите. Я слово дал.

– Ах, вот как?! – опять взревел Лебедев и швырнул об лед сигарку, так что городовые в ужасе посторонились. – Значит, лучший друг должен два месяца разрываться от любопытства, а вы слово дали? И кому же?

– Вы прекрасно знаете…

– Ну, раз так… – грозно начал великий Аполлон.

Родион зажмурился, ожидая проклятий и разрыва дружбы уже навечно.

– …тогда примите мое уважение вашей стойкости. Такое не часто встретишь. И вообще, идите-ка сюда, обниму вас, соскучился ужасно. Столько не общаться с умным человеком – это пытка, да.

Трогательная сцена объятий произошла на виду городовых. Впрочем, восстановлению суровой мужской дружбы такие мелочи – не помеха. Но какое неописуемое счастье испытал Родион! Столько переживаний и мук, столько страхов. И все закончилось. Необъяснимое облегчение. И как вовремя. Теперь у логики есть надежная опора. Научная и точная.

Отстранив упитанное тело, которое еле дышало после стальных объятий, Лебедев строго спросил:

– В самом деле, Ванзаров, выглядите чуть лучше трупа. Совсем доходяга. Что с вами?

– После, ерунда, давайте займемся, мало времени…

– Деловой вы наш. Ну, давайте… Брезент поднять, фонари включить! – последовал грозный окрик.

Городовые бросились выполнять без промедлений.

В палатке с Лебедевым было… почти уютно. Если бы не холод и мертвое тело. Именно оно требовало немедленных ответов. Опершись на походный чемоданчик, Лебедев многозначительно посматривал то на Родиона, то на мраморный лик.

– И что вас смущает? – наконец спросил он. – Создание молодое и роскошное, но причина смерти очевидна и тривиальна. Мороз, конечно, путает, но уверен: смерть наступила часа два назад. Улик – масса. Выводы готовы. Хотите прямо сейчас или сами сообразите?

– Выводы подождут, – попросил Ванзаров. – Другое странно: мне намекают, что к этому делу я имею личное отношение. Слово даю: эту барышню первый раз вижу. Понятия не имею, кто она.

– Не бросайтесь словами, а взгляните-ка сюда… – Лебедев с некоторым усилием приподнял правую руку жертвы и чуть развернул на свет. Ниже локтя на идеально гладкой коже виднелись порезы с засохшей кровью. Ровные черточки ясно складывались в слово из латинских букв: vanzarov

Рядом с ним виднелись значки, написанные чем-то вроде химического карандаша с красным грифелем: кус логики.

Пришлось разочаровать обретенного друга. Родион признался: понятия не имеет.

– Неужели ни о чем не говорит такая простая комбинация: «а» с закорючкой, галочка, пять с точкой и восклицательный знак?

И опять пришлось выкинуть белый флаг.

– Ну, это ведь так просто!

– Буду рад, если откроете. Я не способен.

– Это значит: «Ванзаров, вам придется ломать голову». – И Лебедев нагло улыбнулся. – Не будьте таким мрачным, коллега, прямо рыцарь печального образа. Перед вами убийственная красота. И вообще: disce gaudere![3]

Родион вспомнил, что с его гениальным другом ухо надо держать востро. Всегда. И что обидно: быстрого ответа не нашлось.

Из-за брезента послышалась возня, мальчишеский голос обиженно закричал:

– Пустите, я к господину Ванзарову!

Николя безуспешно таранил кордон городовых. Рвался вперед, но его держали за шкирку. Мальчишка болтался, как кукла в гражданской шинельке Министерства внутренних дел.

Родион приказал отпустить. Счастливо запыхавшийся Гривцов сообщил:

– Есть! Нашел! – И, горячо дыша в ухо, выложил детали. Они обнадеживали. Но на всякий случай строгий коллега переспросил:

– Не перепутали? Точно запомнили? Два раза проверили адрес?

Николя готов был дать на отсечение любую часть тела, настолько твердо запомнил. Но этого не потребовалось. А за старания была объявлена благодарность.

– Господин Ванзаров, разрешите с вами? – вдруг выпалил Коля и от содеянного зажмурился.

– Куда это «со мной»?

– Позвольте вместе с вами расследование провести… То есть всего лишь помогать вам… Полезным быть… Научиться у вас… Я на все согласен. А маменька ничего не узнает, ну пожалуйста!

Проще всего отказать. Но что с мальчишкой станет: крах всем мечтам. И таскать за собой нельзя, и бросить жалко. А почему же мальчишку? Мелкого, но чиновника полиции. Раз весь 2-й Литейный участок отдан на разграбление, тьфу, то есть – под распоряжение, значит, и коллежский регистратор Гривцов в том числе. Куда ему деваться? Паренек толковый, может пригодиться.

Родион сурово нахмурился, аж усы торчком:

– Уговор такой: никакого самовольства, беспрекословное послушание. При первой же попытке выкинуть фокус отправляетесь к матери. Вот мое условие. И обсуждению не подлежит. Согласны?

Все Колино естество рвалось закричать «ура!» с тремя восклицательными знаками или запрыгать до потолка. Но делать этого не следовало, чего доброго, прогонят в шею.

– Так точно, буду стараться. Можно вопрос?

– Ну, что еще?

– Разрешите, Родион Георгиевич, на труп взглянуть, ну хоть одним глазком…

Ванзаров как-то сразу пожалел о своем решении. Не годится он в няньки.

Зашуршала палатка. Стряхнув невидимую грязь с пальто на бобровом меху, Лебедев уставился на мальчишку. Критически оценив щуплое тельце в фуражке, громогласно заявил:

– Ну все, еще один великий сыщик на нашу голову. Повезло столице: теперь их два.

Гривцов как раз собрался обидеться, но ему пояснили, кто перед ним находится. Юноша вспыхнул восторгом и забыл про нанесенное оскорбление.

Внезапно Родион ощутил, как песчинки отведенного времени утекают одна за другой. Не потому, что боялся начальственного нагоняя. Характер такой: взялся – надо не отступать до конца.

– Аполлон Григорьевич, займитесь барышней, как только вы умеете, – попросил он. – Ее во 2-й Литейный доставят…

– Виноват, но приказано к вам в участок, – встрял городовой Зыкин. – Вы расследуете, и тело, значит, ваше. Нам оно без надобности.

– Пусть так, только дождитесь меня в участке. Очень надо. Договорились?

– А вы куда? – заинтересовался Лебедев.

– Попробую установить ее личность.

– Уже знаете, где искать?

– Только шаткое предположение. Городовой, одолжите секретный фонарь…

И, схватив жестянку, через которую пробивались полоски света, Ванзаров исчез в переулке. За ним хвостиком увязался Николя Гривцов.

О, женщины! Как много значите вы в нашей жизни. Все вам прощается, любая прихоть и каприз. Нет сердца, способного устоять перед вашими желаниями. Все вам позволено, и даже внешние приличия не могут держать вас в строгости. Какое милое коварство…

Примерно так размышлял Родион. Тут было над чем поломать голову. Меньше всего его волновала загадочная надпись. Мало ли всяких Ванзаровых обитает в столице: быть может, совпадение. Куда настойчивей беспокоила нелогичность происшествия. Дама в легчайшем платье, наверняка собирается веселиться. Но что-то происходит, и она оказывается на морозе с перерезанным горлом. Возникает множество вопросов. Например: зачем демонстративно бросать труп на улице? Почему не сбросить в подвал или спустить под лед? Или засунуть в сугроб. Тогда бы к весне нашли. Убийца наверняка обладает стальными нервами: сделать такой надрез мало кому по силам. Почему жертва не спрятана, а наоборот – демонстративно выставлена в переулке? Словно предупреждение кому-то. Нелогично.

И еще странность: чего так испугался Вендорф? Событие не самое приятное, но обычное. Барышня хорошенькая, скорее всего, не из высшего общества. Тогда чего же он так всполошился?

Родиону захотелось опробовать на Гривцове логическое упражнение под названием «маевтика». Способ, каким Сократ добывал истину, состоял из простых вопросов, на которые надо давать простые ответы. Но о чем спрашивать, если мальчишка трупа не видел? И так уже пыхтит, аж шинель нараспашку.

На всякий случай Ванзаров еще раз осмотрел место, где лежала барышня.

– Николя, посветите…

Бледное пятно осветило лед. Нет, ничего. И это тоже вызывает вопросы.

Родион двинулся в глубь двора, оруженосец старательно освещал путь. Вскоре фонарик оказался не нужен. Высокие окна концертного зала, задернутые тонким тюлем, давали света с избытком.

Если тело волокли по снегу, должны остаться следы. Но краткий осмотр не дал ничего. Следы давно затоптаны. Да и что останется на льду? Задрав голову, Ванзаров осмотрел окружавшие окна. Многие светились, но что толку. Стучаться в каждую дверь и спрашивать: не у вас зарезали барышню?

На первом этаже, рядом с сильно запотевшими стеклами, распахнулась дверь, выскочил разгоряченный мужик в поварском колпаке и белотканой рубахе, с огромной кастрюлей на весу, размахнулся и обдал ближайшую кочку фонтаном помоев. И тут же исчез.

– Следуем в помещение, держитесь незаметно… – предостерег Родион и добавил: – Фонарь не потеряйте, а то Зыкин вам под глазом поставит.

Николя был готов к любым испытаниям. Счастливый, он не знает, что такое долг.

Парадный вход концертного зала «Помпеи» блистал витринами афиш и ливреей швейцара. Зрители только сходились и съезжались на вечернее представление. «Помпеи», как и все подобные заведения, старались угодить публике чем только можно. Кроме сцены с богатым эстрадным репертуаром, здесь держали ресторан с приличной и напыщенной кухней, для отдыха имелись зимний сад с фонтаном и пальмами, курительные и диванные комнаты, а также несколько залов для устройства танцевальных вечеров. Ни один гость не должен был уйти голодным и неотдохнувшим. И хоть представления, на высокий вкус критика Данонкина, здесь были самые примитивные (о чем всегда поминал в статьях), публике нравилось. Открыв новый сезон с новой программой и свежим меню, «Помпеи» не думали гибнуть, а, напротив, буйно процветали.

Узнав, где находится нужный зал, Родион приказал Николя сторожить его пальто и шляпу. Табличка «Просьба не беспокоить» не могла остановить сыскную полицию. Ванзаров постучал и, не дожидаясь разрешения, стремительно вошел.

Вы наверняка предполагаете, что невоспитанный юноша сорвал вихрь криков, негодующих возгласов и прочих звуков, которые издают женщины, застигнутые в неловком положении. То есть без платья или частично в нем. Как бы не так! В пустом зале нашлось только одно существо женского пола, причем безупречно одетое. Дама встретила непрошеное вторжение спокойно и лишь спросила: «Что вам угодно?»

Любая дама заслуживает особого внимания. Но эта – особенно. В ней было пудов[4] десять, если не двенадцать живого веса, при этом атласное платье так ловко маскировало объемы фигуры, что даму можно было назвать «слегка полноватой». Что Родион себе и позволил. И составил мгновенный портрет: далеко за сорок, но приятностью и свежестью лица не уступит молодым, характер спокойный, но властный, о чем говорит особый изгиб бровей; скорее всего, похоронила мужа и живет на наследство, привыкла стоять на своем, умеет посмеяться, не вздорная, тщательно следит за собой до кончиков ногтей, не пьет.

Дама выжидающе смотрела. Ванзаров опомнился и спросил:

– Здесь записывают на конкурс красавиц?

Ему ответили милой, покровительственной улыбкой:

– Как приятно видеть мужчину таких прогрессивных взглядов. А то у нас все больше деспоты, не позволяют своим женщинам и носа высунуть. Не то что в конкурсе участвовать. А ведь красота для женщины – это все… Вам говорили, что у вас роскошные усы?.. Ох, простите… Кого желаете записать: сестру или племянницу? Взрослой дочери у вас наверняка еще нет…

Пришлось согласиться: красавица в летах владеет вкрадчивым обаянием. Оружие полезное или опасное, сморя как применять. В сердце чиновника полиции закралось странное чувство, что его раскусили: все поняла дама о его платонических страданиях с барышнями. Но Родион не раскис, а строго спросил:

– У меня немного иной вопрос…

– Вот как? Очень мило.

– Ваши барышни носят на левом плече искусственную хризантему с цифрой?

Ему ответили милейшей улыбкой:

– Откуда вы знаете? Это маленький секрет.

Пришло время скинуть маску (Родион искренно верил, что она была, ну-ну). Он представился во всех регалиях, не забыв про «особые поручения». Шквал чинов не произвел на даму никакого впечатления. Она лишь вежливо кивнула и указала на стул рядом с собой.

– Лидия Карловна Маслова, устроительница, хозяйка, а вернее – мученица первого в России конкурса красавиц, как вы, наверно, догадались, – подсластила она булавку. – Так зачем вам наши хризантемы? Какая-то роковая тайна? Любовный роман?

– Они есть у каждой участницы? – словно оглохнув, спросил Ванзаров, усаживаясь на хлипкий стульчик.

– Это же конкурс. Дамы не терпят однообразия, но с цифрой в цветке все согласились. Не скрою, это моя идея. Не правда ли, мило?

– Сколько их всего?

– Пока лишь двенадцать, – госпожа Маслова снова улыбнулась. – Многие хотели, но не решаются из-за предвзятого мнения. Кое-кто путает наш конкурс со смотринами падших женщин. Такая наивность! Но ведь мы вторые в Европе, представьте. В Париже нет еще такого конкурса, а в Петербурге будет. И все равно на нас смотрят косо. Сколько мне пришлось пережить! Думаю, двенадцать для начала – достаточно. Любое дело, начатое двенадцатью, будет иметь успех, не так ли?

– Помните фамилии всех конкурсанток?

– Родион Георгиевич, просто скажите, кто вас интересует…

Однако быстрый ум. Его всегда приятно встретить в женщине.

– Скажем, номер четыре.

Маслова одарила улыбкой.

– Этот номер оставлен за госпожой Агаповой. Надеюсь, вам известна эта фамилия.

– Разумеется, – ответил коварный юноша, не имея ни малейшего представления, о ком речь. – Сколько ей лет?

– Исполнилось семнадцать. Самый замечательный возраст для девушки.

– Она была сегодня здесь?

– Кажется, нет… – Маслова вдруг насторожилась. – Что-то случилось?

– Нет, что вы! Просто кое-что проверяем. Но госпожа Агапова должна была прийти?

– Я просила бывать на ежедневных собраниях всех. До конкурса остались считаные дни, так много надо сделать, отрепетировать… Но кто-то не может так часто отлучаться, кто-то занят платьями. На пропуски я смотрю снисходительно. Все-таки барышни, а не солдаты…

Следовало сделать вывод, что госпожа Агапова нынешнее собрание прогуляла.

– Во сколько назначали встречу?

– Примерно два часа назад… Молодой человек, вы меня растревожили. С Элей… то есть с Эльвирой Ивановной все в порядке?

– Почему вы так беспокоитесь? Был какой-то повод? Ей кто-то угрожал?

Милейшая Лидия Карловна переменилась мгновенно. Как будто включила другой характер:

– Господин Ванзаров, вы задаете слишком странные вопросы. Или перестаньте юлить, или на мою помощь не рассчитывайте. Конечно, вид у вас усталый и болезненный, вызывает материнскую жалость, но совесть надо иметь.

Лучше всего отвести сдобную женщину в морг и устроить опознание. Пусть глянет в мраморное лицо. Вдруг узнает. Но какая-то сила держала Родиона за язык. Быть может, нечто вроде жалости или милосердия: устраивать встряску для неюной дамы с неизвестным результатом он не мог себе позволить. Пришлось выкручиваться. Особый талант врать с ходу, причем врать так искренно, что сам веришь, опять пригодился. Ванзаров наплел с три короба про особый порядок в канун праздника, и что тщательно проверяют всякую мелочь, и что у мелкого вора нашли хризантему и вот начальство заставляет все разузнать. Такая каторга.

Неизвестно, поверила ли Маслова во все россказни, но слабая женщина была сметена молодецким напором. Вернулась та, прежняя Лидия Карловна. С обворожительной улыбкой она заметила:

– Как приятно, что в полиции служат такие энергичные молодые люди. Я рада, что с Элей все в порядке.

– Давно ее видели? – тут же спросил Родион.

– Кажется, день или два…

– Не силен я в дамских туалетах… – начал юный чиновник и детально описал платье в розочках, – …не припомните такого?

– Ох уж эта полиция! И про Элино платье пронюхали. Признайтесь, где его видели?

– Не затруднит напомнить адрес госпожи Агаповой?

Маслова назвала большой и роскошный дом на Моховой улице, известный всему городу. Удобно, совсем поблизости. Чиновник полиции стал раскланиваться и между делом выяснил, собирается ли Лидия Карловна пребывать здесь. Оказалось, у хозяйки конкурса столько дел, что и до ночи не справиться. Само представление состоится на сцене Дворянского собрания, а бумажную работу, дрязги с поставщиками и подрядчиками Маслова вела в зале репетиций, служившем ей временным штабом.

Николя не совсем удачно отскочил от двери, поскользнулся на лакированном полу и грохнулся с пальто и потайным фонарем. Ванзаров милостиво не заметил промашку и помог коллеге встать на ноги.

– Господин Гривцов, для вас поручение.

– Ага! – только и смог выдавить Коля, задушенный восхищением.

– Наблюдайте за дамой, с которой у меня была беседа. Разглядели ее в замочную скважину достаточно… И не надо отпираться… Она должна быть на месте допоздна, но тщательно следите, глаз не спускайте. Хитрая бестия, может улизнуть. Как выйдет, следуйте за ней, куда бы ни пришлось. Потом сразу ко мне в 4-й Казанский. Не потеряйте фонарь, вещь казенная.

Вынув кое-как из ледяных рук Николя свои пальто и шляпу, Родион погрозил пальцем для порядка и, глубоко довольный произведенным фурором, покинул концертно-ресторанные «Помпеи». Все-таки есть в нем мелочная страстишка к дешевым эффектам, ну, что тут поделать: героя не выбирают. Уж какой есть.

Величественный швейцар глядел на незнакомого посетителя сверху вниз: и по росту, и по положению. Скромный вид чиновника полиции не внушал стражу ворот ни малейшего доверия. В таком виде сюда не ходят. В самом деле, ни шубы соболиной до пят, ни золотых цепей на брюхе, ни завалящего смокинга с брильянтовой булавкой, а только потертая шляпа да нечищеные ботинки. Гнать таких гостей в шею полагается. К тому же прибыл самым негодным способом: не в карете, желательно собственной, а пешком. Значит, подошвы грязные, натопчет на лестнице. Нет, не проходит упитанный юнец под шаблон солидного дома.

Устав пререкаться, Родион показал зеленую книжечку Департамента полиции и пригрозил, что вернется с околоточным. Не оказав почтения и даже фуражки не сняв, страж приоткрыл стеклянную дверь ровно настолько, чтоб можно было протиснуться кое-как, и демонстративно отвернулся. Чем выразил все, что он думает о недостойном субъекте.

Перед лестницей, больше похожей на мраморный дворец, пришлось очистить ботинки. Ванзаров чувствовал на спине прожигающий взгляд, но нарочно стряхивал слякоть с каждого каблука не торопясь. И еще вдобавок постучал, чтоб уж окончательно доконать швейцара. Коварное отмщение, что и говорить. Но с другой стороны, пачкать дорожку персидского ковра неприлично, а то и страшновато.

На втором этаже, сиявшем белизной и хрустальными подсвечниками, выбирать между квартирами не пришлось. Дверь мореного дуба виднелась в одиночестве. Что говорило о размерах квартиры. Две комнатки, которые Родион снимал в доходном доме на Садовой улице, выглядели на фоне этого жилища собачьей конурой. Ну да ладно.

Электрический звонок приятно залепетал. За дверью послышались быстрые шаги, и взволнованный голос прокричал нечто вроде:

– Ну, наконец-то, сколько тебя ждать, негодник!

Щелкнул замок, створка распахнулась. На пороге стояла дама, ничем не похожая на горничную. Или горничные в этом доме одеваются в шелковые халаты. Лицо ее закрывали ладони и широко расставленные пальцы, как от яркой вспышки.

– Не смотри на меня, я не готова! – сказала она игриво, обиженным тоном. – Как можно так опаздывать?

Чиновник полиции значительно кашлянул. Вздрогнув, дама разорвала занавес рук. Тут уж пришел черед вздрагивать Ванзарову.

Бледное чудовище, порождение ночных кошмаров и детских страхов, взирало на него, не мигая, в два огромных зрачка. Сердце, хоть и рыцарское, сделало неловкий удар. Прямо мороз по коже…

Родион поклонился, из вежливости не глядя на даму, пойманную врасплох. В самом деле, не каждый выдержит такое зрелище: женщина в косметической маске, и у глаз оставлены круги чистой кожи в оболочке белой дряни. Эмалировка лица пастообразной массой кого хочешь до обморока доведет. Бедный Ванзаров налетел на обратную сторону красоты. Любая женщина делает лицо прекрасным такими средствами, что жуть берет. Чтобы достичь идеала, надо окунуться в глубины уродства. Так, что-то мы увлеклись…

Отступив, дама тревожно спросила:

– Вы кто?

Напуганную женщину пришлось успокаивать официальными чинами. Но имя и фамилию Родион аккуратно не упомянул. Его выслушали, но войти не предложили.

– Что вам угодно? Я полицию не вызывала.

Непроизвольно обернувшись, он заметил внизу врага-швейцара, мечтавшего при малейшем шансе вытолкать проходимца вон.

– Госпожа Агапова?

Прозорливец попал в точку. Маска привидения снисходительно кивнула.

– У меня дело касаемо вашей дочери.

– Ну а я тут при чем?

– Думаю, нам лучше пройти в дом, если позволите… – И Родион чуть не ляпнул: «А то соседи услышат». Хотя какие тут соседи, только хищный швейцар внизу. Брезгливо пожав плечами, дама ушла в комнаты, предоставив гостю самому разбираться с дверью.

Вид прихожей, величественной и царственной, в дубовых панелях (как в рыцарском замке), внушал желание скинуть ботинки у порога, оставшись в носках. Квартирка Ванзарова поместилась бы здесь со всеми потрохами в одном углу. Не найдя вешалки (не на оленьи же рога цеплять!), Родион пристроил пальтишко со шляпой рядом с дамскими калошами и шагнул в гостиную.

В гигантском светлом зале, наполненном сиянием хрусталя, размещался филиал музея изящных искусств, не иначе. Ряды живописных полотен, статуи и статуэтки, тонкие вазы и массивные бронзовые украшения сделали бы честь любой выставке. Ванзаров плохо разбирался в художниках, но, кажется, здесь были тщательно собраны новомодные французские живописцы, древнеримские статуи и произведения современного резца. Попадалось кое-что неброское из русской живописи, в основном пейзажи. Сколько все это может стоить, даже трудно вообразить. Истинные шедевры, как известно, не имеют цены. Пока ее не назовет аукцион.

Стерев белую маску ужаса, хозяйка осталась в домашнем халате. Привольно разместившись на диванчике, она терпеливо ожидала, пока гостя окончательно доконают изыски храма красоты. И ненароком как бы давала понять, с кем придется иметь дело. Чтобы был почтителен и робок.

Справившись с впечатлением, Родион ощутил кое-что иное. В музее незримо витал мир женского рая – хрупкого и чистенького, так что хочется удавиться от наведенного уюта. Вышитые салфеточки на этажерках чего стоят. Все говорило о том, что жить в таком аду ни один мужчина не смог бы.

Пауза явно вышла за рамки приличий.

– Разбираетесь в живописи, господин сыщик?

Извинившись, Родион пояснил, что он – чиновник полиции.

– Это все равно, – ручка небрежно отмахнулась. – Говорите скорей, что у вас за причина. У меня мало времени.

На помощь пришел мгновенный портрет. Он быстро шептал на ухо: даме – за тридцать лет, но выглядит на десять лет моложе, великолепная, заботливо ухоженная, чувственная красота, избалована богатством, капризна и ленива, скорее вздорный характер, легко плачет и смеется, может быть ветрена и мстительна, в жизни полагается не на ум, а на женские чары. Не простой, быть может, опасный характер.

– Достаточно насмотрелись? – с вызовом и некоторой игривостью спросила она.

– Простите, я не знаю ваше…

– Клавдия Васильевна.

– Благодарю… – чиновник полиции старался быть деликатным, чтобы раньше времени не испугать. – Могу взглянуть на фотографию вашей дочери?

Пальчик указал рамку на камине.

В центре портретного снимка восседал господин дородной внешности, до удивления похожий на графа Витте. К нему прижались девчушки лет восьми, поразительно схожие между собой, а на коленях уместилось ангельское создание лет пяти с белокурыми локонами.

– Кто из них Эльвира Ивановна?

– Младшая. Вы довольны?

– Могу я побеседовать с вашим мужем? Боюсь, разговор будет для вас непростой.

– Иван Платонович умер год назад, – сказала Клавдия Васильевна, поправляя складки халата. – Оставил нас и мыловаренное дело, так сказать.

Ну конечно! «Паровая мыловарня Агапова» – на этикетке герб с медалями выставок и обертка желтоватой бумаги. Мыло, которым мылась вся страна. Знаменитые сорта «Бархатное», «Нежное» и «Пуховое». В недалеком детстве Родион особо ненавидел «Нежное»: оно давало обильную пену, которая жутко щипала глаза. Но вымывало до хруста кожи.

Между тем найти следы или улики горя в облике вдовушки не смог бы и сам Лебедев. Смиренно извинившись и за эту оплошность, Родион спросил, где сейчас Эльвира Ивановна. Любящая матушка издала звук вроде фырканья:

– Следить за ней, что ли? Эля – самостоятельная барышня, взрослая. Я не вмешиваюсь в жизнь дочери.

– Она сейчас дома?

– Что за глупости, ушла давно.

– Когда именно?

– Откуда мне знать? Еще днем. Объясните, наконец, в чем дело?

Не имея разрешения присесть, Ванзаров выбрал кресло как можно ближе к диванчику.

– Клавдия Васильевна, вынужден сообщить вам неприятное известие… Велика вероятность, что ваша дочь убита.

Следовало ожидать испуга, или истерических криков, или хоть слез. Не каждый день матери сообщают, что дочь ее погибла. Однако госпожа Агапова проявила исключительную выдержку. Сбросив ноги на ковер, села прямо и с глубочайшим удивлением переспросила:

– Убита?! Эля?!

– Это можно будет знать наверняка после того, как вы…

– Когда это случилось?

– Сегодня днем. Вам необходимо сейчас поехать…

– Где?

– Нашли на улице мертвой.

– Ее что, пролетка сбила?

– Отчего так решили? – спросил Родион, пытаясь осознать, что происходит: быть может, так выглядит нервный срыв у специфических особ, и это истерика, только холодная?

– Как еще можно погибнуть на улице? Не сосулька же ей на голову упала.

– Нет, не сосулька. Госпожу Агапову зарезали. Извините…

Кажется, извинения были излишни. Клавдия Васильевна погрузилась в раздумья, затем резко вскочила и крикнула:

– Лада, Ляля, идите сюда немедленно!

Появление красивой женщины в лесу, в казарме или в глухом переулке всегда неожиданно. Но в этом храме красоты следовало ожидать чего-то подобного. И все же Ванзаров оплошал. Красоты было в два раза больше. Парочка выплыла как видение, как гений чистой красоты. Как… Ну, хватит бродить в воображении героя, и так слюнки текут.

Дурман сгинул, Родион смог оценить сестер. Барышни были в соку, то есть в буйном цветении прелести двадцатилетних женщин. На детской фотографии схожести куда больше. Теперь, быть может нарочно, они старались подчеркивать различия. Одна носила прическу из локонов, другая – уложила аккуратный каравай. Первая надела изумрудное платье с глубоким вырезом, ее сестра – туалет, в котором смелое декольте манило куда больше атласа небесной лазури. Впрочем, спины обеих наглухо прикрывала ткань. Губки одной имели приятный оттенок розовых лепестков, у другой полыхали ярко-алой зарей. Девушки с интересом рассматривали невежливого гостя.

Опомнившись, Родион подскочил и отвесил глубокий поклон.

– Это господин из полиции, – раздраженно сказала мать их. – Эм-м, как вас?

– Чиж Антон Иванович, – представился Ванзаров, вспомнив фамилию мелкого чиновника сыскной полиции. Наверняка неизвестного хозяевам. Взял псевдоним, так сказать. На всякий случай.

– Господин Чиж говорит, что Эля…

Госпожа Агапова не смогла закончить. Но барышень, кажется, больше интересовало другое.

– Какой милый юный сыщик, – сладко пролепетала Ляля.

– И какие роскошные усы, – согласилась Лада.

– И бледность такая интересная, ему ужасно идет!

– Соблазнительный чижик-пыжик!

– Просто мяу! – сказала Ляля.

– Что, простите? – слегка обалдев, спросил Ванзаров.

– Вы такой аппетитный, просто – ам!

– Да, аппетитный чижик, ам-ам!

Последний раз Родиона называли «аппетитным» в трехлетнем возрасте, когда бабушка в имении пичкала его пирогами, а кухарка не могла нарадоваться, как ребенок уплетает сдобу. Но чтобы солидного чиновника полиции назвали «аппетитным», это, знаете ли… Больше всего удивляло, что безымянные пальчики сестер украшены обручальными кольцами. Куда смотрят мужья, в самом деле? Неужели красота сделала их слепыми? Или приданое все покрывает?

– Девочки, Элю убили, – сказала Клавдия Васильевна.

Девочки переглянулись.

– Неужели? – с интересом спросила Ляля.

– Как забавно, – согласилась Лада.

Все-таки горю в этой семье предаются красиво, если не сказать своеобразно. Однако и прелести надоедают хуже перца. Новый господин Чиж решительно взял дело в мозолистые ладони. Ну, или какие там у него…

– Мы полагаем, что убита Эльвира Ивановна. Необходимо прямо сейчас выехать в 4-й Казанский участок на опознание тела.

Трепетная мать впервые испугалась:

– Ах, нет, я не могу! Слезы и переживания сейчас не ко времени. В субботу конкурс, я должна быть готова. Разве что после…

И, безутешно взмахнув рукавами, попросту удалилась.

Всю строгость полиции Родион обратил на сестер:

– Я настоятельно требую, чтобы кто-то из родственников поехал со мной.

Красотки заметно скисли.

– Морг – это так скучно, – проговорила Ляля.

– Нет, мы испугаемся, цвет лица испортится, – сказала Лада.

Кажется, обе собирались удрать вслед за Клавдией Васильевной. Ну, что тут делать, не за руки же хватать!

Ванзаров изготовился обрушить на хрупкие головки всю силу красноречия, как вдруг из коридора раздался хруст. Без сомнения: в дверях поворачивали ключ. Сестры обменялись немыми вопросами и как по команде передвинулись за чиновника полиции. Вот она, женская натура: чуть грянет гром – сразу в кусты. Даже аппетитный сыщик пригодился.

Жизнь доходного дома по Гагаринской улице бедна на развлечения. Редко когда случится шумное происшествие. Ничто не разнообразит тихое протекание быта. Недостает солидным квартирантам огонька и куража, каких сколько угодно в домах победнее. Не хватает им ярких соседей, всегда готовых веселить пьяным дебошем с разбитыми окнами иль дворовым побоищем с трехэтажными криками. А потому любой шум уже вызывает любопытство.

В середине дня началось нечто странное. Что именно – понять было трудно. Но шуму случилось достаточно. Жильцы третьего этажа с интересом приникли к замочным скважинам, а самые нетерпеливые даже сунули нос в приоткрытые створки.

Возмущение спокойствия произошло за дверью квартиры, в которой жила молодая чета. Все знали, что люди это солидные, имеют достаток, который позволяет супругу не бегать каждый день на службу, а вести разнообразно-интересный образ жизни. Жена его и вовсе производила самое приятное впечатление: девушка строгая, правильная и вежливая. Как говорили: не по годам мудрая. Яростные выкрики под звон посуды казались совершенно невозможными для этого семейства. Однако натуральный скандал гремел, как весенняя гроза в октябре.

Необычное происшествие привлекло интерес. С некоторой опаской соседи выползли на лестничную клетку. Здесь крики стали отчетливей, так что откровенно подслушивать не было нужды. Вникнуть в подробности ссоры не составило труда. Дражайшая супруга обвиняла благоверного со всей яростью женщины, раненной в самое сердце. Голос ее разносился набатом, а противная сторона не подавала явных признаков отпора. Молодого мужа честили разными эпитетами, но повторить рискнем лишь самые мягкие из них, а именно: «грязная свинья», «похотливый кобель» и «классический негодяй». Все прочие относились к выражениям, запрещенным цензурой.

Соседи узнали много нового про облик молодого человека. Оказалось: у него нет ни стыда, ни совести, думает он только о своих удовольствиях и вообще растоптал все самое святое, что было между супругами. Еще: ничтожнейшая личность, которая не заслуживает даже презрения. Под конец ему пожелали сдохнуть под забором и приказали никогда больше не показываться на глаза.

Замок крякнул с такой натугой, будто его вырывали с корнем. Стайкой испуганных птичек соседи кинулись по норкам.

На порог семейного гнездышка выпорхнул молодой человек упитанной наружности с пылающими щеками и слезливыми глазками. Обернувшись, он бросил дрожащим от плача голосом:

– Ты недостойная женщина! Мелкая и ничтожная! Между нами все кончено!

Невидимая сила вытолкнула его на лестничную площадку. Господин попятился, что наблюдатели сочли проявлением откровенной трусости. Но было от чего спасовать. Из проема медленно вышла барышня цветущих лет. Но соседям показалось, будто из пещеры выполз разъяренный дракон. Так страшен и беспощаден был взгляд ее. Кое-кто благодарил прочные створки, что защищали от чудовища. Только молодой человек был беззащитен. Стоял перед ней один-одинешенек.

– Повтори, что ты сказал, – попросил дракон в женском обличье.

Муж (по названию, но не по храбрости) несколько отступил – так, что оказался на краю лестницы, – и уж тут заявил:

– Кончено… все… между… это… ну… то есть… И вообще ты меня никогда не понимала!

– После того, что я тебе прощала…

– Нет… ну, зачем же…

– После того, как я на все закрывала глаза…

– Ты преувеличиваешь…

– После того, что я чуть не сопли тебе утирала…

– Ну, Юленька…

– Ты посмел заявить мне такое?!

К этому моменту дракон уже распалился настолько, что притихшим зрителям натурально привиделся сноп пламени из ноздрей. Женщина приблизилась слишком близко к несчастной жертве, которой пришлось отступить на пару ступенек вниз. Лицо молодого человека оказалось на уровне ее груди.

– Значит, между нами все кончено? – спросила она.

И не успел муж рта открыть, как получил размашистый удар женским кулачком в лицо. Не хуже боксерского хука. И где драконов такому учат?

Только крепкое тело и солидный вес позволили мужу устоять, а не полететь кубарем. Господин охнул, схватился за подбитый глаз и плаксиво заявил:

– Как я был слеп! Прощай навек!

Чтобы не ослепнуть на самом деле, он бежал со всех ног. Барышня потирала ударенные пальчики. Почему-то она не послала мужу вслед проклятья и даже не плюнула, а напротив: чему-то улыбнулась. Соседи решили, что разрыв случился окончательный. И жалели, что представление вышло кратким. Однако и об этом можно судачить. Мирная жизнь вернулась в привычное русло. Даже дворника звать не пришлось.

Беспричинный страх пахнет гниением. Издохнет в подполе мышь – и вот, сначала струится легкий запашок, а потом от аромата некуда деться, везде достанет, хоть паркет снимай. Сестры пребывали в густом облаке страха. Даже у храброго чиновника полиции отчего-то пробежала электрическая мурашка по спине.

Замок поддался, хлопнула дверь. В прихожей кто-то шуршал.

– У кого есть ключ от квартиры? – тихо спросил Родион.

– У горничной, кажется, – еле слышно ответила Ляля.

– Нет, Лизка ключа не берет, – прошептала Лада.

– Тогда кто это?!

Только на краткий миг Ванзаров пожалел, что не носит револьвер. Потому что в следующую секунду дверь гостиной медленно отворилась.

Вошла невысокая, довольно стройная девушка в сером платье с глухим воротом. Лицо ее, не столько привлекательное, сколько правильное, трудно было назвать выдающимся. Общее впечатление было невыразительным. Нет, девушка не была уродливой. Мимо такой пройдешь на улице и не оглянешься. Не было в ней той изюминки, что так манит мужчин. Быть может, слишком высокий лоб и чуть крупноватые глаза портили это лицо. Впрочем, одна деталь выделялась: волосы глубокого черного отлива подстрижены вызывающе коротко. Носить такую прическу могла барышня, уверенная в своих силах. И равнодушная к чужому мнению. Не то что к моде.

– В прихожей тряпка брошена, Лиза не уследила?

Голос у нее был тихий, но жесткий.

– Простите, это мое пальто, – сказал Родион, чувствуя, как краснеет ухо.

К нему обратились с молчаливым удивлением. Но даже бровью не повели. Ванзаров уже собрался прояснить свою личность, как вдруг сестры с визгом бросились на нее, обняли кучей, стали уцеловывать и кричать:

– Эличка! Родная! Ты жива! Какое счастье!

Эльвира Ивановна, целая и невредимая, отстранилась от буйной радости и строго спросила:

– Что это значит?

Но Ляля с Ладой не успокоились, а стали звать мать. Клавдия Васильевна проявилась тут же, осмотрела воскресшую дочь, сказала:

– Ну, слава богу. Я так переживала. Теперь придется еще раз кремом лицо мазать. – И тут же удалилась.

Сестры подхватили Элю под руки и радостно зашептались, показывая на незнакомца.

Если бы кто-то мог заглянуть ему в душу, как можем мы, то он обнаружил бы, что досада в нем смешалась со стыдом. Мало того, что жертва опознана неправильно, так еще устроил переполох в счастливом семействе. Но ведь платье и хризантема с четверкой – ее. Значит, не все так просто.

Освободившись от сестринских объятий, Эльвира решительно подошла к смущенному гостю и, глядя прямо в глаза, спросила:

– Вам я обязана вторым рождением, господин Чиж?

Чиновник полиции молча поклонился.

– Извините, что оказалась жива.

Родион улыбнулся, как порой умел: располагающе и хитро. Усы – крыльями.

– Наоборот, очень рад.

Его изучили внимательно, излишне тщательно для юной барышни, что-то там решили в умной головке и вынесли приговор:

– Что же, раз все счастливо разрешилось…

– Не совсем… Могу просить вас на приватную беседу?

– Конечно, почему же нет. – Эля взглянула не сестер и продолжила: – Хотите пообедать? У нас в столовой не накрыто, гостей не ждали. Но у Митрича на кухне наверняка готово. Сегодня он грозился жареными птичками и лангустами. Согласны?

Еще недавно одно название блюд поднимало в молодом организме волну аппетита. Но нынешний Ванзаров был холоден к кулинарным удовольствиям. Если не сказать равнодушен. А все дело в том, что… Ну, сейчас не до этого.

С благодарностью, но без сожалений он отказался.

– Тогда прошу в кабинет, – пальчик тонкой указкой дал направление.

Гигантский холл, называемый кабинетом, горел обоями ярко-кровавого цвета с крупными цветами. Свободные места на стене занимали картины, а остальное пространство – скульптуры и статуэтки. Многие были древними, некоторые даже египетскими. Воздух комнаты пропитался ароматом фруктового табака. Эльвира наблюдала за гостем: как ведет, что рассматривает.

– Вон там маленький Рембрандт, не пропустите, – направила она внимание на темное полотно с изображением какого-то царька.

Чтобы не показаться невежливым, Родион послушно изучил картину, скорее эскиз. Действительно: царь. Древний и мифический. Кого-то напоминает. Но какое до него сейчас дело.

– Садитесь, где удобно. Это кабинет отца. В нем ремонт сделали недавно, теперь я тут живу. Обои поклеили самого модного фасона. Вам нравится?.. Благодарю…

Маленький диванчик в шелковых подушках, кажется, служил девичьим ложем.

– Сильно любили отца? – спросил Ванзаров, садясь на массивный резной стул.

– Это слишком большой вопрос для короткого разговора. В субботу будет год, как его не стало… Он слишком много значил для меня… Для всех нас. Отец своим трудом составил капитал, начинал с крохотной мыловарни и вот достиг всего. Теперь это надо кому-то сохранить.

– Простите, но в субботу будет конкурс красавиц…

– Как раз снимем траур, – Эля не улыбнулась. – С панихиды на праздник.

– Не велика ли цена для конкурса?

– Его Иван Платонович задумал. И дал необходимые средства. Я должна выполнить волю отца. Он хотел, чтобы я участвовала. Это ради его памяти. Отец верил в красоту, собирал ее, оберегал и делал все, чтобы красоты в мире становилось больше. Нашел самую красивую женщину в мире, на которой женился.

– Но, кажется, ваша матушка…

– Да, она тоже участвует. И сестры. Вас что-то смущает?

– Мне показалось, у вас странные отношения…

– Не обращайте внимания. Как говорится: «Nulla familia sine macula est»[5]. У нас очень дружная и любящая семья. Сестры вышли замуж, живут своими домами, через три года мой черед.

– Окончили классические курсы?

– Благодаря отцу получила неплохое домашнее образование. Он хотел, чтобы мы были разносторонними личностями. А не замужними курицами.

Трудно поверить, что младший ребенок настолько не похож на старших. Природа обделила ее красотой, но щедро восполнила иным. Вот только неизвестно, насколько острый ум нужен девушке для семейного счастья. Не обрежется ли оно?

– Хотите знать, почему у меня черные волосы? – спросила Эля.

– Если угодно…

– Когда умер отец, со мной что-то случилось. У меня были светло-золотистые кудри. Но на следующее утро стали чернеть. Кто-то седеет с горя, а я вот превратилась в брюнетку… Да, что же! – вдруг вскрикнула Эля. – Какой вы хитрец, Антон Иванович, настоящий сыщик, вытрясли из меня что хотели. Я болтаю, как Ляля, а вы молчок. А ну, выкладывайте, с чего вы решили, что убита именно я?

Господин Ванзаров втайне полагал, что неплохо разбирается в женщинах. Особенно в барышнях. Особенно с васильковыми глазами. Кстати, у этой глаза глубоко-карие. Хорошо, что в них влюбиться невозможно, не то что в других… Да, так вот… Родион искренно полагал, что знает женские повадки и может их предугадывать, а то и управлять ими по своей воле. Но госпожа Агапова разбила хрупкую уверенность вдребезги. Как себя вести с маленькой брюнеткой – непонятно. Кажется, она была сильнее. И потому оставалось одно средство: правда. Ну, почти правда.

– Сегодня на улице была найдена мертвая девушка…

– Ac cadaver?[6]

– Совершенно cadaver, даже заледенела. Примерно вашего возраста и телосложения. Во всяком случае, платье с розочками, которое описала госпожа Маслова, было признано вашим. Как и хризантема с цифрой «четыре».

– Тетю Лиду допрашивали из-за этого?

– Выяснял, – подправил Ванзаров. – К счастью, жертвой оказались не вы. Теперь надо найти кто. Если только не согласитесь съездить на опознание, но…

От него потребовали тишины повелительным жестом.

– Говорите, платье в розочках и мой номер?

Подтверждения были излишни.

– Это платье у меня выпросила Лиза, наша горничная. Для чего-то ей надо было. Мне не жалко, а ей радость. Я и разрешила взять.

– Дома ли она?

Эля вышла и быстро вернулась, села тихо:

– С утра ушла. Никто не знает куда. Уже давно должна быть… Вы думаете…

– Думать некогда, опишите вашу горничную.

Умная барышня задумалась и смогла сказать только: хорошенькая. Под такой словесный портрет подходила большая часть прекрасной половины столицы. Ну нельзя же требовать от девушки точное описание, как в антропометрическом бюро.

– Сколько ей лет?

– Не представляю… Очень свежа и молода.

– У Лизы были недоброжелатели?

– Какие враги могут быть у горничной? Милейшее существо, простодушное, глуповатое, но честное. Очень строгих правил, даже излишне строгих. Мечтает только об одном: выйти замуж. Мы очень дружны с ней. Кому надо ее убивать?

Именно это он и предполагал услышать.

– В таком случае, Эльвира Ивановна, ответьте честно, как на исповеди…

– Как прикажете, Антон Иванович…

– Может ли кто-то желать вашей смерти?

Его смерили презрительным взглядом:

– А вы мне показались умным человеком, не как полицейский.

– Вы обещали ответить.

Сделав ручкой особенный жест, очень женский, Эля сказала:

– Посмотрите на меня: откуда у такой барышни враги? Я ведь еще не замужем.

– И никого, даже самым нелепым образом, не можете подозревать?

– Разумеется – нет! Какой в этом смысл? О чем вы, господин Чиж?

Вот теперь следовало нанести удар, который тайно ковался под молотом логики. Для солидности Родион вскочил:

– Смысл не видите? Смысл простой. Кто-то не знает вас в лицо. Но у него есть точное описание: хризантема с четверкой и платье с розочками. Перепутать невозможно. Он знает только одно: вы обязаны прибыть на собрание. Концертный зал «Помпеи» – место общедоступное, гуляй сколько хочешь. Остается дождаться девушку с четверкой около зала, пригласить под каким-то предлогом в тихое место и там закончить дело. И выбросить труп на улицу. Весь смысл перед вами.

Барышня притихла. От уверенности не осталось и следа. Неужели напугана?

– Вы полагаете… – начала она.

Но Ванзаров закрепил победу:

– Не я – логика. На вас было совершено покушение. Вернее – на девушку с хризантемой. Нельзя предвидеть, что барышни поменяются платьями, а вы останетесь на фабрике. Лиза оказалась на вашем месте случайно и погибла. Меньше всего меня волнует сам убийца, это наемник, найти его несложно. Надо поймать того, кто его послал. Без вашей помощи это невозможно.

– Как ее убили?

– Скажем, ножом по горлу.

Храбрая девица невольно вздрогнула. Смерть горничной она переживала куда искренней и сильней, чем сестры с матерью оплакивали ее. Такой вот парадокс.

– Лизу жалко ужасно. Но я не знаю, чем вам помочь. Не представляю, кому нужна моя смерть. Да еще такая.

– Где вы были с утра? – вдруг спросил Родион.

– В конторе нашей фабрики, на Курляндской улице. Пытаюсь изучить дело. Отец не успел передать, приходится самой разбираться.

– Сколько там пробыли?

– Весь день, оттуда сразу домой на извозчике.

– Почему не поехали на собрание конкурса?

– Жалко тратить время на такие глупости. Уж как-нибудь справлюсь…

– Кто-нибудь знал о ваших планах на день?

– Секретаря у меня нет.

– Тогда не ищите вашего убийцу на фабрике.

– Почему так думаете?

– Вы были на виду. Если бы кто-то из фабричных планировал вас убить, не пришлось бы усложнять задачу платьем и хризантемой. Ошибки бы не случилось. Нельзя предвидеть, что барышня предпочтет дамским посиделкам и болтовне о платьях скучную контору.

– Господин Чиж, на что вы намекаете?

Собрав всю силу внушения, какой обладал, Родион сказал:

– Отриньте все привычное и посмотрите холодным взглядом логики. Ваш убийца где-то рядом. Ему нужно, чтобы вы умерли. Он неопытен: нанял глупого исполнителя. И погубил невинную душу. Думайте: кто это может быть? Кому выгодна ваша смерть?

– Таких людей нет, – твердо ответила Эля.

– Фамилия Ванзаров вам что-то говорит? Среди дальних или очень дальних знакомых?

– Нет… А кто это?

– Он проходит по этому делу. Пытаемся выяснить что-нибудь.

– Антон Иванович, я ценю ваше старание, мне очень приятно, но поверьте: логика завела вас в тупик. Единственное, что я могу для вас сделать, – это поехать на опознание. Если нужно. Ради Лизы – хоть сейчас.

Нет, все-таки замечательная девушка. И хорошо, что не красавица. Ванзаров дал страшную клятву защитить ее любой ценой, чего бы это ни стоило его карьере. Про себя, разумеется. А вслух выразил свое восхищение мужеству и предложил не откладывать неприятную процедуру. Чтобы окончательно убедиться.

Вышли в гостиную. Эля только успела накинуть платок, как дверной звоночек разразился трелью. Словно спринтер, Клавдия Васильевна бросилась к двери. Что за гость такой долгожданный?

Цветочный магазин Ремпена известен на всю столицу. Когда нужен букет для свадьбы или другой приятной цели, одна дорога – к Ремпену. Хоть цветочки и стоили, как ужин в дорогом ресторане, но зато каждая барышня мечтала получить розы из этого магазина. Раз молодой человек преподнес растения от Ремпена, значит, намерения серьезные. На всякую ерунду столько тратить не будет.

В витрине располагались китайские вазы, в которых свежий товар был выставлен на всеобщий показ. Задержаться и поглазеть на цветочное изобилие считалось приятным развлечением. У витрины всегда торчала парочка зевак. Однако сегодня собралась немаленькая толпа. Ботаников или садовников среди публики незаметно, а все больше господа приличного вида. Неудержимое любопытство вызвали предметы, помещенные среди букетов для публичного знакомства, так сказать. А именно: призы первого Конкурса красавиц.

Здесь было чему удивляться. Победные трофеи красавиц казались неподъемными даже для иных мужчин. Так, например, над табличкой, извещавшей о призе за третье место, возвышался разъезд казаков чугунного литья с копьями и конями в поводу, весом в целый пуд и размером с добрый ящик. Подарок годился для кабинета генерала от кавалерии, но загадочным образом должен был радовать девушку. Наградой за второе место служила еще более уродливая вещь: литые бронзовые часы, над циферблатом которых торчали купидоны и загадочные звери – помесь змеи с крокодилом. Но главный приз превзошел все мрачные фантазии. Гигантская, иначе не скажешь, ваза, в которой жить можно, ростом с доброго городового, занимала витрину до самого верха. Многочисленные цветочки на фарфоре призваны были скрасить гнетущее впечатление. Для чего выбраны такие призы – было главным вопросом, занимавшим публику. Смешки и разговорчики, особенно из дамских уст, выносили уничтожающий приговор: кошмар и безобразие. Как обычно у нас: любое хорошее дело испортят глупостью. Вот если бы меня спросили, как надо… Ну и прочие любимые темы обывателей, которым и мороз не помеха.

Толпа судачила, но не расходилась. Как вдруг, совсем рядом, раздалось пение. Мотив был незнаком, но певец так старательно и душевно выводил незнакомые слова, что всеобщее внимание немедленно переключилось на него. И недаром.

Негр огромного роста в приличном, хоть и излишне полосатом костюме выводил голосом такие чудесные звуки, что публика была околдована. Никто не понял ни слова, но нежная, чуть щемящая мелодия, прилетевшая из далеких земель, зазвенела на русском морозе с нежданной теплотой. Невиданное чудо пело так проникновенно, будто хотело передать всю теплоту своего большого сердца этим незнакомым людям. Даже городовой, что всегда стоит поблизости, заслушался.

Песня кончилась. Исполнение наградили овацией. Чернокожий певец поклонился, протянул шляпу, которую скрывал за спиной, и, расплывшись чудесной улыбкой, быстро заговорил. Смысл был недоступен. Его старались угадать в знакомых звуках.

– Что-то про Маню говорит… – пояснили одни.

– Кажется, теперь про лов начал… – разобрали другие.

– Рыбный улов, что ли, интересует?

– Милейший, какой сейчас лов! Зима на дворе – нет лова!

– При чем тут лов? Он же отчетливо «лав» говорит. Какая досада: вот знал и забыл, что это значит!

– Опять какую-то Маню поминает. Барышню потерял, что ли?

– Нет тут Мани, уважаемый…

– Позвольте, не Маня, а «мани»…

– Это что же такое?

С гостем столицы пытались говорить по-французски, и даже знаток немецкого нашелся. Все без толку. Он улыбался широко и добродушно, кивал, но ничего не понял. Только шляпу протягивал. Простая мысль, что певцу, быть может, нужно немножко денег, почему-то никому не пришла в голову. Уж больно солидно выглядел он для попрошайки. Нет таких нищих в России, чтоб в костюме и шляпе милостыню просить. Да и место не самое подходящее.

И все же городовой насторожился. Не понравился чужестранец стражу порядка. Уж больно подозрительно себя ведет. Как бы чего не вышло. Приказав толпе подать назад, городовой решительно двинулся к певцу и потребовал «немедленно прекратить безобразие». Черный гигант только шире улыбнулся и протянул шляпу городовому.

Это совершенно недопустимо. Оценив физические данные противника, городовой подал тревожный сигнал. На свисток мигом примчались соседние постовые. И подхватив великана под локотки, предложили мирно пройти в участок. Он не сопротивлялся и даже радостно согласился. Нацепив на кудрявую голову шляпу, стражи порядка быстро уволокли нарушителя спокойствия с центральной улицы. А толпа еще долго обсуждала забавное происшествие. Но больше всего – удивительное пение. Прямо в душу запало.

В прихожей разразились гневные восклицания. Что-то сильно раздражало госпожу Агапову. За плотными дверями было трудно различить смысл сказанного, но Родион на всякий случай изготовился сносить укоры за пальто, которому в этом доме только тряпкой служить.

Клавдия Васильевна выскочила стремительно, ни на кого не глядя, клокоча гневом и все так же фыркая. Явно попался не тот, кого она с нетерпением ждала.

– …всякой дверь открывать! – послышался обрывок возмущения.

Шелковый халат, сверкнув бликами, исчез разноцветной молнией. А Эля почему-то села как подкошенная, словно силы внезапно оставили ее.

В проеме появилась серенькая юбка, а за ней нетвердой походкой вся девушка. Была она излишне растрепана, на щеках плыли пятна румянца, а взгляд бесцельно шарил по гостиной. Наткнувшись на Эльвиру Ивановну, девица осклабилась и пробормотала:

– Элчка…

Косяк двери помог сохранить равновесие. Бедняжку пошатывало отчаянно. Ей требовалась чья-то помощь, чтобы сделать следующий шаг. В гостиной находился только один джентльмен, он же настоящий рыцарь от полиции, но почему-то на Родиона напало отупение вроде столбняка.

– Чё, вы гспда… – попыталась сказать веселая барышня, но запуталась в языке и глупо захихикала.

Храбрая брюнетка пребывала в глубочайшей растерянности. Что уж говорить о Родионе. Явление живого трупа никак не входило в планы быстрого розыска. Хуже этого ничего не придумаешь. И так понятно: недавно зарезанная и замерзшая горничная – живехонька. Правда, не совсем в себе. С чего бы это ей так надраться?

Первой обрела волю Эльвира. Обхватив девушку, попробовала оторвать ее от двери, но сил не хватило. Помощь уже спешила. Родион бережно поднял женское тело, стараясь не дышать ядреным перегаром. По запаху в горничную влили не меньше штофа[7] дрянного вина. Лиза уютно свернулась у него на руках. Совсем легкая. Что и говорить, картина умилительная: полиция выносит бесчувственную девушку. Лебедев бы прослезился.

– В спальню несем? – спросил расхрабрившийся Родион. И ведь даже не понял, герой, какое счастье привалило: впервые в жизни носит девушку на руках. Причем живую и хорошенькую, хоть и пьяную. Нет, бесчувственный медведь, одним словом.

– Давайте на кухню.

Царство кастрюль и сковородок несло печать величия, как и все в доме мыльного короля. Дровяная плита размером с маленький дом в изразцах, ряды медной посуды на любую фантазию и даже собственный шкаф-ледник (вещь редчайшая, американская) говорили сами за себя: покойный хозяин поклонялся не только красоте, но и гастрономии. Что верно: отменно запеченный поросенок с гречневой кашей даст фору любой красотке или картине маслом какого-нибудь передвижника. Центр кухни занимал массивный обеденный стол, накрытый на четыре персоны. Среди тарелок, блиставших зеркальной чистотой, уже возвышались блюда с холодными закусками. Сегодня на обед подавали: говядину по-фламандски, лангустовые шейки а-ля Стэнли и жареные ортоланы с крутонами. Ароматы провансальских трав, соусов и майонеза щекотали обонятельные точки нежными мечтами. Но Родион остался глух к великолепию обеда. Прямо не узнать юношу: раньше от еды за уши не оторвать, такой гурман прожорливый. А теперь? И ведь все потому… Нет, сейчас не об этом.

Главное богатство кухни олицетворял повар Митрич. Статный мужчина, на две головы выше Ванзарова, блистал белозубой улыбкой, а загорелый лик его украшал отменный галльский нос в форме кривой морковки. Ну а какой повар, как не выписанный француз, может творить в таком хозяйстве?

Явление обомлевшей Лизы не произвело должного фурора. Видно, месье Митрич не такого навидался с прежним хозяином. Весело присвистнув и издав непременное «о-ля-ля!», он деловито смешал в граненом стакане пяток разноцветных жидкостей, долил ложку водки и прибавил сырое яйцо. Затем, нежно положив тело на руку, влил в него содержимое, омерзительное по виду. Лиза сильно закашлялась, так что потребовалось полотенце, но вскоре взглянула на мир осмысленными глазами.

– Ох, простите меня… – хрипло проговорила она.

– Желаете допросить покойную тет-а-тет? – тихонько спросила Эля.

Что оставалось сыскной полиции, когда умная барышня угадывает желания? Скрипнуть зубами и вежливо согласиться.

– Только маленькая просьба, Антон Иванович, не ищите в нашем доме больше никаких трупов, теперь, слава богу, все живы.

– Я постараюсь, Эльвира Ивановна.

– Вот и постарайтесь. Только после мне все перескажите. Договорились?

– Все, что смогу.

– Чудесно. Митрич, за мной!

– Oui, mon général![8] – ответил повар, воткнул разделочный тесак в поварскую доску и последовал за своей госпожой, как истинный мушкетер: с гордо поднятой головой.

Лиза тихонько застонала.

– Вам плохо? Может, воды? – засуетился Ванзаров.

– Нет, не надо ничего… Вы кто?

Господин Чиж не скрыл служебное положение.

– Сыскная полиция… А зачем?

– Елизавета… Простите, как по отчеству?

– Просто Лиза, так привычней.

– Хорошо, Лиза. Сегодня утром Эльвира Ивановна дала вам свое платье, такое в розочках, с большим вырезом. И на плечо еще украшение: хризантема с циферкой внутри… Что такое?

Лиза зашлась оглушительным ревом, с размазыванием слез по щекам, иканием и нервным питьем воды – аж зубы клацали. А ведь барышня Агапова дала точный портрет: миленькая дуреха. Как славно, что не все женщины умны. И ничего, живут счастливо.

Кое-как успокоившись, Лиза наконец пробормотала:

– Из-за него все…

Потребовались ласковые уговоры и залпы вздохов, чтобы горничная смогла внятно рассказать.

…Получив заветное платье, Лизавета со всех ног побежала в «Помпеи», мечтая записаться на конкурс красавиц. Свое личико, лелеемое косметическими средствами, и фигурку, сохраняемую строгостями в еде, она считала достойными не только участия, но и самой победы. Однако радужная мечта померкла, как только она предстала перед хозяйкой конкурса. «Омерзительная жирная старуха» (характеристика Лизы) придирчиво осмотрела ее и осталась крайне недовольна. Тонкая девушка – как в талии, так и в чувствах – занервничала, но держала себя в руках. Так омерзительно ее никогда еще не разглядывали «сальным, гадким взглядом» (опять ее слова). Тогда «мерзкая жаба» (понятно кто) стала выяснять, чем барышня занимается и на что живет. Особо «старуху» интересовало, не является ли она билетной, бланковой или кабинетной[9]. Лиза с гневом отвергла подозрения: она бедная, но честная девушка, зарабатывает на хлеб руками, а не иными частями тела. Строгий ответ еще больше разозлил «каргу». Она заявила, что каждая участница конкурса должна иметь не менее трех оригинальных платьев. Лиза готова была продемонстрировать одно немедленно. Ей позволили зайти за ширму, где было зеркало в рост, и переодеться. Розочки с вырезом удивительно ей шли. Не имея иных украшений, Лиза приколола на левое плечо искусственную хризантему. Как только она появилась из-за ширмы, с «ведьмой» случился настоящий припадок. Она принялась «вопить дурным голосом», что Лиза украла наряд участницы конкурса и единственный способ избежать полиции – немедленно бросить платье и никогда здесь не появляться. Нервы бедной девушки не выдержали: заливаясь слезами, она скинула проклятую одежку, кое-как переоделась в свое и выбежала вон.

– Со мной обошлись так потому, что я – горничная. Человек второго сорта. Разве имеет право прислуга быть красивее барынь! Еще чего доброго обскачет. Вот меня и проучили, чтоб знала куда соваться, – закончила она.

– Что дальше случилось? – заботливо спросил Родион.

– А то и случилось, кабаков много, утешили добрые люди. Уж лапать стали, не знаю, как вырвалась, по улице вели, еле отстали.

– Как же с платьем?

– Ничего с ним не будет. Ведьма эта небось сама Эльвире Ивановне притащит еще с извинениями…

– Где вы его оставили?

Лиза посмотрела на мучителя глазами, полными слез:

– Вам-то что за дело до таких пустяков? Ну, за ширмой, кажется, бросила на пол. Плохо помню. Все смешалось…

– Кто-нибудь видел ваше переодевание?

– Я пораньше прибежала, старуха мерзкая одна в зале сидела.

– Который час был, хотя бы примерно?

– Не видала часов, не до того было, после трех, наверно…

– Давно в этом доме служите? – спросил Родион.

– Года два или что-то вроде…

– Эльвира Ивановна говорит, что вы большие подруги.

Чуть помедлив, Лиза ответила:

– Как барыне будет угодно.

Родион еще собирался узнать, как это хрупкая девушка в одиночку справляется с таким домом, но веселый звоночек дал о себе знать. Скорее врожденное любопытство и проклятая страсть совать нос куда не надо подхватили юного чиновника и понесли в гостиную. И как раз вовремя: он застал сцену, явно не предназначенную для посторонних глаз.

Клавдия Васильевна, в том же халате, нежно приникла к груди гостя, так что закрыла его совсем. Нежданное появление Ванзарова застало ее врасплох. Вдовушка резко отпрыгнула, словно оказалась в объятиях незнакомца случайно, оправила прическу и с нервной улыбкой спросила:

– Как, вы еще здесь? А я думала, уже закончили… Но все равно приятно…

И Ванзарову было приятно увидеть кое-что новое.

– Это из полиции чиновник… То ли Скворцов, то ли Воробьев… – госпожа Агапова изобразила легкомысленный жест, дескать, кто их там разберет, пернатых.

– Чиж Антон Иванович, – Родион поклонился гостю.

Вспомнив, что она вежливая хозяйка, Клавдия Васильевна с нежными нотками произнесла:

– Позвольте представить: князь Эгисиани. Наш… друг. То есть друг нашего дома.

– Анзор Шалвович! – пояснил князь. И гордо поклонился, то есть чуть нагнул подбородок. Настоящий друг дома, кто бы сомневался.

Кроме сочного акцента, в князе не нашлось достоинств. Если снять с него красную черкеску с золочеными газырями и шелковыми отворотами да начищенные сапожки юфтевой кожи, останется худощавый юнец, распираемый непомерной аристократической гордостью. Цыплячья грудка и дряблые ножки стали бы позором семьи в горном ауле. Но в столице империи князь, у которого не было ничего, кроме имени, принимался с почтением и любовью. Как и было принято поступать со всей родовой знатью покоренного Востока. Эгисиани сверкал черными глазками, топорща иголочки усиков, но руку держал на эфесе огромного кинжала, как полагается настоящему джигиту. Что еще нужно, чтобы женское сердечко забилось от томного образа восточного рыцаря, дикого, но симпатичного. И только Ванзаров, по природе миролюбивый, невольно подумал, что сшибить князя хватило бы щелчка. Но обижать смазливого ребенка лет двадцати кодекс рыцаря не велит.

– Хорошо играэтэ в руську пирамида? – завел «мужской» разговор хорошенький мальчик.

– Что вы, князь, игрок из меня никакой, разве что мертвый шар положу, – скромно ответил Родион.

– Можэтэ рассчитывать на мою партэю!

– Извините, господин… эм… Стриж, у меня к князю важный разговор, – Клавдия Васильевна прихватила мальчонку под ручку. – Мы спешим, князь достал билеты на представление великого Орсини.

И безутешная вдова чуть не силой уволокла красавчика в тайные недра женского дома. А Ванзаров направился к прихожей, где его пальтишко, быть может, уже пользовали для вытирания ботинок. Но Родиона окликнули. Эльвира Ивановна наступала с решительным видом:

– Выяснили, что за труп гуляет в моем платье?

– Пока еще нет.

– Желаете, чтобы поехала с вами на опознание?

– В этом нет срочной необходимости, отложим до завтра.

– Вы обещали рассказать все, что вытрясете из Лизы.

– Непременно. Но только не сейчас.

– Могу я надеяться, что вы вернетесь к нам? – спросила Эля чуть более тепло, чем полагается малознакомой барышне.

Ванзаров обещал непременно. Но добавил:

– Прошу серьезно отнестись к моему предостережению. То, что Лиза жива, ничего не меняет. Вокруг вас таится опасность, это не домыслы. Будьте осторожны и внимательны. Угроза нешуточная. И еще раз подумайте хорошенько, кто мог желать вам смерти.

– Я постараюсь, – ответила Эльвира Ивановна.

Без наигрыша ответила, серьезно и вдумчиво. Честное слово, защищать такую девушку – одно удовольствие.

Общение с симпатичными женщинами вызывает не только прилив крови, бодрость духа и желание совершать подвиги, но зачастую и расслабление мозгов. Разум словно греется в теплых лучах красоты, и так ему это нравится, что он вешает табличку «В отпуске» и отправляется отдыхать. Нечто подобное случается даже с рыцарями без страха и упрека. Вот, например, один из них схватил пролетку на углу Пантелеймоновской улицы и опомнился только в Мучном переулке, перед дверями участка. Каким-то невероятным образом Родион перепутал адрес. Да и вообще: для чего взял извозчика? Ведь собирался вернуться в «Помпеи», чтобы задать важные вопросы госпоже Масловой. Ну, не возвращаться же обратно. Пришлось убедить себя, что это – зигзаг судьбы, значит, так и должно быть.

В этот час, а пробило уже восемь, полицейские чины Казанской части пребывали в смутном расположении духа. Пристав, любивший под конец дня устроить разговоры по душам кому-нибудь из чиновников или купцов, заперся в своем кабинете и носа не показывал. Словно и не было героической облавы. Но было доподлинно известно, что Желудь получил нагоняй лично от г-на полицеймейстера и какое-то распоряжение относительно Ванзарова. Что-то вроде исключительных полномочий. Что было уже полной катастрофой.

Месяца два назад участок был уверен, что чистюля и выскочка сделает головокружительную карьеру. Высокое начальство оказывало ему явное покровительство. Но дни шли за днями, а Ванзаров все так же сидел в углу приемного отделения. Раболепство, испытанное сослуживцами, обратилось прокисшим уксусом. Видя, что коллежский секретарь не растет по службе, коллеги принялись отыгрываться как могли. Над Родионом подшучивали, его отправляли на самые дурацкие происшествия, заставляли писать бессмысленные отчеты, в общем, делали все, на что способна изворотливая чиновничья подлость. Тем более что пристав это всячески поддерживал.

Ванзарову мстили за все сразу. За то, что ни один из них не поднимется выше своего участкового стола, за то, что мальчишка умеет раскрывать преступления. Но особенно за то, что не согласился разделять тихой радости чиновников, а именно: получать и делить «подношения» от купцов и задержанных. Слишком чист и неподкупен для полиции оказался юноша. Не зря, как видно, сослал его подальше хитрый начальник сыска господин Вощинин.

И все это обернулось ужасной ошибкой! Молодой человек не только не утратил покровительства, но обрел его с новой силой. Иначе бы пристав так не перепугался. Что же делать бедным сослуживцам?

Родиона встретила стерильная тишина. Даже шороха перьев не слышно. В участке словно не было живых душ. А между тем все три чиновника плотно вжались в письменные столы, внимательно изучая бумаги. Каждый из них, что Редер, что Кручинский, что Матько, словно хотели стать маленькими и незаметными, а лучше всего – невидимыми. Никто не согревался чаем с бутербродами или водкой с огурцами после тяжкой облавы. Никто даже глаз не поднял.

