Рид Томас Майн

Эсперанса. Изгнанники в лесу. Жилище в пустыне.

Майн РИД

Cобрание сочинений в 27 томах. Том 19

ЭСПЕРАНСА

I

— Нам остается, папа, только переселиться в Южную Америку! — серьезно сказал Том.

— Да, да! — поддержали Джек и Мери. — Там, наверно, хорошо, иначе кузен Чарли не хвалил бы!

Этот разговор происходил в семье младшего приходского священника, мистера Мертона. Мистер Мертон, человек ученый и уважаемый в округе, родился в Уикстоне, небольшой горной деревушке северной Англии. Там и было у него маленькое имение. Сразу же после окончания университета он женился на милой, но бедной девушке. Жизнь его до сих пор мирно текла среди книг, семьи и прихожан, которые души не чаяли в своем пастыре.

Мальчики, пятнадцатилетний Том и тринадцатилетний Джек, учились в школе. Джек, кроме того, занимался гимнастикой и борьбой. Девочки, четырнадцатилетняя Матильда и Мери двенадцати лет, тоже ходили в школу, но до последнего времени жили больше у бабушки с материнской стороны, вдовы, имевшей собственную ферму и умело управлявшей ею. Бабушка не жалела средств на образование внучек, а в свободное время обучала их рукоделию и хозяйству, чтобы они, как она выражалась, «не коптили зря неба».

Их мать, выйдя замуж за мистера Мертона очень молодой, была так избалована мужем, что превратилась в ленивую, беспомощную женщину, сидевшую целый день сложа руки и только жаловавшуюся на свои, чаще мнимые, недуги.

Что же заставляло семью Мертонов покидать родину и отправляться в такую даль, как Южная Америка?

Это будет ясно читателю, когда мы познакомим его еще с одним действующим лицом нашей истории — Чарльзом Вилларсом. Чарльз был сыном двоюродного брата Мертона, друга его молодости и товарища по университету. Вилларс вел дела с Южной Америкой и вскоре даже насовсем поселился в Вальпараисо, где женился на богатой наследнице. Однако его жена несколько лет спустя умерла, оставив сына Чарльза. Прошли годы, умер и неутешный вдовец. Мистер Мертон узнал об этом случайно: однажды к нему пришел пожилой смуглый господин и, представившись братом покойной миссис Вилларс, сообщил, что ему поручили привезти мистеру Мертону Чарльза Вилларса на воспитание и содержание до достижения совершеннолетнего возраста. Мальчику было тогда десять лет. Исполнив это поручение и вручив Мертону пять тысяч фунтов стерлингов, незнакомец постарался не задерживаться и удалился.

Мистер Мертон не сразу пришел в себя. Что делать с этим бледным, красивым мальчуганом, да вдобавок, оказавшимся еще и большим шалуном? К счастью, один приятель, доктор Аллан, вывел Мертона из затруднения, посоветовав отдать мальчика в школу. Через год Аллан получил место священника в Уинстонском приходе и уговорил друга стать его помощником, тем более что там же находилось и имение Мертона. Сюда-то, к своим родственникам, и стал приезжать на каникулы Чарльз Вилларс. Семья Мертонов так нравилась ему, что он продолжал навещать ее и после окончания университета, когда поселился в Лондоне.

И вот недавно старый друг мистера Мертона, доктор Аллан скоропостижно скончался, а преемник, без особых церемоний, вскоре заявил Мертону, что у него есть свой помощник и услуги Мертона ему больше не нужны. Положение было критическим. С большой семьей и незначительными доходами Мертон оказался без работы. Ко всем бедам, еще и теща скончалась, а ее сын и наследник, человек скупой, поспешил отослать девочек Матильду и Мери к их родителям.

В это трудное время Мертонов и посетил Чарльз Вилларс. Он как раз заехал проститься с родственниками: его дядя, тот самый, который привез его когда-то в Англию, звал племянника обратно, домой в Вальпараисо — принять счета по опеке над имуществом покойного Вилларса.

Узнав о бедах, выпавших на долю Мертонов, молодой Вилларс стал уговаривать их ехать с ним в Южную Америку.

— Поверьте, там вам будет гораздо лучше! Дядя выстроил у себя в имении церковь для английских рабочих и просил меня подыскать священника. Вот вам и место! А как там хорошо!

И юноша стал восторженно описывать все красоты и преимущества своей родины. Однако только после долгого колебания мистер Мертон согласился отправиться в такое далекое и рискованное путешествие. И вот вся семья, включая и давнишнюю преданную служанку Нанни, занялась хлопотами, связанными с подготовкой к отъезду.

Благодаря проворности Нанни, вниманию Тома и распорядительности Матильды, все было собрано и уложено так быстро, что поглощенный своими мыслями мистер Мертон и его слабонервная супруга почти и не участвовали в сборах. Один близкий семье адвокат взялся распродать мебель и впоследствии управлять маленьким имением Мертона, пока тот будет отсутствовать. Затем вся семья, простившись с прихожанами, отправилась в Лондон. Вилларс, знакомый с некоторыми южно-американскими коммерсантами, получил от них необходимые сведения, как экипировать для путешествия через океан английское семейство, а также узнал, на каком корабле можно отправиться в Вальпараисо.

От продажи мебели была выручена солидная сумма. На эти деньги приобрели все, что было нужно для Южной Америки. Мистер Мертон распорядился, чтобы проценты с капитала в 500 фунтов стерлингов, завещанного ему тещей, и доходы с имения пересылались ему в Вальпараисо.

Пока шли приготовления, семья нередко гуляла по Лондону и знакомилась с его достопримечательностями, причем мистера Мертона более всего интересовало Вестминстерское аббатство, это историческое место упокоения знаменитых английских деятелей науки и политики; дети же больше всего полюбили ходить в зоологический сад, где старались получше познакомиться с теми зверями, которые водятся как раз в Южной Америке.

Наконец настал день отплытия. Семья вместе со своим объемистым багажом разместилась на корабле «Мэпо». Капитан Россель, с которым их познакомили те же южно-американские коммерсанты, оказался очень образованным человеком. Он представил нашим героям еще одного пассажира, доктора Люиса, молодого врача, который, несмотря на слабое здоровье, решил отправиться в Вальпараисо, чтобы поселиться там и заняться врачебной практикой.

Капитан Россель уступил пассажирам две просторные каюты, где даже избалованная миссис Мертон чувствовала себя уютно. Что касается доктора Люиса, то он сразу всем понравился: Мертон восхищался его эрудицией, Том — его страстью к естествознанию и путешествиям; как врач он, естественно, снискал расположение вечно больной миссис Мертон; наконец младшие дети и Нанни полюбили его за неистощимую заботливость и добродушие.

В обществе капитана и Люиса плавание до острова Мадеры, первой остановки корабля, прошло для семьи почти незаметно, хоть и несколько однообразно.

В Мадере им предстояло запастись свежей водой; кроме того, капитан когда-то похоронил на Мадере свою жену и дочь, и ему хотелось посетить дорогие могилы.

Спустя несколько дней «Мэпо» бросил якорь в порте Фунчаль. Пассажиры были поражены живописными берегами этой местности, представлявшими отвесные скалы высотой до 2000 футов над морем.

Фунчаль — приятный городок, утопающий в пышной зелени и среди амфитеатра гор.

Расставшись с капитаном Росселем, поехавшим на кладбище, наши путешественники пошли на прогулку в горы, где обнаружили много апельсинных и лимонных рощ, виноградников, усеявших окрестности города. Несколько выше встречались банановые деревья, гранатники, смоковницы; еще выше — европейские знакомцы — груши, яблони, персики…

Семья Мертонов и доктор Люис с наслаждением лакомились этими плодами и не без сожаления вскоре покидали живописный остров.

Их снова ждало томительное морское плавание. Они прошли мимо Канарских островов, полюбовались на Тенерифский пик, вершина которого сияла на солнце, а нижняя часть была окутана облаками.

Становилось все теплее и теплее. Скоро до вечера уже нельзя было выходить на палубу. Наконец, уйдя еще дальше в южные широты, они увидели перед собой блистающее созвездие Южного Креста.

— Теперь и я мирюсь со своей ссылкой! — восторженно воскликнул Мертон, восхищаясь крестообразно расположенными звездами. — Как мне всегда хотелось взглянуть на этот символ нашей святой веры на небесах!

Наблюдения за роскошным южным небом несколько развлекли наших переселенцев. К тому же, предвидя близкий конец своего плавания, они, особенно молодежь, приналегли на изучение новых языков, испанского и португальского, на котором говорят в Южной Америке. К приезду в Рио-де-Жанейро, столицу Бразилии, все уже могли объясняться по-испански и по-португальски.

Величественный вид бразильской столицы, раскинувшейся по амфитеатру гор, среди пышной тропической природы, произвел на всех чарующее впечатление.

Наши пассажиры еще с большим удовольствием, нежели на Мадере, провели здесь время. Оказалось, что у Чарльза в Рио-де-Жанейро был знакомый португальский коммерсант, дальний родственник матери и хороший приятель его дяди. Дон Альварес, так его звали, узнав о приезде Мертонов, упросил наших друзей непременно погостить у него на фазенде, неподалеку от города. Так как у капитана сбежало с корабля шестеро лучших матросов, вероятно, сманенных на другой корабль, а Россель как истый англичанин не хотел брать матросов другой национальности и непременно хотел подождать, не подвернется ли случай заменить сбежавших все-таки соотечественниками, то в распоряжении Мертонов оказалось несколько дней, которые они и провели у Альвареса.

Молодежь с увлечением предавалась катанию верхом на лошадях и в лодках или ловила рыбу; старшие осматривали хозяйство — скотные дворы, кофейные плантации, где работали черные невольники; дамы же больше качались в гамаках, среди благоухающих цветов, играли, пели, разговаривали и изредка читали.

Время пролетело незаметно, и когда наконец капитан Россель пришел на фазенду с сообщением, что пора ехать, ибо он уже пополнил команду матросами-англичанами, с радушным хозяином все расстались с большим сожалением.

Опять потянулось долгое, утомительное плавание. Новые матросы оказались вполне подходящими, но пассажиры, особенно дети, сразу их невзлюбили за сердитый вид и угрюмость.

II

Скоро показались высокие горы — берега Огненной Земли, как объяснил капитан. Путешественники увидели затем высокий черный утес, который был, как им рассказывали, свидетелем гибели многих кораблей… Погода между тем испортилась: подули противные ветры, захлестал мокрый снег; на каждом шагу «Мэпо» грозили утесы и скалы. Негостеприимно встретил Тихий океан наших друзей!

Но их ожидала гораздо большая опасность: на корабле впыхнул бунт.

Первым заметил неладное среди экипажа Том.

— Папа, — сказал он отцу, — один из новых матросов, Вилль Гарди, кажется, замышляет недоброе. Я сам слышал, как он подговаривал товарищей к бунту!

Мистер Мертон, зная, к каким печальным последствиям может привести мятеж на корабле, обеспокоился. Но Люис поспешил ободрить его.

— Как ни дерзок Билл, — заметил он, — я не думаю, что он способен на серьезное преступление.

Однако в душе Люис тоже не был спокоен и обратился к капитану. Тот, после посещения могил жены и дочери, почти все время сидел в каюте и потому не замечал брожения в экипаже. Однако разговор с Люисом вывел его из состояния апатии. Он позвал помощника, честного, превосходного моряка, но сурового служаку, за что его не терпели матросы, и пошел с ним на палубу.

Тем временем Люис вернулся к своим друзьям и стал раздавать оружие, а Нанни стала наскоро собирать необходимые вещи.

Вдруг на палубе послышался шум голосов, топот ног, крики и выстрелы. Скоро дверь настежь отворилась, и в каюту вошло двое матросов. Они внесли находившегося без чувств Вилли Гарди, у которого была прострелена рука.

— А ну, доктор, поправьте-ка ему руку! — грубо сказали они Люису.

— Злодеи, что вы там наделали?! — воскликнул с негодованием мистер Мертон.

Вместо ответа один из бунтовщиков направил на него пистолет.

— Стойте, — резко поднялся доктор, — мы все вооружены, и если вы тронете хоть одного из нас, то вас и вашего предводителя может постигнуть смерть! Успокойтесь, и я спасу Вилли Гарди!

В это время раненый очнулся.

— Избавьте меня от боли, — простонал он, — и клянусь, что никого из вас здесь не тронут!

Доктор принялся за перевязку, затем приготовил успокоительную микстуру с опиумом, но перед тем, как дать ее больному, сначала объяснил ему ее свойства.

Выслушав Люиса, больной попросил позвать своего помощника, Джека Аллена, и, когда тот явился, велел ему отпустить пассажиров на шлюпке в море, дав им бочку воды, мешок сухарей и мешок риса, а из домашних вещей — все, что они захотят с собой взять.

Под хохот и ругательства несчастные пассажиры, наскоро забрав оружие и домашние вещи, поспешили в шлюпку, ежеминутно опасаясь, как бы бунтовщики не передумали и не набросились на них.

Все обошлось благополучно. Но, к удивлению наших друзей, к бунтовщикам пристал щеголеватый камердинер Чарльза, с насмешкой заявив своему господину, что и он хочет пожить свободно. Разгневанный Чарльз едва не бросился на него с кулаками; Мертоны удержали его, не то всем им пришлось бы туго.

Оказавшись в шлюпке, наши путешественники схватились за весла и поспешили удалиться от корабля. У доктора оказался карманный компас, и он посоветовал держать курс прямо на восток, так как, по его мнению, они не могли быть очень далеко от чилийских берегов.

Так и сделали… Наступила ночь. Утомленные долгой греблей, изгнанники подняли парус; ветер, сильно дувший с юга, погнал их к северу, и на рассвете сквозь густой туман они заметили сверкавшие снегом вершины Анд. Опять с надеждой налегли на весла, но ветер все относил шлюпку к северу. Наконец показался берег, но причалить к нему было делом нелегким, так как он весь был покрыт скалами, о которые с шумом разбивались бушующие волны.

— Нечего делать, — решительно заявил доктор Люис, — придется еще поработать. Нужно плыть вдоль берега, пока не встретим удобного места!

Так они проплыли несколько часов. Вдруг ветер яростно погнал их прямо на скалы, у всех сердце сжалось от страха, но не растерявшийся Люис заметил среди скал узенький проход и направил туда шлюпку. Это было устье маленькой речки. Друзья снова налегли на весла и, поднявшись немного вверх по течению, высадились наконец на песчаном берегу, привязав шлюпку к стволу одного из росших здесь буков.

Высадившись на берег и сложив свои вещи, путешественники огляделись. Кругом виднелся кустарник и лес, а за ними громоздились темные скалы, очевидно, прилегающие к Андам. Где устроить ночлег? Неподалеку оказалась довольно обширная пещера, сухая, покрытая мелким песком. В любом случае здесь было безопаснее, нежели на открытом воздухе.

Началась возня с устройством ночлега. Нанни устроила для своей госпожи постель из наскоро сложенных плащей, а Мери и Матильда, набрав сухого хвороста, развели огонь. Мужчины и мальчики занялись перетаскиванием в пещеру багажа из шлюпки, затем подкатили несколько больших камней к выходу из пещеры.

Хлопотливая Нанни уже достала чай и сахар и, наполнив медный чайник речной водой, готовила чай. Все расселись вокруг огня в ожидании живительного напитка.

Когда чай был готов, все с наслаждением напились его, закусывая морскими сухарями, хотя избалованная миссис Мертон и ворчала, что нет ни печенья, ни сливок, да и пить приходилось из каких-то оловянных чашек, взятых Матильдой на корабле.

Однако и за это нужно было быть все же благодарными. Мистер Мертон прочел молитву на сон грядущий; подбросив хворосту в костер, все завернулись в одеяла.

Утром доктор Люис поднялся первым и, разбудив мальчиков, отправился осматривать местность. Они взобрались на скалы и вскоре очутились на плоскогорье, покрытом низким кустарником. Том, уже поднаторевший в ботанике, нашел, что это барбарис. Идя дальше, они вышли к теснине, с которой открывался вид на Тихий океан. Его волны с шумом бились о прибрежные скалы. А дальше, за скалами, возвышались мрачные величественные Анды…

— Нет, тут, видно, по берегу недалеко уйдешь! — заметил печально Том. — Не подняться ли нам на шлюпке вверх по реке?

— И это не лучше, друг мой, — ответил доктор, — ведь речка, наверное, стекает со склонов Анд и выше представляет собой горный поток. Нам остается одно — опять сесть в шлюпку и искать счастья в другом месте! Однако, друзья, пора возвращаться к своим.

Они пришли в пещеру, захватив по дороге хвороста для костра. Посоветовавшись, решили пока раздобыть какой-нибудь дичи на обед, на что вызвался Чарльз, а доктор с Томом и Джеком, захватив рыболовные принадлежности, сели в шлюпку, чтобы наловить рыбы, а заодно и хорошенько осмотреть устье реки. С Чарльзом пошла и Мери, вызвавшаяся поискать птичьих яиц. Она же на всякий случай, чтобы охотники не заблудились, проворно взобралась на росший у пещеры бук и повесила красную тряпку.

Охота у Чарльза оказалась удачной. Он настрелял с полдюжины маленьких птиц, похожих на серого дрозда, а выйдя на берег реки, увидел стаю диких уток и убил несколько штук. А Мери, ползая по прибрежным камышам, набивала в это время свои карманы и сумку яйцами.

Далеко за полдень возвратились все в пещеру, где Нанни тут же принялась за приготовление пищи. Рыболовы тоже пришли с хорошей добычей: у них в корзине лежало несколько крупных форелей и лосось, а в шлюпке осталась еще целая груда устриц, набранных на берегу реки.

После сытного обеда путешественники опять принялись обсуждать свое положение. Как быть дальше? Ведь нельзя же вечно сидеть в пещере. Выйти ли снова на шлюпке в море или продолжать путешествие пешком, по суше?

— Думаю, друзья мои, — сказал доктор Люис, — придется остановиться на сухопутном путешествии, так как устье реки загорожено подводными камнями, через которые мы просто чудом проскользнули вчера! Да если бы, впрочем, и не было этого препятствия, все равно слишком рискованно пускаться в путь по морю, так как, по-видимому, эти берега необитаемы и слишком скалисты. Нет, лучше пойти по суше!

— Мне кажется, вы правы, — проговорил Мертон, — у нас нет под рукой необходимых средств, чтобы точно определить широту и долготу этих мест, но по форме берега и его особенностям можно судить, что мы где-то слишком далеко от Чили, у самой подошвы Анд. Скорее всего мы находимся на крайнем юге американского материка. Во всяком случае нужно еще раз тщательно осмотреть окрестности нашей стоянки.

На том и порешили, а пока опять взялись за ружья и удочки, чтобы добыть побольше пищи.

Чарльзу посчастливилось на этот раз подстрелить великолепную черную утку.

Ей больше всех обрадовалась Нанни, которая уверяла, что приготовит великолепное жаркое. Кстати, одной из девочек, Мери, посчастливилось найти картофель; правда, он был довольно водянист, но и им можно было довольствоваться. Наконец та же Мери нашла еще одно растение, которое она приняла было за ревень. На самом же деле это было Cunnera scabro; его стебли, как и ревенные, употребляются в пищу, а огромные, до восьми футов в диаметре, и почти круглые листья могут заменить целую скатерть.

Плотно закусив уткой с картофелем и рыбой, наши друзья улеглись спать.

III

Ночью доктора Люиса разбудил странный шум, в котором он различил человеческие голоса и конское ржание. Он бросился к костру, чтобы затушить его, но, к счастью, тот сам потух; затем доктор осторожно разбудил всех, предупредив об опасности, а сам выглянул в трещину скалы. Он сразу увидел группу рослых индейцев с длинными волосами; столпившись возле шлюпки, они о чем-то оживленно толковали, причем часто слышались слова los cristianos, так называют южно-американские дикари белых.

Очевидно, они вообразили, что тут высадилась толпа испанцев, и решили, собравшись целым племенем, напасть на них. Во всяком случае видно было, как они, соскочив с лошадей, привязали их к деревьям, а сами сели в шлюпку и поплыли вниз по течению.

Выждав, когда шлюпка скрылась из виду, наши друзья вышли из пещеры. Необходимо было немедленно решить, что делать. Общее мнение было — не терять времени и, навьючив весь багаж на индейских лошадей, немедленно бежать в горы, пока не вернулись дикари, бывшие, конечно, только разведчиками, с отрядом своих соплеменников.

Поспешно навьючили багаж на трех лошадей, прихватив парус со шлюпки, принесенный в пещеру для починки, на четвертую лошадь усадили супругов Мертон, на пятую — Чарльза с Мери, шестую взяли Том и Матильда, а Люис, Джек и Нанни пошли пешком.

Лошади были крепкие и послушные. На каждой была узда и седло из шкур, мехом вверх. На седле были приторочены длинное лассо, сплетенное из нескольких ремешков, и боласы, излюбленное оружие в Южной Америке среди дикарей и гаучосов. Болас — это два-три каменных шара с куриное яйцо величиной, обтянутые сыромятной кожей и прикрепленные к концу плетеных ремней длиной в четыре-шесть футов. Когда, покрутив над головой, охотник с силой бросает это нехитрое оружие, шары, увлекаемые собственной тяжестью, обматываются вокруг ног намеченной жертвы, и та падает, как подкошенная. Чарльз и доктор умели ловко управляться с боласом и обещали научить и мальчиков бросать это оружие. Кроме того под деревьями, где были привязаны индейские лошади, нашли три оставленных индейцами копья из бамбука, сажени в две длиной, с железными прекрасно заостренными наконечниками…

Утро только занималось, когда, покончив с укладкой, наши друзья тронулись в путь. Пройдя несколько миль по берегу, они свернули влево и стали пробираться через густой подлесок. Люис и Джек, с топорами в руках, расчищали дорогу. Не отъехали они и пятнадцати миль, как пришлось остановиться на отдых, так как солнце жгло невыносимо, и продолжать путь было крайне тяжело.

Лошадей развьючили, подушки и одеяла разложили на земле и, закусив, прилегли отдохнуть.

Отдыхали часа два, зато встали свежими и бодрыми, готовыми к новым трудам. Идти же стало еще труднее, подлесок перешел в дремучий лес. Наконец через пять часов утомительного пути вышли к быстрой, мелкой речке, на берегу которой и решили сделать привал.

Ночь прошла спокойно. На рассвете поднялись, запаслись свежей водой и снова двинулись в путь. Воздух становился суше и чище, чем был на влажных равнинах, и даже слабая миссис Мертон оживилась от этой перемены. Пробудившаяся от сна природа звенела на разные голоса; со всех концов доносилось пение незнакомых птиц, трескотня темно-зеленых попугаев. Попугаи до того надоели, что Джек не выдержал и ударом своего боласа свалил пару толстых крикунов. Из них могло получиться вкусное жаркое.

Доктор Люис, поглядев на этих птиц с их длинным, острым хвостом, произнес:

— Это попугаи Psittacus jaqulina. Летом они живут в Андах, а на зиму целыми стаями слетаются в Чили и там являются настоящими опустошителями полей; к счастью, они прилетают туда уже по окончании жатвы, иначе бы опустошили весь край.

Кроме попугаев нашим друзьям удалось еще полакомиться гигантской, с куриное яйцо величиной, душистой, сладкой земляникой, в которой тот же Люис признал Fragaria chilensis, чилийскую землянику, замечательную своим запахом.

Но в следующие дни дичи уже не попадалось. К тому же поднялся сильный, резкий ветер, пошел дождь, и разведенный было костер погас. Одну ночь так и не удалось зажечь огонь, и спать легли, пожевав только сухарей. Нечего и говорить, что ночь, проведенная в таких условиях, да еще впроголодь, без костра, была для путешественников не из самых приятных. Мало кто спал, встали раздраженные, продрогшие…

Вдруг доктор молча показал на стадо животных, которые спокойно паслись по склону горы, покрытому травой. Люис, Чарльз и Джек приготовили свои боласы и стали бесшумно приближаться к стаду. Им удалось приблизиться на близкое расстояние, и они бросили свои боласы. Стадо в беспорядке разбежалось, причем одно животное унесло с собой шары, обмотавшиеся вокруг его шеи. Но другое, сваленное удачным ударом, лежало на земле. К нему и кинулись охотники. Но еще прежде, чем они приблизились, громадный кондор, паривший в небе, быстро спустился на упавшее животное и стал выклевывать ему глаза. Разбойника едва отогнали ударами копья и с торжеством притащили добычу в стан.

— Это, кажется, лама! — проговорил Мертон, рассматривая животное.

— Не совсем лама, но из породы лам, — поправил доктор, — это, собственно, гуанако, замечательный по длине и стройности шеи, тонкости хвоста, похожего на крысиный, и по ногам, превосходно приспособленным к горам.

Из мяса гуанако приготовили превосходные бифштексы, которыми остался доволен даже привередливый Чарльз. Приберегли и шкуру, покрытую тонкой длинной и мягкой шерстью…

Гуанако хватило на несколько дней, а потом опять пришлось перебиваться сухарями да изредка яйцами. По расчетам путешественников, они прошли более ста миль, то взбираясь по крутым каменистым склонам, то спускаясь в долины. Местность была унылая, и только лес сглаживал общее тягостное впечатление. Одно только было хорошо — чистый горный воздух, благотворно действовавший на слабое здоровье миссис Мертон, которая чувствовала себя гораздо лучше и бодрее.

IV

После холодной, пасмурной ночи путешественники медленно тронулись в путь, обдумывая свое положение, а главное, соображая, где бы им найти какую-нибудь живность. Ослабели не только люди, но и лошади, одну из вьючных лошадей пришлось оставить на месте, а кладь переложить на верховую, где сидели Матильда и Том, которые теперь должны были идти пешком.

Вдруг шедший в нескольких шагах впереди Джек рванулся вперед и исчез в чаще леса. Опасаясь, как бы пылкий мальчик не подвергся опасности, Люис бросился за ним. Но догнать его было нелегко. Вдруг раздался выстрел, и это еще больше обеспокоило Люиса, он знал, что у Джека не было с собой ружья. Значит, стрелял кто-то другой. Люис кинулся на звук выстрела и, взобравшись на скалу, поглядел вниз. И что же? Он увидел Джека, склонившегося над каким-то незнакомцем.

Доктор с трудом спустился вниз и сразу же занялся раненым. А Джек тем временем рассказал о своей неожиданной встрече:

— Идя впереди, я заметил сквозь чащу деревьев гуанако. Подкрасться и бросить в него шары было делом одной минуты. Но шары обмотались вокруг шеи гуанако и только испугали его; он громко заржал. Я нагнулся, чтобы подползти еще ближе к животному, как вдруг раздался выстрел. Стой я на ногах, пуля непременно угодила бы в меня. А так он попал только в гуанако, которое, обезумев от боли, прыгнуло через меня, столкнулось с охотником и вместе с ним полетело с обрыва. До меня донесся стон раненого; я сполз вниз и увидел охотника, всего окровавленного, в забытьи. Что бы я делал с ним, если бы не явились вы, доктор!

— Ну, хорошо, Джек, что все так окончилось, — сказал Люис. — А теперь сбегайте за моим докторским саквояжем.

Мальчик проворно стал вскарабкиваться по обрыву, а Люис, содрав кору с ближайшего дерева, завернул в нее переломанную руку незнакомца, отложив операцию до более удобного времени.

Скоро вернулся и Джек, с ним прибежали Том и Нанни, которые притащили большое одеяло. Люис дал понюхать незнакомцу нашатырный спирт, и тот очнулся. Открыв глаза, он с недоумением поглядел на наших друзей, затем пробормотал по-испански: «Дайте мне умереть!»

Люис, хорошо знавший испанский, спросил его, почему же он не хочет, чтобы его перенесли к родным или друзьям?

— Родные, друзья! — с горькой улыбкой повторил незнакомец. — Увы, у меня никого нет.

— Ну, так мы будем вашими друзьями! — пылко воскликнул Джек. — Скажите, где вы живете, и мы отнесем вас туда!

Мальчик произнес эти слова на очень ломаном испанском, но незнакомец все-таки понял его и жестом указал на небольшую поляну в лесу. Больного осторожно подняли на одеяло и понесли через лес, покрывавший пологий склон; пройдя с милю, вышли на ровное открытое место, где струился веселый светлый ручей. Здесь, у скалы, стояла низенькая хижина, сплетенная из ветвей и крытая шкурами. Внутри она представляла собой одну светлую комнату, обитую мехами и меблированную сплетенными из прутьев сиденьями да едва отесанным пнем вместо стола. В углу лежала куча сена, крытого шкурами; это была постель хозяина. Сюда и положили больного, опять впавшего в беспамятство, наверное, от тряски при переноске.