Уловив, но не осмыслив изменения в атмосфере, Ванзаров спросил, где Лебедев. С милыми улыбочками ему сообщили, что господин криминалист изволят пребывать в медицинской.

Закрашенная белилами дверь едва сдерживала аромат, который невозможно спутать ни с чем. За столом доктора Синельникова вальяжно развалилось массивное тело в чистенькой тройке, пуская в потолок колечки омерзительного дыма. Сам хозяин кабинета не выдержал никарагуанской пытки и сбежал. А ведь имеет дело с трупами.

– Ну, рыцарь сыска, сколько вас ждать! – провозгласил Лебедев, милосердно гася сигарку в чае доктора Синельникова. – Чуть со скуки не околел.

Скинув пальто со шляпой (все-таки врачебная стерильность и все такое), Ванзаров сел на кушетку для осмотров, застланную чистой простыней, и сразу спросил:

– Удалось что-нибудь выяснить?

– Нет, ну каков нахал! – Лебедев трагически хлопнул по лбу. – Два месяца не разговаривали, а он – как ни в чем не бывало сразу за отчеты, ни «здрасте, милейший Аполлон Григорьевич», ни «как поживаете, Аполлон Григорьевич?». Буду жаловаться вашему начальству, да.

– Извините, Аполлон Григорьевич, я немного…

– И что за вид? Куда хуже барышни, которую так тщательно осматривал.

– Это пустяки. Что нашли?

– Нет, молодой человек, давно не имел счастья слушать вас, а потому требую: вываливайте, что накопали. За мной не пропадет, да.

Внезапно налетела дурнота, в глазах забегали черные мушки. Родион медленно и глубоко вздохнул, чтобы отпустило, и сказал:

– К сожалению, немного. Личность убитой установить пока не удалось. Обе предполагаемые барышни, к счастью, живы. Время убийства – в промежутке от трех до четырех часов дня.

– Да, это похоже на правду, с моими замерами совпадает.

– Очень приятно. С местом преступления сложнее. Тут только логика.

– Вытаскивайте родимую!

– Около трех часов горничная оставляет платье в зале «Помпей». Предположим, что так и было. Могли платье выкинуть, как тряпку? Нет, оно принадлежит известному лицу. Следовательно, платье взяли с определенным намерением. Что самое простое в этой ситуации? Предположить, что платье взяла сама жертва. С какой целью? Неизвестно. Быть может, чтобы просто померить красивую вещь. У женщин это бывает…

– Еще как бывает, – вставил Лебедев.

– Предположим, взяв платье, жертва одевается и уходит из «Помпей». Предположим, она живет в соседнем доме. И еще предположим, что, придя в квартиру, сразу наряжается в платье. И там же происходит убийство. Возможно?

– Как сказать…

– У нее на ботиночках чистые подошвы.

– Верно-верно – не годится эта история!

– Быть может – извозчик?

– По времени не получится. Ближайшая езда – это десять-пятнадцать минут. Да и потом: как мертвое тело везти обратно? И зачем?

– Вывод: жертва не покидала «Помпеи».

– Да уж: Credo quia absurdum[10], – Лебедев крякнул, что выражало глубочайшее сомнение. – Совершить такое убийство в общественном месте? Как вы это представляете?

– Это к вам вопрос. Логика исчерпана.

И Родион «беспомощно» развел руками.

– Ну, ладно, поймали… – криминалист щелкнул невидимую пылинку с идеальных лацканов сюртука. – Я уж по-простому, с фактами, без ваших логических штучек… А факты таковы. Причина смерти сомнений не вызывает. Но дальше начинаются вопросы. Начать с того, чем сделан разрез. Глубина раны – почти до шейных позвонков. Для этого нужен не просто большой нож, а нечто вроде топора средневекового палача. Или секира.

– Или поварской тесак…

– Может быть… Не сбивайте. Самая большая проблема с кровью.

– Ее нет на платье, – не удержался Родион.

– Еще раз встрянете – замолчу навек… То-то же… Действительно, крови нет. Ее нет в теле, что не так странно при подобной ране, вытекает практически досуха. Но ее нет и на самой жертве: платье и грудь чистые. Говоря технически, такое возможно, если бедняжку подвесили вниз головой, как свинью, разрезали горло и спустили кровь. Допустим, в «Помпеях» есть мрачные подвалы, где такое возможно. Но этому противоречит отсутствие следов веревки или иного крепежа на лодыжках и запястьях.

– Почему они должны быть?

– Человек расстается с жизнью неохотно. Она должна была сопротивляться. При такой ране тело начинает конвульсивно биться, хлещет артериальная кровь, и прочие радости. Но если бы ее хоть руками держали, остались бы легкие синяки. Но их нет. И под ногтями тоже ничего.

– Резали, а она спокойно терпела.

– И вниз головой. Как мученица первых веков христианства.

– Снотворное обнаружили?

– В том-то и дело: никаких успокоительных средств. Объясните, как это возможно?

– Сколько длилась агония?

– Не больше десяти минут.

– Должны остаться следы. Много следов. Или хоть брызги крови. И приспособление для такой казни. Все это надо найти в «Помпеях».

– Вот спасибо, научили! – Лебедев извлек новую сигарку. – Но для вас это не самое главное?

Родион в задумчивости погладил простыню:

– Удивляет, почему убийство сделано таким сложным способом. Грабеж исключен, у жертвы не было достатка: молодая красивая девушка в поношенных ботиночках. Какие тут украшения. Значит, убивали именно ее. Но куда проще – удар сзади в темном переулке. И мы год будем следы искать. А тут – демонстративно разделались. И оставили на видном месте. Не захочешь, а скажешь: казнь.

– Или предупреждение.

– Очень хорошая мысль.

– А что думаете про это? – Аполлон Григорьевич извлек скрепление стеклышек, между которыми распластана тонкая полоска кожи. Имя и значки виднелись отчетливо.

Ванзаров принял улику бережно:

– Царапины на коже ровные, рука твердая. Надписи тоже четкие. Химический карандаш и что-то вроде ножа?

– Я бы сказал: гвоздь или шило. Написать такое длинное слово, а потом взять карандаш. Устал, что ли?

– Логично предположить: время истекало. Опаздывал.

– Теперь признавайтесь: каким боком в это вляпались?

Стеклышки с кожей вернулись к законному владельцу.

– Во-первых, думаю, что фамилия Ванзаров не такая уж и редкая… – сказал Родион и вдруг окунулся в раздумья.

Лебедев вытерпел, сколько хватило сил непоседливой натуре, и громко кашлянул:

– Я вам не мешаю?

– Простите, – Родион словно очнулся. – Постарался кое-что связать… А как жертва оказалась на улице?

Криминалист погрозил пальчиком:

– Опять хитрите… Но вопрос правильный. Когда я узнал, что Вендорф отдал идиотский приказ перенести тело, сразу же отправился во двор (извините, что у вас разрешения не спросил) и, как мог, тщательно осмотрел. Думал: вдруг мои старания пригодятся какому-нибудь юному и талантливому сыщику…

– Аполлон Григорьевич!

– Какой-то вы не такой, друг мой, со здоровьишком неполадки? В городе эпидемия желудочного гриппа, градоначальник потребовал выставить у трактиров бочки с кипяченой водой, отчего многие страдают поносом. Не подхватили заразу? Из кружек общих не пили?

– Так что нашли? – смиренно напомнил Родион.

– Ну, секретничайте… В том-то и дело: ничего. Тело хоть и юное, но довольно тяжелое. Если бы его волокли или кто-то нес на себе, остались бы полосы или слишком глубокие следы. Но их не было. Снег на спине не в счет, сами понимаете.

– При этом убийца рисковал: человек с грузом всегда заметен, даже в темноте. И все равно понес. Зачем?

– А вы расскажите старику Лебедеву, что надумали, может, и поймем.

Родион опять медленно вздохнул: что-то с ним не в порядке.

– Чтобы сделать вывод, надо сложить все факты. Предположим, платье с хризантемой для конкурса красавиц…

– Так она в конкурсе участвует? – вскричал Лебедев. – О, как мило! Я пойду наслаждаться зрелищем красоток. Ух, зажигает!

– Скорее не участвует. Если сложить платье в розочках, нахождение тела в публичном месте, способ убийства, саму жертву – красивую молодую барышню – и непонятную надпись на ее руке, то получается…

– Убили потому, что нельзя быть красивой такой?

– Не совсем…

– Что за мерзкая манера: медлить и тянуть…

– Боюсь это сказать вслух.

– Ничего, я выдержу. Валяйте!

– Эта смерть одновременно «китайское предупреждение» одной милой и умной барышне – Эльвире Агаповой и… послание мне. Только вот смысл его прочитать пока не могу. Никакой связи между дочкой мыльного короля и мной не было никогда.

– Тот самый Агапов?

– Мыло «Нежное». С детства ненавижу.

– Может, за это и получили предупреждение? – Аполлон Григорьевич плотоядно усмехнулся. – Нельзя пренебрегать чистящими средствами в личной гигиене.

Родион оценил юмор кислой улыбкой и добавил:

– И зубной порошок ненавидел.

– А чего это Вендорф так переполошился?

– Никакого логичного предположения… Поможете мне в «Помпеях»?

Лебедев потянулся во все стороны, как сытый кот.

– Что с вами делать… Только хотел провести вечерок в обществе душевных актрисок, а вы тут как тут. Ладно, мучьте старика, да…

Схватив походный чемоданчик и накинув бобровое пальто, криминалист был готов, как по сигналу тревоги. Родион замешкался и с некоторым усилием оделся.

– Нет, вы мне не нравитесь, – без тени шутки сказал Лебедев. – Простудились?

– Я же сказал: страдаю от любви…

– Вот как?.. О, чуть не забыл… – Чемоданчик с грохотом посуды водрузился на докторский столик. – Барышня, конечно, красавица, умеете трупы подбирать, просто талант, но это – радужный пузырь. Лопнет – и нет ничего.

– Что это значит?

– Жить ей оставалось недолго. Ну, года два – максимум.

– Ее отравили?

– В мышечных тканях обнаружил повышенное содержание сулемы. И это мягко сказано. Барышня напичкана ртутной солью, как гусь яблоками. Буквально непонятно, в чем душа держалась. Поэтому мой вам совет: Nimium ne crede colori[11].

– Сколько ее подкармливали отравой?

– Примерно полгода. Могу заверить: с пищей или жидкостями сулема не попадала.

– А как же тогда?

– Не знаю. Может, надышалась… – зажав сигарку в зубах и лихо размахивая чемоданчиком, Лебедев удалился. Чрезвычайно довольный собой и произведенным фокусом. А логическая цепочка, задрожав от напряжения, чуть не лопнула, но выдержала. На то она и логика: крепче стали, прочнее алмаза. Так сказать.

Строй, закованный в латы, с красными крестами на белых плащах и страусиными плюмажами на шлемах, пошел рысью. И вот уже верные кони, разгоряченные бегом, вырвались на галоп, неудержимые. Вот уже вымпелы на копьях нацелились на врага. Неистовый Коля привстал на стременах и, подняв одной рукой знамя, закричал громче топота: «Монжуа и Сен-Дени!» И повел всех за собой. Клич подхватили другие рыцари и понесли нарастающей волной, которая сметет на своем пути горы и скалы. И вот уже стальной таран ударил в ряды сарацин с такой мощью, что побежали проклятые осквернители Святой земли. И вот уж близится победа. Но тут что-то больно ударило его в затылок и плечо. Падая, рыцарь Николя прижал к себе знамя, чтобы и мертвым он мог вести товарищей вперед.

Вздрогнул и проснулся. Но кованые перила сжимал крепко.

– Хорош помощничек, нечего сказать! – проговорил громадный и грозный господин, в котором Коля с ужасом узнал великого Лебедева.

– Но фонарь держит крепко…

На другого господина можно было полагаться как на последнюю надежду. Слабую, но все же. Вскочив со ступеньки, на которую присел отдохнуть, Коля стал горячо доказывать, что не спал, а только глаза прикрыл от яркого света. Но даже с закрытыми глазами он – начеку.

– А храпел так, что лестница тряслась. Со сцены прибегали, просили тише, храп мешает представлению… – довершил криминалист.

Так опозориться! Это конец. Теперь его прогонят, и на карьере сыщика можно ставить жирный крест. Вот маменька обрадуется. Коля сник и готовился уронить слезу.

Смешно и грустно: доверился мальчишке, а он проспал. Организм молодой, требует восстановления сил. Но если упустил Маслову…

Гривцов клятвенно заверил, что старуха, то есть объект наблюдения, в зале.

– Кто-нибудь приходил? – спросил Ванзаров.

– Приказчики с материями и букетами, а больше никого.

Коля взирал на грозных судей со страхом и надеждой.

– Ну что, Аполлон Григорьевич, поверим юноше? Возьмете с собой?

– На что мне сдался этот соня?

– У него фонарь имеется казенный, вам посветит.

– Но если ваш протеже только рот откроет, возьму ланцет и язык укорочу.

Чтоб заслужить прощение, Коля был согласен на любую пытку. Родион нагнулся и тихо сказал:

– Тише воды ниже травы. Выполнять беспрекословно. А то отправлю назад в участок… Сон-то хороший?

– Атака рыцарей… – с тяжким вздохом признался коллежский регистратор. Что же еще может сниться мальчишке? Только войны, в которых ему повезло не погибнуть. Родион знал это по себе.

Криминалист с фонарем и покорным Гривцовым были отправлены на обследование помещений. А Ванзаров без стука открыл знакомую дверь.

За прошедшие часы мало что изменилось. Все так же полукругом расставлены стулья, ширмы для дамского переодевания прятались в сторонке. Только хозяйка конкурса восседала за столиком-конторкой, таким крохотным, что, казалось, раздавит его с хрустом. Лидия Карловна оторвалась от важной бумаги, замерла с пером в руке, глубоко удивленная такому бесцеремонному вторжению. Словно нашествие сарацин.

– Господин Ванзаров? – спросила она, словно не поверила такому счастью.

В этот раз юный чиновник повел себя куда нахальнее. Схватил стул, с визгом паркета протащил его к конторке и плюхнулся как ни в чем не бывало.

– Я обещал вернуться, – строго сказал он.

– Что ж, очень рада.

В голосе госпожи Масловой не нашлось и капельки теплоты. Радости – тем более.

– Три часа назад наша приятная беседа касалась платья госпожи Агаповой…

Угроза не подействовала.

– Мы расстались на том, что платья этого вы не видели. Сегодня.

– Об этом вы меня не спрашивали, – резонно заметила хозяйка. – Я говорила, что не видела Эльвиру Ивановну.

– Хорошо, пусть так. Где само платье?

– Должно быть где-то за ширмой.

– Вас не затруднит принести? Или мне самому поискать?

– Рыться в дамских вещах? – В голос вернулась стальная нотка. – Не много ли вы себе позволяете?

– Нижайше прошу проверить, на месте ли платье с розочками.

– Господин полицейский, я вам не прислуга!

– Что ж, тогда сам… – И Родион изобразил вставание.

– Если только шаг сделаете, немедленно сообщу полковнику Вендорфу, что вытворяют его подчиненные. Оскар Игнатьевич попечитель нашего конкурса. Так что…

– Хотите, сам ему телефонирую? – предложил зарвавшийся чиновник. – И сообщу, что порученному мне важнейшему розыску препятствует госпожа Маслова.

– Какому розыску? – Лидия Карловна насторожилась. – Что случилось? Что-то с Эльвирой Ивановной?

– Почему вы так решили?

– Не знаю… – она запнулась. – Вы только о ней и спрашивали. Я подумала…

– Госпоже Агаповой кто-то угрожает? Вы что-то знаете? Прошу вас, не скрывайте, дело слишком серьезное…

– Что с Элей? – чуть не крикнула Маслова.

– С ней все в порядке. Во всяком случае, час назад была у себя дома жива и здорова. Вам привет передавала.

Облегченно вздохнув, Маслова еле слышно прошептала «слава богу» и… перекрестилась. Какая, однако, заботливая хозяйка конкурса.

– Чем вызвано ваше беспокойство об Эльвире Ивановне? Мне нужно это знать… чтобы защитить ее.

Маслова внимательно посмотрела в честное усатое лицо и печально проговорила:

– Я волнуюсь за всех конкурсанток. У нашего конкурса много противников. И если что-то случится, его отменят. Никакие связи не помогут. А я столько вложила сил…

– И средств, оставленных господином Агаповым… – встрял Родион.

Она согласно кивнула.

– Все тумбы в афишах, в газетах столько рекламы, призы роскошные, вся столица только об этом и гудит. Но стоит нам оступиться хоть в чем-то, на меня повесят всех собак и конкурс отменят. Вы же понимаете, в день празднования годовщины все должно быть безупречно…

Это чиновник полиции понимал без подсказок.

– Вы встревожены судьбой именно Эльвиры Ивановны. Почему?

– Я давно знаю и люблю их семью. Не стоит тут искать тайного смысла. Лучше скажите: что случилось? Это угрожает конкурсу?

– Надеюсь, что нет.

– Господин Ванзаров, не мучьте меня…

– Разве я не сказал? Прошу извинить. Проводится сугубо конфиденциальное расследование. По личному указанию полковника Вендорфа.

– Ах, какой вы… – госпожа Маслова по-матерински вздохнула, словно жалела, что не может отшлепать шалуна.

– Так что там с платьем?

Отодвинув конторку легким толчком ладони, Лидия Карловна с некоторым трудом встала. Но от помощи отказалась. И слегка раскачиваясь, как перегруженный баркас, отправилась к ближним ширмам. Вскоре оттуда послышались шорохи перебираемых вещей. Выйдя с пустыми руками, Маслова отправилась на другую сторону зала и пропала за расписным холстом. Покопавшись и пошуршав, возвратилась ни с чем.

– Не могу понять, куда оно делось? – спросила она Ванзарова. Но объяснять чиновник полиции не стал, а спросил сам:

– Почему вы отказали от участия в конкурсе Лизе?

Госпожа Маслова не поняла вопрос:

– Какой Лизе? О чем вы? Мы никому не отказываем. Красота не знает ни возраста, ни социальных различий, я так считаю. У нас самые разные участницы. Нужно лишь добровольное желание и чтобы было в чем выйти.

– Именно так думала Лиза…

– Да о ком вы? – не на шутку разозлилась Маслова.

– О горничной Эльвиры Ивановны. Сегодня она пришла, чтобы записаться, но ее обвинили в краже платья Агаповой и фактически выгнали.

Лидия Карловна добродушно засмеялась:

– Какие глупости. Это она вам сказала? Ох уж эти барышни, такие выдумщицы. Бросит любимый, она наплачется, а потом сочинит дурацкую историю.

– Как было на самом деле?

– Да ничего и не было! Девушка эта пришла раньше собрания, что-то около трех. Спросила, можно ли еще записаться на конкурс. Я сказала, что с такими данными с радостью взяла бы ее, но все места уже заняты. Если желает, могу записать в резерв, у нас такой имеется, мало ли кто заболеет или не сможет. Она ответила, что подумает.

Если выжать женские эмоции, то в сухом остатке будут факты, не сильно отличающиеся. В конце концов, Лиза – существо истеричное, могла принять за обиду любую ерунду. Девушка как на иголках: замуж пора, а никто не берет. И красота увядает. Любая занервничает.

– А платье? – напомнил задумчивый юноша.

– Что – «платье»?

– Разве вы не обвиняли ее в краже?

– С какой стати? Она принесла его, сказав, что Эля просила здесь подержать.

– Зачем прятать здесь? Разве дома мало места?

– Вы, наверно, уже знаете… – осторожно прощупала Маслова и убедилась: знает. – Клавдия Васильевна и девочки тоже участвуют. А женщины такие существа, что даже сестре и дочери не уступят в вопросах красоты и изящества. Непременно надо быть первой. В тайне держат наряды, чтобы другая лучше не сделала. Таков женский характер.

– Понимаю, – согласился глубокий знаток предмета, чем вызвал неприметную улыбку дамы. – Лиза принесла платье, чтобы сдать на секретное хранение. Куда положила?

Ему указали на левую ширму.

– Но теперь его там нет?

Маслова только руками развела.

– Украл кто-то из ревнивых конкурсанток?

– Что вы такое говорите. Женская зависть, конечно, страшнее клинка, но у нас, слава богу, все мирно. Нарядов хватает у каждой, девочки не ссорятся…

– Можно их полный список?

Из-под стопочки листков на конторке появилась четвертушка писчей бумаги со столбиком фамилий, писанных чернилами. Черными. Как цифра в хризантеме. Около «Агапова Э. И.» красовалась заветная четверка.

– Почему в списке только одна Агапова?

Лидия Карловна несколько замялась:

– Понимаете, такая ситуация… Не совсем прилично…

Действительно, что подумает публика, если из двенадцати участниц забега четыре будут стартовать от конюшни «Агапова», да еще представлять главного мецената турнира, говоря спортивным языком? Подумает: обман и надувательство. Призы – только своим. Неспортивная игра. Плюнет общественность и больше никогда не поверит в честность конкурса красавиц. В общем, Родион оценил щекотливость ситуации.

– Под какой кличкой… тьфу ты, фамилией Клавдия Васильевна стартует? – спросил Ванзаров, хотя уже нашел подходящие инициалы.

– Выступит под своей девичьей: Лоскутова.

– То есть номер десять. Влада Ивановна под честной фамилией мужа – Вонлярская и номер шесть?

– Именно так. Ольга Ивановна – это Изжегова. Ее – первый. Очень прошу: все это между нами.

Сыскная полиция обещала хранить женскую тайну, как свою. Но списочек возвращать не спешила и к тому же занудно повторила:

– Но куда же делось платье Эльвиры Ивановны?

Лидия Карловна посветлела лицом:

– Да что же я! Ну конечно! Перед самым собранием, когда девочки уже начали собираться, зашла Вероника…

– Это кто? – перебил Родион, стараясь найти в списке инициалов первую «В». Таких нашлось две.

– Вероника Лихачева… Да вот она под номером восемь.

Действительно совпало. Рыцарское сердце дрогнуло предчувствием удачи.

– Что было дальше?

– Вероника сказала, что сможет побыть недолго, зашла за ширму, увидела новое платье и спросила разрешения померить. Я не возражала. Выскочила в нем, такая красавица, сказала, что сбегает, посмотрится в зеркало.

– Она возвращалась?

– Ой, нет… – вдруг растерялась хозяйка. – Я и забыла об этом. Столько дел, каждая лезет со своими претензиями…

– Где найти госпожу Лихачеву? Мне срочно.

– Чего проще: идете за кулисы к Орсини, она у него ассистентка. Выступление как раз началось.

Ванзаров вскочил так резко, что стул был повержен на паркет. Взволнованный юноша не замечал подобных мелочей.

– Последний вопрос: Лада и Ляля были на этом собрании?

– Сильно опоздали. Наверно, с полчаса… Вы уж и домашние имена их знаете?

– А Клавдия Васильевна?

– Тоже не вовремя. Приехала, посидела считаные минуты и отпросилась. Сказала: срочные заботы…

Сыскная полиция уже рвалась в бой, но следовало кое в чем подстраховаться.

– Прошу, госпожа Маслова, нашу беседу держать в строжайшей тайне. Особенно от Эльвиры Ивановны. Если желаете ей добра. Только в этом случае обещаю, что о ваших маленьких фокусах с фамилиями не будет известно прессе.

Родион исчез так быстро, что не заметил, как женщина схватилась за сердце. А полным нельзя волноваться.

Распорядитель «Помпей» со звучной фамилией Циркин, только услышав про «особое поручение» от полицеймейстера Вендорфа, беззвучно согласился на все и даже выдал провожатого «мальчика». Служивый мальчонка был покрыт морщинами и имел статную выправку образца середины века. Но службу нес исправно до сих пор.

Лебедев приказал начать с подвалов. Впереди, как и полагается факелоносцу, торопился Николя Гривцов с потайным фонарем, боясь лишний раз оглянуться. Уж больно грозен спутник. За Лебедевым семенил мальчонка, просивший называть его Демидом: он, не замолкая, сообщал лишние, ненужные и безумные сведения о «Помпеях». По его мнению, концертный зал разбили как раз на месте древних стоянок первобытных людей, после чего здесь долгое время находился языческий храм, а когда Петр Великий додумался соорудить на этих местах свою столицу, было поставлено жилое строение, заранее проклятое. Как и воздвигнутый храм разврата и бесовщины, по мнению Демида. Как видно, распорядитель специально подсунул его полиции: мальчонка умел допекать изумительно. Так, что Лебедев терпел на последнем пределе.

Тайная надежда сразу найти место убийства не оправдалась. Подвал, конечно, был. Но, по моде петербургских домов, войти в него мешала вода, стоявшая по щиколотку. Произвести в сырых условиях сложную экзекуцию невозможно. На жертве или на платье неминуемо остались бы следы.

– Что ж ты, паразит, сразу не мог сказать, что подвал затоплен? – с таким гневом рыкнул Лебедев, что у Коли затрясся фонарь. – Только время потеряли!

– Болото! Оно и есть того! – со значением сообщил Демид. – Пожрет вертеп разврата! Так-то!

Дальше на очереди была отопительная. В стенах «Помпей» были проложены пустоты-каналы, по которым подавался теплый воздух. Помещение согревалось на манер русской печки: экономично и жарко. Но в кочегарке, поставлявшей горячую атмосферу из нагретого котла, нашлась только россыпь угля да парочка веселых истопников, приглашавших сразиться с бутылью деревенского самогона. Капаться в угле Лебедев побрезговал, чутье говорило, что бесполезно. А прочих следов не имелось. Если не считать объедков, оставленных веселой компанией.

Аполлон Григорьевич пребывал в тоске. То же чутье шептало, что дело затеяно бесполезное. Именно это и злило больше всего. Еще не родился такой преступник, что скроет следы от Лебедева.

– Чудище, веди на кухню! – потребовал он у мальчонки.

Теперь уже Николя был отправлен в арьергард. В кухонной части суетились повара, бегали поварята и кричал на всех шеф-повар. Появление посторонних, да еще с Демидом, он встретил агрессивно: вечер в разгаре, в ресторане подача за подачей, а тут шляется кто ни попадя. Но Лебедев быстро объяснил, кто тут будет распоряжаться. Впрочем, на этом победы закончились. Даже если представить, что здесь разделали человека, найти следы практически невозможно. Пол часто протирался шваброй, а ножи то и дело попадали под струю воды. На разделочных местах следов крови много. Но она скорее всего – рыбья, птичья или коровья. В лаборатории отличить непросто, а так, с ходу – невозможно. Одно успокаивало: слишком много свидетелей. Даже если бы начали потрошить девицу, кто-нибудь наверняка удивился бы. Или хоть спросил: «Это для какого блюда?» А новый шеф-повар так дорожит репутацией заведения, что скорее бы сам зарезался, чем дал испортить кухню. Несолоно хлебавши компания двинулась дальше.

Демид провел по всем черным лестницам и закоулкам «Помпей». Места было много, попадались уголки, вполне пригодные для убийства, но ничего конкретного обнаружить не удалось. Даже Лебедеву. Несколько раз он приседал над бурой лужицей, требуя от Коли светить как следует, но быстрый осмотр обнаруживал грязь и ничего более. Обошли все этажи, побывали во всех залах, включая гардероб, не забыли зимний сад, заглянули во все комнаты, распугав актрис, переодевавшихся после номера, и даже разбудили комика Фистул-Александрова, сладко сопевшего на диванчике гримерной. Только никаких улик от всей этой суеты не прибавлялось.

– Где тут кладовки или склад какой-нибудь?

Демид поднял палец до небес:

– Внизу у сцены хранилище имеется. Место позорное и проклятое! Пусту ему быть!

– Веди, изверг, – устало согласился криминалист.

Глухая ниша с правой стороны сцены темнела пещерой. Света от потайного фонаря хватало, чтоб разглядеть уходящие вверх куски декораций от различных представлений. Сюда отчетливо доносились звуки со сцены и реакция зрительного зала. Деревянные рамы с натянутым полотном стояли, как картины в магазине, плотно друг к другу. Кое-где виднелись ширмы и железные рамы. В сторонке помещались принадлежности для тушения пожара.

Лебедев приказал светить на пол. Прояснились затертые доски с множеством сколов и царапин от перемещаемых грузов. Пройдя по половицам, эксперт вынужден был признать то, во что никогда не мог поверить: свое полное поражение. Или в логике Ванзарова крылся дефект, и убийство произошло не здесь, или…

Аполлон Григорьевич отказывался признать, что какой-то «мясник», как он окрестил убийцу, может быть умнее его. И предусмотреть все. Так, чтоб капельки крови не осталось. Нет, точно умник-логик ошибся.

Покидая склад декораций не в лучшем настроении, Лебедев уже намеревался сорвать злость на Демиде, как вдруг на противоположном конце сцены нарисовался знакомый силуэт.

Маленький Родион не любил фокусы. Вернее, сначала очень любил их. Настоящее чудо приводило ребенка в восторг: из колоды появляется задуманная карта, свеча гаснет от мановения руки, и вообще предметы вырастают из воздуха. Но когда братец цинично объяснил ему, что чудес не бывает, а все фокусы – обман и надувательство самой чистой пробы, Родион обиделся. Да так, что, быть может, именно из-за этого решил бороться со злом и пошел в полицию. Закон и порядок от этого только выиграли, а фокусы проиграли окончательно. К сценическим чудесам Ванзаров испытывал непреодолимое отвращение. В общем, фокусы отняли у Родиона веру в чудо. Так вот и рождаются отъявленные логики.

Вот и сейчас, стоя за кулисами, он пропитывался раздражением, как огурец рассолом. И было от чего. По сцене с надменным видом вышагивал бодрый старичок ростом с высокого карлика, в огромном цилиндре и нагло карикатурных усах. Великий Орсини казался мелким существом с большими амбициями. Он так изысканно и самозабвенно кланялся, что было ясно: все эти фокусы только для того и делаются, чтоб сорвать дешевый успех. Хотя не такой уж дешевый, судя по переполненному залу.

Публика принимала наглый обман на ура. Взрывы аплодисментов, переходящих в овации, встречали каждый трюк. По сцене летали отрубленные головы. Отсеченная рука тушила подсвечник, висящий в воздухе. Скелет человека оживал и двигался по авансцене, доводя до визга дам. Фокусы были откровенно кровожадного толка. Маэстро «древней, египетской и современной магии», как уверяли афиши, тяготел к членовредительству. И все равно зрительный зал надрывался криками «браво».

С того места, откуда фокус смотреть не полагается, Родион видел тонкие веревки, незаметные тросы и подпорки. Все тот же наглый и бессовестный обман. Ничего не изменилось, а стало только хуже. Фокуснику помогал высокий чернявый ассистент. Впрочем, помощь не особо требовалась: маэстро старался все делать сам, то ли не желая делиться славой, то ли боясь разоблачения от неумелого движения. Никакой ассистентки рядом с ним не было. Казалось, ее очень не хватает. Частенько Орсини делал отработанный жест как для партнера, натыкался на пустое место и продолжал импровизировать.

Выступление неслось к финалу. Сорвав овации, маг шагнул к краю рампы и попросил выйти из зала даму, только самую храбрую, не боящуюся призраков. Зашелестели взволнованные голоса. Кажется, кто-то поднялся из кресла, но всех опередила зрительница, которой фокусник подал руку и помог подняться.

Сияние софитов и рампы искажало зрелище. Но даже легкое ослепление не помешало увидеть нечто любопытное. Блестя, как рыбка чешуей, на сцене стояла Клавдия Васильевна Агапова в фантастическом платье, словно сотканном из драгоценных камней. И хоть к Родиону обращена была обнаженная спина, ошибки быть не могло. Каким-то странным капризом Орсини выбрал безутешную вдовушку.

– Пгошу тишины! – выкрикнул карлик, изображая дурной французский акцент. – Сейчас вы увидите незабываемый бой кгасавицы с пгизгаком!

Прокатился вздох удивления. Как все-таки мало надо, чтобы дурить голову большому количеству народа. Ну, не будем о грустном…

Пока публика охала, перед нею незаметно опустился почти прозрачный занавес. Из зала его не видно, свет мешает. Не то что из-за кулис. Ассистент принялся старательно изображать барабанную дробь, будто перед расстрелом. Метнувшись в глубь сцены, Орсини вернулся с бутафорским мечом, выглядевшим как настоящий. И сунул в руку Агаповой.

– Пгизгак, явись! – завыл он.

Под сценой из неприметного люка включился проектор. На прозрачный занавес легло широкое пятно света, в котором обозначилась тень. Наверняка привидение… Так и есть. Призрак, похожий на вялый мешок, ожил и медленно двинулся как бы на женщину. Самые нервные зрительницы отчаянно закричали (а может – специально научены, с фокусника станет).

– Бейся, кгасавица!

Агапова стала послушно тыкать воздух бутафорской палкой в фольге, но зрители видели, как меч проходит сквозь призрак. Долго выносить такое издевательство нежить не смогла и рухнула сдувшейся тряпкой. А кому понравится, когда за здорово живешь мечом дырявят. Зал затих. Орсини вывел на подмостки храбрую даму, прозрачный занавес между тем незаметно скользнул вверх. Все потонуло в громе рукоплесканий. Фокус удался.

А сыскная полиция чуть не лопнула от гнева.

Отпустив Агапову и собрав все букеты в охапку, счастливый Орсини направился к кулисе. Тут ему преградили дорогу.

– О, нет! Я не даю автографов! – отмахнулся он, не поднимая головы, и вдруг учуял неладное. – Что вы здесь делаете? Почему за кулисами посторонний? Кто пустил? Посторонним здесь нельзя! Вы из газеты? Какое безобразие! Где полиция?

– Уже здесь, – холодно обрадовал Родион.

Фокусник еще пытался возмутиться:

– Что это значит?

– Сыскная полиция. Чиновник для особых поручений… Чиж Антон Иванович.

Орсини резко изменился в лице, заулыбался, сообщил, как ему приятно, и спросил, любит ли господин Чиж фокусы.

– Нет, не люблю. Желаете говорить в участке или пройдем к вам в гримерную?

Конечно, фокусник пригласил в гости. Но тут откуда ни возьмись, не хуже призрака возник Лебедев, за которым следовал молчаливый паж с фонарем.

– Ванзаров, тысяча дохлых баб! – закричал он. – Вы ошиблись, слово даю. Ваша логика ни на что не годится. Я обшарил эту вонючую дыру, и хоть бы капля крови. Думайте, что делать дальше!

– Как раз разговариваю с важным свидетелем…

– Где свидетель? – Лебедев честно обернулся, но со своего роста упустил великого Орсини.

Фокусник нервно захихикал.

– А, вот вы где прячетесь… – И Аполлон Григорьевич постучал в цилиндр. – Вылезай, грибок, иди в кузовок.

Давненько любимец публики не испытывал такого шока. И поделом, нечего людям голову морочить.

– Вам дама знакома? – спросил Родион, чтобы быстрее сменить тему.

Пребывая в глубокой печали, Орсини не понял вопроса.

– Та, что с призраком билась.

– Ах, эта… Нет, впервые вижу. Номер рассчитан на случайную персону из публики.

На этот счет чиновник полиции держался другого мнения, но спорить не стал. Не до мелких препирательств сейчас.

– А где ваша ассистентка? – спросил он.

– Вам-то она зачем?

– Отвечать, когда спрашивает сыскная полиция! – строго сказал Лебедев.

– Да! – вдруг взвизгнул Коля. Звук этот вылетел от долгого воздержания, как пробка из взболтанной шипучки. На фоне Орсини даже Гривцов почувствовал себя великаном, и вот – не сдержался. В ужасе Николя снова зажмурился (видно, детская привычка) и прижал к груди фонарь. Но когда раскрыл один глаз, Лебедев добродушно показал, как отрезает большим пальцем язык. Но увлеклись мы… Орсини и так на все готов.

– Да откуда мне знать! Мерзкая девчонка! Мало того, что на репетицию не явилась, так еще представление пропустила. Я один на сцене кувыркался! Вот только явится, я ей задам! Выпороть мало! На куски порву!

Пришлось спросить, часто ли такие фокусы выкидывает ассистентка.

– Еще чего! Живо бы вылетела на улицу!

Из чего следовало: такое случилось впервые.

– Ее зовут Вероника Лихачева? – уточнил Родион.

– Откуда вы узнали? Это имя на афишах не печатают.

– Она собирается участвовать в конкурсе красавиц…

– Она собирается! – передразнил Орсини. – Это меня пригласили участвовать!

– Неужто как красавицу? – расплылся Лебедев в улыбке.

Фокусник тщательно сделал вид, что пропустил мимо ушей.

– Буду показывать новейший номер. Премьера! О, обещаю вам: это подлинное чудо! Публика еще такого не видела! Волшебство и фурор!

– Что-то с летающими частями тела?

– Не скажу! Я держу фокус в страшной тайне. Это сюрприз. Могу лишь намекнуть, что в нем примет участие победительница конкурса!

Лебедев зааплодировал над головой маэстро. Но Ванзарову было не до того:

– Значит, госпожу Лихачеву не видели целый день?

– Пусть только вернется, я ей устрою. Придушу собственными руками!

– Лучше зарезать, – посоветовал добрый криминалист. Видно, тоже фокусы не любит. Или два великих специалиста, каждый в своем роде, не могли ужиться на одном клочке закулисья. Тесно гениям друг с другом. Вот и толкаются.

Орсини испуганно уставился на гиганта.

– Что?

– Говорю: чик по горлышку – и в прорубь.

– Аполлон Григорьевич!

Криминалист был сама невинность:

– Что, господин Ванзаров?

– Позвольте! Вы же представились как… – начал фокусник. Но его заткнули. И потребовали показать личные вещи Лихачевой, а лучше ее гримерную. Ох уж эта сыскная полиция!

– Не велика птица свою гримерку иметь, у меня в углу местечко выделил, и на том спасибо! – Кажется, Орсини был горд собой.

Гримуборной, как это называется в театральном мирке, служил маленький закуточек рядом со сценой. Стол с мутным зеркалом и яркими свечами, вешалка со сценическими костюмами, яркими и вызывающими, то есть – дамскими, и крохотный диванчик. В углу действительно уткнулся крохотный столик с флакончиками и баночками, явно для барышни. Сделав бесцеремонный обыск, Ванзаров вытащил теплое пальто до колен с меховой оторочкой, яркий платок и меховую шапочку с вуалеткой.

– Это ее вещи?

Орсини искренно был озадачен:

– Ничего не понимаю. Куда она в «Помпеях» делась? Не могла же уйти без одежды в такой холод…

– Ну, так годится моя логика, Аполлон Григорьевич? – шепнул Родион.

Притихший эксперт отделался молчанием. А Коля, хоть и торчал в дверях, обнимая фонарь, побоялся рот открыть. Языка-то жалко…

– Вот что, господин Орсини, вы едете с нами.

Фокусник отступил под защиту зеркала, словно колдуну предложила развлечься пытками старая добрая инквизиция. Нет, господа, не те времена. А вот был бы настоящим чародеем – сейчас бы в зеркале растворился или мышью обернулся. Так ведь нет! Стоит и дрожит. Глупость эти фокусы. Ну да ладно…

Орсини действительно испугался:

– Куда?.. Зачем?.. Ночью?..

– Не волнуйтесь. Отправляемся в самое надежное место на земле, крепость закона и порядка: 4-й участок Казанской части. Слыхали? Ах нет… Вот и познакомитесь.

И Родион бросил пальтишко детского размера важному свидетелю.

Пролетка гнулась под тяжестью двух с половиной мужских тел и одного мальчишки. Извозчик еле заставил лошаденку тронуться, но по какой-то прихоти свернул на Моховую улицу. Лебедев церемонно травил фокусника облаками никарагуанского дыма. Отчего Орсини забился носом в меховой воротник. Коля, втиснувшись на козлы, прижимал фонарь, как родное дитя. А Ванзаров легкомысленно смотрел по сторонам.

Как раз проезжали дом Агаповых. Второй этаж был темен, и только в одном окне теплился свет. Быть может, из ее кабинета. Сидит там храбрая барышня одна-одинешенька и не знает, какая беда над ней нависла. Она, умница, наверное, все сделает, чтобы спастись. Какое-то теплое чувство заползло Родиону под сорочку. Нет, не любовь. А желание помогать и защитить слабого. Свойственно оно не только рыцарям из полиции. Ведь это самое естественное чувство любого нормального мужчины. Это как дышать.

Оглянувшись напоследок, он заметил, как из парадных дверей быстро выходит барышня, глухо закутанная в платок. Ванзаров долго вертелся и посматривал назад, но видение растворилось в темноте.

Дверь в участок распахнулась от славного удара ноги господина Лебедева, за которым ввалилась целая компания. Дежурный чиновник Редер попрощался со спокойным ужином. И не только он. Желая провести опознание максимально быстро и чисто, Родион только предупредил, что надо «кое-что» осмотреть, после чего будут заданы вопросы. Ничего не подозревающий Орсини зашел в промозглую комнату. Из темноты его окликнул ласковый голос:

– Сюда, будьте добры.

Вспыхнул свет электрической лампы в стальном колпаке. Глаза Орсини только отвыкли от темноты, как он увидел мраморный стол. На нем что-то лежало, закрытое простыней. Неприятный господин страшного роста неприятно улыбнулся (уж очень неприятный попался) и, как фокусник, дернул простыню.

Родион как раз вошел в морг.

Застыв с выпученными глазами, Орсини выкинул дивный фокус, а именно: не пискнув, медленно осел на пол, словно тесто, и шлепнулся лбом о кафельную плитку. Маленькое тельце лежало не шевелясь. Обморок полнейший. Надо было спешить на помощь, но тут за порогом раздался грохот упавшего фонаря, а за ним и юного тела, лишившегося чувств. Ну, конечно, не уследили. Мальчишка сунулся «на труп посмотреть одним глазочком». И вот лежит теперь, ручки раскидав. В общем, опознание прошло исключительно успешно, если не сказать шумно.

Но больше всего пострадал участковый доктор. Синельников только поднес ко рту законную стопку за окончание служебного дня, как в кабинет с грохотом и криками были внесены сразу два тела, оба обмякшие. Пришлось открывать аптечку. Фокусник очухался быстро, хватило пары пощечин и ватки нашатыря, а вот Коле требовалось куда больше заботы. Слишком сильное испытание для юного рыцаря. Даже Лебедев остался помогать.

Поддерживая на всякий случай, Родион провел Орсини до своего стола, усадил и лично сбегал за горячим чаем. Старичок благодарно кивнул, но к стакану не притронулся. Щечки его горели, он тяжело сопел.

– Здесь не театр, как вас называть? – осторожно спросил Ванзаров. Хоть виду не подал, но переживал оплошность ужасно. Такую глупость сморозил, логик. Особенно мальчишку жалко.

Великий маг бурно высморкался в пятерню и стряхнул на пол:

– Дмитрий Иванович Толстиков… О господи!

– Орсини – сценический псевдоним?

– Что же еще? Представьте афишу: «Магистр белой и черной магии Толстиков»… Смех один. Кто пойдет… Бедная Вероника…

– Искренне прошу извинить, что так вышло…

– Ай, да что уж там… Вику все равно не вернуть. Кто это ее?

– Как раз выясняем. Мне нужны подробности о госпоже Лихачевой.

– Да, конечно… Все, что потребуется…

От сценической спеси не осталось и следа. Ссутулился крохотный старичок, глубоко печальный и покорный. И даже чаю не пьет.

– Когда она поступила к вам?

– Года полтора назад… – Дмитрий Иванович таким же деревенским манером прочистил нос. – В нашем деле нужно красивое лицо. Оно отвлекает внимание, чтобы не заметили, чего не следует. Работала исправно. Ну, около красивой барышни всегда вьются поклонники, но в этом смысле Вероника была строгих правил. Никаких глупостей. И вообще девочка старательная, на своем месте. У нас ведь представление каждый день, а его подготовить нужно, реквизит и прочее. У нее и времени свободного не было почти. Выспится – и сразу в театр. Секреты профессии ей, конечно, не передал, все со мной погибнет, но она и не просила. Ассистентка и есть.

– Помогая готовить фокусы, Лихачева касалась ядовитых или вредных веществ?

– У нас иллюзии, а не химическая лаборатория. Откуда взяться яду? В лучшем случае – безвредный магний для вспышек с дымом.

– Кто мог желать ей смерти?

Орсини только рукой махнул:

– И думать нечего. Симпатичное личико, хорошенькая фигурка да мечты о богатом муже. В двадцать шесть лет у барышень иных не остается. За что тут убивать?

– Так ей было двадцать шесть?

– И вы обманулись. Еще бы…Так следила за собой, что десять лет долой. Умница. С веснушками только мучилась.

– Какие веснушки?

– Самые обыкновенные: пигментные пятнышки на щеках. Очень ее донимали.

– Ну, конечно: веснушки… Может быть, ревность или зависть?

– Эх, господин… Как вас… На актрис, конечно, смотрят как на доступных женщин, но Вероника себя блюла. Сколько раз ей заманчивые предложения делали, особенно после выступлений в частных домах, она – ни в какую.

– У нее есть молодой человек?

– Наверняка не скажу, но, кажется, у них роман с моим ассистентом Сданко.

– Что за имя? – удивился Ванзаров.

– Серб, Сданко Дракоши. Славный малый, весельчак, красавец, что тоже немаловажно, женщины от него млеют, работящий, всегда безотказный.

– Давно у вас?

– Да уж года два… Дельный парнишка и без фокусов, извините.

– То есть не пьет?

– Совершенно. Даже на праздники. Говорит: мне и так весело.

– Позволяете любовь на службе?

– А что тут такого? – фокусник, кажется, обиделся. – Сданко – мужчина надежный, заработки копит. Поженятся, Веронике за ним будет спокойно, да и семьей выступать лучше… О господи, о чем я?

И Дмитрий Иванович закрыл лицо крохотными ладошками. Печально и смешно одновременно.

– Госпожа Лихачева никогда не называла фамилию Эльвира Агапова?

Что-то такое промелькнуло в заплаканном личике. Орсини вытер глаз и строго сказал:

– От нее никогда не слышал.

– А сами не слышали? – уточнил Родион.

– Фамилия известная, мыло Агапова…

– Вы лично с Эльвирой Ивановной знакомы?

Немного замявшись, старичок согласился, что был представлен.

– А матушку ее, Клавдию Васильевну? – не унимался юный чиновник.

– Нет, не знаю.

– В доме господина Агапова бывали?

– Кажется, давали там представление…

– Значит, его дочек видели?

Дмитрий Иванович молчаливо согласился.

– Неужели не знаете госпожу Агапову?

Орсини заверил, что не имел такой чести и даже не представляет, как она выглядит. Это было странно. И совершенно нелогично. Но разобраться Родион не успел.

В участок влетела дама, разбрасывающая искры гнева, как зажженная ракета. Шляпка сбилась набок, а взгляд был ужасен. Чиновник Редер ловко спрятался под стол, так что весь удар достался коллежскому секретарю.

– Где… мой… сын? – вбивая каждое слово, как приговор, дама наступала прямо на Ванзарова. Тот еле успел встать.

– Позвольте, сударыня…

– Не сметь! Так! Со мной! Где мой сын? Уже одиннадцатый час, а ребенка нет дома! Я чуть с ума не сошла! В Литейном сказали, что какой-то негодяй по фамилии Ванзаров посмел забрать его для розыска! Где этот мерзавец?

Когда на Родиона начинали кричать, происходило волшебство. Разумом овладевало спокойствие, а сердце покрывалось непробиваемой рыцарской броней. Вот и сейчас юный чиновник невидимо преобразился.

– Он перед вами.

От прямого немигающего взгляда, не сулящего ничего хорошего (а еще усы изготовились), дама отпрянула, но тут же пошла на новый приступ:

– Как вы посмели? Он же еще ребенок! Я буду жаловаться полицеймейстеру! Немедленно верните сына!

– Он – не ребенок!!!

От титанического рыка замер в медицинской даже Лебедев. Не ожидал он такого от Ванзарова. И зря. Наш герой еще и не на такое способен… Ну, не об этом речь…

– Он не ребенок! – куда тише, но с такой же силой повторил Родион. – Он – чиновник полиции. И служит не вашей юбке, а закону и порядку. И служит, доложу вам, отменно. Можете гордиться своим сыном. Он настоящий мужчина и защитник! И великолепный полицейский!

В этот миг мужчина и защитник окончательно пришел в себя, заморгал и печально произнес, как приговор:

– Маменька… И здесь достала… Надо идти…

– Лежите уж, герой… – добродушно пробурчал Лебедев и сунул ему в рот ложку с микстурой. – Без вас разберутся. Ох уж эта Amor matris![12]

И правда, разгром продолжался:

– Из-за таких, как вы, любящих маменек у нас нет настоящих мужчин! А России нужны рыцари! Откуда им взяться, если матери их от подола не отпускают! Стыдитесь себя и гордитесь им!

Было в этой тираде что-то очень личное, но что именно – оставим в молчании.

Госпожа Гривцова, совершенно оглушенная, зажмурилась, почти как Коля, и жалобно проговорила:

– Он ведь такой еще маленький!

– Николя – самостоятельный мужчина. Обещаю вам, с ним ничего не случится.

– Ну, хоть взглянуть на него можно? – попросила любящая матушка.

– Он на важном задании, – отрезал строгий чиновник.

– На задании! – госпожа Гривцова и гордилась, и страшилась одновременно. – Мой маленький Коленька на важном задании… Извините, я пойду… Передайте ему, что буду ждать, во сколько бы он ни вернулся…

И грозная дама тишайше покинула участок.

Броня спасла. Сражение далось нелегко, Родиону потребовалось целых три вздоха. Но Орсини вдруг выразил уважение:

– Экий вы… Однако… Не думал, что в полиции такие есть…

– Вы хорошо знаете «Помпеи»? – продолжил Ванзаров, будто и не было ничего.

– Третий сезон даем представления.

– Где в этом здании могли убить госпожу Лихачеву так, чтоб следов не осталось?

Вопрос оказался непосильным для фокусника.

– Даже предположить не могу, – только и смог выдавить.

– Заранее прошу простить, но скажите: Вероника была наивной, глупенькой барышней?

– Вовсе нет! Она была хорошенькой, но не дурой.

– Значит, поддаться на уговоры незнакомого человека не могла?

– Исключено. Почти…

– Даже если бы предложили значительную сумму?

– Вы, господин Ванзаров, задаете двусмысленные вопросы. Мне трудно на них ответить.

– Вероника мечтала победить в конкурсе?

Это вызвало гримаску фокусника.

– Какая женщина не хочет стать лучше всех! Вика, к сожалению, связывала с этой победой слишком большие надежды.

– У нее были шансы?

– Ответьте себе как мужчина…

Родион и ответил: действительно были, и очень неплохие. Реальная конкурентка для всех одиннадцати. Или как минимум – десяти. Если не считать Эльвиру. А уж для семейного трио матушки и сестер – самый опасный конкурент.

– Она когда-нибудь называла мою фамилию?

Орсини уточнил:

– Вы, кажется, по-разному представились…

– Ванзаров.

– Никогда не слышал, – последовал уверенный ответ. – А с чего вдруг?

Родион не поленился сходить до походного чемоданчика криминалиста, чтобы предъявить полоску кожи, зажатую стеклышками.

– Это было на ее руке. Можете пояснить?

Покрутив вещественную улику, Дмитрий Иванович сделал глубокомысленную мину:

– Это не просто знаки. Это магические символы. Очень древней магии.

– Расшифровать послание можете?

– Что вы, я же фокусник.

– Да, печально…

Глянув исподлобья, Орсини обиженно спросил:

– Неужели фокусы не любите?

Ответ последовал честный:

– Не люблю.

Неуловимым жестом объявилась цыганская игла. Орсини магически развел руки. Игла, повиснув в воздухе, стала повторять движение пальцев, как на магните. Заманчиво, наводит на размышления.

– Разве это не чудо?

– Тонкая леска.

Ну что поделать: непрошибаемый логик.

Спрятав заодно с обидой мелкий реквизит, который каждый фокусник держит при себе, Орсини стал проситься домой. Задерживать свидетеля причин не нашлось.

Колю вывел под ручку Лебедев. Кажется, и он проникся к мальчишке теплотой. Гривцов принялся извиняться, но старший по чину, напротив, поблагодарил за службу и отправил Колю домой. На сегодня розыск окончен. Не отпуская фонаря, слегка помятый юный рыцарь удалился.

– А вы что, Аполлон Григорьевич, заночевать решили?

– Тут у вас негра задержали, говорят, поет отменно. Хочу послушать…

На чем и простились.

Идя домой, Родион не мог отделаться от вопроса: куда это на ночь глядя собралась горничная Лиза? И для чего?

Доходный дом отдался сну. Лишь редкие окна говорили, что обитатели этих квартир нашли себе поздние хлопоты. Родион отпер калитку собственным ключом, который выдал из особого уважения домовладелец Крюкин, и почти на цыпочках стал забираться к себе на третий этаж. В целях экономии керосина на лестнице было темно, как… Ну, сами знаете, какая бывает темень на наших лестницах. Нащупывая ступеньки, он кое-как выбрался на лестничную клетку и наугад двинулся в темноту. С правой стороны возникло движение. Что-то огромное шевельнулось. Ванзаров шарахнулся к противоположной двери и выставил руку, чтобы удар ножа или лома пришелся на нее, а дальше как придется. Он ждал нападения. Но враг медлил. Судя по тяжкому сопению, рядом кто-то был. Затаился, душегуб, выжидает. Поднимать тревогу? Соседей будить? Потом стыда не оберешься.

– Стоять на месте! У меня револьвер! – грозно предупредил слегка оробевший чиновник полиции. Напугать его невозможно, это мы знаем. Но все же…

– Ну, наконец-то! Сколько можно тебя ждать!

Спутать этот голос невозможно ни с каким другим на всем свете.

– Тухля?! Ты что здесь делаешь в такой час?

– Отопри же, наконец! – сказал плаксивый баритон. – И убери свое мерзкое оружие. Я весь промерз.

О да! Это был он: единственный, неповторимый и самый закадычный институтский друг. Андрей Юрьевич Тухов-Юшочкин происходил из какого-то очень древнего рода, такого, что никто и вспомнить не мог. Знатные предки наверняка прокляли бы своего потомка, если бы знали, каким нежным и ленивым он вырастет. Обладая умом незаурядным, Тухля был фантастически ленив. Прослушав начало первой лекции, он мог проспать все остальные. При этом сессии и работы сдавал с поразительной легкостью. Обладая телом крупнее Ванзарова, Тухля возвышался непоколебимым утесом, в который бей сколько хочешь – все равно не свернешь. Как-то сразу сблизившись, приятели заслужили клички в рифму. Родиону досталась менее обидная, но все равно: Пухля. Звучит как-то невнятно, особенно для чиновника полиции. Поэтому называть себя подобным образом дозволялось только одному живому существу по кличке Тухля. Хорошо, хоть старший братец не узнал, а то бы замучил шуточками.

При всей массе достоинств Тухля обладал поразительным, если не сказать феноменальным, даром: его любили женщины. Вернее, не любили, а были им околдованы. Кажется, что интересного в таком тюфяке? Но сколько хорошеньких барышень готовы были ради него головой в прорубь. Всякий раз Тухля искренно влюблялся и так же скоро остывал. Впрочем, жениться его заставили. Как это удалось нынешней госпоже Туховой-Юшочкиной, осталось загадкой.

Родион не сомневался, что любовный каток опять проехался по судьбе Тухли.

Дорогой друг сразу же взялся жаловаться и скулить. Правда, перед этим развалился на любимом, то есть единственном диванчике, швырнул ботинки с калошами в район кухоньки и вообще занял собой все пространство.

– Ах, Пухля, как мне тяжело! – сообщила туша в добрых восемь пудов. – Как я страдаю! Это так ужасно! Мне надо кому-то выговориться.

Развлечение еще то, особенно после дня забот. Но другу ведь не откажешь.

– У тебя опять самая последняя и великая любовь? – спросил Родион, кое-как устраиваясь на стуле. Ступни Тухли в вязаных носках заняли почти всю комнату.

– Не смей говорить так! Это великое и светлое чувство! Оно переполнило меня! Это так прекрасно!

– Кажется, Юленька не разделяет твоего восторга? – спросил друг, откровенно любуясь подбитым глазом друга.

– Что может знать эта мелкая женщина, жена моя! Разве может она понять!

Тухля перевернулся мечтательно на спину, так что диванчик еле стерпел.

– С кем на этот раз спутался?

– Как ты можешь… Она великолепна, неподражаема, чудесна.

– Из горничных, что ли?

Последняя великая любовь была как раз оттуда.

– Нет, она состоятельная женщина и к тому же… несвободна. Но все это пустяки. Она считает, что узы брака – ничто. Все люди свободны и должны наслаждаться дарованным им счастьем любви! Я так страдаю.

Значит, Тухля начал путаться с замужними. Мельчает друг, однако.

– Как же клятва верности до гробовой доски Юленьке?

– О, не поминай этого имени! Между нами все кончено. Я поживу у тебя…

Последнее было скорее утверждением, чем вежливой просьбой. Но разве откажешь несчастному, которого выгнали из собственного дома. Великая любовь требует от друзей жертв, одним словом. Страдать, так всем вместе.

Еще разок испытав диван на прочность, Тухля капризно заявил:

– Пухля, я есть хочу. Сделай хоть чаю…

Что-то это прозвище сильно досаждало, даже в исполнении лучшего друга. Ванзаров честно признался, что у него шаром покати. Хлебной крошки нет, и даже чаинки не завалялось.

– Будь сыт любовью. Тебе полезно.

Сердечный друг принялся многосложно жаловаться на судьбу, обвинять женщин вообще и жену в частности. Но вскоре речь его стала путаться, и он совершенно наглым образом заснул. Поглядев на храпящую тушу, Родион убедился, что делать ему дома нечего, а думать – все равно нет сил.

Тихо затворив дверь, он отправился в участок.

Господина Редера грубо выдернули из сладких видений. Что снилось дежурному чиновнику, в то залезать не будем из чувства брезгливости. Очнувшись, он увидел мрачного коллежского секретаря, нависавшего над ним упитанной тучкой. Не самое приятное, что можно встретить спросонья. И все же Редер извлек милую улыбку:

– Чем могу быть полезен, Родион Георгиевич?

Вздорный юноша потребовал открыть комнату полицейского телеграфа, чтобы послать срочное сообщение. Редер его бы самого послал с большим удовольствием, но важный статус юного негодника не позволял рта открыть. Покорный чиновник отворил клетушку и включил аппарат.

Депеша потребовалась аж в русскую миссию в Вене. Редер отстучал текст:

[Прошу на срочную связь чиновника Ванзарова ТЧК][13]

Телеграф помолчал, катушка с лентой закрутилась, напечатались слова:

[У аппарата Ванзаров ТЧК]

К счастью, брат оказался на дежурстве. Родион продиктовал новую депешу:

[Вам знакома барышня Вероника Лихачева ВПР]

Ответ пришел немедленно:

[Родион ЗПТ тебе делать нечего ВСКЛ]

Что еще ожидать от старшего брата? Ну, ничего, у сыскной полиции есть методы и на старших братьев. Не дрогнув, Родион продиктовал:

[Дали слово помогать первому требованию полиции ТЧК]

Аппарат ответил:

[Не занимай казенный телеграф ВСКЛ]

Но Родион не отступил:

[Мне нужен ответ ТЧК]

За что и получил:

[Вернусь ЗПТ убью тебя лично ВСКЛ]

Ванзаров немедленно ответил:

[Благодарю ТЧК Вам знакома барышня Эльвира Агапова ВПР]

Из Вены пришла грозная депеша:

[Младший брат это наказание ТЧК Конец связи ТЧК]

В этом вопросе Родион придерживался иного мнения. Только старший братец может шутить над сыскной полицией и вообще считать розыск дурацкими играми. Конечно, на фоне судеб Европы и разных дипломатических баталий куда ему разглядеть смерть ассистентки фокусника с надписью на руке.

Эти и прочие печальные мысли одолевали Ванзарова, но тут из глубин участка донеслось нежное и грустное пение, от которого рыцарское сердце наполнилось тоской. Буквально за душу брало, хотя из всех слов Родион понял только: «Миссисипи».

– Кто поет?

– Это господин Лебедев задержанного слушает. Уже час развлекается. Голосистый негр попался.

Усталость подкашивала, но любопытство сильнее. Ничего с ним не поделать.

Зрелище действительно стоило, чтоб на него продавали билеты. На пороге распахнутой камеры, еле помещаясь в проем клетки, стоял эбонитовый красавец в добротном, но помятом костюме и выводил голосом фантастические напевы. А на арестантской койке развалился Лебедев, глубоко проникаясь странной музыкой. Певец взял длинную октаву и затих.

– Браво! – сказал криминалист, угощая солиста сигаркой. – Wonderful!

Негр почтительно поклонился.

– О, Ванзаров, как вовремя! Знакомьтесь: гениальный певец мистер Вагнер Лав из солнечного Сан-Франциско.

Услышав свое имя, негр растянул губы в ослепительной улыбке и поклонился вновь. Родион ответил тем же, но шепотом, словно заключенный мог понять, спросил:

– Что он делает в «сибирке»?

– Это трагическая история! – сказал Лебедев, доставая новую сигарку.

…Мистер Лав прибыл в Петербург на гастроли с негритянским хором духовного пения. В программе значились не только божественные гимны, но и народные блюзы, что для России было в новинку. Хор состоял исключительно из женщин, мистер Лав был единственным баритоном, заодно и мужчиной. За время поездки вид поджаристых булочек строгих правил довел его до того, что молодой и неженатый мужчина уже лез на стену. И вдруг на дневном концерте он приглянулся роскошной белой женщине. Мистер Лав не смог устоять пред искушением, потому что жадно рвался к нему. Но случилось невозможное: руководитель хора – заядлый пастор – откуда-то узнал о проступке, который был объявлен «гнусностью». И солиста безжалостно выгнали вон. Он бы подался к обольстительнице, но не знал, где ее искать: бурное свидание случилось в номере какой-то гостиницы, она исчезла, не оставив адреса. И вот мистер Лав очутился в холодной России без денег и паспорта, который остался у пастора. Что оставалось? Он собрался заработать несколько монет пением на улице. В Сан-Франциско это можно. Но у нас нравы строгие, беднягу сгребли в участок за попрошайничество. В общем, еще одна невинная жертва женского коварства.

– Из-за любви такой талант страдает, – вздохнул великий Аполлон. – Бедный старина Вагнер. С ним хоть английский вспомнил. А то ведь никто не знает.

– Вагнер – это имя или фамилия?

– Да какая разница, коллега, когда такой голосище…

– Как его хор называется? – спросил знаток театральных афиш.

– «Spartacus».

Имя знакомо. Но было в нем что-то красно-белое, как кровь на белой скатерти, исключительно неприятное уху петербуржца. Но это так, в глубинах души.

– Передайте мистеру Вагнеру или Лаву мое уважение, – сказал Родион. – Поет роскошно.

– Может, освободите своею властью?

– Пусть сидит. Все равно ему деваться некуда. Тут тепло и накормят… Аполлон Григорьевич, вопрос один маленький…

Пожав лапищу певца и закрыв за ним решетку камеры, Лебедев нахмурился:

– Ну, начинается!.. Ночь на дворе, а кума за свое. Неуемный вы какой-то!

– Правда один.

– Знаем мы вас, были вы у нас. У нас после вас самовар пропал… – И великий Аполлон демонстративно сигарку спрятал.

– На лице Лихачевой были веснушки?

– То есть lentigo? – переспросил криминалист и задумался, дольше, чем полагалось великому знатоку. – Она рыженькая, значит, должны быть… Не лень и в морг вернуться, но уверен: кожа лица чистая. А в чем дело?

– Орсини уверяет, что у ассистентки были веснушки. Это мелочь, но надо понять, что с ней делать.

– А что нам говорит логика?

Логика в этом случае как раз предпочитала помалкивать. А вот из недр приемного отделения нарастал какой-то шум. Дверь в тюремный коридорчик распахнулась, и вконец разозленный Редер доложил:

– Там фокусник явился, срочно вас требует.

Великий маг пребывал в таком нервном возбуждении, что не мог устоять на месте. Вид крохотного существа с тараканьими усами, мечущегося в цилиндре по участку, хоть кого развеселит. Но только не чиновника полиции. Уставшего, как таракан в банке.

– Что случилось, Дмитрий Иванович? – строго спросил Ванзаров, надеясь, что не объявился еще один труп. Вендорф не переживет.

Орсини бросился к юноше, как тонущий корабль к надежному причалу, и, страшно выпучив глаза, заявил:

– Я знаю, кто убийца Вероники!

Все великие открытия, как, например, вечный двигатель или смысл жизни, требуют спокойной обстановки, чтоб потом локти не кусать. А потому нервного фокусника насильно посадили на гостевой стул, после чего влили порцию успокоительного по рецепту Лебедева: полстакана водки без закуски. Орсини закашлялся (а что оставалось делать, если рот держала могучая длань криминалиста), но в самом деле успокоился.

– Господа, так же и умереть недолго! – кряхтя, выговорил маг.

– Ничего, до свадьбы заживет. – И Аполлон Григорьевич шаловливо хлопнул по цилиндру. Тот съехал до бровей.

Дмитрий Иванович злобно сорвал головной убор и швырнул об пол. Но кролик из него не выскочил. Видно, поздно уже, спит животное. А вот старичок обиделся.

Пришлось юному чиновнику выражать свои глубокие извинения.

– Так что знаете про убийцу? – ласково напомнил он.

Орсини сразу ободрился:

– У Вероники на шее я заметил… разрез. Все так?

– Надо же! – воскликнул Лебедев. – В обморок грохнулся, но рану увидел. Ну, фокусник!

– Попрошу ваши гнусные намеки держать при себе! – взвизгнул господин Толстиков. С этого мига между ними легла пропасть вражды. И почему так выходит между талантами?

Отвечая на укоризненный взгляд сами знаете кого, Лебедев показал, как он старательно заштопал себе рот.

– Вы правы. Так что же? – помог Ванзаров.

– У нее из тела слита… кровь?

Родион насторожился, как хорошая гончая при верном запахе:

– Откуда вам это известно?

– Значит, правда! – упавшим голосом сказал Орсини. – Все совпадает.

– Пожалуйста, объяснитесь.

– Да что тут объяснять? Разве не видите? Молодая красивая девушка мертва, у нее перерезано горло и забрана кровь, причем никаких следов ее нет. На руке жертвы таинственные знаки! Вам этого мало?!

– Куда же, по-вашему, делись следы крови?

– Да выпили ее! – в ужасе прошептал Орсини. – Убийца – вампир!

Лебедев изобразил беззвучные аплодисменты. Дескать – полный восторг.

– Это слишком смелое заявление, – аккуратно сказал Родион. – Мы не занимаемся нечистой силой…

– И фокусами! – вякнул Аполлон сквозь «зашитый» рот.

– Вы ничего не понимаете, господа! Насмехаться проще всего. Но я говорю не о сказочных вампирах, а вполне настоящих, из плоти и крови. Они – обычные люди, не боятся дневного света, отражаются в зеркалах, как мы с вами. И ведут нормальную жизнь. Только у них есть страсть: пить кровь молоденьких девушек. Это что-то вроде болезни, психического отклонения. Они не могут вступать в связь с женщинами иначе как выпивая их до дна. Только так испытывают удовлетворение. У вас нет следов крови, потому что он ее выпил и вылизал до капли! А вы говорите – фокусы…

Воцарилась та особая тишина, когда участники беседы испытывают самые противоречивые чувства: кто удивление, а кто оторопь. Во всяком случае, на физиономии Лебедева глумливую ухмылку сменило тихое раздумье.

– Надеюсь, не ваш ассистент Дракуло?

– Не Дракуло, а Дракоши, опять за шуточки, господин Ванзаров!

– Я не хотел вас обидеть, – искренне сказал Родион. – Но поймите, мы расследуем серьезное преступление. Ваша идея имеет резоны, пусть и шаткие, но если бы…

– Хотите сказать: «Если бы не фокусник, а психиатр»? Понимаю, для вас фокусник сродни клоуну. Так вот сейчас вас огорчу… – Дмитрий Иванович перевел дух и принялся с новыми силами: – Этим летом мы давали гастроли в Одессе. Публика принимала великолепно, огромный успех, восторженные статьи, сам градоначальник…

– Не сомневаемся. Чуть ближе к вампиру…

– Ах да… После одного представления ко мне зашел молодой человек. Одет прилично, дорогой перстень на пальце, но было в нем что-то странное, что меня насторожило. Будто какая-то тень пряталась у него за душой. Он стал говорить, как ему понравился спектакль и что хочет пригласить меня с Вероникой на ужин. Недолго думая, я согласился. Ужин был устроен в летнем ресторане. Хотя все было очень мило, но разговор не клеился. Вдруг юноша пригласил Веронику потанцевать. Я вышел покурить на террасу, а когда вернулся, застал ее в слезах. Оказалось, во время танца юноша потащил ее в кусты, выхватил нож и пытался разрезать горло. Она не могла звать на помощь, но стукнула его промеж ног и убежала. Поначалу я хотел заявить в полицию, но решил, что это бросит тень на гастроли. А на следующее утро явился этот господин. Просил прощения и открыл тайну: он вампир, который не может овладеть женщиной иначе как выпив ее кровь. И пообещал больше никогда не преследовать Веронику, если мы забудем это происшествие…

– И вы накрепко забыли, – подсказал Родион. – Так крепко, что даже не вспомнили об угрозах госпоже Лихачевой.

– Да поймите же, господа, я постарался выкинуть из головы весь этот ужас! Но, возвращаясь домой, вспомнил!

– Случаи ложного вампиризма, конечно, известны… – У Лебедева не нашлось и тени шутки. – Одна странность: отчего он держался и ничем себя не выдал?

Родион понял намек: подобных случаев с разрезанным горлом и слитой кровью молодых девушек в полицейских отчетах не было. Во всяком случае, за последние лет пять. О прошлых столетиях судить трудно.

– Как он себя называл?

– Какое-то восточное имя или греческое, – Орсини нетерпеливо махнул. – Это неважно, наверняка ложное. Лучше спросите: почему я вспомнил?

– Почему вспомнили? – послушно повторил Ванзаров.

– Дня два назад, во время представления, меня что-то неприятно задело в публике. Но я не придал этому значения. И только теперь понял: это было его лицо! Он сидел в среднем ряду и смотрел на Веронику, а не на фокус! Он любил и желал ее! Что на это скажете? Где же ваши шуточки теперь?

Ответов не нашлось.

– Влюбленный вампир явился на аромат крови! И он ее получил. Теперь будут новые жертвы, если его не остановить!

– Знаете следующего кандидата? – очень серьезно спросил Родион.

– Красивая девушка, кто же еще?! Их сколько угодно.

– Особенно на конкурсе красавиц, – как для себя, заметил Ванзаров. Ясно и логично, кого наметил следующей жертвой влюбленный вампир. – Как он выглядит?

– Худощавый, бледный, примерно лет двадцать, темные волосы…

Потребовалось обратить немой вопрос к великому Аполлону: «И что с этим делать?» На что последовал такой же ответ: «А я почем знаю? Вы логик, вот и разбирайтесь». Опять приходится все делать самому.

Родион встал:

– Где живет ваша ассистентка?

– Никогда у нее не был, зачем мне… Но Сданко точно знает. Они соседи, кажется.

– Едем! – приказал Ванзаров и пошел натягивать пальто. Да только покачнулся по дороге. Совсем юноша не бережет себя.

Отряд под предводительством чиновника-рыцаря не потревожил грохотом лат спящего портье меблированных комнат Лильенберга, что на Кирочной улице. Заведение погрузилось в ночной отдых. Не было резона нарушать его из-за пустяков. Фокусник уверенно провел отряд на второй этаж и постучал в двенадцатый нумер. Долго не открывали, наконец заспанный голос спросил:

– Кто там?

– Сыскная полиция, – тихо сказал Родион.

Замок сразу щелкнул. Лебедев быстро встал перед Орсини, закрыв его целиком. На пороге появилась ночная рубаха. Ее владелец, зевая во весь сахарно-белый рот, спросил:

– Полицья? Здравствуй, полицья.

Говорил он с тем милым славянским акцентом, что не сходит с языка у проживших в России и долгие годы.

– Господин Сданко Дракоши?

– Я есть, – парень опять зевнул и виновато улыбнулся. – Прощайте меня. Только заснул.

От усталости Родион потерял способность к мгновенному портрету, но про себя подумал, что ассистент великого мага отвечает требованиям театра: молод, черняв, простодушен, обаятелен, нравится женщинам. Все, что нужно для успеха.

– Что вы делали сегодня с трех до четырех дня?

– Что делал? – удивился Сданко. – Работал. Номер готовил, Димитри Иванович очень строго следит…

– Здравствуй, Сданко! – высунулся фокусник из-за спины криминалиста.

– О, ви здесь? Заходите гости! Чего в дверь стоять?

Ванзаров отказался и только спросил:

– Когда вы последний раз видели госпожу Лихачеву?

– Когда видел? Давно видел. В начале дня.

– А точнее?

– Точнее? Может, в два… Нет, в три. Сказала: на собрание красавиц бежит.

– А потом?

– Потом нет.

– Почему не искали ее?

– Искали? Зачем искать? Значит, надо ей. Мне за девочкой бегать не надо. Я один справился. Такая шустрая! Вот ей будет на грибы…

– На орехи, – невольно поправил бывший студент-отличник. – Не замечали, чтобы около нее кто-нибудь крутился? Мужчины незнакомые или странные?

– Мужчины? Зачем мужчины, я рядом.

Парень так очаровательно улыбнулся, что не осталось сомнений: другим здесь делать нечего.

– А почему эти вопросы?

– Ее… – только вымолвил Орсини, но ладонь эксперта наглухо зажала рот.

Сданко насторожился:

– С Вероникой что?

– Где ее комната?

– Четвертый этаж, комната тридцать шесть… Не было ее. Перед сном стучал. Где ходит? Поздно уже девушке.

Что верно, то верно.

Ассистенту предложили идти спать дальше и ни о чем не волноваться. А чиновник полиции не поленился спуститься, растолкать портье, показать зеленую книжечку и подняться на самый верх.

Осторожно войдя первым, Лебедев включил электрический свет.

В комнате мило пахло уютом девичьей квартирки. Обстановка не богатая, но чистенькая. Везде аккуратные салфеточки. На окнах цветочки, фотографии в рамочках. Рядом с софой – столик для наведения красоты. К нему и направился криминалист. Побродив по маленькой комнатке и заглянув в крохотную спаленку, Родион убедился, что влюбленного вампира здесь не было. Никаких следов беспорядка, паники или внезапного отъезда. Все на месте. Впрочем, связки чеснока или наточенного кола тоже не нашлось.

Орсини входить не решился, скрываясь за косяком двери.

– Что-нибудь интересное нашли? – спросил опечаленный рыцарь сыска.

Аполлон Григорьевич внимательно изучал содержимое жестяной баночки, как из-под гуталина.

– Проверим – узнаем, – ответил он. – Запах знаком.

Интерес привлекала скромная вещица. Хотя на трюмо помещался огромный выбор косметических снадобий в скляночках, коробочках, пузырьках. Нашелся даже флакончик популярных духов «Помпеи» с римлянкой на этикетке. Что и говорить, за своей красотой госпожа Лихачева следила с фанатическим упорством.

Но в ее жилище розыску делать было решительно нечего.

Прощаясь на улице с Орсини, Ванзаров приказал строжайшим образом не обсуждать тему убийства ни с кем. Молчать, и все. Как будто ничего не произошло вовсе. А если Сданко начнет донимать расспросами, сказать, что барышня уехала по срочному делу в Саратов к родственникам. О влюбленном вампире – ни звука. Это всего лишь шаткое предположение. Слухи разносятся, как эпидемия. Не хватало, чтобы накануне праздников у красивых женщин столицы началась паника. Но если существо объявится в «Помпеях» – дать знать немедленно. Или хоть крикнуть городового.

Помахав на прощанье цилиндром, Дмитрий Иванович исчез за диваном пролетки.

– Все-таки этот тип – настоящий Anima vilis[14], не так ли, коллега? Наплел с три короба: вампир, аромат крови и все такое. Чушь и фантазии. Одним словом, фокусы.

Родион только хотел заметить, что с точки зрения логики…

Но в этот миг окружающий мир расплылся кругами, как вода в стоячем озере. И наступила тихая тьма. Полная и беспросветная. В нее он окунулся до самого дна.

Секретные прописи

Румяна «Индийская роза»

Взять по равной части венецианского талька и так называемого очищенного зубного мыла, все хорошенько перемешать и сюда прибавить отдельный раствор в воде флёксина. Полученную густую смесь намазать на маленькие фарфоровые блюдца, дать высохнуть и употребить в дело посредством втирания. Приготовленные румяна обойдутся в 5 копеек, что в 35 раз дешевле французских румян. Их достоинство еще в том, что они не сходят от пота, не образуют пятен, но даже с трудом поддаются умыванию. Вместо флёксина можно взять раствор бромистого эозина.

Средство против веснушек

Разведенной азотной кислоты – 7 грм

Одеколона – 115 грм

Масла померанцевых цветов – 10 капель

Hydrogenium peroxydatum medicinale[15] – 60 грм

Глицерина – 100 грм

Настойки кошенили – 4 грм

Дистиллированной воды – 325 грм

Настоять две недели и профильтровать. Смесь втирать на ночь в веснушчатые места.

18 октября

Косметического вмешательства требуют слишком узкие и слишком бледные губы. Для этой цели применяются только жирные красные косметические средства. Само собою разумеется, нельзя пользоваться ядовитыми средствами, а следовательно, и киноварью в особенности. Краска не должна переходить границу слизистой оболочки, иначе она не будет держаться и будет иметь неприятный вид. Расширение красного края губ при помощи румян предпринимается обыкновенно только на верхней губе. Что же касается удлинения ротовой щели, то такое желание не может ни одной женщине прийти на мысль.

Там же

Речка Фонтанка, и так закованная в гранитные берега, сдалась морозу, как слабая женщина настырному ухажеру. Тонкий лед покрыл ее ровным шоссе. Но шагать по нему не решится и самый лихой путник. В серости утра замерзшая речка казалась огромным полотном, чистым и свежим, как для праздника. По обеим сторонам ее теснились роскошные дворцы, знатные особняки и громадные жилые строения. Среди них скромно притулился низенький домик в три этажа. Кто бы мог подумать, что в нем располагается такое грозное ведомство, как Департамент полиции Министерства внутренних дел.

Кроме начальственных кабинетов, в которых нам делать нечего – бумаги да циркуляры, тут помещалась крайне важная комнатка, в которую кропотливо собирали сведения и данные о всех преступниках России: Антропометрическое бюро. Любого хоть раз преступившего закон здесь фотографировали, тщательно обмеряли по системе Альфонса Бертильони, и весь этот бертильонаж заносили на специальную карточку, которая нумеровалась и уходила в картотеку. Бюро было создано пять лет назад, но уже полнилось десятками тысяч жуликов и убийц. И помогло распознать несколько сотен мазуриков. Бюро создавалось при самом горячем участии Лебедева. Его кабинет помещался за соседней стеной. За счастье побывать в нем любой фокусник или даже маг, не задумываясь, раскрыл бы любой секрет. Особенно чужой.

В рабочем кабинете, он же лаборатория, Аполлон Григорьевич собрал с трудолюбием муравья все, что только способно помочь научному раскрытию преступлений. Химическая посуда, микроскопы, реактивы, химикаты, бездна всяческих инструментов и даже аппараты устрашающего вида, как для пыток. Но больше всего в кабинете находилось предметов, собранных по следам прошлых преступлений. Каждый свободный клочок занимал какой-нибудь экспонат. Лебедев имел дурную привычку ничего не выкидывать, что привело к такому чудовищному захламлению, с каким ни одной помойке не потягаться. Среди экспонатов, любопытных, странных и просто ужасных, выделялся один, закутанный в плед, словно кокон, только усы торчат. Устроившись рядышком с лабораторным столом, разукрашенным следами множества опытов, он сидел тихо и вид имел несколько печальный. Экспонат внимательно наблюдал, как смешиваются в химической колбе коричневые жидкости, до странности напоминающие чай с коньяком. Раствор был сунут под нос. Печально вздохнув, как виноватый школяр, он сказал:

– Уж простите меня, что так вышло, и не думал…

– Удивил так удивил, коллега! – Лебедев придерживал пальцем колбу, чтобы собеседник пил, не отлынивая. – Юный чиновник полиции, надежда отечественного сыска – и здрасте: падает на улице! Добро бы еще от пули или разбойного кастета. Так ведь от голодного обморока! Стыд и позор. Все доложу полицеймейстеру…

– Не надо… – жалобно попросил Родион. – Это случайность. Нелогичная.

– А кума все про свое! Забудьте вы про логику, да. Не окажись рядом великого и скромного специалиста, уже к утру следствие вести было бы некому. Станет от этого лучше? И потом столько мороки: вскрывай вас, ковыряйся во внутренностях… Никакого удовольствия.

– Это почему же?

– Вредный вы, юноша, умственного яда в вас много, боюсь отравиться.

– Как вам угодно…

– И он еще обиделся! – воскликнул криминалист. – Лучше доложите: как дошли до жизни такой? Науке это интересно.

Ну, что делать, пора приоткрыть занавес тайны. Тут не фокус, все по-настоящему.

…У матушки Ванзарова была одна, но пламенная мечта: женить сыновей. Со старшим дело окончилось полным фиаско: на высотах дипломатии Борис Георгиевич был недосягаем. Потому вся материнская энергия досталась приземленной сыскной полиции. За последние месяцы на Родиона была устроена настоящая охота. При каждом удобном, неудобном и просто неуместном поводе заводился разговор о счастливой семейной жизни. А также о том, как хороши маленькие, упитанные внуки. Причем кандидатки на производство ванзаровского потомства застыли на низком старте. Оставалось только дать сигнал на старт, то есть выбрать. Сначала Родион злился и даже некоторое время не ходил обедать к матушке. Потому что считал: выбор подруги жизни – единственное дело, не поддающееся логике, расчету или выгоде, – происходит глупо и нелогично. То есть по горячей или хоть пламенной любви. Этой аксиомы Родион придерживался со всей яростью прожженного логика. Однако нет такого гранита, который бы не проточила по капле вода. Матушка взяла сыночка измором. На Родиона обрушился плотный шквал вздохов, слез, причитаний, мечтаний о детках и прочей чепухи, на которую способно только сердце матери, безжалостное в своей любви. Поначалу Родион старался шутить. Потом приводить аргументы. Потом не замечать. Потом обещать подумать. Но когда все возможности увиливать были исчерпаны, а напор матушки не утратил энергии, он прикинул: лучше быстрая гибель, чем долгая мука. Жениться так жениться. Стерпится – слюбится. И прочие глубины народной мудрости. Втайне же надеялся, что сможет управлять женой как более умный и проницательный. Что делать, каждый имеет право на ошибку.

Припомнив любимую мысль старины Сократа: «Брак есть зло, но зло необходимое», Родион сдался. И согласился на все. Матушка залилась слезами счастья, сообщив, что у нее припасена чудесная партия: барышня с отличным приданым, свой домик в Васильевской части обещан, так что внукам будет где разгуляться. А будущий тесть спит и видит, чтоб породниться с полицией. Остается только назначить знакомство молодых и смотрины жениха. Родион на все был согласен. Но как только дал окончательное слово, случилось странное: организм перестал принимать пищу. Просто отказывался есть. Не желал, и все. Только воду принимал чуть-чуть. Словно взялся измучить своего владельца окончательно. Короче говоря, Родион не ел уже с неделю. Отчего заметно осунулся и отощал. Но и такого жениха на Васильевском были рады видеть. Смотрины назначены на сегодня.

Выслушав повесть, какой не было печальнее на свете, Лебедев цинично хмыкнул:

– Эх, вы, Дон Кихот упитанный! Только подумать: страдает от любви! Хотя и не такой уж упитанный. Довел себя до ручки. Мой совет: выкиньте дурь из головы, и давайте сегодня вечерком, как невесту посмотрите, наведаемся к актрискам. Пора вам познать женщин во всем многообразии. А жена потом спасибо скажет, да…

– Обязательно. Но сначала дело закончить надо. Не считая этих суток – два дня осталось. Мне уже значительно лучше… – Скинув плед, Родион резко встал и вовремя ухватился за край стола. Помещение малость штормило.

Разразившись выражениями, на какие был мастер, так что извозчики порою заслушивались, Лебедев поклялся, что на его помощь в оживлениях можно не рассчитывать. Никогда.

– И вообще, пока кое-кто сопел в тепле и уюте (что было истинной правдой), другие не сомкнув глаз бились над задачкой…

Родион одарил хоть кислой, но улыбкой:

– Задачка сдалась?

– Куда денется… – Аполлон Григорьевич подтолкнул жестяную баночку с белой мазью. – Знаете, что это такое?

– Все проспал, извините.

– Косметическое притирание. Или крем, как угодно.

– Барышня следила за красотой. Что в нем необычного?

– Пусть нам ответит логика.

– Наверное, что-то в составе…

Лебедев строго погрозил пальцем:

– Нечего умничать… Средство на первый взгляд безобидное. Намешано всего понемножку. Но главный компонент – сулема. Причем количество впечатляет. Все остальное как мелкие добавки и для приятности запаха. Понимаете, что это значит?

– Лихачева втирала в кожу…

– Именно так. Причем сама. Никто не заставлял. Регулярно по утрам или вечерам. Каждый раз ртутная соль попадала в организм и постепенно накапливалась до устрашающих доз. С одного раза ничего не будет, но если втирать год, отравление неизбежно. Хотя лицо трупа пахло приятно.

Оказывается, обоняние эксперта никарагуанский табак не убил. И вообще сделал острее. Просто чудеса и фокусы.

– Какой эффект может быть от этого крема?

– Что-то вроде отбеливания. Создает приятную бледность кожи.

– Веснушки! – вспомнил Родион. И было достаточно.

Лебедев нехотя признался:

– Прыткий вы, юноша… Не зря с вами вожусь. Честно говоря, я восхищен: изящно придумано. Не то что подсунуть серную кислоту вместо желудочных капель, да.

– Пятна на скулах – серьезный изъян. С таким на конкурсе красавиц делать нечего.

– И правильно. Конопатая баба, пардон – барышня, совсем не тот конфитюр. Лично я не люблю конопатых. Хотя, говорят, шведам нравится. Извращенцы, честное слово.

– Обычные средства помогают мало?

– Lentigo очень живучие, да.

– И тут откуда ни возьмись появляется надежное средство…

На боках жестяной шайбочки не нашлось адреса магазина или эмблемы фабрики. Не было их и на крышечке. Средство искрилось жирным блеском, пахло заманчиво и вообще выглядело исключительно безобидным. Так и хочется пальчик сунуть. Даже чиновнику полиции. Что же говорить о барышнях, у которых нет железной воли, а только страсть к красоте.

– Кто мог изготовить подобное?

– Похоже на кухонное варево.

– Такое возможно в домашних условиях?

– Элементарные кастрюли и мешалки. Никаких запрещенных или строго контролируемых веществ.

– А как же сулема?

– Можно купить в магазине химических реактивов свободно. Ничего удивительного. Бывают яды куда более доступные. Дайте свежим ландышам постоять в воде, цветочки выкиньте, а жидкость подмешайте в чай – эффект обеспечен… О чем задумались, коллега? Страшно жить стало? Я вам не такое расскажу…

Действительно, Родион погрузился в легкое оцепенение, которое нападало, когда логика стремительно ломала старые цепочки и пыталась строить новые. Цепочки плохо вязались друг с другом. Были соринки, мешавшие прочности. А что вы хотите: ковать логику – это не фокусы показывать. Тут сосредоточенность нужна и аккуратность… Ну, ладно…

– Здесь не библиотека, чтобы в раздумья погружаться, – обиженно сказал Лебедев. – Небось думаете, кто следующая жертва, обещанная фокусником?

– Угроза, безусловно, существует. Опаснее влюбленного вампира.

– Поверили в россказни?

– Пока непонятно, для чего убита Лихачева таким способом, мы слепы и бредем наугад. Убийца нас опережает. Неясны его истинные цели. То есть реальные.

– Как же аромат крови? Куда уж реальнее.

Но вместо ответа Родион вдруг спросил:

– Что для женщины важнее любви?

Криминалист заурчал не хуже чайника:

– Красота ее личности! Что же еще?

– А если у красоты есть соперница?

– Даже страшно подумать, что может быть! Мои нервы не способны это вынести! – Лебедев трагически закрыл лицо холеной ладонью. – Красота убивает!

– Вы так думаете?

– Не я, вся история этому учит. Помните, как называлась искусственная мушка, которую дамы при дворе Короля-Солнце клеили себе у глаза?

– Assassine, кажется…

– Вот именно: убийца!

Ванзаров принялся суетливо вертеться, словно искал пальто со шляпой:

– Спасибо, Аполлон Григорьевич, вы очень помогли.

– Куда собрались? Хоть в себя придите!

– Некогда, забежать надо, тут поблизости… Буду держать вас в курсе…

– Уж извольте не забыть старика. И Санчо Пансу вашего не забудьте, небось уже в участке с фонарем под мышкой. Славный мальчишка. Куда приятней вас. Постойте, Орсини увидите?

– Возможно.

– Передайте вашему охотнику на вампиров от меня нижайший поклон. Вот такой… – И Лебедев показал от полу вершок с ноготком. Чем остался крайне доволен. Нет, господа, все-таки в полиции служат циничные личности.

Избрав глубоко надменную мину, швейцар гордо отвернулся, что означало: «Узнал я тебя, неприятная личность, так и быть – пропущу в этот раз, но на большее ты не рассчитывай». А больше и не требовалось. Ванзаров примерился взлететь на второй этаж, будто орел, но сил хватило на медленный подъем дохлой букашки.

Знакомый колокольчик весело проснулся. Было рано, для приличного визита – преступно рано. Но сыскная полиция порой позволяет себе шалости и вольности. А быть может, имеет тайный умысел застать врасплох. И все такое.

Дверь распахнулась сразу, будто в прихожей ожидали. В этот раз он был готов встретить белый ужас без колебаний, смело и дерзко, даже глаза опустил. Но на пороге возникла Эльвира Ивановна, одетая в то самое скромное платье. Раннему и, честно говоря, незваному гостю мило улыбнулась.

– Как приятно иметь дело с обязательным мужчиной.

– Всю ночь на дежурстве, трудился не покладая рук, – словно извиняясь за помятый вид, сообщил Родион.

– Вот и здорово, что зашли! Позавтракаете у нас. Митрич еще не успел убрать.

Кажется, радость Эльвиры Ивановны была чуть больше, чем полагается для светской вежливости. Слишком искренней она была. Хорошо, что барышня не симпатичная. Глазки не васильковые… Да и вообще в такой день – смотрин будущей жены – полагается думать о вечном, а не мельтешить с фантазиями. Все, что мог Ванзаров, – это вежливо отказаться (про еду напоминать не стоит) и спросить, не сильно ли утруждает.

– В контору собиралась, вы меня на пороге застали. Но дела подождут. Я ведь барышня, если не заметили, а все барышни страдают любопытством.

Он стал плести, что очень даже заметил, какая Эльвира Ивановна замечательная и толковая барышня, запутался и сбился. Ну, не всегда логика выручает. Тем временем его (не обращая внимания на оплошности) приятно взяли под ручку, ввели в прихожую и далее – в музей-гостиную. Где и усадили на самое удобное кресло. Как все-таки приятно, когда вот так…

Эля села напротив, излишне близко для случайного знакомого.

– Ну, доносите мне все Лизкины секреты, – сказала она очень серьезно. Короткая прическа мешала смотреть прямо в лицо: словно девушка раздета. Но Родион и с этим справился: нашел точку у нее на переносице.

– Мы установили личность барышни, убитой в вашем платье, – сказал он, стараясь не бегать глазами. – Но само платье пока вернуть не можем. Это – вещественная улика.

– Невелика потеря… И кто она?

– Возможно, вы ее знаете…

Эля никак не отреагировала, ожидая продолжения.

– Вероника Лихачева, ассистентка клоу… то есть фокусника, Орсини.

Совершенно очевидно: барышня растерялась. Эля отошла в глубь комнаты, словно не хотела показать своих чувств постороннему, но быстро вернулась, исключительно спокойная. От прежней веселости не осталось следа.

– Это справедливость, не иначе, – сказала она.

Слишком смело прозвучало. Справедливость – опасное слово. Ванзаров потребовал объяснений.

– Я предупреждала Вику, что этим может кончиться, – ответила она.

– Откуда знаете госпожу Лихачеву?

Эльвира Ивановна как будто собралась с силами:

– Никаких тайн, все равно раскопаете. Четыре года служила у нас горничной. Была мне кем-то вроде старшей подруги… Или сестры. Ушла полтора года тому.

– Тогда же перешла к Орсини. Неужели маг денег предложил больше?

– Не в этом дело… Вика была очень жизнерадостной девушкой. Жадно брала от жизни все. Сколько хотела. Ни с чем не считаясь. На это смотрели сквозь пальцы, тем более она для меня была как нянька. Но возникла ситуация, после которой ей потребовалось уйти. Больше в доме оставаться было нельзя. Не спрашивайте меня о подробностях. Они слишком грязные.

Логика нарисовала картину: хорошенькая горничная моложе супруги, ни в чем не уступает в женских прелестях. К тому же барышня понятливая, отзывчивая и на все согласная. Жены с дочерьми порой не бывает дома, да хоть летом на дачу уехали. А у господина Агапова возможности и аппетиты не ограничены. Взрывоопасная смесь готова. Даже если она не взорвалась и отец семейства не был застукан с Вероникой, терпеть такую соперницу Клавдия Васильевна долго не стала. А подходящий повод всегда найдется.

– Вы ее не осуждаете?

– Это так сложно, – Эля невольно поправила прическу, можно сказать, впервые. – Вика для меня была редкой смесью подружки и учителя. Не скрою, во все вопросы различия полов, а также их отношений, причем в деталях, меня посвятила она. Матушка была счастливо избавлена от вопросов подрастающей дочки «откуда берутся дети». Вика помогла мне пройти рубеж, отделяющий ребенка от молодой женщины. Вас испугала моя откровенность?

Испугался Родион, что опять грохнется в обморок. Облако тьмы прошло перед глазами, но счастливо сгинуло. Пришлось объясняться. Чтобы уйти от скользкой темы, он спросил:

– После ухода госпожи Лихачевой отношения сохранились?

– Да, мы часто виделись. Особенно в последний год. Я потеряла отца, а Вика могла разговаривать со мной без условностей возраста.

– От чего вы предупреждали Веронику?

– Это полицейская проверка? – Эльвира Ивановна сжала губки, и без того вялые. – Такой умный сыщик не может задавать такие примитивные вопросы.

– Я чиновник полиции, – привычно поправил Ванзаров глубоко нелюбимое слово «сыщик». – Меня интересует конкретный мужчина.

– Таких было множество.

– Поясните…

– Антон Иванович, вас интересует их количество?

– Нет, Эльвира Ивановна, меня интересует, кто из них мог перерезать ей горло.

Барышня невольно вздрогнула.

– Какая ужасная смерть…

– Никто не видел смерть прекрасную, как женщина, – брякнул Родион и сообразил, что разговаривать афоризмами – это уже слишком.

– Вика не называла имен. Я благодарна ей за это. Наверняка среди ее любовников попадались те, кто бывает в нашем доме. Знать об этом неприятно.

– И все же.

– Называла их смешно: «козявка» или «пушок». Был какой-то «циркуль». Мало ли.

– Кто-то из последних?

– Называла его «мой мышонок». Как я поняла, молодой человек бледной наружности. Кажется, худощавый.

– Не говорила, где и когда с ним познакомилась?

– Подцепить мужчину для Вероники труда не составляло.

– Какая в этом опасность?

– Я предупреждала: с такой неразборчивостью она в конце концов нарвется на негодяя, который захочет ее крови. Так и произошло.

– Что значит «захочет ее крови»? – осторожно спросил Родион.

– Это образное выражение. Есть ведь сумасшедшие, которым мало телесной близости. Им надо нечто большее. Как славному маркизу де Саду.

– Как на эти похождения смотрел Сданко?

– Сданко? – Эльвира откровенно не поняла. – Кто это?

– Ассистент Орсини. У них роман.

– Это вам Дмитрий Иванович сказал?

Не стоило убеждать, что подсказала логика.

– Нашли кого слушать! Он фокусник отменный, но кроме них – ничего не смыслит. Или придумает, или наврет. Во всяком случае, Вика о каком-то Сданко ничего не рассказывала.

– Может, у нее были серьезные виды на молодого человека?

– Может, и были, – равнодушно согласилась Эля.

Успешно избежав расспросов о горничной, Родион заторопился на выход. Логика уже скрепила платье в розочках с барышней Лихачевой накрепко. Но следующее звено цепочки повисло в воздухе.

– Подумали, кто может желать вам смерти? – напомнил он.

– Всех перебрала. До последнего.

– Сколько кандидатур?

– Ни одной, – Эльвира выглядела победительницей сыскной полиции. – Вы еще не избавились от этой экстравагантной версии, господин Чиж?

– Для этого не хватает логичных опровержений. Помните мою просьбу: быть осмотрительной. Опасность – реальна.

Все же пугать влюбленным вампиром не стал. Неизвестно, как умная барышня это воспримет. Хорошо, если с юмором. Да и какой вампир влюбится в такую, пардон, конечно. Знать подобные логические выводы барышням совсем не полагается.

– А вы будете защищать меня по-прежнему?

Когда девушка задает такой вопрос, сердце рыцаря рвется в бой. Но Родион воли ему не дал, а, напротив, сухо ответил:

– Таков долг полиции.

– Рассчитываю не на полицию, а на вас. Пожалуйста, приходите в любое время.

Опять испытание. Ванзаров вынес и его. И только спросил:

– Неужели не боитесь оставаться одна в таком большом доме?

– Почему же одна? Митрич с ножами и тесаками поблизости. Да и матушка спит где-то рядом, вы уже знаете ее острый язык. Сестры и те живут напротив. Чуть что – все сбегутся. Целая армия.

Возлагать надежды на силу дамского войска не следовало. Но убеждать бесполезно. В самом деле: взрослая барышня. Знает, что делать.

– А где же Лиза? – только спросил он.

– Гуляет по кавалерам, – отмахнулась Эля.

Мрачные мысли и предчувствия почему-то не спешили. Отчего-то была уверенность, что уж с этой красоткой ничего не случится дурного. Так логика подсказывала. Хотя рапорты проверить стоит: вдруг нашлись свежие трупы хорошеньких девиц. Впрочем, такие подробности даже умницам знать не следует. Ванзаров только поинтересовался: неужели госпожа Маслова устраивает собрания каждый день?

На что госпожа Агапова заговорщицки подмигнула:

– Такая обязательная, всех замучила, мы же красивые томные барышни, а не солдаты под ее командой.

– Сегодня наверняка поедете на собрание?

Внимательно посмотрев на хмурое лицо чиновника сыскной полиции, Эля спросила серьезно:

– Как посоветуете?

– Будет лучше, если из конторы поедете сразу домой.

– Как прикажете, господин Чиж, – Эльвира Ивановна покорно потупилась. – Мы, барышни, такие понятливые.

Чиновник полиции хотел ответить чем-то мудрым, логическим или хоть поучительным, но вырвался лишь невнятный звук. Пришлось оставить поле боя за умной барышней.

Свежие отчеты со всех участков лежат ровной кучкой, а не расчирканы красным карандашом. Сводные депеши из других отделений и краткая сводка от корпуса жандармов, отмеченная синей полосой, изучены и отложены на «ненужный» край стола. Сам полицеймейстер пребывает в отличном расположении духа. О чем говорит логика? Она говорит: в утренних донесениях полковник не нашел угроз празднику. Особенно на территориях его участков. Наверняка Лизавета жива и здорова, хоть отправилась куда-то в ночь. Неужто и впрямь нетерпение сердца и пылание чувств? Нет, господа, как все-таки логика сокращает бумажную волокиту!

Оскар Игнатьевич неплохо начал день. И верил, что ждет его удача. Раз с утра пораньше пожаловал бравый коллежский секретарь, хоть и хмурого вида. Ласково приняв подчиненного, назвав талантом и молодчиной, начальник даже предложил ему чаю. В общем, всячески показал, что готов к радостной вести о раскрытии убийства меньше чем за сутки. Ванзаров взялся за доклад не для удовольствия полковника, а чтоб самому уложить разбросанные факты в некоторый порядок.

– Убитая опознана, – сказал он с такой уверенностью, что у Вендорфа радостно зачесались ладошки. – Это некая Лихачева Вероника, барышня двадцати шести лет, ассистентка фокусника Орсини.

– Того самого знаменитого?

– Так точно.

– Как интересно! Продолжайте…

– Убийство, без сомнения, совершено в концертном зале «Помпеи». К сожалению, много следов потеряно из-за того, что тело перенесли.

– Ну, задам я этим олухам из 2-го Литейного, – пообещал полковник. – Будут знать, как мешать вашему следствию. И что же?

– Убийство совершено острым предметом, который рассек гортань почти до кости. После чего из тела…

Вендорф поморщился, как от скисшего молока:

– Прошу вас, без этих подробностей.

– Как прикажете… Убийство совершено от трех до четырех часов дня. На теле не обнаружено внешних признаков насильственного удержания. Убитая – одна из участниц конкурса красавиц…

– О, как неприятно… Ну ничего, Маслова быстро найдет замену. Признаться, мне жутко любопытно, как барышни будут шествовать… Простите, помешал.

– Полтора года назад Лихачева служила горничной в доме фабриканта Агапова.

– Это мыльного короля? Так он вроде умер недавно…

– Так точно. Год назад.

– Очень хорошо, что это почтенное семейство здесь не задето. Так что же? – Вендорф ждал счастливой развязки, как ребенок награды за послушание.

– Ищем, – последовал краткий ответ.

Про сулему в теле жертвы и бродящего в округе влюбленного вампира Родион милосердно умолчал. Недоставало, чтоб начальника хватил удар. Порою начальство бывает нежнее девушки. Но и без того полковник был разочарован безмерно. Даже в лице изменился.

– То есть не знаете, кто убийца? – холодно спросил он.

– В запасе остаток нынешнего и целых два дня, – напомнил Ванзаров, но настроение начальства пропало безвозвратно. Такой уж это деликатный и тонкий предмет: что твоя паутинка. Дернул – и нет его. Пропало, значит, совсем.

Вендорф не счел нужным скрывать дурное расположение, помрачнел и надулся.

– Я положился на ваш талант…

– Дело сложное и противоречивое…

– Что тут сложного? Тряхнули бы этого комика…

– Фокусника…

– Да какая разница! Один хороший допрос в участке, и дело закрыто.

– Для этого я не нужен, – скромно ответил Родион.

Оценив промашку, но не показав вида, полковник спросил, кто подозревается.

– Безусловно, господин Орсини, он же – Толстиков Дмитрий Иванович. Нельзя сбрасывать со счетов кое-кого из семейства Агаповых…

– Давайте без этого. Почтенная семья, известная фамилия, ни к чему это.

– Слушаюсь… Есть еще один подозреваемый: неустановленный молодой человек двадцати лет. Приехал из Одессы. Но есть свидетель для его опознания.

Особенно понравилось Вендорфу, что в дело может быть замешан неместный.

– Но какое вы имеете к этому касательство, выяснили?

– Так точно! – чуть не рявкнул Родион, чтоб к начальству и тень от сомнения не закралась. – То, что кажется фамилией Ванзаров, является анаграммой. По чистой случайности два слова схожи.

– Вот как? И что же означает эта… анаграмма?

– Очень сложный и древний шифр. Сейчас его пытается раскусить один профессор. Скорее всего, что-то ритуальное или магическое.

– Хотите сказать… – полковник аж привстал от обжигающего ужаса. – Что у меня под носом совершено ритуальное убийство?! В канун праздника?! Да вы…

Слова буквально не дались Оскару Игнатьевичу. Такого быть не может и не должно. Где угодно, но только не в его отделении. Потом век не отмоешься.

– Я только хотел заметить, что преступник, быть может, страдает особой формой помешательства. Под его воздействием он рисует магические символы, смысла которых не понимает, – как мог, успокоил Ванзаров.

Действительно отлегло. Вендорф смог осушить стакан воды. Хорошо, что коллежский секретарь пожалел нервы начальства и не доложил еще одну версию: кто-то старается выдать простое убийство за магическое.

– И все же, господин Ванзаров, пока не представите убедительную расшифровку этой анаграммы, буду считать вашу непричастность недоказанной. Так из-за чего барышня погибла?

– Полагаю любовная история с печальным концом.

Эта новость была принята благосклонно. Полковник готов был распрощаться с докладчиком, который не оправдал всех надежд, но Родион попросил разрешения задать вопрос. С неохотой Вендорф согласился.

– Чем вызвано ваше беспокойство этим убийством? Жертва – обычная горничная, – без затей спросили его.

Полковник опешил. Но, вглядевшись в честное и усатое, хоть исхудавшее лицо, понял: юнец говорит что думает. Для чиновника – вольность недопустимая, прискорбная, но исправимая. В общем, смягчающая причина.

– Ладно, голубчик, вам намекну… – И Вендорф сделал еле уловимое движение в сторону портрета молодой жены нового царя. – Понимаете, о чем я? Это вопрос политический. Так могут раздуть, что костей не соберешь. Нужна бдительность!

Вечно начальство ищет политический подтекст, где его нет. Во всяком случае, Ванзаров не нашел никакого сходства юной царицы с любвеобильной горничной. И что могут раздуть? Дескать, надоела так, что лучше ее ножом по горлу? Нелогично. Но начальству, как известно, виднее дальше всех.

– Если уложитесь раньше, буду признателен, – наставление закончилось ласково.

Куда тут раньше! В срок бы уложиться.

– Срок нарушать запрещаю… – словно прочитал мысли Оскар Игнатьевич. – Чтоб наутро праздника у нас везде чистота и порядок были наведены. Чтоб сверкало и блестело! Беритесь, голубчик, за дело закатав рукава!

Зачем сюртук закатывать, когда логика имеется? Но Ванзаров лишь поклонился, как исправный чиновник, и вышел вон.

Схваченные мазурики и прочие бродячие мужики, поджав ноги на лавки, пялились на дивное чудо, о котором можно плести небылицы в трактирах. И не только они. Весь участок в составе трех чиновников и парочки городовых следил за необычным развлечением. Закатав рукава рубашки так, что налитые бицепсы висели угольными шарами, мистер Лав усердно драил пол. Драил тщательно и умело, будто служил на флоте. Но самое дивное: горланил занудную песенку о тяжкой доле негров на плантациях Юга. Смысл не был понятен слушателям, но всей душой они сочувствовали рабам с хлопковых полей Вирджинии. Или где там Скарлетт О’Хара тиранила дядю Тома. Чудесное пение, душевная мелодия, ритмичный свист швабры о половицы – что еще нужно, чтобы нежному сердцу вора и полицейского растаять в трепетных мечтах? Оно и растаяло.

Войдя в приемное отделение, Ванзаров попал в здоровенную лужу. Мистер Лав улыбнулся ему, как доброму другу, не оставляя пения, и даже швабру поднял в приветствии. После чего принялся с особым старанием размазывать въевшуюся грязь. Так участок давненько не мыли. А уж под музыкальное сопровождение великого певца – отродясь не бывало.

И что все это значит? И куда только смотрит пристав? Неужто Желудь забился в норку и носа не показывает, не желая встречать любимчика полицеймейстера? Все на это указывает. Не было бы такой душевной атмосферы под его ласкающим кулаком. Но и господин Ванзаров оказался не промах. Дал строгое указание прекратить использовать арестанта, а тщательно накормить и оставить в покое. Уходя в камеру, мистер Лав сверкал улыбкой и приветливо махал рукой. Но без Лебедева его никто не понимал. В самом деле, кому нужен этот американский? Бесполезный язык. С индейцами, что ли, болтать? То ли дело – французский или немецкий!

Взявшись за дело, Родион удержу не знал. Собрав чиновников около своего стола, дал ценные указания. А именно: выяснить все про мещанина Толстикова Дмитрия Иванова. Далее: по составленному словесному портрету сделать розыск по всем гостиницам и меблированным комнатам. Требуется: приезжий из Одессы, в столице около недели, на вид двадцати лет, худой, бледный, хорошо одет. На одежде могут быть темные пятна, как от крови. На пальце – дорогой перстень. Если найдут, самостоятельно не действовать, а звать всю подмогу. На розыски непременно бросить лучших из филерского отряда и обязательно – Афанасия Курочкина. Этот скорее других найдет.

Получив столько забот, чиновники не поморщились, а, напротив, были глубоко счастливы.

– Вам уж два раза телефонировали! – доложил чиновник Кручинский. Но кто именно – не имел чести знать. Слышно плохо, да и голос неясный, то ли детский, а может, барышня.

– Вас юноша с утра дожидается! – с не меньшим удовольствием доложил Редер. – И фонарь при нем. Его доктор на осмотр забрал.

А вот чиновник Матько ничего доложить не смог. Так ему хотелось быть приятным, но не нашлось сообщения для господина Ванзарова. Такая досада. И тут, на счастье, зазвенели колокольчики телефонного аппарата. Матько бросился со всех ног, послушал и, растаяв в улыбке, сообщил:

– Вас, господин Ванзаров, просят!

Приложив слуховую трубку к уху, чиновник полиции строго сказал в черный рожок амбушюра:

– Ванзаров у аппарата.

Ответил треск и невнятный гул станции.

– Слушаю! – повторил он и дунул в рожок.

Никто не захотел общаться.

– Говорите!

И опять ничего. Связь прервалась окончательно. Осталось повесить рожок на крючок и дать отбой, покрутив рукоятку сбоку. Нет еще совершенства в телефонных линиях. Зато из коридора, ведущего в медицинскую, послышались торопливые шаги, почти бег, и срывающийся голос крикнул:

– Да оставьте меня! Я совершенно здоров!

Юный рыцарь с потайным фонарем выскочил как угорелый и бросился под защиту старшего друга.

– Родион Георгиевич, меня заставляют глотать всякую гадость!

От вчерашнего потрясения не осталось и следа. Коля был свеж, розовощек и рвался с цепи. Незачем такому герою микстура. Родион обещал, что опасаться нечего.

– Ну, чем мы нынче займемся, то есть вы? – горя огнем, спросил Гривцов.

– Для начала положите фонарь, его передадут…

Что Николя выполнил с большой охотой. Тяжелая металлическая штуковина ободрала все пальцы. Но терпел.

– А теперь займемся кое-какими упражнениями…

– Я готов. Прямо здесь гимнастику сделать? Так сыщикам полагается?

– Гимнастикой будем заниматься на прогулке, – сказал Родион, слегка оглушенный юношеским напором.

Не сообразив, о чем речь, Николя готов был крутить колесо и встать мостиком хоть на Сенной площади или на рельсах конки, если его божество прикажет. Такую бы исполнительность, да в мирных целях…

Придерживая оруженосца за рукав на всякий случай, Ванзаров вышел из участка и неторопливо двинулся по Садовой улице.

– Как вам удалось с матушкой справиться? – ликовал Коля. – С ней даже господин пристав Бранденбург не мог совладать! Просто счастье какое-то! Отправила меня утром, говорит: слушайся господина Ванзарова во всем, неси службу как полагается, я тобой горжусь! Даже «мой малыш» не добавила! Просто чудеса! Да я и без того готов! Ух!

– Логикой и добрым словом можно добиться куда большего, чем одним добрым словом, – ответил Родион. – Но давайте займемся гимнастикой… Да не надо прыгать, Гривцов!.. Гимнастикой – ума.

Таким упражнением Николя не владел. Ему объяснили нехитрый прием: на простые вопросы надо давать простые ответы. Это и есть маевтика.

– На руке убитой девушки, той, что вчера… Верю, что в обморок больше не упадете!.. Слушайте внимательно: есть две надписи. Их содержание нас пока не интересует. Одна надпись процарапана на коже чем-то острым, другая выведена химическим карандашом. Вопрос: для чего написано разными способами?

– Для чего?

– Здесь вопросы задаю я… Итак: порезы сделаны ровно и аккуратно. О чем это говорит?

– Твердая рука, – выпалил Николя.

– Допустим. Знаки, что карандашом выведены, тоже ровные и правильные. Что предполагаем?

– Одна и та же рука!

– А если обе надписи ровно в линию сделаны?

– В одно время написаны!

– Следовательно, их автор одно и то же лицо. Остается вопрос: зачем сразу не написал карандашом или не закончил, скажем – иглой…

– Не знаю, – признался Гривцов.

– Попробуем думать, у нас же гимнастика… Предположим, что способ надписи не имеет отношения к ее смыслу…

– Почему?

– Потому что так проще. А значит, логичнее. В жизни все подчинено закону простоты. Ну, и логики… Так вот, предположим, что у автора послания не было намерения развлекаться разными стилями. Произошло нечто, что его на это вынудило. Что?

– Может, испугался?

– Нет, еще проще. Чем сделаны порезы?

– Вы сказали: иглой.

– Пробовали держать иглу в пальцах?

Николя на секунду задумался и вдруг выпалил:

– Она выскользнула из пальцев!

Родион, хоть печальный, остался доволен:

– Именно так: потерял стило. Но зачем не поднял его сразу?

– Не мог найти!

– Логично. Искать иголку даже не в стоге сена – очень трудно. А другой не было. Из чего следует два вывода: во-первых, убийца как минимум не закройщик или портной – у них иголок достаточно.

– А второй?

– Там, где убийца трудился над телом, было темно…

– Точно, в темноте иглу совсем не найти!

– Николя, вы с Лебедевым все «Помпеи» обошли. Вспомните, где такое место может быть, что иголку не найти?

– Там, где напольной плитки нет!

– Очень хорошо. И что это за темное место с деревянным полом или настилом?

Гривцов тщательно перебрал все закоулки, но подходящего для такого сложного и чистого убийства не нашел. А логике недоставало какой-то мелочи.

– Кто при себе химический карандаш имеет? – вдруг спросил Ванзаров.

– Артельщики всякие, плотники, инженеры, приказчики, репортеры, сам в запасе держу… – Коля извлек огрызок с синим грифелем.

В общем, кто угодно. Нет, по этой тропинке логике не продвинуться.

Приказав оруженосцу ждать в участке и поручив кое-что сделать непременно вовремя, когда настанет срок, Родион отправился на первую встречу с семейным счастьем.

Ну, не все же трупы да кровь! Надо и герою позволить глоток человеческой жизни. Так ведь?

Молодой жених, обреченный просить у невесты части тела, какие ему даром не нужны, переживать и не думал. В самом деле: что страдать? Не на быструю казнь идешь. А на вечную пытку. Древние мудрецы учат: сохраняй спокойствие, когда иного не остается. Он еще раздумывал, как появиться: с подарком или бутылкой вина. Жениховских правил не знал, а выяснять не желал. И поступил, как пристало чиновнику полиции. Проходя мимо магазина Ремпена, выбрал самый вопиющий букет, чтоб одарить им будущую тещу. Опасных врагов надо держать в узде заранее.

Тут обнаружилась еще одна напасть: жених не менял сорочку со вчерашнего дня, а костюм пережил с ним все приключения. Пойти, что ли, переодеться? Тухля вряд ли растворился за ночь, опять начнутся стоны и жалобы. В такой радостный день – это слишком. Рассудив, что судьбе виднее, Родион остался в чем был. Хотя истинному чистюле носить несвежую сорочку – хуже женитьбы. Ну, теперь уж все равно. В общем, Ванзаров шел на смотрины, как Сократ за кубком цикуты.

Дом, в который приходит жених, совсем не такой, как дом, в который жених не приходит. Не висят на нем праздничные флаги, ковровые дорожки не сбегают со ступеней, и даже завалящий фейерверк не взлетает над его крышей. Но каждый, кто пребывает в этом доме, наполняется особым значением и важностью, словно и от него зависит будущее счастье молодых. Лица прислуги добреют, на них появляется загадочное выражение, дескать, «и мы причастны», по углам шушуканье, перемигиваются, смеются по всяким пустякам. Атмосфера засахаривается, и уже кажется, что воздух искрится брильянтовым дымом, а на мебели вот-вот расцветут волшебные цветы. Или произойдет что-то такое замечательное, от чего все будут петь и смеяться до конца дней.

«Праздник к нам приходит!» – читалось по физиономии дворника, чистящего подъезд от снега. «Праздник к нам приходит!» – подмигивала кухарка корзине с провизией. «Праздник к нам приходит!» – вторили перины, взбиваемые горничной.

Нечто подобное с утра творилось в частном особняке на Васильевском острове. Построенный по образцу сдобного каравая, дом был толст, широк и приземист. Всего в нем было с излишком. Окна не в меру широченные, колонны не по правилам толстенные, и даже стальная решетка вилась таким прихотливым загибом, словно кузнец не знал, как вывернуться, чтоб угодить капризному заказчику. Казалось, хозяева съездили в Париж, кое-что увидели и потребовали, чтобы дом был «как в Европе». Но отечественные привычки и желание во всем делать по-своему сотворили из честной копии невиданное чудо, какое случается от обилия денег и недостатка вкуса.

Подъехав к воротам, Родион не успел ботинок спустить, как парадные двери распахнулись, и, торопливо прилизывая чуб, порог одолел сам Кондрат Филимонович Толбушин, богатый купец, сделавший состояние на торговле льном и коноплей, а также нежно любящий отец единственной доченьки. Ванзарова он почти подхватил на руки, во всяком случае, Родион не ожидал столько крепкого объятия от совсем незнакомого господина. Отстранив будущего тестя, Толбушин присмотрелся, как к товару, и изрек:

– Хорош, хорош, наша порода!

Действительно, плотностью форм Родион немного смахивал на молодого купца. Впрочем, на этом сходство заканчивалось. Само собой. Не волнуйтесь… Еще не хватало!

– Прошу простить, прямо с ночной облавы, глаз не сомкнул, – попытался объяснить Ванзаров свой нетоварный вид.

Толбушин выразил глубокое уважение столь важному занятию и просил не переживать по всяким пустякам. Уж он-то понимает, какова полицейская служба.

Дражайшего гостя бережно проводили в прихожую, в которой парадом выстроилась вся прислуга с госпожой Толбушиной во главе. Амалия Федоровна прочно держала в пухлых лапках хозяйство. Хватило одного взгляда, чтобы понять, кто в доме хозяин. Не могла обмануть радушная улыбка: только и ждут Родиона, чтоб вертеть им по своему усмотрению. Чиновник полиции сунул веник, поклонился и прижал губы к поданной ручке, от которой пахло смесью кнута и пряника.

– Как мы вам рады! – сказала Амалия Федоровна, втягивая лепестки красноватыми ноздрями. – Уж так ждали, а вы все не едете…

«Праздник к нам приходит!» – словно пропели пальмы в кадках по сторонам двери гостиной. Ванзаров отогнал наваждение.

– Так ведь Родион, позвольте вас так, по-отечески, назвать… – Кондрат Филимонович жахнул гостя по плечу. – Прямо с подвигов! Всю ночь ловил воров и душегубов. Покой наш защищал. Такой вот герой!

– Ах, как это мило! – вздохнула госпожа купчиха, чем выразила надежды, уж взваленные на будущего зятька. И тут же заторопилась, приглашая долгожданную персону в гостиную.

Логическое мышление даже в таком аду продолжало вертеть колесики. И внезапно вынесло вердикт: «По какому праву за меня уже все решили эти совершенно чужие люди?» Обычно после таких озарений Родион творил какие-нибудь великие глупости. Например, подавал рапорт о переводе в полицию. Но в этот раз нахлынувшее бешенство погасил лед равнодушия. В самом деле, чего теперь злиться, когда согласился? Назад не воротишь. Мило показав зубы, Ванзаров прошел в гостиную.

«Праздник к нам приходит!» – пропел хор диванов и кресел, обитых жирными букетами золоченых роз. Родион легонько постучал по уху. И отпустило. Галлюцинации, да и только.

Кондрат Филимонович предложил не терять время, а сразу усаживаться за стол, накрытый с былинным размахом в соседней столовой, из которой спешили дивные ароматы. Но получил вежливый отказ. Тогда предложил отведать с мороза водочки под изобилие закусок. Но и здесь его не поддержали. Какой-то неправильный зять попался, однако. Списав отказ на усталость юнца, купец завел светский разговор. Амалия Федоровна сидела рядышком и мило кивала. Родион слушал вполуха, отвечал односложно и невпопад. Чем сильно огорчил хозяина. Настало неловкое молчание.

Ближняя дверь медленно открылась, и кто-то невидимый выпихнул в гостиную девушку пышных форм. Платье каждой складочкой и завитушкой кричало, сколько денег за него было уплачено. Сама же барышня, изумительно робея, шагнула к своему счастью, даже глаз не подняв.

– А вот и наша Полиночка!

Психологический портрет сложился немедленно.

Нет, ну сколько можно! Нельзя же трепетную невесту, как подозреваемого, рассматривать под лупой психологии! Конечно, нельзя. Но Родион невольно рассмотрел. Что он там увидел, касаться не будем. Ясно, что простенькое личико добирало баллов красоты родительским приданым. Оно и создавало особый блеск глаз, румянец щек и чернение бровей. Без него девушка была не хуже и не лучше множества выращенных в заботе и гигиене созданий. Чадо вошло в детородный возраст в полном соку. Но аромат денег покрывал заурядную пухляшку особым флером, видимым каждому жениху. Но только не Ванзарову. Его чутье, воспринимавшее красоту, было устроено неправильным образом: чем больше сияло выгоды и богатства, тем менее симпатичным казалось. Все наоборот у Родиона. Нет чтобы как люди – получить и женку упитанную, и приданное обильное, так подавай ему неизвестно что. Не понимает парень своего счастья, честное слово.

Его невеста скромно поздоровалась, села рядом с маменькой и постепенно включилась в разговор. Девушка умела лепетать о модных новинках театра, литературы и даже науки. О чем же еще говорить при первом знакомстве? Родион вяло поддерживал темы и краем глаза посматривал на гигантские напольные часы.

– А вы сыщик? – спросила Полиночка с умным видом. – О ваших коллегах в книжках читала.

– Чиновник полиции для особых поручений, – как обычно, ответил Ванзаров.

Но Кондрат Филимонович многозначительно поднял палец, чтоб все прониклись важностью момента. И дамы прониклись.

– Вот что, голубушки, погуляйте на кухне, а мне с Родионом потолковать надо, – весомо сказал он. – Наши разговоры вас не касаются.

Мать с дочкой послушными ягнятами упорхнули прочь.

«Праздник к нам пришел и попался!» – пропела золотая цепочка на купеческом пузе. Родион даже головой тряхнул. И откуда это наваждение? Наверно, от голода. Прав Лебедев.

– Все у нас есть, всего в достатке, – сообщил Толбушин. – Только вот нет у меня сыночка, которому дело передать могу. А дело большое выросло, более двух миллионов годового оборота. Как вам? То-то же… Мы не высовываемся, как другие, но лен с коноплей большое будущее имеют. Всю Европу завалить можно. А дальше Америку. Только вот не успеть мне такие обороты набрать. А не успеть потому, что сыночка не вырастил себе на замену. Без наследника дело сгинет, разворуют…

– Вы с господином Агаповым случайно не знакомы? – вдруг спросил Родион.

– Как не знать! Такой человек! Мыльную империю построил, а вот тоже наследника не нажил. И что теперь? Все прахом пойдет.

– Что с ним случилось?

– Глупая смерть: утонул в собственной ванне. Такое несчастье. У нас в доме все как полагается, но ванн этих не терплю. В бане, как должно, моемся. И живы, слава богу… Ну, не о том речь. Доченька моя – единственная. Сокровище. Кому попало не отдам. Только в надежные руки. На которые могу рассчитывать. У вас сколько доходу?

– Коллежскому секретарю полагается девятьсот рублей жалованья в год и еще…

Отмахнувшись, купец добродушно засмеялся:

– Ну, разве на это прожить? Ничего, дело поправимое… Так вот. Если человек надежный, да еще со связями, где нужно, мне ничего не жалко. Все, что накоплено, передам. Сначала, конечно, присмотреться надо, понять, кто таков. Приданое – это так, для затравки. Домик тут неподалеку уже стоит. И годового дохода только процентами тысяч десять. Ну, как? То-то же!.. Но не за красивые глаза. Мне помощник нужен, который дело примет и дальше его передаст, внукам моим. Уж если породнимся, то чтоб друг за друга горой.

– Ваша дочь меня не любит, я по глазам вижу…

– Эх, Родион, если б я по глазам смотрел, денег бы не заработал. Ее дело бабье, как скажу, так и будет. Ты мне понравился, есть в тебе наша основательность. И умен, сразу видно, словами не бросаешься, скромный, ну, это быстро пройдет. Слово держать умеешь?

– Неужели вам не жалко отдать дочь за нелюбимого человека?

– Мое дело толкового парня найти. Чтоб кровь мою не испортил. А уж с любовями сами меж собой разбирайтесь. Ну, так как? С ответом не тороплю, дело серьезное, подумать надо. Сначала в гости к нам поездить, предложение сделать, а потом свадьбу сыграть. Хорошо бы до Филипповского[16] успеть.

Названный срок оставлял на весь разгон и приготовления меньше месяца. Значит, от него ждут предложения на этой неделе. Логика, загнанная в угол, бессильна.

За стеной разразились телефонные трели. Выглянула Амалия Федоровна:

– Там господина Ванзарова спрашивают… – сказала она с глубоким удивлением.

Родион объяснил, что полицейский его ранга всегда должен быть достижим для начальства, в участке непременно оставляет адрес, куда направляется. Мало ли что случится. Подобная важность юного чиновника произвела на господина Толбушина самое приятное впечатление.

А занятой сыщик (ладно, пусть так) схватил рожок, сказал: «Ванзаров у аппарата», затем спросил: «Где?.. Когда?..» – издал невнятное междометие и заявил: «Без меня не прикасаться… Скоро буду!»

Взволнованному семейству, уже собравшемуся в сторонке, было сообщено, что срочное дело требует его присутствия. Звонили от полицеймейстера, должен прибыть немедленно.

– Извините, служба!

Толбушин, глубоко растроганный таким поведением, сдавил мальчишку совсем как родного, просил заезжать как можно скорее. Непременно завтра. Дамы предоставили ручки. Полинины пальчики хоть и благоухали мило, остались равнодушны к поцелую. Не пробежала по ним искорка. Или хоть трепет. Нет ничего. Полное равнодушие и покорность. Чему Родион был глубоко рад.

Дорогому гостю предложили собственный выезд, чтобы доставить молнией.

Как, однако, вовремя случился звонок. А то, пожалуй, Ванзаров ляпнул бы какую-нибудь глупость. Он, конечно, живет в съемной квартирке на скромное жалованье, и десять тысяч в год – как гора самоцветов. Но променять службу на лен и особенно коноплю – это немыслимая жертва.

В самом деле, кто в здравом уме откажется от полной лишений и приключений карьеры чиновника сыска, чтоб получить сытое прозябание торговца коноплей? Да ни один настоящий рыцарь! Так ведь?..

Новенький выезд без герба расталкивал извозчиков. Ему уступали, боясь, что лихач с кнутом везет сановного господина. Важного гостя доставили стремительно. Взбив облако снега, карета затормозила около 4-го Казанского участка, а вышедший из нее коллежский секретарь привел чиновников, приникших к окнам, в полное оцепенение. Уж не товарищем ли министра мальчишку назначили? На всякий случай чиновники нырнули в бумаги со всем старанием.

Помахав карете на прощание, Родион остался доволен эффектом (говорили про эту его неприятную черту?). Как вдруг приметил на Садовой улице барышню, замотанную платком. Возвращается наверняка с Сенного рынка, корзина полная и прикрыта дерюжкой от мороза. Такой шанс пропускать нельзя.

Глядя под ноги, Лиза крепко налетела на препятствие, возникшее ниоткуда. Охнув, отпрянула, а разглядев, обиделась:

– Что ж так пугать, господин хороший.

– Кого-то опасаетесь? – спросил Ванзаров, вежливо приподнимая шляпу перед горничной. – Так зайдемте в участок, потолкуем об этом.

Горничная попробовала упираться, но ей быстро объяснили: если полиция приглашает в гости, невежливо отказывать. Лучше даже не начинать.

Осадив старательного Колю грозным взглядом, чтоб не совался, Родион предложил барышне стул. Лизавета обняла корзину, словно сейчас отнимут, и враждебно поглядывала на толстого юнца. Как все-таки переменчивы эти женщины. А ведь недавно рыдала на его плече. Ну, почти на его.

– Считайте наш разговор дружеской беседой, это не официальный допрос, – обрадовал Родион и добавил: – Пока еще.

Лиза упрямо молчала.

– А потому рассчитываю на дружескую откровенность…

– Нечего мне с вами откровенничать. Митрич ждет, зелень ему понадобилась.

Не в настроении горничная. С чего бы?

– Чем честнее ответите, тем скорее отпущу, – пообещал Ванзаров.

– Мучайте беззащитную девушку, – сказала Лиза. – Вам-то ничего…

– Такую очаровательную – мучить? Да ни за что! И другим не позволим. Кстати, куда вы отправились вчера поздним вечером, за полночь?

Его одарили злобным взглядом:

– А уж это вас не касается… господин…

– Чиж, – тихо подсказал Родион.

– Да, не касается, господин Чиж! – громко повторила Лиза.

Чиновник Матько, страдавший отменным слухом, удивленно покосился на важного юнца. Но мнение оставил при себе: мало ли что взбрело в голову выскочке.

– Пусть так, – мирно согласился господин Чиж. – Второй вопрос: что вы делали вчера в «Помпеях» с трех до четырех?

– Чего спрашивать? Сами знаете! – огрызнулась она.

– Не хотите дружеского разговора… Жаль. Тогда доставим под конвоем городовых, раз вам такой славы хочется. Или запру на трое суток в камере. Что выбираете?

Такой оборот ни одной девушке не понравится. Лиза сжалась, но иголки выставила:

– По какому праву так… со мной?

– По праву чиновника полиции, расследующего убийство, – отчетливо проговорил Родион. – В этом убийстве вы – подозреваемая. Пока не докажете обратного.

От неожиданности горничная выпустила корзину. На пол шмякнулись вязанки укропа, петрушки и сельдерея, выращенных в пригородных теплицах.

– Убийство? Да вы шутите, господин Чиж?

Чиновник Матько опять вздрогнул и покосился. Нет, не его ума дело.

– Закончим игры, госпожа…

– …Волгина, – сказала Лиза, снимая платок. И красота осветила участок. Все, кто мог, пялились на соблазнительную штучку, забыв про бумаги.

– Чудесно. Теперь вернемся к началу… – И Родион повторил вопрос.

Словно через силу Лиза признала: в ночь ходила на свидание к любовнику. Делать в доме все равно нечего, а после перенесенных страданий ей требовалось дружеское участие. Но называть имя и адрес отказалась наотрез. Хоть пытайте. Такая заботливая.

– Опишите, что делали в «Помпеях», – не отставал юный чиновник.

– Вы же знаете…

– Подробно.

– Ох, ну пожалуйста. Зашла в зал, поругалась с этой ведьмой, платье кинула, выбежала…

– Кого видели по дороге к выходу?

– Никого… Не помню…

– Где пили?

– В трактире Тульева на Пантелеймоновской. Может, проверите?

– Может, и проверю, – пообещал Родион. – Но сейчас хочу знать: для чего врете? Кого покрываете?

Барышня удивилась до мокрых глаз.

– Только не надо меня жалобить. Это бесполезно, – сказал ужасно суровый рыцарь сыска. – И врете потом, не было скандала с Масловой. Она предложила вам запасной список конкурса. И платье не бросали, а аккуратно положили за ширмой.

– Как же еще! Что слово горничной против той барыни! Не верите мне…

– Не верю.

– Да почему же?

Нет, страдание красивых женщин трудно переносить. Даже строгому чиновнику полиции.

– А потому, госпожа Волгина, что вы каким-то образом приняли участие в убийстве, – с напором сказал он. – Платье, которое принесли, найдено на трупе женщины… Из зала сразу в кабак побежали?

– Что же, плясать, когда меня так оскорбили?!. А кого убили?

Женское любопытство – верный помощник сыскной полиции. Счастье, что его изобрела природа.

– Некая госпожа Лихачева, – уклончиво сказал Родион.

Новость подействовала неожиданно. Лиза успокоилась, утерла слезки и с довольной улыбкой сказала:

– Сдохла, гадина!

Оценив неожиданный всплеск, Ванзаров спросил: чем же покойная заслужила такую память?

И тут Лизу словно прорвало:

– Сколько горя принесла! Сколько зла натворила… Ну, теперь ей воздастся за все. Верю в это и желаю от всей души… Никогда не прощу, что увела жениха. Ей-то побаловаться, а у меня счастье разрушено. Пусть бы ее выгнали на улицу. Там бы и сдохла. Зачем только согласилась с ней поменяться. Дмитрий Иванович уговорил… Такая работа была интересная, на сцене. А теперь вот в горничных мыкаюсь…

– Служили у господина Орсини? – как мог равнодушно спросил Родион. Хотя логика стремительно плела новые цепи. Прочнее прежних.

– Служила, – печально вздохнула Лиза. – Так хорошо было. На деньги согласилась… Денег накопила, а жениха упустила. После этой гадины на меня и смотреть не хотел… Приворожила, подлюка…

Понять тонкое различие вкуса трудно: обе красавицы. Какой разборчивый господин попался. Но Родион хотел коснуться более важной темы:

– Сданко хорошо знаете?

– Конечно. При мне Дмитрий Иванович его взял.

– Что за человек?

– Славный мальчик. Разумный, честный, понятливый. Но не в моем вкусе. Женщин ниже себя держит.

– Госпожа Лихачева и его завоевала?

Лиза посмотрела прямо:

– Свечку не держала. Но Сданко на кого попало не бросался. У него характер твердый. Говорит: не принято у нас так дома с девушкой обращаться. За это и голову снимут. Завел отношения – женись. Такие они – сербы, правильные.

Следовало резко сменить тему разговора. И Родион постарался:

– Не очень-то довольны нынешним положением?

– Всем довольна и премного благодарна, – ответила горничная, как полагается воспитанной прислуге. – Если б с Иваном Платоновичем беда не случилась… Еще бы лучше жилось.

– А как он умер?

– Сердечный приступ…

– Слышал, господин Агапов утонул в собственной ванне?

– Сердце прихватило, позвать не мог на помощь, так и захлебнулся, бедный, – Лиза смахнула новую слезу.

– Где вы были в это время?

– Послали за чем-то, уж не помню… Долго еще тиранить будете?

– У нас ведь дружеская беседа, – напомнил Родион. – Кто мог желать смерти госпоже Лихачевой?

– Сама бы придушила с великой радостью… И не я одна.

– Кто еще?

– Да все кругом! Вика удержу не знала. Все ей мало было. Хватала любого… Отпустите, Митрич ругаться будет…

Желание дамы – закон для галантного кавалера. Как же иначе. Прощаясь, Ванзаров напомнил, что подозрения не сняты, а лишь отодвинуты. И если госпожа Волгина хочет помочь розыску, пусть подумает на досуге: кого могла так обидеть Вероника, что это стоило ей жизни. А заодно посоветовал не гулять по ночам. Правда, о влюбленном вампире юный чиновник умолчал. Благоразумно.

Подобрав в корзинку петрушку, Лиза оставила участок.

Не прошло и мгновения, как перед столом нарисовался Коля, по-прежнему кипящий энергией.

– Как вы допрос ловко ведете! Я подслушал! – с подкупающей искренностью выпалил он. – Куда теперь прикажете?

Больше всего хотелось отправить мальчишку назад в Литейный участок, пусть там мучаются. Но нельзя же бросить воспитание молодой полицейской смены на полпути. Поборов соблазн, Родион вынул из ящика настоящий нейзильберовый свисток, вложил в дрогнувшую ладонь и приказал:

– Заступаете на слежку за двором «Помпей». Место выберите так, чтоб двор был виден, а вы нет. Лучше всего из окна, что на него глядит. Не вздумайте изображать из себя ловкого филера, этому два года учат, а вы ничего не умеете. На улице торчать не надо – замерзнете и околеете. Ваша матушка меня живьем съест. Проверьте путь быстрого выхода во двор. Если только заметите что-то подозрительное – свистите. Не бойтесь поднять ложную тревогу. Валите все на меня. А будет мало – добавьте личное распоряжение полицеймейстера Вендорфа. Никакого геройства и удали. Ваша задача наблюдать и думать. Думать прежде всего. Вероятность, что убийца повторит фокус, – ничтожна. Но надо быть начеку. От вас требуются только внимательность и терпение. Все ясно?