Доктор немедленно принялся за работу: вправил сломанную руку, перевязал раны и ушибы, дал больному успокоительное, после чего тот крепко уснул.

Наши друзья огляделись. Маленькая долинка была покрыта сочной травой, на которой паслись мул и две ручных ламы; на огороде росли кукуруза, бобы и картофель.

Вечерело. Сгущался мрак, предвещавший грозу, — и доктор, подумав немного, попросил мальчиков сбегать к остальным и привести их сюда на ночлег.

Нанни, между тем, сидя возле больного, с любопытством оглядывала его хижину. С балок спускались длинные полосы сушеного мяса (чарки), а на полке стояли грубые деревянные сосуды, один с водой, другой — с молоком.

Заметив любопытство Нанни, доктор смеясь посоветовал ей заняться разведением огня в очаге, так как пошел дождь, и промокшим путникам надо будет обсушиться. Нанни взялась за дело. Нелегко было развести огонь, когда не было ни печи, ни трубы, и дым уходил в отверстие в крыше, откуда шел дождь. Наконец, костер осветил хижину.

Измученные путешественники вскоре добрались до нежданного приюта. По дороге Джек, заметив, что в одном месте кондор, неподвижно паривший в небе, вдруг стремительно бросился вниз, пошел взглянуть и заметил мертвую гуанако с обмотанным вокруг шеи боласом. После схватки с крылатым хищником добычу удалось отбить и перетащить в хижину.

Нанни поджарила мясо гуанако, и голодные путники с жадностью накинулись на него, запив потом жаркое чаем с молоком. Больному тоже дали этого напитка, совершенно незнакомого ему, и он ему очень понравился. После этого по настоянию доктора он принял еще раз успокоительное, но перед тем, как уснуть, попросил Нанни подоить самку-ламу, которая несколько раз уже с жалобным блеянием подходила к хижине.

Хижина гаучо, как зовут в Южной Америке впавших в полудикое состояние потомков испанцев, при всей своей убогости, стала для путников надежным убежищем в эту бурную ночь, и они с удовольствием уснули, закутавшись в свои одеяла.

Наутро все встали бодрыми. Больной тоже выглядел хорошо и мог наконец ответить на вопрос, что заставило его скрываться в этой дикой, безлюдной пустыне.

— Я вынужден прятаться здесь от врагов, — начал он свой рассказ. — Они превратили мою жизнь в мрачную и безотрадную.

Меня зовут Альмагро. Родился я в пампасах. Наш род ведет начало от первых покорителей и цивилизаторов Чили. Отец много рассказывал мне про подвиги Вальдивии, который с горстью храбрецов покорил многие земли, пройдя Перу из края в край, до южной границы Чили. Даже отчаянные арауканцы не могли устоять перед доблестью Вальдивии и вынуждены были признать его господство.

Раздавая завоеванные земли своим сподвижникам, Вальдивия подарил и нашему предку богатый надел на востоке от Анд, где вскоре была образована цветущая колония. Однако южные, еще не покоренные племена индейцев, разъяренные жестокостью испанских правителей, решили не оставлять в покое колонистов и мало-помалу разорили колонию. Немногие оставшиеся в живых семейства, в том числе и наше, вынуждены были бежать в пампасы, чтобы там укрыться от врагов.

Несчастные жили здесь в большой бедности. Жилищами их были разбросанные в одиночку по пампасам низкие плетенные из прутьев хижины, крытые соломой и окруженные персиковыми деревьями. Такая хижина, стоявшая совершенно особняком, вдали от других жилищ, была и у нас. Из страха перед индейцами отец окружил хижину непроходимой изгородью из колючих кактусов.

Мы жили бедно, но не голодали: у нас были посевы кукурузы, были лошади, отец приручил несколько лам, дававших молоко и шерсть, из которой мать ткала нам одежду.

Отец учил нас, меня и брата Педро, езде на лошади, стрельбе из ружья, затем — чтению и письму, а мать научила нас играть на гитаре.

Мир и согласие царили в нашей семье. Но отец стал что-то задумываться и грустить, наконец — о, как мне памятен этот злосчастный день! — возвратившись с охоты, бледный, испуганный, закричал. «Индейцы! Нужно бежать!» Мы стали быстро собирать вещи, а в это время отец рассказывал, что давно уже заметил следы индейцев, а сегодня увидел и их самих. Нам уже оставалось только сесть на лошадей, как вдруг резкий, пронзительный крик потряс воздух. В одну минуту наша изгородь запылала со всех сторон, и хижину окружила стая краснокожих демонов. Мать упала в обморок. Отец наклонился было, чтобы помочь ей, но в это время удар палицы уложил его на месте. Брата Педро, вступившегося за отца, постигла та же участь. А потом враги безжалостно убили и мать. Меня же, как самого младшего, пощадили, но взяли в плен.

После долгого и опасного странствия по горам индейцы привезли меня в свою деревню. Я попал к вождю (токи) Кадегуала, под властью которого находилось несколько племен арауканцев, живущих у подножия Анд. Это был человек благородной, воинственной наружности. Я невольно любовался им, когда он шел, завернувшись в длинные складки своего пончо, украшенного вытканными пестрыми цветами и роскошной длинной бахромой.

— Скажите, пожалуйста, Альмагро, — вмешалась Матильда, — а дома у арауканцев такие же, как ваша хижина?

— У нас была крытая соломой, глиняная мазанка, это было лучшее строение во всей деревне. Она разделялась на две комнаты: одна служила спальней, а другая — приемной для гостей; здесь лежали циновки, ковры, стояли низкие столы. В отдельной хижине размещалась кухня, снабженная очагами, глиняными горшками, противнями и корзинами. Чашки и блюда были из тыквы, а в качестве ложек использовались раковины; что касается пищи, то она была очень разнообразна: мы питались и молоком, и пшеницей, и картофелем, и тыквами; о мясе нечего и говорить — его было вволю; были даже домашние куры. И помню, мы с Кариельпой, маленькой дочкой вождя, не раз горько плакали, когда резали какую-нибудь нашу любимую курицу.

Кариельпа отличалась вообще добрым, нежным сердцем. Вдобавок она была так прекрасна, как могут быть прекрасны только ангелы на небесах. От матери, креолки, она научилась жалеть христиан, которых ненавидели ее соплеменники, и любила христианского Бога. Общий кров еще более сблизил нас, и нечего удивляться, что, по мере того как мы оба входили в возраст, наша любовь все больше соединяла нас. Я возмужал и окреп, научился владеть оружием и стал хорошим наездником. Только в набегах индейцев на христиан я не принимал участия: меня ужасала мысль проливать кровь своих.

Вдруг токи объявил дочери, чтобы она готовилась стать женой вождя соседнего племени. Это известие как громом поразило меня. Я обезумел от горя. Много передумали мы с Кариельпой, но ни на чем не могли остановиться. Тут пришло известие, что после одного набега, кончившегося полным разгромом наших, токи был убит. Верные друзья едва успели спасти тело вождя от поругания… Место умершего как раз и занял жених Кариельпы. Медлить было нечего: нам оставалось одно — бежать. Я приготовил двух быстрых коней, и темной ночью мы покинули индейскую деревню. Путь наш лежал в мрачные дебри Кордильер, у подножия которых, как мне было известно, поселился один испанский миссионер. Мы вскоре отыскали его убогую келью. Добрый священник прежде всего благословил наш союз, затем дал нам мулов, более пригодных для путешествий по горам, оружие и посоветовал скрыться где-нибудь в горной долине, а потом, когда все успокоится, спуститься в пампасы и там начать жизнь гаучо.

Мы так и сделали. После нескольких дней странствования в горах нам понравилась одна уединенная долина. Мы решили здесь поселиться. Я выстроил хижину, выложив ее внутри шкурами убитых пум и альпага.

Долгое время счастье наше ничем не омрачалось. Я охотился, ловил вигоней, из шерсти которых искусная Кариельпа ткала одежду. Я посеял взятые у миссионера семена, и теперь кроме мяса у нас были на столе и картофель, и бобы, и кукуруза. В саду росли яблоки и персики. Наконец, я приручил несколько лам, и мы могли питаться еще и молоком.

В довершение этой счастливой, безмятежной жизни Господь даровал нам прелестную девочку. Зара, как мы назвали ее, была здоровым, умным ребенком. Она лазила по горам, ловила цветных попугаев или нежных колибри, приносила нам душистую землянику и бесконечно радовала нас с женой. Мы просто не могли налюбоваться на свою дочку.

Так прошло более десяти лет. Заре было уже девять. Однажды, уйдя в горы за попугаями, она что-то долго не возвращалась. Жена почувствовала беспокойство. Я бросился на поиски, но тщетно облазил все окрестные высоты: Зары нигде не было видно. Сердце мое похолодело от ужаса. Что с ней случилось? Еще раз, уже отчаявшись найти ее, я влез на крутую скалу и — кто опишет мои чувства! — увидел вдали скакавший во весь опор отряд диких индейцев, а среди них — развевающийся алый пончо моей дочери.

Не помня себя от отчаяния, я бросился в хижину и сразу рассказал все жене. Бедняжка только взглянула на меня и упала в обморок. Я понял, что убил ее своей неосторожностью. Я звал ее, молил, внушал надежду; но жена, хотя и очнулась, только качала головой, ничего не говоря… Бедняжка так и зачахла от тоски, — и скоро мне пришлось копать для нее могилу.

После ее смерти наша хижина опротивела мне, — и я, нагрузив мулов и лам пожитками, стал скитаться по горам, в тщетных поисках дочери. Наконец потеряв всякую надежду, измученный, я построил себе хижину в этом уединенном месте, где и влачил печальное существование. Жизнь мне в тягость, и, право, я сожалею, зачем вы спасли меня, добрые люди!

— Полноте отчаиваться, — проговорил мистер Мертон, — верьте, Господь, спасший вас, очевидно, ведет вас к какой-то цели, известной ему одному. Молитесь и уповайте!

Со своей стороны, и доктор Люис прибавил:

— Вы — человек здоровый, сильный! Могли бы перебраться в другую страну и там приносить пользу людям, как и мы стараемся это делать.

— Спасибо вам, господа, за ваши утешения, — проговорил Альмагро, — постараюсь последовать вашему совету!.. Я случайно открыл еще никому неведомый проход через Анды и постараюсь провести вас. Но помните, по пути нам будут грозить большие опасности!

— Будем надеяться на Господа, и он не оставит нас своей помощью! — набожно проговорил мистер Мертон.

На общем совете порешили остаться в хижине до тех пор, пока Альмагро совсем не поправится, а тем временем — заняться уборкой посевов. Мы выкопали картофель, сжали зрелую кукурузу, сорвали бобы и навялили мяса. Все эти припасы, запаковав в шкуры, разложили на трех лошадей, которые к тому времени достаточно окрепли (а двух остальных, все еще слабых и больных, решили оставить у хижины на воле). Воспользовались для клади и мулом Альмагро, выносливым животным, особенно пригодным в горах.

Наконец все было готово, и на следующий день мы собирались уже двинуться в путь. В хижине оставалось провести одну ночь.

До сих пор ясное небо вдруг заволоклось черными тучами, и полил страшный дождь. В отверстие крыши, служившее дымоходом, хлынули целые потоки воды и в одну минуту затопили всю хижину. Едва-едва, с помощью шкур, удалось заделать отверстие… Вслед затем послышался глухой подземный грохот, земля заколыхалась. Все в ужасе ждали смерти. Раздался страшный треск — казалось, горы расселись, громадные скалы покатились в долины. В одно мгновение хижина была завалена камнями. Подземные толчки все не прекращались, сопровождаемые оглушительным грохотом и треском.

Так прошла долгая мучительная ночь. Землетрясение прекратилось только к утру, но дождь продолжал лить, а под дождем нечего было и думать приниматься за работу, чтобы освободить хижину от заваливших ее камней. Пришлось молча дожидаться окончания ливня. Это случилось только через три дня. Только тогда мы смогли снять с отверстия в крыше шкуры и зажечь огонь.

— А теперь пустите меня посмотреть, что делается снаружи! — проговорил Джек и с этими словами стал взбираться через отверстие на крыше. Ему наказали как можно скорее возвращаться назад, но прошло немало времени, — а мальчика все не было. Его отсутствие уже стало тревожить родителей. Вдруг раздался жалобный крик.

Все в ужасе взглянули на своего доброго друга и советчика, доктора Люиса.

— Ничего, не волнуйтесь, — успокоил он родителей мальчика, — крик выражает скорее удивление, нежели испуг. Впрочем, не мешает поглядеть, что там. Полезайте теперь вы, Чарльз, да захватите с собой ружье!

V

Чарльз безмолвно вылез в отверстие и выбрался на крышу. Вид, который открылся перед ним, поразил его: цветущая долина стала неузнаваема; всюду виднелись лежащие в беспорядке камни и куски скал; все было разрушено, исковеркано, разбито. От возделанных полей и следа не осталось.

С трудом пробираясь среди этого хаоса, Чарльз отыскал, наконец, Джека; мальчик сидел на обломке высокой скалы весь в слезах.

— Что с тобой? — бросился к нему Чарльз.

— Ах, Чарли, — ответил мальчик. — Посмотри кругом, какая картина! Как вырваться нашим из хижины, заваленной камнями? А если и выберутся, на чем поедут? Ведь наши лошади, наверно, все пропали!

Чарльз утешил мальчика как мог, и они вдвоем стали осматривать хижину снаружи. Оказалось, огромная масса камней завалила вход выше крыши и этим спасла хижину от разрушения. Джек и Чарльз, подняв одно из поваленных деревьев, приставили его вместо лестницы и легко оказались на крыше, а оттуда попали внутрь хижины, где уже с нетерпением ждали их возвращения.

Все стали размышлять, как же лучше выбраться из полуразрушенной хижины, и решили наконец разобрать балки и крышу. Так и сделали. За этой работой и застала их ночь. А наутро веселый крик мула поднял всех. Альмагро со слезами радости приветствовал верное животное. На мула усадили госпожу Мертон, затем припасами нагрузили лам и, плотно позавтракав, пустились в путь.

По дороге то и дело приходилось объезжать груды поваленных деревьев и скал, а у ручья путников ждало новое разочарование: от ливней он превратился в бурный, непроходимый поток.

— Ну что ж, — проговорил Люис. — Надо делать мост, вброд ручей не перейти. Альмагро поможет нам!

Тот подумал немного и высказал свои соображения.

По его указаниям свалили два дерева достаточной длины, очистили от ветвей и, уперев один конец в большой камень, подняли другой конец при помощи лассо и опустили на другом берегу. Деревья легли так, что между ними было не более одного фута ширины; затем этот мост застлали ветвями и листьями — и благополучно переправились через ручей.

На другом берегу развели костер и разбили палатку для ночлега. Ночь прошла без приключений. Утром всех разбудило трескучее пение попугаев и каких-то чернобородых птичек — Fringilla barbata, по объяснению Люиса.

Позавтракав, путешественники стали подниматься по склону горы, через заросли кустарников. По мере того как дорога шла все выше и выше, деревья становились реже и мельче, а трав — меньше и меньше. Надежды на дичь исчезли; приходилось довольствоваться только запасами «чарки» (толченого сушеного мяса) и кукурузы. К счастью, хоть не было еще недостатка в воде.

Так прошло несколько дней утомительного пути. Однажды вечером, когда готовились расположиться на ночлег, внимание привлек топот. Все с изумлением оглянулись и увидели в свете костра морду Нигера. Лошадь выглядела здоровой и свежей. Ее без труда поймали, отдав мистеру Мертону, изредка подсаживавшему теперь к себе попеременно дочерей. Остальные по-прежнему шли пешком, отчего каждый день у них пухли и болели ноги, а обувь превратилась в клочья.

— Эй, мистер Джек, — заметила как-то раз Нанни. — Погляжу я на ваши ботинки и не сравню со своими сабо! Возьмите-ка их, у меня есть еще пара запасных!

Оказалось, предусмотрительная Нанни запаслась в дорогу деревянными башмаками, которые пришлись теперь очень кстати. Джек, у которого ноги были изранены, с благодарностью сбросил остатки своей обуви и надел сабо. Да и другие с завистью поглядывали на это; даже щеголеватый Чарльз, истрепавший за короткое время путешествия несколько пар изящных лондонских штиблет, заявил, что при первом же удобном случае обзаведется сабо.

При всех этих трудностях путешественники были, однако, здоровы и веселы. У Альмагро почти поправилась рука. Словом, все было бы хорошо, если бы не скудость питания и трудности пути. Который уже раз путники поднимались на горы и спускались в долины, а перед ними все еще высилась вдали исполинская гряда главного хребта Кордильер. Девочки с трепетом поглядывали на увенчанные вечными снегами вершины и беспрестанно обращались к Альмагро с тревожными вопросами, неужели им придется проходить их. Но тот успокоил их, уверяя, что проведет караван ущельями.

Наконец, после долгого и утомительного пути, добрались до высшей точки перевала через хребет. Это была плоская обширная равнина, где круглый год не таял снег. Посредине виднелось замерзшее озеро, очевидно, кратер потухшего вулкана. По обеим сторонам перевала чернели угрюмые скалы, а впереди — горы сбегали вниз уступами, перемежаясь с заметенными снегом лощинами. И только там, на краю горизонта, за этим широким, бесконечным скатом, виднелись казавшиеся легким голубоватым туманом пампасы.

С надеждой наши путешественники стали спускаться вниз, забыв даже про голод и усталость. Животные, давно уже питавшиеся впроголодь, едва тащились.

Но вот уже вышли в первую долинку, где из-под снега выглядывало несколько сухих растений и прошлогодняя трава. Животные с жадностью набросились на этот скудный корм. Теперь предстояло спуститься еще ниже, на несколько сот футов, чтобы попасть в лощину, где в горах Альмагро знал несколько пещер. Там можно было укрыться от столь частых в этих местах горных метелей. Альмагро сообщил, что во время своих странствий ему неоднократно приходилось отдыхать в этих пещерах.

Да, но как попасть в лощину? Спуск был довольно покат, но скользок, а проезжая тропа шла большими обходами, и, идя по ней, нужно было потратить понапрасну много сил. Альмагро решил этот вопрос просто — предложив скатиться в ложбину по снегу. Сначала предложение это показалось диким и странным, но потом все пришли к убеждению, что другого выхода не остается. Скатили ящики, чемоданы, за ними отправили животных, из которых мул и ламы (между ними была уже маленькая, родившаяся среди гор во время путешествия) спускались весело, а лошади с трудом. Наконец благополучно спустились и люди. Отыскали пещеры, о которых говорил Альмагро, в одной из них нашли связку хвороста, которую Альмагро признал за свою, набранную про запас; под хворостом же в земле был зарыт целый мешок кукурузы; отыскали и его.

Находка развеселила путников; а случайно пойманный Альмагро у пещер огромный, полупудовый пампасский заяц (изредка встречающийся и в Андах) и совсем привел их в восторг, обещая давно уже исчезнувшее у них жаркое на ужин.

Нанни умело состряпала из зайца вкусное блюдо, и его с аппетитом съели; вместо хлеба, правда, пришлось довольствоваться кукурузой.

Ночью всех разбудил страшный вой ветра и шум катившихся с гор камней; к этому присоединялось ржание и блеяние испуганных животных.

— Вот этого-то я и боялся все время, — проговорил Альмагро, когда к нему обратились с расспросами. — Это — Temporales, страшные осенние вьюги! Верная смерть ожидает тех несчастных, кого они застают в горах! Нужно благодарить Бога, что мы вовремя добрались до надежного убежища!

Действительно, когда отвалили камни, которыми закрыли на ночь вход в пещеру, увидели завалы снега, и он все еще продолжал падать, крутясь в диком вихре.

Целых три дня и ночи беспрерывно валил снег, и наши друзья уже стали падать духом, так как запасы их почти истощались, да и животных было нечем кормить.

Один мистер Мертон, глубоко верующий, не унывал.

— Не бойтесь, друзья мои, — говорил он. — Господь, до сих пор простиравший свою десницу над нами, и теперь не покинет нас! Его завет: «воззрите на птицы небесные, яже не сеют, не жнут, не собирают в житницы свои, а Отец наш Небесный питает их!»

И действительно, словно в оправдание его глубокой веры, на четвертый день вьюга стихла.

Все, с нетерпением дожидавшиеся этого момента, поспешили выйти на свежий воздух. Глазам их представилась необозримая белая пелена, покрывшая и горы, и долины.

Однако ничего не поделаешь: надо было отправляться на охоту. Немедленно собрались Люис и Альмагро, к ним присоединился и неугомонный Джек, вооружившийся копьем, лассо и боласом.

Охотники пошли по глубокому снегу. Вдруг Джек, дойдя до утеса, свистнул из-за него, сообщая условным сигналом, что он увидел дичь и… внезапно исчез из глаз охотников. Оказалось, он провалился сквозь снег. Но как глубоко, — никто не знал. Тогда Люис окликнул мальчика, — и скоро в одном месте появился кончик копья; вместе с тем послышался глухой, как из-под земли, голос Джека. Наши друзья немедленно решили, что делать. Связав крепко два копья, к концу их прикрепили прочный, длинный аркан и, подвинув копья настолько, чтобы петля аркана опустилась в отверстие в снегу, крикнули Джеку, чтобы он обвязался, а они станут его тащить. После некоторых безуспешных попыток мальчика удалось-таки вытащить, невредимого, но бледного, с разбитыми руками и вывихнутой ногой.

— Спасибо! — слабо проговорил Джек. — А теперь оставьте меня полежать здесь, а сами не упустите гуанако: ведь я из-за них и попал впросак!

Действительно, невдалеке виднелось целое стадо этих животных, спокойно отыскивавших под снегом траву. Охотникам удалось свалить с ног двух здоровенных животных, которых они едва-едва приволокли к тому месту, где лежал Джек. Тащить же до пещеры эту дичь не было уже сил, и Альмагро отправился за своим мулом и связкой веревок, с помощью которых и удалось приволочь добычу, да кстати и Джека. Здесь доктор осмотрел раненую ногу, положил на нее компресс и перевязал. Потом все с аппетитом принялись за обед, состряпанный умелой Нанни.

VI

Шерсть с гуанако остригли и спрятали в мешки; затем сняли шкуры, вычистили их, а мясо частью зарыли в снег, частью — нарезали длинными ломтями, которые и провялили на солнце или над костром. Приготовленное таким образом мясо, называемое на языке южноамериканцев чарки, или carne seca (сушеное мясо), сохраняется очень долго. Перед тем, как варить, его обычно отбивают камнями, чтобы размягчить.

Прошло несколько дней в этой работе. Снег не сходил, а между тем дичи уже не было; очевидно, и гуанако спустились в нижние долины. Однако доктор Люис, взобравшись на верх горы над пещерой, где приютились наши друзья, заметил внизу зеленую долину, куда можно было спуститься прямо на салазках. Он попробовал сам этот путь и, найдя его вполне подходящим, предложил таким же образом спуститься и другим. Мальчики с восторгом ухватились за это предложение, так их увлекала мысль о катании на салазках; только боязливые супруги Мертон сначала и слышать не хотели о столь необычном для них способе передвижения. Однако, когда Люис и Альмагро, спустившись несколько раз на шкурах гуанако, благополучно возвращались назад, доказывая безопасность такого путешествия, Мертоны, наконец, согласились, и их с большими предосторожностями спустили вниз.

Немало хлопот доставили и животные. Но лам удалось поманить за собой, взяв на колени их маленького детеныша и спустившись с ним. Самка, увидя, как он скользит вниз, тоскливо пометалась, побегала, наконец начала осторожно спускаться по косогору, самец — за нею. Спустившись в долину и убедившись, что их детеныш цел, ламы спокойно принялись щипать траву. Лошадь и мула таким же образом заманили сеном; мул первым принялся спускаться и благополучно оказался внизу; бедный же Нигер скользил и падал, наконец кубарем скатился вниз и поднялся ошеломленный; но, встряхнувшись, через несколько минут вместе с другими животными стал пастись в траве.

В долине было теплее, чем вверху; кроме того, здесь в изобилии было сухого хвороста и травы.

Наши друзья развели костер и расположились на отдых. На следующий день они стали опять спускаться вниз, на этот раз по проторенной мулами тропинке. Чем ниже они спускались, тем чаще и чаще стали попадаться кусты и даже деревья, среди которых раздавалась трескотня попугаев. Наконец еще через два дня путешественники очутились в обширной плодородной долине, на самом нижнем уступе Анд. Перед ними на много миль простиралась равнина, огражденная последней, наименее высокой грядой гор, а далее тянулась однообразная ровная степь с блестевшими по ней серебристыми нитями рек.

— Отсюда мы должны повернуть на север, — проговорил Альмагро. — Я эти места хорошо знаю. Тропы, по которым мы шли до сих пор, проложены индейцами с юга; к счастью, они еще не встречались нам по дороге. Но все-таки безопаснее как можно скорее свернуть с их пути!

Путники последовали этому совету и, повернув к северу, скоро вошли в большой лес, тянувшийся через всю долину и взбиравшийся на гору, откуда он сбегал покато уже в пампасы. Роскошная лесная растительность, араукарии, которых наши друзья уже давно не видели, придали им бодрости, все стали смотреть вокруг веселее.

Привлеченные журчанием воды, мальчики углубились в чащу и вскоре вышли на берег небольшой речки, бежавшей с горы под тенью нависших ив. Мальчики пошли по течению, благо берег был ровный. По дороге им попался дикий картофель.

Наконец они вышли на поляну и тут с изумлением увидели персиковые деревья, отягченные зрелыми плодами.

— Друзья мои, — проговорил Альмагро, когда все пришли на это место. — Здесь жили люди; эти деревья посажены руками человека! Мы, должно быть, недалеко от жилья!

Все молча, но уже с осторожностью стали подвигаться вперед. Еще неожиданное открытие — маисовое поле… За полем валялись на земле поломанные колья. Альмагро тщательно осмотрел их.

— Тут был огромный двор, corral. Он разграблен. Пойдем дальше. Вероятно, грабеж не миновал и самого жилища!

Пройдя еще одну рощу персиковых деревьев, путешественники оказались перед обугленной хижиной. Крыши не было; одна стена была проломана; двери сорваны; а внутри, на земляном полу виднелось огромное темное пятно.

— Уйдемте отсюда! — воскликнул бедный Альмагро. — Это будит во мне тяжелые воспоминания! И здесь были грабеж и резня! О, Господи!

Они последовали совету гаучо и стали подниматься по лесистому склону; вдруг Чарльз сделал им знак молчать и, вскинув к плечу ружье, приготовился выстрелить в алое пятно, мелькнувшее между деревьями.

— Верно, какая-нибудь редкая птица! — проговорил Джек, но его прервал тревожный крик Альмагро.

— Стойте! Ради Бога, не стрелять! — и он бросился к дереву. Все с изумлением смотрели на него. Альмагро углубился в чащу и через несколько минут вышел оттуда, неся на руках бесчувственную молодую девушку в алом плаще.

— Смотрите, — обратился он с упреком к Чарльзу. — Вы чуть не застрелили это бедное дитя!

Между тем девушка очнулась и, раскрыв свои большие черные глаза, растерянно посмотрела вокруг и зарыдала.

— Она, как и я, испанского происхождения, — сказал Альмагро, присматриваясь к ней. — Не бойся, бедное дитя! — ласково обратился он к ней. — Мы — христиане и друзья! Мы никому не дадим тебя в обиду!

— Я — тоже христианка, — ответила девушка по-испански. — О, пощадите меня!

— Где ты живешь?

— Здесь, в лесу. Моих отца и брата убили… Они там, под деревьями…

Озадаченные этим ответом Альмагро и Джек направились в указанное место и действительно нашли прикрытые листьями и сучьями два изувеченных трупа, уже начавших разлагаться.

— Это я притащила их туда, — сказала с рыданием девушка. — При помощи большого сука. Сначала — отца, а потом — брата. Чтобы сохранить их от прожорливых кондоров. Два дня назад я упала с дерева и повредила ногу, так что не могла уже ходить ни в пещеру за пищей, ни к ручью за водой. Мне предстояло умереть с голоду!

— Бедное дитя! — проговорили наши друзья и поспешили отнести раненую в хижину, где дали ей персиков и кукурузы.

Девушка с жадностью набросилась на пищу, затем попросила отнести себя через пролом в задней стене в лес. Ее пронесли вверх по скату до густых кустов, росших у подножия крутой скалы.

— Посадите меня здесь на землю! — попросила девушка.

Ее посадили. Тогда она приподняла прилегавшие к земле ветви и показала Джеку на чуть заметную тропинку, заявив мальчику, что когда он пойдет по тропинке, то вскоре найдет темный камень, за ним и находится вход в пещеру, служившую девушке кладовой. Джек последовал этому указанию и действительно вскоре оказался в пещере, где находилось несколько мешков с кукурузой.

Пока решили ничего не трогать в пещере, а вернуться на место стоянки и там обсудить положение. Само собой разумеется, раненую девушку понесли туда же, и доктор, а потом Нанни принялись ухаживать за ней. Приняв успокоительное, она крепко уснула, а наши друзья стали думать, что делать дальше.

— Знаете, — сказал Люис. — Мне кажется, не худо бы здесь остановиться! Ведь лучшего места для стоянки не найти! Хижину можно поправить и сделать не только обитаемой, но и уютной. Место здесь хорошее и, главное, не открытое, что очень важно. Вода под боком, кукурузы — вдоволь, а в реке, вероятно, водится вкусная рыба.

— Но ведь здесь рыщут свирепые индейцы, — заметила боязливо миссис Мертон. — Я, кажется, не усну спокойно от страха, что придется услышать их ужасные крики, как описывал Альмагро!

— Успокойтесь, сударыня, индейцы обыкновенно никогда не возвращаются на место своего грабежа!

Альмагро подтвердил это. Тем не менее миссис Мертон все же была против остановки здесь.

В спорах прошли почти целые сутки, а на следующий день Мария, так звали молодую испанку, рассказала свою печальную историю.

— Я уже два года как лишилась матери. Это была кроткая, нежная женщина, наставлявшая меня в христианской вере и учившая разным рукоделиям. Мирно и счастливо проходило мое детство. Сидим, бывало, под персиковыми деревьями, отец играет на гитаре, а мать поет песни далекой родины. У меня было два взрослых брата, постоянно ходивших с отцом на охоту за пумами или страусами. Иногда отец со старшим братом, забрав с собой шкуры и страусовые перья, уходили куда-то далеко и возвращались только спустя много дней, нагруженные порохом, дробью, пулями, ножами и заступами, а мне и матери приносили пестрые платки. Но к нам никогда не заглядывал никто чужой.

Однажды отец и брат Фернандо возвратились с охоты вдвоем; оказалось, они встретили каких-то путешественников, и смелый Гонзало, старший брат, вызвался проводить их за Кордильеры.

Мать была очень расстроена, и, увы, предчувствия ее оправдались. Прошли дни, недели, месяцы, а Гонзало не возвращался. Тогда отец и Фернандо отправились на поиски. Долго бродили по горам. Наконец на краю одной пропасти им попался остов мула, в котором по остаткам попоны они узнали мула брата. Вероятно, мул поскользнулся, а несчастный брат слетел в пропасть. Печальные вернулись отец и Фернандо домой.

Мать, узнав обо всем, стала чахнуть от горя, и к весне ее не стало. Весной отец, которому не хотелось оставлять меня в хижине одну, послал Фернандо отыскать останки брата, причем строго наказывал ему не возвращаться тем проходом, что южнее нас, так как он был хорошо известен индейцам. Но брат был молод и беспечен. Обыскав пропасть, на краю которой нашелся остов мула, он пошел по другим долинам и как раз тем самым южным проходом, про который ему говорил отец, спустился в пампасы. Выйдя на равнину, он вдруг заметил целый отряд индейцев, впрочем, на большом расстоянии. Вместо того, чтобы спрятаться в лесу, смелый юноша доверился быстроте своей лошади и во весь опор помчался равниной. Вернулся домой он благополучно, но не был уверен, что индейцы не выследили его.

Это известие сильно смутило отца. Он сделал тайный проход в задней стене хижины и вынес через него в незадолго открытую перед тем пещеру наши припасы. Но тяжелое предчувствие не покидало его, он действовал как-то вяло. В ночь перед тем, как мы уже должны были покинуть хижину, нас разбудил страшный вой: индейцы окружили нас. Отец только и успел отодвинуть камень от потайного хода и сказал мне, чтобы я ползком пробралась в пещеру, как наша хижина запылала. Отец с братом пообещали последовать за мной, но я уже с той поры не видела их живыми… Кругом слышались крики, стоны, мычание, блеяние и ржание наших домашних животных. Я лежала в пещере, не шевелясь… Но вот все стихло. Я выждала еще некоторое время, пока не убедилась, что враги, исполнив свое кровавое дело, действительно удалились, и, горя желанием узнать, что сталось с родными, направилась опять к хижине. Боже, что я увидела! Всюду следы полного разгрома, а в самой хижине — трупы отца и брата!.. У меня не хватало сил вырыть могилу для дорогих покойников, но мне хотелось хоть накрыть их ветвями, и вот кое-как я перетащила их в лес… В пище у меня не было недостатка, вода также находилась под боком, — я долго бы прожила в лесу, но когда ушибла ногу, мне не хватало сил сделать даже несколько шагов. Я покорилась воле Божьей, ожидая голодной смерти! Но теперь я вижу, что сам Господь привел вас ко мне, и значит Богу угодно, чтобы я жила. Да будет его святая воля!

— Скажите бедной девочке, — проговорила растроганная миссис Мертон, — что я постараюсь заменить ей мать и надеюсь видеть ее такой же веселой и здоровой, как мои дети!

В молодости горе быстро забывается: не прошло и суток, как Мария уже смеялась со своими новыми подругами и училась у них английскому…

VII

Наши друзья пошли осматривать хижину, и, несмотря на вызываемые ею тяжелые переживания, она понравилась даже госпоже Мертон. Ее только пугала возможность нового нападения свирепых индейцев, но Альмагро заявил, что они все постараются как следует укрепить их новое жилище.

И действительно, прежде всего вокруг хижины и сада с огородом они выкопали канаву, затем с помощью найденных в пещере инструментов, наделали толстых кольев в одну сажень вышины, которыми и огородили свои владения. Такую же ограду предполагалось соорудить и вокруг корраля для животных, но на эту работу пока не хватило времени: нужно было еще заняться ремонтом хижины и оборудованием ее внутреннего устройства.

Прежде всего подправили крышу, перекрыв ее воловьими шкурами, во множестве найденными в той же пещере. Затем устроили внутри перегородки, сделав две спальни и одну общую комнату. После этого занялись сбором кукурузы; часть урожая спрятали в пещере, часть зарыли в землю, листья же и стебли, высушив хорошенько, сложили в скирды: они должны были служить кормом скоту на зимнее время.

После жатвы каждому устроили мягкую постель из свежей кукурузной соломы, покрытой мягкими шкурами и одеялами.

Несмотря на все эти занятия, мальчики успевали ежедневно ходить в лес и приносить яйца, птиц, а однажды, отправившись с Альмагро, привели случайно пойманную ими молодую дикую корову. Животное сначала брыкалось и упиралось, не хотело есть, беспокойно мычало, но через неделю все же смирилось. А еще через несколько дней у коровы родился теленок и, конечно, стал баловнем девочек.

Корова позволила себя подоить, и Нанни с торжеством устроила в пещере молочное отделение.

Наконец перебрались в хижину; и было пора, так как не только по ночам, но и днем стало тянуть с гор холодом. Мария тем временем настолько поправилась, что могла уже принимать участие в общих работах по дому; мальчики же теперь все чаще стали пропадать в лесу или у реки, охотясь или занимаясь рыбной ловлей.

Как-то они набрели на низкий темно-зеленый куст, покрытый спелыми стручками.

— Это — capsicum frutescens, чилийский перец, — проговорил Люис, рассмотрев растение, — один из самых острых и полезных для здоровья.

Они насыпали целый мешок стручков и с торжеством притащили Нанни, которая давно уже скучала по этой излюбленной английской приправе. Когда Мария заметила принесенный перец, она показала в саду такое же растение, посаженное ее отцом; таким образом перец можно было всегда иметь под рукой…

Так в работе проходило время.

День обыкновенно начинался рано, общей молитвой. Затем мужская часть колонии отправлялась в поле или сад, а женская — принималась за рукоделие: сестры Мертон учились у Марии искусству прясть и ткать тонкую шерсть лам и грубую гуанако, и скоро у них появилась материя собственного производства. Затем приходило время обеда, а вечером все гуляли, бродили по лесам, прислушиваясь к пению незнакомых птиц и собирая поздние цветы. В это время мистер Мертон обыкновенно любил беседовать с детьми о прелести и пользе уединенной жизни, отдаленной от мирских соблазнов и печалей.

Все соглашались с ним, только девушек и миссис Мертон все же угнетала мысль, как бы их убежище не открыли кровожадные враги.

— Постойте, мама, — вдруг воскликнул как-то Том, — я, кажется, нашел средство сделать наше жилище совершенно неприступным для индейцев.

— Что, ты отыскал батарею пушек, что ли? — засмеялся Джек.

— Не смейся! Глядите, доктор, — обратился Том к Люису, — я нашел в горах кактус… Смотрите, какие у него страшные шипы! Ведь если сделать изгородь из таких кактусов, ни один индеец не сможет пробраться к нам!

— Да, это дельная мысль! — заметил доктор. — Я знаю этот кактус: он страшно разрастается и становится просто неприступным из-за своих колючек! Завтра же отправимся в горы и выкопаем там как можно больше этих нужных нам растений!

Действительно на другое утро отправились в горы, но хотя и приволокли много кактусовых растений, вернулись исцарапанные острыми шипами. К счастью, сок того же кактуса, по совету Люиса, оказался целебным средством от ран. А на следующий день уже были умнее: во-первых, надели на руки рукавицы, сделанные из заячьих шкурок, во-вторых, захватили с собой мула и лошадь и, с их помощью, сразу притащили целый воз растений. Еще одна-две поездки — и кактусов оказалось вполне достаточно для изгороди. Оставалось только рассадить их вокруг изгороди. Это была не легкая работа и подвигалась она крайне медленно, однако недели за три и с ней справились. Теперь вся околица и даже корраль со скотом были обнесены двойным рядом кактусов, за исключением узкого прохода, который они собирались перекрыть воротами. Растения были всего фута по четыре высоты, но они так быстро растут, что наши друзья рассчитывали в скором времени иметь изгородь высотой в двенадцать-четырнадцать футов.

После этого занялись воротами; их изготовили из росшего в горах кедра — pino Alerse, прочной и прекрасно раскалывающейся породы. Выбрав дерево футов в сто высотой, его срубили, обрубили ветви и распилили на колоды футов по девять длиной. Из колод наделали досок, а потом сколотили крепкие, толстые ворота, которые и привесили на кожаных петлях.

Покончив с делами по дому, опять принялись за охоту, чтобы наготовить запасов на зиму.

Однажды, выехав с арканами, шарами и ружьями, — впрочем, ехали-то только Люис и Альмагро на муле и лошади, а остальная компания шла пешком, — спустились через лес в степь и здесь заметили целый табун диких лошадей. У мальчиков загорелись глаза при виде этих превосходных скакунов. Джек не мог удержаться от искушения и, подобравшись к одной молоденькой лошадке, ловко запутал ей шарами задние ноги и повалил ее.

— Экий ты счастливец, Джек, — воскликнул Чарльз. — У тебя будет собственная лошадь.

Джек накинул на голову пленницы свой плащ, и та, оказавшись в темноте, перестала биться, только дрожала всем телом. Тогда ей набросили на шею аркан, веревками спутали ноги и только тогда освободили от шаров. Тем временем Альмагро, погнавшись на своем муле, поймал другого скакуна и, мигом сняв узду с Нигера, силой сунул удила в рот этого скакуна, затем сам вскочил ему на спину. Почувствовав непривычную тяжесть, животное стало брыкаться, вставать на дыбы, затем бешено помчалось вперед, стараясь сбросить всадника; но тот сидел крепко. Наконец, вся в мыле, дикая лошадь покорилась и позволила управлять собой. В это время табун уже разбежался во все стороны и едва не увлек за собой домашнюю лошадь и мула; с большим трудом их удержали от желания присоединиться к компании диких лошадей.

Добычу с торжеством повели домой.

— Я назову свою пленницу «Злюкой»! — сказал Джек. — Она вполне заслуживает этого названия. А как, Альмагро, вы окрестите своего скакуна?

— Это будет зависеть от желания моего благородного спасителя, доктора Люиса, которому я подарю этого превосходного скакуна, когда усмирю и выезжу его, — скромно ответил гаучо.

Люис был очень тронут такой признательностью Альмагро; он искренне привязался к этому доброму, честному и заботливому человеку.

— Назовите, Люис, свой подарок «Памперо»! — предложила Матильда. — Это будет вполне подходящая кличка.

— Слушаюсь, сударыня! — комически раскланиваясь, ответил Люис. — Ну, а теперь, господа, запрем своих пленников в корраль, подержим их немного без пищи. Это будет первым шагом к их укрощению; дальнейшее же воспитание будет уже зависеть от терпения и силы воли укротителей.

Охотники последовали совету доктора, а потом вернулись в пампасы продолжать прерванную охоту. Им недолго пришлось ждать: почти у самой опушки леса они наткнулись на стадо рогатого скота. Альмагро и Люис немедленно поскакали к стаду, которое с испуганным мычанием побежало в разные стороны.

Одна корова с маленьким теленком очутилась совсем близко от Джека. Он воспользовался случаем и, метнув шары, ловко свалил ими теленка, мать же его, услышав жалобное мычание, остановилась и повернула к нему. Но в это время из чащи вдруг выскочила огромная пума; одним прыжком она оказалась возле спутанного теленка, моментально свернула ему голову и, закинув себе на спину, побежала обратно в лес, унося вместе с теленком и шары. К счастью, поблизости стоял Чарльз; он прицелился — и хищник с раздробленной головой покатился на землю, ужасно рыча. Через минуту пума затихла и уже не шевелилась.

На выстрел подошли и другие охотники, которые тем временем свалили огромного быка.

В этот день добычи было достаточно, и потому решили вернуться домой. На Нигера взвалили тушу убитого быка, корову взяли на аркан, теленка подобрали, а с пумы сняли шкуру, оставив тушу на съедение коршунам.

Охотники вернулись домой, где восхищенной Нанни передали вторую корову.

Хозяйство наших друзей постепенно разрасталось; жилище их превратилось в колонию. Поэтому нужно было как-нибудь окрестить его. После долгих рассуждении пришли к общему согласию, решив дать молодой колонии название Esperanza (Надежда).

Приняв это торжественное название, приступили к дальнейшему расширению Эсперансы, пристроив кухню, о чем давно уже мечтала Нанни.

Для этого за хижиной устроили палисадник из кольев, переплели его древесными ветвями, густо обмазали с обеих сторон глиной — и стены были готовы. Затем Альмагро смастерил крышу, оставив отверстие для дыма, и через две недели это уже была просторная, сухая комната. В ней устроили очаг, где Нанни искусно готовила. Молодые люди, со своей стороны, помогали ей кто чем мог: толкли кукурузную муку, сбивали масло…

Между тем пойманные лошади были совсем укрощены, на них уже можно было выезжать, и теперь на охоту колонисты отправлялись верхами: Чарльз — на Нигере, Альмагро — на муле, а Люис и Джек — на новых лошадях.

Однажды вся эта компания поехала в лес прямо на восток, откуда спустилась в степь значительно южнее того места, где прошлый раз охота была такой удачной.

Утро было свежее, в воздухе стоял живительный смолистый запах сосен. Солнце весело сияло на побледневшей листве и на далеких горных вершинах. Довольно долго наши охотники ехали, а увидели только трусливого агути, торопливо шмыгнувшего в траве, да одинокого сторожевого гуанако, готового в любой момент предупредить стадо об опасности.

— Смотрите-ка, Альмагро! — воскликнул вдруг Джек, глядя в траву поблизости. — Какие огромные яйца! Наверное, где-то рядом страусиное гнездо!

— Без сомнения, — ответил гуачо. — Но эти яйца не насиживаются, а берегутся, как уверяют, на пищу молодым птенцам. Спрячемся за деревья и посмотрим! Ага, видите, какой красавец идет сюда, и птенцы с ним! Готовьте шары! Мы непременно поймаем двух-трех!

Все с громкими криками выскочили из засады. Гигантская птица сначала как будто растерялась, затем с громким шипением быстрее ветра кинулась бежать, сопровождаемая птенцами.

Однако Чарльзу с Джеком все-таки удалось поймать пару птенцов; Альмагро тут же подрезал им крылья, затем им развязали ноги и, накинув на шею арканы, с триумфом потащили домой. По дороге удалось поймать еще и дикого коня; наконец охотникам встретился дозревший лен, с которого Люис посоветовал собрать семена: изобретательный доктор предполагал разводить его для пряжи.

VIII

На веселый голос Джека, во все горло распевавшего какой-то веселый марш, высыпала вся колония и с изумлением стала рассматривать охотничьи трофеи. Чарльз галантно преподнес своего страусенка Мери, а Джек — Марии, обещая построить для пленников будку. В свою очередь, девочки похвастались находками, которые они сделали в большом сундуке, захваченном еще из Англии: оказалось, все и забыли, что отправляясь в Америку, госпожа Мертон, по совету хозяйственной Нанни, положила в сундук, кроме всего прочего, еще и семена всевозможных садовых и огородных растений; тут были лук, бобы, репа, резеда, левкой и многое другое.

Решено было следующей же весной посадить эти семена, а пока, до наступления холодов, занялись более неотложными работами. Прежде всего поставили в коррале сараи со стойлами для коров, лам и лошадей. Затем приступили к постройке часовни, сажени в четыре длиной, которая, конечно, тоже была сделана в виде мазанки, но с каменным полом, покрытым циновками из кукурузных стеблей; последняя работа, а также шитье из шкур коров для часовни, понятно, легли на попечение девочек. Скоро место для молитв было торжественно освящено мистером Мертоном, и с тех пор каждое утро сюда стали сходиться все.

Молодые страусы привыкли в неволе и после выпаса на лугу сами возвращались в свою будку. Что с ними делать дальше, еще не решили. Конечно, в будущем они могли давать и перья, и яйца; пока же яйца добывались только на охоте. Обычно они шли на завтрак, а распиленные скорлупы использовались как тарелки и чашки.

Наступали уже ненастные дни; снег валил иногда густыми хлопьями; поднималась метель. Как приятно было нашим колонистам сидеть в это время за крепкими стенами, вокруг веселого огня.

За разнообразными работами время шло незаметно, был уже самый разгар зимы, то есть месяц июль. В кладовой колонии было много припасено сушеного мяса, а также кукурузы; вдоволь было и молока. Эта провизия пополнялась после каждой поездки на охоту то зайцами, то гуанако или вигонью. Однажды, в одну из своих обычных поездок, охотники набрели на далекое озеро, по берегам которого лежало много выкристаллизовавшейся на солнце соли. Колонисты тут же поспешили набить мешки этой драгоценной провизией, за что получили от Нанни особую благодарность.

Другой раз охотники натолкнулись на пятнистого хищника пампасов — ягуара и уложили его метким выстрелом.

Наконец, до наступления половодья, когда река должна была стать непреодолимой преградой, решено было отправиться еще в одну поездку, чтобы привезти высоких, похожих на бамбук растений, которые охотники заметили в одном месте. По их мнению, эти растения прекрасно могли идти на стены зданий. Заодно предполагалось захватить и побольше соли.

Ранним морозным утром охотники выехали, вскоре они нарезали целые охапки растений, наложили на них глыб соли и только было запрягли в эту махину Нигера и мула, чтобы отправиться домой, как Джек, залезший на дерево за голубиным гнездом, кубарем скатился с него и бледный, запыхавшийся сообщил, что увидел людей.

— Эти люди могут быть только индейцами, — заметил Люис. — Однако прежде, чем предпринять что-либо, нужно определить численность врагов. Пожалуйста, Альмагро, взгляните-ка вы!

Тот с готовностью полез на дерево, но тут же вернулся с выражением крайнего изумления на лице.

— Представьте себе: это — не индейцы! Я заметил у них повозки, запряженные лошадьми!

— Кто бы это был? — с недоумением спрашивали друг друга охотники. Между тем через несколько минут уже можно было различить, что ехали две длинных крытых повозки; одну везла лошадь, другую — мул. Животных вели под уздцы двое мужчин.

Наши друзья сели на лошадей и рысью подъехали к незнакомцам.

— О, слава тебе, Господи, — воскликнул по-английски один незнакомец, бледный, исхудалый человек. — Если вы — христиане, то не дадите нам погибнуть!

— Мы сделаем все, что в наших силах, — с участием ответил Люис. — Но кто вы и откуда?

Тут подошел и другой незнакомец, статный, красивый мужчина.

— Мы родственники. Меня зовут Вильям Дуглас, а это мой свояк Генри Керризерс. В повозках наши жены, одна — с младенцем, а сзади идет слуга, Джон Армстронг. Вот и вся наша компания. Мы выехали из Буэнос-Айреса в Чили месяца три назад, чтобы перейти Анды до снегов. В Чили же мы думали разрабатывать рудники. Но по дороге нас ограбили проводники; мы заблудились в этих бесконечных пампасах и теперь почти умираем от голода. Еще один день — и наши животные пали бы от истощения, а нам грозила бы верная смерть. Но Господь сжалился над нами, послав вас!

— Ну, видите, Генри, — вмешалась в разговор маленькая миловидная женщина, вылезая из повозки. — Я говорила, что не нужно отчаиваться! Идите-ка теперь к жене да уговорите ее перестать хныкать; да, кстати, и животным нашим нужно дать отдохнуть, а тем временем я переговорю с этими добрыми господами!

Распорядившись таким образом, госпожа Дуглас представилась охотникам и сказала:

— Сейчас вы увидите мою сестру, будьте снисходительны к ней. Бедная Элиза, и без того нервная и болезненная, сейчас просто с ума сходит от невзгод.

Люис прервал словоохотливую женщину и предложил свои услуги в качестве врача. Керризерс от души поблагодарил и повел его к повозке.

Внутри повозка была довольно мило убрана, на тюфяке в углу лежала молодая и хорошенькая женщина, возле которой стояла колыбелька, а в ней спало крошечное дитя. После первых разговоров Люис спросил, как путешественники дошли до столь печального положения.

Мистер Керризерс рассказал историю их странствований.

«Ровно три месяца тому назад мы, — начал он, — выехали из Буэнос-Айреса на двух повозках и шести фурах с четырьмя проводниками. Кроме того с нами отправилось на лошадях и мулах двенадцать рудокопов, приехавших из Англии.

Мы продвигались медленно, так как здоровье жены не позволяло делать больших переходов. А недели через три вынуждены были и совсем остановиться в убогой хижине гаучо; тут родилась девочка — наша дочь. Пока не поправится мать, нечего было и думать о продолжении путешествия. Между тем она поправлялась медленно, а припасов в этом диком месте было все труднее доставать на такую большую компанию. И вот мы решили отправить рудокопов вперед с тремя фурами и двумя проводниками, а с остальными — выехать после, когда позволит состояние жены. Вдруг оставшиеся проводники стали угрюмы и грубы; ворчали о задержке, твердили, что так нам вообще не перебраться до наступления зимы через Анды. Мы с Вильямом стали не на шутку опасаться их и решили на следующей же станции взять новых проводников. Вероятно, негодяи догадались о нашем намерении и стали вести нас в обход жилых мест. Нам приходилось уже останавливаться на бивуаках, оставляя сторожем только верного пса Уэллеса, в бдительности которого мы не сомневались, хотя он и привязался к одному проводнику, постоянно прикармливавшему собаку, так что та бегала за ним, особенно когда проводники отправлялись на охоту. Как-то оба проводника пошли охотиться и притащили молодую корову. Но Уэллеса почему-то не было с ними; они объяснили, что собака отстала от них. Нам было очень жаль своего пса.

Мы побранили проводников и категорически заявили, что если на следующий же день они не приведут нас в обитаемую местность, мы прогоним их. Они обещали выполнить наше требование. Поверив этому обещанию, мы заснули раньше обычного. И вдруг меня разбудил крик Джона, спавшего вместе с нами в одной повозке; он вышел, чтобы поднять проводников, спавших в третьей повозке с погонщиками. На крик Джона мы с Вильямом кинулись к повозке и, заглянув в нее, с ужасом увидели там трупы зарезанных погонщиков. Злодеи, убив погонщиков, забрали у нас все ценное, между прочим, и сундук с деньгами, затем сели на наших лучших лошадей и удрали, оставив нам пару измученных лошадей и пару плохих мулов.

Ошеломленные обрушившимся на нас несчастьем, мы не знали, что делать. К счастью, за нас распорядилась энергичная миссис Дуглас. Мы выбрали из поклажи самое необходимое, остальное оставили на месте, заколотив в одной повозке и прибив к ней объявление, что все, находящееся тут, принадлежит таким-то, и, если будет доставлено в Сантьяго, за него будет выдано вознаграждение. После этого, похоронив невинно убитых погонщиков и помолившись за их души, мы отправились в путь, но без проводников, без компаса, и долго блуждали наугад… Страшно подумать, что было бы с нами, не натолкнись мы на вас!»

— Поверьте, мы с радостью предложим вам пищу и кров, а вашим дамам женское общество; только не взыщите на незатейливость стола и помещения! — ответил Люис.

— Как я рада опять оказаться в порядочном обществе! — с живостью проговорила госпожа Керризерс. — Мне так хочется общества молодежи, балов.

— Ну, извините, сударыня, — засмеялся Люис. — Этого-то мы не сможем предложить!

На лице госпожи Керризерс мелькнула тень неудовольствия. Но делать было нечего, — и она покорно опять улеглась в своей повозке, в которую припрягли Нигера; мула же Альмагро запрягли в другую повозку, — и все общество, оставив охапки бамбуковидного растения и забрав только соль, бодро тронулось в путь.

Приезжие были очарованы красивой долиной, выбранной их новыми друзьями, и удивлялись плотности и высоте кактусового забора. У ворот, которые всегда были на запоре в отсутствие мужчин, Джек пронзительно свистнул; в следующую минуту сестры выбежали навстречу. Трудно описать замешательство молодых девушек при виде незнакомых лиц! А когда вышла из повозки госпожа Керризерс, они невольно были поражены ее красотой и изяществом. Мери же особенно восхитила малютка, и она тут же попросила у матери позволения понянчиться с нею.

— Ах, пожалуйста, я буду очень рада! — вздохнула молодая мать. И добавила: — Знаете, я совершенно не приучена к черной работе! Мое здоровье и так расстроилось. Вы же, по-видимому, молоды и сильны, да и по своему положению, вероятно, привыкли работать!

— Помилуй, Элиза, — перебил ее муж. — Эти барышни воспитаны, как и ты, и только задержались волей судьбы в этой пустыне, они вынуждены были взяться за труд, равно необычный для них, как и для тебя!

— Нет, мы все здесь полюбили работу! — заметила Мери. — А нянчиться с этой малюткой — не работа, а одно удовольствие! — и она направилась домой, нежно прижимая к себе крошку.

— Посмотрите-ка, мама, кого нам Бог послал! — воскликнула она, показывая малютку матери.

— Господи, — изумилась Нанни. — Где вы взяли этого подкидыша?

— Он не подкидыш, у него есть и папа и мама! Да вот и они!

В это время в общую комнату уже входили охотники с гостями.

— О Генри! Я думала, мы приехали к цивилизованным людям! — капризно воскликнула госпожа Керризерс, окинув взглядом убогую обстановку хижины. — Я умру в этой лачуге!

Муж вполголоса стал стыдить свою сумасбродную подругу; со своей стороны, и сестра, госпожа Дуглас, сделала ей резкий выговор за ее невежливость.

Мало-помалу все уладилось, и хозяева уселись вместе с проголодавшимися гостями за стол, уставленный старательной Нанни всем, что она только могла приготовить.

За обедом разговорились. Колонисты заявили гостям, что нечего и думать о переходе в это время года через горы. Придется поселиться здесь.

— Но я умру в этой трущобе! — капризничала Керризерс.

— Не умрете, а поправитесь только, — успокаивающе сказала миссис Мертон. — Я сама была когда-то беспомощным, ни на что не годным созданием и только целыми днями валялась на диване. А теперь чувствую себя здоровой и стыжусь себя прежней!

Так и решили — остаться по крайней мере до весны.

На следующий день энергичная миссис Дуглас уже была вся в хлопотах. Она давала советы, помогала девушкам и Нанни; велела принести случайно уцелевшую у них мукомолку, на которой и предложила молоть кукурузу, показала, как разнообразить стол, выложила свои припасы, между прочим, чай, сахар и шоколад, которые давно вышли у наших друзей; словом, старалась позаботиться обо всех.

Тем временем мужчины составляли план нового дома для поселения прибывших. У гостей оказались в повозках и инструменты, и гвозди, поэтому решили построить новое жилище в более значительных размерах, чем позволяли раньше средства. Входная дверь должна была вести в зал и вместе столовую, по бокам ее планировались, с одной стороны, дамская комната, с другой — мужская. За этими комнатами — спальни, а задней частью столовая должна была примыкать к кухне, царству Нанни и Джона.