В Коле боролось такое разнообразие чувств, что у него хватило духу только на кивок. Юный чиновник готов был жизнь отдать, а не то что у окна провести часок-другой.

– Вечером приеду, заберу вас. Отправляйтесь немедленно. И еще…

Коля затормозил с разбегу.

– Спасибо, что телефонировали вовремя. Буквально вынули из петли.

– Рад стараться, Родион Георгиевич! Мы, сыщики, один за всех, и все за одного!

И глупого мальчишку как ветром сдуло. Когда Родион вышел на улицу за пролеткой, его и след пропал. И ведь бегом кинулся! А кое-кому без транспорта не обойтись. С этими разъездами казенные деньги, выдаваемые на извозчиков, кончались стремительно. Придется тратить свои. Для победы истины и гривенника не жалко.

Природа разумно поступила, ограничив женскую красоту. Ведь если бы все были красивы или восхитительны, кто б в этом разобрался? Красоты не должно быть много, иначе ее не замечаешь. Да и вообще женское очарование как тертый хрен: пробуешь первый раз – пробирает до слез. А на другой – ешь, не замечая. В общем, чем больше красивых женщин, тем легче к ним привыкаешь. И вообще думать мешают…

Что-то подобное пронеслось в извилинах чиновника полиции. Ну как работать логике, когда не успел допросить прекрасную горничную, а тут не менее прекрасная госпожа буравит насквозь зелененькими глазками так, что мороз по спине. Чего доброго в обморок грохнешься.

Действительно, хотелось зажмуриться. В дверном проеме, раскинув белые ручки, привольно вспорхнувшие из оков воздушного халата, застыло создание неземной красоты, впрочем, немного заспанное. Растрепанные кудри бежали водопадом в широкий вырез, который и не думал скрывать волнующие формы. Глаза буквально некуда деть. Хоть в пол уткнись. Барышня прекрасно знала, какой удар способна нанести рыцарскому сердцу. И нагло била, не стесняясь. Сладострастно потянувшись, она томно улыбнулась:

– Мяу, чижик!

Дело к полудню, а барышня еле глаза продрала. А бедный муж, наверное, с утра пораньше на службе. Какое коварство!

Стараясь возбудить храбрость гневными мыслями, Родион чувствовал, как размякает и слабеет под зеленым взглядом (не говоря о прочих формах). Словно болотная тина засасывает. Срочно нужна опора, иначе добром не кончится.

– Сам пришел ко мне, умница…

Воля, воля и еще раз воля. Закон и порядок. Осталось два дня на розыск…

– Какой вы аппетитный мужчинка… Ам!

И наглая девица натурально облизнулась.

Совести нет, так мучить голодного человека. Что же делать? Родион стал лихорадочно перебирать все способы спасения…

– Да что мы на холоде стоим… – его потянули за рукав. – У меня тепло и уютно. Не бойтесь, глупыш, я совсем одна… Супруг к вечеру будет…

Поддавшись насилию, Родион ступил в прихожую на деревянных ногах, пальто и шляпа будто сами собой соскользнули, и вот он уже в гостиной, ведомый за ручку. Даже утопая в чувствах, логика делала свое дело. Квартира старшей дочери мыльного магната отличалась поразительной скромностью. Особенно на фоне отчего дома. Конечно, жилище куда больше того, что может позволить чиновник полиции, но без фонтана роскоши. Стабильный достаток – не более.

Между тем Ванзарова пихнули на мягкое кресло, в которое пал он, словно в западню. А прекрасная хозяйка возвышалась, как коршун над кроликом. В комнате царил волнующий полумрак. Гардины закрыты. И улыбка сладкой отравой обволакивает сердце.

– Я вас ждала… Верите?.. Сразу поняла, что между нами промелькнула искра. Ведь так?.. И вы ощутили?.. Не надо бояться условностей… Покоритесь своим желаниям…

Сметенный напором, Родион слегка подзабыл, зачем пришел. Но тут роскошная и манящая барышня запрокинула голову и волнующе погладила шею. Красивую шею. Быть может, иной рыцарь в этот миг пал бы бездыханный, но с Ванзаровым произошло чудо. Перед внутренним взором возник глубокий разрез, чернеющий зевом. И магия кончилась. Манящее искушение обернулось тем, чем должно быть: одной из подозреваемых.

Силы вернулись, жар спал. Твердый духом, Родион восстал из мягкой пропасти:

– Прошу оставить этот тон, госпожа Изжегова. Ведите себя пристойно. Иначе вызову в участок. Я официальное лицо при исполнении…

Ляля оторопела, но, быстро оценив холодный и злой настрой, презрительно ухмыльнулась:

– Такой молодой, а уже сухарь, бедный Чиж…

– Прошу ответить на ряд вопросов…

– Какие могут быть вопросы? Эля жива, что еще вам надо?

– Что вы делали вчера от двух до четырех часов дня?

Ольга Ивановна смерила юнца строгим и презрительным взглядом:

– А вам-то какое дело? Вас это не касается, господин Чиж. С какой стати?

– Убита госпожа Лихачева. Вы являетесь одной из подозреваемых по этому делу.

Убедившись, что юный чиновник не шутит, а настроен крайне решительно, Ляля подалась назад и даже запахнула вырез халатика.

– Вику убили? – спросила она.

Чего больше: удивления или радости? Родион пытался оценить. И не смог определиться. Логика давала равные шансы.

– Именно так. Жестоким способом. У меня полномочия задавать любые вопросы. И пока подозреваю вас…

Барышня ловко соскользнула в мягкость дивана:

– Подозреваете меня? Это шутка? Очень глупо…

– Вы опоздали на собрание конкурса. Вы видели, какой номер у Вероники в хризантеме. И самое главное: она была вашей соперницей.

– Откуда узнали? – спросила Ляля беспомощно, словно вся магия хищницы оставила ее.

– Это очевидно. В конкурсе красавиц с вашими… – Родион замялся, подбирая слово, – …данными не так много конкуренток. Не считая сестры, только госпожа Лихачева. Не так ли?

Ляля хихикнула, как беззаботная и невинная женщина, – глупо и мило одновременно:

– Ах, вот о чем! Славный Чиж, вы ошибаетесь! Прямо испугали меня.

– Не вижу фактов, это отрицающих.

– Ну, не надо быть таким строгим, вам не идет! С такими усами мужчина не должен быть букой. – И его наградили улыбкой, в которой опять проскользнуло то самое…

– Раз отказываетесь отвечать…

– Я на все согласна! – И Ляля очаровательно «сдалась». – Не висите мрачной тучей, сядьте, так и быть, все вам расскажу…

Сохраняя строгость, Родион выбрал жесткую ручку кресла.

– Начнем с конкурса, – Ольга Ивановна загнула ювелирный мизинчик. – Тут Вика никакая мне не соперница. Нас даже сравнивать глупо. Я значительно лучше. Но это не имеет значения. Мы все не можем соперничать с Клавдией Васильевной. Маменька – главный претендент на победу. Уж поверьте мне…

– И все это знают? – спросил Ванзаров.

– Что вы! Конкурс честный и открытый. Много милых барышень участвуют. Целых три призовых места. Но победительница одна…

– Результат заранее известен?

– Это было бы мерзко! – Ляля скривила очаровательную мордочку. – Будет честное соревнование. Но матушка – явный лидер. Мне так кажется.

– В чем же Лихачева была вашей соперницей?

– Ладно, вы полицейский – болтать не будете. Вам можно…

Госпожа Изжегова устроилась поудобнее. И рассказала удивительную историю.

…Когда Вероника служила в доме Агаповых, Ляля и Лада стали уже взрослыми и соблазнительными барышнями. Отец предоставил им полную свободу, словно его не касалось, как живут дочери. Барышень сильно волновала любовь и всякие чувства, что понятно в таком возрасте. Горничная стала для них главным наставником. Вика объяснила, что розовые мечты о великой любви надо забыть и жить, получая удовольствие. Нет никаких высоких чувств, а есть только плотские влечения, которыми надо развлекаться. Она учила: мужчины – это слабоумные животные, ими легко управлять. Они хищники: голодные, жадные, но очень тупые. Чем страшнее хищник, тем легче его приручить. У мужчин только одно желание – обладать. И этим так просто пользоваться. Дикое животное пойдет в ошейник, став покладистее котенка. Нужна твердость и ласка в правильных пропорциях. Но главное – красивое лицо и тело. Достаточно быть симпатичной и стройной, чтобы девушка получила все, что желает. Особенно в чувственных наслаждениях. Не надо ждать принца на белом коне, надо брать удовольствия, пока молода. Простая истина глубоко запала в душу. Барышни попробовали, сначала робко, а потом уверенней. И вошли во вкус. Мужчины оказались такими, как говорила Вика. Своими открытиями сестры подробно делились с горничной. И когда она поняла, что барышни созрели, предложила им соревнование: кто больше добудет мужских скальпов. Правила просты: в зачет идет кто угодно, не имеют значения чин, возраст, семейное положение. Но с мужчиной можно встречаться только один раз. Одно свидание или одна ночь. Флирт в расчет не берется. Пари держится в полном секрете. О нем знают только участники. Договор был скреплен женской клятвой. Состязание началось…

– И кто побеждает? – спросил Родион, тайно злорадствуя, что его скальп не пополнил счет.

– Как вы думаете? – Ляля кокетливо нахмурилась.

– Наверное, Лихачева.

– Не угадал! – барышня осталась довольна, угодив в детскую ловушку. – Я опережаю Вику на три персоны… А если б кое-кто не повел себя мерзко, то и на четыре.

Как-то расхотелось узнать подробный счет. Розыску до этого нет никакого дела. Вернее, боязно знать правду. Это же что творят милые дамы? Куда их мужья смотрят?.. Ну да ладно…

– Правила запрещают соблазнять одного мужчину каждой?

– Какой вы скучный, господин Чиж… Нет, не запрещают! Интересуют конкретные фамилии?

– Если возможно…

– Сколько угодно. Мне-то что. Кого желаете?

– Например, фокусник Орсини?

– Ой, фу… – Ляля откровенно скорчилась. – Больно мерзок. Мы с Ладой не смогли. Только Вике все равно было…

– А его ассистент Сданко?

– Вкусный мальчик, всем понравился…

И барышня плотоядно облизнулась. Ну и кто после этого хищник? Не дав разыграться логике и праведному гневу, Родион спросил:

– А князь Эгисиани?

– Этот и даром не нужен, – брезгливо сморщившись, ответила Ляля.

– Госпожу Лихачеву отставили от дома по причине вашего состязания?

– Почти угадали. Вика заявила, что хочет пополнить счет папенькой. Нам это не понравилось. Она упиралась. Пришлось устроить небольшой скандал. Дмитрий Иванович был так добр, что поменял ее на Лизку.

– С новой горничной таких откровений не было?

– Да ну ее, глупая курица. Только и мечтает о тихом семейном счастье. Фу, какая гадость! – И Ольгу Ивановну буквально передернуло отвращением.

– А что случилось с Иваном Платоновичем? – ненавязчиво спросил Родион.

– Сердечный приступ, бедный папенька… Я как раз зашла в гости, была в дальних комнатах, вдруг слышу, маменька в панике кричит. Прибегаю – а он лежит в ванне бездыханный. Мы его даже поднять не смогли, такой тяжелый. Так и осталась голова под водой.

– Влада Ивановна тоже присутствовала?

– Конечно! Только Эля в Москву уезжала. Такое несчастье, казалось, жизнь закончилась. А вот год прошел, и боль утихла.

Очень хотелось спросить: не мешал ли траур по отцу набирать очки. Но логика сочла это ненужным. Ванзаров опять нагнал суровости:

– Прошу показать, где храните свои косметические средства.

Ляля заметно оживилась:

– Они в спальне…

– Ничего, постараюсь выдержать.

Супружеское гнездышко отличалось белизной и пышностью. Не хотелось думать, сколько скальпов было здесь оставлено. Стараясь не глядеть на призывно раскрытую постель, Родион направился к изящному столику с зеркальцем и тщательно его осмотрел. Среди толпы флакончиков и прочих емкостей не нашлось скромной баночки без этикетки. Быть может, и не должно быть.

– Используете много косметических средств?

– Женщине без этого нельзя, – Ляля демонстративно подцепила кончиком пальца мазок из крохотной плошки, вроде акварельной краски, провела по нижней губке и пожевала ею верхнюю. Сочный ротик окрасился ярко-красным, как свежей кровью. Куда тут влюбленному вампиру.

Ощутив перемену, Ольга Ивановна цепко ухватилась за ниточку. Плавно раскачивая бедрами, словно ведя за собой взгляд мужчины, отошла к постели. Халатик медленно пополз. Родион призвал себя к мужеству. Край одежды остановился на половине ягодиц, открыв удивительную картину. Свора гончих псов бежала от самого плеча за лисой. Но хитрый зверь успел юркнуть в узкую норку, из которой торчал рыжий хвост. И тут лисий хвостик призывно завилял. А вместе с ним вильнуло и рыцарское сердце. Родион вынужден был зажмуриться. Слишком искусная татуировка. Это вам не морские якоря или зверские наколки сибирской каторги. Тут большое мастерство и вкус требуются. В красках.

– Ну, разве такая красота может быть преступной? Разве она может убить?

Ванзаров смолчал: убить может любая красота. Полицейские сводки это наглядно доказывают.

– Красота не знает правил! Это наш девиз, – сказала Ляля и натянула халатик. – Если бы вы не были таким скучным и правильным, я бы вам многое открыла, милый девственник. Случайно не тайный монах?

– Так что вы делали с трех до половины пятого? – напомнил скучный чиновник, с которого сошел уж третий жар.

– Нет, безнадежен!.. Хотите знать? Извольте: пополняла счет. Было настроение устроить что-нибудь молниеносное.

– Где именно?

– Недалеко от «Помпей». Чтоб не сильно опоздать на собрание. А то Маслова ворчать начнет.

– Могу знать его имя и фамилию?

– Да и не помню… – Ляля откровенно зевнула. – Какой-то женатый глупыш. Ничего интересного. Всего удовольствия, что прямо у него в мерзкой квартирке. Хотела порезвиться на семейном ложе, но он повалил на ковер, так не терпелось изменить горячо любимой супруге. Животное, что с него взять…

– Позвольте адрес.

Ляля назвала переулок недалеко от набережной Фонтанки и, стрельнув глазками, спросила:

– Не проводите меня до «Помпей»? Мне только собраться. С вами пройтись под ручку – одно удовольствие.

Но чиновник полиции был слишком занят, чтобы прогуливаться с барышнями. Тем более – с такими хищными. Срочные дела призвали его.

Дверь в квартиру была нараспашку. Из кухни раздавались звуки, каких не могло быть: кто-то смачно и яростно жевал. Нет – чавкал и перемалывал пищу, словно сказочный дракон закусывал вкусной девушкой. Но вместо чудовища нашелся добрый друг. Что, в общем, одно и то же.

За кухонным столом восседал Тухля, словно владыка маленькой империи. Перед ним расстилался пир – на бумажках, в баночках и просто в газетной обертке. Запеченная курочка, домашние котлетки, вареная картошка с укропчиком, соленья и маринады, холодная говядина и кровяная колбаса. И это неполный список.

– Увы-эге! – выдавил Тухля набитым ртом, что означало великодушное: «Присоединяйся».

Медлить нельзя, иначе достанутся крошки. Ощупав себя изнутри, Родион не нашел ни капельки аппетита. На еду по-прежнему смотреть тошно. А звуки челюстей откровенно раздражали.

Откуда взялось это изобилие? Тут и логику беспокоить незачем. Обнаружив утром кухню, чистую от припасов, Тухля побежал к маменьке, не удосужившись и дверь захлопнуть. Назад он вернулся как баржа, груженная товаром. Любящая мать дала все, что нашлось в закромах. Закон жизни: нет такого брошенного мужчины, которого тут же не накормит другая женщина.

Милый друг, не вдаваясь в философию, уплетал обед, как видно выданный на двоих. Нагло уплетал, причмокивая. Бедный желудок робко спросил хозяина: «А может, и мы?», но его одернули. Вместо еды Ванзаров ждал прихода умных мыслей. Сейчас они были ох как нужны. Давно замечено: чем меньше ешь, тем больше думаешь. На сытый желудок мысли становятся досадной помехой пищеварению. Но в этот раз мудрость оплошала.

– Не торопись, жуй тщательно, – сказал Родион, наливая воду из крана. Пахло железом и какой-то дрянью, но другой нет. Не отнимать же у большого ребенка бутыль клюквенного морса.

– Очень зря, – беззаботно ответил друг.

Смотреть на это издевательство было скучно. И Ванзаров решил повеселить себя:

– Хочешь, Тухля, по твоему лицу все расскажу о твоей великой любви?

– Мня? Лювофыфно…

– Жена отправилась в гости. Ты вышел прогуляться по свежему морозцу. И вдруг недалеко от дома встретил девушку. Нет, не девушку – виденье. Она была сказочно хороша, особенно ее необыкновенные глазки. Между вами проскочил будто разряд молнии. Ты весь окаменел и потерял разум. И с ней творилось нечто подобное. Она взяла тебя под руку, вы стали гулять вместе, ты чувствовал жар ее губ, вы о чем-то говорили, но это было неважно. Вам обоим стало понятно, что это – судьба. Вы должны принадлежать друг другу. Целиком и безраздельно. Прямо сейчас. Она так хотела. А ты был на все готов. Такого с тобой еще никогда не случалось. Это была она – великая и бездонная любовь…

Тухля замер, кусок котлеты не попал на зубок, застряв на полпути.

– Ты предложил снять номер в гостинице, их много в округе… Но она захотела видеть, как ты живешь, чтобы познать твой внутренний мир и характер. Уже не думая ни о чем, ты повел ее в свою квартиру. И там вы жадно бросились в объятья. Она тянула в спальню, но ты с невиданной страстью повалил ее прямо на ковер. И дальше случилось невероятное чудо, какого с тобой никогда не было. В особый восторг тебя привела татуировка на спине: гончие бегут за лисой, но она спряталась в пещерке. Так, что хвостик торчит и виляет, когда надо…

Вилка выпала из руки друга.

– Потом она стала прощаться. Ты умолял ее о новой встрече, она обещала, что вскоре это обязательно случится, и ушла. Было это вчера между двенадцатью и четырьмя часами дня. Только вот соседи все видели…

Выплюнув недожеванную котлетку, Тухля прошептал:

– Ты, полицейский! Ты следил за мной! Это гадко, Пухля… Как ты мог! Не смей пачкать мою любовь грязными лапищами… Она единственная и великая!

Родион не стал добивать друга: какая разница, какой он по счету – сорок первый или шестьдесят девятый. Великой любви, как оказывается, нет. Остальное не так важно.

– У вас назначена встреча сегодня под вечер?

– Не твое дело, полицейский! Но каков ты, оказывается!.. Как узнал?

– Не ходи на свидание, друг мой Тухля. Ее там не будет. Можешь о ней забыть.

– Не может быть! Ерунда! Я увижу ее!.. А почему она не придет?

– Прости, Тухля, только логика и ничего личного. Жуй тщательно…

– А вот и не угадал! – закричал обжора. – Мы не просто гуляли, а покупали подарок ее дедушке.

– Неужели кусок мыла «Нежное»?

– Ты пошляк, Пухля. Мы купили большой поварской нож! Вот так.

– «Мы» или ты?

– Это не имеет значения!

– Упаковка с бантиком?

– Просто в бумагу завернули… Да о чем я?

– Извини, она назвала свое имя?

– Ее зовут как песня: Ладушка!.. Ладунька!.. Лада!

– Какого цвета у нее глаза?

– Волшебного! Не помню я таких мелочей… Да и пасмурно было. Но откуда ты узнал про татуировку?

Разбираться с этой мелкой загвоздкой не хотелось. Надо логические цепи достраивать, а не заниматься пустяками. Но накатившая слабость приказала дать покой. Немедленно. Не удостоив друга ответом, Ванзаров приложил голову к подушке, и пиджака не сняв.

И сразу кто-то тронул за плечо. И стал трясти.

– Отстань, Тухля, только лег… Потом…

– Вставай, лентяй, к тебе пришли, – сказал далекий голос друга.

Раскрыв глаза, Родион взглянул на часы: около пяти! Провалился почти на два часа. Вот это фокус выкинул… В комнате кто-то шмыгнул.

Размазывая по лицу слезы вперемешку с соплями, Коля Гривцов легонько дрожал. Не от холода, одет в шинель, фуражка при нем, даже варежки теплые. Бравого оруженосца было не узнать.

– Что-то случилось? – спросил Родион, хотя и так было ясно.

– Беда, Родион Григорьевич, – всхлипнул Николя. – Я за вами. Пролетка ждет…

Из лепетания сквозь вздохи и утирания носа рисовалась странная картина.

…Гривцов выбрал широкое окно, что выходило во двор, и встал на караул около часа дня. Место выбрано удачно, пространство просматривалось целиком, только нижние двери, что под окнами, не попадали в поле зрения. Николя проверил, как было приказано, выход. Быстрее всего можно оказаться во дворе, пройдя по черной лестнице. Сжимая свисток в кулаке, он принялся ждать. Наблюдать оказалось скучнейшим занятием. Жители соседнего дома пользовались своим парадным входом, а в ранний час «Помпеи» еще не проснулись. Появлявшихся во дворе не набралось и пяти. Да и то работники концертного зала. Около трех стемнело. Двор погрузился в сумрак. Чтобы не оплошать, Коля махнул вниз и топтался на морозе, пока не окоченел. Но тут зажгли свет в коридорах, сияние больших окон прояснило тьму. И он вернулся на пост. Где-то в половине пятого с переулка донесся свисток городового. Коля решил, что это уличное происшествие. Но вскоре началась кутерьма. Прибежали еще городовые. Затем появились чиновники участка, и закрутилось.

– Я ведь от окна пару раз отходил, и то по нужде, – оправдывался он.

– Когда последний раз?

– Около четверти пятого… Потом засвистели.

– Кого нашли, разглядел?

– Нет, не успел, уже не пускали… За вами послали… Какая-то барышня.

Рыцарское сердце сжалось нехорошим предчувствием. Нельзя было мальчишке поручать. Надо было ставить пост городовых и филеров. Но какая логика может предвидеть такое? В том же месте. Как нарочно. Нет, логика может. И он должен был серьезно оценить противника. Теперь поздно, ничего не исправить. Остается надеяться, что худшего не случилось…

Переулок оцепили наглухо. Строй городовых не пропустил пролетку ни под какими угрозами. Устав спорить, Ванзаров пошел пешком, Гривцов семенил позади. Около третьего дома плотным кружком стояли спины в шинелях и пальто. В темноте они казались сплошной серой массой. Чиновники участка скорее ждали и наблюдали, чем действовали. В этот раз хоть следы не тронут. Невдалеке от них мерил переулок коваными сапогами господин в шинели полковника. Настроение его не поддавалось описанию, поэтому и рисковать не будем. Заметив юного чиновника, он выждал, пока жертва сама пришла в когти.

– Прошу за мной, – сквозь зубы процедил Вендорф.

Родион покорно проследовал в ближайшую подворотню. А вот Коля тихо растворился. Разумный мальчик.

Полицеймейстер старался держать себя в руках, но все время выскальзывал. Оскару Игнатьевичу хотелось выхватить шашку и хорошенько порубать кого-нибудь в капусту, как это бывало в дни его кавалерийской молодости. Но подходящих кандидатур не находилось. А ту, что стояла перед ним в пальтишке, можно одной пятерней раздавить. Формально выражаясь. Совладав наконец с бешенством, Вендорф исключительно спокойно спросил:

– Как это понимать?

Ванзаров хотел пояснить, что еще не видел места преступления, даже не знает, кто погиб, но рта ему открыть не дали. В такие минуты начальству оправдания не требуются.

– Это что же получается, коллежский секретарь? Утром докладываете, что преступник у вас в руках, а днем он преподносит новый сюрприз. И какой по дерзости!

Истина требовала заявить, что никаких преступников Родион в руках не держал. Но кому нужна истина в такой момент!

– Вы прекрасно знаете, что сейчас убийства недопустимы. А барышень – тем более. И что же вижу? Повторное злодеяние. Просто дежавю какое-то. Как это понимать?

Следовало дипломатично промолчать. Пока буря пройдет стороной.

– Вот что, голубчик, или приносите мне голову того, кто это сделал, или за вашу я не дам ломаного гроша. Имейте в виду: в случае провала это для вас без последствий не останется. Самых серьезных. Для суровых выводов есть ясные улики. Все доступно?

Чиновник сдержанно поклонился.

– Свободны… И чтоб в следующий раз увидел вас с докладом о раскрытых преступлениях. Уже двух. Для этого вам предоставлены все полномочия. Используйте их как угодно. Только дайте результат.

– Срок прежний? – уточнил исполнительный юноша.

Вендорф только зубами скрипнул. Не хуже полковой лошади, честное слово.

Новое появление «великого сыщика» встретили с нескрываемым злорадством. Чиновники 2-го участка Литейной части выразили глубокое почтение его таланту, пожелали всяческих успехов, напомнили, что «тельце» следует забрать к себе, и в полном составе покинули место преступления. Очень довольные собой.

Рыцарское сердце ныло и умоляло еще немного отсрочить тяжкий миг. Но спуску ему не дали. Приказав светить, Родион приподнял кусок холстины, взявшейся из запасов участка.

Лицо барышни было спокойно, но глаза смотрели широко, словно в немом удивлении. Шею рассекал все тот же черный месяц. Картина смерти красивой женщины была знакома, но не менее ужасна. Куда ужасней, что этого быть не могло. Просто не должно было случиться. В этой смерти не было никакой логики. Вернее, ни одна логическая цепочка, построенная до сих пор, не предполагала такого финала. Могло случиться что угодно, только не это.

Неожиданно тихо появился Лебедев. Его вечная бравурность словно выветрилась. Даже сигарку не тронул. Осторожно нагнувшись над телом, посмотрел рану, быстро проверил ногти и плечи. Барышня была в платье цвета морской волны с широким вырезом и закрытой спинкой. На левом плече красовалась искусственная хризантема с цифрой 1. Бережно повернув правую руку, криминалист приподнял ее тыльной стороной к свету. На гладкой коже чернела надпись:

Vanzarov@?V.!

– Целиком химический карандаш? – спросил Родион на всякий случай. И так видно: царапин нет.

– На первый взгляд… Опять с конкурса красавиц? – спросил Лебедев, разглядывая ноги жертвы. – У этой с туфлями все в порядке, новенькие. Снова подошвы без снега и грязи… Что об этом думаете? Есть какая-нибудь логика?

– Никакой логики. Полная темнота.

Родион слукавил немного. Нет такой ситуации, в которой не проглядывал бы смысл. Только в этот раз логика предлагала такие варианты, что иначе как безумными или фантастическими не назовешь. И поминать не стоит.

– Может, следует приглядеться к влюбленному вампиру? – осторожно предложил эксперт по научным методам. – Не берусь сказать сейчас, но способ умерщвления внешне очень похож. А если в ней крови нет… Тогда уж вам решать. Накаркал нам труп красавицы великий маг.

– Как она могла оказаться в том же месте? Почему все в точности повторилось, а мы только руками разводим?

– Это вы меня спрашиваете? – поинтересовался Лебедев.

– Нет, себя… Аполлон Григорьевич, прошу вас хоть с лупой обойти двор. Ее как-то должны были сюда доставить. Должны быть хоть какие-то следы.

– Сделаю все, что смогу… Знаете, кто такая?

– Три часа назад просила проводить меня до «Помпей», – как мог спокойно сказал Ванзаров. – А я отказался, потому что с дамой под ручку мне… как-то… Теперь все это кажется глупостью и ребячеством…

– Значит, время убийства знаете точно…

– Опять между четвертым и пятым часом.

– Не корите себя, коллега.

– Мог бы проводить. Может, и пронесло бы, отпугнул бы…

– Бесполезно. Вопрос нескольких минут. Не стали бы за ней стражем стоять.

– Логически это понимаю. Но…

– Смотрите на дело с профессиональной точки зрения: теперь мы наверняка знаем, что с ней расправились в «Помпеях». Еще бы узнать как.

– Не прощу себе…

Уловив, что творится на душе юного чиновника, Лебедев благородно промолчал. Не время для шуточек. Оставив походный чемоданчик под присмотром городового, заодно приказав никого не выпускать во двор, криминалист буквально припал к земле и пошел по следам.

А Родион принялся делать то, на что был способен в этих условиях. Бесполезное оцепление снял, освободившихся городовых отправил по квартирам 3-го дома. Невзирая на протесты и жалобы, следовало осмотреть все помещения на предмет пятен или следов крови, а также возможного орудия убийства. К пустым квартирам звать дворника и без сомнений вскрывать. Городовому Зыкину отдал распоряжение взять сколько нужно людей и опросить всех служащих концертного зала и поваров ресторана. Быть может, кто-то видел, как тело переносили. Не по воздуху же оно летело.

Городовые бросились исполнять резво. Не столько испугавшись грозного лика юноши, сколь желая побыстрее смыться с мороза. Трем оставшимся у тела не так повезло. Ванзаров стоял с ними и пытался включить всю мощь логики. Но логическая сила не готова была дать простой ответ на вопрос: зачем убита Ляля Агапова? Другой вопрос: «Кто шлет послание чиновнику полиции?» – он старался не замечать вовсе.

Возвращение Лебедева не сулило открытий. Эксперт хмуро помалкивал. На немой крик отчаяния: «Что там?» – последовал краткий ответ:

– Ничего.

– Не может быть…

– Проверьте сами!

– Прошу вас, не обижайтесь, сейчас не до того… Но что-то же есть?

– Дорожки, посыпанные песком, старый лед. Мусорная свалка в ближнем углу. Помои около кухни. Следов обуви множество, но все довольно обычные. Углубленных под тяжестью – нет.

– А колеса?

– Утром заезжала подвода. Разгружали муку… Более ничего.

– Откуда могли вынести тело?

– Есть три двери. Одна принадлежит кухне, там все время народ. Другая – с черной лестницы, той, что в окне видна. Третья заперта на висячий замок. Лично проверил. Амбарный, надежный.

– Могли вынести только из одной двери?

– По-другому – волшебством.

– Там швейцар не дежурит?

– Какой швейцар! Служебный вход, ходит кто хочет. Все затоптано, ничего не разобрать. Хотя вынести тело так, чтобы никто не видел, – это надо хитро задумать.

Стали возвращаться отправленные городовые. Рапорты различались только жалобами, которые грозили отправить разгневанные жильцы. В остальном – мирное однообразие покоя домашней жизни. Даже курицу никто не резал. Не говоря уж о свежем поросенке.

– Будете смеяться, но мне показалось… – Лебедев запнулся.

– Обещаю: не буду.

– Во дворе запах крови… У нее, пока свежая, такой особый острый аромат… Да не смотрите с такой надеждой, никаких багровых рек не разлилось.

Родион осторожно втянул воздух. Но, кроме холода, ничего не почувствовал. Быть может, психологический эффект. Уже эксперту кровь мерещится. А все фокусник со своими бреднями…

– Аполлон Григорьевич, «Помпеи» подробно осмотрели?

– Разве не разобрал по кирпичам.

Помедлив, чтобы подобрать верные слова, Ванзаров спросил:

– Есть там темное место с деревянным полом, возможно, с грубыми досками, треснутыми или сильно царапанными, где иголка может потеряться?

Недолго думая, Лебедев назвал карман за сценой, где хранятся декорации.

– Но там ничего достойного внимания, – добавил он. – Хотя иголку не искал. Может, вам повезет. А я, пожалуй, отвезу барышню в участок. Нам с ней есть о чем потолковать.

Тревожные вести летят из уст в уста быстрее ветра. Вскоре все работники «Помпей» знали, что случилась какая-то неприятность. Полиция во дворе, никого не выпускают с черной лестницы, а, наоборот, допрашивают. Никто толком не знал, что случилось, строились догадки, рождались домыслы, и от нараставшей тревоги становилось неуютно. Служащие шептались по углам, но распорядитель Циркин быстро навел порядок. Не хватало, чтобы публика почуяла неладное. Всем велено натянуть дежурное радушие, и ни звука о неприятностях. Циркин и сам не знал, что творится у него под носом, а потому, завидев плотного юношу, с мрачным видом слушавшего доклад городового, решил, что это и есть самый главный начальник. Выждав, когда тот освободится, Циркин подскочил, выразил всяческое почтение и спросил: может ли администрация быть полезной чем-нибудь? На такой вопрос принято вежливо ввести в курс дела, но юный медведь буркнул, чтобы его проводили туда, где хранятся декорации. Что там забыла полиция, распорядитель даже представить не мог. Но долг гостеприимства обязывал.

В темном закутке плотным строем теснились полотняные декорации в виде картин на подрамниках, ширмы темной ткани, разложенные прямо, какие-то прямоугольные конструкции, сваренные из железных уголков, и пустые деревянные рамы. Осмотрев театральное хозяйство при жалкой дежурной лампе, гость потребовал больше света. Циркин приказал подать. Внесли три больших подсвечника, разогнавших тени. Чиновник полиции рухнул на пол и, не жалея коленок, принялся осматривать доски, тщательно заглядывая в щели и даже указывая, куда подсветить. Поупражнявшись таким образом, вскочил, отряхнул брюки, скудно поблагодарил и заявил, что дальше сам справится. Набравшись смелости, Циркин пошел следом, выбирая удобный момент, чтобы задать вопрос. Но юноша, без стука открыв дверь маленького зала, арендованного до конца недели, захлопнул ее перед носом распорядителя. Сразу видно: большой начальник.

Лидия Карловна как раз разглядывала украшения, которые доставил посыльный из мастерской портьерных изделий. Обернувшись на хлопок, обнаружила знакомое лицо, исполненное мрачной решимости. Дама в летах знала, что такие перепады настроения свойственны молодым или неженатым мужчинам. С годами и супругой человек начинает себя контролировать куда лучше. А у этого – все эмоции наружу. Госпожа Маслова нашла немного строгое, но доброжелательное выражение:

– Уже как к себе домой входите… Стучались бы, а то здесь молодые дамы могут быть. Мне скрывать нечего, а от них визгу не оберетесь.

Все так же дерзко юноша отшвырнул стул, попавшийся на пути, подступил излишне близко, так что дама немного посторонилась, и без вежливых приветствий заявил:

– У вас имеется журнал посещения ваших собраний?

Женское чутье подсказало, что в этот раз полицейский шутить не намерен. Надо поддаться, быстрее отстанет, такой неприятный. Лидия Карловна указала приходную книгу, раскрытую на конторке. Родион вцепился жадно. Сегодня пожаловало меньше половины конкурсанток. Против Ляли стояла галочка. И против госпожи Лоскутовой, она же – Клавдия Васильевна. Но госпожа Вонлярская не изволила явиться. Впрочем, как и барышни Агапова и Лихачева.

– Насытили любопытство?

Мысленно взвесив тучность дамы на одной чаше весов правосудия и возможные последствия на другой, Ванзаров настоятельно просил ее сесть. Сам же остался на ногах.

– Очень простой вопрос: где госпожа Изжегова?

– Наверно, вышла куда-то… – легкомысленно ответила Маслова. – Эти барышни вечно куда-то бегают, то в дамскую комнату, то пошушукаться, прямо как дети…

– Вас не удивило, что ее до сих пор нет?

– Я же не обязана за ними следить!

– Вспомните, когда именно Ольга Ивановна вышла из зала?

– А в чем дело? – Лидия Карловна проявила первое беспокойство.

Обещав, что расскажет все, Родион повторил вопрос. Маслова мечтательно задумалась:

– Да почти сразу. Приехала, посидела минут десять и улизнула. Такая непоседа, все время надо вертеться.

– За ней кто-нибудь приходил или вызвал ее?

– Да нет же… Сама встала, вышла…

– Вот так, без всякой причины?

– Постойте… Ах да, она вынула из сумочки дамский мундштук и дамскую папиросу… Ну, верно: курить пошла. Тут дымить я не разрешаю. Потом пахнешь, как пепельница.

– Она что, курит? – чуть не закричал Родион. Но удержался на краю.

– А что такого? – в свой черед удивилась Маслова. – Взрослая замужняя барышня. Имеет право в общественном месте дым в глаза пустить. Для чего и держит. Мужчины на это падки. Даме с папиросой сразу услуги предлагают.

– Одна вышла?

– Совершенно одна.

– У нее была назначена встреча?

– Да откуда мне-то знать! Я конкурсом красавиц заведую, а не домом свиданий!

– Например, на часы не смотрела часто?

– Ну и вопросы, господин Ванзаров! Этому в полиции учат?

– Нет, сам дошел, – признался честный юноша. Как все-таки ненаблюдательны эти свидетели. Нет чтобы взять филерский блокнот и все заранее тщательно записать. А лучше бы… Ну это вовсе фантазии.

Лидия Карловна терпеливо, но неотвязно смотрела на юного чиновника. Дескать, пережила вашу пытку, так позвольте узнать, ради чего.

Собравшись с духом, Родион выпалил:

– Час назад Ольга Ивановна найдена мертвой в подворотне соседнего дома.

– Как? – только и спросила дама в полной растерянности.

– Мы стараемся найти убийцу по горячим следам.

Маслова пережила удар стойко. Ни истерик, ни слез, только сказала тихо:

– Бедная Ляля… Как жаль ее… Такой веселый, светлый характер, и вдруг… Хорошо, что Иван Платонович до этого не дожил.

– Мне пригодится любая помощь. Подумайте, кто мог желать смерти госпоже Изжеговой?

– А тут и думать нечего… – Лидия Карловна буквально сверкнула глазами – непонятно, как у нее получилось, быть может, игра света и отражения?

Логика с Ванзаровым жаждали подробностей.

– Эта гадкая, мерзкая, развратная тварь во всем виновата! От нее все несчастья!

Родион попросил назвать имя.

– Зачем называть, и так все видно, – Маслова помрачнела не на шутку. – Ненавижу эту дрянь, от всей души ненавижу! Подлая, хитрая, скользкая. Это из-за нее Ляля погибла, да и не только… Ничего, кроме себя, знать не хочет. Все ей мало! Не женщина, а просто чувственное животное.

Под эту характеристику годились три известные персоны. Родион рискнул угадать:

– Вы о госпоже Лихачевой?

– При чем тут Вика! Клавдия Васильевна драгоценная – вот кто во всем виноват. Это из-за нее погибла Оленька, помяните мое слово. Тварь хитрая! Так мужа любила, что не может дождаться конца траура. Даже под девичьей фамилией выступает, негодная! Мать называется. Детей родила и бросила. Всем Иван Платонович занимался. И его сгубила! Сначала окрутила, потом вертела как вздумается. И где только справедливость!

– Вы обвиняете? – официальным тоном спросил Ванзаров.

– Чего тут обвинять?! – разошлась Маслова. – Ее сразу под суд надо. Это она мужа сгубила. Помогла ему скорее на тот свет отправиться.

– У него был сердечный приступ, помощь запоздала.

– Как же, запоздала! Все подстроила хитрая тварь. И следов не осталось. Теперь вот дочке мстить решила.

– За что?

– Да за то, что моложе и красивее… Эх, да что там. Ляля познакомилась с красавцем грузинским князем, влюбилась в него, даже развестись хотела, а эта подлая взяла и отбила! У собственной дочери любовника увела. Что от такой еще ждать?

– Князь Эгисиани? – вслепую ударил Родион. Мало ли князей восточных в столице шатается.

– Так вы знаете! Никаких сомнений – она погубила.

– Клавдия Васильевна вышла вслед за дочерью?

Маслова как-то сразу потухла.

– Сидела тут до конца, на меня таращилась, потом еще целоваться полезла… Фу, гадость… Но с нее станет душегубов нанять.

– Если так к ней относитесь, зачем в конкурс взяли?

– Свое мнение при себе держу, – ответила она строго. – Такова была воля Ивана Платоновича. А это – святое.

– Кем он вам приходится?

– Кузен… Двоюродный… По отцу.

Мир семейства Агаповых начал обретать новые очертания. Логика старательно пробивалась сквозь открывшиеся двери.

– У Ольги Ивановны могли быть враги, скажем, общие с госпожой Лихачевой? – спросил Родион.

– Враги у Ляли? Это смешно. Рогатых жен не бывает… Но при чем тут Вика?

– Вам потребуются еще конкурсантки из запасного списка. Вероника Лихачева убита вчера, – сказал Ванзаров, а про платье в розочках умолчал.

Только теперь Лидия Карловна схватилась за голову:

– Боже мой! Это… Что же… Два убийства… Да в такое время… Это конец, нас закроют, нас непременно закроют… Все прахом… Все труды напрасны… Ванзаров, миленький, драгоценный, золотой, умоляю, найдите этих душегубов! Я для вас все, что угодно, сделаю! Я вам такую супругу достану – век счастливы будете! Только найдите их! Иначе мы погибли!

Полная дама медленно сползала, собираясь, как видно, пасть на колени. Родиону еле хватило сил поймать обширное тело в воздухе и кое-как водрузить на стул. Случилось то, чего не любил он больше всего: женская истерика. Маслову трясло, она повторяла как заведенная: «Это конец». Скорая помощь в виде стакана воды кое-как возвратила чувства. Но смотреть на Лидию Карловну было жалко: уверенность вдребезги.

Было обещано сделать все, что в силах сыскной полиции. Но для этого потребовалась небольшая услуга. Маслова готова была на все. Родион попросил немного: завтра устроить собрание, скажем, часа в два, но провести его в театральном зале. Именно там. Если администрация начнет возражать, ссылаться на распоряжение полицеймейстера. Присутствовать должны все конкурсантки. «Те, кто еще живы», – чуть не добавил. Но вовремя взялся за язык. Строгая дама обещала исполнить в точности. И вдруг оживилась:

– Это что же получается? Веронику убили, а в утренних газетах – ни слова! Великий Данонкин какие-то глупости про доблесть полиции расписал, приплел про какой-то «божественный яд пьянства», а про бедную девушку – молчок! Где горячая новость?

– Нет и не будет. Во всяком случае, до понедельника не ждите, – успокоил Родион и как бы невзначай спросил: – У барышни Лихачевой, как слышал, довольно яркая репутация. Господин Агапов просил взять ее в конкурс?

Маслова поморщилась:

– Теперь о ней плохо говорить не пристало, но… Та еще штучка. Да вы и сами знаете. Это все Дмитрий Иванович. Так просил, так просил, не смогла отказать. Ванзаров, умоляю, спасите конкурс!

В таком состоянии оставлять пожилую даму опасно, но иного выхода не было.

Выйдя в коридор, Родион наткнулся на скульптурную группу из глупого мальчишки и лестничных перил. Их объятия предстали ярким образом Горестного Уныния. Заметив властелина, Николя посмотрел с такой беспредельной тоской, что у Родиона не нашлось сил гнать его в шею. Собрав всю строгость, какая осталась, он поманил виновника. Коля предстал готовым к любым невзгодам, понурив главу и все такое.

– В нашем деле, коллега, не только удачи и победы, – дружелюбно наставлял Родион. – Надо уметь делать выводы и не повторять ошибок. У сыщ… тьфу ты, чиновника полиции главное – его разум. И логика. Семь раз думать, раз действовать.

Николя поклялся на форменной фуражке, что не подведет, а если что – искупит кровью. Такой вот впечатлительный ординарец попался. В качестве проверки ему было поручено важнейшее задание: следить за домом на Моховой. Но близко к швейцару не приближаться. Опасный тип.

В древних империях, в частности в восточных деспотиях, существовала добрая традиция: гонца, принесшего дурную весть, казнили на месте. Чтоб в следующий раз думал, что говорить. Нравы теперь стали несравненно мягче, заодно и тиранов поубавилось, но некоторую робость Ванзаров ощутил. Опять чиновнику полиции приходилось выполнять печальную миссию. Рыцарское сердце привыкло к виду трупов, но перед страданиями невинных людей было беззащитно. Когда же дверь распахнул худощавый господин в потертом сюртучишке, логика немедленно доложила сердцу: это существо – невиннее младенца. Мгновенный портрет был краток и полон: тихий, забитый подкаблучник. Неужели вздорная жена способна превратить в такое хищного самца?

Господин Изжегов в пищевой цепочке занимал последнюю ступень. Кушать его мог кто только пожелает. Печальное выражение покорности так въелось в его молодое лицо, что старило лет на двадцать. Мужчине было от силы тридцать, но выглядел он на все пятьдесят. Ему бы на пенсию, с тихим чаепитием и ногами в тепле. Такой старичок в молодости. К несчастью, мудрость лет была ему незнакома. Большие глаза с застывшим испуганным выражением не оставляли сомнений в умственных талантах: звезд с неба не хватает. Хорошо хоть читать и считать обучился. Заработает себе копейку на хлеб. И как на такое чудо согласилась блестящая Ляля?

Только услыхав слова «сыскная полиция» и не разобрав, в чем дело, господин Изжегов попятился, как от ночного кошмара, схватил пальто, метнулся в кухню за краюшкой хлеба, прижал ее к груди и замер в тупом ожидании. Решил: за ним пришли. Понадобились усилия, чтобы успокоить пугливого мужчину. Никого арестовывать не собираются, во всяком случае пока, а имеют важный разговор. До конца не поверив в такое счастье, Пеон Павлович (так представился хозяин) зазвал полицию в гостиную.

Родион постарался не показать виду, что знаком с интерьером. Теперь здесь пахло жареной картошкой и луком, как видно, роскошный ужин зятя мыльного короля. Изжегов спросил разрешения сеть, плотно сдвинул колени и положил на них ладони. Прямо скромная девица. Обрушить на такого правду – нельзя, чего доброго с испугу околеет. Ванзаров ласково и дипломатично спросил, чем занимается хозяин дома.

– В конторе служу, – быстро ответил Пеон. – При нашей мыловарне. Все больше с бумагами.

Интересно получается: господин Агапов выдал красавицу дочь за скромного служащего своей фабрики. Необычный случай отцовской любви. Неужели случилась великая любовь?

– Жалованье приличное?

– Спасибо, не жалуюсь…

– Театры или развлечения посещаете? У вас «Помпеи» рядом.

– Нет-с, все больше дома. Так за день намаешься, что спины не чувствуешь. Пока домой дойдешь, чуть не падаешь с усталости.

– В гостях бываете?

– К маменьке частенько забегаю-с.

Требовалось хоть немного еще потянуть светскую болтовню, но Родион не мог выдумать подходящей темы. Не о свойствах же мыла беседовать. И он сказал:

– У меня печальное известие…

– Что с маменькой?! – страшно побледнев, прошептал Изжегов.

– Нет… С ней все в порядке… Все хорошо… Ваша жена убита.

– Она умерла? – переспросил Пеон.

– К сожалению, да.

– То есть совсем умерла? Окончательно?

Родион и не знал, что ответить. Но господину Изжегову это было не нужно. Глубоко и сладостно вздохнув, словно выйдя из заточения, он расправил плечи, широко улыбнулся и проговорил:

– Свободен… Наконец-то…

Преображение было волшебным. Не хуже фокуса. Только что был задавленный жизнью доходяга, еле волочащий ноги, и вдруг – орел и красавец. Просто другой человек.

– Вас не интересует, что случилось? – спросил Ванзаров, внимательно следя за расцветающим созданием.

– Какая разница! Это такое счастье! Вы не представляете! Мучениям – конец. Спасибо вам! И у меня теперь есть все: квартира и дачка на мое имя, денежек поднакопил! Ох и заживем мы теперь с маменькой. А еще ведь и женюсь! Детишек заведу! Боже, какое счастье!

Мир еще не видел такого веселого вдовца. Буквально в пляс готов пуститься. Изжегов натурально вскочил, походил по комнате, довольно потирая руки, и вдруг спросил: не желает ли господин полицейский шампанского? Отметить, значит, радостное событие. Что же надо было делать с мужчиной, чтобы печальную новость он принял с восторгом? Это какие же радости брака довели человека? И Ванзаров спросил.

– Мне скрывать нечего, все честно, – Изжегов плюхнулся в кресло и закинул ногу на ногу. – Слово свое перед Иваном Платоновичем я сдержал.

Полиции были любопытны подробности. Их предоставили сколько угодно.

…Примерно за полгода до своей кончины Агапов вызвал тихого, но дельного конторщика к себе в кабинет и завел прямой разговор, на какие был мастер. Молодому человеку было предложено взять в жены его старшую дочь Ольгу Ивановну. О любви и прочих глупостях речи быть не может. Тут сделка. Изжегов получает собственную недвижимость в городе, дачу в Парголове, три тысячи рублей в банке и милость хозяина. Но за это должен жениться и быть покорным мужем. О разводе не помышлять, как бы себя ни вела жена, а держать ее в ежовых рукавицах. На помощь будущего тестя в семейных делах чтобы не рассчитывал, сам должен справляться. Но за это по завещанию были обещаны десять тысяч рублей. Будут от брака дети или нет, Агапова не волновало. Так и сказал напрямую. Изжегов просил время подумать, но хозяин потребовал: или выходит из кабинета зятем, или вон из фабрики. Изжегов согласился. Сыграли тихую свадьбу, на которой он впервые увидел невесту. Молодые получили собственную квартиру в доме напротив хором Агапова. Но ходить в гости к тестю было не рекомендовано. И еще одно открытие ждало Пеона. В первый вечер он намекнул на супружеские отношения. Ляля смерила его презрительным взглядом и разрешила провести с ней ночь. Только один раз. После чего Изжегову было приказано забыть про ее тело. Молодого мужа спровадили на диван в гостиную. Спальня для него закрыта навсегда. А еще Ляля объяснила, что жить они будут вместе недолго, только до смерти отца. И делать она будет что желает. Поэтому в ее жизнь не соваться: они чужие люди, делящие кров. Не более. Скромный Изжегов был на все согласен. И началось семейное счастье. Ляля жила сама по себе. Пеон старался бывать в доме как можно реже, буквально приходил ночевать, но при этом замечал следы пребывания чужих мужчин. Прошло полгода. Как вдруг умирает Агапов. Похороны сделали быстро, даже как-то стремительно. Настал день оглашения завещания. Изжегова не пустили. Он остался ждать дома. Ольга вернулась сама не своя, засмеялась и сказала, что папенька всех обманул. Никаких денег Изжегову не оставлено. Как и ей. Так что теперь они принуждены жить вместе на жалованье, которое он зарабатывает. И начался настоящий ад. Ляля оказалась мстительной и жестокой. Изжегова давили, как таракана, не давая вздохнуть и поднять голову. Так продолжалось почти год. И вот теперь – все кончено.

– Не представляете, что я вытерпел, – закончил Пеон. – Врагу не пожелаешь. Вам урок на моем примере: не женитесь, господин Ванзаров, на выгоде, костью в горле встанет. Уж поверьте…

Глупо спрашивать счастливого человека, кого он может подозревать. Если бы знал – пригласил на шампанское, не иначе. И все-таки попытаться надо.

– Слышали о Веронике Лихачевой? Это подруга Ольги Ивановны.

– Не знаю и знать не хочу, – с удовольствием ответил Пеон.

– С сестрой – Владой Ивановной, общались?

– Мне и своей напасти хватало…

– Но про Клавдию Васильевну, вашу тещу, что-то можете сказать?

– Красивая женщина. Только злая и гордая. Видел ее раза два, не больше…

– А про Эльвиру Ивановну?

– Пожалуй… – Изжегов замялся, – … самая добрая душа из всего этого порочного семейства. На фабрике почти каждый день бывает, старательная, вежливая. Всегда мило здоровается. Пытается отцовскому делу обучиться.

– С мужем госпожи Вонлярской знакомы?

– Как же нет! Бедный Виктор на складах заведует. Живет под нами. Тоже мается. Ну, ничего, придет и его счастье…

Каким, однако, рачительным хозяином был господин Агапов. Обеих дочек пристроил за своих служащих. Чтобы все в одном кулаке было.

– Что-нибудь слышали о подробностях смерти Ивана Платоновича? – спросил Родион.

– Какие там подробности, сердце не выдержало веселых дочек. Умер, и слава богу.

– Пеон Павлович, поправьте, если неверно понял…

– Отчего же, поправлю, не стесняйтесь!

– Ольга Ивановна была уверена в скорой смерти отца?

Вопрос оказался неожиданным. Изжегов задумался и ответил:

– Выходит, так… Помню, сказала: «Отца скоро не станет». Именно так…

– Иван Платонович страдал сердцем?

– Да что вы! Посмотрели бы на него. Здоровее – еще поискать. Бочку с мылом сам поднимал. Крестьянская кровь, она сильная.

Ванзаров попросил разрешения забрать все косметические принадлежности с трюмо в спальне. Изжегов оказал всяческую помощь. Вынул из шкафа шляпную коробку, обтянутую атласом в синюю полоску, брезгливо выкинул летнюю шляпку и помог сложить баночки. Еще спросил: не желает ли полиция забрать и платья? Но это было без надобности. Прощаясь в коридоре, Родион спросил:

– На похороны пойдете?

– Об этом с господином Агаповым договора не было. Есть кому закопать!

И господин Изжегов мстительно улыбнулся.

За фигурной решеткой дома пряталась щуплая шинель. И неплохо маскировалась в тени чугунных лепестков. В этот раз Николя скорее умер бы, чем покинул пост. Стоял насмерть, замерзая, но не сдаваясь. Ванзаров не сразу заметил его, решив, что парнишка не выдержал и сбежал. Но, осознав ошибку, тихонько свистнул. Гривцов примчался не хуже Конька-Горбунка. И чуть не с разбегу доложил: на извозчике приезжала барышня, серое платье, жакетка на скромном меху. Затем веселая дама с молодым грузином, смеялись и шумели. Еще прибыл такой солидный господин, что швейцар кланялся в пояс. Но это, как видно, из соседей.

Пора нести дурную весть и в этот дом. Родион понукал себя, как упрямого ослика, но духу не хватило. Ладно, стерпит до завтра. Оруженосцу была вынесена благодарность и отдан приказ сворачивать филерский пост. Николя предлагал всяческую помощь, да хоть коробку донести, но чиновник полиции бы непреклонен: домой, греться. Сунув извозчику рубль, тихо попросил: мальчишку подвезти к самому подъезду, а если вздумает соскочить – поймать за шкирку и вернуть в пролетку. Старый возница обещал доставить в лучшем виде. За такие-то чаевые.

Сам же коллежский секретарь, поторговавшись, доехал за гривенный[17] с пятачком.

Приемное отделение участка не самое веселое место на земле. Сюда приходят с бедами и напастями, здесь обитают задержанные и просто нетрезвые личности. Помещение это, будто сито, собирает всю грязь, да и запахи витают не самые аппетитные. Кожей сапог пахнет, немытыми телами и ветшающей известкой. Что делать – полиция. Но в этот вечер приемное отделение незримо преобразилось. Словно праздник пришел. Ну, или что-то вроде. Сомкнув столы, чиновники Кручинский и Редер хорошо сидели. Прямо душевно сидели. А вот чиновник Матько уже сидеть не мог потому, что спал прямо на стульях. Благостную картину не нарушал и господин Лебедев. Напротив, подтащил стул, развалился, получая наслаждение. Даже злобная сигарка никого не смущала. В чем же секрет такой редкой идиллии?

Вовсе не бутылки с прозрачной жидкостью, одна пустая, другая – наполовину, были тому причиной. И не скромная закуска. А божественные напевы, что привольно изливались из мощной глотки негритянского певца. Мистер Лав был в ударе. Исполнив лучшие номера церковных хоралов (на что ушла первая емкость), теперь певец приступил к народным блюзам. Суровые полицейские таяли, как воск, от его баритона. За душу брали непонятные слова. Словно чужой народ смог выразить всю российскую тоску. Певец как раз прикончил песню. Чиновник Редер разлил не слишком верной рукой и провозгласил тост за мужскую дружбу и погибель всех баб, которые этому мешают. Лебедев честно перевел. Мистер Лав салютовал мужскому братству стаканом, в котором болталось на палец.

Наблюдать за идиллией Ванзаров не стал, о чем громко сообщил. Чиновники резко протрезвели, мистер Лав широко заулыбался, а криминалист не менее широко раскрыл объятия. Гостю были рады. Но Родион просил сворачивать. Арестованного в камеру, остальных – за работу. В общем, испортил людям вечер.

– Вам полстакана как слону дробина, а эти до дому не доберутся, – сказал Родион укоризненно. До чего правильный юноша, прямо сил нет!

Лебедев бодро икнул:

– Общественный порядок от этого не пострадает. А людям надо давать слабину, мой стальной коллега. Не всем хватает вашего рвения. Даже я не выдерживаю… И не пугайте своими усами. Ох, как Вагнер поет замечательно… А что это у вас? Опять дамская шляпка! И снова в голубую полоску! Знакомая вещица, да…

Коробка издала стекольный перезвон.

– Захватил всю косметику Изжеговой. Может пригодиться.

– Допускаю такое развитие событий…

– Аполлон Григорьевич, что-нибудь нашли на… в… теле?

– Как же иначе, мой нетерпеливый друг!

Лебедев потер лицо, и дымок хмеля, чуть туманивший взгляд, моментально исчез.

– У меня две новости: плохая и очень плохая. С какой начать?

При таком широком выборе трудно остановиться на чем-то одном. Родион согласился на первое и разместился за своим столом. На всякий случай.

– Новость плохая, – сказал криминалист. – Убийство совершено идентичным способом. Горло рассечено большим острым лезвием. В этот раз, правда, чуть глубже, надрезан позвонок, голова буквально держалась на ниточке. Но в остальном – никаких отличий. И эту бедняжку теоретически закрепили вниз головой, спустили кровь и не оставили никаких отметин от веревок или цепей. Можно утверждать, что при этом она не оказывала сопротивления. Под ногтями чисто, мелких ссадин на теле нет. На спине остались следы снега, но понятно отчего. Роскошная татуировка. Лисий хвостик вызывает восторг. Представляю, как она им виляла… Сегодня барышня ничего не ела. Незадолго перед смертью имела нормальное половое сношение и выкурила не больше одной папиросы. Но вы, как понимаю, про это и так знали.

– Сулема обнаружена? – спросил Родион, не вдаваясь в подробности.

– Ртутной соли нет. Это и есть очень плохая новость.

– Разве плохая?

– Именно так. Потому что несчастную красавицу довольно давно и успешно пичкали набором химикатов. Такого я давно не находил. Представьте, в одном женском теле найти сразу: эозин, калий, барий, висмутовую соль, от которой у нее по краям десен характерное воспаление – «висмутовая кайма». И самое главное: эрготин – сильнейший алкалоид, вызывающий судороги. Причем все это добро попадало не только через кожу, но им натурально кормили.

– Где применяются эти яды?

Лебедев недовольно хмыкнул:

– Из ядов тут только эрготин. Все остальное – химические красители. Это все, чем могу быть полезен. Делая вывод, который так ждете, должен признать: с подобным не сталкивался. Или применен настолько простой способ умерщвления, что и в голову не придет, или просто фокус. Вам разбираться. Как там в «Помпеях»?

Ответ был кратким и ожидаемым: служащие или ничего не видели, или не понимают, что видели. Во всяком случае, никто с мертвой девицей на плече мимо не пробегал. Внезапно оживившись, даже усы ободрились, Ванзаров спросил:

– Вам не попадались обои ярко-красного цвета с крупными цветами?

– Самая модная расцветка уже второй сезон. Называется «Помпеи». Там в краску мышьяк добавляется, чтобы получить особо яркий оттенок, который так нравится публике. Слышал мнения, что при высыхании этих обоев мышьяк выпадает пылью, и, если им дышать постоянно, можно отравиться. То есть эти обои не очень рекомендуются для жилых комнат. Разговоров много, но реальные случаи мне не попадались. А вам зачем? Наших барышень мышьяком не пичкали.

Родион отмахнулся легкомысленно:

– Мелочь, не важно.

Но Лебедева на этом не проведешь.

– Ох, темните, ох, жулик… Иголку нашли?

Пришлось сознаться в полном провале.

– Позвольте вопрос не по делу? – добавил юный чиновник.

– Для вас – что угодно. Валяйте!

– Как думаете: красота не знает справедливости?

Эксперт озабоченно нахмурился:

– Нет, коллега, пора вам срочно к девицам. От голода и воздержания совсем свихнетесь. А в святые вас точно не возьмут… Ну и меня заодно.

– Мне необходимо подкрепить одно логическое звено…

– Разве звено… – Аполлон Григорьевич приятно улыбнулся, что предвещало недоброе. – Другой мой, когда же поймете: красота – это высшая форма биологического гниения. Смотрите на красивую женщину как на ходячий труп, который поддерживают мази и притирания. Мумию в мехах. Как глянете, так сразу легче станет. Говорю вам как анатом. И хватит об этом. Женщин надо не изучать, а любить. Куда приятней!

Как бывает среди настоящих мужчин, разговор кончился внезапно. Логика запустила свое веретено с новой силой, а великий криминалист слегка разомлел, видно, и правда устал. Да и что за работа: трупы вскрывай, следы выискивай. Сущий ад.

Тут, как в сказке, скрипнула дверь, и приемное отделение пересек высокий цилиндр, из-под которого торчали тараканьи усы и угадывался их владелец.

– О! Волшебник прилетел! – закричал Лебедев самым несносным образом. – Иллюзионист и престидижитатор!

Не обращая внимания на всяких личностей, великий фокусник проследовал к чиновнику полиции, снял цилиндр, как перед публикой, и глубоко поклонился. Театральные привычки что клопы – если въелись, ни за что не вывести.

Ванзаров скромно поздоровался, а Лебедев нагло похлопал в ладоши и спросил:

– Как охота на вампиров? Колья, чеснок, серебряные пули еще не перевелись?

Не удостоив вниманием вызывающую личность, Орсини обратился к серьезному чиновнику:

– У меня для вас новость…

– Нет, Дмитрий Иванович, это у меня для вас новость, – сказал Родион.

– Вот как? Любопытно…

– Хорошо, что сами пришли сдаться. Наряд за вами посылать не надо.

– Какой наряд? – не понял фокусник. Для него это слово значило только «сценический костюм».

– Наряд стражи, чтобы доставили вас под арестом в камеру.

– Под арестом? В камеру? – от испуга Орсини перенял манеру своего ассистента повторять. – За что в камеру?

Нацелив указательный палец, Ванзаров предъявил обвинение:

– Где вы были сегодня между половиной четвертого и половиной пятого?

– Где я был? В гримерной был… Готовился к вечернему выступлению…

– Значит, вас никто не видел.

– Сданко видел, заходил, спрашивал, как будем представление показывать без Вероники… Да что такое?

– Врет! – строго и беспощадно заявил Лебедев. – Фокусы и увертки!

– Ваш ассистент не может считаться свидетелем, заслуживающим доверия, – согласился Ванзаров. – У вас нет алиби на этот час. Исходя из этого, я принимаю решение вас арестовать.

– В камеру засадить, на ключ запереть! – радостно добавил Аполлон Григорьевич.

Дмитрий Иванович слабо охнул, что означало: «Да за что такая напасть?»

– Вы обвиняетесь в жестоком убийстве двух барышень, произведенном с большим коварством, – сообщил Родион. – Куда дели кровь невинных жертв?

– Это безумие! Этого не может быть! Какие барышни?

– Известная вам госпожа Лихачева и госпожа Изжегова.

– Я?!! – вскричал Орсини. – Я убил Вику? Какая дикость, а еще подумал, что вы… Постойте… Вы сказали, что… Ольгу Ивановну убили? О боже!

Родион подтвердил суровым молчанием. Прямо-таки прокурорским.

Между тем Орсини выронил цилиндр из ослабевшей руки и предался отчаянию со всеми красками театрального человека. Ванзаров терпеливо ждал. А Лебедев получал несказанное удовольствие. Насытившись стонами, слезами и стенанием, Толстиков обратил заплаканное лицо к представителю закона:

– Это такое горе! Бедная девочка! Как вы могли подумать, что я…

– Но вы же постоянно врете!

– Да в чем же?

– Во-первых, что не знаете госпожу Агапову, а сами дали ей призрака убить. Было?

– Ну, простите старика, – Орсини совсем сник. – Не мог сказать, что подставку в номере использую. Стоит узнать публике – конец карьере. А Клавдия Васильевна сама просилась… Уж лучше было согласиться, чем терпеть ее требования. Такая неприятная личность. Что захочет, из кишок достанет. Не знаете, какой она гадкой может быть.

Это объяснение устраивало логику. Воплощение закона немного смягчилось:

– Почему врали про Веронику? Легкость ее нравов хорошо известна полиции. А еще в конкурс красавиц устроили. Для чего?

Дмитрий Иванович посмотрел с таким мучением, что Родиону стало не по себе. Не надо слов, чтобы понять: девушке смущение было незнакомо, соглашалась исполнять любые прихоти. А с некоторыми фантазиями в публичный дом не пойдешь. Да и нельзя известной персоне явиться в дом терпимости – слава пойдет, публика возмутится. А тут все под рукой. Видно, прихоти были такого особо мерзкого свойства, какие вырастают у маленьких мужчин. Осуждать нельзя, но и понять трудно.

– А про роман Лихачевой и Сданко зачем выдумали?

– Но у них действительно роман! – Орсини неподражаемо, по-народному, прочистил нос. – Никогда и не смотрели друг на друга, а неделю назад – пожалуйста!

Аполлон Григорьевич потянулся и встал:

– Представление потеряло остроту. Вы тут веселитесь, а я поеду к себе, покопаюсь кое в чем. – И, прихватив шляпную коробку, криминалист удалился под перезвон баночек.

– Мы еще не закончили, – строго напомнил Родион. – Подозрения с вас не сняты.

Толстиков покорно ждал своей участи.

– Но ведь вы знали, что будет следующий труп? Что еще скрываете?

– Да ничего я не знал, только сделал предположение! Откуда мне знать, кого захочет вампир?

– Для чего вампира придумали?

– Клянусь! Все так и было в Одессе. – Фокусник даже в грудь ударил, чтоб честнее вышло. – И здесь его видел!

– Случайно не князь Эгисиани?

– Не имею чести знать.

– Тот, что на представлении был рядом с мадам Агаповой. Не могли не видеть.

– Ах, этот… – Орсини выразил все презрение. – Сопляк в черкеске. Это уж личное дело Клавдии Васильевны. Если совесть ей позволяет…

– Что за человек был Иван Платонович? – вдруг спросил чиновник полиции.

– Редчайшего ума и благородства, – с чувством ответил Дмитрий Иванович. – Из крестьян выбрался. Всего своим умом и трудом добился. Такое дело построил. Славу на всю Россию заслужил. Дочек чудесных родил. Я ведь их лет с пяти всех знаю. Иван Платонович часто приглашал на домашние праздники, фокусы любил. Он вообще любил все необычное, редкое и красивое. Жену нашел соответствующую. Нам всем не хватает его заботы, мудрости и терпения. Великий был человек, редкой душевной красоты. Нет в этом мире справедливости. Что теперь с его делом будет…

– От сердечного приступа никто не застрахован.

Фокусник приблизился, как для секретного сообщения:

– Вам скажу, господин Ванзаров, у Агапова было совершенно здоровое сердце. Он мог бы жить до ста лет. Империю такую бы отгрохал. Все планы разрушены…

Настал важный момент.

– Что ж, господин Толстиков, я тронут вашей откровенностью, – важно заявил Родион. – Хоть подозрения остаются в силе, но арест ваш отменю. За это жду от вас помощи…

Нет, ну просто торгаш! И откуда это в молодом человеке с классическим образованием? Сократ такому не учил. Ну да ладно…

Клиент созрел полностью. И был готов на все. Когда же узнал, что от него требуется, удивился, но обещал исполнить в точности. Логика и новые факты требовали размышления в тишине. Чего в участке не бывает. Ванзаров уж начал прощаться, но тут Орсини с обидой в голосе спросил:

– Разве не хотите знать, с чем я пришел?

Ночь выдалась густая. Фонари еле разгоняли морозную мглу. В их блеклом свете строение, перекинутое через белое полотно речки Фонтанки, казалось загадочным и таинственным. В самом деле, мост, названный Египетским, поражал воображение.