Вдоль фасада предполагалось устроить палисадник, увитый вьющимися растениями, которыми изобиловали леса, а перед самым домом госпожа Дуглас уже задумала развести цветник: она захватила в путешествие вместе с огородными и цветочные семена.

Но прежде всех работ решили исполнить христианский долг — окрестить малютку. По желанию матери, ее назвали Цецилией. Обряд был торжественно исполнен мистером Мертоном в его часовне.

IX

Наступили настоящие холода, ночью доходившие до морозов; днем же часто шли проливные дожди. Об охоте в это время нечего было и думать; и тем усерднее наши колонисты принялись за внутреннее убранство нового дома, который через месяц был уже совершенно готов и покрыт соломенной крышей. В кабинете и дамской комнате проделали два маленьких окна со стеклянными рамами, вынутыми из повозок. Посередине общей залы поставили маленькую железную печку, — и она отлично согревала комнату, без того неприятного дыма, который представлял большое неудобство в доме Мертонов; затем мистер Дуглас и Джон, оба отличные столяры, с помощью мальчиков сделали столы, шкафы, стулья, набив стулья волосом и шкурами. Такие же шкуры, натянутые на четырех ножках, служили вместо кроватей. Вообще мебель была гораздо лучше тех грубых изделий, какими обставили свое жилище первые колонисты, при своих скудных средствах и малом умении. В кабинете повесили полки, на которых расставили целую библиотеку, состоявшую из сочинений по минералогии, механике и инженерному делу, принадлежащих Дугласу, и книг по естествознанию и философии, — это уже была собственность Керризерса. В дамской комнате поставили кушетку с подушками, мебель из повозки, повесили несколько полок, на которых разместились книги госпожи Керризерс, сплошь английские и французские романы, а также и библиотека ее сестры, состоящая всего из шести книг — огромной Библии, молитвенника, Шекспира, Истории Англии Юма, поваренной книги и книги по садоводству.

Наконец, все было закончено, — и в одно ясное утро маленькая община собралась в новом доме отпраздновать новоселье. По этому случаю был приготовлен небывалый завтрак: чай с сахаром, сладкое печенье, пирог с голубями и настоящее сливочное масло, сбитое в маленькой маслобойке, которую привезла госпожа Дуглас. Даже обычно хмурая госпожа Керризерс на этот раз смилостивилась и выглядела довольной, а после завтрака еще и развлекла компанию игрой на гитаре, приведя всех в восхищение, особенно девушек. Общая радость увеличилась от свечей, которые сделала к новоселью та же энергичная госпожа Дуглас из скопленного в колонии сала. Конечно, эти самодельные свечи были далеко не изящны, но все-таки неизмеримо лучше жалкой дымной лампы, сделанной из скорлупы страусиного яйца.

Мирная, трудолюбивая жизнь в колонии так понравилась гостям, что многие из них подумывали было и совсем остаться здесь, но миссис Керризерс горячо запротестовала.

— Чтобы я осталась в таком месте, где нельзя никуда сходить, где нет ни лавок, ни людей, — говорила она, — да ни за что! К тому же, зачем я брала с собой из Англии столько бальных платьев, если не придется бывать ни в концертах, ни на балах?

Эти бальные платья перевесили все, — и гости решили переждать только зиму в Эсперансе, а с весной перебраться через Анды.

Пока же, покончив с работами, все предались тем развлечениям, которые возможны в такой глуши. В основном это была охота и прогулки верхом, в которых иногда принимали участие и дамы. Джон, владевший ремеслом шорника, сделал для дам хорошие седла, обтянутые шкурами, — и вот Росянка (так переименовали Злюку), Нигер и мул с примерной покорностью повиновались дамским рукам.

Поскольку вода в реке стояла высоко, и вброд переходить ее было опасно, мужчины отправились однажды вдоль по берегу, чтобы как можно дальше исследовать ее путь. Перерезав всю долину, река извивалась вдоль подошвы гор на юг, потом, пробежав ущелье, впадала в большую реку, разливавшуюся по пампасам.

Мистер Дуглас по дороге указал своим юным друзьям на жирный чернозем по берегу реки и советовал засеять эти участки хлебными злаками.

— Вы ведь знаете, — говорил он, — что эта девственная почва — неистощимый клад для трудолюбивого земледельца. А поговорка недаром гласит: «кто разрабатывает медную руду, тот непременно разбогатеет; кто станет разрабатывать серебряную руду, тот, может быть, разбогатеет, а кто разрабатывает золотые прииски, наверняка разорится». Поэтому если наши мечты на счет добывания золота разлетятся, как дым, мы вернемся в Эсперансу и вместе с вами будем трудиться на этой благодатной почве!

Охотники проследовали берегом реки до слияния ее с большой рекой и здесь встретили целое стадо быков, затем табун лошадей. Им удалось заарканить двух лошадей и убить двух молодых быков. С богатой добычей они весело вернулись домой.

— Отчего бы вам, доктор, не выстроить мост через реку? — спросил Керризерс Люиса. — Ведь это будет для вас гораздо удобнее!

— Без сомнения! — ответил тот. — Но вы забываете, что мостом прежде всего воспользовались бы бродящие кругом шайки индейцев. А это для нас весьма нежелательно!..

Между тем погода стала улучшаться; пользуясь этим, молодежь принялась за хлебопашество и садоводство. За околицей обнесли забором несколько участков, вспахали, за неимением сохи или плуга, огромной бычьей костью и засеяли картофелем, маисом и пшеницей, затем занялись огородом, приготовили несколько гряд, удобрили их и посадили бобы, горох, лук, репу, морковь, капусту и другие овощи. Не забыли посадить и цветы, между прочими и любимый Марией Flor de Muerte («цветок смерти»), как зовут в Южной Америке обыкновенные ноготки. Альмагро объяснил, что, по поверью индейцев, это мрачное название было дано цветку потому, что он якобы вырос из крови туземцев, убитых испанскими завоевателями. Впоследствии это название приняли и сами испанцы.

Однако среди общих веселых трудов зоркий глаз миссис Дуглас в течение уже нескольких дней стал примечать на лице Альмагро какую-то странную задумчивость. Она заметила и то, что у него с Люисом часто происходили какие-то секретные совещания.

Энергичная, не любящая тайн натура госпожи Дуглас не выдержала, — и однажды она решительно потребовала у доктора, чтобы тот посвятил ее в их тайны.

Люис не стал отпираться и сообщил, что несколько дней тому назад, когда Альмагро ходил в пампасы через недавно открытое ущелье, он заметил на берегу реки след вереницы коней, со следом волочившегося сбоку копья, — верный признак, что тут проходили индейцы. Он уверен, что зоркие глаза хищников заметили колонию и полагает, что нужно готовиться к защите. Впрочем, раньше времени женщин нечего тревожить! — закончил доктор.

Госпожа Дуглас со своей стороны вполне одобрила его заботы о безопасности, но сказала, что мужчин и юношей все-таки непременно следует посвятить в тайну; затем предложила устроить ночное дежурство, так как индейцы обычно нападают ночью.

— Это уже сделано, — ответил Люис. — Последние ночи я, Джон и Альмагро попеременно дежурим на террасе, откуда можно обозревать окрестности Эсперансы, скрывшись при этом за кактусовыми зарослями. Но пока ничего подозрительного не замечено.

Между тем подошли и приглашенные на совещание мужчины. Известие о следах индейцев всех сильно смутило, только воинственно настроенная молодежь сразу выразила желание сразиться с врагом.

— Уж мы их уважим! — говорил пылкий Джек. — Благо, теперь у нас и пороха, и пуль вдоволь! Ведь нас теперь целый отряд. Вот только нужно, как водится, избрать главнокомандующего!

Все засмеялись, однако одобрили предложение Джека и единодушно облекли этим почетным званием доктора Люиса.

Тот, поблагодарив за честь, счел нужным сказать несколько слов собравшимся:

— Храбрые мои воины! Будем смелы, тверды, единодушны и, по возможности, не станем напрасно проливать кровь врагов: хоть они и язычники, но все-таки — наши братья. Пусть нашим девизом будет «Согласие и дисциплина».

Спич приветствовали восторженными криками, а когда все смолкли, Люис, уже всерьез, предложил прежде всего запастись водой, памятуя обычай индейцев поджигать строения.

С этой целью Джон наделал ведер из шкур, затем на площадку для обзора местности, устроенную Альмагро на крыше, поставили бочки с водой, а в каждую бочку вставили длинный гибкий кожаный рукав, из которого, держа его наклонно, можно было лить воду не только на забор, но и дальше, за пределы двора.

— Жаль только, что вода от нас не близко, а ее потребуется немало! — заметил озабоченно Люис.

— Постойте, — вмешался мистер Дуглас, — по моим наблюдениям, в одном месте близ корраля должен быть подземный ключ. Я сейчас проверю это!

С этими словами он пошел в кабинет и вернулся оттуда с длинным железным прутом в руках. Прут этот он воткнул в указанном месте, — и, к изумлению присутствующих, из отверстия брызнул фонтан воды.

— Отлично! — воскликнул Люис. — Теперь давайте копать колодезь!

Копать пришлось всего на глубину шести футов, так как вода оказалась очень близко к поверхности земли. После этого вырытое отверстие еще до ночи наполнили камнем, и вода поднялась в нем на четыре фута.

Водоснабжение защитников «крепости» было обеспечено.

Эта ночь прошла спокойно. Ничто не нарушало мирного сна колонистов.

На следующую вызвалась нести караул и миссис Дуглас, с которой разделила компанию Мария, так как ей тоже доверили великую тайну ожидаемого нападения врагов. Закутавшись в теплые плащи, они уселись на подушках, принесенных на площадку, и, пока госпожа Дуглас рассуждала вслух о разных воинственных планах, Мария, наделенная мечтательностью, задумчиво устремила взоры в искрившееся звездами небо. Вдруг, переведя свой взгляд в сумрак, окутывавший окрестности колонии, она вскочила и взволнованно схватила госпожу Дуглас за руку.

— Что с тобой, дитя мое? — изумилась та.

— Смотрите, смотрите! — с ужасом проговорила девушка. — Там, вдали — огонек. Это факелы убийц! Мы погибли!

Миссис Дуглас, вглядевшись пристальнее, действительно, различила вдали мерцавшие огоньки и поспешила сойти вниз, чтобы разбудить «гарнизон» колонии.

В одну минуту все были на ногах; ружья заряжены, посты расставлены. Миссис Дуглас как можно мягче и осторожнее оповестила об опасности дам, а Мария по-прежнему оставалась на крыше и оттуда сообщала о своих наблюдениях.

Вскоре послышался конский топот, и в свете факелов она насчитала двенадцать-пятнадцать всадников. Это были рослые, смуглые фигуры, с длинными волосами, в обычных плащах-пончо на плечах. Впереди скакал вождь, от других его отличали длинные страусиные перья.

Еще минута, и последние сомнения исчезли, так как раздался пронзительный вой, каким эти разбойники извещают о своем нападении. Мария, продолжая наблюдать с вышки, заявила, что, объехав кругом ограды, дикари нашли ворота и попытались было выломать их, но, не преуспев в этом, отошли назад и заговорили о чем-то между собой; вдруг снова раздался их вой и вслед за тем отрывистый вой собаки.

— Боже, да ведь этой наш Уэллес! — с изумлением воскликнула госпожа Дуглас и, выбежав из дому, стала громко звать: «Уэллес, Уэллес!»

Собака, по-видимому, узнала голос, так как лай ее стал еще громче; с ее лаем смешивались дикие голоса, как бы науськивая ее, и вдруг одним гигантским прыжком собака перепрыгнула через ограду и оказалась у ног госпожи Дуглас. Невозможно описать восторг верного пса: он бегал большими кругами, визжал от радости, всячески ластился к хозяевам, потом, поняв своим чутьем, какие отношения существуют между ними и другими, незнакомыми ему людьми, и тем тоже продемонстрировал свое дружелюбие.

А индейцы в это время, видимо, недоумевали, почему они слышат радостный визг собаки, тогда как от нее ждали другого — что она перепугает и перекусает их врагов.

Они опять постояли в раздумье, посоветовались, затем, набрав больших камней, приготовились вышибить ими ворота. Однако как раз против места их нападения засели колонисты и, просунув сквозь колючую ограду дула ружей, сделали залп. Стреляли не целясь; тем не менее, по наблюдению Марии, двое врагов упали и лишь с помощью других смогли добраться к лошадям.

Ожесточенные сопротивлением, дикари прибегли к обычной своей тактике; набрали смолистых веток, зажгли их и стали бросать на изгородь. Та затрещала, закурилась. Но вовремя направленная струя воды потушила пожар. Видя и здесь неудачу, дикари с яростью кинулись на изгородь со своими длинными кольями и стали рубить и колоть ее… Но в это время осажденные сделали по ним еще пару залпов и свалили вождя и еще трех воинов.

Этого было достаточно: подхватив раненых, разбойники вскочили на лошадей и быстро исчезли.

Тогда только колонисты решили оставить свои посты и войти в дом, где застали госпожу Керризерс в припадке истерики. Правда, доктор Люис живо прекратил его, вылив на больную полную чашу холодной воды, но это вызвало уже взрыв негодования и слез.

— Ради Бога, Генри, — кричала она, — увези меня скорее отсюда! Я не могу оставаться в этой трущобе, где никто не имеет ко мне сострадания! Надоела мне эта нищая, каторжная жизнь! Едем завтра же!

Бедному мужу долго пришлось уговаривать свою взбалмошную супругу. В этом приятном занятии его так все и оставили и направились в столовую, где уже хлопотала Нанни, уставляя стол всевозможной снедью. На этот раз обычно придирчивая служанка была сама ласковость и предупредительность. Даже Уэллес получил от нее обильное угощение, на которое изголодавшийся пес набросился с жадностью; затем его отвели к главному входу и там привязали.

Наконец все улеглись отдохнуть после этой страшной ночи, а рано утром Альмагро и Люис поднялись на вышку, чтобы посмотреть, все ли спокойно в окрестностях. Вдруг зоркий глаз гаучо заметил вблизи главного входа какую-то двигающуюся темную массу. Позвав мистера Дугласа, они с оружием в руках спустились вниз и осторожно вышли за ограду. Оказалось, что это лежала раненая лошадь одного из врагов. Люис осмотрел ее раны и нашел их не очень опасными; тогда он сходил за медикаментами и заботливо перевязал раны. Лошадь, точно понимая, что ей хотят добра, терпеливо все переносила. Затем доктор дал ей какого-то лекарства, благодаря чему она, хоть и с трудом, смогла встать; ее отвели в корраль.

Это была великолепная лошадь, и по ее убранству и длинному изящно украшенному копью, лежавшему рядом, можно было судить, что она принадлежала вождю племени. Уздечка была украшена серебром, белый кожаный чепрак оторочен серебряной бахромой, седлом была наброшенная поверх шкура ягуара. Видимо, только страх перед огнестрельным оружием смог заставить дикарей бросить такие драгоценные украшения.

Пока наши друзья рассматривали все это, Альмагро вдруг болезненно вскрикнул. Все обернулись к нему. Бледный, дрожащий, он указал им на угол чепрака, где виднелись вышитые серебром буквы Z de V, и едва сумел произнести:

— Боже великий! Да ведь это работа моей ненаглядной Зары! Значит, она еще жива. Но где же искать ее, где?

Все наперебой старались утешить бедного отца, говоря, что если Бог спас жизнь его дочери, то он же, без сомнения, и возвратит ее отцу. Однако много понадобилось времени, чтобы успокоиться взволнованному гаучо.

Между тем об индейцах не было ни слуху, ни духу. Общее мнение было таково, что, получив хороший урок, они надолго забудут дорогу к Эсперансе. Однако наши друзья не забывали о предосторожности.

Время шло. Долина уже оделась зеленым весенним убором. Река еще больше вздулась от таявшего в горах снега, и через нее не было ни прохода, ни проезда; но зато наши друзья ежедневно закидывали в нее сети и вытаскивали их полными.

Все шло хорошо, если бы не мысль о предстоящей разлуке. Наши колонисты успели за зиму так сжиться друг с другом, что расставаться было тяжело. Но больше всего плакала Мери, боясь лишиться крошки Цецилии, к которой она успела горячо привязаться.

— Да чего вы плачете! — проговорила беспечная мать. — Сделайте милость — оставьте ее у себя, если она так нравится вам. Куда я денусь с нею в дороге?!

По лицу ее мужа видно было, как его огорчило такое бессердечное отношение. Но и миссис Дуглас стала уговаривать оставить Цецилию, чтобы не подвергать ее опасностям дороги.

— Кроме того, — говорила она, — это будет для нас повод возвратиться сюда, чтобы поблагодарить наших гостеприимных хозяев.

— Ну, уж нет, благодарю покорно — возвращаться в эту дыру! — досадливо заметила легкомысленная женщина. — Пусть один Генри поедет за Цецилией и привезет ее мне!

Итак, решено было оставить малютку в Эсперансе. Миссис Керризерс стала было соблазнять прелестями городской жизни Матильду и Чарльза, но те наотрез отказались. Тогда услужливый Альмагро вызвался проводить путешественников, чтобы помочь им избежать опасностей трудной и вдобавок совершенно незнакомой дороги.

Начались сборы в дорогу. Нанни приготовила большие кожаные мешки, набив их солониной, сушеным мясом, маисовыми лепешками и соленым маслом. Водой запасаться не стоило, так как ее всегда много в горах. Книги и инструменты Дугласа решено было пока оставить в Эсперансе, равно как и значительную часть белья и мебели, которыми госпожа Дуглас просила Мертонов распоряжаться как своими собственными. Но зато миссис Керризерс забрала с собой все чемоданы, ящики с платьями, тюфяки, подушки, так что в общем все-таки поклажи набралось порядочно; ее нагрузили на Нигера и мула Альмагро. Для дам и Керризерса отдали пару мулов и лошадь, а мистеру Дугласу, Альмагро и Джону Мертоны дали лошадей из своего корраля.

И вот пришел день разлуки. Даже легкомысленная миссис Керризерс была тронута: она горько плакала, говоря, что путешествие убьет ее, что она никогда не увидит своего ребенка, и последней ее просьбой было, чтобы Цецилию учили музыке, для чего она и оставила Матильде свою гитару.

X

Повозку поставили на колеса, чтобы уезжающие сестры могли хоть день пользоваться ею, Джек сел за кучера, а остальные обитатели Эсперансы поехали провожать верхами. Было чудное весеннее утро, когда перешли бурную еще реку и спустились в пампасы, направляясь к северу. Проехали пятнадцать миль. Здесь решено было расстаться; дамы пересели на мулов. Настала тяжелая минута расставания.

С грустью молодежь повернула домой: Чарльз и Люис ехали верхами, Том и Джек — в повозке. По дороге им попалось страусиное гнездо; кроме того, шарами убили несколько попугаев, а одного зеленого красавца с красными перьями захватили живьем.

Вдруг Люис, осматривая в подзорную трубу окрестности, воскликнул:

— Индейцы! Скорей бросайте повозки и пересаживайтесь на лошадей!

Мигом лошади были отпряжены, и колонисты полным аллюром помчались домой. Люис все время торопил, чтобы успеть преодолеть реку. Наконец оказались у брода глубиной футов пять и шириной футов двести. Утомленные скачкой лошади точно ожили в прохладной воде и живо доплыли до другого берега. Только колонисты успели переправиться, как на оставленном ими берегу показалась шайка дикарей. Но, видимо, они не решались последовать примеру белых, на что и рассчитывал Люис.

Вскоре показалась и Эсперанса. Там поднялась было тревога, время шло, но все было спокойно. Прошла ночь, еще несколько ночей. Было тихо. Правда, лай Уэллеса не раз поднимал было обитателей Эсперансы, но оказывалось, что это какая-нибудь голодная пума бродила кругом корраля.

Прошел месяц, а Альмагро все еще не возвращался. Пшеница уже стала колоситься; кукуруза зазолотилась; каждый день на столе теперь появлялись свежие овощи… Благодаря книгам, оставленным Керризерсом, вечера теперь стали посвящать чтению, а временами вся компания развлекалась танцами под скрипку, которую Джон подарил своему ученику Джеку.

Заботились и о материальной стороне жизни. Неутомимые юноши делали ящики, столы, шкафы, а Том с Джеком сложили даже кухонную печь, к радости Нанни, которая теперь могла с удобством печь хлеб и лепешки.

Наконец возобновилась и охота, главным образом, на птицу, так как четвероногие животные еще не появлялись.

Однажды, рассудив, что об индейцах уже давно ничего не слышно, охотники отправились к тому месту, где вынуждены были бросить свою повозку. Она оказалась почти цела, только железо, даже гвозди, было растащено. Юноши скрепили разрозненные части ремнями, впрягли в повозку лошадей и притащили домой, чтобы отремонтировать ее.

Между тем барышни спокойно гуляли в лесу, собирали там землянику, цветы, а однажды набрели на большой улей диких пчел. Когда они, возвратясь домой, сообщили о своей находке, доктор Люис решил собрать мед. Он захватил небольшую пилу, деревянную лопату, пару ведер и бамбуковый шест с прикрепленной к нему на одном конце губкой. Затем, подойдя к дереву, он смочил губку какой-то жидкостью из взятой в сумке бутылки и, проворно всунув ее в дупло, где находился улей, провел ею вверх по дереву. Громкое жужжание пчел стало постепенно смолкать и наконец совсем прекратилось.

Тогда Люис вынул губку и велел приниматься за работу. В тонкой коре дерева не трудно было выпилить отверстие, фута на четыре от земли, — и вот открылось дупло, чуть не сплошь занятое сотами. Немедленно стали лопатами сгребать мед в ведра, потом, когда стало заметно по легкому шевелению пчел, что они начинают приходить в себя, поспешили чуть ли не бегом отойти на приличное расстояние прежде, чем очнувшиеся пчелы могли бы наказать дерзких похитителей меда.

Драгоценную добычу сложили в прохладную пещеру, и в тот же вечер семья поужинала горячими маисовыми лепешками с ароматным медом.

Незаметно наступило время сенокоса. К несчастью, у колонистов не было ни косы, ни серпа; приходилось обходиться ножами, а это была тяжелая работа. Однако общими усилиями набрали достаточно травы и насушили из нее целый стог отличного сена, покрыв его маисовыми листьями. Также срезали и сложили маленькими стожками бобы; наконец выкопали картофель. А на скотном дворе прибавился теленок и маленькая лама.

Одно беспокоило обитателей Эсперансы — засуха. Дождя не было уже несколько месяцев, и хотя выпадала роса и отчасти освежала землю, воду для полива сада приходилось носить далеко из реки, так как в колодце ее было мало.

Полевые работы были окончены, и колонисты могли с чувством удовлетворения наслаждаться плодами своих трудов. Все шло так хорошо, что, когда собрались в часовне поблагодарить Бога за все его милости, мистер Мертон призвал своих слушателей не слишком полагаться на свои богатства, дабы не навлечь на себя гнева Господа, а смиряться сердцем и помнить, что все это — дары Божьи.

И действительно, скоро их вера подверглась тяжелому испытанию. Однажды после жаркого дня началась сильная гроза. Молния зажгла маисовые листья и, несмотря на усилия колонистов потушить пожар, сено сгорело, вместе с тем сгорела и большая часть сложенных на просушку бобов. Но этого мало. Пожар охватил и хижину Альмагро, где были сложены не только рабочие инструменты, но и несколько мешков с кукурузой и пшеницей. Между тем вода в колодце быстро была выбрана. Пожар угрожал всем постройкам.

К счастью, небо смилостивилось над обитателями Эсперансы: когда все пришли в отчаяние, полил сильный дождь и в одну минуту погасил разраставшийся было пожар. Измученные колонисты смогли наконец отправиться немного передохнуть.

Наутро, когда они вышли из хижины взглянуть, что сделала вчерашняя гроза, их поразил вид, представший их взорам. Сад был совершенно опустошен; цветы и овощи были перемяты, переломаны, вырваны. В коррале убило молнией маленькую ламу.

Люис посоветовал обнести забором другой участок и загнать туда скот, а в прежней ограде дождаться второго сенокоса, так как ожидал, что иссушенная земля быстро оживет от благодатного дождя, и растительность живо пойдет в рост.

Не откладывая дела в долгий ящик, наши друзья на следующий же день запрягли в повозку пару быков и отправились в лес за кольями и кактусами для нового забора. Вода в реке сильно прибыла от дождя, но они спустились пониже и отыскали широкий и мелкий брод, через который и перешли реку. Они быстро нашли в лесу, что им было нужно, и принялись за работу: срубили несколько сосен, с корнем выдрали из земли множество молодых кактусовых кустов да еще набрали огромное количество шишек. Закончив эту работу, сели закусить и уже хотели трогаться в обратный путь, как вдруг в тени деревьев мелькнул силуэт всадника.

— Альмагро! — вскрикнул Джек и бросился ему навстречу.

Действительно, это был верный гаучо на своем Нигере, а за ним шло шесть навьюченных мулов.

Все повскакивали и окружили путешественника. Расспросам не было конца. Но рассудительный Люис напомнил, что пора вернуться домой. По дороге они рассказали Альмагро обо всех событиях в колонии, случившихся после его отъезда. Оказалось, что гаучо тоже настигла буря, но, к счастью, это случилось близ пещеры, где он и успел укрыться со своими мулами.

Когда приехали домой и сестры открыли ворота, радости не было предела. Альмагро со всех сторон засыпали вопросами. Юношей главным образом интересовали тюки, которые привез Альмагро, и после ужина они пристали к нему, чтобы он хоть рассказал, что привез.

— Множество полезных напоминаний о мистере и миссис Дуглас, — отвечал Альмагро, — да и поручения мистера Чарльза я постарался выполнить.

Эти слова были загадкой, и взоры всех вопросительно устремились на Чарльза, который сказал:

— Решившись остаться с вами здесь, друзья мои, я дал Альмагро свои бумаги и письма, чтобы ему открыли в Чили кредит, и просил его приобрести разные мелочи для пополнения нашего инвентаря.

— И я, по мере сил, исполнил ваше поручение! — отвечал Альмагро. — Но прежде всего я должен рассказать вам свои приключения: много хорошего, но много и печального мне нужно поведать вам.

И он начал:

«Расставшись с вами, мы направились равниной к северу, в надежде найти тропу, которая привела бы нас к проходу через горы. Два дня шли таким путем, не испытывая особенных неудобств, кроме капризов и жалоб миссис Керризерс. На третий нашли и тропинку, протоптанную мулами, что доказывало, что ею не пользовались еще индейцы, ездящие только на лошадях.

Мы поднялись по этой тропинке и дошли до лощины, где оказалась грязная, полуразвалившаяся хижина, должно быть, почтовая станция. Здесь обитала только глухая старуха и при ней глупая девчонка; сын же старухи, оказалось, ушел провожать через горы каких-то путешественников. Мы заночевали в хижине, но там на нас напали мириады насекомых, от которых мы едва отделались. Конечно, жалобы и плач госпожи Керризерс еще больше усилились.

На третий день мы вошли в теснину, представлявшую собой целый лабиринт огромных скал, скатившихся с гор. Вид всюду был дикий и грозный. Теснина привела нас к высокой горе, через которую вело узкое глубокое ущелье, а на дне его ревел поток. Мы шли по узкой тропинке, местами страшно опасной. Решили пройти это место пешком, но госпожа Керризерс заупрямилась и ни за что не хотела слезать с мула. Тогда я настоял, чтобы она хоть пересела на моего старого мула, и затем ее привязали к седлу. Госпожа Дуглас пошла впереди, за ней Джон с вьючными лошадями, а за ними — мистер Керризерс, державший жениного мула под уздцы.

Что касается меня, то я придумал, на случай несчастья, план, которым поделился только с мистером Дугласом: я слез вниз на дно ущелья и здесь остался с арканом в руке.

Компания дошла уже до самого узкого места прохода, заворачивавшего за скалу крутым углом, как вдруг гуанако, стоявший где-то выше, перепрыгнул дорогу перед самым мулом. Госпожа Керризерс пронзительно закричала и завозилась в седле. Эти ли движения или гуанако испугали мула, но в одну секунду он задними ногами соскользнул вниз. Мистер Дуглас уверял, что если бы дама сидела спокойно, они вдвоем с ее мужем вытащили бы мула. Но вопли и бешеные движения ускорили катастрофу — мул, сорвавшийся вместе с тянувшим его за повод Керризерсом и своей ношей, полетел в пропасть, прямо в воду.

Я бросился к берегу и прежде всего помог мистеру Керризерсу выбраться на сушу, где он упал без чувств. В это время, к моему удивлению, мой мул, целый и невредимый, сам выбрался из воды. Дама была все на нем, но — Боже! — в каком ужасном виде: вся истерзанная, окровавленная! При помощи мистера Дугласа, с трудом спустившегося вниз, мы отвязали ее. Оказалось, у нее были переломаны обе руки, а голова сильно разбита, но дама еще дышала. Я снял с себя пончо, мы положили ее и понесли наверх. Затем вернулись за мистером Керризерсом, который к тому времени уже очнулся, но глядел на нас диким, бессмысленным взором. Он с содроганием посмотрел на поток, а потом молча вопросительно уставился на нас.

— Элиза сильно пострадала, — проговорил мистер Дуглас. — Но будем думать, что все обойдется благополучно.

Несчастный муж, оказалось, отделался только легким испугом.

А вот его жена все еще не приходила в сознание. Помочь ей было некому. К счастью, вскоре тропинка привела нас в небольшую долину, заросшую травой, где стояло маленькое казенное здание, построенное для укрытия путешественников от непогоды. Оно состояло всего из одной комнаты.

Здесь-то на постель, устроенную из тюфяков и плащей, мы и положили бедную, обезображенную красавицу. Был разведен огонь, — и госпожа Дуглас омыла лицо сестры и перевязала ее раны. От холодной воды несчастная очнулась и застонала. Мы дали ей для подкрепления несколько капель коньяку.

— Маргарита, — произнесла она слабым голосом, — я умираю! Простит ли меня Бог? Я так забывала о Нем, возгордившись своей красотой!

Тогда плакавший навзрыд муж, сделав над собой усилие, стал говорить умирающей о милосердии Божьем и умолял ее искренне помолиться и просить у Бога прощения за грехи.

Она плакала и горячо молилась. Миссис Дуглас говорила мне потом, что к сестре словно вернулась младенческая святость и чистота душевная. Через сутки страдалицы не стало.

Бедный муж, крепившийся, пока его жена была жива, заболел опасной лихорадкой, как только возбуждение, поддерживавшее его, прекратилось. Мы не знали, что делать с ним, и только охлаждали его горячий лоб водой.

В течение нескольких дней несчастный бредил и метался, а мы не знали, чем и помочь ему. Между тем наши припасы стали истощаться. Что было делать? Я уж предлагал поехать за помощью, но куда — и сам не знал, так как вблизи, до самого западного склона, и не мыслил найти человеческого жилища.

К счастью, Бог послал нам помощь: неожиданно приехала целая компания путешественников; между ними оказался врач, который сказал, что у нашего больного нервная горячка, вызванная потрясением. Он дал необходимые указания и прежде всего посоветовал немедленно увезти больного из этих мест.

С помощью тех же путешественников мы сколотили гроб из сосновых ящиков, где хранились дамские наряды. Тело покойницы еще не подверглось разложению, — и это обстоятельство облегчило нам перевозку. Гроб с останками госпожи Керризерс мы привесили к седлу лошади с одной стороны, а с другой — для равновесия — чемоданы с ее нарядами. Лошадь эта была поручена Джону. На другую лошадь мы усадили больного, но ехал он в самом конце колонны, чтобы гроб находился подальше от его глаз.

Через два дня перед нами показались снежные громады. Мы начали подъем. Состояние больного постепенно улучшалось, хотя он и оставался мрачен и молчалив. Вскоре открылось узкое ущелье, ведущее на западный склон. Спускаться было легче, — и через день мы опять оказались в полосе растительности, а еще через два дня дошли до лесных скатов и остановились на почтовой станции. Это первое жилье, куда мы входили после грязной лачуги в пампасах, — оно было гораздо чище и уютнее; хозяева дали нам молока и плодов; еще ниже, в небольшой деревне, мы наняли проводников, которые через три дня привели нас в Сантьяго.

Проведя всю свою жизнь в пустыне, я был ошеломлен кипучей городской жизнью и совсем растерялся, когда мы остановились перед огромным отелем, который я принял за дворец.

Мистер Дуглас нашел друзей и знакомых, с помощью которых и похоронил миссис Керризерс на кладбище. Больной поправлялся, но, конечно, не мог уже быть помощником в делах.

Через несколько дней по прибытии в город мистер Дуглас узнал, что все содержимое брошенных ими в степи повозок доставлено на таможню, и выдал нашедшим вознаграждение. Но надежды на разработку руд было мало, так как рудокопы, прождав напрасно хозяев, разошлись в разные стороны, сдав инструменты в таможню, и теперь их трудно было собрать.

Не знаю, что хотел дальше делать мистер Дуглас, но пока вместе со своей супругой он помогал делать порученные мне покупки. Кроме того, понятно, они приобрели много и от себя в подарок вам, так что в конце концов я уже стал отказываться от этого, ибо не мог бы один справиться с тем количеством мулов, которое потребовалось бы для перевозки всех этих вещей. Ведь у меня и так набралось шесть вьючных мулов! Закончив покупки и аккуратно увязав их в тюки, я собрался в дорогу и, пользуясь случаем, присоединился к одной компании, отправлявшейся через горы в Мендозу, так как путешествовать одному с грузом было небезопасно.

Расставание с господами Дугласами и господином Керризерсом было тяжелое, так мы успели привыкнуть друг к другу. Мистер Керризерс сообщил, что думает вернуться в Англию и принять духовный сан, к которому и раньше готовился, но от которого отговорила его покойная жена. И он, и супруги Дуглас выражали твердую надежду встретиться еще с нами в Эсперансе.

Об обратном пути говорить нечего: благодаря компании переход через горы был совершен благополучно. Спустившись с последнего уступа, я распрощался со своими спутниками и, к их изумлению, повернул на юг. Они предостерегали меня от нападения индейцев, но с Божьей помощью я избежал встречи с этими разбойниками и, как видите, не только прибыл сам, но и груз доставил в целости. И теперь, когда я опять с вами, друзья, я снова почти счастлив, и только одна неотвязная, тяжелая дума…» — закончил Альмагро свой рассказ.

— Не печальтесь! — проговорила Мери. — Мы убеждены, что ваша Зара жива и будет возвращена вам.

— Дай Бог! — со вздохом проговорил бедный отец. — Однако, уже поздно. Отложим осмотр вещей до завтра.

XI

На следующее утро наши колонисты принялись разбирать привезенную Альмагро кладь. Тут оказалось прежде всего несколько плотничьих инструментов, две косы, два серпа; затем из особой корзины появились куры; часть их перемерла в дороге, но штук шесть все-таки осталось, и когда их пустили гулять вместе с ручными страусами, они как ни в чем не бывало принялись отыскивать себе корм. Дугласы прислали еще ящик с книгами, облачениями и церковной утварью, а по просьбе Чарльза Альмагро привез колокол, который немедленно повесили над церковью. Доктору Люису была прислана полная аптека и набор инструментов. Затем открыли ящики с книгами, канцелярскими принадлежностями, посудой, бельем. Чарльз выписал кастрюли, кофе, чай, сахар и корзину вина и коньяку. Альмагро удалось еще приобрести несколько ламп, затем пороху, дроби, пуль, наконец для обмена с индейцами — большой пакет стеклянных цветных бус.

Благодаря привезенным вещам, жизнь колонистов была обставлена теперь гораздо лучше, и они благодарили Бога за его милости.

Однако счастье продолжалось недолго, судьба снова подвергла колонистов тяжелым испытаниям.

Однажды Мария и Джек отправились в лес собирать шишки, семенами которых решено было кормить кур. Сначала отсутствия их не заметили, а когда хватились, стали беспокоиться. Тогда Люис и Чарльз вызвались идти на поиски за беглецами. Наскоро собравшись, они прошли до самого берега реки, но Марии и Джека нигде не было. Следы, оставленные ими на берегу, уходили на другой берег реки. Люис и Чарльз тоже перешли реку и только вошли в лес, росший на другой стороне, как услышали глухие рыдания. С испугом они побежали туда и, выйдя из лесу, увидели Марию, ломавшую руки в отчаянии.

— Он пропал! Мы больше не увидим его! — рыдала девушка.

— Что такое? В чем дело? — принялись расспрашивать ее, и она, понемногу успокаиваясь, рассказала, как, собирая шишки, они с Джеком увидели толпу скакавших к югу дикарей.

«Джек дал мне знак молчать, — с плачем рассказывала Мария, — но я от неожиданности громко вскрикнула. Дикари остановились и направились в нашу сторону. Считая, что скрываться уже бесполезно, Джек с зеленой веткой в руке пошел навстречу индейцам, приказав мне: «Не показывайся!» Но я бы все равно не послушалась его, если бы от страха у меня не отнялись руки и ноги… Когда я снова выглянула, Джек, связанный ремнями, уже лежал поперек седла у одного индейца, и вся шайка полетела стрелой… Мне показалось, что вождем в ней был тот самый высокий дикарь, который руководил нападением на Эсперансу…»

С грустью наши друзья возвращались домой, не зная, как сообщить родителям о несчастной судьбе, постигшей Джека. Эту печальную обязанность взял на себя Люис, который со всевозможной осторожностью и рассказал о Джеке, прибавив, что, зная испанский язык, понятный большинству здешних индейцев и имея открытый, веселый характер, ему вряд ли придется особенно плохо в плену. Тем не менее госпожа Мертон, напуганная рассказами о свирепости дикарей, впала в полное отчаяние.

Тогда доктор и Чарльз решили немедленно отправиться на розыски юноши. Вызывался было идти и Альмагро, но его упросили остаться, опасаясь, что вид дикарей чересчур взволнует его. Остальные же члены колонии были слишком неопытны, чтобы им можно было идти на такое рискованное предприятие.

Сборы наших друзей были недолги. В седельные сумки положили сухарей и сушеного мяса, цветных бус (для подарков дикарям) и небольшой запас пороха; каждый из всадников засунул за пояс длинный нож, через плечо закинул ружье (причем не забыли захватить нож и ружье и для Джека); кроме того, у каждого были болас и лассо, подзорная труба и теплый пончо, который мог служить и плащом, и одеялом.

Снарядившись таким образом, Люис и Чарльз поехали вдоль реки до слияния ее с другой, большой рекой и отсюда — к югу по необозримой равнине. Долго они ехали, внимательно осматривая горизонт по всем направлениям, но нигде не было и признака селения дикарей. Между тем на равнину уже спускалась ночь… По расчетам наших друзей, они отъехали от Эсперансы более чем на тридцать миль. Нужно было остановиться на отдых. Они зажгли большой костер для защиты от диких зверей, поужинали припасами, взятыми в дорогу, и крепко уснули, измученные долгой ездой. На следующий день, встав с рассветом, разглядели в подзорную трубу, что далеко на востоке виднеются лошади или скот: очевидно, там находилась индейская деревня. Однако и в этот день им не попался ни один человеческий след. По их расчету, до Анд оставалось уже не более двадцати миль; более пятидесяти миль отделяли их от Эсперансы. Между тем у них кончилась взятая с собой вода, а по дороге не попадалось ни одного водоема. Тогда по предложению Люиса решили повернуть к югу в надежде найти одну из бесчисленных рек, текущих с Анд. И действительно, повернув к югу, вскоре выехали на крутой берег большой реки, но добраться до воды было трудно, тем более, что наступил вечер. Решили пока переночевать тут же на берегу, а с рассветом поискать брод; переходить реку в этом месте было опасно, так как, несмотря на трехсаженную ширину, река имела слишком быстрое течение.

Наши друзья решили искать брод и поехали вдоль реки. Мили через две они натолкнулись на странное сооружение вроде висячего моста, но крайне первобытного устройства: на обоих берегах в землю было вбито по три толстых кола, на расстоянии трех футов один от другого. К каждой паре колов был прикреплен ременный канат, протянутый через реку. А поперек канатов были положены деревянные бруски, крепко привязанные к канатам ремнями. Таким образом получился узкий висячий мост без перил; проход по нему требовал немалых усилий. Однако сооружение было достаточно прочное, и наши друзья, осторожно придерживаясь середины, благополучно перебрались на другой берег.

Теперь уже было очевидно, что деревня дикарей близко, — и наши друзья стали осторожнее подвигаться вперед. Наконец с одного высокого дерева они различили дым в миле расстояния. Проехав еще с полмили, можно было простым глазом разглядеть темные шалаши, служившие жилищами дикарей. Необходимо было вдвойне соблюдать осторожность. К счастью, справа от деревни рос густой лес, где и можно было спрятаться вместе с лошадями. Люис вызвался идти в разведку, чтобы удостовериться, в этой ли деревне находится в плену Джек, и если это так, постараться войти в переговоры с дикарями. Так как это была ближайшая к Эсперансе деревня дикарей, хотя отсюда до колонии было около семидесяти миль, можно было заключить, что именно эти дикари и похитили Джека.

Оставшийся наблюдать за лошадями Чарльз поспешил влезть на дерево, Люис же осторожно направился к вигвамам дикарей, но, подойдя на расстояние шагов в пятьдесят, также влез на дерево, откуда ему удобнее было разглядеть, что делалось в деревне.

Прежде всего ему бросились в глаза группы беспорядочно разбросанных шалашей, накрытых лошадиными и воловьими шкурами. В центре стояла такая же хижина, но гораздо больше других. Перед шатрами кувыркалась на земле вместе с собаками стая голых ребятишек, за которыми смотрели две-три женщины с длинными заплетенными в косы волосами, украшенными птичьими перьями. Спустя несколько минут, из главного шалаша вышла молодая женщина, одетая опрятнее других, и на ней был алый пончо, ниспадавший до самых ног; голова ее была изящно украшена серебряным обручем и страусиными перьями. За ней вышел… Джек, высокий, стройный, в пончо из шкур, он вел за руку маленького мальчика. Женщина остановилась и, лаская мальчика, стала разговаривать с юношей; это обстоятельство показывало, что Джек избежал тяжестей неволи и с ним не обращаются, как с рабом. Он взял ребенка на руки и стал с ним весело играть… Женщина с улыбкой наблюдала. Но вот дитя натешилось, и мать унесла его в хижину, а Джек отошел чуть дальше и задумчиво прислонился к дереву. Пользуясь этим, Люис издал крик, похожий на крик сорокопута, которому молодежь часто подражала в Эсперансе. Сначала Джек не обратил внимания, но когда крик повторился, он встрепенулся и, минуту подумав, ответил таким же криком. Зная теперь, что друзья близко, он уже готовился бежать в лес, как вдруг раздался режущий звук рога, — и к деревне галопом подскакал отряд дикарей, волоча за собой длинные копья и несколько убитых быков, лошадей и гуанако.

Джек ушел в вигвам и вывел оттуда женщину в алом плаще и маленького мальчика. Между тем из шалашей с шумом выбежала толпа женщин и завладела добычей. Они принялись обдирать животных и разрезать мясо длинными ломтями. Мужчины же выводили лошадей, затем свели их в корраль, находившийся между селением и лесом, где скрывался Люис. Только вождь, отличавшийся от других гордой осанкой и серебряной диадемой на волосах, удалился в свою хижину вместе с молодой женщиной и ребенком, предоставив свою лошадь Джеку, который повел ее в корраль, громко насвистывая мотив народной песенки: «Когда взойдет луна — выходи», из чего Люис понял, что он готов к бегству. Отведя лошадь в корраль, юноша вернулся на поляну с серебряными стременами и сбруей, сел на землю и стал их чистить травой. Затем, положив сбрую, он с равнодушным видом направился к лесу, собирая по дороге сухой мох, как бы для чистки сбруи. Когда Джек близко подошел к дереву, Люис шепнул:

— Не теряйте времени! Когда можно бежать?

Джек, по-прежнему нагибаясь к земле, проговорил:

— В полночь! Все устали и никуда не поедут. Нужна ли вам провизия?

— Ломоть-другой не помешает! Да, кстати, возьмите-ка этот порошок и посыпьте им мясо для собак! Это одурманит их!

Джек с живостью подобрал сброшенный сверху пакет с порошком, затем, как ни в чем не бывало, не торопясь вернулся к сбруе с горстью мха. Между тем перед шалашами долго еще длилась возня: покончив с разделкой туш, женщины и дети с жадностью накинулись на сырое мясо и стали пожирать его, омывая свои волосы в лужах крови. В этом отвратительном пире, как заметил Люис, не принимали участие только вождь и его семья…

Между тем стало смеркаться; дикари один за другим разбрелись по вигвамам, и все стихало. Тогда, при свете луны, Люис увидел, как Джек вышел из вигвама с большим куском мяса, который он и швырнул собакам, еще обгладывавшим кости после пира дикарей.

Собаки с жадностью набросились на новое угощение и в один миг проглотили его. Через час воцарилась гробовая тишина.

Джек осторожно подбежал к дереву, где прятался Люис, окликнул его, затем, попросив минуту подождать, ушел в корраль и вывел оттуда лошадь. Тогда оба приятеля молча зашагали к поляне, где ждал их Чарльз, начинавший уже беспокоиться от долгого отсутствия Люиса. Он с радостью увидел теперь и возвращение пленника. Но расспрашивать было некогда; все трое вскочили на лошадей и помчались в обратный путь.

Пять часов без перерыва скакали они, а реки еще не было видно. Между тем сзади уже слышался топот коней и крики погони. К счастью, в самый последний момент наши друзья успели-таки доскакать до висячего моста.

— Слушайте, Чарли, — сказал Люис. — Вы, я знаю, умеете плавать! Стойте же тут, пока мы переведем лошадей на ту сторону, а как только мы это сделаем, вы перережете канаты с вашей стороны, я перережу со своей, затем кидайтесь в воду и плывите; только давайте я все же привяжу вас одним концом аркана.

Сказано — сделано. Когда переправа была закончена, канаты с обеих сторон были обрезаны — и весь мост, рухнув в воду, мгновенно был подхвачен течением. Тем временем наши друзья уже снова сели на лошадей и помчались вперед. Отряд индейцев, увидев, что моста нет, с минуту постоял в нерешительности, затем направился вниз по течению, должно быть, догонять мост, как предположил Люис.

— Наше счастье, что эти индейцы не умеют плавать! — говорил он. — А то бы нам не сдобровать!

На общем совете решено было повернуть к горам, так как в тянувшихся здесь лесах легко было укрыться от погони. Кроме того на пути встречалось много речек, и придерживаясь их, они не рисковали сбиться с пути,

План этот был одобрен, и, проехав с десять миль, наши друзья расположились на отдых, не рискнув даже развести огонь, чтобы изжарить мясо. Тут только Джеку рассказали о том, как дома убивались за ним.

— Ну, а ты отложи уж свой рассказ до возвращения домой, — проговорил Чарльз. — Только скажи одно, неужели эта красавица в алом пончо — индианка?

— Это как раз и есть самое интересное в моем рассказе! — ответил Джек. — Впрочем, нет, я не вытерплю: это — Зара, дочь нашего Альмагро! Она знает об отце, она — наш друг! Она знала, что я хочу бежать, но, боясь свирепости дикарей, не решилась помочь мне! Ну, больше ничего не скажу!..

— Точно мы не догадываемся, — засмеялся Чарльз, — что Зара — жена вождя, и в ней происходит борьба между преданностью мужу и любовью к отцу…

Тут Люис остановил Чарльза замечанием, что нечестно выманивать рассказ догадками и забеганием вперед, и Джека оставили в покое.

Отдохнув у костра, наши друзья опять сели на лошадей и проехали еще миль пятнадцать, пока от изнурения не стали валиться с седел. Тогда они слезли, привязали к деревьям лошадей и, закутавшись в плащи, заснули богатырским сном. Вдруг Чарльза разбудило глухое рычанье, и проснувшись, он увидел два больших сверкающих глаза, горевшие в кустах. Схватив ружье, юноша уже хотел спустить курок, как громадная пума перепрыгнула через Джека, лежавшего в ногах у Чарльза, и очутилась на загривке индейской лошади, привязанной тут же. Зверь мигом своротил лапами голову лошади и, сломав шею, в одну минуту исчез со своей добычей в лесу…

XII

Итак, наши друзья опять остались на двух лошадях. Впрочем, скоро им попался навстречу табун лошадей, и зоркий глаз Джека разглядел между ними одну, у которой хвост и грива были подстрижены, — признак, по которому в пампасах узнают лошадей, уже побывавших в руках человека, стало быть, выезженных. Поймать и оседлать ее было для ловкого юноши делом нескольких минут.

Бодро и весело летели теперь охотники домой. Еще два дня пути — и их ждет радостная встреча с родными и друзьями. Путешествие проходило незаметно; правда, порой приходилось порядком голодать. Но в конце концов всегда попадалась какая-нибудь дичь, которой можно было утолить голод.

Все шло благополучно. И вот когда они находились уже всего на расстоянии нескольких миль от Эсперансы, им бросились в глаза свежие следы целого отряда индейцев.

— Скорее! — воскликнул Джек. — Здесь побывали индейцы. Поспешим, если не поздно!

Они пришпорили лошадей и, подобно вихрю, полетели вперед. Вскоре раздались тревожные звуки колокола, вслед за ними послышался страшный боевой клич дикарей.

— Лесом, лесом пойдем! — скомандовал Люис. — Этак можно будет напасть врасплох на дикарей. Они не догадаются, что нас только трое.

Наконец показались строения Эсперансы, — и сердца наших друзей облились кровью, когда они увидели пылающую изгородь, а около нее — целую толпу дикарей, подкидывавших все новые головни в огонь.

Люис скомандовал, и все трое разом выстрелили из ружей. Вторичного залпа не потребовалось, так как испуганные дикари подумали, что на них напал целый отряд, и, стремительно вскочив на лошадей, бросились бежать, оставив на поле битвы одного раненого.

Вместе с тем ворота усадьбы раскрылись, — и вся семья Мертонов бросилась в объятия прибывших. Но расспрашивать было некогда. По команде Люиса, вступившего в обязанности главнокомандующего, все принялись за тушение пожара, который уже перебрался на крышу жилища Мертонов. Из хижины поспешили вынести все ценное, но отстоять хижину не смогли: она сгорела дотла.

Когда пожар был потушен, вспомнили о раненном индейце, — и Чарльз с Томом принесли его в хижину Альмагро. Это был юноша лет шестнадцати, очень смуглый, с длинными черными волосами, подхваченными серебряным обручем, — знак, что он вождь или сын вождя. Вся одежда его состояла из повязанного вокруг бедер алого пончо и сапог из лошадиной шкуры. Оказалось, что выстрел раздробил ему руку, и он лишился чувств от сильной потери крови. Доктор привел его в сознание и, поднося к губам чашку с живительным питьем, произнес по-испански:

— Не бойся! Мы все твои друзья!

Но раненый, раскрыв свои большие глаза, только покачал головой в ответ и, снова закрыв их, вытянулся во весь рост, желая этим показать, что он готов умереть. Люис осмотрел его руку, вправил ее и дал раненому успокоительное, после чего тот погрузился в тихий, спокойный сон.

Тогда, оставив больного, все семейство собралось в единственной оставшейся хижине, построенной для уехавших друзей. Альмагро, на всякий случай, привязал Уэллеса у самого пролома в изгороди, затем все уселись слушать рассказ Джека.

— Ну, Альмагро, знаете ли, какую радостную весть я принес вам? — обратился к нему сияющий Джек.

Альмагро заволновался и едва проговорил дрожащим голосом:

— Моя дочь?!

Гаучо закрыл лицо руками. Некоторое время царило молчание. Наконец он произнес:

— Благодарю вас, мой друг! Один раз вы спасли мне жизнь, а теперь возвращаете счастье… Расскажите же обо всем подробнее.

«Когда я оставил Марию в лесу, — начал Джек, — моей главной заботой было выиграть время, чтобы она успела скрыться. Я смело вышел навстречу вождю, со словами:

«Великий вождь! Я не враг тебе! Поэтому не мешай и ты мне собирать шишки, которые Бог создал для всех!» Вождь улыбнулся и, кажется, отпустил бы меня с миром, но воины, видимо, не очень-то слушавшиеся его, как это принято у здешних индейцев, грубо связали мне руки. Затем какой-то урод поднял меня к себе на седло, — и вся шайка помчалась домой.

Путешествие наше продолжалось несколько дней; ночи мы проводили на голой земле, а питались сырым мясом диких быков, которых убивали по дороге. Впрочем, мне-то претило это угощение, и я ел орешки из шишек, благо дикари не отняли их у меня, хотя вождь, более человечный, нежели его подчиненные, утешал меня: «Не бойся, cristiano, ты принадлежишь мне, а я убиваю только в бою!»

Наконец путешествие закончилось, — и мы въехали в деревню, встреченные неистовым гамом женщин и детей и собачьим лаем. Эта орава начала было травить меня, но вождь поспешил увести меня в свой вигвам. Навстречу ему вышла молодая женщина, судя по цвету лица, совсем не индианка; одежда се отличалась изяществом и опрятностью, выделявшими ее из толпы дикарок.

Она посмотрела на меня с участием и, когда муж ее вышел, спросила меня по-испански, гаучо ли мой отец и где его хижина? Я в двух словах рассказал ей историю нашей колонии и то отчаяние, в какое должен был повергнуть моих родителей мой плен.

Молодая женщина казалась растроганной. «И мне пришлось быть оторванной от родителей и родного крова, — проговорила она. — Но дикари были ко мне добры, и я научилась любить их. Все-таки я ни на минуту не забывала своего бедного отца и мать, которая едва ли пережила потерю своей маленькой Зары».

Я сразу догадался, что предо мной — ваша пропавшая дочь, Альмагро, и потому спросил: «Как имя твоего отца? Альмагро ди Вальдивия?»

Она вскрикнула: «Разве ты, юноша, знаешь моего отца? Жив ли он?»

В ответ на это я рассказал ей, как мы познакомились с вами, Альмагро, и как вы стали членом нашей общины, как наконец у вас зародилась первая надежда, при взгляде на вышитый чепрак.

Глаза ее заблестели. «Какая счастливая мысль пришла мне тогда — вышить чепрак! А я-то так сочувствовала горю Кангополя, огорченного потерей чепрака; я и не подозревала, что моя работа попадет в руки бедного отца!»

Она много плакала о матери и очень хотела увидеть отца, но и подумать не могла, чтобы оставить мужа. «Он очень добр ко мне, — говорила она, — даже не захотел взять вторую жену, чтобы дочь гаучо могла быть единственной хозяйкой в его доме». Кроме того, ее привязывает к мужу и ребенок.

Затем она сообщила мне, что и живя среди язычников, она старалась не забывать тех молитв, которым когда-то учила ее мать. Она пыталась было уговорить и Кангополя молиться вместе с ней, но муж ответил, что пускай она молится по-своему, а его оставит в покое, ибо его бог — бог крови и брани, который любит только храбрых, переселяя их после смерти в обширные поля, где не переводится дичь.

Я все-таки постарался углубить ее знания религии и с этой целью рассказал ей главнейшие события Священного Писания. Зара слушала внимательно и потом попросила поговорить об этом с Саусимианом, дядей Кангополя, больным старцем, который был уже всем в тягость. Он видит, что смерть близка, и боится ее. Ему не верится, чтобы, при его старости и слабости, обещанный воинам рай мог доставить ему блаженство.

Я вместе с Зарой посетил несчастного старика. Действительно, он был очень дряхл; но ум у него был живой и светлый. Раньше он бывал в городах, видел цивилизацию и теперь был настроен скептически к индейскому раю. Видя, что почва здесь подготовлена, я вспомнил, папа, ваши проповеди и стал рассказывать ему, что ожидает христиан после смерти. Со мной было маленькое испанское Евангелие, подарок мистера Керризерса; Зара спасла его от вороватых ребятишек и выпросила у меня, чтобы читать время от времени. Из него я и прочел кое-что для Саусимиана, а после меня стала читать Зара.

Задумав бежать, я, конечно, не сообщил Заре о своем намерении, так как был уверен, что Зара сочтет своим долгом все передать мужу. Но перед самым бегством я на вырванном из записной книжки листке написал по-испански: «Я убегаю к моему отцу и твоему отцу. Приходи к нам, Зара, с мужем и сыном, но без воинов. Оставляю тебе Слово Божие, читай из него Саусимиану, а мы будем молиться за всех вас!» Листок я вложил в Евангелие, а книгу положил на видное место, затем поспешил покинуть деревню. Остальное вы уже знаете!..»

Альмагро был глубоко взволнован этим рассказом и горячо поблагодарил юношу за его старания возвратить его дочь к христианской вере.

Люис, желая развлечь гаучо от поглощающей его тяжелой думы, просил рассказать им о нападении дикарей на Эсперансу.

— Мы рано разошлись, — начал Альмагро, — я сидел один, погруженный в свои думы; вдруг послышался яростный лай Уэллеса. Предчувствуя неладное, я немедленно побежал в общую комнату собирать оружие; в это время Мария, догадавшаяся взойти на площадку для обзора, закричала оттуда: «Принесите скорее воды, бочки почти пусты, а я вижу много факелов!» Действительно, мы упустили из виду возможность нападения дикарей и не думали о бочках. Теперь все лихорадочно принялись за работу. Едва мы успели наполнить водой бочки, как дикари разом бросили нам свои факелы. Между тем Том, державший шланг, от волнения не мог направить струи воды как следует, и наша изгородь занялась огнем. Ветер погнал пожар к дому. Я бросился на помощь Тому, и тут-то раздались ваши выстрелы.