Сфинксы средней упитанности охраняли его на четырех каменных тумбах. С каждой стороны моста – по три колонны, через которые перекинуты прямые балки. Они напоминали вход в гробницы фараонов, а заодно держали строение на цепях. Детали моста густо покрывали иероглифы и древние символы. Построили его лет семьдесят назад, когда в моде было все древнеегипетское. В те годы конструкция вызывала восторги. Потом к мосту привыкли, а нынче часто ругали: колонны, торчавшие посреди пролета, мешали проходить телегам. Ломовые извозчики от души бранили мост: кому охота объезжать до следующей переправы. Только конные всадники ездили с ветерком.

Пролетка с поднятым верхом остановилась невдалеке от ближнего сфинкса. Внутри виднелись фигуры. Извозчик сложил хлыст, видно, знал, что будут ждать.

– Ну, и зачем вы меня привезли сюда?

Ванзаров трижды проклял свою уступчивость, не подобающую рыцарскому сердцу. Надо же было согласиться на обещание «там все разъяснить». И вот пожалуйста: там – пустое место.

– Я тут полистал кое-какие древние книги… – таинственным шепотом начал Орсини, – …и понял важную истину. Этот негодяй обычный человек. Но думает, что вампир. А потому хочет вести себя как настоящий вампир. Он хочет получить силу и невероятные способности, присущие вампирскому роду. Для этого ему надо зайти в царство мертвых и вернуться обратно. Понимаете?

Такие разговоры в темное время суток даже на чиновника полиции действуют угнетающе. Но фокусник горел идеей, буквально освещая пролетку:

– Ему надо войти в иной мир, чтобы вернуться непобедимым. А где такое место в столице? Именно здесь! Этот мост – дверь в царство мертвых. Весь в символах древней магии. Самое вампирское место. Он должен оказаться здесь, чтобы попытаться проникнуть за пределы нашего мира и вернуться обратно. Вспомните надпись на руке! Это знак того, что он предпримет попытку совершить переход!

– Почему именно сегодня?

– Полночь новолуния! За пару секунд до двенадцати он может нырнуть сквозь эти ворота и вернуться обновленным. Этого нельзя допустить! Вы должны его остановить или помешать. Иначе с ним не справиться.

– Вот так запросто пройдет?

– Надо знать специальные заклинания, но он ими уже владеет, без сомнений!

Родион попытался разглядеть стрелки карманных часов. До назначенного срока оставалось не больше трех минут.

На той стороне появилась неясная фигура. Прямо скажем: Неизвестный.

– Смотрите! – взволнованно зашептал Орсини и даже схватил соседа за отворот пальто. Ванзаров аккуратно освободился. Ну, и что в таком положении делать логике? Даже револьвера не имеется.

Виляя, словно по узкой тропинке, Неизвестный достиг центра моста и замер.

– Ну конечно! Ворота – посредине! Что же вы медлите? Будет поздно!

Родион нехотя спрыгнул на снег. В некоторые моменты надо не торопиться, а подумать. Сам же учил мальчишку Гривцова.

Сделав нетвердый шаг, Неизвестный попал в свет фонаря, лихо скинул шубу, дернул за ремень портков и (дамам зажать ушки!)… облегчился мощной струей.

– Эх, хорошо, трам-пам-пам! – заорал Неизвестный во всю мужичью глотку.

Почему нет городовых? В столице праздник, а тут, на Египетском мосту, сортир устроили пьяные личности. Волоча шубу по снегу, ночной гуляка отправился мимо ворот в царство теней к ближайшему трактиру, манившему огнями. Вот тебе, бабушка, и переход в иной мир. Сегодня явно не ночь вампира. А вот Родион ощутил, как волна гнева поднимается из самого рыцарского сердца. Будет шторм.

Орсини молча кутался в воротник.

– Это ничего не значит! – упрямо заявил он. – Небольшая неточность в расчетах. Уверяю вас, он придет сюда обязательно. Не сегодня, так завтра. И вообще, помяните мое слово: он не остановится.

– Опять жертвы пророчите? Лучше сразу говорите, кто следующий. Камера ждет!

– Да поймите же! – вскричал Дмитрий Иванович. – Я не знаю, на кого сейчас идет охота. Но это же логично: вампир, вкусивший крови, пойдет на ее аромат снова. Как, впрочем, и вы – сыщики – идете за ароматом жертвы…

– Я иду за ароматом истины! – ответил Ванзаров, выпуская злость. А злиться надо только на себя. Поверил фокуснику, и вот результат. Нет, только логика. И психология.

– Ну послушайте, Родион Георгиевич, оставьте здесь засаду…

– Знаете что, Дмитрий Иванович, идите-ка вы… спать!

Не простившись, Родион отправился прочь от волшебного моста. Благо до дома было рукой подать. Он успел дойти до калитки, когда потухли фонари. На ночь свет гасили, столица погружалась в кромешную тьму. Порою в ней водилась разная нечисть. Правда, исключительно человеческого обличья.

Секретные прописи

Чистая рисовая пудра

Взять хорошо очищенный крупный рис, налить достаточное количество холодной воды и дать стоять сутки, после чего воду слить и на рис налить новое количество воды и опять дать стоять сутки, что повторять до тех пор, пока рис сделается настолько мягким, что его можно разминать пальцами. Размоченный рис растереть в большой фарфоровой ступке и поместить в ушат, налитый чистой холодной водой. Взболтать и дать отстояться пять минут. Эту муку собрать и высушить при комнатной температуре. Приготовленная таким образом пудра будет химически чистая и безвредная для кожи. Если надо, добавить ароматические вещества и хранить в закупоренном сосуде.

19 октября

Чтобы придать лицу известное выражение мечтательности, наносят слабую черную тень на веко нижнего орбитального края: глаза при всем своем блеске кажутся более впавшими и принимают томное выражение. Все эти тонкости необходимы на сцене, но они часто применяются и в комедиях повседневной жизни.

Там же

Утро мирного чиновника подчиняется распорядку, как часы – пружине. Проснувшись после хорошего сна на мягком матрасе, отправляется он в гостиную, где получает горячий завтрак, устроенный заботами его супруги и кухарки, делает внушение детишкам, чтобы слушались да учились, и, полный благодати, отправляется на службу, где окунается в милые его сердцу бумаги. Порядок этот не меняется годами. Только чины и возросший достаток меняют фаянсовую посуду на тонкий фарфор да детки вырастают в оболтусов. Непонятно, для чего живет такой человек. Какая от него польза? Помрет – стол его в департаменте займет другой. И так же примется перекладывать бумаги. И забудут через неделю, что был вот такой достойный господин. Скучно и тоскливо. Мирное счастье манит окунуться в уют и благополучие, но засасывает, как трясина. Трудно не поддаться искушению. Разве что найдется один какой-нибудь ненормальный. Скажете: нет таких храбрецов? За примером далеко ходить не надо…

Проведя ночь на стульях, сомкнутых в скамейку, Родион не нашел бока, который окончательно не отлежал. В окно лезла серость утра, а он не сомкнул глаз. Как тут заснешь, когда снизу жмет пружина, а в уши стучится барабанная дробь храпа. Сладко продавив диван, туша друга выдавала настоящий концерт. Тухля храпел мастерски, даже виртуозно. Первый час Родион помышлял, чем бы его прикончить: кухонным ножом или сковородой. Но кровавый туман схлынул: слушать рулады тоже своеобразное развлечение. Не сказать что приятное, но бодрящее – точно. Логике понравилось. Разогнав жалкие лоскутки сна, она принялась вертеть свое веретено, строить цепочки и тут же их рвать. Храп соседа по комнате стимулирует умственную деятельность. Только начнешь терять нить, как очередная волна выносит к оставленным мыслям. Так что Родион провел ночь с определенной пользой: сложные вопросы открылись простыми ответами. Только нужны еще факты, чтобы из логического заключения убийца попал в тюремное.

С философского ложа Ванзаров восстал полным сил и кое-каких идей. Мстительно метнув тапку в спину друга, отправился на кухню, где принял душ по-холостяцки: встать в корыто, обильно натереться мылом «Брокар», три ведра ледяной воды сверху.

От стола манили ароматы домашней кухни. Матушка Тухли наготовила столько, что даже этот бегемот не справился. Остатков пира хватило бы, чтобы накормить ночлежку. Быть может, позавтракать? Организм вежливо, но твердо отказал и насытился стаканом воды из крана, пахнущей чем-то железно-рыбным. Разводить самовар было лень. И вообще несправедливо, если Тухля проснется к горячему чаю. Зато чистая сорочка и костюм – обязательны. Без свежего белья юный чиновник ощущал себя неуютно в этом мире. Словно чистота материи берегла ясность мышления.

В такое славное утро рыцарскому сердцу захотелось сделать что-то хорошее, совершить какой-нибудь подвиг. Родилась блестящая идея. Тихонько, чтобы не разбудить, он занес в комнату корыто и прислонил к дивану. Так аккуратно и точно, что пятки Тухли непременно уйдут в ледяную воду, стоит ему слезть. Мысленно пожелав другу веселого пробуждения, крайне довольный собой, Родион энергично захлопнул дверь и выскочил на улицу, встретившую колючим снегом. Но вместо того, чтобы отправиться в участок, повернул в другую сторону.

Скромный особняк на Екатерининском канале отличался лишь высокими окнами с круглыми арками, но хранил в себе неисчерпаемые сокровища. Многие десятилетия сюда свозились, нумеровались и отправлялись на вечное хранение все дела, заведенные Департаментом полиции. Здесь заканчивали путь крупные преступления, ставшие знаменитыми, и мелкие случаи вроде семейной драки или поножовщины. Не было такой бумажки, родившейся в недрах полиции, чтобы она с любовью не была положена в папку, завязана на тесемочки и поставлена на полку хранения. Архив департамента берег каждый след деятельности и высокого чиновника, и мелкого коллежского регистратора. На всякий случай. Или для поучения потомкам. Документы сохранялись в идеальном порядке, так что разыскать любое дело не составляло большого труда.

Дежурному архивариусу, больше похожему на замшелого гнома, Ванзаров заказал дело, которое наверняка было заведено год назад во 2-м Литейном участке. И хоть номера не знал, быть ему полагалось непременно. Смерть в ванне требовала полицейского протокола и краткого дознания. Утопление мещанина Агапова, известного на всю Россию, не могло не встревожить участок. Родион убивал время, теребя ярлычки каталожных ящиков.

Старичок пропадал излишне долго, но появился с тонкой папкой. Такой и затеряться легко меж увесистых дел. Устроившись за читальным столом, Родион неторопливо развязал тесемки. Внутри оказалось три документа. Первый: осмотр тела потерпевшего. Во втором изложены результаты экспертизы. Последний из подшитых листков составлен за подписью подполковника Бранденбурга: пристав закрыл дознание по причине естественной смерти. Ванзаров принялся разбирать корявый почерк чиновника, осматривавшего место происшествия.

По наблюдениям штабс-капитана Звержинского, картина была следующей. На полу ванной комнаты довольно много воды. Халат господина Агапова аккуратно сложен на стуле. Сам он целиком помещался в ванне, ноги прямые, вода закрывала рот. Других беспорядков не имелось. Никаких внешних признаков насильственной смерти не найдено. Тревога была поднята госпожой Агаповой: мужа слишком долго не было, она пошла выяснять, постучала в ванную, но никто не ответил. Тогда стала громко звать, но опять никаких звуков. На ее крики прибежали дочки Ольга и Влада. Вместе они кое-как взломали дверь, закрытую на ключ изнутри, и обнаружили уже бездыханное тело. Попытались его поднять, но сил не хватило. В доме больше никого не было. После чего швейцаром была вызвана полиция и санитарная карета.

Отложив листок, вызвавший смутные сомнения, Родион углубился в результаты вскрытия. Участковый доктор Пестриков не жалел латинских терминов и специальных оборотов, так что понять смысл было нелегко. Однако итоговый вывод не вызывал сложностей. Родион прочел и не поверил глазам своим. Чтобы не горячиться, сравнил данные осмотра места происшествия с результатами вскрытия. Все верно: или доктор подписал заведомо ложный документ, или ему посоветовали это сделать. Никаких сомнений: преступный сговор. Но как пристав Бранденбург, видя такие чудовищные противоречия, посмел закрыть следствие? Да за это мало лишить чина. Тут такое!..

Распаляясь все больше праведным гневом, Родион в последний миг удержался от похода к прокурору за ордером на арест, решив на всякий случай получить окончательные гарантии своей правоты. Последний вердикт, так сказать.

Сунув тонкое дело под защиту сюртука, он заявил обомлевшему архивариусу, что документы изымаются властью полицеймейстера. И пока архивные гномы не устроили за ним погоню с топорами и кольями, выскочил из хранилища. Извозчик на углу Львиного переулка оказался весьма кстати. Родион приказал ехать очень-очень быстро. И не зря. Архивисты только с виду тихие и мирные. А чуть тронь их сокровища, даже для важных целей, – звереют и требуют крови. Такие жадины, честное слово! Ну да ладно…

Кто ходит в гости по утрам, тот поступает опрометчиво. Можно остаться без друзей, честное слово. Да и что это за привычка: являться ни свет ни заря. Хозяева только глаза продрали, зевают во весь рот, а тут надо демонстрировать радушие и гостеприимство, беседовать на разные темы, чай наливать и вообще быть милыми и обходительными. А какое, к бесу, радушие, когда от сна еще помутнение рассудка и смятение чувств?! Нет, господа, чем раньше час, тем нежеланнее гости.

Этот завет свято соблюдали в доме на Моховой улице. Раннего визитера швейцар обдал таким презрением, что разве только вслед ему не плюнул, да и то пожалел персидский ковер. А не его пальтишко. Эстафету ненависти приняла горничная. Ванзарова окатили столь горячей любовью, что будь наш герой из воска – осталась бы от него хилая лужица. Впускать Лизавета не спешила, стояла в проеме и створку держала. Буквально грудью в передничке защищала дом. Потребовалось напомнить, что визит сыскной полиции в любой час суток – счастье, не меньше. Особенно когда гость пришел к хозяйке дома. Придержав яд под языком, Лиза обещала узнать, примет ли госпожа, и захлопнула дверь. Даже усы слегка шевельнулись. Такого обращения сыскная полиция не любит. Но приходится сносить.

Лизка нагло задерживалась. Потеряв всякое терпение, Родион уже собирался звонить или колошматить ногой в лакированную дверь, но тут створка распахнулась. Горничная мстительно наблюдала за мучением гостя, который опять не мог найти место для пальто со шляпой. Убедившись, что вещи пристроены рядом с калошами, там, где грязнее, изволила проводить. И эту барышню он буквально носил на руках! От гостиной до самой кухни! И где благодарность? О, женщины, ну и всякое такое…

Из комнаты госпожи Агаповой раздавалось странное жужжание. Словно у нее там домашняя пасека. Прислушавшись, Родион не понял, что это может быть. Вроде зубодробительной машины в кабинете дантиста. Отчего-то сразу заныл давний зуб. Сообщив: «Вас ждут», Лиза предоставила неприятному гостю бороться с дверной ручкой самостоятельно. Готовый ко всему, Ванзаров вошел. И все-таки оторопел.

Клавдия Васильевна пребывала в халате скромной роскоши. Но не это поразило юного чиновника. Лицо ее буквально ходило ходуном. Кожа поднималась буграми, превращая красавицу в перекошенного уродца. При этом голова мелко вибрировала, так что выпавший локон дрожал, что лисий хвостик. Складки кожи двигались и опадали под ударами резинового валика, приделанного к хитрой рукоятке, по виду трубки от телефонного аппарата. Тонкий шнур тянулся от нее к электрическому моторчику, нервно зудевшему.

– Прошу… простить… господин… Стриж… Сеанс… нельзя… останавливать… – сквозь шум крикнула дама. – Строгое… расписание…

Ну, конечно, это был пневматический вибратор Арнольда для лица – новейшее достижение швейцарской техники в борьбе за красоту. Прибор появился недавно, активно рекламировался в газетах, но стоил таких денег, что дешевле было съездить в Швейцарию.

– У меня печальная новость… – постарался перекричать мотор Ванзаров. – Ваша дочь погибла…

– Да-да… вы… вчера… говорили… уже…

Быть может, дама не расслышала. Родион повторил громче:

– Ольга Ивановна убита…

Резиновый валик дернулся и замер. Кожа приобрела румяный оттенок и свежее впечатление. Еще года два долой. Ну да ладно…

Бережно уложив рукоятку с валиком в особую коробочку, госпожа Агапова строго спросила:

– Месье полицейский, для чего вы так неудачно шутите?

– Госпожа Изжегова найдена вчера на улице с перерезанным горлом. Я лично опознал тело.

Клавдия Васильевна моргнула, словно хотела отогнать дурное видение. Но видение стояло перед ней во весь коренастый рост, не желая растворяться. Вдруг она схватилась за лицо, как за нежную вазу:

– Ах нет, это ужасно… Вся процедура насмарку… Теперь опять повторять. Мне нельзя волноваться… Прошу вас, уходите. Я не хочу этого слушать. Потерпите до конкурса…

– Но ваша дочь убита, – попытался объяснить Родион.

– Нет-нет, не надо… У нее муж, вот пусть и занимается. А я потом… Мне нельзя сейчас нервничать, это отразится на свежести лица. И глаза опухнут. Все старания будут напрасны.

– Не знаете, кто это мог сделать?

– Не знаю и знать не хочу, поймете вы или нет? Ольга самостоятельная женщина, у нее своя жизнь, и я в нее не вмешиваюсь… Как ей угодно…

– Когда она вышла из зала собрания?

– Я и не заметила вовсе…

– У нее было назначено свидание? Или кто-то ее позвал?

Красавица бережно тронула кончиками пальцев лоб:

– Что за вопросы, господин Стриж, я за ней не слежу. Мы и не общались почти.

– У вашего мужа было больное сердце? – резко спросил Ванзаров.

Дама попыталась разыграть глухоту и непонятливость, но ей не подыграли.

– Что за выдумки? – наконец ответила она строго. – Иван Платонович был крепким, как дуб.

– Нашли его в ванне уже мертвым?

– А это еще к чему? – Клавдия Васильевна одарила суровым взглядом. – Это вас совсем не касается. И вопросы эти неуместны. Зачем лезете в наше горе? Что вам там делать? Причина смерти была установлена, и расследование закрыто. Несчастный случай. По какому праву в нем копаетесь?

Прав у чиновника полиции на это действительно не было. И никто не разрешал ему заниматься расследованием закрытого дела. Чистая правда. Приходится смириться.

Госпожа Агапова извлекла угрожающий агрегат и приложила валик к лицу:

– Прошу вас не мешать. Мне надо повторить процедуру.

Мерзкое жужжание моторчика отрезало беседу.

Выйдя из храма красоты, Родион наткнулся еще на один суровый взгляд. Прямо некуда от них деваться бедному герою.

– Следуйте за мной, – прогремел приказ.

Что делать? Ванзаров покорился неизбежному.

Дверь в кабинет захлопнулась с таким грохотом, что с картинных рам, кажется, слетела позолота.

– Как вы могли мне врать?!

Эльвира Ивановна горела холодным бешенством, от которого хотелось бежать без оглядки. Но Родиону такого счастья не досталось. Буквально зажали между худеньким телом в скромном платье и кожаным креслом. Он попытался оправдаться, но шанса не представилось.

– Вы мне врали! Я вам поверила, а вы мне врали! Ненавижу ложь! Обман – это хуже предательства! Чиж Антон Иванович – собственной персоной! Вы мне врали!

Несимпатичное личико с дурацкой прической зажглось прекрасной яростью. Как прекрасен занесенный меч или разящая молния. Эля разошлась не на шутку. С таким напором трудно справиться. Если бы не особое свойство характера, совсем погиб. Но спокойствие, овладевавшее Родионом при женских криках, выручило.

– Нет, это вы мне врали, – ответил он.

Эльвира на мгновение потерялась, и этого было достаточно. Инициатива перешла в руки полиции.

– Откуда вы узнали, что я служу в 4-м Казанском участке? Зачем телефонировали и молчали в трубку?

– Выполняла ваше наставление быть осторожной! – крикнула она. – Что должна думать беззащитная девушка, когда в дом приходит неизвестный господин, который сначала сообщает о моей смерти, а потом о смерти моей горничной? При этом внимательно рассматривает картины и драгоценности. Я телефонировала в сыскную полицию и спросила чиновника Чижа. Ответил старческий голос, явно не ваш. Тогда я спросила, кто мог так пошутить. Мне со злорадством доложили: в сыскной имеется один герой. И служит в Казанской части. И фамилия его Ванзаров. Я телефонировала в участок и все выяснила. Вот так, Родион Георгиевич… Зачем врали?

Нечасто сыскную полицию припирают к ответу. Надо выкручиваться. Родион попытался это сделать как мог, стараясь не упоминать надпись на руке. Эльвира Ивановна смотрела не отрываясь, оценивая и взвешивая каждое слово.

– Хорошо, поверю вам… – оборвала оправдания. – Последний раз. Больше не врите. Я это ненавижу…

– Ваша сестра…

– Не надо, все знаю.

На удивленный взгляд последовал беспощадный ответ:

– Подслушала под дверью. Нечего усы топорщить… Мы, барышни, жутко любопытны. Особенно когда в доме появляется настоящий сыщик.

– Что об этом думаете? – спросил Ванзаров, не заметив ненавистного слова.

– Это у вас хотела спросить.

– Не находите здесь справедливости?

Эля резко мотнула стриженой головкой:

– Совсем другое. Не повторяйте за мной.

– Ольга Ивановна и госпожа Лихачева устроили нечто вроде соревнования…

– Ах, вы об этом! – она презрительно улыбнулась. – Один мужчина, одно свидание, одна ночь… Если бы за это убивали, боюсь, Европа опустела бы. Невинные шалости девушек. Ни одна семья или свадьба не пострадали. Тем более все это хранилось в тайне.

– Но вы-то знаете?

– Как же иначе. Да и все у нас в доме знают. Какие бы ни были, но они мои сестры. И не буду их осуждать.

– Иван Платонович тоже был в курсе соревнования?

Умная барышня не была готова к такому простому вопросу. Немного помедлив, сама спросила:

– Почему вы вдруг вспомнили об отце?

– Есть веские основания полагать, что его смерть не была случайной… – заявил Родион. Но дело из сюртука не вынул.

– Уходите! – очень громко сказала Эля и тут же добавила шепотом: – Ждите на Моховой, у нас тут стены странные…

В отличие от многих барышень, ее не пришлось долго ждать. Эля появилась в том же скромном жакете на меху, лицо плотно обвязано платком. Взяв мужчину под ручку, повела неторопливо, подальше от дома. Парочка направилась в сторону Тенишевского училища и особняка великой любовницы великих князей, а также балерины госпожи Кшесинской.

– Что вам известно? – спросила она, глядя под ноги.

Было приятно и как-то неожиданно хорошо идти вот так вместе по утреннему снегу мимо домов и редких прохожих. Как с хорошим товарищем. Не более.

– Позвольте оградить вас от криминалистических подробностей.

– Читали заключение?

«Оно со мной», – чуть не ляпнул Родион, но вовремя сохранил козырь за пазухой.

– Там ведь четко написано: от бытовых причин, – продолжила она.

– Мне кажется, произошла ошибка. Доктор не заметил или напутал.

– И что это значит?

– Быть может, Иван Платонович умер не совсем так. У него были неприятности со здоровьем?

– Отец никогда не жаловался… – Эля вдруг остановилась. – Но если правда, что вы говорите, то тогда…

Без слов ясно, что может случиться «тогда».

– Пока нет официального решения о повторном возбуждении дела, я не могу им заниматься, – сказал Родион. – Но приложу все усилия. Потребуется эксгумация и…

– Нет!

Эльвира Ивановна стала решительна и тем прекрасна. Все-таки аромат крови родителей проявляется в детях. В наследниках он набирает нужную силу и густоту. Порода Ивана Агапова отлилась в хрупком тельце в полной мере. Старшим дочкам достались лишь брызги. Несправедливо, обидно, но ничего не поделать. Природе виднее. Да, отвлеклись…

Ванзаров ждал, что последует.

– Что бы вы ни нашли в этих бумагах, не надо ворошить прошлое, – сказала она тихо. – Пусть все остается как есть. Отца не вернуть. Это моя семья, какой бы она ни была. И это мое дело.

Маленькая защитница готова была стоять за родную кровь до конца. Без сомнений.

– Как прикажете, – согласился Родион. – Но убийцу Ольги Ивановны разрешите поймать?

Ему благодарно пожали локоть. Даже приятно, когда барышня ведет себя вот так сдержанно и мило.

– Достаточно, чтобы теперь вы поверили в серьезность угрозы? – продолжил он.

– Думаете, смерть Ляли – это предупреждение мне?

– Готов принять от вас любую версию. Логичную или безумную.

– Но у меня такой нет!

Не было причин не верить. В подобной обстановке барышня врать не будет. Но проверять надо все. И Родион спросил:

– Какими косметическими средствами пользуетесь?

Эльвира глянула: не шутка ли, – убедилась и ответила:

– Никакими. Мне и так красоты хватает. Это матушка за двоих получить мечтает.

– В таком случае мне остается только просить вас быть предельно осторожной.

– Хоть на фабрику разрешите ездить?

Скрепя рыцарское сердце – позволил. А хотел бы запереть в камере участка и не выпускать, пока не разберется. Но разве можно барышню в клетке прятать? И так уже негритянский певец там квартирует. Родион просил сообщать, если вдруг появятся новые идеи или случится что-то неожиданное. И стал прощаться.

Эля задержала его руку в своей.

– Вы действительно готовы меня защищать от любой угрозы? – спросила она, глядя прямо в глаза. Нет, до рыцарского сердца чуть-чуть не достала.

Ванзаров обещал искренно, как присягу дал.

– Я вам верю. И надеюсь только на вас… Ой, чуть не забыла: Маслова требует быть у нее на собрании в два часа. Что мне делать?

– Сообщите ей, что я дал вам отгул.

И, поклонившись, Родион быстро отправился в сторону Фонтанки.

Хоть барышня не позволила ворошить прошлое, но чиновник полиции не обязан выполнять каждый каприз. Ведь там, в прошлом, могут таиться многие отгадки. Так, во всяком случае, нашептывала логика. А уж эту красотку рыцарь привык слушаться беспрекословно.

В эту ночь в Департаменте полиции только один чиновник не покинул свой кабинет. Надворный советник Лебедев занимался любимым делом, а именно: проникал в суть веществ. Для этого имелись обширные возможности. Так что к утру не осталось ни одной мази и притирания, про которые Аполлон Григорьевич не знал бы всю подноготную. За что и пострадали носы чиновников, раньше других явившихся в департамент. Привычка дымить во время опытов закончилась облаками никарагуанского чада. Служащие зашлись истерическим кашлем, а некоторые в полном отчаянии рвали наглухо задраенные рамы, желая выброситься из окон или хоть спастись каплей свежего мороза. Уж как придется.

Заметив, что все двери в коридоре третьего этажа распахнуты настежь, Родион значения этому не придал и в горячке ворвался в лабораторию. Замер на месте и выпрыгнул вон. Ничто живое не выдерживало испытания особым ароматом. Кроме Лебедева. Эксперт удивленно хмыкнул и помахал ладошкой.

– Малость накурено? – с наивным смирением спросил он.

Поборов кашель, Родион храбро ответил:

– Так, легкий запашок. Наверняка у вас по шкафам трупов понатыкано, а выбросить жалко.

Лебедев расплылся в счастливой улыбке:

– Совсем ожил! Вот таким – люблю. А то какой-то кислый… Но от актрисок не вздумайте отлынивать. Вчера не вышло, а уж сегодня обязательно. Что раскопала, птичка ранняя?

Победоносным образом Родион вынул слегка помятую папку:

– Или я сошел с ума…

– Давно не сомневался.

– …или доктор преступно напутал в диагнозе! А его пристав покрывает!

– Это серьезные обвинения…

Не глядя запустив окурок в угол кабинета, Лебедев бережно разгладил документы и углубился в чтение. Ванзаров терпеливо ждал, посматривая на когорту знакомых баночек. Шляпная коробка тоже нашлась под столом. Тонкое атласное нутро приспособили под мусорную корзину.

Закончив, криминалист был спокоен:

– И чем вы недовольны?

– То есть как?! – поразился Родион.

– Какие данные говорят о злом умысле чинов участка?

Так и есть: проверяет. Что ж, сегодня Родион готов к бою. Стараясь держаться спокойного тона, выложил все. Во-первых, в легких нет жидкости, а тело находится под водой. И главное: доктор сделал вывод, что смерть наступила в результате бытового отравления мышьяком. Но признаков рвоты нет, а в слизистых кишечника и желудка лишь незначительные следы яда. Разве это возможно?

Аполлона Григорьевича убийственные аргументы оставили внешне спокойным.

– Знаете, что самое главное в почетном деле вскрывания трупов? – спросил он и сам ответил: – Не суетиться, коллега. И делать правильные выводы.

– Хотите сказать: нелогично рассуждаю и сопоставляю?

– Логично. Но неправильно! – Лебедев довольно улыбнулся. – Я же говорю: не суетитесь.

– В чем же ошибка? – спросил Родион с надменным спокойствием. Он-то знал, кто тут прав. – Пестрикова и честь криминалистики защищаете?

– Я защищаю науку и здравый смысл. А вы, если чего не знаете, не лезьте со своей логикой… Вот и хорошо, что обиделись. Теперь слушайте.

Пропустив удар, Ванзаров держался все еще стойко, хоть растерялся немного. Скрестил руки на груди, всем видом демонстрируя оскорбленную мудрость. Ну и все такое…

– Начнем по порядку, – сказал Аполлон, разглаживая заключение. – В легких действительно нет жидкости. Но это не значит, что Агапова удушили, а затем пытались выдать за утопление в ванне. Причина описана четко: произошел дыхательный спазм. Агапов физически не мог дышать. И под водой оказался уже мертвым. Поэтому в легкие вода не попала. Никаких следов внешнего удушения нет. Да их и быть не может. Это самый натуральный приступ.

– Не может быть! – Родион просто отказывался поверить.

– Вот… – ноготь эксперта подчеркнул предложение. – Четко и грамотно описано. Я бы не мог лучше.

Оставался еще один, последний шанс. И Ванзаров пошел с козырей:

– Но Пестриков выдал смерть за бытовое отравление мышьяком!

– Не выдал, а сделал неправильный вывод. Пестриков поступил как настоящий участковый врач: честно зафиксировал факты и записал самый простой вывод о причине смерти. То есть первый пришедший в голову. Рутина, коллега, она заедает. А вы его и пристава в тюрьму упечь собрались…

Так жалко красивой версии. Еще надо побороться:

– Но как же…

– Да вот так! – рявкнул Лебедев. – Количество Acidum arsenicosum, найденное в организме, конечно, не могло привести к смерти. В этом правы. Не знаю, уж как оно попало…

– В кабинете Ивана Платоновича наклеили обои «Помпеи»! – отбил Родион.

– Очень может быть. В данном случае это неважно. Главное: никакого отравления мышьяком нет. И умер Агапов не от него.

– Тогда от чего же?

– В заключении четко написано… Ладно, не буду бомбить вас терминами. Проще говоря: у него было больное и слабое сердце, держалось на тонкой ниточке. Достаточно было легкого толчка.

– Этого не может быть! – последовал резкий ответ. И на том готов был стоять до конца.

Такая решимость впечатлила.

– Вы откуда знаете? – несколько удивившись, спросил Лебедев.

Родион уже открыл рот, чтобы обрушить град аргументов, но вдруг обнаружил, что их нет. Есть схожие мнения нескольких людей. Но и только. Сам же он в грудную клетку Агапова не заглядывал и с его домашним врачом бесед не имел. Тогда откуда уверенность? Классическая ошибка логики: мнения приняты за факты.

– Простите, погорячился, – признал он. – Внимаю безропотно.

– Другое дело… Эх, все вам прощаю, такой уж у меня характер мягкий… Ну, так вот. Пестриков, может, и не умеет делать логические выводы, как вы, но работу свою знает. Так описал внутренности, словно сфотографировал. И скажу вам, что Агапов был колосс на глиняных ногах. Внешне здоровый мужчина прятал тяжкую болезнь. Она его и доконала. Вопрос в том, что могло вызвать приступ. И вот тут возникает тонкий момент. Из отчета не совсем ясно, что причина, а что следствие: или сердечный спазм вызвал остановку дыхания, или наоборот. Или все вместе.

Повеяло надеждой. Юный чиновник взмолился о подробностях.

– Толкаете почтенного старика на скользкую дорожку выводов без должных фактов? – строго спросил криминалист.

Именно туда стремился Ванзаров.

– Сами напросились… – Аполлон Григорьевич отодвинул папку за ненадобностью. – Будем фантазировать, как вы любите… Тут главное – ванна. Для чего он полез в нее? Судя по осмотру места, Агапов собрался полежать в теплой воде. Допустим, ощутил недомогание…

– Логично!

– Да подождите, Ванзаров!.. Предположим, после обеда Агапов почувствовал неладное: подъем температуры или некоторую усталость во всем теле. Чтобы немного прийти в себя, решает отдохнуть в ванне. В этот момент происходит спазм дыхательных путей, он не может ни позвать на помощь, ни выбраться. Сердце не выдерживает. Агапов бьется в агонии и сползает в воду. Его находят остывающим.

– Отчего такое могло быть?

– Симптомы схожи с отравлением каким-то алкалоидом, например, аконитином. Яд известен с древнейших времен. Определить его сразу – не сложнее стрихнина, но надо знать, что ищешь. Еще одна деталь: водный раствор аконитина не горек, но жжет остро.

– В перченом супе незаметен? – спросил Родион.

– Рано радуетесь. Аконитин входит в состав некоторых лекарств, продающихся в каждой аптеке. Агапов мог выпить безобидный порошок, который ему был противопоказан. В любом случае: был аконитин или нет, организм не выдержал сам. Глупая, но естественная смерть. Пристав с доктором чисты от подозрений. И никакой связи с влюбленными вампирами, а также бескровными девицами… Что-то вы помрачнели…

Вот теперь рухнуло все. Красивая версия рассыпалась песочным куличом. Но как часто бывает, на месте сгнившего ствола начал пробиваться новый росток. Нашлись простые объяснения спешки Агапова выдать старших дочерей замуж. И слова Ляли о скорой смерти отца выглядели не такими уж зловещими: просто что-то узнала. И заодно следовало убедиться в мудрости Эльвиры Ивановны. Хорошо, что воздержался от прямых обвинений. Наверняка бы порвала с ним общение.

– Выше голову, коллега, пора Ad opus![18] – поддержал великий Аполлон. – Ну-ка отвечайте: где нашелся полный набор химикатов из эрготина, висмутовой соли, эозина с калием и барием? Что нам говорит логика?

Логика пыталась разгрести новые идеи. Ей было не до всякой ерунды.

– В губной помаде, – сразу ответил Родион.

Лебедев даже обиделся: трудишься всю ночь, а юнец заявляет так нагло, будто знал заранее.

– Как догадались?

– Ольга Ивановна отличалась не только хвостиком на спине, но и ярко-красными губами. Тюбик без этикетки. При мне мазалась.

Не желая обсуждать скисший вопрос, а заодно желая сберечь остатки гордости, Аполлон Григорьевич поинтересовался: удалось ли разгадать тайну послания на руке?

– Важны не сами знаки, а то, что надпись появилась второй раз, – сказал Ванзаров. – Это требует размышлений. Нам будто говорят: иди не сворачивая, иди к пропасти. Или дают шанс заметить то, чего не увидел сразу. Усиленно намекают. Зачем?

– Не знаю, тут вскрывать нечего. Буквы одинаково красны. Карандаш химический. Дальше сами думайте.

– Очень стараюсь… Только у вас спросить хочу: у крови есть аромат?

– Конечно, ярко выраженный.

– И чем пахнет?

– Когда деньгами, а когда властью. Смотря по обстоятельствам… Что это так вылупились, будто узнали, что я женщина?

В другой раз подобное открытие и оглушило бы логику, но сейчас она зацепилась за тонкую ниточку, которая вела в кромешную тьму, туда, в настоящий Эреб, – древний мрак, простирающийся в подземном царстве. Во тьме его что-то скрывалось. Следовало тянуть осторожно, чтобы не спугнуть. Мало ли что вылезет из бездонных пропастей тьмы.

– Спасибо, Аполлон Григорьевич, вы настоящий гений! – сказал Родион с чувством. – Мне до вас, как холму до Эвереста. Извините, что взбаламутил с заключением. Теперь еще в архиве шею намылят.

Упомянутый гений даже смутился. Хмыкнул и вообще повел себя не лучше застенчивой девицы.

– Задавайте любые вопросы без стеснений. У нас, стариков, только и осталось что опыт, – сказал Лебедев, вытаскивая из-за реторты плоскую фляжку. – За мудрость глоток коньячку?

Мягко отказавшись, Родион спросил:

– Тогда скажите, как опытный сердцеед: чем завлечь барышню, чтоб пошла на смерть, не боясь и не размышляя?

Глотнув как следует, так, чтоб мудрости хватило, криминалист принялся излагать краткий перечень способов дурить женщинам голову. Начать с того, что… Ну, не будем вдаваться в такие подробности. Тут криминальный роман, а не любовная чепуха. Вот именно.

Родион слушал внимательно и невольно мотал на ус. Но ни один самый хитрый прием не казался достаточно хорош. Видно, хитрость была столь проста, что не помещалась в арсенал роскошного криминалиста. Дотерпев до конца, Ванзаров отвалил благодарностей, напомнил, когда и где нужно быть, и резво сгинул.

А Лебедев остался наедине с сомнением: чего это коварный юнец хотел у него выведать на самом деле? Хитрит и таится. Нет, все-таки натуральный жулик.

Пристрастие к пестреньким расцветкам и шелковым халатам было у женщин семьи Агаповых в крови. Волнующая материя призывно струилась и пряталась в складках. Но в этот раз гостя не назвали «вкусным», не предложили его съесть и даже хищно не облизнули губки, довольно бледные. Влада Ивановна использовала дверной проем не хуже картинной рамы, где красоте и полагается быть, но страсти к общению или обладанию чиновником полиции не проявила. Напротив, держалась с ним довольно холодно, если не презрительно. Неужто ей не хочется пополнить счет свежим скальпом? Или усы не нравятся? Родион так старательно изготовился к женскому штурму, такие умные и хлесткие слова придумал, что отсутствие жгучего интереса к нему как к мужчине было немного обидным и непонятным. Вроде как брезгуют. Перевязав раненую гордость, он спросил разрешения войти.

Лада не шелохнулась.

– Зачем это? – заявила она довольно резко. – Про Лялю уже знаю. Утешений от вас не требуется. Чего вам еще?

В бой пошел проверенный прием:

– Если желаете, могу пригласить в участок. И там уже под протокол выяснить обстоятельства…

– Как прикажете, господин Чиж…

Проход открылся.

Квартира средней сестры была выдержана совершенно в другом стиле, чем гнездышко Ляли, но разительно напоминало его. И хоть на диванах и обоях распускались иные цветочки, Родиону показалось, что он здесь уже бывал. Планировка дома подсказывала: направо должна оказаться спальня. Сесть ему не предложили.

Раскинув полотнища халата по глубокому креслу, Лада выказывала явное нетерпение, словно чиновник полиции обещал ей приватный танец семи покрывал.

– Спрашивайте и уходите. Нет у меня настроения гостей принимать.

Поклонившись за оказанную честь, Родион сказал:

– Не так давно, по историческим меркам, три красавицы заключили между собой пари: кто больше сумеет добыть хищных животных. В зачет шла любая особь мужского пола, разрешались любые капканы и ловушки. Только иметь дело с пойманной дичью следовало один раз. И началась большая охота.

– И что? – Влада Ивановна спросила так равнодушно, будто речь шла о старых перчатках.

– На сегодняшний день две охотницы уже мертвы.

– Выходит, я победительница, – сказала она и кисло улыбнулась. – Как теперь будет скучно. Того и гляди, придется полюбить мужа. Он неплохой человек, всякая была бы довольна…

– Вас не пугает очевидная логика?

Кажется, Лада искренно не поняла. Что поделать: все отцовские сокровища разума достались младшей.

– Госпожа Лихачева, Изжегова и Вонлярская, безусловно, хороши собой. Кто лучше, судить не берусь, – на всякий случай заметил Родион. – Сходства между ними много. Разве что две барышни сестры, а другая служила у них горничной. Каждая из них принимает участие в первом конкурсе красавиц. Каждая может рассчитывать на главный приз. И при этом они повязаны общей игрой. Это стало бы основой чудесного водевиля, если бы одна за другой не погибли номер четыре и номер один. Убиты одинаково жестоко: перерезано горло и вылита вся кровь. Логика говорит: черед номера шесть.

– Пугаете? – храбро спросила Лада и сжалась под тонким халатиком.

– Пытаюсь помочь.

– Тогда ищите убийцу, а не страхи наводите…

– Давайте рассмотрим факты. В день смерти госпожи Лихачевой вы опоздали на собрание красавиц. Впрочем, на следующее опоздали тоже. На эти мелочи не стоило бы обращать внимания, если бы в часы вашего отсутствия не произошли два убийства. Как это объяснить?

Влада Ивановна забрала под себя голые ступни, словно вода подступала к тонущему кораблю, и жалобно спросила:

– Вы меня обвиняете?

– Только подозреваю, – успокоил хорошенький полицейский. И усы милые.

– Но ведь это несусветная глупость! Зачем мне убивать Лялю? Да и Вику? Какой в этом смысл?

– Именно это я хотел бы понять.

– Подождите… Вы сказали, что их зарезали. Как вы себе это представляете: я буду собственную сестру бить ножом в горло вот этими руками… – Из широкой складки появились бледные, худенькие ручки. Вполне милые.

– Необязательно самой резать. Достаточно нанять опытного человека.

– О, какой кошмар!

– Просто скажите, что вы делали вчера от трех до четырех часов дня?

Барышня как будто собралась ответить резко, но запнулась и только проговорила:

– Я каталась…

– Что, простите?

– Такое нашло настроение… Пришла к «Помпеям» и вдруг подумала: чего это Маслова нами распоряжается? Вот не хочу и не пойду на ее дурацкие собрания. Тут как раз лихач стоял. Я его кликнула. Катал он меня, катал, аж голова закружилась, часа два. Десять рублей в награду дала…

– То есть алиби на это время у вас нет. А позавчера чем занимались?

– Уж это вас совсем не касается! – крикнула Лада.

– Значит, опять алиби нет: одноразовый любовник его вряд ли обеспечит, как я понимаю. Так что подозрения обоснованны, можно задерживать под арест для выяснения, – закончил Родион с приятной улыбкой.

Лада вскочила:

– Да вы что… Да как смеете…

– Смею.

Так твердо и просто сказал, что барышню в цветастом халатике пробрал озноб: действительно – смеет. На выручку пришло главное женское оружие. Залившись слезами, Влада Ивановна наглядно показала, какая она несчастная, беззащитная, то есть невиновная. Но это чиновника полиции тронуло мало. Вернее, не задело вовсе. Сердце в рыцарских латах – это вам не шутки!

Наплакавшись без всякой пользы, Лада резво успокоилась.

– Какой вы жестокий, Чиж. А ведь такой молодой и симпатичный, – добавила она.

Затрубили рога, охота началась? Ну уж нет. Была бы охота связываться…

– Госпожа Вонлярская, вы будете на подозрении до тех пор, пока не раскроете причину, по которой убили вашу сестру и бывшую горничную, – строго сообщил Ванзаров.

Утерев последнюю сырость, Влада Ивановна сказала:

– Но такой причины нет! Поймите, я не знаю, о чем рассказать! Это ужасный абсурд.

– Быть может, поищете в прошлом?

– В каком прошлом?

– Что происходило в день смерти вашего отца?

Вопрос застал врасплох. Барышня нашлась не сразу:

– Это вам зачем?

– Что делали в тот день?

– Раз настаиваете… Зашла в гости, случайно, без всякой цели. И Ляля тут уже была. Отец позвал всех обедать. Очень мило пообщались, выпили кофе. Он сказал, что хочет принять ванну. Зябко ему стало. И ушел. Я удалилась в свою бывшую комнату, прилегла вздремнуть. Вдруг слышу, матушка кричит истерично. Сразу не смогла понять, где и что случилось. На звук кинулась в ванную. Прибегаю, а она с Лялей в дверь бьются.

– Где были Митрич и Лиза? – спросил Родион.

– Митрич, наверно, гулять пошел, у него привычка такая: сделать шедевр и проветриться. А Лиза… Ее, кажется, не было… Ах да, матушка за чем-то ее отправила…

– Дальше!

– Кое-как втроем сломали дверь… Заходим… А он лежит в ванне, уже не дышит. На отца голого неприятно смотреть… Начали его тормошить, только потом поняли, что холодный. Выпустили из рук, он под воду ушел… Страшно это. Не хочу вспоминать. Сколько потом в себя приходила… У матушки с Лялей случилась истерика, так что за швейцаром пришлось мне спускаться…

– Иван Платонович жаловался на сердце?

– Никогда. Такой здоровый был, всем на загляденье. И все мы крепкие – в него, даже в детстве доктора не видели.

История пришлась логике по вкусу. Распробовав, Родион остался доволен. Ниточка упрямо вела в темноту.

– А что же князь? – вдруг спросил он.

Лада не поняла, о чем ее пытают в этот раз. Сыскная полиция пришла на помощь:

– Князь Эгисиани. Попал в ваш счет?

– Фу, нет! – она скривилась, как умеют только брезгливые барышни. – Мелок и мерзок, сопля, а не мужчина.

– Кажется, и Ольге Ивановне не приглянулся его скальп.

– Знали бы, как она его называла…

– Догадываюсь. А госпожа Лихачева была не столь строга?

– Ведь сам лез, ручки свои совал… Она его так повернула, близко не подходил. Редкий случай для Вики.

– Любой подвиг заслуживает уважения, – похвалил Родион и добавил: – Ольга Ивановна только с виду была легкомысленной?

Его одарили улыбкой:

– Какой наблюдательный мужчина! Ляля могла болтать без умолку, но если что-то хотела утаить, режь ее – ни за что не скажет. Характером в отца пошла. У нас всего-то час разницы, но мы такие разные… Бедная сестренка…

Как все же скупы в этом семействе на проявления чувств. Сразу видно воспитание Ивана Платоновича: строгое, но справедливое.

– Госпожа Изжегова показывала удивительную татуировку…

Госпожа Вонлярская хитро подмигнула, резво вскочила и повернулась спиной. Шелковый халатик спорхнул с ее плеч. И открыл удивительную картину: девушка попала в лапы китайского дракона. Стоило повести лопатками, как дракон жадно овладевал несчастной. Или счастливой, уж как посмотреть…

– Вот это – удивительная! – победным тоном заявила Лада, завязывая пояс.

Спорить трудно. Ванзаров только поинтересовался, кто автор этого чуда.

– Его уже нет… – ответила барышня с романтической мечтательностью. – Но память о нем осталась…

– Давно хотел спросить: в чем секрет вашей красоты?

Тема пришлась по душе. Напуганная кошечка наконец расправила коготки, того гляди, чижику пропасть.

– Цените женскую красоту? Никогда бы не сказала.

– Не откроете тайну?

– Вам-то для чего? У вас и девушки нет… Или есть сердечная тайна? Ну, не будьте таким загадочным сыщиком, это раззадоривает любопытство.

– Чисто служебный интерес, – ответил чиновник полиции (а вовсе не сыщик). Но ус подправил со значением.

Кошечка выгнула спинку.

– Вам, так и быть, скажу. Секрет очень простой: много спать и много любить. Ну как, вам подходит?

– Какие-нибудь кремы или мази косметические употребляете?

Лада быстро потрогала щеки, словно на них выступили пятна.

– Достаточно свежей воды и зеркала.

Ванзаров невольно огляделся: именно этого и не было в квартире. Ни одного зеркала не попалось даже в прихожей. Быть может, в спальне?

Влада Ивановна словно прочла мысль:

– В зеркало женщины смотрят, чтобы увидеть себя глазами мужчины, мучаются, бедняжки, хотят быть лучше. А эти звери видят только объект возбуждения. Так зачем силы тратить? Мужчина и так будет смотреть на меня, как захочу я. Не правда ли?

Зверь отказался спорить. А просил девушку с татуировкой дракона быть осторожной. И особенно не поддаваться на уговоры мужчин, хотя бы в ближайшие дни. На том и распрощался. А что такого? Если рыцарь защищает одну даму, это не значит, что другую он не может предостеречь. На всякий случай.

Знатные господа, прибывавшие в столицу из угнетенных провинций империи – как азиатских, так и кавказских, – знали только одно место, достойное их принять. Где обязан поселиться восточный человек, чтобы дома поразить байками соседей и родственников? Конечно, в гостинице «Европейская», где же еще! Иначе поездка пропадет зря. Самый дорогой и знаменитый отель столицы всегда был полон разнообразно гордыми персонами, у которых не всегда хватало денег на обед, но зато жили они в самых роскошных номерах. Чтобы найти в Петербурге грузинского князя, осчастливившего своим визитом северный город, не надо снаряжать филерские отряды на поиски. А надо отправиться в гостиницу. Что Ванзаров и сделал.

Стоило войти в просторный холл, как в дальнем конце его, где размещались бильярдные столы, обнаружилась тоненькая спинка, затянутая в красную черкеску. И хоть такое везение бывает редко, но логика настаивала: горные красавцы в красном не водятся стаями. Одного на столицу и то многовато.

Опираясь на кий, как на царский жезл, Эгисиани надменно посматривал, ожидая, кто бы предложил его светлости партийку. А то страсть как играть охота, но серьезные игроки отчего-то избегают горца. Ну не пристало же князю самому набиваться в партнеры.

– Какая встреча! – вскричал радостный голос.

Эгисиани величественно оглянулся. Перед ним широко улыбался полноватый господин, кажется знакомый, с какой-то смешной птичьей фамилией. Его светлость изобразил учтивую улыбку и подал цыплячью лапку. Господин пожал трепетно, чем сразу понравился, и напомнил, как его зовут.

– Такая удача, князь, что встретил вас! – заливался соловьем милый господин. – Прямо иду и думаю: быть может, встречу его светлость?

– Да, я здэсь живу! – гордо сообщил мальчик. – Отэлчык так сэбэ, но здесь нэ Париш, другого нэт! Сагласны, гаспадин Чыш?

Приятный субъект выразил полнейшее согласие: действительно дыра и провинция, совсем не Париж.

– Не желаете партию раскатать, князь? Вы мне обещали! Я помню! Все жду счастья, а тут такая удача – вас встретил!

Князь был совсем не против, а очень даже «за» сыграть.

– Па рюблю? – предложил он гордую ставку.

– Да что вы, князь, побойтесь бога! – испугался такой приятный господин. – Да меня засмеют, если скажу, что с самим князем Эгисиани на рубль играл. Сто – не меньше!

Мальчик в красном невольно вздрогнул: таких денег у него давно не водилось не то чтоб в кармане, а вообще. Но княжеская честь дороже денег: обратного хода нет. И он согласился.

Господин с птичьей фамилией подозвал маркера и заплатил за стол, чем еще больше понравился Эгисиани.

Шары встали в белый треугольник, красный биток – на разбой. Господин «Чыш» просил оказать ему честь разбить пирамиду, а жребий не бросать вовсе. Князь не возражал. Примерившись, ударил не сильно, как мог. Шары мягко разошлись веером. Господин прилег к столу и с размаху положил первого.

– Прошу прощения, князь, случайность! – еще извинился он.

Эгисиани милостиво простил, все же человек играет слабо, пусть возьмет фору. В радужных мыслях он пребывал примерно до пятого упавшего шара. А дальше насторожился. На столе происходило что-то необыкновенное. Скромный господин загонял шары с такой силой, что кий гудел, а бока слоновой кости хлопали с яростным звоном. Не успел князь и глазом моргнуть, как со стола ушли еще три. Когда же Анзор Шалвович опомнился окончательно, было поздно. Счет дошел до разгрома. Но этого мало: господин нанес сокрушительный удар и вогнал в лузу последний вместе с битком. Зеленое сукно зачищено за один подход.

– Партия, – сообщили князю с невинной улыбкой. – Изволите заплатить?

Только теперь Эгисиани понял, в какое чудовищное положение попал. Денег у него не было, и взять их неоткуда.

– Послушайтэ, э-э, любэзни, я заплачу! Только нэ сэйчас! Слово князя! Можэт, ещэ партэю на отигришь?

– Как вам будет угодно. Только ставку подымем. Скажем, по пятьсот рублей?

Мысли пустились в лихорадочный танец, что было редкостью, и юный Анзор вдруг осознал, что с такой игрой его разденут догола и черкеску снимут. Еще придется продавать семейный замок, то есть покосившийся домик в горной деревушке.

– Нэт что-то настроения!

– Тогда прошу расчет.

В лице до сих пор милого господина появилось нечто такое, от чего захотелось срочно убежать и закрыться в номере. Но ведь князья так себя не ведут! Эгисиани стал лихорадочно подыскивать, что бы такое предложить, как вдруг господин опередил:

– Долг может быть немедленно списан.

– Чэго ви хатытэ? – все еще гордо спросил князь.

– Подробного отчета о ваших отношениях с семейством Агаповых.

– Да как пасмэли? Да кто ви такой?

– Сыскная полиция, чиновник для особых поручений, – сказал господин, который стал совсем не милым. От чего печенка князя провалилась куда-то в пятку, заодно разрушив всю гордость. Особенно пугало «особых поручений». Каких таких особых, вах?

– Советую не морочить голову увертками, а отвечать быстро и по существу, – продолжал наседать особый господин для поручений. – Кстати, князь, что у вас с паспортом, разрешающим проживание в столице? Имеется? Его ведь каждые три месяца продлевать надо. Не желаете предъявить?

После такого оборота фамильная честь требовала вытащить не паспорт, давно потерянный, а кинжал и заколоться. Но делать это юному Анзору совсем не хотелось. Жить только начал, да и черкесу дорогую жалко дырявить. А потому князь стал тихим и шелковым. Скромно усевшись на краешке кресла, выложил все, что мог.

…В Петербурге Анзор Шалвович оказался два года назад, когда приехал за богатой невестой. Собирали его в дорогу всей семьей. Мальчик – последняя надежда рода не умереть голодной смертью. Закладывать и продавать больше нечего. Удача сразу улыбнулась: познакомился с очень богатым промышленником, у которого на выданье было две дочери. Агапова интересовал герб, который можно поместить на обертку мыла, а Эгисиани – наследство. На чем и договорились. Агапов привел молодого князя в дом. Дочки оказались на удивление хороши, князь приятно заволновался. Выбор был труден потому, что обе барышни понравились. И не только они. Супруга Агапова была дивно хороша. Да и горничная. В общем, он почувствовал себя мальчишкой, которого забыли на ночь в кондитерской лавке. Агапов не торопил с выбором невесты, князь ездил в дом, проводил время то с одной, то с другой. И осторожно поглядывал на хозяйку. Но думать о большем не смел. Что удивительно: мадам незаметно отвечала взаимностью. Все шло хорошо. Однажды он приехал слишком рано, в доме была только горничная. Девушка оказалась понятливой и не отвергала ухаживание. И даже согласилась на большее. Как вдруг в комнате появились обе старших сестры. То есть горячего князя натурально застукали. Что и было доложено Агапову. Расправа была жестокой: ему отказали от дома. Но через полгода умирает сам промышленник. И вот, как-то выйдя прогуляться, уже почти без денег, Эгисиани встречает у гостиницы госпожу Агапову. Траура на ней незаметно, и вообще дама удивительно хороша. Начинается бурный роман. Часть которого попалась на глаза сыскной полиции.

Князь с надеждой поглядывал на строгого господина: долг прощен? Оказалось, еще нет. Его спросили:

– Собираетесь делать предложение госпоже Агаповой?

Эгисиани замялся, но объяснил: положение сложное. Клавдия, конечно, женщина страстная, даже слишком. Но старше его на тринадцать лет. И с деньгами у нее что-то непонятное. Обещает, что вскоре после конкурса красавиц она ни в чем не будет нуждаться. Очень хочет для этого победить. Как только все прояснится с финансами, он, как честный человек, сразу сделает предложение.

– Победа в конкурсе ей деньги принесет?

– Как-то так… Нэпонятно… Нэ знаю. Но похожэ на то… Она не говорит, только смэется. Говорит: скоро все харашо будет. Побэдить очень хочэт. Клавдия сказала, что скоро в Парыж уедэм. Там жить будем. Вэрю ей. Пачэму нет? Зачем здэсь жить, кагда в Парыжэ можна. Там веселэй.

Новость была столь удивительной, что Родион забыл про князя и предался размышлениям. Логика с удвоенной силой тащила за нить. Видно, глубоко уходит в Эреб, застряли, не вылазит.

Князь, как хороший мальчик, терпеливо ждал. Наконец Ванзаров очнулся:

– А сейчас у нее деньги есть?

– Есть. Но мало. В абрэз живет. Долга нэт теперь?

– Так… Сейчас… Что вы делали вчера и второго дня между третьим и четвертым часом?

Эгисиани потупился:

– Здэсь играл. Дэнег надо было… Вот маркэр видел, у него спросите. Слово князя!

Против такого аргумента любая логика бессильна. Простив долг, Ванзаров строго приказал об этом разговоре никому не сообщать. Особенно госпоже Агаповой. А то ведь продление паспорта такая тонкая вещь… Но Анзор и так на все был согласен. Слово князя, хоть нищего, дорого стоит.

Настенные часы отбили без четверти два.

Рыцарь сыска заторопился. Был он энергичен, силен и пребывал в отличном расположении духа, даже голодные видения отступили. И угрызения совести, что нагло обставил мальчишку, не мучили. А нечего за деньгами охотиться! Так ведь?

Мирный прохожий, которого нелегкая занесла бы этим утром в Косой переулок, наверняка бы решил, что ожидается визит лица императорской крови, не меньше. Только для спокойствия знатных особ не жалко понатыкать через каждые десять шагов городового, а за кустами разместить филеров в штатском, тщательно следящих за окрестностями. А еще и юнец в фуражке Министерства внутренних дел бегает то во двор, то обратно. Наверно, самое секретное задание выполняет. Глянет на это прохожий и пойдет себе от греха подальше.

Что и говорить: охрана тыльной стороны «Помпей» с прилегающим переулком исполнена с возможным усердием. Осмотрев позиции своего воинства, Родион остался доволен. Конечно, он предпочел бы тихую и незаметную засаду, но рисковать еще одной жизнью не имел права. Когда логика не справляется, приходится применять грубую силу. А что может быть грубее замерзшего городового? Такой и мухи не пропустит.

Николя, разгоряченный частыми рейсами между переулком и двором, подбежал счастливо запыхавшийся и доложил, что порядок полный, новых трупов нет и уж больше не предвидится. Потому, что взяться им неоткуда. Сам же готов к новым подвигам, что ему теперь прикажут? Выразив благодарность за усердие, Ванзаров приказал действовать в том же духе и направился через двор в концертный зал. Коля увязался следом, умоляя, что будет тих и полезен, как обычно. И вообще без него никак нельзя.

При дневном свете двор производил иное впечатление. Настолько мирный и обыденный, что казалось, пройдут века, а в нем ничего не поменяется. Дорожки, тщательно и густо посыпанные песком, потемнели от частого хождения, свалка, припорошенная снегом, и замерзшие помои рядом с кухней – что может быть будничней и скучней? Откуда тут взяться трупам? Однако же брались. На всякий случай Родион принюхался. Воздух пропитан необъяснимым букетом уличных запахов с ноткой морозной чистоты. Но и только. Как Лебедев услышал запах крови? Наверняка великому Аполлону померещилось.

Пройдя сквозь служебный вход, Ванзаров без труда добрался до главного зала «Помпей». Гривцову было сделано строжайшее внушение, как полагается себя вести и что делать, а именно: рот – на замок, сидеть тише мыши. Оруженосец поклялся умереть, но исполнить долг. Верилось с трудом, но делать нечего. Парочка незаметно проскользнула в боковую ложу, из которой видно все, а наблюдателя скрывают толстые портьеры.

Дежурные бра по бокам зала освещали только партер. Участницы конкурса расселись неплотной кучкой в средних рядах кресел. Одиннадцать милых барышень старались держаться независимо, но посматривали, изучая, кто в чем пришел. Клавдия Васильевна разместилась подальше от дочери. Или Влада Ивановна так поступила. Однако в этот раз не опоздала. Занавес был поднят, обнажая пустое и темное нутро сцены. Смотреть не на что, декорации для вечернего представления виднелись размытыми силуэтами. Конкурсантки сидели тихо, слушая речь своего вождя.

Выбрав центральное место в широком проходе, разделявшем зал на два сектора, госпожа Маслова старательно внушала прописные истины. В первую очередь – двум новеньким участницам, занявшим освободившиеся вакансии.

Лидия Карловна была прирожденным оратором. Ей бы на баррикады, или на трибуну Государственной Думы (которой еще и в помине не было), или на палубу крейсера, в общем, на любое место, вдохновляющее на подвиги. Цены бы не было даме. А так приходится звать на подвиги барышень. Что с них взять: в одно ухо влетело, а сделает, как пожелает. Такие уж они своевольные.

В который раз хозяйка конкурса поясняла, какое громаднейшее значение имеет это событие для развития общества. Как важно, чтобы женская красота стала не только товаром, но и улучшала нравы, а также вела к прогрессу. И пусть злые языки делают грязные намеки, их долг – зажечь и высоко поднять факел красоты, который осветит дорогу к счастью миллионам женщин. Ну и в таком духе.

Перейдя к более простым материям, Лидия Карловна сообщила, больше для новеньких, что победительница, кроме приза, станет участницей аттракциона, который готовит великий Орсини. Фокус новейший, совершенно невиданный, полный фурор с восторгом. И все такое. Большая честь и понимание важности момента.

Дамы приятно заволновались. Словно каждая из них уже видела себя победительницей и звездой нового фокуса. Ну что тут сказать – барышни!

Маслова как раз перешла к правилам конкурса, ею же созданным, как вдруг электрические лампочки мигнули и погасли.

Зал погрузился во тьму.

Послышался взволнованный шепот. Вдалеке что-то тихо щелкнуло, и на пространстве зеркала сцены нарисовался смутный блик света. А в нем – чья-то тень. Вздрогнув, тень ожила. Складки магического одеяния заволновались, призрак двинулся медленно и печально. Раздался глубоко протяжный вздох, неземной голос с мучительным завыванием произнес:

– У-у-у-би-йсса! О-о-о-ттай… м-о-о-о-ю… т-ю-ю-ю-шу!

Привидение растягивало слова и стенало с таким отчаянием, что Коля Гривцов невольно прижался к старшему товарищу.

Внезапный призрак изобразил волнующие движения тела, исторг отчаянно-печальный вздох, по-своему лиричный и музыкальный, еще раз потребовал от убийцы вернуть душу и сгинул во тьме.

Сам собой зажегся свет. От истошных воплей заложило уши. До сей поры милые создания, конкурсантки превратились вдруг в стаю обезумевших курочек в пылающем курятнике. Кто-то схватился за голову, кто-то за сердце, иные бились в истерике, некоторым стало плохо, и они упали на ручку кресел, лишившись чувства. Одна из барышень так и сидела с обезумевшим лицом, выпучив глаза. Немного нашлось среди них по-настоящему храбрых. Требовалась срочная помощь доктора. И она прибыла удивительно скоро. Господин Лебедев совсем случайно (ну надо же!) оказался поблизости со своим походным чемоданчиком. Заверяя, что все будет хорошо и бояться нечего, криминалист с большим удовольствием приводил в чувство хорошеньких барышень. Все как одна – живые. Что редкость.

Предоставив Аполлону Григорьевичу разгребать последствия эксперимента, Ванзаров откровенно улизнул. Эффект фокуса превзошел все ожидания.

Оказавшись достаточно далеко от того места, где могли и лицо расцарапать, чиновник полиции смог передохнуть. В пустом коридоре раздавалось тяжкое дыхание Коли. Мальчишка был белее мела, но вида не показывал:

– Это что ж такое было, Родион Георгиевич?

– Как впечатление? – все же спросил старший товарищ. Хотя все впечатления и так были очевидны.

– До смерти не забуду, – признался его оруженосец, вытирая пот. – Не думал, что в «Помпеях» водится призрак оперы. И как мы удачно оказались во время его появления. Ну, чудеса…

– Никаких чудес, примитивный фокус.

Николя отказывался верить. Наотрез. Пришлось заняться разоблачением:

– Это старинный номер, называется «Призрак доктора Пеппера», по имени его изобретателя, английского иллюзиониста. Под сценой установлен проекционный аппарат, луч падает на тюлевый занавес, достаточно встать перед светом фигуре в балахоне, как получится привидение.

– А кто стенал так натурально?

– Не натурально, а великолепно. Стоны в исполнении великого негритянского певца мистера Лава. Между прочим, исполняет блюзы и спиричуэл.

– Негра где нашли? – поразился Коля, видевший африканцев только в детских книжках.

– Зачем искать? У нас в участке живет. Камеру ему дали сухую и теплую. Славный малый.

Хитрость оказалась столь примитивной, что великое потрясение нервов обернулось для Коли отвращением и стыдом. В этот миг родился еще один ненавистник фокусов. На фальшивые чудеса Гривцов обиделся до конца дней своих. Наверное, всем великим сыщикам через это надо пройти.

– Для чего вам это понадобилось? – спросил он печально.

– Психологический опыт. Когда человек себя не контролирует, он выдает многое.

– Надеялись, что убийца признается от ужаса?

– Нет, не надеялся, – ответил Родион честно. – Но выдать себя мог.

– Как же это определить?

– Методом исключения.

– Так ведь все барышни перепугались. Как их отличить?

– Интересны те, кто не испугался.

– Это почему?

– Настоящий убийца не страшится какой-то тени и печальных звуков. У него нервы крепкие, разум холодный. Но первая реакция обязательно выдаст.

– Вот как… – Коля задумался над логическим фокусом и спросил: – Заметили кого-нибудь?

– Троих как минимум.

– Будем арестовывать? – Гривцов затаил хищную надежду.

– Это не твердое доказательство. Скорее подозрение.

– Эх, все напрасно… Только невинных барышень до обморока довели.

– Нет, не напрасно, – уверенно сказал Ванзаров. Не стал он посвящать оруженосца в тонкости логики. Ведь одна дама, не испугавшаяся призрака, как-то раз убивала его мечом. А другая – наверняка неплохо его знала. Что же касается третьей, то всякое могло быть. – С Орсини знакомиться пойдете?

– Лучше на воздухе подожду… – ответил Коля и быстро исчез. Как видно, в сторону общественной уборной. Явление призрака далось оруженосцу нелегко. Хоть в обморок не грохнулся, но прочих неприятностей избежал чудом.

А невинные барышни, оставшиеся на попечении Лебедева?

О них Ванзаров старался не думать. До конкурса придут в себя. Если что, у Масловой запасные имеются. Зато неожиданность случилась отличная. В общем – весело.

Убедив неспокойную совесть, что науки без жертв не бывает, а поиска истины – тем более, он отправился в сторону сцены. Но выбирал дальние коридоры, чтобы не попасться на глаза Масловой. На всякий случай.

Из гримерной никто не ответил. Ванзаров постучал еще раз, подергал ручку – закрыто. В поисках фокусника он отправился за кулисы. Среди декораций виднелась мощная фигура в полотняной рубахе. Ассистент поднял одной рукой свернутый куль, еще недавно оживший призраком, словно ягненка.

Искренно поблагодарив за великолепный номер, Родион спросил, где же Орсини. Быть может, спрятался под сценой иль обернулся бесплотным духом?

– Димитри Иванович уехал, – доложил Сданко. – Сказал: такой позор, как пережить.

– Почему же позор? Все прошло великолепно, – нетвердо заявил чиновник полиции, которого все больше терзали разнообразные угрызения. – Фокус удался.

– Димитри Иванович сказал: фокус – не игрушка, а искусство. Нельзя его портить. Очень сердит уехал. Сказал, не хочу никого видеть. Вечером приеду только. Сам тут разбирайся. Очень зол.