Было уже очень поздно, и потому, помолившись Богу, все разошлись спать.

На другой день осмотрели ущерб, нанесенный пожаром. Оказалось, что, кроме разрушенной на протяжении тридцати шагов ограды, сгорела дотла одна хижина, запас топлива, приготовленный на зиму, наконец почти все подарки госпожи Дуглас — ящики, конторки, а также мебель, стоившая огромных трудов. Зато провизия, за исключением некоторого количества чарки, почти вся уцелела.

Выяснив размеры опустошения, решили прежде всего восстановить ограду, для чего немедленно отправились в лес, набрали там кактусов и рассадили их. После этого занялись постепенным восстановлением мебели.

Пленный чувствовал себя все лучше; он с аппетитом поел хлеба, но ни чая, ни бульона не мог проглотить, считая их «огненными напитками». Зато щербет с земляничным соком, которого хозяйки заготовили большое количество, на меду, по-видимому, очень понравился ему. Юноша стал свыкаться со своим положением, только постоянно был грустен.

Молодые девушки, стараясь развлечь его, часто приходили посидеть возле него и поболтать, но на все вопросы он отвечал коротко и крайне неохотно.

— Есть у тебя дома вкусные плоды и пахучие цветы? — однажды спросила его Мери.

— Для индейского воина самое приятное питье — кровь его врагов, — сурово отвечал Бизон, как звали пленника. — И нюхает он не цветы, а след неприятеля!

— Полно, Бизон, нужно не ненавидеть, а любить людей; ведь все они — Божьи! Посмотри, как счастливо мы живем здесь!

— Бизон никогда не может полюбить бледнолицых! — ответил индеец. — Бледнолицый коварен; он предлагает табак и огненную воду и говорит: «На, бери», чтобы индеец пришел к нему, — и убивает его!

— На свете есть добрые и злые люди, как между индейцами, так и бледнолицыми! — проговорил Люис. — Добрым нужно протягивать руку, а злых лучше сторониться.

Девушки улыбнулись и протянули руки индейцу, который с озадаченным видом прикоснулся к ним своей рукой, затем спросил доктора:

— Это делает нас друзьями?

— Да, — проговорил Люис, — и, надеюсь, ты не станешь воевать со своими друзьями. Когда вернешься к своим, не позволяй им грабить и убивать мирных людей.

Юноша весь встрепенулся.

— Разве Бизон уйдет к своим?! — воскликнул он. — Разве мать увидит опять своего любимца?! — Но тут же уныло прибавил: — Но лошадь моя убита, а индеец не ходит по степи пешком, подобно страусу или бледнолицему!

— Лошадь твоя жива, и ты в любое время можешь сесть на нее, — заметил Люис, — но тебе нужно остаться у нас еще немного, пока заживет рука. А за это время ты сам убедишься, как счастливо живут христиане!

— Великий касик, отец Бизона, — разговорился наконец юноша, — был тоже христианин. Из далекой страны пришли хорошие люди; они давали индейцам кожу и красивые одежды, и когда болезни обрушились на них, лечили их и многих спасли. Они научили касика и его народ молиться христианскому Богу; и племя жило счастливо. Тогда христианство быстро распространялось между нами. Но вот пришли другие люди, тоже христиане, те самые злые люди, о которых ты говорил сейчас. Они стали нападать на индейцев и жестоко избивать их; они прогнали их из богатых дичью степей и лесов. В бою с ними пал великий касик, мой отец, а вдова его с младенцем вынуждена была бежать далеко от родных мест. Младенец этот был я. Нас сопровождало несколько воинов. Когда Бизон вырос, они назвали его своим касиком и сказали: «Бизон — храбрый воин, он поведет своих воинов мстить предателям-христианам». Но Бизон не воин, а пленник, и воины будут презирать его!

Юноша от волнения закрыл лицо руками. Наши друзья стали наперебой утешать его.

Когда они поближе познакомились, мистер Мертон стал излагать Бизону основные истины христианства. Мало-помалу тот стал вникать и уже с интересом относился к проповеди, только никак не мог понять, почему люди, исповедующие эти высокие истины, могут стать убийцами и грабителями.

— Мать моя говорила мне, — однажды рассказал Бизон, — что когда касика выгнали из жилища его предков, он произнес: «Христианский Бог велик и бесконечно добр, но сами христиане — подлые, кровожадные люди». И вот мать наказывала мне: «Иди, Бизон, и истребляй это злое племя!»

Однако, когда Бизон был уже в состоянии сидеть в общей комнате, когда он убедился, какая любовь и согласие царили между его спасителями, он не мог не признать превосходства веры, приносящей такое счастье. Вскоре он сам захотел ближе познакомиться с христианским учением, а затем, усвоив основные истины этой веры, выразил желание креститься. Мистер Мертон окрестил его и дал ему имя Павел, в честь апостола, жизнь и деятельность которого поразили молодого индейца.

Через несколько дней после крещения он заявил:

— Я надеюсь уговорить мой народ не воевать больше со своими христианскими братьями. Но для этого мне необходимо поехать домой! Я боюсь, что наши скоро появятся здесь, чтобы освободить своего касика. Или, если он мертв, забрать его тело. Вам грозит большая опасность, друзья!

Люис ничего не ответил, но его поразили эти слова, и он долго думал о возможности нового нападения индейцев. Переговорив затем с Альмагро, они решили, не пугая других, перетащить часть запасов в пещеру. Кроме того отправили Джека и Чарльза на охоту для добычи мяса, строго наказав не отъезжать далеко от дома.

Юноши сели на лошадей и, переехав речку, скакали мили две, не встречая дичи. Но тут им попалось стадо гуанако, пасшееся на зеленом пригорке, спускавшемся от опушки леса. Они с полчаса гнались за ним, как вдруг все стадо повернуло в горы через самую чащу. Наши охотники последовали за стадом и стали пробираться вверх, густым подлеском, растущим почти сплошной массой под высокими буками. Они забрались на незнакомый им хребет, с которого увидели отлогий лесистый спуск, оканчивавшийся красивой маленькой долинкой, окруженной кустами и деревьями. По ней протекал ручей, бежавший из какого-то незаметного отверстия в скалах и опять где-то пропадавший. Здесь, в долине, оказались и гуанако. Так как, кроме одной стороны с отлогим склоном, вокруг долины высились крутые скалы, то убежать гуанако было некуда, и наши друзья легко убили двух животных.

Затем, спустившись вниз, охотники решили здесь отдохнуть. Неподалеку на выступе скалы росла огромная араукария, увешанная зрелыми плодами. Чтобы сбить их, Джек метнул свое копье, но, к удивлению, оно все исчезло в кустах, покрывавших скалу.

— Здесь должна быть пещера! — воскликнул юноша и стал тщательно исследовать кусты.

Вскоре отыскали у самой земли небольшой вход, сплошь закрытый кустарником. Вход был тесен и низок, не выше четырех футов, но дальше расширялся и выводил в просторную, высокую пещеру, вернее, ряд пещер, усыпанных белым мелким песком.

Благодаря множеству отверстий в скале, в пещере было светло и не душно.

— Какой славный грот! — воскликнул Джек. — Надо принести сюда провизии и устроить пикник! И ведь как хорошо скрыт вход: если бы не дерево, мы никогда не догадались бы!

Побыв еще немного в пещере, наши друзья через тот же ход вышли из нее, нагрузили на лошадей убитых гуанако и поехали домой, где, конечно, не преминули похвастаться своим открытием.

Из их рассказа Альмагро понял, что они открыли убежище, несравненно более удобное, нежели холодная, мрачная пещера за старой хижиной, и посоветовал на случай опасности там укрыть слабых членов колонии. По совету же гаучо, на следующий день Джек и Чарльз отправились в свои новые владения с двумя большими корзинами; в одной лежали чай, сахар, кофе, масло, сушеные плоды, сухари; в другой были медный котел, кастрюлька, стаканы, чашки, ножи, вилки.

С трудом юноши втащили в пещеру огромные корзины и стали осматривать новое убежище.

— Эту большую пещеру нужно сделать столовой, — говорил Джек, — а эти маленькие превратить в спальни; та вон, в глубине, будет служить кухней. А знаешь, взберусь-ка я на гору, где мы видели сломанный ветром бук, наберу вязанку — другую сучьев и сброшу тебе сверху, а ты втащишь сюда!

С этими словами ловкий юноша мигом очутился на вершине горы и сбросил оттуда несколько связок хворосту, но прежде, чем Чарльз успел втащить их в пещеру, Джек торопливо бросился к нему с криком:

— В степи индейцы! По-видимому, они идут на Эсперансу, а нас там нет!

Чарльз немедленно взобрался на гору и оттуда посмотрел в подзорную трубу. Действительно, вдалеке толпились дикари, по-видимому, собиравшиеся расположиться лагерем, так как с ними были и женщины, снимавшие с вьючных лошадей шесты и шкуры для вигвамов.

— Надо поскорее попасть домой, чтобы предупредить наших! — проговорил Чарльз. — Только лошадей придется вести лесом, чтобы дикари не заметили их.

— Нет, — решил Джек, — лучше оставим лошадей в одной из пещер. Нарви им травы, а я переведу их в новое убежище.

Сделать это было нелегко, однако удалось. Лошадей разместили в одной из отдаленных пещер, оставили корм и закрыли их, подкатив к входу в пещеру большой камень. Затем втащили хворост и пустились в обратный путь. Они, конечно, не выходили из леса, а пошли окольным путем, по косогору; только убедившись, что дикари не могут заметить их, спустились наконец в долину и оттуда бежали уже, не останавливаясь, пока, запыхавшиеся, измученные, не оказались дома.

Их рассказ поразил не ожидавших нового нападения обитателей Эсперансы. Но Павел сказал:

— Не бойтесь! Это — мои люди; они заручились помощью соседнего племени и пришли мстить за меня мертвого или освободить живого! Я выйду навстречу и скажу им:

«Не трогайте этих христиан; они — мои братья!..»

Никто из наших друзей не сомневался в искренности этого обещания, но Люис не очень-то верил, чтобы юный касик мог одним своим словом обуздать кровожадную орду, и потому посоветовал супругам Мертонам, вместе с женщинами и ребенком, удалиться в новую пещеру. Их вызвался проводить Чарльз. А остальные поспешили воспользоваться оставшимся временем, чтобы спрятать в пещеру за хижиной все, что можно, из припасов и самых необходимых вещей.

Между тем Чарльзу нелегко было провести испуганную компанию вверх по крутому склону через кустарник. Правда, большая часть поклажи была уложена на мулов, но все-таки каждый нес в руках тоже довольно много, поэтому идти было трудно. Добравшись до наиболее опасного места, Чарльз влез на дерево и в подзорную трубу разглядел, что дикари заняты в лагере свежеванием убитых животных; очевидно, они готовились хорошо подкрепиться перед нападением, а это давало защитникам Эсперансы несколько лишних часов.

Наконец Чарльз благополучно довел своих спутников до пещеры; несмотря на невеселое душевное состояние, все невольно были поражены величественной тишиной и красотой этого мирного уголка.

Чарльз наскоро показал кузинам различные отделения пещеры, сказал, чтобы они не забыли накормить лошадей, затем, пообещав так или иначе дать знать о всем, что произойдет в Эсперансе, поспешил на помощь в дом.

Оставшиеся стали немедленно располагаться в пещере и разбирать корзины, откуда Нанни достала припасы и приготовила ужин. Однако есть почти никому не хотелось.

Ночью Мария и Мери взобрались на гору — поглядеть, что делается в лагере индейцев. Оказалось, те готовились к походу и были уже на лошадях. Впереди на белой лошади ехал кто-то в алом пончо, с головным убором из страусиных перьев. По длинным косам девушки поняли, что это женщина, должно быть, мать Павла.

С громкими пронзительными криками вся ватага с места перешла в галоп и быстро исчезла из виду.

Взволнованные девушки поспешили в пещеру.

— Ах, мама, мама! — воскликнула, бросаясь к матери, Мери. — Индейцы поехали в Эсперансу! Что будет с братьями!

— Успокойся, дитя мое, — проговорил мистер Мертон, — и братья твои, и все мы находимся под охраной Господа Бога! Будем лучше молиться Ему!

И, опустившись на колени, мистер Мертон горячо прочел вслух молитву об отсутствующих.

XIII

Немного успокоившись после молитвы, беглецы развели в пещере большой костер, так как нечего было бояться, что индейцы из-за скал увидят свет. Затем приготовились было ко сну, как вдруг у входа послышались голоса, и в пещеру один за другим вошли защитники Эсперансы, нагруженные ружьями, одеялами, корзинами и мешками.

Вскоре за ужином доктор Люис начал рассказывать:

«Как я и предполагал, индейцы совсем не послушались увещеваний Павла. Напротив, его даже взяли под стражу, а вся шайка с криками бросилась к хижинам. Среди этой сумятицы до нас донесся отчаянный крик Павла: «Спасайтесь, друзья, я не в силах защитить вас». Мы произвели залп по подступавшему врагу, затем отошли в полуразрушенную хижину и, отвалив камень, скрывавший вход, тихонько удалились в лес, предварительно заложив за собой камень. Добравшись до пещеры, мы думали остаться здесь ночевать, но зная, как вы будете беспокоиться, и надеясь, что занятым грабежом разбойникам будет не до нас, решили идти к вам.

Да, и еще одно: перед уходом мы выпустили на свободу двух коров и мулов, а также кур, уверенные, что они не уйдут далеко от дома. Что же касается Уэллеса, то, боясь, как бы своим лаем он не выдал нас, мы еще раньше отдали его на время Павлу»…

— Однако и спать пора, — сказал Том. — Я ужасно устал.

Это замечание напомнило всем, что действительно пора и на покой: было уже около трех часов утра. Все разошлись по разным отделениям пещеры и вскоре, измученные усталостью, заснули.

На следующий день Альмагро сходил на гору и осмотрел окрестности. Судя по тишине, царившей в лагере дикарей, он понял, что воины еще не вернулись и, вероятно, рыщут по степи и лесам в поисках своих бесследно исчезнувших врагов. Поэтому выходить из пещеры было опасно, и решили этот день провести взаперти, приводя в порядок свое небольшое хозяйство.

На другое утро в лагере дикарей опять началась суета. Женщины убирали шкуры, вьючили лошадей; а воины с торжеством размахивали своими копьями; один звонил в украденный колокол.

Сборы индейцев были недолги, — и скоро вся орда покинула место стоянки, оставив на нем груды тлевших углей, кости и остатки мяса, на которые уже слетелись жадные коршуны.

Наши друзья, убедившись, что враги действительно покинули эту местность, с удовольствием вышли на свежий воздух и принялись обсуждать свое положение. Оно было не из веселых; зиму предстояло провести в пещере; но зато они сумели спасти свои съестные припасы, так что им, по крайней мере, не грозил голод.

Кроме того, хотя вся Эсперанса была разрушена, оказалось, что пшеничное и льняное поле почти не пострадали; зато сад и цветник начисто уничтожены. Из строений же уцелела одна часовня, как оказалось после, благодаря заступничеству Павла, пригрозившего мщением христианского Бога за разрушение его жилища. Из животных — куры явились домой сами, а коров и мулов нашли невдалеке.

Прошел месяц, в течение которого наши друзья уже вполне освоились с пещерной жизнью; освещаемая и согреваемая беспрерывными кострами, на которые не жалели топлива, пещера оказалась далеко не мрачной. Женщины колонии занимались домашним хозяйством или тканием из льна и шерсти, а мужчины делали мебель, постоянно бывали на старом пепелище; расчистили там сад, подновили изгородь, засеяли новые участки поля…

Однажды вечером у входа в пещеру раздался знакомый визг и лай; когда отодвинули камень, преграждавший доступ, в пещеру ворвался Уэллес и, как сумасшедший, стал носиться кругом, бросаясь ко всем с ласками и визжа от радости. Следом за ним, к изумлению наших друзей, вошел Павел. Индеец сначала молча оглядел высокие своды пещеры, столь противные вольному сыну степей, затем с горечью произнес:

— И это Павел загнал своих друзей в такое мрачное жилище! О, зачем христиане были так добры к нему! Лучше бы они предоставили ему умереть, тогда до сих пор жили бы спокойно в своих домах! А Павел принес им одни горе и разорение! Могут ли они после этого протянуть ему руку и снова назвать его своим другом?

Понятно, колонисты поспешили успокоить бедного юношу, заявив, что ничуть не винят его в происшедшем, и подтвердив свои дружеские чувства к нему, обнимали его и жали руку.

Павел за это время заметно поправился, возмужал.

Глубоко растроганный теплой встречей, он рассказал о событиях в его племени, происшедших после разгрома Эсперансы.

— Я грозил им гневом христианского Бога, — начал Павел, — но моя мать, отважная духом, ответила: «На поход против христиан была моя воля — пусть же и кара Бога падет на мою голову»… И что же?! На обратном пути она поехала на благородном Памперо. Когда конь почувствовал на своей спине чужого, он закусил удила и как бешеный понесся по степи. Я в ужасе помчался следом, предчувствуя несчастье, хотя мать и была отличной наездницей. И действительно, вдруг Памперо оступился и на всем скаку упал, придавив мою мать. Когда я подскакал к ней, она была уже без чувств; одна рука и одна нога были сломаны. Я занялся переломами. Когда она очнулась, я было предложил съездить за врачом белых, который лечил меня, но мать воспротивилась этому: «Рука смерти легла на меня, — сказала она, — и я чувствую ее; а твоего друга наши воины убили бы. Но неужели жена и мать благородных касиков должна позорно умереть за то, что не хочет покориться Богу христиан? Говори, Бизон!» Тут, припомнив ваши наставления, я стал рассказывать о христианском Боге и о том рае, который ожидает верующих в него. Но долго ее могучий ум боролся против одолевавших сомнений. Только по мере того, как слабело тело, дух матери стал просветляться. Наконец ее гордость была сломлена, и она со смирением просила прощения у Бога. Перед смертью она позвала стариков племени и рассказала, как она счастлива, что познала истинного Бога. Однако те только засмеялись в ответ, считая ее слова горячечным бредом. Тогда она потребовала под угрозой ужасных небесных кар обещания никогда не нападать на белых. Все племя поклялось, что не будет вести против вас войну, если вы сами не нападете на него.

Когда для матери настал последний час, женщины плакали и говорили мне: «Касик, когда к нам придет смерть, приведи христианского Бога, чтобы и мы умирали так тихо, как она!»

Много дней провел я в горе по умершей, наконец сказал:

«Братья! Я поеду и привезу к вам служителя Божьего! Пусть он скажет вам доброе слово. Выслушайте его с почтением и отпустите его с миром!» Мое предложение понравилось, и я, сев на Памперо, к которому долго не подходил, ведь он был, хоть и невольным, но все-таки виновником смерти матери, отправился на поиски вас. Собака привела меня к этим скалам. А теперь скажите, дорогой мистер Мертон, поедете ли вы со мной в деревню? Укажите моему народу путь к спасению?»

Миссис Мертон побледнела от одной мысли о поездке мужа к дикарям, но ее успокоили, что после обращения матери Павла эта поездка уже не так опасна.

Однако решили, что Павел побудет здесь, посетит Эсперансу и ознакомится с планами колонистов на будущее.

Прошло два дня. В воскресенье впервые решились отправиться все вместе в Эсперансу для совершения богослужения. При выходе из церкви их удивил и напугал конский топот. Однако, оказалось, что скачут всего две лошади: на одной, белой, ехал красивый, статный касик, на другой — молодая женщина с ребенком.

Джек сейчас же узнал приехавших и с громким криком: — Зара, Зара! — бросился к ним навстречу.

Но Зара, — была это действительно она, — соскочив с лошади, кинулась к отцу, вся в слезах, шепча: «Mi padre! Mi padre!» — а Альмагро обнял дочь и не мог вымолвить ни слова от волнения.

К мужу Зары подошел Павел. Племена их были в союзе, и они разговорились.

Семейство Мертонов держалось в стороне, чтобы не мешать встрече отца с дочерью. Люис же был смущен прибытием неожиданных гостей и не знал, можно ли им сообщить тайну их убежища. Он рассказал о своих опасениях Павлу.

— Возьми с него слово не выдавать эту тайну, — ответил тот. — Кангополь хоть и не христианин, но никогда не нарушит свое слово!

Альмагро попросили вести переговоры, и касик с полной готовностью объявил, что ни за что не выдаст тайну убежища отца Зары и его друзей.

Успокоенные этим, наши друзья пригласили в гости приехавших, и вся компания направилась к пещере, индейцы верхом, остальные пешком. Кангополь с изумлением смотрел на почти неприступную стену и еще более изумился, когда, пробравшись тропинками, увидел под ногами зеленую долину, где паслись лошади, коровы, ламы. Зара же пришла в восторг, когда прибыли в пещеру и она увидела, как здесь уютно. Сразу развели костер и стали готовить обед.

Кангополь все время держался надменно; выражение его лица смягчалось лишь при взгляде на жену и сына. Хотя он держался привычек дикой жизни, но часто ездил в города, и это несомненно сказалось на его воззрениях и нраве, кровавые войны ему давно уже были не по душе, и он лишь по обязанности принимал в них участие. Из бесед со своим гостем мистер Мертон вынес убеждение, что в руки ему дается благодатный материал для проповеди слова Божьего.

На следующее утро мистер Мертон должен был отправиться вместе с Павлом в свою первую миссионерскую экспедицию; решено было, что вместе с ними поедет и Кангополь. Зара же с ребенком осталась в пещере. Прежде всего ее уговорили надеть европейское платье, затем постепенно стали вводить в дела хозяйства, показывая, как доят коров, кормят кур, пекут лепешки, стряпают суп, наконец учили ее шить и ткать.

Не прошло и трех дней, как Зара уже вполне освоилась с привычками своих новых подруг. Расстаться с Кангополем она наотрез отказалась, но надеялась, что скоро и он примет христианство, и их сын. На всякий случай подыскали и подходящие имена: для Кангополя — Педро, а для сына — Альберт.

В виду предстоящего торжества решено было устроить большой пир, — и охотникам велели настрелять побольше зайцев и куропаток. Из Эсперансы притащили пшеничную муку и мед. Нанни немедленно принялась за приготовления.

Однако времени еще оставалось много; поэтому вечера посвящались веселью. Джек играл на своей скрипке; остальные танцевали. Иногда просто беседовали, описывали Заре городскую жизнь, а она, в свою очередь, дикую, привольную жизнь индейцев. В одном из таких разговоров Джек, между прочим, узнал, что вскоре после его бегства старец Саусимиан умер тихой, спокойной смертью, как истинный христианин.

Прошло еще три дня. Погода испортилась. Небо покрылось мрачными тучами; пошел дождь. Вдруг вечером у входа послышался радостный визг Уэллеса, которого мистер Мертон брал с собой.

— Папа, папа! — закричали юноши и бросились было отваливать входной камень. Но осторожный Люис остановил их: мистера Мертона ожидали не раньше, чем через неделю, и такое скорое возвращение показалось Люису подозрительным.

Поставив лестницу к отверстию, находившемуся в скале на высоте девять футов, Люис заглянул вниз и увидел у входа шестерых дикарей с копьями. Один из них полез было за собакой, но та, догадавшись, что имеет дело с врагом, вцепилась ему в горло; тогда товарищи вытащили его из отверстия за ноги и отогнали собаку. Уэллес разбежался и, сделав прыжок, вскочил в верхнее отверстие; три — четыре посланных вдогонку копья, к счастью, не попали в него. Между тем трое индейцев опять направились к отверстию, чтобы отодвинуть камень; четвертый дикарь остался у лошадей, а пятый, наклонясь над раненым, старался унять у того лившуюся из прокушенного горла кровь.

В это время из темного леса появилась огромная пума; сделав гигантский прыжок, чудовище мгновенно свернуло голову несчастному и уже хотело бежать со своей добычей, как Люис, случайно выглянувший в это время из верхнего отверстия, метким выстрелом уложил зверя на месте. Услышав его выстрел, Альмагро, стоявший у нижнего отверстия, счел его за условный сигнал и тоже спустил курок. Оба оставшихся в живых дикаря поспешили отскочить назад, волоча за собой убитого товарища, и в это время увидели пуму. Испуганные, они вскочили на лошадей и без оглядки помчались вверх по лесистому склону.

— Несчастные, они пропали! — воскликнул Люис. — Им впотьмах не спуститься с горы, не зная дороги!

Но индейцев и след простыл.

— Надо теперь осмотреть место схватки, — сказал Чарльз, и мужчины вышли из пещеры.

Оказалось, что жертва пумы, а также дикарь, пораженный пулей Альмагро, были уже мертвы, искусанный же Уэллесом еще хрипел, но, видимо, и его часы были сочтены. Действительно, вскоре он, вздрогнув еще раз, вытянулся и лежал уже неподвижно. Наши друзья прикрыли трупы парусом, навалив сверху камней, чтобы хищные звери и птицы не потревожили покойников, — а утром решено было предать их земле.

XIV

В ту памятную ночь почти никто не мог уснуть; поэтому все поднялись рано. Юноши не без удовольствия увидели трех лошадей — приобретение, далеко не лишнее для них.

Утро было ненастное; дождь лил не переставая; тем не менее юноши усердно копали в дальнем конце долины могилы для трех покойников. Вдруг их работу прервали знакомые голоса; они оглянулись и увидели отца и обоих касиков.

— Все ли благополучно? — спросил мистер Мертон и, получив утвердительный ответ, благодарно воздел руки к небу.

— Эти негодяи, — говорил между тем Павел, глядя на окостеневшие трупы, — наказаны по заслугам.

И Павел рассказал, что накануне он хватился шести воинов, бывших самыми свирепыми и непокорными. Вместе с ними исчез и Уэллес. Догадавшись, что негодяи захватили собаку не с добрыми целями, оба касика в сопровождении мистера Мертона сейчас же поскакали в погоню. Подъезжая к горе, они увидели группу из трех человек: двое лежали на земле, а третий стоял с лошадьми. Павел бросился было к нему с упреками, но негодяй, вместо ответа, спокойно прицелился в своего вождя копьем. К счастью, Кангополь успел пустить стрелу, — и разбойник покатился мертвым. Двое других индейцев, по-видимому, умирали рядом со своими мертвыми лошадями. От одного из этих несчастных Павел добился рассказа о том, что произошло прошлой ночью.

Оказалось, что, обезумев от страха и с перепугу позабыв захватить факелы, они наугад помчались на гору, не зная, что она кончается обрывом. Тьма, ветер и дождь мешали разглядеть тропинку, по которой их провел Уэллес, — и они вместе с лошадями скатились вниз. Одному из всадников удалось соскочить с лошади, но как мы только что увидели, и он не избежал заслуженного наказания; двое же других поломали себе руки и ноги и теперь истекали кровью. Доктор поспешил унять им боль, дав успокоительного, но надежды на спасение не было, — и несчастные жертвы алчности и свирепости вскоре скончались.

На следующей день дикарей похоронили, а затем, одетые по-праздничному, все отправились в церковь, где Кангополь и его сын были окрещены; после чего совершилось бракосочетание по христианскому обряду новообращенного Педро и Зары. Торжество завершилось обильным обедом, на славу приготовленным Нанни.

Индейцы погостили еще несколько дней, в течение которых они помогали нашим друзьям в охоте, делая запасы мяса для сушения и соления на зиму. Но вот опять колонисты остались одни. Опять пошли повседневные заботы. Не теряя времени, из Эсперансы перетащили запасы пшеницы и маиса, свечи, мыло, картофель, затем стали думать о фураже для скота. Решено было прежде всего поставить какое-нибудь помещение для укрытия скота от непогоды. Для этого построили два длинных сарая, причем так, что конец одного находился у самого входа в пещеру. Сараи эти были сделаны из плетеных прутьев, вымазанных глиной, и покрыты листьями и мхом. Крепкие двери на ременных петлях преграждали сюда доступ диким зверям.

Вскоре после этого Люис предложил юношам исследовать весь лабиринт пещер, простиравшихся за теми, где они расположились. Юноши с восторгом откликнулись на это предложение и, захватив свечи, отправились на разведку. Через какое-то время исследователи натолкнулись на ручей, проложивший себе русло в каменной породе и текущий в долину. Это было чрезвычайно важное открытие, так как давало возможность постоянно иметь под рукой свежую воду, даже зимой, когда ручей в долине мог замерзнуть. В сравнении с этим открытием другое было уже не так важно, а между тем, в иное время и при иных обстоятельствах, оно вызвало бы величайший восторг: дело в том, что наши друзья нашли самородок серебра фунта в три весом.