– Привет ему и благодарности от меня передайте самые искренние…

– Передам, – степенно обещал Сданко. – Сказал вас плохим словом и что знать больше не хочет. Так зол. Не видел его таким.

Потеря охотника за вампиром была трудна, но Родион готов был пережить и ее. Только спросил:

– Почему я не вижу госпожи Лихачевой?

– Лихачевой? – привычно повторил Сданко. – Уехала Вероника. К родителям в Саратов.

– Одному трудно справляться?

– Справляться? Зачем трудно? Все умею. Представление будет хорошим. Димитри Иванович только трудно, ему ассистентка нужна. Мне нет.

Сданко хоть и держал тяжелый сверток материи на весу, не выражал признаков нетерпения. Такой молодец.

– Этим летом на гастроли в Одессу ездили? – спросил Ванзаров.

– В Одессу? Нет, здесь оставили. Простые фокусы, мало реквизита. Лишний человек.

Чисто золотой характер: спокойный, уравновешенный, добродушный. Просто сокровище для дельной барышни. Грех таким не воспользоваться как свидетелем. Родион стал спрашивать, не видел ли чего подозрительного за кулисами. Сданко не мог понять из обтекаемых вопросов, чего от него хотят. Путался и отвечал вопросом на вопрос. Ну, нельзя же спросить в лоб: не видел ли случайно лужи крови или окровавленного топора? В обморок не грохнется, но потом объясняй про любовь, что уехала в Саратов.

– Чужие за кулисами бывают?

– Чужие? Что им делать? Нет.

– Как можно вынести тяжелую вещь, чтобы никто не заметил? – не унимался чиновник полиции.

На низкого господина, с его точки зрения, Сданко посмотрел с сомнением:

– Зачем такое делать?

– Например, выбросить что-то тяжелое.

– Тяжелое? Черная лестница, пожалуйста, выход во двор. Там свалка.

– А если увидит кто-то?

– Увидит? Пусть увидит, человеку же надо.

– И никто не спросит: чего несешь… в мешке?

– В мешке? Спросят: что несешь?

Так можно ходить по кругу бесконечно. И парню голову морочить не хочется. Такой славный серб.

– Девушки пристают? – вдруг спросил Родион и подмигнул. Усатым это делать не стоит. Глуповато вышло. Без искорки.

Сданко честно подмигнул в ответ:

– Девушки? Они такие. Все время спрашивают. То одно им, то другое. Что-то надо.

Можно понять барышень. На их месте трудно удержаться от искушения и не пристать с просьбами к такому симпатичному мужчинке. Так и хочется его… Нет, позвольте, это уж совсем не мысли нашего героя. Кыш отсюда! Поналетели непонятно откуда… Ну так вот…

– Жениться собираетесь? – продолжил юный чиновник трепетную тему.

– Жениться? Надо. Пора уже.

– Невеста есть?

– Невеста? Есть. Родители найдут. Когда захотят. У нас так принято. Кого родители выберут, того и женись.

– Домой тянет?

– Тянет? Конечно. Два года не был. Скоро уже. Пора. Надо весной дом строить. Денег накопил, пора домой.

– Много накопил?

– Теперь много. Хватит мне.

– Зачем уезжать? С деньгами и у нас хорошо.

– Хорошо? Родители зовут. Говорят, братья женились, теперь твой черед. Невеста хорошая будет, наша. Сад есть, земля есть в приданое. Что еще надо для счастья.

Любопытство совсем не полицейского рода подтолкнуло за язык:

– А как же Вероника?

Кажется, Сданко совсем не понял вопрос:

– Вероника? Уехала она.

– Я не о том… – Родион смутился. – Ну, у вас… между вами… кажется, чувства?

– Какие чувства? Хорошая барышня. Умная. Веселая.

– Разве не любите ее? – выпалил наконец и даже покраснел.

– Любите? Нет. Это нельзя. Домой надо. Родители найдут, того и любишь.

– И фокусы не жалко бросить?

– Фокусы? Не жалко. Плохо это все, обман. Димитри Иванович человек добрый, но такой смешной. Все обманывает. Деньги зарабатывает тем. Обманывать нехорошо.

С этим сыскная полиция полностью согласилась. Вот еще доказательство: Орсини не только лгун, но и выдумщик. Ничего не видит, что перед носом делается в его маленьком коллективе. Те еще фокусы.

Тепло простившись, Сданко пошел по своим делам, придерживая массивный сверток, словно невесомый.

А Ванзаров устремился к главному выходу на Фонтанку. Как раз вовремя. Распорядитель Циркин, подбежав в почтительном поклоне, с тревогой спросил: все ли прошло успешно? Не напутали ли чего? А то барышни расходились такие нервные и бледные, словно привидение увидели. Да и госпожа Маслова злая отчего-то, закрылась и не разговаривает. От имени полиции были вынесены уверения, что сотрудники «Помпей» выполнили поручение исключительно. Успех грандиозный.

– Вот еще что… – вспомнил большой полицейский начальник.

Циркин готов был служить, только прикажите.

– Что за фокус готовит Орсини для конкурса?

– О, это большая загадка! Знаете ли, в театре ничего невозможно утаить, все узнают. Но в этом случае – полная неизвестность. Сколько следили и подглядывали – ничего не понятно. Ни разу не могли застать, чтобы готовил реквизит. Запрется у себя в гримерке и что-то такое сооружает. Кажется, даже ассистенту не доверяет. У Сданко и так и сяк выпытывали – ничего не знает. Плотная завеса тайны! Наверняка какой-нибудь головокружительный трюк придумал! Ужасно любопытно посмотреть.

Попросив сообщить о фокусе, если театральные сплетники что-то разузнают, Родион стремительно покинул гостеприимные «Помпеи». Потому что показалась госпожа Маслова. А выражение лица ее не сулило сыскной полиции приятной беседы. Что ни говорите, а призраки с красавицами дружат плохо.

Здание городской судебной палаты торчало над Литейным проспектом, как шапка на лихом ездоке. Массивное строение с колоннами в классическом стиле одним своим видом говорило: с законом, брат, не шутят. Тут все строго и по существу. Так что Николя решил погулять в округе. А Ванзаров отправился в судебное присутствие.

Появление сыскной полиции было встречено судебной властью без должной радости. Прямо скажем: равнодушно встречено. Родиона продержали с четверть часа, пока допустили к архивариусу. Тот, услышав просьбу, счел, что не вправе сам принимать сложные решения, и отправил к старшему судейскому. И следующий оказался не самым доступным лицом. Выслушав просьбу юного чиновника, уже почти отказал. Тут на помощь была вызвана грозная тень полковника Вендорфа и заявление про «особые поручения». На чем бюрократическая машина дала задний ход. Это что же творится, господа? Если чиновник полиции такой круг чиновничьего ада проходит, что говорить об обыкновенных просителях? О них и говорить нечего. Кошмар и волокита. И когда только придут современные порядки?! Быть может, лет через сто двадцать? Ну ладно, отвлеклись…

Ванзарова усадили за чей-то пустующий стол и подложили огромный фолиант, обшитый натуральной кожей. Архивариус напомнил: запрещается делать пометки, подчистки, подтирки, вырывать листки и любым образом портить документ. Что бы он сказал, если бы заметил во внутреннем кармане сюртука мятое дело, украденное из архива департамента? Да выставил бы вон, и все тут.

Забота чиновника дошла так далеко, что он собственноручно перекинул подшитые листы и ткнул ногтем в следах въевшихся чернил в нужный. А быть может, не хотел, чтоб пришлый совал нос в постороннее. Как видно, полноватый юнец не вызывал доверия у хранителя бумаг. Отойдя недалече, тот продолжал наблюдать за неприятным субъектом.

Но служебное мракобесие мало трогало. Родион углубился в текст.

Оставим его в покое, пусть читает. А пока разберемся с документом, которого Ванзаров добивался с таким трудом. Документ этот был не чем иным, как духовным завещанием господина Агапова, или просто: завещанием. По наследственному праву, принятому в империи, своим наследникам можно было оставить два вида завещаний: крепостное или домашнее. С первым разбираться не будем потому, что Иван Платонович составил домашнее. А это значит, что завещание такое могло храниться завещателем у себя дома, или у нотариуса, или же внесено в Опекунский комитет, или, на худой конец, отдано в Попечительский комитет Человеколюбивого общества. Король российского мыла выбрал самый простой путь и отдал в Попечительский комитет, о чем была сделана запись.

Домашнее завещание писалось на простой бумаге, а не гербовой, произвольного размера. Главное, чтоб лист был целым, а не склеенным, причем обязательно сгибался пополам. Текст не имел строгой формы, то есть мог быть написан как бог на душу положит. Следовало писать собственноручно, но обязательно заверить двумя свидетелями. Заверителем мог выступить кто угодно, даже родственник. Не допускали в свидетели только малолетних, безумных и сумасшедших, глухонемых, лишенных чести и прав состояния, явных прелюбодеев и не бывших никогда у святого причастия.

Все эти простые требования Иван Платонович выполнил. Выбрал самую дорогую итальянскую пергаментную бумагу размером в полстола, взял твердое перо, наверняка золотое, и четким конторским почерком составил краткий и ясный текст. Который был заверен подписями двух свидетелей. Судя по именам – более чем достойные граждане. Точно не глухонемые и не явные прелюбодеи.

Завещание хранилось в тайне до смерти завещателя, после которой следовала явка наследников. Судя по отметкам, явка была произведена одиннадцать месяцев назад в гражданской палате окружного суда. Завещание оглашено и утверждено судом, известие о чем и было опубликовано в «Сенатских объявлениях» (прилагается тут же). После чего наследники были введены во владение наследством. В должном порядке с них удержана наследственная пошлина в размере одного процента завещанного состояния.

Все просто, чисто и без сложных проволочек. Это с юридической стороны вопроса. Но совсем иное привело чиновника полиции в состояние грандиозного прояснения, как будто над головой взорвалась лампочка. Ниточка логики стала крепче каната. У нее появилась надежная опора. И тянуть принялась с удвоенной силой из тьмы Эреба.

Было от чего прийти в восторг и смущение. Иван Платонович выкинул не просто фокус: завещание было неожиданным, но совершенно логичным с деловой точки зрения. Господин Агапов поступил как настоящий хозяин, который не хочет, чтобы его труды пропали зря. Как видно, при оглашении произошла маленькая сенсация, от которой не все оправились до сих пор. Недаром Ляля смеялась и говорила, что отец их обманул. Действительно обманул. Но это был не обман. Так мог поступить только разумный и мыслящий человек, видящий насквозь даже самых близких людей. Тот, кто хочет сохранить все честно нажитое. И передать его дальше. Ему пришлось стать беспощадным, чтобы сделать большое благо. Чтобы не пошло по ветру нажитое и построенное. Чтобы красота, к которой так стремился и которую собирал, не была разбазарена за гроши.

Так что же такое завещал господин Агапов? Заглянем Родиону за плечо, он не обидится. А нам любопытно. Текст гласил:

«Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

Предприняв учинить в недвижимом и движимом благоприобретенном имуществе моем распоряжение, долженствующее иметь по смерти моей действительную и совершенную силу духовного моего завещания, прошу сделать по нижеследующим статьям непременное исполнение:

1. Супруге моей Клавдии Васильевне Агаповой, урожденной Лоскутовой, предоставлю я ежегодный пенсион в размере 3000 рублей до наступления самой ее смерти, когда бы такая ни последовала.

2. Старшей дочери моей Ольге Ивановне предоставлю я ежегодный пенсион в размере 2000 рублей.

3. Средней дочери моей Владе Ивановне предоставлю я ежегодный пенсион в размере 2500 рублей.

4. Оставшееся затем все мое недвижимое и всякого рода движимое имущество, как то: дом в Петербурге, дачу в Парголове, паровую мыловарню, ценные бумаги, коллекции картин и прочих скульптур, счета в банке и прочее, – предоставлю в полную собственность моей младшей дочери Эльвире Ивановне, урожденной Агаповой, в пользование каковым она вступает немедленно по явке завещания, а во владение по наступлении ею совершеннолетия, а именно двадцати и одного года. На погребение мое, которое завещаю произвести без излишней пышности, и на раздачу бедным в милостыню издержать триста рублей. Сие распоряжение мое долженствует по смерти моей иметь действительную и совершенную силу духовного завещания, учинено мною в здравом уме и твердой памяти и писано все собственною моею рукою.

К сему завещанию мещанин И. П. Агапов руку приложил.

Что сие завещание писано и подписано рукою мещанина И. П. Агапова и что завещатель находится в здравом уме и в твердой памяти, в том свидетельствую…»

Дальше следовали подписи двух свидетелей.

Перечитав, Родион должен был унять волнение полноценным вздохом. Как все просто оказалось. Опасность, о которой он предупреждал Элю, не просто реальна. Она нависает страшнее скалы, готовой упасть в любую секунду. Став владелицей огромного состояния, умная барышня вмиг обрела страшных врагов. И как видно, действовать они будут не раздумывая. И в самые ближайшие дни. Если не часы. Конечно, это завещание не открыло всех тайн. Непонятно, для чего погибла барышня Лихачева. Непонятно, зачем появились надписи на коже. Непонятно, почему жертвы обескровлены. Но слишком многое обрело железную логичность. И открыло даже больше, чем полагалось.

Например, свидетелями завещания можно было ожидать кого угодно, но только не мещанку Маслову Лидию Карловну и мещанина Толстикова Дмитрия Ивановича. Хозяйка конкурса красоты и великий маг, оказывается, так близки были к Агапову, что им доверил свою тайну. Толстуха и карлик стали для ценителя красоты самыми надежными друзьями, которым он поручил самое дорогое, что у него было, – будущее своей любимой и самой умной дочери. Хотя чему удивляться: если Толстиков не родня, то уж госпожа Маслова – кузина, своя кровь.

Правда, о самом конкурсе красоты в завещании не было сказано ни слова. Быть может, устно завещал Масловой.

Логика подсказала еще одну идею. Родион специально закрыл глаза, чтоб не подглядывать, честно про себя назвал дату и только тогда посмотрел. Совпало достаточно точно. Если отсчитывать назад, завещание было составлено примерно за полгода до смерти Агапова. Когда случилось многое: было отказано от дома князю Эгисиани, горничная Вика поменяна на горничную Лизу, а старшие дочери аврально выданы замуж.

Что же тому причина? Быть может, узнал, что ему осталось совсем немного, и принял меры? Притом никого не хотел пугать и даже Эльвире ничего не сказал. Интересно, как приняла дочь владение всем гигантским состоянием? Наверно, достойно и смиренно. Никогда не скажешь, что она – одна из самых богатых невест России. Вот через три года начнется столпотворение желающих…

«Ей бы дожить», – подсказал себе Родион. Что будет непросто. Ведь по тому же наследственному праву в случае смерти дочери бездетной мать получает право пожизненного владения «благоприобретенным их детьми имуществом». А больше и не надо. Как высока, оказывается, ставка в этой игре. Куда выше, чем победа в конкурсе красавиц.

Но вот старшие дочери тут ни при чем. То есть выгоды от смерти Эли ни Ляля, ни Влада Ивановна не получают. И претендовать ни на что не могут. Для них наследство утрачено безвозвратно, стало вроде красивой легенды семей Изжеговых и Вонлярских. Ну, разве предположить, что дочки были в сговоре и им кое-что обещано? А после стало жалко делиться, и одну из них убрали. Но это фантазии, никаких фактов. Даже логика не готова принимать.

И при чем тогда смерть Вероники Лихачевой? Уж она-то никаким боком не причастна к богатству. Нет, не все тут ясно. Есть еще над чем поработать. Что ни говорите, а без бумажки порой и логике не справиться. Не будь завещания – так и ходил бы в потемках. Не может чиновник без бумажки, даже такой необычный.

А ведь прав Лебедев: кровь деньгами пахнет.

Невольно принюхавшись, Родион чихнул застарелой пылью и с силой захлопнул фолиант. Чем довел трепетного архивариуса почти до обморока.

На улице топтался бедный Николя, примерзший к тротуару.

– Ну как? – подрагивая, спросил он.

– Ничего интересного, скучные бумажки, – равнодушно ответил Родион. Есть в сыске вещи, которые мальчишкам знать пока не полагается. Тайны следствия, так сказать.

Гривцов молил и канючил оставить его для всякой надобности. Но суровый рыцарь отправил промерзшего оруженосца в архив департамента вернуть помятую папку. Сам же обещал скоро быть в участке, только заглянет в меблированные комнаты, тут, на Кирочной улице, совсем рядышком.

Уже знакомый портье Лобызин ответил приветливо и готов был посплетничать с приятным господином из полиции. Тем более что дел никаких не имелось. Время спокойное, одни жильцы разошлись, а другие еще не вернулись.

Господину из сыскной захотелось узнать о жиличке Лихачевой. Месье Лобызин доверительно сообщил, что девица не появлялась больше двух суток, чего раньше за ней не водилось, хотя проживает примерно полтора года. Он, безусловно, знает, что барышня трудится у великого Орсини, и даже сам просил билетики. Но был отправлен в кассу. С чего затаил обиду. И, как видно, обрадовался, что ею заинтересовалась полиция.

Лобызин подробно изложил весь распорядок Вероники. Вставала поздно, не раньше одиннадцати, завтракала у себя и уходила. Могла появиться в час, а то и в два или даже в три ночи. Порой от нее пахло спиртным, но чтоб заявиться без чувств – никогда. Что взять с актриски: богема, разгульная жизнь. Серьезных прегрешений за ней не водилось. Платила исправно и в срок, никаких задержек или просьб подождать. Да ей бы не предоставили кредит, не велика птица. Что касается гостей, то Лобызин затруднился кого-то вспомнить. Во всяком случае, мужчины визитов не наносили. Да это и запрещено. Почтенное заведение, а не дом свиданий.

Родион описал худого бледного юношу с перстнем, но такого портье не видел точно. Особенно в последние две недели. Что касается серба Дракоши, жившего на этаж ниже, то здесь Лобызин оказался и вовсе бесполезен. Жилец смирный, тихий, вежливый. Не замечен пьяным, смешно по-русски разговаривает, все время переспрашивает, будто не понимает. Как-то раз помогал мебель выносить, и никаких запросов или претензий. Душевный человек.

На прямой вопрос насчет отношений между сербом и барышней Лихачевой портье замялся, но доложил: сам-то он не может знать, весь день за конторкой. А вот половые сплетничали, что пару раз видели, как девица выходила из его комнаты. Но как-то все очень пристойно. Не похоже, чтоб у них роман.

Что же касается гостей самого Дракоши, то заглядывала к нему пару раз скромная девица, по виду прислуга, но и только. Стоило спросить: а может ли жилец провести к себе ночного гостя так, что никто не заметит? Портье нехотя признался: есть черная лестница, и замок только для виду. Проскользнуть можно. Но для этого дом надо хорошо знать.

Оставив за труды рубль, мало ли для чего еще пригодится человек, Ванзаров вышел на Кирочную. Где столкнулся с маленьким чудом. Прямо на него шла барышня Волгина. Видеться опять с сыскной полицией Лиза не желала, но ее вежливо подхватили под локоток и даже предложили свежее пирожное в ближайшей кофейне. Какая девушка откажется!

Родион заказал себе крепкий венский, что только и позволил организм-мучитель, а барышня пожелала сладкий, со взбитыми сливками и шоколадными пирожными размером с ноготок. Заведя светский разговор о трудной женской доле (но все же не допрос, чтоб душу вытряхивать), Родион был мягок и вежлив, как зефир.

Поначалу Лиза вела себя сдержанно, отвечала на вопросы односложно, но атмосфера кофейни и приятный молодой человек с роскошными усами сделали свое дело. Она размякла, словно оттаяла, скинула на плечи платок, до сих пор закрывавший ее по-крестьянски. Красота сделала свое разрушительное дело стремительно. Господа за разными столиками начали бросать пристальные и оценивающие взгляды. Их спутницы хмурились, а одна демонстративно покинула кавалера. Лиза ничего не замечала, будто давно привыкла к повадкам хищных животных. Или стеснительная очень. Не пора ли внести поправки в моментальный портрет? Прикинув, Родион добавил одну деталь: упряма и настойчива, что, быть может, проявляется в «строгих правилах порядочной девушки».

– Как вы относитесь к любви? – спросил юный чиновник излишне прямо.

– Я полагаю… – начала Лиза и запнулась. Но тут же нашлась: – Для такой девушки, как я, любовь – это непозволительная роскошь. Мне надо создать семью и жить тихой, честной жизнью. Деток вырастить. Годы летят быстро. Не успеешь оглянуться. А вы что же не женитесь? Вроде все при вас, чиновник важный. Любая пойдет.

Вопрос был слишком болезненным, чтобы отшутиться.

– Жениться – это ведь не приданое получить, – ответил он. – Тут расчета никакого быть не может. Хочется противоречивого единства: и чтоб голова кругом от чувств, и чтоб доверять, как верному товарищу. Такая еще не попадалась. Так что последую вашему примеру: буду вить тихое семейное гнездо… Как получится. Скоро уже…

Горничная вдруг улыбнулась. А улыбка красивой барышни – тяжкое испытание на голодный желудок.

– Какой вы, оказывается, милый, господин Чиж…

– Называйте меня Ванзаров Родион Георгиевич.

На удивленный взгляд барышни было дано разъяснение:

– Мой творческий псевдоним. Иногда романчики пописываю криминальные. Под своей фамилией нельзя, сами понимаете – полиция.

Лиза приятно улыбнулась:

– Да что вы?! Я люблю криминальные почитать, такие умные сыщики бывают. Наверно, и ваши читала. Как называются?

– Они еще не изданы…

– Ну, хоть название скажите, жутко любопытно встретить живого автора!

– «Мертвый шар» и «Смерть мужьям», – выпалил Родион первое, что пришло на ум.

– О, какой вы интересный человек, а я-то думала: злобный сухарь. Так испугали вчера…

– В полиции становишься бесчувственным, – с умным видом заявил Ванзаров, даже усы подправил. – Простите, не нарочно… Вот мучает меня один вопрос. Позволите?

Против такого обхождения барышни бессильны.

– Не могу понять, что там произошло у вас с платьем Эльвиры Ивановны. Почему со скандалом выгнали?

– Сама удивилась. Маслова меня знает, в доме сколько раз видела. Понимает, что не могла я платье украсть.

– Прямо так и обвиняла в краже?

– Вспомнить страшно… Я ведь тогда напилась с горя, чуть до беды не дошло… Впервые такое со мной было. У Дмитрия Ивановича всякого навидалась, театр – сами знаете, иногда и выпьешь, и улыбнешься кому-то. Но подобного не бывало. Не знаю, каким чудом уцелела.

Надо понимать: не пошла по рукам случайных личностей. Родион и понял.

– Платье госпожа Маслова именно потребовала оставить?

– Чуть из рук не вырвала. Уж так ей швырнула, жаль, в лицо не попала. Ничего, отольются ей мои слезки когда-нибудь. Есть на свете справедливость.

Логика никак не могла справиться с этим противоречием. Не очную же ставку устраивать. И ради чего Лидии Карловне врать? Да и Лиза упорно стоит на своем. Родион занялся сравнением вариантов и вдруг заметил, что пауза затянулась. За столом с барышней так не полагается. Он исправился:

– Неужели Эльвира Ивановна не заступилась? Она говорила, вы большие подруги.

Аккуратно прикончив пирожное, Лизавета ответила:

– Очень дурной дом, барышни все развратные и несдержанные…

– Это вы про охоту сестер, кто мужчин больше отстреляет?

Горничная чуть не плюнула с отвращения:

– Такая мерзость… И вы уже знаете. Ну, разве прилично так себя вести? Они же замужние дамы. И мало им, что такое поведение Ивана Платоновича в могилу свело. Нет, живут и радуются…

– Разве не знаете, что Ольга Ивановна вчера погибла?

Что-то мстительное и недоброе проскользнуло в лице, но Лиза сдержалась:

– Жаль, конечно, молодая была… Могла еще жить и сделать что-то доброе.

– Что же у вас с Эльвирой Ивановной? – опять спросил Родион.

– Только вам скажу… – Лиза для храбрости глотнула кофе. – Как хозяина не стало, Элю словно подменили. Раньше веселая была, смеялась, много читала, это правда, но жила, как нормальная барышня. А после похорон как влезла в одно платье, так и не снимает его. Волосы обрезала, и так смотреть не на что, а теперь вовсе уродина. И такое в ней стало проявляться, что не знаю, как и сказать…

– Характер Ивана Платоновича.

– Именно. Будто в ней отец возродился. Властная стала, строгая, на фабрику все ездит, меня в ежовые рукавицы взяла. Ее только Митрич не боится.

– А с матерью и сестрами?

– Другое дело, все им прощает, деньгами помогает. Она ведь… – Барышня вовремя замолчала. Чтобы не сболтнуть про наследство.

Но Ванзаров быстро доказал, что от сыскной полиции секретов нет, и спросил:

– Эльвира Ивановна изменилась после оглашения завещания?

– Как из Москвы на похороны примчалась… С завещанием знаете что было?

Проснулась настоящая женщина: любопытная сплетница. Родион готов был внимать сколько угодно. Нет для розыска ничего ценнее болтливого женского язычка.

– Все знали, что завещание хранится дома, – начала Лиза самым «секретным» тоном. – По нему большая часть состояния делилась поровну между Клавдией Васильевной и Элей. Сестрам тоже кое-что перепадало: дачи, кое-какие капиталы. Об этом, не скрываясь, говорили, потому и знаю. Но когда пришли в суд предъявить это духовное, оказалось, оно уже недействительно. А есть новое, про которое никто не знал. Прямо в судебной палате и огласили. Иван Платонович оставил этих вертихвосток с носом. Да и женушку свою драгоценную. Так им и надо. Не будут развратничать.

Вот для чего понадобились сторонние свидетели. Как видно, Агапов серьезно пересмотрел взгляды на будущее своей семьи. Можно сказать – кардинально.

– Отчего Иван Платонович так внезапно скончался, как думаете?

Лиза скроила умное выражение:

– Вот уж не знаю, сама не видела. Набрала ему ванну, меня и отослали в загородный дом, что-то там хозяйке понадобилось. Как вернулась, а у нас уже полиция… Плохая семья, недобрая. Только Иван Платонович и был светлая душа, его и сгубили. Ну ничего, недолго мне с ними мучиться…

– Замуж выходите? – спросил Ванзаров, думая о своем.

Барышня поплевала через плечо:

– Чтоб не сглазить…

– Жених-то хороший?

– И хороший, и добрый, и при деньгах… Увезет меня из этого города. Не могу я привыкнуть к здешнему холоду.

– Главное, чтоб верный и любящий был.

Девушка светилась тихой радостью:

– Без этого не пошла бы…

– А то ведь знаете как бывает: с виду приличный, а копнешь… – знаток мужчин даже махнул с досады. – Мужчины, они ведь хищные животные.

– Мой не таков.

– Очень рад. Но осмотрительность не помешает. Вот вам другой пример. Сданко Дракоши, ваш бывший партнер по фокусам, с виду и мил, и радушен. А на самом деле?

– Что на самом деле? – спросила Лиза, отставив еще полную чашку.

– Думаете, скромный, как монах? Ошибаетесь. Его ведь каждая из сестер соблазнила и еще барышня Лихачева. Но самое забавное: по весне он собирается домой. Родители ему невесту нашли. А у них с этим строго: приказали – женись. Такой вот тихоня.

Слишком быстро затолкав ручки в рукава, Лиза вскочила, дрогнувшим голосом поблагодарила за угощение. И выбежала так стремительно, что на ходу разметался платок. Унеслась на мороз не застегнутая.

Опрокинув залпом чашечку остывшего кофе, так что организм охнуть не успел, Родион стал размышлять, что натворил. С одной стороны, несомненная польза: следствию теперь известно, куда ночью отправлялась горничная. Не далеко отправлялась, на Кирочную улицу. Но с другой – дров наломал достаточно. Влез в чужую жизнь, разбил веру в чистую любовь и замужество. Нехорошая случайность, неправильная. Только одно утешает: утаивает госпожа Волгина что-то важное, не все выложила в теплой беседе. Ловко и аккуратно увиливает. И всех так ненароком замазала, чтоб туману напустить.

Мгновенный портрет горничной пополнился еще одним штрихом: умна и скрытна, на многое способна, есть воля и сила. Что бы про нее ни говорила Эльвира Ивановна – вовсе не глупышка-красавица. Такая не будет напиваться от обиды на Маслову. Не платье ей в лицо кинет, а стулом по затылку угостит. Как бы опять чего не случилось… Вендорф точно на портупее удавит.

Родион еще поборолся с разнообразными мыслями, как вдруг нашло на него то самое настроение: сделать решительный шаг в жизни. Такой, чтоб надолго запомнился.

Нежданный визит жениха в дом, который его с нетерпением ждет, наносит непоправимый урон порядку. Прислуга мечется в панике, хозяева скидывают домашние платья и, торопясь, влезают в парадные. Ну и прочая суета. Явившись в дом купца Толбушина, как… ну, как является полиция – с большой неожиданностью, Ванзаров заявил, что ему надо срочно потолковать с Полиной Кондратьевной с глазу на глаз по важному делу.

Родители были, конечно, рады такому резкому повороту романа. Но слишком строгий, а не дрожащий вид будущего жениха, а также отсутствие завалящего букета внушали смутные опасения. Все же гостя проводили в уютную гостиную, предложили закусить-выпить и оставили в покое дожидаться избранницу.

Полина вошла скромно, поздоровалась еле слышно и села напротив, опустив глаза, как и полагается невесте, ожидающей главного события в девичьей жизни. Прямо-таки Mimosa pudica[19]. Зоркий глаз невольно подметил, что платье надето слегка криво, словно натягивали первое, что попало под руку, да и то вгоняли с усилием. Главное – успеть.

– У меня краткий разговор, надеюсь занять немного вашего времени, – церемонно сказал Родион.

Дрогнули ресницы, барышня промолчала. Но за дверями раздалось подозрительное шуршание. Вот только не хватало, чтоб родители вышли с иконой благословлять. Тогда – беда. После благословения уже никуда не денешься. Традиция святая, нарушать запрещено строжайше. Сколько юных героев так полегло. Тянуть нельзя, надо спешить. Нет времени на мягкие предисловия. И Родион ударил в лоб:

– Знаю, что вы меня не любите. И вы это знаете. Скажу больше: не испытываю к вам никаких чувств.

Полина Кондратьевна взглянула так, будто смысл не до конца проник в девичьи мозги. Родион не счел за труд повторить слово в слово. И добавил:

– Не верю, что, начав жить вместе, мы изменим отношение друг к другу. Между нами не стерпится и не слюбится. Мы слишком разные люди. Так зачем же мучить себя?

Откуда-то из недр лифа явился флакончик духов, невеста нервно побрызгалась за ушком. Мелькнула этикетка: римлянка в тоге несет арфу – те же «Помпеи». Популярный сорт у барышень.

– Это неправильно, – вдруг сказала Полина.

– Простите, не понимаю.

– Надо жениться, чтобы продолжать род. Тут чувства неважны. Так надо.

– Зачем рожать детей от нелюбимого человека? Для чего эти подвиги? Вам же не семью от голода спасать. К чему эти жертвы?

– Так надо, – упрямо повторила она.

– Нет, Полина Кондратьевна, мне не надо. И вам не надо. Хотите, нарисую наше ближайшее будущее? Женимся, переедем в свой дом, вернее – ваш, батюшка станет приучать меня к торговле льном и коноплей. С каждым днем я стану ненавидеть вас все больше, и вы заплатите той же монетой. Наша жизнь превратится в брань и склоки. Скандалы немного затихнут, когда появятся дети. Но и внуки вашего отца нас не свяжут. У каждого начнется своя жизнь. У меня заведется любовница, да и вы не останетесь в долгу. Мы будем купаться в деньгах и есть на серебре. Дети наши получат все, о чем только можно мечтать. Но не слишком ли велика цена за счастье?

Полиночка ждала продолжения с некоторым интересом:

– Как же должно быть?

– Я не пророк и не учитель, а просто чиновник сыскной полиции. К истине иду, порою петляя и спотыкаясь. Не мне вам давать советы, как жить…

– Нет, вы скажите…

– Что ж, сами пожелали. – Родион понизил голос, чтоб за дверью не подслушали: – Устройте батюшке хорошенькую истерику. Заявите, что никогда не выйдете за этого господина: ленивый, мол, и не сможет вести торговое дело. Любимой дочке нетрудно отца одурачить. Вы же им и так вертите. А маменьке скажите, что я тайный пьяница и бабник, дескать, сам признался, что у меня любовница-актриска. Лучше – три. Или что-то в этом роде. Вы же романчики криминальные читаете, сами придумать можете…

– А вы хороший сыщик? – вдруг спросила она.

Хотелось заявить, что один из лучших. Нет – самый лучший, не найти лучше в России, а в Европе и подавно. Великий – не меньше. Уж хвастануть, так от души. Только кто ж его знает дальше полицеймейстера Вендорфа и 4-го участка? Так, мелкая сошка. Нельзя обманывать барышень. И Родион ответил мужественно:

– Розыск довожу до конца.

– Вы точно знаете, что я не полюблю вас, а вы меня… никогда?

На такой опасный вопрос надо отвечать жестко и резко, как свист сабли:

– Никогда.

– Почему так уверены? Я, например, уже не так…

За дверью опасно зашевелились. Надо спасаться:

– Мы не полюбим друг друга потому, что так говорит логика. А это крепче приговора.

– Вот как? Но что же мне делать?.. Папенька так надеется…

– А уж это беру на себя, – Ванзаров решительно поднялся. – Не пройдет и двух дней, как все будут счастливы. Слово сыскной полиции. Верите?

Барышня доверчиво кивнула.

Родион протянул ей открытую и честную ладонь:

– Спасибо, что спасли нас от каторги. И останемся друзьями…

К нему потянулись пальчики, которые в этот раз немного дрогнули. Быть может, та самая искра? Быть может: лен и конопля?

Нет и нет!

Голод и жажда! Свобода и приключения!

Родион сделал немыслимое для рыцаря: пожал даме руку.

И сохраняя достоинство, бежал из невестиного дома прочь. Чтоб не пропасть в объятиях Толбушина.

Участок дождался негласного повелителя. К столу выстроилась очередь из желающих доложить. Родион милостиво принял всех и сразу. Чего мелочиться, когда только что спас две юные судьбы от вечной муки.

Чиновники проделали значительную работу. Было установлено, что мещанин Толстиков Дмитрий Иванович проживает в Литейной части столицы в доходном доме Боркина. Родился шестьдесят лет назад в семье мелкого торговца скобяными товарами. У родителей был младшим, имеет еще трех братьев и сестер. Поступил в коммерческую школу, бросил ее и подался в цирк, где прослужил десяток лет сначала ассистентом фокусника, а потом и стал выступать сам. Когда заслужил первый успех у публики, ушел из цирка. Взяв сценический псевдоним «Орсини», стал выступать по концертным залам с сольной программой. Приводов в полицию за пьяное поведение не имеет. Под судом не состоял. Заграничный паспорт не требовал, а значит, никогда не покидал границ империи. Политических взглядов, опасных для существующего строя, не высказывал. Благонадежный и законопослушный гражданин. Хоть и фокусник.

Работа была проделана большая, но для розыска совершенно бесполезная. Ничто не указывало на то, что Орсини самолично кромсал барышень и пил из них кровь. Биография охотника за вампиром это не подтверждала. Хоть бы из мясников он происходил, что ли.

А вот поиск самого влюбленного кровопийцы пока не принес результатов. Были опрошены портье множества гостиниц и меблированных комнат, но нигде не встречался бледный юноша из Одессы. Считая свой долг выполненным, чиновники присоединились к Лебедеву слушать блюзы, распеваемые в камере мистером Вагнером Лавом. Прямо не участок, а музыкальная шкатулка. Только Коля сидел на краешке стула, как на раскаленной жердочке, то и дело подпрыгивая от нетерпения. Оруженосцу хотелось в бой, колоть и рубить, но вражеских орд что-то не было видно. Его мудрый вождь пребывал в состоянии редкой беспомощности: время утекает, а надежных фактов нет. Не хватает сил у логики вытащить ниточку. Крепко застряло что-то во мраке Эреба.

Стараясь не показать растерянность, Родион принялся тереть лоб и хмурить брови: дескать, глубокая работа мысли. Как вдруг многострадальная дверь отлетела в сторону, и в участок ворвался вихрь, произведенный высоким, худощавым господином неуловимой наружности.

– Есть! – закричал он, пылая жаром. – Нашел! В «Варшавской» остановился!

Лучший филер столицы и любимый ученик великого Медникова[20] – Афанасий Курочкин не зря считался уникальным специалистом. Бульдожья хватка, данная ему от природы, дополняла фантастическое умение оставаться невидимым буквально под носом у объекта. Многие считали, что здесь не обошлось без колдовства, но Афанасий секрет не раскрывал, а только ухмылялся, намекая, что использует технику «мертвой зоны». Пышный букет филерских достоинств помогал достать любого хоть из-под земли. От розыска или слежки Курочкина еще никто не уходил.

Концерт был прерван на самом интересном месте. Родион крикнул Лебедева, прихватил старшего городового Семенова, а также городового Егорова и затребовал служебную пролетку. В которую все и поместились кое-как. Городовые стояли на подножках, а Николя втиснулся на козлы, куда же без него.

Гостиница второго разряда «Варшавская» расположилась на Обводном канале – районе, где оборванца или нищего встретишь куда чаще, чем приличного человека. Что поделать: рабочая окраина, фабрики, бараки да трактиры. Номера в гостинице стоили подозрительно дешево, и останавливались в ней только самые неприхотливые гости столицы.

Полицейский отряд оставил за спиной портье и уже стучался в неказистую дверь нумера.

– Ну, что еще? – ответил капризный голос.

– Откройте, полиция! – рявкнул городовой Семенов.

– И так открыто…

Отстранив помощников, Ванзаров вошел первым.

В номере царил чудовищный беспорядок, нет – натуральный бардак. Каждая вещь как будто нарочно снесена со своего места. Смятая одежда, какие-то коробки, пустые бутыли, объедки и даже колесо от телеги, перемешанные винегретом, превратили комнату в отменную помойку. Но не это бросалось в глаза. Повсюду виднелись ярко-красные пятна. А на разобранной кровати – целая лужа. Среди взбитых простыней восседал худощавый субъект в ночной рубашке, бледный ликом. Ворот распахнут, концы тесемок болтались свободно. По грязной ткани жирно расползся кровавый потек, словно ел небрежно и запачкался. Лицо субъекта было в красных брызгах. А на пальце горел перстень.

Найдя условно чистое место для походного чемоданчика, Лебедев осмотрелся и присвистнул от восхищения:

– Роскошный хаос!

Но самое поразительное маячило за кроватью. Обнаженное тело, без сомнения женское, тихо лежало на тахте, а на горле, плечах и груди густо размазались красные пятна. Барышня не шевелилась.

– Да пустите же меня! Что там происходит? Мне же интересно! – донесся из коридора отчаянный призыв оруженосца. Мальчишку придерживал городовой Егоров, как и велели.

Господин на кровати не выражал намерения бежать, или прыгнуть в окно, или обратиться летучей мышью, или что там вытворяют честные вампиры. Только печально вздохнул:

– Чего вам?

– Это вы Семен Аронович Шагальчик, приехавший из Одессы две недели назад? – строго спросил Ванзаров.

– Конечно, я… – признался юноша в кровавых следах. – А чего вам?

– Объясните, что здесь происходит.

– Господа, здесь случилось большое горе!

– Извольте подробности. Откуда столько крови?

– Я убийца!

Привстав на нетвердых ногах, Семен явил голые икры с обильной волосатостью, кое-как слез с кровати и поднял с пола мольберт, на котором оказался холст, густо вымазанный оттенками красного цвета. Угадать в нем женское тело могла только самая отчаянная фантазия.

– Вот жертва… – сообщил он. – Искусство, убитое мною!

Палец эксперта подцепил с пола красную капельку, а нос произвел криминалистическую экспертизу. Приговор был вынесен немедленно:

– Масляная краска.

– Что с барышней? – спросил Родион, но этого не требовалось.

Когда-то прекрасная головка с большим трудом оторвалась от ложа, глаза кое-как продрались сквозь веки:

– О, ишо художники пожаловали… Репины, мать вашу… Ну рисуйте, нам не жалко. – И леди в красном привольно раскинулась, демонстрируя прелести. Стыд натурщицам неведом. Зато аромат перегара добил аж до двери, городовой Семенов и то поморщился.

Тихонько пихнув в бок, Аполлон Григорьевич шепнул:

– Этот Caeli filius[21] невинен, как ребенок. Или желаете, чтоб старик Лебедев все тут обыскал и перемазался до ушей?

На такую жертву Родион не мог пойти. И так все ясно.

Коля все-таки вывернулся из цепкого захвата и сунулся в проем двери.

– Ух ты! – закричал он. – Кровищи-то сколько! Попался, вампир!

– Какой вампир? О чем вы, юноша? – Семен брезгливо отшвырнул мольберт и поплелся на ложе. – Я же мечтал написать «Этюд в багровых тонах». Это должно было стать новым явлением в живописи! Смотрите, какая блестящая задумка: красная дама лежит на красной кровати! Я же мечтал о выставке! Я же мечтал, что меня примет Академия художеств! Коллекционеры будут рвать из рук мое полотно! И что же? Нашел хорошую даму, намазал ее краской, чтобы пришло вдохновение. И что мы видим? Грязная пачкотня! Конец мечтам! У меня ничего не вышло! Нет таланта. Я убил искусство в себе, пока рисовал вывески для лавок! Не послушал маму, приехал в этот ужасный, холодный город! О, Одесса, как я скучаю по твоим бульварам! Кто поймет мою тоску?

И непризнанный гений пал лицом в подушку.

Курочкин только руками развел: дескать, юноша бледный со взором горящим из Одессы – есть? Есть! А прочие художества – не его вина.

Ванзаров не возражал. Комната для гостиницы явно потеряна. Отмыть такое невозможно. Но преступления нет. И вампира тоже нет. А что девица голая и вся в краске, ну так за это не сажают. Современная живопись – она как фокус: много амбиций и сплошной обман. Пачкотня, одним словом.

В искусстве городского романса мистер Лав делал успехи. Чиновник Кручинский, налив ему вовсе не чайку, слово за слово вдалбливал строчки «Отцвели уж давно хризантемы в саду». Вагнер смешно коверкал русский язык, но запоминал быстро. Музыкальная память схватывает мелодию, а смысл уж как-нибудь сам появится.

За этим приятным занятием их застал полицейский отряд, вернувшийся с пустыми руками. Хорошо, что хоть кому-то весело. Чернокожий красавец так искренно улыбнулся, что Родиону не хватило мрачности, чтобы не ответить тем же.

– Ох, сейчас споем! – обрадовал Лебедев, устраивая чемоданчик на столе.

Но у Ванзарова вдруг родился иной план. Авантюрный, конечно, и все же стоит попробовать. Риска никакого, так – проверка логики. Он спросил:

– Мне бы хотелось побеседовать с мистером Вагнером. Аполлон Григорьевич, не затруднит перевести? Английский я почти не понимаю.

Приняв задумчивый вид, криминалист извлек устрашающую сигарку:

– Ну конечно, чем бы еще занять старика Лебедева, он ведь за целый день ни одного трупа не вскрыл… – но приятеля поманил.

Негритянский певец с удовольствием принял сигарку, закинул ногу на ногу и собрался порадовать отличных друзей, чем им будет угодно. Хоть песней, хоть ласковым словом. А если что – и полы помыть. Такой доброжелательный парень.

– Спросите: в котором часу он расстался с барышней?

Лебедев честно перевел.

Вагнер заулыбался, сказал «о, йес» и что-то пробулькал быстрое.

– Говорит: около четырех, – сообщил Аполлон.

– Где была встреча?

– Отель напротив памятника: офицер на лошади скачет, улицы не знает… Там его пастор застукал… Наверно, следил, расист… Сообщил, что изгоняет из хора… Потом он пошел к цветочному магазину… заработать пением, – следовали ответы переводчика, а от себя добавил: – А наши героические городовые талант за шкирку и в кутузку, да. За что им нижайше благодарен.

Скорее всего, свидание происходило в гостинице, выходящей окнами на Исаакиевскую площадь, а это – «Виктория». Оттуда до «Помпей» не меньше четверти часа на извозчике.

– Попросите словесный портрет… Ну хорошо, пусть опишет даму как сможет…

Согласно кивнув, мистер Лав произнес пышное слово.

– Красавица, – отозвался Лебедев. – Одним словом. Коротко и ясно. Вам мало? Для него все белые женщины на одно лицо, да.

Дальше – только на удачу. И Родион сделал ставку:

– У нее на спине татуировка: дракон обнимает девушку?.. Не надо так удивляться, Аполлон Григорьевич, переводите.

Криминалист покорно исполнил.

Черный палец нацелился в грудь Ванзарова, а мистер Лав бурно выразил согласие.

– Угадали… Уж не знаю, каким образом… Он еще говорит, что… она великая любовница… и… очень злая… – успевал диктовать Аполлон. – Он бы такую не смог полюбить… Никогда… Никогда… Говорит, высасывает из мужчины всю силу и кровь… Таким вот образом…

Мистер Лав усиленно кивал, хоть не понимал ни слова.

– Вампир в женском обличье, да, – закончил Лебедев. – Один у нас имеется, отчего бы ему пару не завести. Довольны? Теперь можно послушать не ваш противный голосок, а божественное пение?

Ванзаров не возражал. Парочка любителей музыки и кошмарных сигар удалилась в уютную камеру, прихватив чиновника Кручинского.

– Как вы угадали, Родион Георгиевич? – вдруг подал голос Коля, который как-то затерялся из виду.

– Логика на все способна, – нагло соврал старший товарищ. И мало того, прогнал мальчишку домой. Гривцов был спроважен очень вовремя. Не успел ординарец сгинуть, как в участке возникла крохотная персона, увенчанная большим цилиндром.

Орсини стоял, как памятник самому себе.

– Удовлетворены, господин Ванзаров, моей работой?

Чиновник полиции не пожалел эпитетов, чтобы выразить свое восхищение. Великолепный фокус. И все такое.

– Лидия Карловна сообщила мне, что многим барышням сделалось плохо. Этого добивались?

Пришлось объяснять, что в расследовании не все бывает гладко.

– Мое высокое искусство было использовано для низменных, недостойных целей, – сообщил Орсини. – И за это с вас причитается…

Сразу видно: купеческая кровь. Великий фокусник, а торгуется как приказчик. Родион согласился.

– Вы едете со мной и не задаете глупых вопросов. Пролетка ждет… – Дмитрий Иванович величественно взмахнул рукавом пальто. Забыл, что черный плащ не надет. Получилось уморительно.

В поздний час Дворцовой площадью владела тишина. Цокот копыт по булыжникам мостовой громко разносился по округе. Орсини приказал остановить в самом центре рядом с Александрийским столпом. Памятник уходил в темное небо, словно колонна, подпиравшая саму ночь.

– Здесь! – сказал фокусник, указывая на столп.

Ванзаров терпеливо ожидал, что же будет дальше. И ожидания не подвели. Заранее отрепетировав речь, Дмитрий Иванович беспощадно излил:

– В основание этого гранитного постамента вбито множество крепчайших дубовых свай. А под ними насыпан еще слой тяжелейших гранитных булыжников. А под ними утрамбованный слой песка. Зачем такие чудовищные устроения?

– Чтоб памятник не упал, – ответил Родион и громко зевнул.

– Нет! И еще тысячу раз нет! Здесь, под этой неимоверной тяжестью, скрыта тайна, ради которой было воздвигнуто это колоссальное и бессмысленное сооружение. Знаете, что спрятано в самом низу, на глубине тысяч саженей? Там спрятан каменный гроб, перехваченный множеством цепей. А в этом гробу замуровано чудовище – царь вампиров! Их великий вождь и главная сила! Именно здесь, в столице империи, он погребен, чтобы никогда на выйти на свет! Здесь центр притяжения всех вампиров!

– Точно вампирский царь, а не Кощей Бессмертный?

– Оставьте этот тон! Вы обещали слушать! Я нашел верные сведения, что под Александрийским столпом захоронен великий царь вампирского племени, который не может умереть! И ради того, чтобы получить от него силу, сюда обязательно придет тот, кто выпил кровь несчастной Вероники!

– И кровь Ольги Ивановны?

– Знаю уже… Такое несчастье, мне Лидия Карловна сказала, – Орсини даже вздохнул печально. – Тем более вы должны принять меры!

– Это какие же? Чесноком памятник обвязать?

– Да поставьте засаду! Он же еще человек! Здесь его можно поймать!

От императорской резиденции – Зимнего дворца – отделились три плотные фигуры с шашками и револьверными кобурами. Куда направляются, сомнения не вызывало. Для этих господ авторитет Вендорфа не стоит ломаного гроша. У них свое начальство. И службу они несут отменно, не то что городовые. Не хватало еще с дворцовой полицией разбираться.

– Спокойной ночи, Дмитрий Иванович, пожелать не могу. У вас она будет долгой, – сказал Родион, вежливо приподнимая шляпу, и быстро удалился в ночь.

Секретные прописи

«Девичье молоко»

Толутанского бальзама[22] 5 грм растворить путем нагревания в 15 грм винного спирта, крепости 90 %. К этому прибавить:

Настойки бензойной смолы – 20 грм

Мыльного спирта – 25 грм

Глицерина – 50 грм

Буры – 15 грм

Перегнанной воды – 500 грм.

Однако предварительно растворить буру в перегнанной воде. В заключение парфюмировать:

Esprit triple de Jasmine[23] – 5 грм

Розового масла – 2 капли

Спиртового раствора масла фиалкового корня – 2 капли

Цибетовой настойки – 2 капли

Кумаринового сахара – 5 дециграммов.

20 октября

Брови окрашиваются в темный цвет, причем краска наносится в виде прекрасной дуги, направляющейся к вискам. Если недостаток бровей не слишком велик, то его можно окрасить домашним средством, а именно полупрожаренным на свече миндалем, который тогда, в сущности, не что иное, как жирная косметика. Если дело идет только об улучшении бровной дуги, то можно воспользоваться черными красками, которые наносятся булавкой. Таким же образом наводится линия у ресничного края и удлиняется глазная щель.

Там же

Отдельные господа считают газетчиков порождением сил зла и родственниками вампиров. Грубая и печальная ошибка! Настоящий репортер вовсе не кровопийца и не будет питаться кровью. Предпочитает он более сытную пищу: горе и слезы. Впрочем, любит закусить трагедией или происшествием. Ну а если и попробует крови, то в самом крайнем случае. И только когда потребует редактор. В остальном же – мирные и безобидные существа. Как и любой смертный. Кто не верит, может заглянуть, например, в редакцию «Петербургского листка».

Как здесь славно и приятно! Господа пьют утренний чай, мило беседуют о пустяках, улыбаются и внимательно изучают утренний выпуск в поисках своих статеек. Прочитать опубликованный материал – священный ритуал. Тут все важно: место, куда поставили на полосу, каким шрифтом набрали, лучше крупным, чтоб читать легче, ну и сколько строк редактор выкинул. Но больше всего интересует авторов, удалось ли протащить в статью шпильку или фигу в кармане. Это и есть главный смак работы репортера, а вовсе не кровь. Публикуются они обычно под псевдонимами: «Ш-ов» или «А-нский», так что проехать незаметно по важной персоне или сделать грязный намек – самое главное удовольствие от профессии, как плюнуть с балкона и убежать. А уж если намек политический и редактор его не вычистил, то радость на весь день обеспечена. И пусть его понимает только автор, но всегда можно показать статейку и пояснить, что на самом деле здесь написано. Такие вот они непосредственные личности.

Отчаянно чихнув (все-таки облава не прошла даром), Леонид Данонкин глотнул крепкой заварки с лимоном и развернул выпуск. Имея дело с прекрасным во всех проявлениях – особенно в женской моде, изящных мелочах быта и театральных премьерах, – великий обозреватель как бы парил над общей массой коллег, копающихся в дорожных происшествиях и поломках городского водопровода. Меньше других страдая профессиональным недугом, лишь порой позволял он себе едкие замечания, от которых иные актеры напивались с горя. Слово Данонкина было веским, если не решающим. Если сказал он, что в этом сезоне аромат фиалки будет немодным, – значит, так и случится. И нечего душиться лимонными ароматами. Маэстро был строг, но справедлив, считая, что его тонкий вкус хоть как-то облагораживает грубую действительность. Второго столь влиятельного репортера не было во всем «Листке», да и в столице набралось бы десяток, не больше.

Изучив скучнейшие депеши из Европы и занудный отчет о заседании выпускников кулинарных курсов, Данонкин опустил газету. И невольно вздрогнул.

Перед столом возвышалась невысокая, но коренастая фигура в черном пальто. Гость смотрел слишком прямо, словно пришел выяснить отношения. Данонкин невольно вжался в спинку кресла. И не потому, что вид посетителя напугал. Великий репортер никого не боялся. Но все же кто его знает. Быть может, господин пришел задать строгий вопрос. Например, что это такое, господин репортер, вы начирикали: «И все-таки была изначальная червоточина в полицейской облаве, так что некоторые чиновники участка не приняли в ней участие»? Это какая же червоточина в полиции? Может, просто спросит, а может, и в лоб. По виду сразу не поймешь, что у него на уме. На всякий случай Данонкин улыбнулся и сообщил, как ему приятно. И, о чудо, гость улыбнулся в ответ и даже выразил глубокое почтение. Как видно, статью не читал.

Атмосфера расцвела. Данонкин стал радушным хозяином, предложил стул, чаю и всего, чем располагал. Именно это потребовалось от него. Положив шляпу на край репортерского стола, гость спросил, кто в столице самый главный в почетном деле ароматного мыла и прочих косметических прелестей. Вопрос был настолько простой, что задать его мог только мужчина, далекий от изящного. Милостиво простив, Данонкин перечислил: самый главный – это Брокар, за ним следует мыловарня Агапова, затем фабрика Жукова. Ну а прочие – так, по мелочи. Чем гость удовлетворился. Но тут же спросил, какие события происходили примерно полтора года назад в этой ароматной сфере. Данонкин растерялся: столько всего произошло. И новые духи вышли, и новые средства для лица, и новые мыла с лавандовым ароматом, да и мало ли чего появилось. Прогресс не остановить. Этого оказалось недостаточно. Визитер спросил:

– Может, кто-то хотел купить чью-то марку и дело?

Хоть эта тема не входила в разряд интересов мира изящного, а подлежала отделу деловых новостей, но Данонкин не стал запираться:

– Был слух, что Жуков очень хотел купить мыловарню Агапова, чтобы стать крупнейшим производителем. Говорили, что кредит брать собирался для этих целей.

– И чем дело кончилось?

– Как видно, ничем. Может, в цене не сошлись. Или планы изменились. Ах, нет, что же я: Агапов вскоре умер. Вот и причина.

– Кто наследовал его дело?

Данонкин не хотел показать своей неосведомленности, а потому ответил:

– Семья, кто же еще.

– Но ведь у Агапова не было сыновей.

– Значит, кому-то доверили управлять. И получается неплохо. Мыловарня процветает. Что-то такое слышал, вроде собираются новинки представлять. Чуть не в Европу поставлять. Ну, это уж сплетни. Нашему качеству до французского далеко.

– Какие новинки?

Нет, совсем гость неосведомленный попался. Данонкин терпеливо разъяснил: разумеется, туалетное мыло или какое-нибудь особо ароматное. У агаповской фабрики нет столь широкого ассортимента, как у Брокара.

Гость задумался, словно впал в тихий транс. Не зная, как себя вести, может, человеку плохо стало, Данонкин поерзал в кресле и спросил нарочно громким голосом:

– Что нынче расследуете, господин Ванзаров?

Очнувшись, Родион явил светскую улыбку:

– Так, рутина и скука сыскной полиции.

– А позвольте спросить: для какой цели вас полицеймейстер тогда вызвал?

Что хотите, а любопытство у репортера в крови, не хуже, чем у барышни. Профессиональная болезнь, одним словом.

– Так, мелкое дельце попалось. Ничего интересного.

– Уже раскрыли, кто убийца?

– Почему вы решили, что кого-то убили? В столице все спокойно. «Хронику происшествий» даже читать скучно.

– Но ведь вы же хороший сыщик… – с надеждой спросил Данонкин. – По мелочам вас не будут дергать.

– Спасибо за комплимент. Но я чиновник полиции. Если полицеймейстер захочет – выдернут из постели.

– Ну и как, уже раскрыли то мелкое дельце?

– Сегодня обязательно раскрою, – пообещал Родион. Как будто у него был выбор, в самом деле!

– Очень рад. Значит, я в вас не ошибся…

Столь смелое заявление, даже знаменитого репортера, требовало пояснений.

– О вас справки наводили, – легкомысленно сообщил Данонкин.

– Обо мне?

– Ну, не совсем о вас… – репортер замялся, словно пожалел, что затронул лишнюю тему. – Хотели узнать какого-нибудь дельного полицейского сыщика. Ну, я и рекомендовал вашу кандидатуру. К вам не обращались?

– Кто спрашивал? – будто не слыша, спросил Ванзаров.

– Так называемый великий фокусник Орсини! Имя громкое, а посмотришь – одно самомнение. Программа у него скучнейшая, не понимаю, почему публика его принимает. Все зазывал меня на представление, да мне лень, не люблю фокусы. И вообще, если бы ему брат не помогал, не было бы великого Орсини!

Родион старался лишний раз не дышать, чтоб не спугнуть удачу:

– А кто его брат?

– Разве не знаете? – Данонкин удивился. – Покойный Агапов, конечно.

– Но ведь Орсини – Толстиков Дмитрий Иванович…

– Как?! Толстиков?! – репортер от души засмеялся. – Как мило! Не знал. Ну, теперь обязательно напишу. «Великий маг Толстиков!» Не придумаешь заголовка лучше для статьи. Спасибо, что сказали… Ах да… Наверно, их матери сестры. Орсини кричал на каждом углу, что за ним такая сила – сам Агапов брат и родственник, что ему все площадки открыты, где угодно выступать будет. Обещал дать концерт в Зимнем дворце. Вот ждем-с…

– Когда Орсини понадобился сыщик?

– Еще на той неделе. Неужели до сих пор не обратился? Такой чудак!

Логика сделала кульбит и связала новую цепочку. На первый взгляд она казалась безумной. Но на пробу – довольно прочная. Именно в ней нашлось место мелким деталям, которые упорно рвали звенья, так что приходилось их специально не замечать. Картина получалась дикая, но стройная. Чего не бывает с логикой. Она ведь как красота: не знает жалости. Зато держится справедливости.

Родион схватил со стола какой-то листок, перьевую ручку и начертал букву «а» в кружочке.

– Никогда не попадался вот такой знак? Быть может, на этикетке?

Как ни старался Данонкин вспомнить, но ничего не вышло. Значок был совершенно неизвестен. Скомкав бумагу и зачем-то сунув в карман пальто, Ванзаров уперся неприятным взглядом и спросил:

– Господин Данонкин, могу я рассчитывать на вашу помощь? Причем немедленно.

Великий репортер как-то сразу понял, что выбора у него не осталось. Умеет сыскная полиция найти подход к людям. Когда захочет.

Ароматы мыловаренного производства густо наполняли кабинет. Как будто нос владельца лично и постоянно контролировал заявленное «превосходное и несравненное» качество. Когда запахов становилось слишком много, тонкое обоняние чиновника полиции отказывалось служить, закрывало лавочку и отправлялось отдыхать. Пробыв не более пяти минут в душистом аду, Родион перестал понимать, чем тут пахнет. Быть может, это хитрый прием, чтоб шпионы конкурентов не пронюхали, из чего же делается знаменитое жуковское мыло, если заявятся под личиной важных посетителей. А вид внезапного гостя не внушал хозяину никакого доверия. Наверняка жулик, хоть и просил за него солидный человек.

Владелец мыловарни рассматривал коренастого юнца с роскошными усами и пытался понять, какое такое срочное дело может быть у подобной птицы. Хоть одет чисто, но доходом явно не блещет, не из купцов и не приказчиков. Вроде не банкир, хорошо уже, что не из газетки. В этом сомнения нет. Быть может, станет просить место в конторе? И ведь самое неприятное: взгляд такой пронырливый. Не будь Василий Тимофеевич из цельного куска гранита выточен, наверняка бы струхнул. В общем, господин Жуков счел нужным вести себя крайне осторожно. Но если бы он знал, какой мгновенный портрет о нем был составлен, наверняка возгордился бы. Все точно: резок, деспотичен, хитер до изумления, умен и изворотлив, гордится собой и не считается с чужим мнением, кого хочешь сотрет в порошок. Идеальный хозяин.

Ванзарова хоть и усадили в удобное кресло, предложили чая-кофе-коньяку, выразили полное почтение и удовольствие от визита, но держали на безопасном расстоянии. Родион пытался заходить так и эдак, но дипломатичные вопросы получали бесполезные ответы. Жуков, как намыленный, выскальзывал и не давался в руки. Время шло, а толку от беседы не было никакого. Настал момент или сломать упрямство мыловара, или уйти ни с чем. Но Жуков опередил:

– Безусловно, разговор с вами, господин Ванзаров, истинное наслаждение. Но дела требуют моего непременного присутствия. Если у вас все, то позвольте…

– Нет, не все, – твердо сказал Родион. – Полтора года назад вы хотели купить мыловарню Агапова. Почему не состоялась сделка?

Жуков привык к любым вопросам. Он часто на них отвечал. Но чтоб вот так незнакомый юнец налетел, еще не бывало. Василий Тимофеевич счел лучшим обратить все в шутку:

– Чего только не придумают сплетники.

– Это не сплетни. У меня есть точная информация.

– Так для чего же меня спрашивать, милейший, когда все известно.

– Хочу знать, что помешало купить дело. Смерть Агапова здесь ни при чем.

Как наседает юнец, словно право имеет! И на кого лезет! Да ему шею одним махом скрутить можно. Жуков начал терять благодушное настроение.

– Молодой человек, я разного навидался. У нас, конечно, не оружейное производство и не торговля керосином, но лишние вопросы задавать не принято. Думаю, вам следует уйти по-хорошему.

– Мне нужна информация.

– А мне нужно, чтобы вы пошли вон! – повысил голос Жуков. – Разговор окончен. Добром не понимаете, так и помочь недолго…

– Все, что скажете, останется исключительно в тайне. И никакого урона вашему делу не нанесет.

– Да кто вы такой?! – наконец вскричал Василий Тимофеевич и вдруг подумал, что не спросил чина-звания гостя. Вот так принял и не знает, кто перед ним.

Родион исправил эту оплошность и представился официально.

– Проводится сугубо конфиденциальное следствие… – добавил он. – Под личным контролем полковника Вендорфа. У меня есть все полномочия, чтобы вызвать любого в участок для дачи показаний. Но, испытывая глубокое уважение к вам, счел достаточным личный разговор. Без протокола, разумеется.

Чего-то подобного Жуков опасался всю жизнь. Вот явится какой-нибудь юнец, потребует полный отчет, и не сможешь отказать. Душу вынет, все выпотрошит. Но этот, слава богу, вроде в дела мыловарни не лезет, а там, конечно, всякое можно накопать. Мыльное дело тонкое. Лучше уж поддаться. Может, и отстанет.

Присмирев, Василий Тимофеевич снова стал приятным и обходительным, только попросил напомнить вопрос, плохо расслышал. Ванзаров не затруднился повторить.

– Разговоры у нас с Иваном Платоновичем были разные и всегда дружеские. Мы хоть и конкуренты, но сами понимаете: надо жить в мире. Толкаться и соперничать – это пускай в Европах будут. А у нас все тихо, дружно, по-семейному. Чужим не рады, своих – не обидим.

– Что помешало сделке?

Жуков задумался: нет, этот все равно вывернет наизнанку. Надо быстрее отделаться.

– Так ведь твердых уговоров не было, – сказал он. – Агапов жаловался, что дело оставить некому, сына нет, случись чего – пропадет. Жалко. Ну, я и предложил: чего переживать – продай. Иван Платонович сначала и слушать не хотел, а потом вдруг начал условия обговаривать. Цену то есть поднимал. Так мы год в разговорах приятных и провели. Все впустую. Чтобы по рукам ударить или документы составить – не сдвинулись ни на шаг.

– Но полтора года назад что-то случилось.

– Можно сказать и так… – Василий Тимофеевич осторожно кашлянул. – Как раз весна ранняя была. Встретились мы с ним в ресторане «Палкин». Я так решил: или договоримся нынче, или забыть об этом. Выпили, закусили. И вдруг Иван говорит мне: «Прости, Вася, что голову тебе морочил, не будет у нас сделки. Теперь другой интерес имею. Хочу кое-что еще сделать». Я ему напомнил: наследников нет, денег и так правнукам хватит, зачем мучиться, пора отдохнуть. А он и говорит: «Есть у меня теперь наследник, есть кому дело передать. И такие надежные руки, как себе доверяю. Не потеряет, а только приумножит. Может, еще и тебя когда-нибудь купит. Так что извини, останемся друзьями, хоть и конкурентами». Я уж подумал, что жена его беременна и он знает точно, что сын будет. Что поделать? Не вышло в тот раз.

– Про кого же Агапов говорил? Что за наследник?

Жуков усмехнулся.

– Разве не ясно? Нет никакого наследника. Платоныч цену набивал. Думал, больше предложу. А оно вон как вышло: Иван через полгода помер, а наследника так и нет. Надо было ему тогда соглашаться, тогда бы хорошую цену дал.

– А теперь? – спросил Родион.

Василий Тимофеевич сделал вид, что не понял.

– Теперь похуже цену даете? – спросили его.

Мыловар издал утробный звук, будто пузырь лопнул.

– Не утруждайтесь, попробую угадать, – успокоил Родион. – Некоторое время назад, точно не скажу, но не более трех месяцев, вам было сделано предложение о покупке мыловарни Агапова. Но раз продавец сам пришел в руки, вы дали цену в два раза меньшую. Тем не менее согласие было дано. Пока договорились устно. Сделка может быть оформлена в этом году.

– Никаких законов не нарушал, господин Ванзаров.

– Вас никто не обвиняет. Только покупка эта с червоточинкой, – вспомнил Родион словечко от Данонкина. – Как бы дорого не обошлась…

Жуков не поверил: не может его знаменитый деловой нюх обмануть. Да чтоб таким шансом не воспользоваться! Потом всю жизнь будет локти кусать. Нет, чушь городит юнец. И Василий Тимофеевич не стал выяснять подробности. Понадеялся на авось.

– Если агаповское дело купите, станете номер один в России? – спросил Родион на прощанье.

– Да уж всяко крупнее Брокара.

– В чем и желаю вам удачи.

Юный чиновник оставил в душе мыловара грязное пятнышко: будто упустил Василий Тимофеевич важную деталь, и теперь ох как дорого обойдется ему самомнение. Такое вот посетило Жукова предчувствие.

На звонок вышла сама Эльвира Ивановна, улыбнулась, будто виновата:

– Выполняю ваше указание, господин Ванзаров, сижу в домашней крепости. Пришли меня из заточения выпустить?

Настоящий рыцарь, конечно, тут же упал бы на колено, или подхватил бы даму на руки, или выкинул бы еще что-нибудь чудесное, но чиновник сыскной полиции хмуро сообщил, что ему требуется переговорить с госпожой Агаповой. Немедленно и без всяких отговорок. Буквально срочно. Сраженная таким напором барышня провела гостя в прихожую, не хуже горничной кинула пальтишко на олений рог, а на другой зацепила шляпу и повела за собой. Около комнаты Эля приложила палец к губкам и тихонько приоткрыла створку. Родион приник. Увиденным зрелищем оставалось поразиться.

Лицо Клавдии Васильевны было засунуто в огромную воронку, словно в глухой собачий намордник. Из небольших отверстий струился горячий пар, нагреваемый маленькой горелкой. Как видно, между стенками было пространство, в которое накачивали кипящую воду. В узком крае воронки закреплен был паровой пульверизатор, нагреваемый от свечи. Тонкие струйки какого-то ароматного вещества, вроде туалетного уксуса, прыскали из стеклянной трубочки, попадая внутрь конуса. Волосы госпожи Агаповой были затянуты в узел, дышала она тяжело, плотно зажмурившись.