Но зачем было серебро?.. Оно только тешило их любознательность, — и Люис сказал, что он давно уже подозревал, что их обширные пещеры — покинутые серебряные рудники, разрабатывавшиеся испанцами в те времена, когда их владения простирались по обеим сторонам Анд.

Но теперь нашим друзьям некуда было и девать серебро. Впрочем, в память о своем открытии юноши расплавили найденный самородок и сделали из него две чаши, несколько грубоватой работы, которые и поднесли родителям.

Тем временем погода стала портиться. Пошел снег, — и скоро долина была покрыта им футов на пять. И такая погода продолжалась целый месяц, так что нечего было и думать об охоте. Наконец, небо прояснилось, — и наши друзья, которым порядком надоело сидеть в пещерах, да и соленое мясо набило оскомину, с наслаждением вырвались на волю.

В степи снега не было, но воздух был морозный. Охотники скоро увидели целое стадо рогатого скота и поскакали ему навстречу. Вдруг огромный бык, вожак стада, с ревом наклонив страшные рога, кинулся на лошадь Тома. Охотники сделали залп, и бык был убит, но перед смертью успел-таки всадить свои рога в живот лошади. Та взвилась на дыбы и, повалившись на бок, придавила собой всадника. Ее пришлось пристрелить, чтобы избавить от напрасных мучений. Но и Тому это падение обошлось дорого: у него оказалась сломанной нога.

Люис только что закончил забинтовывать поврежденную ногу, как появился другой враг. Это была стая безобразных темных животных, похожих на свиней, с длинными мордами, щетинистыми спинами и почти без хвостов. Они известны под названием пекари и, несмотря на свою незначительную величину, являются для охотников крайне опасными, ввиду своей отчаянной храбрости, терпения и упорства в преследовании врага. Пекари, очевидно, были сильно раздражены чем-то и, едва завидев наших друзей, с грозным хрюканьем набросились на лошадей, кусая их за ноги. Тем пришлось бы плохо, а вместе с ними и охотникам, если бы не подоспели на помощь Альмагро и Чарльз, охотившиеся невдалеке; общими усилиями удалось справиться с врагом, уложив на месте несколько пекари, — и такой благополучный исход был предрешен лишь тем обстоятельством, что пекарей было немного; будь же это стадо побольше, дело бы могло кончиться гораздо печальнее для наших друзей.

Отобрав штук шесть туш, охотники взвалили их на лошадей, затем подняли Тома и направились домой, где сдали раненого Тома на попечение сестер.

Погода все больше портилась. Днем часто шел проливной дождь или мокрый снег, а ночью морозило. Том поправлялся, но, конечно, еще вынужден был лежать в пещере; впрочем, и остальные сидели тут же, так что больному юноше нечего было завидовать.

Так прошла зима. Солнце стало пригревать. Снег таял; показалась зеленая трава, и скот выпустили на волю.

Тогда наши друзья отправились в Эсперансу и здесь в течение нескольких дней приводили в порядок сад, поля и огород, вычистили их, вспахали и засеяли; затем, для защиты от дальнейших набегов индейцев, решено было усадьбу обнести кирпичной стеной в несколько футов высоты, благо берега реки изобиловали глиной.

Принялись за новую тяжелую работу, которая при наличии всего пятерых работников могла затянуться на месяцы. А ведь еще нужно было заново устраивать жилища!

Но тут произошло событие, значительно облегчившее эту тяжелую задачу.

Дело было так.

Однажды, во время отсутствия мужчин, в пещерах послышался страшный грохот. Между тем снаружи все было тихо и спокойно. Значит, это не было землетрясение, поняли женщины. Храбрая Матильда, взяв с собой свечи и вооружившись ружьем, пошла разузнать о причинах необычайного шума и, к изумлению, в одной пещере, не очень высоко над собой, увидела сверху яркий дневной свет. На земле перед нею лежала огромная глыба обвалившейся скалы и куча осыпавшейся земли… Наши друзья, когда им рассказали об этом событии, поспешили подкатить большой кусок скалы к проходу в ту пещеру, где случился обвал, но к самому явлению отнеслись спокойно, объясняя его действием растаявшего снега, размягчившего землю.

Прошло два дня. Об этом происшествии уже забыли, как вдруг та же Матильда, которая пошла собирать яйца кур, несшихся теперь в одной из задних пещер, бегом возвратилась назад, бледная, взволнованная, и проговорила:

— В пещерах человек! Я видела его лицо над теми большими обломками скал, которыми заставлен вход в обвалившуюся пещеру.

Все вскочили и, наскоро вооружившись, бросились к пещере. Общими усилиями отодвинули обломок скалы, и пламя свеч озарило дрожащее от страха бледное лицо человека, который умоляюще произнес на ломаном испанском языке:

— Пощадите, благородные индейцы! Я случайно попал в эти шахты и вашего серебра не крал!

Люис стал успокаивать его. Вдруг Джек воскликнул по-английски:

— Да это не испанец! Он по-испански говорит хуже, чем я!

— Господи! Я слышу родные английские слова! — проговорил удивленный незнакомец. — Как я рад! Теперь я уверен, что вы поможете мне выбраться из этого чертова логовища! — И он рассказал, что там, наверху, целая компания. Его же послали вниз — вытащить упавшего в провал мула; действительно, рядом с незнакомцем стоял мул, вдруг жалобно заревевший в эту минуту, словно подтверждая его слова.

Наконец незнакомец представился: «Джо, рудокоп из Йоркшира».

Тем временем Джек, никем не замеченный, вскарабкался по отлогой куче обвалившейся земли, и тотчас же раздалось его радостное «ура». Люис и Чарльз бросились за ним и очутились в небольшом овраге, окруженном скалами. Там они увидели еще нескольких мужчин, женщин и навьюченных мулов. Джека они застали в объятиях закутанной в меха дамы, в которой сразу же узнали миссис Дуглас; ее супруг, весело смеясь, стоял тут же, а рядом — бледный, задумчивый — мистер Керризерс, тоже на минуту просиявший от радости.

— Ах, вы, милые мои! — воскликнула миссис Дуглас. — Кто бы мог подумать, что вы один за другим вынырнете из-под земли, подобно гномам, и выведете нас из этого заколдованного круга, в котором мы бродим уже третий день! Ну, как вы поживаете? Отчего не в Эсперансе? — и она так стала сыпать вопросами, что ей едва успевали отвечать.

— Отложим расспросы до более удобного времени, — наконец сказал Люис, — а пока милости просим под наш кров! Только вам, господа, придется последовать примеру провалившегося мула и вашего Джо!

— Я принес лестницу! — раздался в это время голос Альмагро.

Лестница значительно облегчила спуск, — и все быстро оказались в пещере, оставив наверху Альмагро и двух рудокопов, чтобы развьючить мулов.

Не будем описывать, с каким удивлением встретили в столовой неожиданных гостей. Достаточно сказать, что если колонисты Эсперансы были изумлены необычайным возвращением своих друзей, то еще больше удивлялись супруги Дуглас и сопровождавшие их пещерной жизни колонистов, ведь они ожидали их увидеть в уютных домиках.

XV

После ужина все расселись поудобней вокруг огня, — и мистер Дуглас стал рассказывать:

«Со слов Альмагро вы, конечно, знаете о нашем трагическом путешествии. Испытанные страдания, потеря значительной части машин и орудий настолько охладили наш пыл, что Генри немедленно уехал в Англию, обещая через год вернуться, а я поспешил ликвидировать оставшееся у нас имущество и машины и, понятно, остался в большом убытке. Что было делать? Начать новое какое-нибудь дело уже не хватало средств. Возвращаться в Англию с пустыми руками также не хотелось. И вот мы решили направиться к вам с несколькими чернорабочими и посвятить себя земледелию. В это самое время ко мне пришли двое из моих лучших рудокопов, предлагая отработать выданный им задаток. Я предложил им стать моими компаньонами. И Джим, и Джо дали согласие, а вместе с тем и их жены — чилийка первого и англичанка второго.

Пока шло заключение договоров и сборы, возвратился из Англии Генри. И вот мы наняли двух надежных проводников, нагрузили двадцать мулов всем своим состоянием и стали подниматься через Кордильеры. Проводники благополучно провели нас через снежные хребты, и мы уже видели под собой обширные, как океан, пампасы, как вдруг в одном узком проходе нам встретилась шайка разбойников-дикарей. Их было не более двенадцати человек; будь это в открытой равнине, мы, с помощью своего оружия легко справились бы с ними. Но в ущелье, где можно было идти рядом не более чем трем человекам, трудно атаковать. Тем не менее мы решили пробиться и, стреляя в лошадей разбойников, поскакали вперед. Передняя часть каравана успела благополучно выбраться на дорогу, но задняя, состоявшая из десяти мулов, на которых лежала почти вся наша кладь, попала в руки врагов, а оба проводника поплатились жизнью.

Мы побрели наугад и вскоре совершенно запутались в лабиринте гор, ложбин и утесов. Наконец взобравшись на один хребет, мы увидели внизу ущелье с шумящей там речкой. Мне показалось, что если мы попадем туда и будем держаться течения, то река авось куда-нибудь да выведет нас, — и вот мы кое-как спустились в долину, освежились на берегу водой и пошли по течению. И вдруг речка пропала под высокой скалой. Что было делать? Подняться наверх с навьюченными мулами было немыслимо; мы думали найти какой-нибудь выход из долины и стали ее обходить кругом. Но всюду нас окружали неприступные скалы. Так мы проблуждали в долине трое суток, не находя выхода, наконец остановились перевести дух перед темным углублением в скале, приняв его за глубокую расселину. И тут один из мулов, щипавший траву рядом, вдруг провалился на наших глазах. Мне было жаль терять его, и я попросил Джо спуститься в расселину, чтобы спасти животное… Ну, а остальное вы знаете!»

Наши друзья в свою очередь тоже рассказали гостям о событиях, происшедших в Эсперансе со времени их отъезда.

На следующее утро отодвинули камень, закрывавший вход в пещеру, вывели гостей в долину, здесь сели на лошадей и направились в колонию.

Миссис Дуглас невольно прослезилась, войдя в развалины столь дорогого и памятного ей дома, и стала торопить мужа скорее приниматься за дело.

Наши друзья и сами сгорали от желания поскорее переселиться из пещеры под крышу и потому немедленно выработали план предстоящих работ и распределили свои силы. Прежде всего построили мост, для чего просто-напросто перекинули через речку три древесных ствола, а поперек набили досок; для безопасности к этому примитивному сооружению приделали перила. Затем принялись за кирпичную стену. Один из рудокопов, Джим, оказался отличным каменщиком, а Джо — мастером по столярной и плотничьей части. Доведя стену до четырех футов высотой, постройку на время приостановили и занялись домами. Около входа в ограду были поставлены и обставлены необходимой мебелью три небольших дома; один из них предназначался Джиму Эндерсону и его жене Изабелле, чилийке, другой — Джо и его жене Мери и третий — Альмагро и Джону.

После этого очистили от мусора дом, где прежде обитали супруги Дуглас; так как наружные стены его оказались неповрежденными, то его восстановление не заняло много времени. Здесь настлали дощатые полы, вставили стеклянные окна и установили железные печки, привезенные Дугласами из Чили. Внутри дом заботами той же миссис Дуглас был украшен коврами, занавесями и разными безделушками, уцелевшими после набега индейцев.

Наконец приступили к постройке и большого дома. Все помещение его разделялось на несколько комнат, из которых самая большая служила залом и столовой, другая — кухней, где поставили каменную печь, а остальные, поменьше, — спальнями. И в этом доме настлали деревянный пол и вставили стеклянные окна. Вышел дворец хоть куда!

Отстроив дома, принялись за корраль и перевели в него лошадей, мулов, лам и коров.

Незаметно подошло время сенокоса. С помощью привезенных кос дело пошло быстро — и вскоре в ограде стояло два больших стога сена. Потом должны были поспеть бобы, за ними лен, а далее пшеница, овес, кукуруза, картофель. Все обещало богатый урожай, и наши друзья заранее радовались ему.

Джо и Джон в это время уже выстроили третий дом, по тому же плану, что и прочие, с колоннадой вдоль фасада; колонны предполагалось обвить ползучими растениями и привезенными розами, если те примутся.

В труде незаметно проходили дни.

Однажды колонистов посетил их старый знакомый Педро со своей женой Зарой и детьми — Альбертом и младшим сыном Зары, недавно родившимся; за касиком следовали двое индейских юношей и две девушки.

— Вот, отец наш, — проговорила Зара, показывая своего младшего сына мистеру Мертону, — я привезла вам нового сына для церкви Христовой. Примите его в ее лоно. Эти молодые люди также желают стать христианами!

Оказалось, добрый пример касика не пропал даром, и эти индейские юноши со своими невестами решили отправиться к белым людям, чтобы из уст их учителя услышать великие истины Христова учения.

Индейцам-мужчинам отвели помещение в новостроящемся доме, а женщин передали на попечение Изабелле, немного знакомой с индейскими нравами. Дикарок приводили в изумление порядок, трудолюбие и опрятность, царившие в кухне белых; они с аппетитом ели жареное и вареное мясо, хлеб и выражали искреннее желание и у себя дома научиться европейскому способу приготовления пищи.

— Мне еще мало удалось в деле просвещения моего племени, — говорил Педро мистеру Мертону, — но меня уже многие слушают, когда я говорю, что не надо убивать людей только при защите своего имущества и жизни. Они верят мне, особенно молодежь, но старики смеются над мирным учением Христа. Нужно, чтобы белый учитель сам просветил их! Поезжай со мной и возьми на себя этот труд!

Почтенный священник немедленно было выразил свое согласие, но мистер Керризерс, также принявший духовное звание, убедил его уступить эту миссию ему, как совершенно одинокому, ничем не связанному человеку, к тому же более молодому. Мистеру Мертону пришлось согласиться, а Педро, узнав, что Керризерс тоже служитель Божий, с радостью принял его предложение.

Индейские гости оставались в Эсперансе несколько дней, в течение которых молодые юноши и их невесты не только получили духовные знания, но и увидели, как можно жить, наслаждаясь мирным трудом. Наконец их окрестили вместе с младшим сыном Зары, которому дали имя Христофор, в честь Колумба, открывшего Америку.

Скоро Педро и Зара с маленьким Христофором уехали в сопровождении мистера Керризерса, оставив старшего сына Альберта у своих друзей; мальчик чувствовал себя превосходно и быстро подружился с маленькой Цецилией. Молодые индейцы с женами тоже остались до жатвы. Покончив с уборкой хлеба и картофеля, отпраздновали их свадьбы, — и обе молодые четы, нагруженные подарками, веселые и счастливые вернулись домой.

В день отъезда индейцев собрали персики, решив большую часть их высушить или сварить в меду, а на следующий день предполагали закончить весь сбор, превзошедший всякие ожидания. С этой целью наутро все встали раньше обычного, но увидели, что солнце восходит за густыми черными тучами. Было мрачно и душно; все чувствовали какую-то слабость и с замиранием сердца вспоминали прошлогоднюю бурю с грозой, уничтожившую столько урожая и имущества.

Между тем тучи сгущались. Вдали слышались глухие раскаты грома. Огненные зигзаги молний бороздили небо…

Наконец Люис, первым пришедший в себя, стряхнув силой воли томительное чувство слабости, предложил немедленно принять какие-нибудь меры для спасения колонии от неизбежной бури. Два больших брезента, которые Дугласы применяли в дороге вместо шатров, натянули на стога сена, закрепив тяжелыми камнями. Скот загнали в стойла и положили ему большой запас корма. После этого, захватив с собой и Уэллеса, вся колония собралась в большом зале главного дома…

А с гор тем временем стали налетать ураганные порывы ветра, становившиеся все сильнее и сильнее. Вдруг бешеный порыв обломал деревья в саду, сорвал куски скал и завалил ими цветущий сад. Потом на несколько мгновений настала жуткая, томительная тишина, — и вдруг раздался грохот, словно раскаты артиллерии.

Это был страшный ураган «памперо», который вырывается из горных ущелий и с ужасающей силой несется по равнинам, все уничтожая на своем пути, пока долетит до Атлантического океана.

Трепещущие члены колонии в ужасе жались друг к другу, бледные и испуганные.

— Боже мой! — воскликнула Мария. — Земля колеблется под нами, стены шатаются! Как вы думаете, отец мой, — обратилась она к мистеру Мертону, — не светопреставление ли это, о котором вы говорили в проповедях?

— Может быть, дитя мое, — ответил Мертон. — Неисповедимое Провидение скрыло от нас день и час грозного суда Божия. Сказано: «не ведаете ни дня, ни часа, в который Сын Человеческий придет»… Но не страшитесь, а с верой взирайте на всемилостивого Господа. Он спасет вас и помилует и в час смертный, и в день последнего суда!

В эту минуту раздался такой страшный удар, точно горы разорвало. Все были потрясены. В доме разом воцарилась тьма. Казалось, они заживо погребены.

Несколько минут длилось гробовое молчание, казавшееся вечностью, потом послышались крики детей и тихие рыдания женщин.

Первым опомнился доктор Люис.

Он достал из кармана спички и попросил у Нанни свечей.

— Какие свечи, доктор! — едва проговорила та. — Разве нужны они в могиле? Лучше встанем все на колени да обратимся с молитвой к Богу: ведь близок Страшный суд, и скоро затрубит труба архангела, пробуждающая всех мертвых! Будем же молиться!

— Послушайте, голубушка, — мягко заметил Люис, — может быть, час грозного суда и действительно близок. Но все-таки тот же Бог не велел нам ложиться и умирать, не пошевелив и пальцем для своего спасения, пока он не лишил нас ни сил, ни разума. Так будем же пользоваться его дарами, пока не поздно. Давайте свечи: нужно посмотреть, насколько велика опасность и все ли мы невредимы. А то здесь ни зги не видно!

Упрямая Нанни опять заворчала было, но все-таки повиновалась и при свете зажженной спички отыскала связку свечей.

Зажгли свечи. Отворив вдвоем с Альмагро окна фасада, Люис убедился, что к стене дома привалилась огромная каменная громада, преграждавшая доступ свету и воздуху. Окна с других сторон были засыпаны мелкими камнями и землей, также не пропускавшими света. Двери же нечего было и думать отворить.

Оставалось, покорившись судьбе, только ждать, тем более, что все еще слышался рев урагана, хотя земля уже и не колебалась.

Несколько часов все сидели, боясь пошевелиться и только моля в душе Бога, чтобы с ближайших скал не сорвался какой-нибудь кусок и, проломив их непрочную крышу, не убил бы их. Между тем ужасающий рев урагана стал понемногу переходить в стоны, а потом буря и совсем стихла. Заживо погребенные обитатели Эсперансы опять осмотрели окна и попробовали отворить их, по крайней мере кухонное окно, но в него сразу посыпалась земля.

По тому, как сильно осели балки, было видно, что и крыша завалена, если не камнями, то землей, — и можно было только удивляться, как она совсем не рухнула под навалившейся на нее тяжестью.

Люис и миссис Дуглас, больше других сохранившие присутствие духа, старались ободрить своих друзей и подать им надежду на спасение.

Прежде всего, пришлось подпереть балки, чтобы поддержать крышу. Однако для этого не нашлось столбов, и в дело пустили ящики с бельем, которые и нагромоздили до самого потолка.

При более тщательном осмотре доктор Люис заметил, что в одном месте, у передней стены, балки не так нагружены, из чего заключил, что скала, навалившаяся на эту часть, гораздо выше самого домика, что и спасло переднюю часть крыши.

Осмотр на этом пока закончился.

Люис предложил сначала всем подкрепить свои силы едой и сном, а затем уже подумать, как выбраться из заточения. Так и сделали.

После нескольких часов лихорадочного, прерывистого сна колония собралась в большом зале. День от ночи нельзя было отличить, но по часам было видно, что сейчас полдень, и они уже около суток находятся под завалом.

Сосчитали провизию. Были яйца, масло, мука, чай, холодная говядина на целую неделю, много свечей и бочка воды, приготовленной накануне Нанни для мытья. А вода в их теперешнем положении, пожалуй, была важнее еды.

Что касается топлива, то его оказывалось мало; впрочем, в дровах и нужды особенной не было, так как и без того было жарко и душно. Это обстоятельство сильно беспокоило Люиса. Ведь в доме собралось два десятка человек.

Что же будет через день-два, если они не откроют доступа свежему воздуху?! Грозила страшная опасность задохнуться от собственного дыхания!

Чтобы проверить эту мрачную догадку и удостовериться, не засорены ли трубы, Люис велел развести в кухне огонь. Дрова зажгли, но дым повалил из печки в комнаты. Тогда затопили другую печку, находившуюся у передней стены дома. Здесь дело пошло лучше: дым, хотя и стлался по комнате, но частью все-таки выходил в трубу. Значит, в трубе было хотя бы небольшое отверстие для прохода воздуха.

Пока Люис наблюдал за дымом, Том, прислушиваясь к легкому шипению в печке, спросил Нанни, не сыры ли дрова. Та ответила, что дрова были совершенно сухи.

— В таком случае, — сделал вывод наблюдательный юноша, — в трубу непременно попала вода. Ну-ка, произведем опыт!

С этими словами он подставил под трубу чашку. Через несколько секунд туда капнула одна капля, затем другая, третья… и медленно, но верно в чашке стала накапливаться вода.

— Ура, господа, мы спасены! — воскликнул тогда Том. — Эти капли воды — настоящая масличная ветка нашего ковчега!

Все приободрились.

— Оставьте там свою чашку, Том, — посоветовала миссис Дуглас. — Эта вода пригодится хотя бы для умывания, ведь воду в кадке нужно беречь! Кстати, где персики, которые мы обрывали вчера и позавчера?.. Я уже и не разберу, день у нас или ночь?! Придется, пожалуй, и нам последовать Робинзону Крузо и отмечать время по деревянным биркам! Ну, где же, однако, персики?

Действительно, о персиках забыли в переполохе, а между тем их было собрано несколько больших корзин. С персиками день прошел веселее…

На следующее утро Джек рано поднял Люиса и сообщил ему об одном проекте, который пришел ему в голову.

— Я полезу в трубу! — предложил он. — Я отчасти строил ее и теперь вспомнил, что внутри мы специально оставляли выступающие кирпичи в виде ступенек, на случай, если вдруг придется взбираться по трубе для ее чистки. Помогите только, доктор, отыскать роговой фонарик, недавно сделанный Томом.

Люис заколебался было сначала, но потом, рассудив, что Джек проворен и ловок, разрешил, тем более, что от затеи юноши зависела их единственная надежда.

Отыскали фонарь, тихонько прошли в залу и посмотрели в чашку, теперь уже до краев полную воды. Заметили также, что в чашку вместе с водой попало несколько камешков и кусочков земли: значит, отверстие в трубе даже чуть расширилось.

Люис строго наказал Джеку не стараться очищать трубу от земли или камней, потому что это могло бы подвергнуть опасности всю крышу, а только посмотреть, что делается наверху…

Проворный юноша повесил фонарь на шею и полез в трубу.

Нашему трубочисту ничего не стоило подняться по трубе, но вылезти на самый верх не удалось: оказалось, верхняя часть трубы была завалена камнем. Впрочем, камень был плоский, как убедился юноша, и его можно было попытаться сдвинуть; он и теперь оставлял небольшую щель, через которую виднелось небо и падал моросивший в это время дождь.

Решили подождать, когда дождь прекратится, и на следующее утро попробовали сдвинуть немного камень, закрывавший трубу. Сдвинуть удалось всего на несколько дюймов, так что даже самому тонкому человеку нельзя было пролезть в образовавшееся отверстие. Но зато открыли часть крыши возле трубы, — и вот Марии, сопровождавшей Джека, пришла в голову мысль — прорезать шкуры, которыми была покрыта крыша сверх маисовой настилки, чтобы пропустить свежий воздух.

Сказано — сделано. Сильная, ловкая девушка без труда вырезала большой кусок шкуры, расчистила маисовые листья, — и в доме сразу стало и светло, и не душно.

Находчивые молодые люди были со всех сторон осыпаны похвалами. Когда непосредственная опасность пропасть под землей от недостатка воздуха миновала, все облегченно вздохнули и почувствовали себя веселее.

Между тем прошло уже четыре дня. Наконец на пятый день дождь совсем прекратился, — и можно было приступить к необходимым работам для освобождения из этого невольного заточения.

Мария с Джеком снова полезли в трубу, — и на этот раз им удалось настолько сдвинуть камень, что девушка могла уже пролезть в образовавшийся проем. Она вылезла наружу и прошла к тому месту, где был сад, теперь полностью засыпанный, и по куче земли и камней спустилась вниз. Оказалось, перед домом упала не одна скала, как они предполагали, а два ее отдельных куска, закрывшие окна. Дверь тоже была завалена грудой земли, но слоем всего лишь с фут толщины.

Мария крикнула, что можно смело отворять, и через несколько минут дверь распахнулась. В комнату навалилось сравнительно мало земли. Взяв лопаты, колонисты очистили дом от этого мусора и затем прокопали себе широкий проход, по которому все поспешили выйти на свежий воздух.

Владения Эсперансы представляли картину полнейшего опустошения; буквально не было местечка, не тронутого ураганом. Фруктовые деревья были поломаны или выворочены с корнем, крыши домов и сараев сорваны; ограда разрушена. Однако стены церкви, домов и хлевов уцелели. Животные также были целы, за исключением одного теленка, придавленного крышей; остальная скотина только страшно отощала, заложенного корма хватило не более чем на два дня. Стога покосились, но были целы, и бедным животным немедленно навалили корма. Уцелели и хлебные запасы, сложенные в амбаре. Наконец, что было очень важно, благодаря предохранительной крышке колодец не завалило землей, и теперь, сняв крышку, можно было пользоваться свежей водой.

Зато какая печальная картина предстала внутри дома Дугласов, так уютно и кокетливо убранного было неутомимой миссис Дуглас! Все занавески, ковры, подушки были попорчены или уничтожены; мебель испачкана, поломана, стекла выбиты. Хорошо еще, что уцелела маленькая комнатка, которую мистер Дуглас называл своим кабинетом: в ней находились подзорные трубы, письменные принадлежности, разные приборы для научных опытов.

Внимательно осмотрев все повреждения, причиненные ураганом, наши друзья энергично принялись за ремонт и наведение порядка. Прежде всего с помощью деревянных рычагов отодвинули от окон упавшие скалы. Затем исправили три маленьких домика и амбар, а под крышу большого дома подвели прочные подпоры.

В это время возвратился из своей поездки мистер Керризерс. Его сопровождали Педро, Зара и два молодых индейца, пожелавших принять христианство. Он был доволен своим путешествием: ему удалось приобрести уважение индейцев, он научил их варить и жарить мясо, сеять кукурузу, семена которой дал им, и улучшить свои жилища.

Касик и его жена были рады успехам своего сына, который учился читать и писать по-английски и испански и чувствовал себя очень хорошо; его решили еще на некоторое время оставить в Эсперансе, чтобы Альберт мог усвоить Закон Божий.

Гости были сильно поражены опустошением, произведенным ураганом в Эсперансе, хотя и ожидали видеть немало следов бури. Они помогли привести сад и поля в порядок.

Камни и землю, вывезенную за ограду, использовали для сооружения вала, которым со временем предполагалось окружить всю колонию. Затем решили оставить прежний дом в виде тайного убежища, тем более, что пещера, служившая кладовой, была разрушена бурей. Новый же дом начали строить фасадом на юг.

Опасаться повторных обвалов было мало причин, так как, по наблюдениям, все, что могло обвалиться, уже обвалилось, а дальше за домом возвышалась уже сплошная каменная гора.

Новый дом построили за короткое время. Заднюю комнатку с помощью толстой, окованной железом двери с крепкими засовами, соединили с подземельем — бывшим домом. Дверь эту искусно задрапировали мехами. Внутри старого дома ничего не изменили, только трубу заделали, зато расширили отверстие в крыше и приставили лестницу. С крыши уже нетрудно было сойти по насыпи в лес. Отверстие закрыли плоским камнем, а по всей насыпи посадили быстро растущие ползучие растения, так что спустя несколько месяцев никто посторонний не мог догадаться, что под этим зеленеющим скатом скрывается обширное жилище.

Сюда перенесли все запасы, а также порох, — и супруги Мертон теперь уже спали спокойно, зная, что в случае опасности у них есть надежное убежище.