Такого издевательства над человеком даже в полиции не позволят. Там все проще: дадут по бокам или по затылку огреют, ну, бросят на денек в ледяную камеру, ну, зуб вышибут или нос разобьют, да и только. А чтоб вот так, живьем человека варить, – еще не придумали. Не доходит до такого предела служебное зверство.

– Что за пыточный агрегат? – тихо спросил Родион.

– Дермотермостат Саальфельда, – пояснила Эля, кажется, пряча улыбку. – Паровой душ для умывания лица вместо мыла. Матушка ведь не может просто так нашим умыться. Ей подавай нечто исключительное.

– Могу я задать ей несколько вопросов?

– Оставьте ее в покое. Прервете сеанс – криков не оберешься. Красота не знает жалости, человека своим рабом делает, как видите. Может быть, я чем-то помогу?

И для Эльвиры Ивановны у сыскной полиции было припасено кое-что. Родион только спросил, не желает ли барышня опять пройтись.

– Некому подслушивать: матушка при деле, Лиза опять гуляет, а Митричу, кроме сковородок, ничего не интересно, – пояснили ему. И пригласили в кабинет с кровавыми обоями.

Ванзаров подождал, пока Эля уселась за отцовский стол, что делала с видимым почтением, и строго спросил:

– Почему вы мне врали?

Барышня буквально затрепетала, но ей не дали опомниться:

– Когда я спросил, какая опасность вам угрожает, что вы мне ответили?

– И опять отвечу: ничто мне не угрожает! – заявила Эля спокойно.

– Значит, единственная наследница гигантского состояния живет рядом с тремя родственниками, которым не досталось ничего, и не видит опасности? Она не видит опасности, даже когда гибнет ее служанка, простите – горничная. Даже когда гибнет ее сестра, она все равно ничего не видит. Почему же такая странная слепота?

Эльвира Ивановна была заметно удивлена таким поворотом.

– Я не лгала вам, – сказала она твердо. – И вы это знаете. Никакой угрозы от… родных нет. Они ни в чем не будут знать недостатка. Ни мать, ни сестры… Сестра.

– Кого же выгораживаете?

– Мне скрывать нечего.

– Даже вашего доброго дядюшку Орсини, любителя летающих голов и ходячих скелетов?

– Вы решили: это он? – Эля искренно засмеялась. – Рост-то его видели? Представляете, как он с ножом будет прыгать? Тут можно умереть только от смеха.

– Кстати, о ноже. Ольга Ивановна накануне смерти купила для чего-то большой поварской тесак…

Из ящика стола появилось нечто длинное, завернутое в яркую бумагу и перевязанное фиолетовым бантиком.

– У Митрича скоро день рождения… Оля к нему хорошо относится, нет, не в том смысле, всегда подарки покупает. Правда, ненужные, но ведь дорого внимание. Особенно повару. Все ваши страхи развеяны?

Что ж, вполне логично. Еще одно звенышко встало плотно в цепь. Проверив, Родион остался доволен.

– Нет, не все, – упрямо ответил он. – Клавдия Васильевна в скором времени может стать княгиней Эгисиани. Неужели и тогда будете ссуживать деньгами нового отчима? Им денег понадобится много. Один князь сколько проиграет.

Печальная и мудрая не по годам, улыбка стала лучшим ответом.

– Помните, что ответил Тримальхион своей жене на знаменитом пиру с благовониями, когда она приревновала его к мальчику?

– Homines surmus, non dei[24], – отчеканил лучший студент классического отделения.

– Именно так. Так что же вы хотите от слабой женщины, которая сражается за свою красоту с возрастом? Какая бы ни была – она моя мать. Это мой долг. И не вам ее судить. Сколько надо, столько и получат. Надеюсь, достаточно?

В смирной барышне проявилась новая, еще не виданная черта: властная наследница, хозяйка, истинная дочь своего отца, которая знает, как и что должно быть. Любой бы уже отступил. Но только не Родион. Ну что за упрямый характер. Прямо упертый как-то. Идет к цели и ничего не видит. Так и шею свернуть недолго. Ну да ладно, его дело…

– Госпожа Агапова сделала предложение фабриканту Жукову о продаже вашей мыловарни. Каким образом она имеет на это право?

– Откуда вы узнали?

Ванзаров словно не услышал:

– На этот вопрос логика видит только один простой ответ: если к ней перейдет право распоряжаться наследством. Разве такое возможно? Возможно, после смерти дочери, умершей бездетной. То есть в ближайшие до замужества месяцы.

Характер пошел на характер. И слабейший отступил. Эльвира Ивановна понурила голову:

– Это я просила, чтобы она связалась с Жуковым, – тихо сказала она.

– Зачем?

– Еще плохо понимаю, сколько стоит наше дело. Кто же оценит лучше, чем конкурент. Жуков назвал цену, я умножила на три. Так и вышло.

Все-таки она большая умница. Ожидать от барышни такой холодной расчетливости, наверно, не мог и сам Жуков. Выходит, провели его. Поработал оценщиком и радуется, надежды питает. Только почему он так уверен, что сделка состоится? И так ли уж честна с Эльвирой любимая матушка? Не ведет ли она хитрую игру?.. Но эти проделки логики Ванзаров не стал оглашать. Не время еще.

– Родион Георгиевич…

Он очнулся от легкого полусна.

– …вы правда хотите защищать меня от любой опасности?

Чего же еще может желать рыцарь? Тем более из сыскной полиции.

– …тогда защитите меня от себя! Прошу вас, оставьте мою мать в покое.

– Вы призываете меня к справедливости? – спросил Родион.

– Именно так. Дайте мне слово…

– Обещаю быть справедливым, – юный чиновник был серьезен. – На крови клясться не буду. Ни к чему это. Тем более скоро все кончится. Завтра.

– Благодарю вас… – Эля подалась вперед, словно хотела броситься в объятия, но вовремя сдержалась. – Завтра мир узнает настоящую красавицу. Придете на конкурс?

Вот этого Ванзаров не стал обещать. На всякий случай. Зато, оглядев кабинет, вдруг спросил:

– В прошлый раз вы мне показывали маленького Рембрандта. Разрешите взглянуть еще?

Наследница коллекции указала над столом:

– Вон он… Малоизвестный эскиз к какому-то потерянному полотну.

Действительно, старичок выглядел потерянным и печальным. Бородка завитая, но взгляд какой-то грустный, словно знает что-то особенное. Наверное, жена бед натворила. Вещь старинная, вся в патине. Трудно понять, кто таков. Ванзаров рассматривал крохотную картину с явным интересом, только чтобы доставить удовольствие хозяйке.

– Не могу понять, что за персонаж. Одиссей на склоне лет?

– Точно неизвестно, но один искусствовед считает это портретом царя Агамемнона.

– Неужели? Никогда бы не сказал.

– Отец его очень любил. И всегда держал перед глазами.

– Не так представлял себе старину Агамемнона. Но Рембрандту виднее.

– А что думает сыскная полиция? Установите личность?

В живописи вообще сыскная полиция разбиралась, как свинья в мандаринах, а потому смутилась и быстро попрощалась. Родион все же попросил до конкурса оставаться дома. Барышня обещала с очаровательной покорностью. Излишне теплой для такого малознакомого молодого человека.

Верить в приметы и доверять предчувствиям позволительно нежным барышням да игрокам на бирже. Серьезным чиновникам полиции такие вольности непозволительны. Барометр будущего у него простой, зато надежный: логика. Ну и психология, на худой конец. А как же интуиция? Про это лучше не вспоминать. Интуицию на доклад к начальству не притянешь и в суде не предъявишь. Вещица, конечно, забавная, но скорее игрушка – развлечь логику в отсутствие надежных фактов. Баловство одно, да и только. Не положена интуиция сыщику, тьфу ты, чиновнику полиции. А потому Родион учил себя не замечать сигналы, посылаемые из необъяснимых сфер. Более того, считал их мусором логического мышления. Но сколько ни заставлял быть глухим к потустороннему зову, все равно не мог не поддаться ему. Что поделать, рыцарское сердце хоть и заковано в латы, но орган слишком чуткий. Куда быстрее проникает в суть грядущего, чем разум. Ничего с этим не поделать.

Вот и опять что-то такое заныло внутри, словно по невидимой струне провели напильником. А все потому, что, свернув в Косой переулок, Родион увидел нечто странное. Городовые, обязанные топтаться на своих постах, сгрудились толпой и стоят как вкопанные. День стремительно тускнел, уступая вечерней мгле и туману. Но в уходящем свете было отчетливо видно: среди черных шинелей постовых мелькали серые чиновничьи. Как нарочно, толчея опять происходила у подворотни третьего дома. Интуиция подсказывала: здесь случилось что-то важное…

Не желая и думать, что могло произойти, Родион успокоил сердце. И быстрым шагом одолел расстояние.

– Что здесь происходит?

Головы дружно повернулись. Никто не улыбнулся, никто не отдал честь и не кивнул. Отстранив городовых, вперед вышел штабс-капитан Звержинский.

– О, господин Ванзаров. Как вы вовремя. За вами еще послать не успели, а вы уже тут как тут. И с чего бы такая догадливость? Захотелось еще раз посмотреть на место преступления?

Тут уж никакие предчувствия не нужны. Все ясно. Надо сохранять хладнокровие и ни в коем случае не оправдываться, дескать, шел допрашивать фокусника. Тут смехом коллег не закончится, чего доброго, руки скрутят. Вот теперь вляпался так вляпался.

– Что происходит? – упрямо повторил Родион.

Звержинский одарил ехидной улыбкой.

– А разве не знаете? Мы вас хотели спросить.

– Разрешите… – пришлось протискиваться сквозь толпу городовых, которые не очень-то спешили уступать дорогу коллежскому секретарю.

Милосердная простыня или кусок брезента не успели явиться из участка, тело лежало совершенно открытое. Света еще хватало, чтобы разглядеть подробности. Она лежала, как и прежние: головой к тротуару, ногами в блестящих туфельках ко двору. На том же месте – у самой границы подворотни. Руки все так же вытянуты, на лице спокойно-удивленное выражение. И глубокий разрез на своем месте. Как видно, обескровлена. На руке виднеется надпись красным карандашом. Обнаженное плечо еще хранит остатки тепла. Все случилось не больше часа назад. Следы не остыли, если их найти. Что-то слишком глубок Эреб и темен. Как видно, придется окунуться до самого дна. Иначе не вытащить ниточку.

Родион развернулся к молчаливому строю коллег, для которого стал чужим, если не врагом.

– Кто стоял у подворотни?

Никто не шелохнулся. Чиновники участка наблюдали с интересом: быть может, уже и ставки сделали.

– Отвечать! – гаркнул Ванзаров так, что ближние отшатнулись.

Вперед подался конопатый парень, слишком заметного роста:

– Ну, я…

– Доложить, как полагается!

Городовой оглянулся на штабс-капитана, дескать, надо подчиняться или сразу скрутить. Звержинскому стало интересно, чем дело кончится. Тоже, наверно, поспорил.

– Городовой Санин… Стоял на посту, обнаружил тело. Примерно без четверти два. Засвистел, вызвал подмогу, все…

– Откуда появилось тело?

– Не могу знать.

– Кто проходил мимо вас или по двору?

– Да вроде никого и не было…

Ванзаров потребовал показать, где стоял Санин. Городовой нехотя, вразвалочку встал спиной к углу дома и демонстративно оглядел переулок. Герой на посту.

– Во двор часто смотрел?

– Как полагается…

– На другую сторону подворотни переходил?

– Само собой.

– И ничего не видел?

– Никак нет…

Жесткий тон юного чиновника изменил ситуацию. Его хоть подозревали, но уже слушали. Так всегда бывает, когда человек берет власть в руки. Власть – она завораживает. Если умеешь ею пользоваться.

– Где стояли другие посты?

Ему указали на противоположную сторону переулка и соседние дома. Если все так и было, то появление тела сродни чуду. При полном полицейском оцеплении, средь бела дня появляется убитая с разрезанным горлом, и при этом никто не видит, как это случилось. Словно ослепли. Не какие-нибудь гражданские свидетели, а обученные городовые. Даже представить такое невозможно. Не могла же она материализоваться из воздуха? Не могла. Но как оказалась на льду? Необъяснимо. Что за место такое заколдованное…

– Где филеры? – спросил Родион, оглядев толпу.

– Так ведь рано еще, «Помпеи» пустые, чего им делать… – за всех ответил Санин.

– Филеров не было ни на той стороне, ни на лестнице соседнего дома?

– Никак нет…

Хоть какое-то логическое объяснение: постоянной слежки не было. И Николя тоже не было, как назло. Не послал, вот и не было. Сидит, наверно, в участке, дожидается. Надо было его послать. Он бы наверняка что-то заметил, такой шустрый. Но спокойные рассуждения не помогали. Кровавое марево затуманило сознание. Дай Родиону сейчас шашку, ряды полиции сильно бы поредели.

– Кто разрешил убрать филеров? – спросил он, обращаясь к чиновникам.

Желающих взять на себя ответственность не нашлось. Все как-то сразу попрятали глазки. Только штабс-капитан оказался не робкого десятка. И принял удар на себя.

– Какой смысл их держать, когда…

– Здесь я решаю, что и когда делать!

Не видели еще мы такого Ванзарова: просто гром и молнии. Даже Звержинский слегка растерялся, не ожидал от юнца такой властной силы. И попытался поднять голову:

– Господин полковник велел передать, что для вас уже подготовлена камера в нашем участке. Так что завтра в полдень милости просим. А пока…

– А пока будете исполнять мои приказания! – отрезал Родион. – У кого-нибудь есть вопросы? Кто-нибудь еще желает обвинить меня в убийствах? Или надеть французские браслеты?[25]

Желающих как-то не нашлось. Из задних рядов незаметно улизнуло несколько фигур в штатском. Только Звержинскому деваться было некуда, позади городовые.

– Значит, договорились. А теперь слушай мою команду: рота, смирно!

Городовые подтянулись, руки по швам, спина прямая, взглядом поедают начальство. Даже штабс-капитан по военной привычке подался команде. Бунт подавлен. Победа полная. Кто бы ожидал от тучного юнца такой силы духа? Вы – нет? Это потому, что плохо его знаете. У него еще немало чудес припасено. Такой характер богатый, всего не покажешь. Так, мельком обрисуешь и бросишь. К чему стараться, когда Родион все равно чего-нибудь выкинет… Ну да ладно, сейчас не до болтовни…

Убедившись, что желающих умничать не осталось, Ванзаров дал команду «вольно» и приказал сделать внешнее оцепление. Городовые бросились врассыпную. Только штабс-капитану было приказано оставаться на месте для дальнейших распоряжений.

Как тень объявился криминалист. Отведя в сторонку юного друга, тихо спросил:

– Я тут случайно наблюдал… Это было великолепно, но, коллега, ту ли вы профессию выбрали? Вам бы армией командовать. Теперь все будут трепетать перед вами. Чего доброго, заставите старика Лебедева стоять смирно на морозе, как этих несчастных…

Волна схлынула. Как бывает после шторма, наступил такой упадок сил, такая тьма встала на мгновение перед глазами (а все от голода), что Родион вынужден был схватиться за рукав друга.

– Аполлон Григорьевич, дорогой мой, дело совсем плохо…

– Ну-ка, не раскисать… Вижу-вижу… Все равно молодец, с этими так и надо, другого обращения не понимают.

– Уже третья, и снова ничего. Никто и ничего не видел. Опять будем тыкаться, как слепые котята.

– Включайте логику на полную мощь. А я первичным займусь…

Опустившись перед телом, Лебедев занялся тщательным осмотром. А Родион отправился во двор. Здесь было все как прежде: спокойствие и тишина. Песок на дорожках, лед и замерзшие помои. Свалка пополнилась свежим мусором. Любой фокус – это наглый обман. Такой простой, что и подумать нельзя. Все перед глазами, надо только понять: как? И он принюхался. В морозном воздухе чуть-чуть пахнуло соленым ароматом. Ванзаров посмотрел под ноги. И все понял. Это было так просто и очевидно, что никто и подумать не мог. Не было хитрости, а была только психология поведения людей. И больше ничего. Никакой удачи или волшебства. Можно перерезать хоть весь конкурс красавиц – никто не поймет.

Аполлон Григорьевич тщательно скрывал замешательство, играя сигаркой в зубах:

– Как под копирку сделано, только разрез чуть менее глубокий. И ничего.

– Кое-что уже есть, – уверенно сказал Ванзаров. – Я знаю, почему нет свидетелей.

– Магия?

– Сейчас все поймете… – И юный чиновник позвал: – Санин!

Городовой подбежал и встал смирно.

– Я!

– Покажите, как вы следили за появлением убийцы…

Высоченный парень честно покрутил головой.

– Видели?! Вот и ответ! – Родион не скрывал торжества.

Лебедев запросил объяснений.

Они не замедлили явиться:

– Городовой смотрит на уровне своего роста. Все, что не попадает в эту зону, оказывается физически невидимым для него! Он реально не видел, что происходит у него под ногами. И заметил труп, только когда чуть не наступил на него.

– Допустим. Но как же…

– Простой вопрос: кого готов увидеть городовой, когда ждет убийцу? Он психологически ждет мужчину с мешком за спиной. Остальные выпадают из поля его внимания.

Аполлон Григорьевич нахмурился:

– Ищем женщину-карлика?

– Посмотрите, где лежит тело… – азарт овладел Родионом. – Помните, вы говорили, что у тех убитых на спине был снег. Решили, что это следы от лежания. На самом деле она проехалась по льду! Видите, откуда полоса льда начинается? Ее опустили почти в середине двора и легонько подтолкнули, как санки. Естественный уклон, теплое тело хорошо скользит по холодному льду. И приезжает аккуратно к выходу из подворотни. Поэтому голова обращена к тротуару. А платье светлое – не сильно заметно на льду. И городовой не замечает того, что происходит у него под ногами. Шума никакого. Все на виду, но никто ничего не видит.

– Ловко… – только и хватило Лебедева. – Вижу, еще что-то раскопали.

– Я знаю, почему не нашли следов крови!

Ванзаров предложил войти во двор.

– В прошлый раз ощущался аромат крови, – сказал он. – Это была не галлюцинация. Ваш чуткий нос не подвел: кровь была у вас под ногами.

Лебедев даже обиделся:

– Это уж перебор, коллега. Лично все облазил.

– Искали на снегу и льду. Кто обратит внимание на дорожки, посыпанные песком? Видите, как тщательно и густо насыпано. Видите, какой у них цвет…

– Вижу, грязные.

– Они не грязные, здесь слишком мало народу ходит. Это – кровь. Ее сливали в ведро с песком, а потом мирно разбрасывали, чтоб никто не поскользнулся. Где короб с песком на случай пожара?

– В кармане за сценой, – сказал Лебедев. И, резво нагнувшись, он зацепил горстку песка, перетер в пальцах и даже понюхал. – Ах, ты… Еще свежая… Чтоб его… Точно есть что-то. А я там все облазил. И ведь ничего не было.

– Готовились найти привычные следы на деревянном полу. А кровь просто сливали в ведро с песком. Песок хорошо влагу вбирает. Там большое ведро пожарное было?

– Выкрашено красной краской, как полагается.

– Поэтому я иглу не нашел. Она упала в ведро с песком, убийца не стал в жиже ковыряться. Не велика потеря. Где-нибудь здесь в снег вмерзла.

– Значит, барышень в кармане для декораций резали?

– Именно там. Не спрашивайте – как, еще не знаю. Наверно, так же просто и аккуратно.

– А надпись красным как объясните?

– И про надпись поймем. А не поймем – спросим у кого следует. Строго спросим.

– Это отлично, но… – криминалист замялся, что на него было совсем не похоже. – Как тело во двор вынесли? Следы от тяжести не могли исчезнуть.

– Все просто, – без тени сомнений ответил Ванзаров. – Тело еще мягкое, легко сгибается в талии. Взять его в руку, накинуть тряпку, скажем, черного шелка, а в другую ведро с песком – никто ничего не поймет. Человек идет мусор выбрасывать и дорожки песком посыпать. Вынес тело, положил на лед, отправил в подворотню и, возвращаясь, густо посыпал за собой песочком. Вот почему вы не нашли никаких следов с углублениями от переноса груза!

– Но ведь для этого нужна сильная рука…

– Кто сказал, что ее не было? – Родион загорелся торжеством. – Сейчас проверим. Санин!

На грозный зов городовой явился бегом. Привык уже подчиняться.

– Дворника во дворе видели?

– Ходил, песком посыпал…

– А после тело обнаружил?

– Так точно…

Осознав полную победу юного друга, Лебедев добавил:

– Есть шанс, что возьмем…

– В ближайший час, – Родион мучился от нетерпения (ну точно как Николя Гривцов). – Только одно не дает покоя…

– Барышню красивую жалко?

– С этим ничего не поделать… Тут другое. Понимаю, что на мои советы она плевать хотела, но для чего побежала днем в «Помпеи» в нарядном вечернем платье? Как госпожу Вонлярскую могли уговорить? Для чего Влада Ивановна безропотно пошла на смерть? Вопросы есть, но ответов простых нет. Кроме одного.

– Кто ее любовник?

– Это даже не вопрос. А вопрос вот в чем: почему на ней нет хризантемы с номером?

– И каков ответ?

– Потому что убийцу это не интересовало. Цветок с цифрой для него не играл никакой роли. Почему?

– Вы меня спрашиваете?

– Нет, логику. Простой ответ: убийца прекрасно знал ее. Впрочем, как и она его.

– Легла под нож, как на праздник, – сказал Лебедев. – Как это объяснить?

– Пока не готов… Штабс-капитан! – командный окрик получался все лучше. Того гляди, войдет в привычку.

Звержинский делал вид, что принципиально не торопится. И не собирается бегать на окрики мальчишки. Но встал перед ним довольно смирно.

– Полтора года назад вы осматривали тело господина Агапова… – Родион сделал паузу, чтобы мозги полицейского могли переключиться. – Вот и хорошо, что вспомнили… Я читал ваш протокол осмотра. Но хочу знать: в халате умершего были какие-нибудь порошки?

Штабс-капитан несколько смутился:

– Давняя история, не помню…

– Понимаю, не посмотрели в карманах. Показалось ли вам что-нибудь подозрительным, чего не отразили в протоколе?

– Все занесено. Разве температура воды…

Ванзаров строго взыскал.

– Там под ванной нагреватель английский стоял, – стал оправдываться штабс-капитан. – Видно, не рассчитал жар. Вода чуть не кипела. Такая горячая, руку обжигала…

Уверенно кивнув, Лебедев понизил голос:

– Вот и естественная причина сердечного приступа. Я же говорил…

Отдав команду закончить с телом, то есть – накрыть и отвезти в 4-й Казанский участок, Родион потребовал двух самых крепких городовых и направился к служебному входу в «Помпеи».

Распорядитель всегда должен быть на посту. Даже когда нет зрителей. Театр непредсказуем, что угодно может произойти. Циркин так удачно спускался по лестнице, что наткнулся на отряд полиции. Во главе шел знакомый ему господин. Вид его не предвещал ничего хорошего. Затрепетав, Циркин изъявил восторг от такой приятной встречи и спросил, чем может быть полезен. Ему приказали подать света, сколько можно, в хранилище декораций.

Циркин исчез. Но когда Ванзаров вошел за кулисы, четверо служителей уже сияли полными подсвечниками. И Циркин с ними. Первым делом Лебедев отправился к пожарному ящику. Ведро наполнено песком. Стоило его вывернуть, как на стенках открылись буроватые подтеки – остались с прошлого раза. На дне сыро поблескивала черная жижица.

– Поздравляю, коллега! – Лебедев искренне радовался за юного друга. – Теперь бы понять, почему никто не видел убийства.

Родион осмотрелся. Казалось, декораций стало меньше.

– Господин Орсини кое-что вывез… – очень вовремя дал пояснения Циркин. – Сегодня у него выступления нет, готовится к завтрашнему конкурсу красавиц. Всех удивит. И госпожа Маслова уже туда перебралась. Даже собрание традиционное отменила.

– Дмитрия Ивановича сегодня не было? – спросил Ванзаров.

– Никак нет-с, Сданко последнее увез…

Подойдя к складу декораций, Родион потребовал светить. Как только прояснилось, дернул и вытянул ширму, сложенную гармошкой. На черном шелке красовалась фамилия великого иллюзиониста.

– Это для чего?

Циркин немедленно пояснил: когда готовится представление, ширму раздвигают, и за ней производят манипуляции с реквизитом. Господин Орсини тщательно следит за секретами профессии.

Полиция затребовала, чтобы ширма заняла привычное место. Двое служителей растянули легкую конструкцию. Довольно приличный кусок помещения, в который попадал и ящик с песком, скрылся от глаз.

– Как видите, Аполлон Григорьевич, та же наглая простота. За ширму, где готовят фокус, никто из своих не заглянет, зная скандальный характер мага. А чужие здесь не ходят. Режь на здоровье, и песок рядом.

– Мастерский фокус, – согласился криминалист.

– Как и любой фокус: примитивный обман. Рассчитан верно: мы видим только то, что готовы увидеть. Я и себя из этого позорного круга не исключаю, – признался Ванзаров, но так, чтобы слышал только друг. И добавил: – Пора брать этого фокусника…

Лебедев заторопился:

– Я с вами! А то ведь потом из вас не вытянешь, чем кончилось.

– Господин Циркин…

Распорядитель был готов служить, как всегда.

– …где ваш дворник?

– Дело в том… – Циркин застенчиво кашлянул. – У нас по штату всего половина жалованья на это предусмотрена…

– Кто он?

– Так ведь Сданко согласился. Сказал: ему лишние деньги не помешают. Я не возражал. Паренек исполнительный, честный, все убрано. Порядок кругом. Песочком посыпает на главном входе и во дворе.

– У него есть фартук дворника?

– А как же! И фартук, и фуражка, и совок для песка. Такой аккуратный босняк.

– Что вы сказали? – не скрывая чувств, вскричал Родион.

Циркин даже растерялся:

– Разве это запрещено? Он, конечно, серб-мусульманин, то есть – босняк. Но ведь это все равно. Главное, дело делай. Сданко многими талантами обладает. Такие татуировки рисует – загляденье. Одному повару лосося с якорем изобразил – как живые. Говорит: картины по их закону писать нельзя, а ему хочется. Так он выход нашел: татуировки делает. Оригинально, не правда ли?

– Он рассказывал, как дома баранов резал?

– А как же! – обрадовался распорядитель. – Еще поваров наших учил. Говорит: надо аккуратно по шее разрез сделать, чтобы вся кровь вышла. Чтоб душа убитого животного в теле не осталась. И не мучилась потом. Такой славный паренек!

Немой вопль рвался из души юного чиновника. Лебедев же только руками развел: что поделать – фокус. Просто, как жизнь. Все на виду, а никогда не узнаешь истины, если не заглянешь с другой стороны. И логика бывает слепа. Что уж требовать от простых смертных. Даже с рыцарским сердцем.

Лобызин потягивал чаек с вареньем, когда парадная дверь распахнулась, и в мирный покой ворвался отряд полиции. Подавившись от неожиданности, портье вскочил от конторки. Но ему приказали оставаться на месте. Знакомый господин, еще вчера такой любезный, сегодня был страшнее разъяренного льва. Ну, так, по крайней мере, казалось. Он сурово спросил:

– Постоялец Сдано Дракоши у себя?

– Вернулся… недавно… – все еще кашляя, пролепетал Лобызин. – И барышня… с ним… какая-то.

Грохоча сапогами, городовые взяли штурмом лестницу. Полиция без промедлений затарабанила в нумер. Открывать никто не спешил. Приложив ухо, Родион подождал немного и приказал ломать. Двое городовых взялись за руки, разбежались, сколько позволял коридорчик, и тараном вышибли хилую створку. Меблированные комнаты содрогнулись от грохота павшей преграды. Силой инерции городовых внесло в комнату.

Но дальше шагнуть они не рискнули.

Раздвинув мощные фигуры, как бумажные занавески, Лебедев деловито оглядел комнату и поманил Родиона:

– Практика не повредит даже гениальному логику. Такого ни в каком Гофмане[26] не увидите. Это правда жизни во всей красе и аромате. Вот так и должно выглядеть отравление мышьяком. Я бы сказал – убийственно сильное…

На ковре, стульях и даже столике, накрытом на две персоны, жирными пятнами растекалась желтоватая слизь… Этого и довольно. Можно продолжить, но не все же любят читать на ночь учебник судебной медицины. Подробности оставим для криминалиста. Вон, даже городовые отворачиваются и носы затыкают. И так ясно: вся комната в следах отчаянной попытки организма остаться в живых.

Сам же организм, исторгнувший нечистоты, плавал лицом в зеленоватой лужице.

Родион не мог заставить себя сделать шаг. Хорошо хоть оруженосца нет, а то бы шмякнулся без чувств. Такая картина не для юных сыщиков. Только Лебедев как ни в чем не бывало нашел для чемоданчика чистое место, аккуратно обошел крупные лужи, приблизился к телу и потрогал шею.

– Все, не успели… Конец Дракоши.

Шагнув за портьеру, Аполлон Григорьевич сразу выглянул:

– Тут для вас подарочек имеется. Принести не могу, так что давайте-ка сюда.

Поборов оцепенение мышц и отогнав темные облака перед глазами, Ванзаров смело ступил на ковер. До портьеры было всего-то четыре шага, но каждый – как по зыбкому болоту. Трудный путь того стоил. На пороге крохотной спаленки, в которой крупный мужчина помещался с трудом, лежала барышня в скромном платье. Голова ее неестественно повернута назад, руки широко раскинуты, словно радовалась чему-то. На юбке и корсаже виднелись обширные разводы. Но это была не кровь. Барышня устремила остекленевший взгляд куда-то к дверному косяку. И будто не замечала, что из горла торчит маленький кривой ножик. Рукоятка украшена замысловатыми узорами, на верхушке закреплен рубиновый камешек. Наверняка стекляшка. Но дело свое ножик выполнил отменно. Из раны натекло бурое озерцо.

– Что ни труп, то красавица! – сообщил Лебедев, что было чистой правдой. – Даже на конкурс можно не ходить. Всех хорошеньких уже зарезали. Назло вам все равно пойду… Подозреваете, кто она?

Очень бы хотелось, чтоб девушка осталась неизвестной. Не потому, что незнакомых не жалко. Рыцарское сердце подсказывало, что виной всему несдержанный язык. И этого уже не исправить. Ничем и никогда. Конечно, она замешана в преступлении. Но что бы девушка ни натворила, какую бы вину ни скрывала, все равно – несчастье могло бы пройти стороной. Это несправедливо. Радость победы померкла. Родион винил себя так крепко, как не смог бы обвинить его самый безжалостный прокурор. Только ничего уже не изменишь.

– Что-то вы, коллега, резко погрустнели, – заметил криминалист. – Опять знакомая?

– Допрашивал пару раз… Елизавета Волгина, горничная в доме Агаповых.

– Вот как? И что она тут забыла? Угадаете?

– Логика подскажет… – сказал Родион печально. – Она была уверена, что Сданко неподвластен женским чарам, не заводит любовниц и любит только ее. Наверно, их роман начался года два назад, когда Лиза служила у Орсини. Она поменялась местами с Лихачевой и пошла горничной в дом Агапова, чтоб накопить себе приданое. И готова была ждать. Сданко обещал, что весной увезет ее на родину. И там они поженятся. Случайно Лиза узнала, что родители нашли Сданко невесту с хорошим приданым. А воля родителей не обсуждается.

– Кто же это ей глаза открыл?

– Кто-то из сестер Агаповых проболтался. Точно не знаю… Это не важно… Душно здесь, – возмутился Родион, чувствуя, как горят щеки.

– Опять на самом интересном месте оборвали?!

– Остальное перед глазами. Лиза поняла, что ее обманывали. Достала мышьяк и предложила любимому устроить приятную встречу. Не удивлюсь, если обещала нынче подарить свою любовь. От чего до сих пор воздерживалась. Уж не знаю, как мусульманин согласился пить вино: наверно, когда никто не видит, то можно. Только выпил он напрасно: Лиза обильно сдобрила вино мышьяком. Босняку стало плохо, он быстро сообразил, что происходит. Да и барышня наговорила ему много всего под горячую руку. Дракоши выхватил ножик и на последнем издыхании всадил ей в горло. Умер и тем избежал смертной казни. Думаю, за три погубленные жизни даже присяжные меньше не дали бы.

Лебедев только головой покачал:

– Что удивляться: Amantes amentes![27] Поздравляю, коллега, дело раскрыто блестяще.

– Только для отчета. Не хочется в камере 2-го Литейного прозябать, – ответил Ванзаров. – Еще много неясного осталось.

– Это вы про надпись?

– С надписью проще. Уж понятно, почему мою скромную фамилию написали латинскими буквами.

– Для таинственности?

– Сданко не знал славянский алфавит. У босняков язык сербский, а пишут они латиницей. Ему показали значки, какие надо изобразить, и назвали фамилию. Он написал ее, как умел.

– Погодите… – Лебедев вышел за портьеру и скоро вернулся. – Все верно. У господина Дракоши весь язык в следах химического карандаша: смачивал грифель, чтобы написать на руке. Убийца изобличен полностью. Все факты налицо. Конец влюбленного вампира. А наш охотник-фокусник прозевал его у себя под носом.

– Все равно непонятно: как Сданко держал барышень и резал? И чем?

– Сам хотел спросить, но боялся вас расстроить, – Аполлон Григорьевич очаровательно улыбнулся. – Этой неясностью можно пренебречь.

– А с остальными загадками что делать?

– Это с чем же?

– Куда Лиза ходила ночью. Отчего напилась. Что за чехарда с платьем первой жертвы. И почему все барышни перед смертью надевали роскошные наряды. Не верю, что хотели Сданко понравиться. Двум из них он и так спины разукрасил.

– О! Вам лисьим хвостиком виляли?! И как это?!

– Аполлон Григорьевич!

– Молчу-молчу, а то ведь еще смирно поставите…

Рутина осмотра места происшествия потянулась своим чередом. Вскоре в комнате стало тесно от чиновников участка, которые тщательно протоколировали раскрытое преступление и поздравляли господина Ванзарова с великолепной работой, а также заверяли в полном своем почтении. Появился фотограф с треногой, грохнули вспышки. Жженый магний приглушил вонь, становившуюся нестерпимой.

Тщательный обыск открыл много интересного. В платье Лизы нашелся полупустой флакончик мышьяка. А в шкатулке, запрятанной под кроватью, – сберегательная книжечка Сибирского банка. Господин Дракоши неплохо подготовился к отъезду на родину: на счету числилось без малого десять тысяч рублей. Наверное, откладывал все жалованье дворника. На его теле при первичном осмотре открылись красивые татуировки: на правой груди тонконогая газель падает, сраженная стрелой. Меткий лучник был выколот на левой, прямо у сердца. Краски отыскались в шкафу. Но игл не было.

Осторожно вынув из раны ножик, Лебедев не дал к нему прикасаться, пока сам не изучит. Для этого спрятал холодное оружие в походном чемоданчике. Будет в его коллекции новый экспонат. Заметив, что Родион сидит в углу в полусонном оцепенении, криминалист предложил ему отправляться в участок. На отдых. Раз уж к актрисам не затащить. А здесь сам управится.

Аполлон Григорьевич, конечно, добрая душа. Только не может заглянуть внутрь героя. А если б мог, как мы, то поразился бы: не было там покоя и усталости. Такую бурю подняла логика, раскидывая все вокруг себя, что только держись. Родион и держался. За ниточку, что по-прежнему уходила во тьму. Глубок Эреб, не достать до дна.

Куда принести дурную весть? Сосчитав и отбросив варианты, Родион выбрал дом напротив. В самом деле, чего госпожу Агапову беспокоить. Какая разница: дочкой меньше, дочкой больше! А про горничную и вспоминать не стоит – была одна, наймут другую. И не заметит. У Клавдии Васильевны строгое расписание косметических процедур. Конкурс уже завтра. Значит, волноваться нельзя. Еще морщинки пойдут или цвет лица изменится.

В раздумьях Ванзаров слишком долго дергал звонок. Словно звал на пожар.

– Иду-бегу! – послышался за дверью мужской голос.

На пороге объявился господин в мягком домашнем пиджаке, пахнущий свежим одеколоном и цветущий румяными щечками. Русый хохолок торчал гребешком веселого и озорного петушка. Виктор Вонлярский производил приятное впечатление мужчины, не озабоченного семейным бытом. С таким и в театр забавно, и на бильярде партийку раскатать, да и вообще время провести за бутылочкой и теплой беседой. Ничего подобного делать Родион не собирался, а всего лишь хотел поднять господину настроение. Судя по опыту, в этом семействе вдовцы становились самыми счастливыми людьми.

– Чем могу служить? – спросил Виктор приятным, светским тоном, хотя гость был незнаком, а мрачность его не сулила ничего приятного.

– Сыскная полиция, к вам разговор, – без сантиментов ответил Родион.

Вонлярский удивился скорее необычности гостя, чем последствиям визита полиции. Как видно, честный человек не подозревает дурного.

Войдя в гостиную, Ванзаров испытал что-то вроде приступа бессмысленных сожалений. Вот если бы пошел не к Эльвире Ивановне, а сюда, быть может, Лада осталась бы жива. Что теперь мучиться. Как бы сказал Лебедев: Fata vi invenient[28]. И был бы прав.

– Наверно, по поводу смерти бедной Ольги Ивановны? – спросил Виктор, предложив гостю сесть, где ему будет удобно. – Это так печально! Но ведь я ничего не знаю. Совсем ничего… Хоть они с Ладой сестры, мы почти не общались, знаете, как это принято. С Пеоном часто видимся на фабрике, он мне рассказал. Это такое горе для матери…

Кажется, молодой супруг, то есть уже не совсем супруг, говорил искренно. Да и на забитого подкаблучника не похож. Жалко, но делать нечего.

– Несколько часов назад убита ваша жена, – сказал Родион и стал ждать, что будет.

Виктор не сразу понял, но полиция ему помогла. Как только смысл отчетливо проступил, он закрыл лицо рукой, посидел молча, вздохнул и очень по-агаповски сказал:

– Бедная Лада…

Ну, хоть не предлагает шампанского.

– Как это случилось?

Лишние подробности были тщательно удалены. Остались сухие факты, которые выглядят не так устрашающе.

– Кто это сделал?

Словно поменялись ролями: кто кому задает вопросы. Родион не стал мелочиться, а, старательно подбирая слова, сообщил, что убийца найден и даже понес наказание в некотором смысле.

– Спасибо, что сразу сообщили… – вежливо поблагодарил Виктор и добавил: – Бедная Лада… Мне будет ее не хватать. Это печально.

Так искренно сказал, что любой проникнется. Но бесчувственный чиновник полиции взялся за свое:

– У вас были… теплые отношения?

– Я бы сказал: добрые… – Вонлярский замялся, словно оценивая, насколько гость осведомлен в некоторых вопросах. – Мы поженились по… э-мм…

– …воле Ивана Платоновича, – последовала подсказка.

– Именно так. Влада Ивановна сразу внесла ясность, что брак наш не вполне настоящий, то есть она выполняет долг послушания. А потому…

– …каждый живет как хочет, не вмешиваясь в жизнь другого.

Вонлярский оценил осведомленность сыскной полиции. Все-таки разумный человек. И уже без запинок продолжил:

– Но в последнее время мы стали как-то ближе. То ли присмотрелись, то ли Лада поняла, что я не самый плохой муж. У нас появились искренние разговоры. Начали проводить время вместе. И казалось, что скоро все наладится. Боюсь это говорить, но, кажется, мы влюбились. Такой парадокс…

– Сближение произошло после оглашения завещания?

– Совсем нет! – удивился Виктор. – С месяц, не больше.

– Не почувствовали себя обманутым, когда не досталось наследства?

– Почему же? Иван Платонович честно выполнил, что обещал. Оставил Ладе пожизненный пенсион. Небольшой, но нам хватало. Мне выдал наличные для покупки акций.

– Каких акций? – осторожно спросил Родион, отгоняя надоедливую интуицию.

– Разве не знаете? Паровая мыловарня Агапова собирается сделать рывок. Скоро станем акционерным обществом и завоюем всю Россию. Кроме мыла, будем выпускать огромный перечень косметических средств. Дамы их обожают, рынок огромный, его надо занять. Представляете, как важна косметика для современных женщин!

Скорее Ванзаров представлял, как она была нужна древним женщинам. То есть – старинным, то есть – историческим. Фу-ты! Как ни скажешь – все плохо. Как обычно и бывает с женщинами и возрастом… Ну да ладно.

С институтских лет он запомнил, что римские дамы после омовения снегом и молоком сушили свои ручки об волосы мальчика, а зубки белили мочой из Испании. Что пудрили носик мелким порошком крокодильего кала. Что румянили щечки красной окисью свинца, а чернили бровки муравьиными яйцами. Ну и прочие прелести. А что вытворяют с косметикой современные женщины – и думать не хотел. Одна белая маска мадам Агаповой чего стоила. Незабываемое впечатление.

– Для этого нужны гигантские средства, вот господин Агапов и решил выпустить акции, – продолжил Виктор, стараясь не замечать слегка затуманенный взгляд гостя. – Это все большой секрет, но вы же полицейский, а не биржевой игрок. Вам можно.

– Решение об этом Иван Платонович принял примерно за полгода до смерти?

– Вы правы… – Виктор вздохнул. – Гениальный человек был, не успел завершить дело свое. Но ничего, оно в надежных руках.

– А какие косметические средства будут выпускать?

– О! Это самый большой секрет. Даже я ничего не знаю. Наверное, мази или крема. Какая разница, дамы все возьмут. Главное – акции купить. Средства мне предоставлены. Дождаться начала производства и стричь купоны. Но я вам ничего не говорил. Жаль, бедная Лада этого не увидит…

– Ваша супруга пользовалась косметикой?

Вонлярский даже улыбнулся:

– Она ведь женщина! И красивая. Все время что-то мазала, втирала, скоблила. Особенно боролась с краснотой на скулах. Считала это неприличным. А мне нравилось: как здоровый румянец, – и легонько щелкнул по холеной щечке.

Быть может, попросить баночку с целебным средством? Но от такой идеи Родион отказался. Какая разница, что там намешано. Теперь совсем другое выходит на первый план.

– Ваша супруга отлучилась сегодня из дома примерно около двух. Поищите записку или телеграмму.

Уговаривать не пришлось. Вонлярский сбегал в прихожую, заглянул в спальню и даже побывал на кухне. Тщательный обыск не дал ничего. Ладу выманили каким-то иным способом. Телефонного аппарата в доме не держали. Слишком дорогая игрушка. Что же тогда?

Встав, чтобы прощаться, Ванзаров спросил:

– На спине Влады Ивановны обнаружена красивая татуировка. Не знаете откуда?

Виктор отдался печали:

– Роскошно, не правда ли?

– Когда она появилась?

– Сразу после смерти отца Лада пребывала в таком странном настроении: то плакала, то смеялась, словно не могла смириться с мыслью, что его нет. И вдруг ей пришло в голову сделать татуировку. Пригласила мастера и заказала картину. Целый день сидели…

– Вы его видели?

– Да, такой высокий серб, – Виктор показал, насколько выше его. – Смешной акцент, но мастер великолепный. Ножичком владеет виртуозно.

– Чем? – не понял Родион.

– У него особый ножичек с полой рукояткой. В нее набирается краска и по тонкому желобку поступает на острие. Получается как кисть. Что хочешь рисуй. Удивительная вещь!

Не стал Ванзаров рассказывать, насколько удивительная: и в горло легко войдет, и на мертвой руке словечко «vanzarov» нацарапает. Даже логику в тупик поставила.

Какой-нибудь залетный гость столицы, осматривая фасад Дворянского собрания, наверняка совершит непростительную ошибку. Спросите у него: в честь кого вывешены трехцветные полотнища с балкона, словно гигантская штора, а все этажи украшены гирляндами из еловых веток, трехцветных лент и шелковых бантов? «Да в честь конкурса красавиц, чего же еще!» – ляпнет гость, не подумав. И очень зря: за такие вольные мысли в участок загреметь недолго. Со всеми прочими выяснениями. Понимать надо: столь важное учреждение выражает все накопившиеся верноподданнические чувства к Державной Чете, а не каким-то сомнительным красавицам. Для них и скромной афишки достаточно, и так на весь город растрезвонили. Вот то-то же! Не в правилах Дворянского собрания мельтешить неизвестно перед кем. Тут собираются люди солидные и почтенные, а уж если устраивается веселье, то не какие-нибудь фокусы, а роскошный бал. И не каждый день, а в редких случаях.

В этот час дворец дворянства встретил чиновника полиции закрытым парадным входом. Но такая мелочь не может остановить сыскную полицию. Родион прошел со служебного, где его долго осматривал бдительный швейцар и не спешил пускать. Какое-то поразительное недоверие между этим племенем и нашим героем. Ну не принимают его за серьезную птицу, и все тут. И усы уже роскошные, и телом коренаст, а все равно не проходит у швейцаров контроль лица. Что ты будешь делать! Ну, ничего, быть может, с чинами пройдет. Не о том речь…

Узнав, где расположился фокусник Орсини, Родион на ощупь одолел пустые залы и коридоры, в которых благоразумно экономили освещение. И чуть не пропустил скромную дверь без табличек. На вежливый стук ответил рассерженный голос:

– Чего еще?

Объяснять Родион не стал, а вошел решительно.

Дмитрий Иванович пребывал в самом домашнем виде. А именно: скинув традиционный фрак и оставшись в одной сорочке, работал иголкой над куском черного бархата – как видно, необходимого для очередного обмана публики. Рассмотрев гостя сквозь сумерки керосиновой лампы, отшвырнул шитье и резво подскочил.

– Неужели поймали? – с затаенной радостью спросил он.

Усы его тараканьи, прилежно смазанные, торчали гордо и остренько.

– Почему так решили? – ответил вопросом Родион, закрывая за собой дверь. На всякий случай.

– Взгляд у вас такой сосредоточенный, словно что-то важное знаете…

Надо отдать должное: маг кое-что понимал. Или ощущал волшебным чутьем. Ерунда, конечно, но другого все равно не имеется.

– Нам удалось поймать вампира, убившего известных вам барышень и при этом слившего их кровь.

– Я так и знал! – закричал фокусник и самодовольно потер руки. – Где поймали: у Египетского моста или рядом с Александрийским столпом? А еще слушать не хотели! Не зря вас заставлял! Даже пострадал невинно: полночи с дворцовой полицией объяснялся! Где им понять! Ну, это пустяки, вам прощаю! Какое делище своротили! Вампира влюбленного поймали!

Родион терпеливо ждал, пока фонтан восторгов иссякнет. Радовался Орсини вполне искренне.

– Ну, так скорее рассказывайте…

Дмитрий Иванович замер в предвкушении занимательной истории.

– Что именно вас интересует? – спросил Ванзаров.

– Да все! Жутко любопытно! Столько страхов натерпелся, девочки, бедные, пострадали. Кто таков?

– Вы его прекрасно знаете.

– Конечно, сразу узнал в зале! Еще ужин нам устраивал, кровопийца! Узнали, как его зовут на самом деле?

– Сданко Дракоши.

Фокусник уже изготовился поразиться, но радость встала костью в горле. Он только выдавил:

– Как-с?

– Ваш ассистент господин Дракоши убил трех своих любовниц, при этом сливая кровь в ведро с песком. Происходило все это за ширмой «Фокусник Орсини» в кармане сцены, где хранятся декорации. И не надо убеждать меня, что вы ничего не знали. Будет лучше, если перестанете устраивать представление, а честно расскажете все. Для вашего ареста улик более чем достаточно.

Крошечный старичок попятился и пал на шаткий стул рядом с гримерным зеркалом. Родион невольно осмотрелся: нет ли чего тяжелого у него под рукой, чем можно нанести оглушительный удар.

– Но это абсурд! – выговорил Дмитрий Иванович, справившись с бурей эмоций, которая так выразительно отражалась на артистическом лице. – Сданко не мог…

Чтобы не затягивать препирательства, Ванзаров перечислил улики и спросил:

– Меня интересует два простых вопроса: чем он завлекал барышень?

Орсини мотнул головой, что добрый конь, усы заколыхались тростинками на ветру.

– Даже представить не могу… Это не умещается в сознании…

– Ответа у вас нет, – подытожил Родион. – Тогда второй простой вопрос: чем он убивал? У вас богатый арсенал.

– Но это все хранится под замком! Я лично слежу! – в полном отчаянии вскричал фокусник. – Ни один нож не остается без присмотра. А мечи и секиры – так ведь это чистая бутафория. Ими муху-то не убьешь!

– Больше у вас нет ничего?

– Да сами проверьте! Сданко и не прикасался к ним. Поручал ему готовить веревки, закладки делать и всякую мелочь. А чтоб настоящее оружие – никогда!

– Хотите убедить, что ваш ассистент так чисто резал женщин перед началом представления, что вы об этом ничего не знали?

– Да как же могу знать, когда прихожу к самому началу, когда уже все готово! Вы спросите в «Помпеях», когда меня видят. А Сданко весь день там пропадал, вроде еще какое-то жалованье получал как уборщик. Можно ли представить, что я буду убивать Лялю и Ладу? Они же выросли у меня на глазах.

– Значит, племянниц убивать не стали бы. А барышню Лихачеву – вашу любовницу – отчего бы не попробовать?

Дмитрий Иванович сжался, став еще меньше: просто мальчик-с-пальчик на краешке стульчика.

– Вы слишком жестокий, господин Ванзаров…

– Что искали, то и получили, – ответил Родион. – На прошлой неделе наводили справки обо мне в «Петербургском листке», свидетель это подтверждает. И при этом не знаете, что за фамилия была написана на руке жертв. Как такое возможно?

– Я спрашивал не вас, а толкового сыщика!

– Зачем?

– Стали пропадать деньги из выручки. Мне нельзя устраивать публичное следствие – урон репутации. Скажут: что это за фокусник, у которого пропадают средства, – и конец аншлагам. Вот и хотел частным образом… И потом, откуда же знал, что судьба нас сведет? Вы же еще каким-то Чижом назвались…

– И надпись не узнали?

– Как узнать на таких нервах! – закричал Орсини. – Показали мне полоску кожи, вижу – магические символы и какая-то латиница. Я и думать забыл о вашей фамилии! Поймите же!

– Что-то вы совсем ничего не видите, господин Толстиков. У вас под носом Дракоши крутил роман с Лизаветой Волгиной, а вы знать не знали.

– С Лизой? – изумился Орсини. – Но ведь он же с Вероникой…

– Это вы так считаете. А на самом деле госпожа Волгина еще два года назад в него влюбилась. Пошла к вашему брату, чтобы заработать приданое.

– Я старый, слепой, глупый крот! – И фокусник вцепился в клочки прически. Не хуже трагика.

– Думаю, что вы значительно умнее, господин Толстиков.

Орсини вдруг резко отпустил волосы:

– Позвольте… Но если Сданко арестован, кто же завтра будет мне ассистировать? У меня же не осталось ассистентов! О, ужас! Придется звать Лизу…

– Это невозможно, – сказал Ванзаров. – Госпожа Волгина убита ножом в горло. Догадайтесь кем.

Раздался стон:

– Нет, ну что же это такое!.. Какой-то нескончаемый кошмар! Дайте взглянуть этому негодяю в лицо! Дайте спросить, зачем ему эти гнусные преступления!

– Задать Сданко простые вопросы мы не в силах. Надеюсь, это сделают другие.

– Что за туманные намеки?

– Только факты. Госпожа Волгина успела напоить его вином с мышьяком.

– Он умер? – переспросил сам себя Орсини и тут же добавил: – Заслуженная кара!

– Считаете это справедливым?

– Да за то, что он натворил, его мало живьем сварить!

– Кстати, сколько Дракоши получал у вас жалованья?

– Почти сто рублей в месяц. А вам зачем?

Пришлось быстро подсчитать: за два года – чуть менее двух с половиной тысяч, это если питался на жалованье дворника. И во всем себе отказывал.

– Откуда же у него на банковском счете взялось десять тысяч?

– Сколько?! – Дмитрий Иванович заметно оживился при разговоре о деньгах. – Откуда столько?

– Это я вас спросил, – напомнил Родион.

– О, каков подлец! И как притворялся беднячком. Все рассказывал, как копит каждую копейку для родителей.

– Для свадьбы… Как же завтра будете фокусы показывать? Заодно хотел бы узнать: чем удивите?

Орсини молитвенно сложил руки:

– Прошу вас, не убивайте меня окончательно! От всех держал в секрете, даже Сданко ничего не знал. Поймите: это самая ужасная примета – рассказать новый фокус перед тем, как показать его на сцене. Провал гарантирован. Пожалейте старика…

– В таком случае прошу показать декорации и реквизит, что привезли из «Помпей».

– Но ведь это на сцене, там темно…

– Ничего, посветите.

Керосиновая лампа еле-еле справлялась с темнотой. На сцене уже все было выстроено для конкурса. Декорации фокусника скрывал отдельный занавес. Родион обошел уже знакомые ему конструкции, посмотрел несложный реквизит. Орсини держался сзади и давал комментарии: выступление должно начаться сразу за объявлением победительниц. Сначала он покажет несколько несложных фокусов, а затем – гвоздь программы. Ничего убийственно подозрительного логика не обнаружила. И решительно приструнила негодную интуицию, которая опять позволила себе слишком много.

– Что Сданко привез сюда в самую последнюю очередь?

Дмитрий Иванович указал на развернутую ширму из довольно узких створок. В темноте еле видимую сплошным пятном.

– Это для чего?

– Одна из принадлежностей моего чуда. Убедились, что это всего лишь фокус?

Родион не стал вдаваться в дискуссию. Обман и есть обман. Узнав, где сейчас госпожа Маслова, вручил керосинку и пообещал, что завтра после конкурса разговор будет продолжен. Кажется, Орсини смирился со своей судьбой. А что вы хотите: попался в лапы гениального сыщика – сиди и не рыпайся. Кто посмел сказать слово «сыщик»? Хорошо хоть Родион не слышит. Ну да ладно…

Табличка уже привычно просила не стучать. И так же привычно Ванзаров дернул на себя ручку без лишних стараний.

Лидия Карловна восседала за конторкой среди изобилия букетов, заготовленных на завтра. Легкий запах бумаги, а не свежее благоухание намекал, что цветы искусственные.

Увидев вошедшего, хозяйка конкурса положила перо и заявила:

– Я могла бы простить, господин Ванзаров, наглую привычку являться без стука. Но то, что вы сделали с моими девочками, прощению не подлежит. Некоторые до сих пор не могут прийти в себя от нервного потрясения. Прошу вас выйти вон. Ни разговаривать, ни отвечать на ваши вопросы я не намерена.

Настроена крайне решительно. А когда дама настроена именно так, даже сердце в рыцарских латах может отступить. Родион попытался спросить о завещании и смерти Агапова, но ему отвечало глухое молчание. Со стенкой и то разговор сложился бы более содержательный.

– Приятно было пообщаться, – скорее себя отблагодарил Ванзаров. – И, кстати, завтра не забудьте вызвать на конкурс еще одну запасную. Несколько часов назад госпожа Вонлярская найдена мертвой.

Он вышел не простившись, но остановился в коридоре. За дверью было тихо: ни причитаний, ни всхлипов. И за ним никто не выбежал. Хоть он чиновник наглый и неприятный во всех смыслах, но какая женщина удержится, чтобы не расспросить о подробностях. Все-таки не чужую племянницу убили. Но, как видно, госпожа Маслова обладала знаменитой агаповской выдержкой. Непробиваемое спокойствие. Или что-то другое?

Своим привычкам Тухля не изменял, не то что жене. Дверь гостеприимно открыта, а сам милый друг разлегся на диване, где же еще. Сразу видно: так устал за день. Не успел Родион и вздохнуть, как на него насели с жалобами:

– Пухля, мне так плохо! Столько страданий. Я не могу найти себе места!

Судя по скрипу пружин, место для страданий было выбрано удачно.

– Это так ужасно! Я в тоске!

Кто бы догадался, что упитанная, розовая физиономия так страдает. Формальная логика на это не способна.

– Что, друг мой Тухля, жизнь дала трещину? – спросил Ванзаров, без сил падая на стул.

– Если бы ты мог понять! Если бы ты знал…

– Спорим, расскажу, что с тобой происходит, не сходя с этого места?

– А на что спорим? – Тухля проявил интерес, даже на локте приподнялся. Как же легко заманить его в ловушку. Ничего с институтской поры не изменилось. Куда только жена смотрит?

– Если проиграешь – бежишь за пролеткой и на всю улицу кричишь петухом.

Прикинув шансы победы и риск поражения, милый друг заявил:

– Вот еще глупости. До сих пор тебе ледяное корыто не простил…

– Ладно, пусть в зачет пойдет. Значит, так…

– Стоп! – закричал Тухля. – Чего это только я проиграю? А если ты проиграешь, что тогда?

– Тогда я тебя съем, – серьезно пообещал Ванзаров.

Тухля вконец обиделся и повернулся спиной.

– Ладно, съем все, что есть на столе.

– По рукам! – крикнул друг, поворачиваясь. – Ну, угадывай…

– Вчера ты пошел туда, где встретил свою прекрасную незнакомку. При этом не запер мою дверь. Ходил часа два, пока не стемнело, но она так и не появилась. Ты убеждал себя, что это ничего, просто перепутал час. И проходил еще часа три, но все без толку. Тогда решил, что перепутал день, и прибежал на «ваше место» сегодня. Но ее не было. Ты бродил. Искал ее следы. Но их замел снег. Ты совсем опечалился, пришел домой, то есть на мой диван, и понял, что это было не настоящее чувство, а фальшивое. Настоящее осталось у тебя дома. Настоящее – это твоя обожаемая жена Юленька. И теперь лежишь и не знаешь, как вернуть свою истинную любовь. То есть жену.

Кажется, на глаза Тухли навернулась слезинка. С ним это бывает.

– У-у, сыщик! – жалостливо простонал он и бесповоротно уткнулся в спинку дивана.

– Не печалься, мой мудрый друг Тухля, – сказал Родион, хлопая тушу по плечу. – Этого следовало ожидать. Этот мир построил мужчина. Но управляет им женщина. Так было, так есть и пребудет вовек. Мы думаем, что мы хищники, сильные и властные. А на шее у нас давно поводок. Мы просто послушные домашние животные, которых кормят, гладят по головке и выпускают на свежий воздух. Смирись и иди просить прощения.

– Она меня не пустит и не простит! – раздался голос, заглушенный диванной подушкой. – Я пропал, жизнь моя кончена. Впереди пустота и вечная тоска по Юленьке, моей милой, обожаемой и несравненной. Что я наделал!

– Ничего, Тухля, утро вечера мудренее. Что-нибудь придумаем. Не будешь против, если я воспользуюсь плодами победы?

Друг ничего не ответил, он слишком глубоко зарылся в переживания. Аж диван зашатался.

На кухню Родион вышел полководцем, который осматривает завоеванные земли. Матушка Тухли позаботилась о пропитании обожаемого сынка бесподобно. Тут было… Ну, что опять перебирать домашнюю кулинарию. Очень много и вкусно.

Внезапно организм сказал: «Пора!» И снял зарок воздержания.

Присев за стол, Ванзаров начал есть, как может есть только голодный и дикий хищник, сорвавшийся с поводка. Или с цепи. Он рвал руками куриную грудку и отгрызал пуповину огурцов. Впивался зубами в свежий хлеб и жадно кусал крутое яйцо. От такого пиршества логика растерялась и затихла. В голове у Родиона счастливо не нашлось и завалящей мысли. Чисто и тихо. Только сытое довольство расползалось мягким, дурманящим потопом. Ему было так хорошо, как любому, кто не ел больше недели. Организм поглощал и поглощал, нагло не заботясь о последствиях. Недаром старина Сократ говаривал: «Голод – лучшая приправа».

Взяв передышку и с некоторым самодовольством обозрев остатки прежнего изобилия, Родион подумал кликнуть милого друга на вечерний чай. С самоваром, конечно, надо возиться самому, от Тухли и спички зажечь не добьешься, но вдвоем как-то веселее.

Он уже набрал в грудь воздуха, чтоб зычно позвать лежебоку, как вдруг логика шепнула словечко. Ванзаров выдохнул. И все понял. Это было настолько же очевидно, как и невероятно. Непонятны детали, но главное выплыло из мрака Эреба. Одно слово выстроило сразу и без труда всю цепочку. Оно справилось со всеми несуразностями. Логично и неизбежно. Не осталось ничего, кроме одного простого вопроса: как? Ответ на него найдется завтра, несомненно. Только вот какую цену за это потребуется заплатить…

Секретные прописи

Паста для лица

Хорошую пасту для лица можно получить так: тысячу частей меда смешивают с пятнадцатью желтками, вымешивают и прибавляют жирного миндального масла тысячу частей, толченого миндаля пятьсот частей, бергамотного масла пятнадцать частей, лимонного масла десять частей и гвоздичного масла десять частей. Паста получается отборной и добротно пропитывает кожу, особенно болезненную.

21 октября

Для накладывания белил, или, выражаясь более мягко, – белой пудры, пользуются пушком либо батистовым платочком. Для искусственного освещения и в случае бледного лица пользуются только румянами, которые растирают платочком, а лучше пальцем. Для блондинок не подходят очень сильно окрашенные румяна.

Там же

Праздник начинается с тишины. Уж утро светлое, а улицы дремлют, нежась доставшимся покоем. Ни души не видно, даже дворников. Отдыхают от посетителей присутственные места, лавки не спешат отпирать свои двери, извозчики уткнули носы в полушубки и храпят не хуже своих лошаденок. Каждый, кто может, предается лени и безделью, раз уж праздник удачно выпал на субботний день, в другие недели – трудовой.

В этот час столица еще досыпала последние, самые сладкие сны. И только городовые и полицейские, как всегда, на посту. Положено им так: не смыкая глаз, бдеть и охранять. В том числе и покой граждан, хоть и не в первую очередь. Главное, чтобы власть была надежно защищена от всевозможных неприятностей. Особенно в такой день. Потому на всех этажах полицейской вертикали не знали покоя. Наступивший праздник полиция встретила в полной готовности: шашки наточены, револьверные заряды розданы. А начальство уже пребывало по местам в неурочный час. Сам градоначальник заседал у себя на Гороховой улице. Вслед за ним все четыре полицеймейстера заступили на службу раньше обычного.

Адъютант только успел разложить по папкам свежие депеши из участков, как в приемную ворвался молодой человек в гражданском мундире Министерства внутренних дел, образцово причесанный и наглаженный. Не давая адъютанту рта раскрыть, заявил, что ему назначено на восемь утра ровно. Затем, не спросясь дозволения, без стука открыл священную дверь и проследовал в обитель власти 1-го отделения. От такой наглости адъютант даже папку выронил, бросился ловить нарушителя, но створка перед ним захлопнулась с отменным треском мореного дуба.

Печатая шаг по мягкому ворсу персидской дорожки, чиновник полиции промаршировал на дистанцию официального доклада, демонстративно вынул хронометр и дождался, пока минутная стрелка нацелилась на двенадцать. В тиши кабинета лязгнула крышечка часов.

– Коллежский секретарь Ванзаров прибыл с докладом в назначенное время. Разрешите приступить, господин полковник?

Весь аттракцион служебного идиотизма Вендорф наблюдал в легком затмении. Оскар Игнатьевич не смог ничего поделать, а только издал тихий стон, жалобный и тревожный одновременно. Что означало: «Приступайте, голубчик».

– Слушаюсь! – рявкнул служивый так, что аксельбанты на груди полковника слегка шевельнулись.

– А… о… м-м-м… – подбодрил себя Вендорф.

– После долгих и трудных розысков смею доложить, что убийца барышень Лихачевой, Изжеговой и Вонлярской… – Тут чиновник взял паузу и стал тянуть, как мясник жилы. И вдруг, когда тишина стала особо нестерпимой, выпалил: – …найден!

Оскар Игнатьевич ощутил, как от сердца отвалилась льдинка, а в душу потекло топленое молоко. Не подвел-таки юный гений.

– Слава богу! – полковник совершенно размяк в кресле. – Кто же таков кровавый дракон?

– Некий Сданко Дракоши, серб, проживавший в столице два года.

Это чудесно. Убийца – инородец, просто подарок.

– Случайно не из революционных террористов? – с надеждой спросил Вендорф. Вдруг удача двойная: еще и смутьяна поймали.

– Никак нет, ассистент фокусника Орсини.

– Ну и не важно, клоуна так клоуна. Как же все было? Не томите, жутко интересно!

– Слушаюсь! Дракоши заманивал барышень за кулисы сцены, где разрезал горло и сливал кровь в ведро с песком. Пользуясь физической силой, выносил тело на одной руке, прикрыв тканью, как мусор. Дракоши служил за половину жалованья дворником в «Помпеях», а потому, не возбуждая подозрений, разбрасывал кровавый песок по двору и рядом с концертным залом, чтобы публика не поскальзывалась. Тела скатывал по ледяной дорожке в подворотню. Именно по этой причине никто ничего не видел.

– Фантастическая история!

– Позволю заметить: простой расчет. Я бы сказал: как обман в фокусе.

– С чего же он так зверствовал?

– Убивал только бывших любовниц, чтобы они не смогли помешать его свадьбе. Дракоши собирался возвращаться на родину и подчищал хвосты порочащих его связей, так сказать.

Вендорф был сражен до самых глубин полковничьей души:

– Подумать только! Каков молодчик. Надо будет познакомиться с ним поближе. Где его держите?

– В морге 2-го Литейного участка, – спокойно ответил Родион.

– Как в морге?! Для чего же в морге?! У них что, камер нет свободных, так я им… – Вендорф уже потянулся к телефонному аппарату, чтобы сделать разнос, как вдруг смысл дошел окончательно. – Так он что…

– Так точно! Убит своей четвертой любовницей, некой Волгиной, которая его отравила мышьяком.

– Приревновала?

– Узнала о прежних любовницах. И о том, что Дракоши не собирается жениться на ней. Решила отомстить. Отравила мышьяком, подсыпанным в вино.

Просто праздник какой-то сегодня! Недаром такой день. Мало того, что преступник пойман и три, нет – четыре дела будут разом закрыты по его отделению после всех торжеств, так еще и убийца – убит. Такое счастье в рифму! Не надо всей этой мороки с адвокатами и присяжными, коротко и ясно. Осмыслив всю комбинацию, Оскар Игнатьевич нашел ее исключительно выгодной.

– А эту Волгину задержали?

– Найдена мертвой в комнате Дракоши.

– Позвольте, так кто кого раньше убил?

– Дракоши успел зарезать ее на последних мгновениях жизни.

– Прямо роман какой-то!

Нет, это не роман, а настоящее чудо! Еще один убийца мертв. Вот так бы с каждым. И хлопот никаких, и в газетках не печатают гневный пасквиль: «Как плохо расследовано дело, адвокат развалил его, как карточный домик». Преступник мертв – значит, дело расследовано отлично.

– У нас к зиме закипели страсти испанские, – заявил довольный полковник. – Вы, конечно, большой талант и дело раскрыли буквально Creation ex nihilo[29]. Но скажите, голубчик, а с надписью той разобрались?

– Так точно! – отрапортовал чиновник. – Загадочная надпись фонетически похожа на мою фамилию. На самом деле это: «Van za rov!» – боевой клич босняков. Дракоши – босняк, серб-мусульманин, очень агрессивный. Настоящий ассасин. Они такие метки на жертвах оставляют. Пишет латиницей.

Полковник глубокомысленно кивнул.

– Да, слыхал я про этих негодяев босняков…

Как все-таки хорошо, что начальство не имеет привычки придираться по всяким мелочам. Как хорошо, что любую ахинею, сказанную уверенным тоном, принимает на веру. Начальство смотрит вдаль и ввысь, а всякие детали и логические несуразности его не интересуют. Дело раскрыто – и ладно. К тому же все убийцы так удачно мертвы. Чего еще желать в праздничный день.

Оскар Игнатьевич вышел из-за стола, подал руку с большим чувством, долго тряс и высказывался, как горячо и всецело на Ванзарова полагается, и что под его началом нет лучше специалиста по сыску, и что… Ну, зачем повторять пустую болтовню, на какую любой начальник мастер. Никто ведь не вспомнит, что кое-кого ждала отдельная камера и была выбрана голова, на которую собирались свалить всех убитых. Кто теперь об этом вспомнит. Удача любит умных.

Похвалам и дифирамбам Родион внимал с равнодушием настоящего философа.

– Ну, друг мой, требуйте что пожелаете, – широким жестом предложил Вендорф. – Заслужили награду, что и говорить. Хотите в отпуск? В этом году еще и не были, кажется. Не стесняйтесь!

– Убитые барышни должны были выступать на конкурсе красавиц.

– А вам-то что за дело? Маслова уже замену подыскала.

– Просил бы запретить вашей властью проведение конкурса, – ответил Ванзаров.

Вендорф несколько оторопел. Но решительный взгляд подчиненного твердо заявил: не бредит. Оскар Игнатьевич попытался свернуть на шутку, но юный чиновник стоял на своем.

– Да чем же конкурс вам помешал? – не сдержало раздражения начальство.

– Есть основания полагать, что произойдет еще одно преступление.

– Какие основания?

– Логические.

– Конкурс в зале Дворянского собрания проходит?

– Так точно.

– А это территория 2-го отделения и полковника Есипова. Чего нам с вами беспокоиться?!

– Опасность реальна.

– Известно, что произойдет?

– Смею сделать вывод, что будет новая жертва.

– Знаете, кого убьют?

– Только логическое предположение.

– А каким образом?

Юный чиновник выразительно промолчал.

– Вот что, голубчик! – сказал полковник ласково, как родному. – Сегодня праздник, народ ликует. Вечером такое событие: первый конкурс красавиц. Привлекает жутко! Оставьте темные мысли и сами приходите на конкурс, я вам контрамарку оставлю. Убедитесь, что все пройдет чудесно. Я уже в нетерпении. Барышни красивые и ух!.. Отдыхайте и веселитесь!

Как известно, приказы начальства не обсуждаются. И Ванзаров отправился веселиться. Насколько это было возможно в тот день.

Пред румяным личиком праздника мороз стеснительно отступил. Погода чудесна и безоблачна, как и сама годовщина царствования Державной Четы. Как же иначе. К полудню праздничное бурление затопило столицу не хуже весенних наводнений. Трехцветные флажки трепетали от легкого ветерка и глубокой радости. По главному проспекту столицы маршировали оркестры пожарных команд от разных частей города, так что пожарам дозволялось гореть, не боясь тушения. Но разве они посмеют сегодня воспылать! Вслед за медными трубами и музыкантами в касках следовала преданная толпа, становясь все гуще и разнообразней, так что многие уже вываливались на проезжую часть, тесня извозчиков. Публика вела себя смирно, а марши, выдуваемые с очаровательной фальшью, принимала с искренним восторгом. Так заботливый родитель восторгается пиликаньем обожаемого чада. Пожарные оркестры в Петербурге любят куда больше симфонических: те ведь по улицам не маршируют. Интерес к духовому искусству подогревали казенные лавки[30], ренсковые погреба и трактиры с горячительными напитками, закрытые по особому распоряжению до вечера. По мнению начальства, водка и праздник – две вещи несовместные, как гений и злодейство. Народ веселился на трезвую голову.

Пролетка с прилично одетыми господами посторонилась нового оркестра и толпы, после чего без особых приключений прибыла на Васильевский остров. Ванзаров приказал извозчику ждать, обещая хорошие чаевые.

Дом, в котором есть невеста на выданье, всегда рад визиту молодых людей. Однако когда таковых двое, восторг принимает форму легкого помешательства. Господин Толбушин распростер объятия, но, увидев рядом с будущим зятем господина с тонкой талией в красной черкеске, потерял дар речи. Пока он не вернулся, Родион помпезно представил князя Эгисиани. Любитель горничных поклонился гордо. Как известно, первое впечатление самое сильное, даже у купцов. А потому Кондрат Филимонович был сражен наповал роскошным зрелищем. Но более всего – незримо витающим княжеским гербом, как мимолетным видением и гением чистой красоты.

Оттащив будущего тестя в сторонку, Родион не стал заниматься дипломатией, а сказал ему все как есть, по существу. Он, конечно, благодарен до скончания века за предложение торговать льном и коноплей, но счастье Полины Кондратьевны превыше всего. Барышня его не любит, равно как и он ее. Их ничего не связывает, кроме приданого. Что для семейного счастья недостаточно. Но чтобы не разбивать сердце ее родителя, поступает как настоящий рыцарь. А именно: вместо себя предоставляет лучшую замену. Можно сравнить: князь беден, как чиновник полиции, даже хуже, и молод, как он. Но при этом куда красивее, понимает толк во льне, а уж в конопле разбирается – только держись. Но главное достоинство перепадет внукам Кондрата Филимоновича: они будут княжатами. Разве такого зятя упустить можно?

Когда надо, Родион бывает красноречив. Он буквально не давал купцу рта открыть. Аргументы требовали тщательного взвешивания. Толбушин давно привык обвешивать сам, но тут не мог понять: где же подвох? Не может нормальный человек отказаться от такого счастья, как его дочь.

– Разговор у нас прямой, так что не обижайтесь… – предупредил Кондрат Филимонович. – Я ведь торговлей занимаюсь, людей насквозь вижу. Но вот тебя, Родион Георгиевич, понять не могу. Вроде не врешь, а какая тебе с этого благородства корысть? Отвечай как есть, все равно не обманешь.

– Свобода дороже льна с коноплей, – честно признался Родион.

Как ни старался купец раскусить загадку, не дался ему орешек. И Толбушин согласился. Обмен был принят. Буквально ударили по рукам. Только купец спросил:

– Князь настоящий?

– Первый сорт. Лучше не бывает, – пообещала сыскная полиция.

Вошли в гостиную. Эгисиани уже освоился, со вкусом уговаривая на диване рюмочку ликера. Толбушин завел многозначительный разговор, князь гордо и важно отвечал. Время тянулось, все ждали только Полиночку.

Наконец она вышла в нарядном платье, надетом для жениха. Увидев своего избранника, да еще в парадном мундире, Полиночка покраснела, но Родион взял ситуацию под контроль. Подхватив князя за локоток, так что бедняга чуть не выронил рюмку, представил гостя и словесно разукрасил его как только мог. Ложь была столь чистой, что удивительно смахивала на правду. Даже юный Анзор с удивлением слушал. Полиночка только подняла глазки. И…

Родион ощутил, как по гостиной проскочила искра, нет – целая молния. Запахло озоном, весной и всем этаким особым, чем благоухает, когда случается внезапная любовь. Миссия выполнена. В этом доме Родиону более делать нечего. Он стал прощаться, оставляя приятного гостя. Подойдя к Полине поцеловать ручку, тихо сказал:

– Я же обещал, что все будет хорошо.

Барышня словно расцвела, стала удивительно милой и незаметно ответила рукопожатием. Как товарищу.

И все же Ванзаров попросил князя на минуточку. Выйдя в прихожую, без спроса вдавил щуплое тельце в стену, не сильно, а слегка, так что Анзор Шалвович дыхнуть не мог, и страшно спокойным голосом проговорил:

– Слушай, князь, меня внимательно и мотай на свои тонкие усики. Если ты попробуешь обидеть мою невесту, то есть решишь сходить налево, нет – только подумаешь засмотреться на какую-нибудь барышню, обещаю засунуть твою головешку в бильярдную лузу и бить по ней шарами, пока не околеешь. И чтоб больше не видел тебя в доме Агаповых. На пушечный выстрел к нему не подходи. И чтоб Клавдию Васильевну забыл с этого мига, как ночной кошмар. Ты для нее пропал, умер. И чтоб не видел тебя сегодня на конкурсе красавиц. Понял?!

Задыхаясь, князь еле выдавил смутный звук.

– Повтори ясно! – Родион чуть ослабил хватку.

– Да, канэчно, понэл…

– Давай слово!

– Ой, всэ даю… Атпуститэ, задахнусь… Слово князя…

– Чтоб невесту мою любил больше жизни, чтоб детей растил и коноплей торговал, как полагается. Будь счастлив тихой семейной радостью. Иди, она ждет.

И Ванзаров втолкнул слегка потрепанного Эгисиани обратно. Хоть любовь с первого взгляда и случилась, позавидовать Анзору Шалвовичу нельзя. Уж так возьмут его в оборот женушка с тещей, что только перья полетят. Снимет он красную черкеску, наденет конторский костюмчик и станет примерным купцом, чтоб передать дело внукам Кондрата Филимоновича. Как полагается.

С Толбушиным прощания излишни. У купца перед глазами возвышался фамильный герб, затмевая все мелкое и земное. Счастье и так заполонило его. А кое-кому еще светят объяснения с матушкой.

Без сожалений пролетка унесла Родиона на другой конец празднующей столицы.

Тухля нарезал неровные петли напротив своего дома. Милый друг жалостливо вздыхал, охал и скулил, то есть издавал звуки глубоко несчастной личности. Скорбь при розовых щечках и общеупитанном виде подмывала хорошенько дать по шее. Но Ванзаров сдержался. Потащив тушу за собой, оставил топтаться на лестничной площадке. Сам же героически дернул за звонок.

Открыв, хозяйка критически оглядела незваного гостя:

– Что ж, Ванзаров, парадный мундир тебе очень идет. Пуговицы золотые, петлицы, и вообще усы отрастил роскошные… Так и ходи по Невскому. Барышни будут без ума. Чему обязана такой честью?

– Войдем в дом, Юлия. Прости, мне надо сообщить тебе важное известие, – драматическим тоном сообщил он и даже нахмурился. Нагнетал трагическую атмосферу, прямо скажем.

Его впустили.

Жена Тухли отличалась добротностью форм, была милой, хоть строгой барышней. К Ванзарову относилась как подобает умной супруге: терпеливо сносила друга детства своего мужа. Угощала вкусными обедами, но держала в рамках приличий. А то ведь эта парочка могла выкинуть что угодно. Однако сегодня друг ее врага, то есть мужа, стал ей врагом. Ничем иным Родион не заслужил такой холодный прием. Ему даже присесть не предложили.

– И что ж такое таинственное хочешь мне сообщить? – спросила она, наглым образом закинув ногу на ногу и выставив носок домашней туфельки. – Если про своего дружка – даже не начинай. Слышать о нем не хочу, а видеть – тем более. Пусть живет, где пожелает. Ноги его не будет в этом доме. Конечно, у тебя ночует?

– Конечно, нет, Юлия… – начал Родион, но слушать его не стали.

– Значит, к маменьке своей подался. Куда же еще! Нагадит в собственном доме и бежит к мамаше, чтобы бедному мальчику, которого застукали со шлюхой, утерли сопли.

– Ты многого не знаешь, Юлия… – все еще загадочно-трагически вещал Ванзаров.

– Да? И чего же я не знаю? Сколько у него девок? И знать не хочу!

– Послушай меня, Юлия…

– Родион, или говори по-человечески, или выгоню.

Шарик трагедии сдулся. Ванзаров стал милым.

– Юлечка, дело серьезное, хотел тебя подготовить, – любезно сказал он. – Только не ругайся, а выслушай. Твой муж…

– А! Так и знала!

– …Андрей Юрьевич Тухов-Юшочкин выполнял важное секретное задание государственного масштаба.

– Кто?! Тухля?! – искренне поразилась супруга. – Привести в дом проститутку – это так теперь называется?!

Потребовав тишины (раз обедать не зовут), Ванзаров продолжил:

– Дело секретное. Полиция получила сведения, что в столицу из Берлина прибыла опасная шпионка госпожа… Ландин. В лицо ее никто не знал. Был только один шанс опознать коварного врага: на спине у нее особая татуировка – свора гончих охотится за лисой. Было принято решение проверить несколько подозрительных дам. Но специальных агентов или филеров использовать нельзя. Шпионка слишком умна и прозорлива, сразу раскроет подвох. Поэтому сочли нужным применить мужчин, не знавших ничего. Извини, это я предложил кандидатуру твоего мужа. Ничего более безобидного и дурацкого выдумать нельзя. Я ничего не сказал Тухле… то есть Андрею Юрьевичу, и сделал так, что одна из подозреваемых его заметила. Он не хотел знакомиться, упирался и чуть не сорвал операцию. Проявил чудеса мужской верности и все время говорил о тебе. Это я заставил его привести шпионку в ваш дом. Чтобы все было по-настоящему. Тухля… тьфу ты, Андрей Юрьевич ничего не знал и рисковал жизнью. Если бы шпионка что-то заподозрила, убила бы его на месте. Лежал бы на ковре в луже крови и с ножом в горле. Он выполнил свой долг до конца. Я не имею права посвящать тебя в это. Но не могу позволить, чтобы ваша семья была разрушена ради высшего блага государства. Надеюсь на твое благоразумие. Все это надо сохранить в полной тайне.

Импровизация удалась. Вдохновенная ложь настолько оглушила, что мудрая супруга сидела открыв рот.

– Можешь гнать его, но знай: ты нанесешь обиду истинному герою, который не пожалел ничего ради блага своей родины. Тебе решать, как поступить. А если нужна жертва – возьми мою голову. Это я во всем виноват…

И Родион натурально склонил шею.

– Где же наш герой теперь? – с некоторым сомнением спросила Юленька.

– Ждет своей участи поблизости.

– Ордена за такое не получит…

– Операция сугубо секретная, – встрял заступник.

– …и чина ему не дадут…

– Шпионка изобличена и дает показания в крепости. Тебе этого мало?

– …и соседи не поверят…

– Есть герои, что творят свои подвиги втайне!

– …ну, что с ним делать? Зови этого героя. А с тобой я после разберусь…

Тухле были даны строгие инструкции: вид понурый, глаз – на слезе, полное раскаяние и покорность. Со всем, что ни скажет супруга, соглашаться. На всякий случай про шпионку Родион поминать не стал. Пусть в этом семействе будет своя маленькая тайна.

Начало внушало оптимизм. Юля приняла жертву шпионажа ласково, отвела в гостиную. И попросила оставить их наедине. Уговаривать Родиона не пришлось: разбираться с женой друга в его планы не входило. И он выскочил на лестницу. Только собрался приложить ухо к двери, как из квартиры раздались звуки, какими сковорода отбивает нечто мягкое. А вопли, издаваемые героем подпольной борьбы, успокоили: семейная жизнь Тухли набирает нужные обороты. Сначала больно, потом любезно. В общем, как у всех.

Кого бы еще осчастливить в такой день? Родион знал точно.

Оказавшись в полицейском участке, Леонид Данонкин озирался, как ребенок в пещере ужасов. Все здесь, казалось, пропитано ароматом крови невинных жертв. А жуткие запахи, что сочились от пола и стен, вгоняли в тоску, и только одно желание преследовало: бежать отсюда как можно скорее. Поближе к нему держался господин приятной наружности, украсивший пузо золотой цепью в палец толщиной. Во взгляде его сновал хитроватый бесенок, какой выдает авантюриста ловкого, но увлекающегося. Бывать в полиции ему не приходилось, но зарекаться не стоило. С такой-то профессией.

Долгожданных гостей Родион встретил блеском парадного мундира. Что Данонкин отметил с некоторым удивлением:

– Вас и не узнать. Преобразились. Оказывается – заметный мужчина… Если бы вы лично не просили, ни за что бы не поверил. Итак, имею честь представить: один из самых успешных антрепренеров обеих столиц господин Крутиков…

Хоть аплодисменты не грянули, легким движением подбородок господина намекнул на вежливый поклон.

– А это самый талантливый сыщик столичного сыска господин Ванзаров.

Подправив на «чиновник полиции», Родион ответил поклоном.

– Так где же ваш невообразимый талант? – спросил критик прекрасного.

Ему указали в глубь приемного отделения:

– Вон, развлекает…

Действительно, мистер Лав с большим удовольствием махал шваброй, драя заскорузлые полы, и напевал под нос. Заметив, что зовут его, бросил палку, вытер руки об жилетку и, сверкая зубами, предстал во всей красе.

– Так он ведь… того, – тихо, словно могли подслушать, сказал Крутиков.

Чиновник полиции сурово вздернул усы:

– Вам чем-то не нравятся господа африканского происхождения?

– Нет, все чудесно. Только вот дамы как бы не того…

– За них не беспокойтесь. От его пения падают в обморок и бросаются на шею. Не говоря о прочих радостях.

Крутиков явно сомневался в таких талантах:

– Может, что-то изобразит?

Ванзаров пытался помочь с переводом, но как без Лебедева вызвать божественные звуки? Ох уж этот английский, до чего вредный язык. Пришлось Родиону вертеть пальцами… Шустро сообразив, что от него ждут, мистер Лав упер руки в бока и грянул «Очи черные».

Муха не пролетела в участке, пока пел.

Стихла последняя нота.

– Мама моя! – только и смог выдохнуть Крутиков. Потрясение было слишком велико. Такой восторг упоения, честное слово. Сам Данонкин пребывал оглушенным. От восторга. От чего же еще…

Антрепренер кинулся жать черную лапищу, хлопать по спине и выражать чувства:

– Да с таким голосом мы всю Россию возьмем! Это же второй Шаляпин! Нет – первый… А позвольте, как его зовут?

Мистер Лав приветливо заулыбался, услышав знакомое имя.

– Нет, это не годится, – расстроился Крутиков. – Наша публика на такую афишу не пойдет. Что за имя: Вагнер Лав? Глупость какая-то…

– Может, псевдоним? – предложил Данонкин.

Антрепренер загорелся новой авантюрой, не хуже пороха:

– Точно! Назовем как-нибудь звучно: «Громский»… Или «Шумский»… Нет… Может, «Звонский»?.. Или «Голосков»… Не то…

– Может, «Баскув»? – сказал Родион.

Крутиков аж подпрыгнул, гремя золотой цепью.

– Гениально! Баскув! Черный голос России! Нет – смарагдовый голос России! Аксамитовый голос! Потрясающе! Бесподобно! Я забираю его немедленно и подписываю контракт на три года! Полный фурор и мое содержание! Он будет жить в лучших отелях столицы! Ну а вам, господин Ванзаров, контрамарки на все концерты – бесплатно.

Мистер Лав, уже крещенный новым именем, не очень понимал, что вокруг него происходит. Он только видел: добрые люди радуются – и радовался в ответ. Не знал, что восходит его звезда. Стремительно и бурно.

– Карашо! Випьем! – вдруг повторил он урок, выученный от чиновника Кручинского, и следом пропел: – «Отвесли усь давна хрисантеми в аду…»

Крутиков бешено зааплодировал.

От праздника искусства Родион поманил Данонкина в сторонку.

– Вы уж намекните господину антрепренеру, что обманывать мистера Лава на деньги не стоит, – тихо сказал он. – И вообще обманывать не стоит никого. Но друзей сыскной полиции – особенно. А уж мы похлопочем о разрешении на проживание в столице и выдаче паспорта.

Данонкин поклялся, что талант в надежных и, самое главное, честных руках. В чем были большие сомнения. Но пришлось верить на слово. Не держать же в камере такой талант. Да и ест много: тройную норму арестованного уминал. Одно разорение, честное слово.

Прощаться с Вагнером вышел весь участок. Суровые чиновники чуть слезу не пустили: так привыкли к музыкальным вечерам. И полы образцово чистые. С каждым он обнялся и расцеловался. Родиона подхватил в охапку и сжал со всей дикой силы. А опустив на пол, сказал искренно и тепло:

– Спасьибо!

Нет слов, как трогательно. Хорошо, что Лебедев не видит.

На том чудеса праздничного дня успешно истощились.

Как ни гнал Ванзаров тревожные мысли, но вечер приближался неумолимо. Следовало хоть как-то подготовиться.

Уставшее солнышко праздника клонилось к закату. Торжество прошло как нельзя лучше. В Исаакиевском соборе отслужили торжественный молебен в присутствии виновников торжества, в клубах народного просвещения зачитали лекции о значении державной годовщины, в Зимнем дворце дали парадный обед, а к середине дня открылись питейные заведения. Так что простой народ наконец смог присоединиться к отмечанию и, не жалея сил, наверстать упущенное. Украшения улиц как-то сразу потускнели, и уже витала тихая печаль, которая всегда теребит душу: конец празднику. Однако на Владимирском проспекте веселье словно и не думало утихать, а напротив – набирало свежие обороты.

Около Дворянского собрания столпилось такое количество экипажей, пролеток, бричек и даже карет, что движение окончательно встало. Редкие прихожие притормаживали, чтобы поглазеть. Уличной пробкой их не удивишь (тоже невидаль для столицы!), а вот узнать, что за публика такая собралась, – любопытно.

Действительно, на улице собралось превеликое множество мужчин разнообразного возраста, роста и веса: все, как один, затянутые в свежие смокинги. Впрочем, изредка попадались золотые погоны на парадных мундирах. Над толпой поднимались дымки папирос и сигар. Но казалось странным: во всей толпе ни одной дамской шляпки или платья. Что за чудо?! Разве возможно, чтобы на веселое представление не пожаловала ни одна дама?

Невозможное случилось. Женская часть столицы категорически игнорировала конкурс. Если мужей, сыновей, любовников, отцов и братьев невозможно удержать в узде, то уж сами дамы объявили строжайший бойкот. «Они там выбирают красавиц, а я тогда кто же? Да эти пигалицы мне и в подметки не годятся!» – подумала каждая жительница столицы. И осталась дома.

Праведная месть красоте только подогрела любопытство. Откуда ни возьмись появился слух: обещают повторить волнующий номер, случившийся два года назад в парижском «Мулен Руж». Тамошняя танцовщица Мона так разгорячилась, что под музыку скинула с себя всю одежду. И хоть за это схлопотала штраф в 100 франков, но шум первого стриптиза докатился до Северной столицы. Чего-то подобного ожидали петербуржцы с замиранием сердца, не боясь домашнего возмездия. А ведь оно неумолимо ожидало каждого второго из счастливчиков. Что хотите: за удовольствие надо платить. И не всегда деньгами.

Разглядев невообразимую толчею, извозчик отказался везти дальше. Оставшийся путь Родион проделал пешком, продираясь сквозь нервно-оживленную толпу. Он уже протиснулся к дверям, когда сзади дернули.

Мрачный Николя смотрел исподлобья, всем видом показывая, какую обиду и несправедливость приходится сносить честным оруженосцам.

– Бросили меня, Родион Георгиевич, совсем забыли, – чуть не плача, пожаловался он. – С прошлого дня за вами бегаю, нигде застать не могу. Вот вы как. А я такое узнал…

Не желая препираться в толчее, Ванзаров подхватил мальчишку и без лишних слов потащил за собой. В гардеробе под Колиной шинелью открылся парадный костюм с галстуком. Как будто знал заранее, что попадет на конкурс. Сообразительный парнишка. Оглядев наряд старшего товарища, Николя с завистью заметил:

– Как вам идет… Прямо светский щеголь…

Отказавшись от ответных комплиментов, Родион спросил, что же такое удалось разнюхать юному сыщику. Ему доложили подробно.

…Оказавшись без командира и не желая прокисать в участке, Гривцов побежал к дому на Моховой, где занялся филерством. И практиковался до половины первого, пока не надоело. Вернувшись в 4-й Казанский, обнаружил, что Ванзаров не появлялся и никто не знал, где его искать. Сходив к нему домой, Николя и там никого не нашел. Опять вернувшись в «Помпеи», он узнал, что полиция здесь только что была, но уже уехала. Такое же несчастье произошло и на следующий день.

– А что же вы узнали? – напомнил Ванзаров.

Коля как-то сразу замялся и отвел глаза. Все ясно: еще один жулик растет в сыскной полиции. Сердиться на такую безобидную хитрость не было сил.

– Что заметили, пока за домом смотрели?

– Ничего особенного… – признался Гривцов. – Около половины первого появилась горничная, та, которую допрашивали в участке. Перешла улицу, зашла в дом напротив.

– Вышла оттуда примерно через четверть часа с очень красивой барышней?

Николя искренне удивился:

– Именно так… Откуда узнали?

– Неважно. Как же вы меня не заметили? Я в это время был у Агаповых.

– Захотелось узнать, куда барышни собрались. Вот и пошел за ними…

– В «Помпеи»?

– И это знаете?!

– Слушайте и поправляйте: они прошли через двор и поднялись через черную лестницу… Что дальше?

– За вами в участок побежал…

Какой оказался умный и проницательный помощник. Надо было раньше это разглядеть. Ведь он мог проследить, как Сданко песок разбрасывает, и, быть может, заметил кое-что еще. Поднял бы тревогу. И Лиза осталась бы жива.

– Теперь не прогоните? – спросил Коля опасливо.

«Будь под рукой, можешь понадобиться», – должен был сказать Родион, но только строго нахмурился. Дескать, там посмотрим.

Кто-то издал восторженный возглас и громогласно пустил выражение, какое в приличных местах давно не слышали. Мальчишка хихикнул.

– Ванзаров! Не только умница, но и красавец! – сообщил Лебедев, разглядывая чиновника полиции. – В смокинге совсем другое дело! Как я раньше не заметил! И такое добро пропадает без женского ига! Ай, ай, как нехорошо!

Аполлон Григорьевич и сам был во всем блеске накрахмаленной манишки.

Превозмогая неуверенность (все-таки не каждый день в смокинг влезаешь), Родион держался с достоинством. Чтоб не пасть в глазах оруженосца. И спросил с некоторой натужной строгостью:

– Нашли какое-нибудь вещество в теле Вонлярской?

– Да что же за человек! – в притворном гневе воскликнул криминалист. – Праздник, все выселятся, пришли на… мальчик, закрой уши… женские прелести смотреть… мальчик, открой уши… а этот – все о трупах! Кошмар. С кем приходится служить…

Он продолжал исторгать шутливые возмущения, но упрямый взгляд не отпускал. И Лебедев сдался:

– Какой вы… Ни минуты от вас покоя… Конечно, нашел. Может, уже знаете, какое именно? Что там накаркала старуха логика?

Она прокаркала устами чиновника полиции:

– Химическое вещество было в мази, при помощи которой Вонлярская боролась с красными пятнами на лице.

Аполлон Григорьевич согласился:

– Смесь хромовой кислоты и свинцовой соли может производить отбеливающий эффект. Например, раствором хромовой отмывают в лабораториях стеклянную посуду. Но для живого организма цена слишком высока. Даже за такую красоту. Барышня явно перестаралась. Как будто не могла уже без этого обходиться. Кажется, вас и это не удивляет…

– Теперь уже нет.

– Ах, вот как?.. Ну, погодите! Я тут ради интереса покопался в горничной-отравительнице. Так вот, отвечайте, умник: какой яд в ней обнаружен?

– Никакого. Лизавета чиста, – почти равнодушно ответил Ванзаров.

– Как узнали?

– Только логика. Честное слово: одна логика.

Великий криминалист не выносил, когда его так оглушительно уделывали. Причем на виду восторженного мальчишки. А потому разобиделся и, не скрывая угрозы, спросил:

– Может, и надпись на руке знаете как расшифровать?

– За исключением одного знака…

– Вот именно! Что бы вы делали без нас – незаметных тружеников микроскопа и ланцета. Я тут покопался и нашел. Оказалось, значок… – Лебедев довольно небрежно начертал в воздухе «а» в кружочке, – …придумали средневековые монахи-переписчики. Чтобы все время не чирикать «Ad»[31], изобрели эту закорючку. Только скажите, что ваша проклятая логика и это знала, – разговаривать не буду!

Пожав ладонь, прожженную тысячью опытов, Родион как мог ласково приголубил большого друга:

– Без вас, Аполлон Григорьевич, вся логика – пустая трата времени.

– Ну, вот то-то же…

– Я предполагал, что значат последние два символа. Но ваше открытие – решающее тому подтверждение.

– Учись, мальчик… – Лебедев подмигнул Гривцову, – …как надо подлизываться к знаменитым экспертам!

Николя очень серьезно принял к сведению, но спросил:

– А что же там зашифровано?

Родион обещал сказать после конкурса, чем расстроил Аполлона Григорьевича: вечно приходится вырывать силой все самое интересное.

– Ну хоть намекните! – смиренно попросил он.

– Могу про ножик, что попал к вам в коллекцию. Нашли в лезвии хитрую полость?..

Лебедев аж застонал от досады: ну нечеловеческая прозорливость у юнца!

– Этим перышком Дракоши расписался на руке Вероники Лихачевой, – словно не замечая, продолжил чиновник в смокинге. – Попробовал, как рисовать без краски. Тоже любознательность в своем роде. Не понравилась линия – перешел на химический карандаш. Никаких тайн. Иглу Сданко не терял. Ошиблись мы с вами, Николя. Надо признать. Однако текст надписи любопытен тем…

Как нарочно, на самом интересном месте дали третий звонок. Мужская публика, не церемонясь, бросилась занимать места в зале, увлекая за собой Ванзарова и прочих.

Сцена прогибалась под снопами искусственных цветов. Яркие драпировки привлекали заманчивыми формами. Украшения нагло копировали идиллическую картину из жизни древних греков. Или несуразные мечты о земном рае, вынутые из какой-нибудь прелестной головки. Что, в общем, одно и то же. Центром композиции был столик, на котором возвышались призы, уже поднадоевшие всему городу.

Оркестр занял свои места, когда нетерпение в зале достигло неимоверного градуса. Заиграл бравурный марш, публика ответила бешеным восторгом. Под неутихающие хлопки на авансцену вышла госпожа Маслова. Хозяйку конкурса было не узнать. В кремовом платье, облегавшем пышный бюст и украшенном сотнями мелких цветочков, она казалась воплощением самой богини Флоры. Или Фауны, кто их там разберет, этих древних богинь. Взмахом пухлой ручки Лидия Карловна потребовала тишины. Зал покорно смолк. Поблагодарив всех за присутствие, Маслова сообщила условия конкурса. Соревнование пройдет в три тура. В первом – барышни покажутся в оригинальном костюме. Для второго требовался костюм характерный, то есть народный. А на третий тур следовало явиться в вечернем платье. Большего от конкурсанток не требовалось. Простенько и незатейливо для первого раза. Чему были отданы ежедневные собрания – понять невозможно. Однако зрители и тем были довольны. Втайне они надеялись, что слух об обнажении – не ложь. Под конец Маслова сообщила, что судить конкурс будет независимое жюри, которое скрывалось в ложе бельэтажа. И эта новость прошла на ура.

Грянул марш из «Аиды». Действо началось. Под объявление Лидии Карловны вышла барышня с хризантемой и номером 1. Замена Ольги Ивановны была явно неравноценной. Барышня хоть и разоделась в фантазию на тему птичьего оперения, но ни фигуркой, ни лицом не могла соперничать с Лялей. Выйдя вперед, она изящно поклонилась залу и ушла за кулису. Ее проводил гром аплодисментов. Как и двух следующих барышень, ничем не запомнившихся. Маслова назвала номер 4.

На сцену вышла девушка с короткой мужской стрижкой, наглухо затянутая в рыцарские латы. Она не виляла бедрами, не источала соблазн. Но было в ней что-то другое. От неожиданности зал затих, не сразу разгадав, что перед ним – сама Жанна д’Арк, святая дева и спасительница Франции. Впечатление было столь сильным, что Родион потерял способность критического мышления. На какой-то миг, больше ему не позволено. Эльвира Ивановна не кланялась, не улыбалась и не заигрывала, а только смотрела поверх голов, куда-то в одну ей видимую даль. И это было настоящим потрясением. Конечно, публика предпочла бы обнаженные прелести, но и эти – закованные в бутафорские латы – вызвали восхищение. Нельзя было придумать костюма лучше для такой стрижки.

Господа в смокингах повскакивали и устроили овацию. Кратко кивнув, Эля ушла, как настоящая королева. Старина Вергилий как-то сказал о явлении Венеры: «Vera incessu patuit dea»[32]. Он мог бы повторить это о выходе Эльвиры Ивановны. Иначе не скажешь: богиня. Затмевает всех. Отчего и пострадали следующие четыре конкурсантки. Милые барышни в затейливых нарядах прошли как-то незаметно. Настолько, что зал не обратил внимания: за хризантемой с пятеркой появилась сразу семерка. Не нашлось Ладе быстрой замены.

К девятому номеру мужчины начали уставать. В самом деле: слишком много одежды и мало толку. Наконец хозяйка конкурса объявила выход госпожи Лоскутовой. Клавдия Васильевна выпорхнула на сцену и получила то, что заслужила: гром аплодисментов. Дождались! Из одежды на ней оказалась легкая туника с золотыми краями, которая укрывала меньше, чем показывала. Даже туфелек не надела. Все прелести, над которыми работали косметические средства, предстали в полной красе. Воздев ручки, как торжествующая вакханка, а затем склонившись в глубоком поклоне, она показала слишком много для разгоряченных зрителей. Кое-кто рисковал отбить ладоши. Это был полный и безоговорочный триумф.

Второй тур заставил ждать. Оркестр развлекал публику темами из популярных опер. Наконец Маслова вышла и объявила начало дефиле. Из всего хоровода зрителям запомнилось только два номера: упрямое появление Эльвиры Ивановны в рыцарском облачении и ожидаемый верх соблазна – Клавдия Васильевна явилась в костюме наложницы турецкого паши. Стоило ей покрутить обнаженным животиком, как по залу прокатился стон голодных хищников. Что вы хотите: общественные нравы еще строгие, много не надо. Покажешь полоску животика – и все счастливы.

Все же конкурс следовало заканчивать скорее. Публика начала скучать. Соревнования явно не получалось, фаворитка была очевидна.

Отыграв положенные такты, оркестр изобразил туш, что означало третий тур.

От духоты и давящего воротника Родион не знал, куда деться, но терпеть было надо. Чтобы узнать, чем дело кончится. В соседних креслах стали принимать пари: выйдет ли девушка-рыцарь в третий раз в том же? Это настроение овладело всеми. Трех первых участниц в красивых вечерних нарядах публика встретила вялыми хлопками, так что барышни пригорюнились. Но как только Маслова огласила четвертый номер, воцарилась мертвая тишина. Дирижер и тот замер с палочкой. Что же будет?

Впечатывая шаг в доски сцены, явилась святая Жанна. Не было у нее ни знамени, ни меча, но если бы она захотела, если б взметнула руку и бросила клич: «Кто верит в меня – за мной!» – кажется, не нашлось бы того, кто бы остался в креслах. Ринулись бы куда угодно: хоть на руках нести, хоть на штурм Зимнего дворца. Даже Родион ощутил в себе нечто подобное, хотя по службе обязан охранять режим. Такая красота силы озарила Дворянское собрание. Эля гордо кивнула и ушла за кулисы. За ней, как на веревочке, потянулись сердца мужчин. Сильный пол, а любит сильную руку над собой. Никто не вспомнил, что этот тур – для вечерних нарядов.

Окончательную точку в конкурсе поставила госпожа номер десять. Клавдия Васильевна вышла в таком смелом платье, что надежды сбылись. Нечто прозрачное и столь открытое спереди, что оставалось только хлопать и надрывать глотку от восторга.

Настал волнующий миг. Из ложи появилась почтенная комиссия, председателем которой оказался полковник Вендорф. Прочие господа были незнакомы. Оглашенный результат не стал сенсацией. Третье место и неподъемных казаков получила барышня, фамилию которой не разобрали. Литые бронзовые часы с купидонами по праву достались госпоже Агаповой, которая вышла за наградой в простом черном платье с глухим воротом. Но от этого не стала менее популярной. Но как только объявили первое место, словно стало светлее. Так воссияла Клавдия Васильевна в умах и желаниях каждого в этом зале. Ну, почти каждого, если вычесть чиновника полиции и его оруженосца. Про Лебедева скромно умолчим.

Не позволяя восторгам остыть, Маслова объявила великого Орсини. Занавес пал, а когда его раздернули, сцена превратилась в логово волшебника. Все это многие видели в «Помпеях», но появление маэстро встретили хорошо. Жадно насытившись аплодисментами, Дмитрий Иванович начал программу. Фокусы показывал на удивление незатейливые: исчезновение карты, появление целой веревочки после разрезания и тому подобные детские обманы. Ходящих скелетов или отрубленных рук явно недоставало.

Отработав обязательный набор, Орсини сообщил, что сейчас, впервые в истории магии и волшебства, будет представлен новейший фокус. Для него требуется ассистентка и участница. Под новые восторги на сцену выплыла Клавдия Васильевна, расточая очарование. За ней скромно держалась Эля.

Удалившись за кулисы, иллюзионист появился обратно с длинным ящиком в черном шелке. Установив его в центре сцены, Орсини раскрыл дверцу и предложил войти. Эля подала матери руку, чтобы ей было удобно. Агапова поместилась целиком, только голова торчала над коробом. Вынув с четырех сторон скрытые задвижки, фокусник и ее закрыл целиком. После чего обратился к залу, попросив добровольного ассистента. Как видно, замены Дракоши не нашлось. На сцену поднялся бодрый господин в отличном расположении духа. Совместными усилиями короб положили горизонтально. Откуда-то сбоку появился узкий железный прямоугольник, к вершине которого крепился широкий нож. Конструкция вошла в пазы так, что нацелилась на линию шеи.

Повисло сильное напряжение ожидания. Маг вышел вперед.

– Господа! Сегодня на ваших глазах родится великий фокус, который войдет в историю под именем гильотина Орсини. Сейчас вы увидите, как нож разрубит этот ящик, после чего наша победительница выйдет живой и здоровой!

Его окатили шквалом восторгов.

Загремели тревожные аккорды, заранее отрепетированные. По команде маэстро веселый доброволец взялся за шнурок гильотины. Подняв руку на изготовку, Орсини начал обратный отсчет, медленно и тягуче, словно нагнетал страх. Но как только крикнул «один!», рубанул воздух. Улыбаясь, господин дернул за веревочку. Нож и упал. Как раз под зловещий удар барабана.

Бросившись к гильотине, Орсини подтянул лезвие и вместе с добровольным помощником перевернул ящик вертикально. Безвестному господину жутко понравилось на сцене, он таял в счастливой улыбке. Попросив немного свободного места, Дмитрий Иванович сдернул черные створки. Клавдия Васильевна смотрела в зал широко раскрытыми глазами. Вот сейчас выйдет невредимой под всеобщий восторг.

Но тут голова ее чуть вздрогнула, накренилась и легла на щеку. А затем свалилась на пол с глухим стуком капустного кочана. Подпрыгнув мячиком, сделала кульбит и замерла, уперев глаза в сцену. В том месте, где только что росла часть тела, ударил бурый фонтан, шипя и забрызгивая беззаботного помощника.

– Ой! Фокус не удался, – прошептал Лебедев.

– Наоборот: полный триумф, – ответил Родион. – Просто и элегантно. И без химических надписей на руке.

– Да что в них зашифровано-то?!

– Потом скажу…

Лебедев заскрежетал зубами. От досады и любопытства.

Только Коля сидел ни жив ни мертв. Не мог закрыть глаза, как ни старался. Но и смотреть еле хватило духу.

Понимание того, что случилось, растекалось медленно, но неотвратимо. В партере уже начали вскакивать с мест. Послышались гневные и испуганные крики. Господин доброволец рассматривал, ничего не понимая, красные пятна на руках и манишке. Эля отвернулась и скрылась за кулисы. А великий маг как стоял, так и грохнулся в обморок прямо на авансцену.

– Аполлон Григорьевич, чемоданчик не забыли?

– В гардеробе оставлен, только для чего? Голову назад не пришью…

– На всякий случай… Николя, бегите на улицу, там дожидаются городовые и Афанасий Курочкин. Скажите: пусть будут наготове. К ним господин Лебедев присоединится.

– А я? – с обидой спросил Коля.

– Ну и вы тоже. Куда вас девать.

Требуя дорогу именем сыскной полиции, Ванзаров пробирался к сцене. И успел заметить, как стремительно бежал полковник Вендорф от неприятностей чужого отделения. Из судейской ложи это удобнее всего сделать.

Пока улеглись страсти (а великого мага и его помощника отпаивали каплями), прошло не меньше часа. Так что успела явиться делегация от 1-го участка Спасской части. За расследование несчастного случая чиновники взялись охотно. Трудов-то никаких: составил протокол, снял показания со всех свидетелей, оказавшихся поблизости, и, считай, закрыл дело. Жалко, конечно, первую красавицу, но всякое бывает в фокусах. Голова Клавдии Васильевны так и лежала, где упала, ее прикрыли какой-то грязной тряпицей. Первая красавица обратилась серым холмиком.

Орсини заметно ослабел и все повторял «как возможно?» и «все же проверил!». Госпожа Агапова держалась стойко, а вот Лидия Карловна помрачнела, словно состарилась лет на десять. Терпеливо дождавшись окончания всех формальностей, Родион спросил разрешения поехать в дом на Моховой всем вместе, чтобы кое-что обсудить. Эльвира Ивановна целиком поддержала идею.

В этот вечер Митрич приготовил что-то особенное, ароматы кухни витали уже в прихожей. Но молодая хозяйка попросила всех в гостиную.

Маслова села рядом с Дмитрием Ивановичем, поддерживая его заботой и участием. Эля устроилась напротив. Ванзаров оказался между ними. Словно нарочно.

– Теперь сообщите нам все, что желаете, – предложила Эльвира Ивановна.

Затея явно не понравилась Лидии Карловне.

– Не желаю слушать этого господина, – строго заявила она.

– Тетя Лида, будьте благоразумной…

Но дама осталась при своем мнении.

– То, что случилось сегодня, я предвидел, но не смог этому помешать, – сказал Родион. – Слишком просто и очевидно все было придумано…

– Чудовищная ошибка! – простонал Орсини. – Конец моей карьере.

– Нет, Дмитрий Иванович, не ошибка. И вы это прекрасно знаете.

– Но как вы смеете…

– Извольте выслушать, – скорее приказал, чем попросил Ванзаров. Установив тишину, он продолжил: – Начнем издалека, а именно с раскрытых убийств. Оставалось два простых вопроса, на которые не нашлось ответов. Во-первых: как Сданко уговаривал барышень лечь под нож. Неужели босняк, разговаривающий с акцентом, владеет таким даром убеждения? Все просто. Не надо обладать гипнозом, чтобы сделать девушке предложение, от которого она не сможет отказаться и сама побежит с радостью. Что же это такое? Достаточно сказать: «Дмитрию Ивановичу шепнули, что ты победишь в конкурсе красавиц. Пойдем померим ящик для фокуса, чтоб на сцене ошибки не вышло. Фокус новый, никогда не пробовали, все точно должно быть. Только надень платье, в котором выйдешь. Чтобы с размером ящика не прогадать». Что делает девушка, узнав из верного источника о своей победе? Идет и не раздумывает. Тем более каждая из них знала Сданко накоротке и не боялась. Даже циничная Влада Ивановна на это поддалась. Главная деталь, которая вызывала желание оказаться в ящике, – платье. Если бы просто так предложили куда-то забраться, барышни задумались бы. А если просят быть в платье, в котором предстоит выступать, – сомнений не остается. Очень тонкий психологический расчет. Кто-нибудь возразит?

Таких не нашлось.

– С этим понятно. Теперь черед второго вопроса: как Сданко резал горло, не оставляя следов? Так просто, что не догадаться, пока не увидишь. Положив жертву в ящик, так что голова свисала, босняк опускал гильотину, и кровь бежала в ведро с песком. Ему было важно не отрубить голову целиком, чтоб тело осталось в сборе. Тогда его легко оставить во дворе. Так и вижу: барышня ложится в плотный ящик, в нем не шевельнуться. Закрывается дверца – и тут же удар гильотины. И кричать нечем: горло перерезано. Так их и находили: спокойными и без крови.

– Я ничего не знал! – истерически взвизгнул Орсини.

– Не волнуйтесь, до этого доберемся, – пообещал Ванзаров. – Впереди еще много чего. А мы и со вторым вопросом не покончили. Но как же удавалось спрятать искусную гильотину? Ответ прост: ее и не прятали. Ящик стоял разобранным в плоскую декорацию. Все искали нечто, в чем могли бы держать тело, но не узнавали его в разложенном виде. Наверняка я сам смотрел и не видел. Ведь стоит поставить гильотину ножом вниз и закрыть любой декорацией, как орудие казни превращается в невинную конструкцию из железа. Это простой фокус. Но куда более сложный был показан сегодня. Не так ли, Дмитрий Иванович?

– Это трагическая случайность!

– Именно так вы и должны отвечать впредь. Только мы-то с вами знаем, что главный секрет фокуса в отсутствии самого фокуса. Все происходило на самом деле.

– Госпожа Агапова должна была опуститься вниз, и нож просто разрубил бы воздух! Вот и все! – Масловой приходилось сдерживать Дмитрия Ивановича, чтобы он не взлетел от негодования.

– Именно так вы ей и сказали, – согласился Родион. – Но весь фокус в том, что ящик самый обычный. Никакого двойного дна в нем нет. Стоило лишь заглянуть. Потому секрет так просто было сохранять: секрета не было. А был только разборный ящик с прорезью для головы жертвы.

– Что за безумный вздор! – вступилась Маслова.

– И любой так скажет. Зачем убивать госпожу Агапову таким сложным способом? Об этом еще успеем. Сейчас важнее понять значение мелких деталей, которые так путали логику. Например, что за надпись оставлял на руке жертв Сданко. Что значат эти закорючки? Дмитрий Иванович видел, а дамы поверят на слово. И здесь фокус в том, что шифра никакого нет. Все ясно написано. Мой друг-криминалист разгадал значение буковки «а» с закорючкой. Остальное – еще проще. Надо лишь помнить, что «V» с точкой – это сокращение от латинского «voco», а «галочка», пометка на полях, – конечно же, «verum». Маленькая хитрость: в латинском языке это слово имеет еще одно значение – справедливость. Таким образом: «Ad verum voco!» То есть меня призывали к справедливости. Даже восклицательный знак имеется. Так упорно взывали, что я стал искать эту самую справедливость. И нашел.

– Не могу больше этого слушать, – пожаловалась Маслова. – Выгони его, полиция не имеет права здесь находиться.

– Нет, я хочу узнать, чем кончится, – ответила Эльвира Ивановна. – В смокинге вы неотразимы, Родион Георгиевич. Смокинг подчеркивает благородство, а вы просто источаете аромат благородного человека.

Ванзаров поклонился:

– Чтобы свершилась справедливость, требовалось много усилий. Труднее всего дался первый раз. Наверно, Вероника Лихачева сама пыталась узнать, что за фокус готовит господин Орсини. И догадывалась, что его нет. Чем подписала себе смертный приговор. Чтобы она не испугалась, требовался веский аргумент. И такой нашелся: красивое платье с плеча Эльвиры Ивановны. Вика не могла устоять перед такой красотой и надела его. Этого только и ждал Дракоши. Он предложил померить ящик, раз уж платье на Вике. Но с платьем вышла промашка: Лиза испугалась того, что сделала. А может быть, подсмотрела работу Дракоши с гильотиной. Нервы сдали, она напилась. И наверняка забыла инструкции. Поэтому госпожа Маслова и горничная так по-разному описывали историю. Но Лиза промахнулась еще раз, когда попалась мне на глаза ночью. Куда она ходила? Портье меблированных комнат ее не знал. Значит, у любовника не была. Что остается? Вы, Дмитрий Иванович. Она пошла узнать про сыщика Чижа, который объявился в доме. А должен был появиться с фамилией Ванзаров. Не зря ведь спрашивали у Данонкина подходящего. Такого, чтоб разобрался и услышал призыв к справедливости. Вы ей и объяснили. Дескать, толковый, даже фамилию подменил.

– Да вам, господин Ванзаров, на эстраде выступать! – иллюзионист язвительно усмехнулся. – Фокусы почище моих показываете.

– До вас далеко. Как и до госпожи Масловой. С таким мужеством сыграть роль хозяйки конкурса красавиц. С таким упорством отсеять всех хорошеньких и набрать откровенных дурнушек. С такой настойчивостью проводить собрания, чтобы жертвы привыкли и были под рукой. Так ненавидеть Клавдию Васильевну и каждый день улыбаться ей. Даже призы безумные придумать, чтобы их и в руки было взять противно. Столько денег угрохать, такой интерес в мужском сообществе возбудить. А как меня умоляли найти убийцу и спасти конкурс… Высокое мастерство. Только в одной мелочи вы промахнулись: рассказали, что Вероника побежала мерить платье с розочками в гримерную. Забыли, что там – маленькое зеркало, в такое смотреться во весь рост невозможно. А большое – у вас за ширмой. Нелогично: девушка так бы не поступила. Значит, вся история с платьем – чистый блеф. Дракоши заглядывал к вам, чтобы позвать Лихачеву. И вы его видели. Если сами не позвали. Разве не так?

– Да пошел ты… – строгая дама отправила чиновника полиции далеко с откровенной простотой. Крестьянская кровь – она такая, за словом в карман не лезет.

– Как прикажете, – Родион поклонился. – Только прежде надо выяснить: к какой справедливости вы взывали?

Эля, до сих пор слушавшая с большим интересом, резко поднялась:

– Родион Георгиевич, вам есть надобность задерживать господина Толстикова и госпожу Маслову?

– Никакой. Они совершенно свободны.

– Тетушка, забирайте дядю Дмитрия и уходите. Не надо возражать… Я так хочу.

Дождавшись, когда в прихожей хлопнула дверь, она предложила:

– Давайте переместимся на кухню? Там обед стынет…

Как обычно, Ванзаров покорился воле дамы.

В царстве Митрича ароматы соуса мешались с настоем свежего бульона и запахами свежих пирожков. Голова просто шла кругом. Но Родион вернул ее на место. До блюд не дотронулся и спросил:

– Зачем делать косметику, которая приносит страшный вред?

– Нет, пользу! – с невиданной твердостью ответила Эля. – Красота – единственный способ женщины получить хоть немного счастья. Красоты нам отпущено слишком мало. Верно говорил Сократ: «Красота – королева, что правит недолго». Мерзкий уродец, а понимал.

Надо бы заступиться за старину, но Родиону было не до того:

– За красоту платить здоровьем. Не велика ли цена?

– Цена не имеет значения. Женщина всю жизнь расплачивается. Сначала за любовь, потом за рождение детей. А уж после за свой возраст. Зачем думать о последствиях и жалеть, когда надо брать сейчас? Вам не понять. Но женщины поймут. Если косметика нашей фабрики будет давать быстрый и сильный результат, они пойдут на любые жертвы.

– Первые принесены сестрами и горничной, – уточнил Ванзаров. – На них поставили важный эксперимент. Экстракт, убивающий веснушки, губная помада, делающая губы яркими, мазь от красноты на щеках. Во всех – сильные яды.

Умная барышня ответила сначала улыбкой:

– Но каков результат! Глаз не могли оторвать. Или вам татуировки больше понравились?

Кажется, госпожа Агапова прибирала разговор в свои ручки. Что никак не входило в планы чиновника полиции.

– Вернемся назад, – напомнил он. – Среди всех подозреваемых была только одна персона, которой убийства трех девушек не были нужны. С точки зрения логики нет ни одного довода или мотива, которыми ее можно уличить. Она – вне подозрений еще и потому, что сама находится под угрозой. Даже предположить, что во всех смыслах невинная девушка может быть замешана в преступлении, – уже нелегко. А логически обосновать – еще труднее. Но стоит сказать лишь одно слово, как все встает на свое место. Не ради выгоды совершались убийства, а ради того, что называется долгом. Вернее – дурно понятым долгом вершить справедливость.

– Вы слишком хороший сыщик, – Эля кокетливо откусила кусочек сочного пирожка. – У меня к вам деловое предложение: хочу, чтобы вы стали моим мужем. У вас есть ум, сила, честность и… благородство. Вы не будете жениться на деньгах, хотя знаете, сколько их у меня. Подумайте, как мы похожи. Каждый из нас добивается того, что хочет. Такие сильные личности должны быть вместе. К тому же вы мне очень нравитесь. Боюсь сказать: «Люблю». Пока еще. Да и вообще у женщины нет времени на любовь.

– Неужели?

– Женщине надо продолжать род. Тонкие чувства – удел мужчины. Это они придумали любовь, чтобы оправдывать свое господство. Любовь – оправдание слабостей и желаний мужчины. И только. Запомните: в сердце женщины никогда не бывает любви. В нем нет для этого места. Ни анатомически, ни духовно. Вас, Ванзаров, я приглашаю для продолжения рода. Чтобы были умные и сильные дети. Моя и ваша порода дадут отличное потомство.

– И это все?

– Мне надо продолжить дело отца. Иван Платонович торговал мылом, а я – красотой. Она выгоднее нефтяных вышек, уж поверьте. Я подниму великий лозунг: «Красота не стоит денег!», или нет, вот так: «Красота – за копейки. Эффект – немедленно!» Кто устоит? Ну, согласны?

Ему протянули пирожок с той же тарелки, но Родион не заметил.

– Прежде чем ответить, хочу закончить свое дело. А там посмотрим…

– Ужасно любопытно. Как в зеркало волшебное глядишь.

– Быть может… После смерти отца вы прочли заключение участкового врача и не поверили ни слову. Сразу поняли: его убила жена, ваша мать. Убила коварно: задушила и выдала за отравление мышьяком. Причем в этом были замешаны и ваши сестры. После оглашения истинного завещания вы решили, что должны отомстить. По примеру древних гречанок, в знак скорби коротко обстригли волосы. И назло стали жить в кабинете с мышьяковыми обоями, чтобы доказать невозможность такой смерти. Но этого мало. Главная цель: наказать Клавдию Васильевну, безнравственную убийцу вашего отца, развратную негодяйку, что забыла о муже и развлекается с молодым любовником. Древние мифы хорошо вам знакомы. И вы решили повторить месть Электры. Месть дочери своей матери за смерть отца – вот что стало для вас справедливостью. Ну и сестрам вдобавок.

– Как интересно говорите, прямо заслушаешься…

– Месть должна вершиться казнью, лучше – публичной, – продолжил Ванзаров, не отвлекаясь на запахи пирожков, что становились все настойчивей. – Как это сделать? Тут родилась гениальная идея: использовать фокус без фокуса. Для этого нужны верные помощники. И они есть. Ваши двоюродные дядя и тетя. Люди, которым настолько доверял ваш отец, что взял их душеприказчиками, передал состояние через них. И они не подвели. Ваш дядюшка – великий маг Орсини – любит кровожадные фокусы и запросто придумывает гильотину. Но этого мало. Рождается вторая великая идея: провести конкурс красавиц так, чтоб победительница буквально легла под гильотину сама. Это берет на себя тетушка, которая всем начинает рассказывать о завете Ивана Платоновича приумножать красоту. Конкурс разрешен и назначен. Клавдия Васильевна ни о чем не догадывается, мечтает залезть в петлю, то есть победить, и трудится над своей красотой. Но всех нельзя наказать публично. Что делать с сестрами и горничной, что домогалась отца? Они должны умереть на репетициях фокуса. Пусть не так эффектно, зато просто и чисто: под ножом той же гильотины. Заодно унеся с собой следы косметических опытов. Что и проделывает Сданко за сценой. Красота замысла как раз в том, что одним ударом убирались конкурентки, которые могли помешать вашей матушке взять первое место.

– Вот как? – игриво удивилась Эля. – Какой вы умница. Жду от вас хорошего финала.

– Великолепный в своей простоте замысел требовал участия того, кто попытается его разгадать. Проверка на прочность, так сказать. Чиновника из участка мало. Ваш дядюшка наводит справки – и вот кандидат найден. Сданко пишет на руках жертв послания и методично подбрасывает тела на видное место, чтобы поиски начал избранник и никто другой. Господин Толстиков в свободные от фокусов вечера морочит сыщику голову историей про влюбленного вампира, чтобы тот не особо зарывался. Госпожа Маслова помогает как может, устраивая собрание с призраком. Все идет как надо. Только вы не рассчитали, что избранник станет копать так глубоко.

– Чего не случается, – дружелюбно согласилась она. – Ну и как, докопали?

Ванзаров поискал на столе жидкость промочить горло: как назло, только супница. Придется терпеть.

– Беда в том, что вы повторили мою ошибку. Только меня было кому вовремя поправить.

– Ошибку? Это какую же?

– Господина Агапова не душили и не топили, он умер от сердечного приступа в горячей воде. Врач участка все изложил, но заключение написал абы как, что вы приняли за сговор. Клавдия Васильевна не убивала вашего отца. И Вероника Лихачева никогда не домогалась его. Сестры застукали ее с князем Эгисиани, а вам – наверное, в шутку – рассказали, что Вика строила глазки Ивану Платоновичу. Вы убили четырех невинных человек.

Надкушенный пирожок в ярости полетел на пол.

– Невинных, говорите? – закричала она. – Так знайте. Неделю назад Лиза пришла и заявила: матушка сулит ей пять тысяч, если отравит меня, выдала бутылочку с мышьяком, обещала помощь сестер. Пришлось десять дать сразу и столько же, если окажет услугу. А вчера узнаю от вас, что Клавдия Васильевна уже и фабрику пристроила. Так была уверена в моей смерти. Это было открытие! Как только сил хватило виду не показать. Вот они – невинные! Справедливость не знает жалости. И еще…

Метнувшись к шкафчику, Эля вернулась с изящным флакончиком, полным янтарной жидкости.

– Вот что она хотела убить. Мы начнем делать не только косметику, но и духи. Это – первая ласточка. Называется «Аромат крови». Моя мать хотела спустить великое будущее ради ничтожества с усиками! Да и сестры хороши. Хоть для чего-то пригодились их никчемные жизни. Даже не жизни, а шкуры.

Порыв быстро прошел. Барышня слишком хорошо владела собой.

– Как же разгадали? – спросила она почти мягко. – Где я допустила ошибку?

– Ошибки не было, только логика, – ответил Ванзаров. – Три простых вопроса. Портье меблированных комнат, где жил Сданко, видел скромную барышню вроде горничной. Но не узнал в ней Лизу. Кто же приходил? Только одна барышня носит скромное платье. При этом она упорно доказывала, что не знает Сданко. Чего быть не могло, учитывая ее родственные связи с Орсини. Второй: откуда на банковском счете Дракоши взялось десять тысяч? Наверно, от того, кто мог столько заплатить. Опять только одна персона. И последний: от кого Ляля и Лада могли взять баночки с кремами, не боясь причинить себе вред? Только от близкого человека. Впрочем, как и Вероника. Три линии пересекаются в одной точке: совершенно невинная Эльвира Ивановна, не имеющая причин желать смерти своим близким. Кроме причины высшей справедливости. Ну и прочие мелочи: портрет убитого царя Агамемнона, знание латинского. Да и Лиза плохо сыграла вашу подругу-наперсницу.

Оценив работу логики по достоинству, она спросила:

– Так каков будет ваш ответ?

На раздумья времени не осталось.

– Ждете, что скажу: «Ab omni poena et culpa»?[33] – спросил Родион. – Это невозможно. Но улик у меня нет. Только логические доводы. К тому же убийца трех женщин найден. А смерть Клавдии Васильевны признана несчастным случаем. Все сделано просто и разумно.

Эля поднялась и медленно провела ладонями от груди, по талии и бедрам:

– Разве я совсем вам не нравлюсь?

На этот вопрос чиновник полиции и сам не знал твердого ответа. Зато на другой ответ был готов:

– Вам нужна не справедливость. Это все шелуха. Вас привлекают деньги и власть. Чтобы никто не смел до них дотронуться. Ради этого не жалко ни матери, ни сестер. Людей используете, как пешки. Лизой управляли, держа ее в неведении о любовницах Сданко и его женитьбе. Самого Дракоши палачом сделали за деньги. И, наверно, после конкурса все на него бы и свалили. Да и Дмитрия Ивановича с госпожой Масловой использовали, как вам хотелось. Знаете, кто вы?

– И кто же?

– Чудовище с головою льва, туловищем козы и хвостом дракона. Львица с огненным взором. Вы – Химера. Порождение темных глубин Эреба.

– Жаждете славы Беллерофонта?[34]

– Я не герой, а чиновник полиции.

Госпожа Агапова усмехнулась:

– И обещали защищать меня, герой!

– Слово держу. Защищаю умную и честную барышню Эльвиру Ивановну от чудовища, что в ней поселилось. Только мне одному уже не справиться.

– Ошибаетесь, Ванзаров, я не чудовище, а скромная девушка, которая пытается своим трудом чего-то добиться в этом мужском мире. И по такому поводу… – Эля подошла к плите. – Нам стоит выпить.

Польза от мальчишек в том, что они вечно не слушаются и делают не то, что им приказали. Вот старший товарищ сказал: «Марш домой!» – но разве можно такому приказу подчиниться? Конечно, нет! Коля и не подчинился. А зайдя с глухой стороны дома, взобрался на водосточную трубу. И так удачно висит жестянка, что видно с нее все в окнах второго этажа.

Николя хоть и храбрый чиновник полиции, будущий сыщик и все такое, но высоту недолюбливал. Вернее, боялся до коликов в животе. Но что сказал бы Ванзаров, когда бы поймал его на такой трусости? Даже думать не хочется. Надо брать штурмом, и все тут.

– Монжуа и Сен-Дени! – прошептал Коля и полез еще выше, забыв про парадный костюм. Порою быть рыцарем – это преодолеть в себе мелкий страх, да хоть страх высоты. Кто сказал, что в нашей жизни нет места маленьким подвигам? Вот, пожалуйста, мальчишка лезет по обледенелой жести. Разве не подвиг в своем роде?

Кое-как закрепившись на высоте, про которую и думать страшно, а вниз смотреть – тем более, Николя обхватил трубу что было сил и принялся заглядывать в окна. Из тьмы светлые помещения хорошо видны. Он быстро различил знакомый коренастый силуэт. А рядом – женский. Дама разливала вино. И тут в один из бокалов скользнула порция какого-то порошка.

Николя замер на трубе.

Надо что-то делать.

Иначе он не простит себе.

Но еще надо как-то спуститься вниз.

Он попробовал и понял, что не сможет сдвинуться ни на дюйм. Лучше примерзнуть к жестянке.

А как же друг?

Зажмурившись так крепко, как только смог, Николя повторил рыцарский клич, как молитву, и развел руки.

За окном что-то рухнуло с таким грохотом, будто с крыши упала глыба льда. Эля присмотрелась, но тьма за окном скрыла тайну. Она повернулась, держа бокалы:

– Что собираетесь делать со всем этим?

Ванзаров печально вздохнул:

– В лучшем случае доказать умышленное убийство и посадить Толстикова.

– Вам этого недостаточно?

– Не мне, истине.

– Поймать меня вы не можете, а я не могу отпустить вас. Патовая ситуация.

– Логически – именно так. Но всегда есть выход. Например, приложить усилия, пойти во все газеты как частное лицо и устроить такой скандал с фактами и разоблачениями, что за вашу фабрику не дадут рваной ассигнации. Это все, что я могу.

Эльвира протянула бокал:

– Спасибо за честность. Сначала мой тост. Хочу выпить за красоту. Она стоит того, чтобы ради нее пролить немного бесполезной крови. Подумайте, сколько пользы принесет наша фабрика, когда завалит страну дешевой и эффективной косметикой. Я спасу миллионы женщин, подарив им красоту.

– Вы медленно их убьете.

– Что наша жизнь, как не медленная смерть. Зато каждая получит шанс стать красавицей. Мы и конкурс теперь будем проводить регулярно… Знаете, что это? – Эля, как фокусник, вынула записную книжечку в кожаном переплете. – Здесь спасение миллионов женских судеб. Мой отец собрал секретные прописи разных косметических средств. А мы сделаем их сильнее с помощью науки… Что-то не вышел мой тост. Очередь за вами.

Сжимая тонкую ножку, Родион взболтал содержимое. Следовало еще раз все взвесить. Что у него есть в жизни? Ради чего жил? Карьеры не сделал. Матушка? Ну, поплачет и забудет. Братец и вовсе не поплачет и сразу забудет. Тухля? У него своих проблем достаточно. Еще три-четыре друга? Да и бог с ними. Лебедев? Он, конечно, расстроится, но жизнь свое возьмет. В общем, ничто не держит. Кроме служения истине. В этом двойное удовольствие: справедливость восстановить и сразу узнать: что там? Ради чего живем и страдаем? Жутко любопытно.

– Лучший тост: за красоту справедливости… – предложил он.

– Как мило!

– И чтобы гениальный преступник, вину которого невозможно доказать, понес наказание за примитивное убийство. За это пью.

Барышня салютовала.

Отпив большой глоток, чего должно хватить, Ванзаров стал ждать.

– Как жаль, что отказались, – сказала Эльвира. – Все бы стало просто и красиво.

– Не только красота требует жертв. Но и справедливость…

Он еще хотел что-то добавить, но язык отказался повиноваться. Мир подернулся рябью, стало тепло и тихо, захотелось прилечь. Сквозь наступавший туман он увидел, как ворвались в комнату его друзья, до сих пор ожидавшие на лестнице, как Коля в разодранной шинели, срываясь на плач, крикнул:

– Вы арестованы по обвинению в убийстве!

Как хохотала Эля, когда Семенов крутил ей руки, и кричала:

– Обманул, сыщик проклятый! Себя не пожалел, дурачок!

Еще он видел над собой лицо Лебедева, такое милое. Аполлон хлестал по щекам, рвал воротник, раздвигал непослушные челюсти, вливал что-то жидкое. Но это уже не важно. Родион увидел красоту, от которой не хотелось уходить. Красота поглощала его, и он отдавал ей всего себя. Все-таки переиграл чудовище Эреба. Пусть ценой своей жизни. Плата невысока. Может быть, станет чуть лучше. Хотя вряд ли. На это мало надежды. Но после него останется что-то хорошее. Что? Да вот хоть Коля Гривцов. Мальчишка плачет, весь костюм изодрал где-то. Это ничего. Все пройдет. И это тоже.

Звуки слабели, становясь тише. Было хорошо и спокойно. Быть может, там уже ждет старина Сократ. Будет о чем поболтать на досуге вечности.

Ванзаров уходил все дальше, не разбирая слов и лиц.

Кажется, кто-то рыдает. Он задержался и обернулся. Слезинка выпала и медленно-медленно полетела на него. И зависла на месте. Аполлон Григорьевич надрывался криком, обзывал мальчишкой, дураком и отчего-то: «Родненький мой», просил держаться, держаться ради всего, больница уже близко, ах да, они, кажется, едут. Зачем это, не надо, столько хлопот, отпустите его…

Опять Лебедев кричит: «Не уходи!» Вот и на «ты» перешли. Как это здорово. Как это хорошо. Пора прощаться.

Ванзаров сжал ладонь друга – горячая и мягкая. И ощутил во рту аромат крови.

У нее был особый вкус.

Вкус победы.

Нет, господа, что ни говорите, а красота – это страшная сила. Прямо сказать – убийственная. Будьте осторожны, заглядываясь на красавиц. Красота – это видимость, что напускает на себя хищный дракон.

И больше ничего.

Примечания

1

По старому стилю. По новому стилю 30 октября.

2

Полотнища, перетянутые через улицу на веревках.

3

Научитесь радоваться!

4

1 пуд = 16 килограммов.

5

Нет семьи без пятнышка (лат.).

6

Как труп?

7

Старинная мера жидкостей, 1 штоф = 1,25 литра.

8

Да, мой генерал! (фр.)

9

Виды официально зарегистрированных проституток.

10

Верую, ибо абсурдно.

11

Не слишком доверяйте красоте.

12

Материнская любовь (лат.).

13

Телеграфные сокращения: ТЧК = «.»; ЗПТ = «,»; ВПР = «?»; ВСКЛ = «!».

14

Ничтожный человек.

15

Перекиси водорода.

16

Рождественский пост (до 24 декабря). Венчание, составлявшее регистрацию брака, в пост не совершалось.

17

10 копеек.

18

К делу!

19

Стыдливая мимоза.

20

Евстратий Медников, основатель отечественной школы полицейской слежки – филеров.

21

Сын неба.

22

Получается из растения Myroxilon touifera, имеет ванильный запах.

23

Экстракт жасмина тройной крепости.

24

Мы люди, а не боги.

25

Наручники.

26

Э. Р. Гофман – знаменитый немецкий доктор-криминалист, автор классического учебника судебной медицины, выдержавшего в России до 1917 года одиннадцать изданий.

27

Влюбленные безумны.

28

Судьба отыщет путь.

29

Сотворение из ничего.

30

Лавки, в которых продавалась государственная водка.

31

Предлог «к».

32

В поступи обнаружилась богиня.

33

«Освобождаю от любого греха и вины».

34

Легендарный герой, победивший чудовище Химеру при помощи крылатого коня Пегаса.

Content

Антон Чижъ
Аромат крови

Примечания