Провизию быстро накопили к зиме, а до первого снега приехал Павел вместе с молодой индианкой, которая также пожелала стать христианкой. Ара, так звали ее, принадлежала по рождению к племенам севера, которые, часто видясь с белыми, вообще более цивилизованы, нежели их южные собратья, которые относятся к ним с презрением, как к низшей расе. Ара семилетней девочкой попала в плен к племени, где касиком был Павел, но отлично помнила свое происхождение и гордо выделяла себя в приютившем ее племени: «Южные индейцы, — смело говорила она в лицо касику, — похожи на кровожадную пуму; они охотятся на людей, пьют их кровь и купаются в ней; благородные же воины севера охотятся из-за золота; за золото они покупают скот и богатые наряды для своих жен и дочерей. Они едят жареное мясо с серебряных блюд и пьют из золотых чаш огненную воду».

Гордясь своим происхождением, Ара и одевалась гораздо изящнее индейских женщин пампасов: одежда ее была лучше, а шею и руки украшали золотые браслеты и нити изумрудов и топазов.

Гордая девушка сначала относилась с презрением к Павлу, как и ко всему его племени; но когда тот, просвещенный учением Христа, стал ласково беседовать с ней и передал свои мечты улучшить с помощью белых друзей быт и нравы своего племени, высокомерие Ары исчезло, сменившись не менее пылкой любовью. Горячие проповеди Керризерса еще более укрепили происшедший в ней переворот, и она выразила готовность принять учение Христа. Ума она была живого, понятливого и вскоре глубоко прочувствовала смысл христианства.

Со времени своего последнего свидания с друзьями Павел успел побывать в Буэнос-Айресе с несколькими воинами: они возили на продажу меха и получили в обмен железную утварь, посуду и другие товары. Все это теперь пригодилось в перестраивающейся на новый лад индейской деревне.

Через несколько дней весело отпраздновали свадьбу, и наши друзья снова забыли все свои несчастья, благодаря Бога за его великие милости к ним.

XVI

Перед отъездом из Эсперансы Павел сообщил о плане, который он уже давно обдумывал:

— Мое племя невелико, — сказал он, — и постепенно отвыкает от кровопролития. Видя жизнь белых, довольство и мир, царящие у них, индейцы говорят: «Почему бы и нам не есть хлеб и масло от коров? Пампасы велики; выберем подходящее место и будем жить в согласии с христианами». Я с радостью услышал эти речи, но боюсь, что белые братья подумают: «Индеец коварен и кровожаден; пусть он живет вдали от нас». Скажите же, что мне передать своему народу?

— Благословен Господь Бог, давший мне насадить вертоград свой в этой пустыне! — воскликнул в ответ мистер Мертон. — Селитесь около нас: так хочет Бог!

Остальные члены колонии подтвердили это решение своего главы и немедленно приступили к обсуждению выбора места будущего индейского поселения. По предложению Люиса остановились на одном красивом участке, замеченном доктором еще в то время, как он ездил с Чарльзом освобождать Джека. Он находился на расстоянии часа езды из Эсперансы, на берегу большой реки, где росла великолепная трава.

Следующей весной Павел прибыл сюда со всем своим племенем и поставил вигвамы. Решили устроить двадцать хижин, по числу семейств племени, вокруг каждой хижины развести садик, а сзади — поле для посева хлеба. Хижина касика была просторнее других, напротив нее предполагалось выстроить церковь; наконец посредине селения оставлена была площадь, обнесенная несколькими большими деревьями; она предназначалась для прогулок, атлетических игр и собраний. Кроме того, всю деревню решено было обнести рвом и земляным валом.

Работы были выполнены самими же индейцами под руководством Джона. Сначала с непривычки краснокожие не выдерживали более одного — двух часов в день и сильно утомлялись, но постепенно стали привыкать и полюбили труд. Женщины их тем временем обучались у Матильды хозяйству; Мария руководила девочками постарше, а Мери возилась с маленькими детьми.

Скоро новая деревня приняла уютный вид. На общем совете ей дали название Амистад (по-испански — дружба). Через некоторое время новые колонисты приступили к земледельческим работам.

В это время в Эсперансе произошло важное событие: старший сын Мертонов, добрый, покорный Том покидал колонию, чтобы ехать в Англию учиться. Юноша уже давно лелеял мечту поступить на богословский факультет университета и затем стать священником, чтобы впоследствии, возвратившись в Эсперансу, помогать отцу в миссионерских трудах.

Отцу и матери тяжело было расставаться со своим старшим сыном; но делать было нечего, и они, скрепя сердце, благословили его. Со своей стороны, мистер Керризерс вызвался проводить юношу в Англию и даже помочь ему поступить в один из университетов. Вопрос о средствах на воспитание Тома никого не затруднял, так как в Англии в банке лежал капитал миссис Мертон, давало доходы и имение мистера Мертона.

Печальны были все в то безоблачное ясное утро, когда Том расстался с плачущей семьей. С ним ехали мистер Керризерс, Альмагро, Павел и еще шесть индейцев, все на отличных лошадях, с хорошим оружием: они провожали наших путешественников до Буэнос-Айреса.

Через несколько недель провожающие возвратились с добрыми известиями о путешественниках, которые уже уплыли на английском корабле. Кроме письма от Тома, они привезли подарки от мистера Керризерса — чай, сахар, книги, ткани.

Прошла еще одна зима в усердной работе и трудах на пользу просвещения дикарей, а летом вернулся из Англии мистер Керризерс. Встреченный шумными приветствиями, он сообщил, что Том учится в университете, здоров и надеется в скором времени возвратиться к своим, чтобы снова разделять с ними труды. Затем Керризерс рассказал о поездке в Уинстон, прихожане которого со слезами радости услышали о жизни их доброго пастыря. Мистер Керризерс привез от них всякие подарки: тут были и шерстяные чулки, и банки с вареньем, и котята для Нанни, и сторожевые собаки. Сверх того, по поручению Чарльза, было привезено много вещей для домашнего обихода, а от себя мистер Керризерс для обучения индейских детей накупил учебников, тетрадей, письменных принадлежностей. Теперь он все свое время посвящал обучению бедных дикарей и ежедневному богослужению в Амистадской церкви, построенной к его приезду.

Маленький касик Альберт под руководством своих друзей получил отличное образование. Живой, понятливый мальчик подавал большие надежды, и доктор Люис думал со временем передать ему свои медицинские познания; благодаря этому авторитет касика среди его подданных должен был еще более возвыситься.

В день пятой годовщины основания Эсперансы в новом доме собралось большое общество. Кроме наших колонистов, тут были Павел и Анна (бывшая Ара), также Педро и Зара с младшим сыном Христофором. Педро с восторгом осматривал благоденствующую колонию Амистад и сказал по этому поводу мистеру Мертону:

— Сердце мое тянется к вам. Разве ты не общий отец? Разве эти юноши — не братья Педро и Зары? Но индейцы, бродящие по пампасам, гордятся своей независимостью и презирают христианский закон смирения и повиновения. Старики моего племени с виду кротки и смирны, но в душе подобны ягуару, приникшему к земле, чтобы прыгнуть на свою добычу. Неужели же я поднесу факел разрушения к крову, приютившему мое дитя? Неужели веселые песни моих сестер, летящие к небу, подобно пению лесных птичек, превратятся в жалобные вопли и стоны? Нет, отец мой! Я воспротивлюсь этому! Пусть народ мой останется там, на юге, пока смерть не похитит стариков, а молодые не научатся от своих белых друзей любить Бога мира!

Мистер Мертон, не скрывавший в душе страха перед многочисленным, храбрым племенем Педро, был до слез тронут словами рассудительного, преданного касика. Со своей стороны, мистер Керризерс пообещал чаще посещать южные селения и выразил уверенность, что через несколько лет, вместе с христианством, мир прочно водворится и в этом народе.

Обед был подан на лужайке перед домом, и счастливые родители с радостью смотрели на довольные лица своих детей. Одного из них, правда, не хватало, но они знали, что и ему хорошо, и он занят нужным делом.

— Простите меня, друзья, — начал мистер Мертон за десертом, — я, быть может, старый эгоист, но я не могу спокойно думать о возможности разлуки с кем-либо из вас, между тем ведь нельзя требовать, чтобы молодые, жаждущие деятельности люди навек примирились с жизнью в этой пустыне. Покой, эта услада старости, для молодости представляется тягостным. Скажите же, Люис, мой старый, испытанный друг и советник, имею ли я даже право просить вас всех остаться здесь, вдали от света, прогресса и культурной жизни?

Доктор Люис обвел взглядом улыбающиеся лица сидевших за столом и, прочтя по ним общие мысли и желания, ответил:

— Мы — не пленники ваши, мой бесценный друг, а ваши любящие дети и подданные. Мы могли бы по своему желанию покинуть Эсперансу, но зачем, когда нам и здесь так хорошо?! Впрочем, быть может, у нашего милого философа Матильды есть и в самом деле желание вкусить плодов цивилизации и поселиться в одном из городов?

— Как вы можете это говорить! — укоризненно отозвалась девушка. — Здесь мое сердце на всю жизнь!

— В таком случае, — продолжал доктор, — надеюсь, дорогой отец наш, вы примете меня в число своих детей, отдав за меня вашу милую, бесценную дочь Матильду. Таким образом вы обеспечите Эсперансе двух коренных ее граждан!

— Вы шутите, мой друг! — воскликнул удивленный отец. — Дети еще слишком молоды: где им думать о браке?!

— Помилуйте, папа, — возразил Джек под взрыв веселого смеха, охватившего всех, — ведь Матильде уже двадцать лет! Да и мы все уже взрослые и думаем обзавестись собственным хозяйством. Мария согласна выйти за меня замуж, а Мери дала свое согласие Чарльзу.

— Что же это такое? — растерянно проговорил мистер Мертон. — Вот не ожидал! Да этак мы с женой останемся совсем одни…

— Ничуть не бывало, — сказал Джек, — мы все поселимся здесь же, возле вас, как это было в патриархальные времена. И вы будете главой рода Мертонов!!

Однако, несмотря на эти уверения, супруги Мертон не сразу смогли примириться с неожиданным для них переходом их детей из отрочества в зрелую жизнь. Изумляла их и решимость Чарльза окончательно поселиться в этой глуши, вдали от светского общества. И действительно, кто бы пять лет тому назад мог даже подумать, что этот элегантный франт, избалованный богатством, предпочтет когда-нибудь всем светским удовольствиям тихую деревенскую жизнь?

Однако в конце концов это случилось, и в Эсперансе остались все ее первые граждане, а скоро должен был возвратиться сюда и Том.

На этом мы и заканчиваем свой правдивый рассказ. Читатели, думаем, сами сделают из него вывод, что твердость в испытаниях и упорство в труде — единственный путь к душевному миру и материальному благополучию.

ИЗГНАННИКИ В ЛЕСУ

1. САМЫЙ ОБШИРНЫЙ В МИРЕ ЛЕС

Читатели, сядем на один из больших морских пароходов, переплывем на нем через Атлантический океан и высадимся у берегов Южной Америки. Мы найдем там совершенно иной, неизвестный нам мир: иных животных, иные растения, можно даже сказать — новую землю и особенно — новое небо. Мы будем жить там в хижине из пальм и тростника, будем спать в гамаке, слегка покачивающемся под тенью пальм; а если поднимем взоры к небу то увидим лазурный свод, на котором во всем блеске сияет созвездие Южного креста. Мы будем жить там среди экзотической природы с величественными реками, которые текут через эти страны, где жизнь всюду бьет ключом и раскрывается во всем своем могуществе.

Перед нами будет лес, самый обширный изо всех лесов в мире, лес с вечнозелеными листьями, вечно цветущими растениями. Чтобы дать вам представление об обширности этого леса, я скажу только, что он занимает пространство, равное площади всей Европы. Если бы провести прямую линию через него в самом широком месте, то линия эта имела бы три с половиной тысячи миль в длину. И вся поверхность этой области покрыта великолепными деревьями и представляет почти сплошной лес, пересекаемый только потоками и реками.

Сколько самых странных на вид растений увидим мы на этой безмерной равнине! Здесь есть такие исполинские деревья, как цеиба, заманг переплетается лианами, почти такой толщины, как и ствол, который они охватывают и как будто хотят задушить в своих объятиях; здесь коровье дерево изливает целые потоки молока; ювия дает громадные орехи, хинное дерево — кору, воладор — летучие семена, арнатто — краску ваниль — свои ароматические трехгранные стручки. Здесь пальмы поднимают более чем на двадцать сажен свои короны из листьев; здесь на поверхности вод виктория регия распускает свои широкие листья и крупные цветы, перемешанные с цветами ирисов и кувшинок, а рядом возвышаются исполинские камыши, бамбук и канна, которые соперничают своей высотой с лесными деревьями.

А в тени этих деревьев или греясь на солнце, в глухой чаще или на ветвях лежат ягуар, с его необычной пятнистой шкурой, оцелот и пума, тапир и морские свинки, муравьеды и броненосец, всевозможные виды обезьян, начиная с огромных ревунов и кончая уистити, величиной с белку. Тут же и бесчисленное количество птиц: попугаи, аракори, куруку и туканы среди листвы деревьев; ибисы, цапли, ярко-красные фламинго подле вод: коршуны и орлы в воздухе. В реках — кайманы, крокодилы, черепахи и гимноты; на стволах деревьев — отвратительная на вид игуана; а подле озер — неподвижная в ожидании добычи анаконда, огромный водяной удав лежит на ветке, которая выгнулась над поверхностью воды и подстерегает оттуда морскую свинку или агути, между тем как собрат ее — сухопутный удав, любитель оленей, обвился вокруг ствола дерева, растущего в сухом месте, и поджидает, не пройдет ли мимо косуля или олень.

Мы увидим там еще, как муравьиный лев копает в песке яму, которая послужит западней и куда угодят неосторожные муравьи, которые полюбопытствуют заглянуть в нее: мы с удивлением будем рассматривать пирамиды, построенные муравьями и покрывающие собой целые деревья, и гнезда иволги, похожие на длинные цилиндрические кошельки.

И много, много другого удивительного увидим мы в громадном лесу, который покрывает долину реки Амазонки.

2. БЕГЛЕЦЫ

Много лет назад в один прекрасный вечер небольшая группа путешественников взбиралась на Анды, со стороны, лежащей к востоку от древнего города Куско. Группу эту составляла семья: отец, мать, двое детей и их верный слуга.

Глава семьи, мужчина лет сорока, был высокого роста. Внешность его говорила об испанском происхождении. И действительно, это был испано-американец или креол. Не забывайте, что в жилах креола никогда не бывает африканской крови. Потомки американских негров носят названия мулатов, квартеронов, квинтеронов, метисов; но никогда их не называют креолами; так называют только американцев, происшедших от европейцев.

Итак, наш путешественник, которого звали дон Пабло Рамеро, был креол, уроженец Куско, древней столицы перуанских инков.

Дон Пабло выглядел старше своих лет: заботы, неприятности и серьезные научные занятия сделали его лицо бледным и утомленным. Но взгляд его, обычно серьезный и грустный, загорался иногда блеском молодости, а легкая и изящная походка говорила о силе. Волосы его, по обычаю испано-американцев, были коротко острижены, борода сбрита; густые усы были чисто черного цвета. На нем были бархатные брюки, обшитые внизу кожей, сапоги из желтой кожи и темная, плотно застегнутая жакетка, опоясанная красным шелковым поясом, длинные концы которого, обшитые бахромой, висели с левой стороны. К поясу был пристегнут испанский нож и два пистолета в серебряной оправе, искусно отделанные. Но все это было скрыто под просторным пончо — одеждой, которая в Южной Америке днем служит плащом, а ночью — одеялом. Это просто кусок материи, имеющий размеры и форму обыкновенного одеяла, с отверстием посредине для головы. В Мексике почти все носят такую одежду, называемую там «серапе». Пончо дона Пабло было сделано из отборной шерсти вигони и стоило не менее двадцати фунтов, оно прекрасно защищало не только от холода, но, подобно макинтошу, и от дождя. Шляпа у дона Пабло очень дорогая: это панама, или гвайякиль, которые изготовляют индейцы, выделывают их из особого сорта морской травы, очень редко встречающейся на берегах Тихого океана. Хорошая панама защищает не только от дождя, но и от лучей тропического солнца, что особенно важно в этих знойных странах. Притом она в высшей степени прочна, — может служить двадцать пять и даже тридцать лет. Одежда дона Пабло стоила дорого, из чего было видно, что он человек богатый и благородный.

Его жена — смуглая и прекрасная испанка — также была богато одета: на ней было черное шелковое платье с бархатным, прекрасно вышитым корсажем. Ее плащ и шляпа были такие же, как и у дона Пабло. Все говорило, что она женщина из высшего общества и отличается хорошим вкусом. Мальчик, лет тринадцати, с густыми темными волосами, из-под которых блестели большие черные глаза, был старшим. У его сестры, такой же смуглой, были тоже большие глаза, но в них светилось мечтательное выражение.

Во всем мире нет детей таких красивых, как испанские дети. Смуглая бархатистая кожа их поразительно нежна, широко открытые глаза полны величественной гордости, что у других народов встречается очень редко. Женщины сохраняют это выражение благородства до конца своих дней; мужчины же часто теряют его, потому что нравы и привычки их менее чисты, а безнравственность всегда отражается на лице. Как бы ни было красиво лицо человека, но если он порочен, в выражении его всегда будет что-то низкое, пошлое; между тем как чистота души придает даже безобразному лицу прелесть, которая сохраняется и в старости.

Но и в Испании едва ли можно было бы найти детей более прекрасных, чем Леон и Леона, сын и дочь дона Пабло и донны Исидоры.

Последний из путников, о которых мы говорим, не был креолом. Он был почти так же высок ростом, как и дон Пабло, но худощавее и угловатее, а его длинные и прямые волосы, медно-красный цвет кожи, острый взгляд и характерный костюм выдавали в нем индейца Южной Америки. Потомок благородных перуанских инков, Гуапо тем не менее был слугой дона Пабло. Но между господами и стариком слугой — Гуапо был уже немолод — существовала приязнь, которая, по-видимому, проистекала из более близкой связи, чем бывает обычно между господином и слугой.

Этот индеец принадлежал к числу сторонников Тупака Амару во время восстаний против испанцев. Он был схвачен, брошен в темницу и осужден на смерть. Но благодаря влиянию дона Пабло казнь была отменена, и Гуапо остался в семье своего благодетеля в качестве не только усердного слуги, но и самого преданного и искреннего друга.

Гуапо был обут в сандалии; его обнаженные ноги были покрыты многочисленными шрамами от ран, причиненных кактусами и кустами акаций, покрывающих горы Перу. Короткая юбка из грубой материи доходила до колен, а верхняя часть его тела была совершенно обнажена, и можно было видеть его выразительные мускулы. Когда становилось свежо, Гуапо надевал такое же пончо, как и у его господина, только из более грубой шерсти ламы. Голову он никогда не покрывал. Выразительное лицо его светилось умом, а твердая походка свидетельствовала о здоровье и силе.

Четверо животных везли путешественников и их вещи: Леон ехал верхом на лошади; донна Исидора с дочерью сидели на муле; два вьючных животных, две ламы, эти верблюды Перу, везли вещи. Пабло и индеец шли пешком.

Дон Пабло казался утомленным. Но почему же этот богатый человек не имел лошади? Да и лицо его было грустно, а в глазах таилось беспокойство. Жена его тоже была озабочена, а дети, хотя и ничего не знали, но видя беспокойство родителей, подозревали опасность и потому уныло молчали. Даже Гуапо был серьезен и при каждом повороте гористой дороги оборачивался и с тоской глядел по направлению Куско. Что же за причина этого беспокойства и печали? Дон Пабло бежал и боялся погони. Но разве он совершил преступление? Напротив, он показал ту благородную добродетель, которая называется патриотизмом.

Все это происходило в конце XVIII столетия перед тем, как испанские колонии в Америке были освобождены. В то время колонии эти управлялись вице-королями, которые являлись представителями короля Испании и действовали с большим произволом, чем сам король. Они окружали себя пышным двором и жили с роскошью властелинов варварских государств. Приезжая сюда из Испании, эти испорченные любимцы развратного двора окружали себя здесь такими же выходцами из старой Европы и не допускали креолов ни к каким должностям, несмотря на их способности, знания и происхождение. Эти алчные слуги, называемые перуанцами, добавляли к грабежам и жестокости тиранической власти еще и презрение. Вот причины недовольства, результатом которого стал целый ряд восстаний, зверски подавляемых, пока наконец не вспыхнула революция, которая после пятнадцати лет кровавой борьбы принесла независимость испанским колониям.

Итак, это было в конце XVIII столетия. Влияние французской революции 1789 года сказалось и здесь и выразилось в ряде восстаний. Но они были подавлены, а принимавшие участие в них — схвачены и казнены. Дон Пабло разделил бы участь своих несчастных собратьев, если бы не убежал. Имущество его было конфисковано и стало добычей тех алчных людей, от которых он хотел освободить свою родину.

И теперь мы видим его в часы бегства, взбирающегося со всей семьей и слугой на Анды; вот почему он путешествует так скромно и по такой неудобной дороге. Он намерен добраться до восточного склона Анд и поселиться в необитаемом лесу. До сих пор ему удавалось избегать солдат, высланных в погоню за ним; но кто знает, не нападут ли эти ищейки вскоре на его след?

3. ЯДОВИТЫЕ ДЕРЕВЬЯ

Путешественники двигались по извилистой тропе, которая поднималась по склону гор. Они были уже на много тысяч футов выше уровня моря. По мере восхождения растительность становилась все беднее. Деревья уже не попадались; встречались лишь тощие кустарники, много чешуйника (polylepis racemosa) и пучки ратании (crameria), которые покрывали склоны скал. Индейцы применяют эти кустарники в качестве топлива; а ратания служит им еще и действенным средством от дизентерии и кровохаркания. Из корня этого растения добывают сок, который привозят в Европу, где его применяют в медицине как вяжущее и останавливающее кровь лекарство.

Дон Пабло был хороший натуралист. Как и большая часть первых патриотов, которые поднимали восстания в испанских колониях, он был образован. Но сейчас, быть может, первый раз в жизни, он путешествовал, не обращая внимания на флору и фауну тех мест, по которым проходил. Поглощенный мыслями об опасности, которая угрожала не только ему, но и его семье, он даже не смотрел на растения, попадавшиеся на пути; так, он не обратил ни малейшего внимания даже на яркий кустарник, который перуанцы называют за его красные цветы «кровью Христа».

Он думал лишь о том, как оторваться от врагов. Но тропа, по которой путники шли, была ни что иное, как высохшее русло потока, и подниматься по ней было очень трудно. К тому же этот переход был слишком длинен для лам, которые редко проходят более пятнадцати — двадцати миль в день. Бедные животные изнемогали и останавливались, несмотря на все усилия Гуапо, голос которого до сих пор подхлестывал и ободрял их. Особые звуки, которые напоминают звуки Эоловой арфы и которые ламы издают в состоянии переутомления, раздавались теперь все чаще и сильнее; наши путешественники начинали уже бояться, что не смогут до наступления темноты выбраться из узкого ущелья, по которому они шли; но после одного из поворотов перед ними открылась небольшая площадка; на ней росло несколько невысоких, часто встречающихся в Андах деревьев, называемых молье. Листья этих деревьев, редко превышающих десять — двенадцать футов, походят на листья акации, а плоды представляют кисти ярко-красных ягод, из которых индейцы делают своего рода пиво; напиток этот очень ценится ими за его лекарственные свойства. Само дерево применяется и как топливо, что очень важно для местности, где других деревьев почти нет. Пепел этого дерева содержит в себе много щелочей и поэтому для очищения сахарного сиропа более пригоден, чем пепел других деревьев. Листья молье очень ароматны, особенно если их растереть в руках.

— Вот где мы заночуем, — сказал дон Пабло, обращаясь к Гуапо. — Здесь, под защитой деревьев.

— Как здесь? — с удивлением воскликнул индеец.

— А почему бы и нет? Дальше может не скоро встретиться место, где можно было бы прилечь. Да и ламы наши не могут уже идти.

— Но посмотрите, господин!.. — начал Гуапо.

— Что такое?

— Да эти деревья, господин.

— Деревья? Чем же они тебе не нравятся? Их густая листва может защитить нас от сырости.

— Что вы, господин! Это же ядовитые деревья. Кто засыпает в их тени, тот никогда больше не встает.

— Глупости, Гуапо. Ты суеверен, все это вздор. Мы будем ночевать здесь. Вот ламы уже легли, и я уверен, что они дальше уже не пойдут.

Гуапо подошел к ламам. Он надеялся, что если ему удастся их поднять, то господин согласится продолжить путь. Но особенность этих животных в том и состоит, что их невозможно заставить сделать хоть шаг, если они решили, что дальше не пойдут. То же происходит при навьючивании, — ничто, ни удары, ни ласки не заставят лам идти, если на них нагрузить больше четырех пудов. И теперь вот ламы решили, что пора отдохнуть. Гуапо, видя, что с ними ничего не поделаешь, снова обратился к господину, умоляя его не ложиться под ядовитыми деревьями и взобраться на ближайшую скалу. Но чем больше он настаивал, тем тверже отказывался дон Пабло, думая доказать индейцу всю вздорность его суеверия. Индеец вынужден был подчиниться.

Развьючили лам, расседлали лошадь и мула и пустили их всех пастись. Путешественники занялись приготовлением ужина. Все были очень голодны, с утра никто ничего не ел. Бегство было очень поспешным, и путешественники не имели даже времени подумать о запасах провизии. Только Гуапо захватил с собой небольшой кусок мяса да немного корней оки, которые он сорвал, когда они проходили мимо поля, засеянного этим растением. Корень оки (oxails tuberosa) овальный, бледно-красный снаружи и белый внутри; он очень похож на иерусалимский артишок, но длиннее и тоньше. Вкус его, сладковатый, приятный, напоминает вкус тыквы; едят его вареным или печеным. Жители Перу употребляют еще один сорт корня, также бугорчатого, который они называют ульюка. Этот корень менее вкусен и бывает разнообразной формы — продолговатый, круглый, прямой, искривленный. Снаружи он желто-красного цвета, а внутри — зеленого. Вареный он безвкусен, но приправленный перцем — превосходен. Дон Пабло отправился искать растения, которые бы обогатили путникам меню. Вскоре он отыскал растение, которое называется квиноа (chenopodium guinoa); зерна его похожи на рис, но мельче риса, зато очень питательны и приятны на вкус, особенно если их сварить в молоке. До открытия Америки квиноа заменяла индейцам пшеницу, которая была им совершенно неведома. Теперь квиноа довольно успешно разводят и в Европе; молодые ее листья употребляются как шпинат.

Когда темнота сгустилась настолько, что дым не мог быть заметен издали, беглецы развели огонь, и донна Исидора принялась готовить ужин. Несмотря на свое знатное происхождение, донна Исидора была прекрасной хозяйкой, и это тем более было похвально, что обычно перуанские дамы почти все свое время тратят на туалеты. Ужин вскоре был готов; проголодавшимся путешественникам он очень понравился. Поев, они завернулись в пончо и уснули.

4. УЖИН ГУАПО

Гуапо один не прикасался к приготовленному ужину, — он не ел ни сушеного мяса, ни оки. В его мешке была своя еда, которую он не променял бы ни на какую другую. Это была кока.

Кока — небольшое деревце, около шести футов высотой, растущее в самых жарких долинах Анд. Листья его мелки, блестящего зеленого цвета; цветы белые, а плоды представляют собой мелкие красные ягоды. Растение это распространилось из Перу, там оно встречается очень часто и как дикорастущее, и как возделываемое заботливыми хозяевами. Плантации коки называют cocales. Вырастает она из зерен, и когда достигает приблизительно фута высоты, ее пересаживают, стараясь при этом предохранить от палящих лучей солнца. С этой целью между деревьями коки сажают пальмы или сеют маис. Через каждые пять-шесть дней его необходимо поливать, если нет дождей; при заботливом уходе оно приносит первый урожай уже через два с половиной года. Собирают только листья, и делают это с такими же предосторожностями, как и при сборе листьев чая в Китае. Делом этим, кстати, занимаются, как и в Китае главным образом женщины.

Когда листья созревают, то есть полностью распускаются и становятся ломкими, их обрывают и сушат на солнце, разложив на грубых шерстяных холстах. Как только листья хорошо высохнут, их собирают в мешки и прикрывают сухим песком. Через некоторое время листья готовы к употреблению и продаются центов по тридцать за фунт. Кока дает три урожая в год — через каждые четыре месяца, и участок земли в сто футов дает по тридцать фунтов сушеных листьев при каждом сборе. Дерево коки очень долговечно, если, конечно, его не уничтожат муравьи, что, к сожалению, случается нередко.

Мы так подробно описали уход за кокой потому, что растение это имеет очень важное значение в домашнем хозяйстве индейцев. В каждой местности земного шара существует тот или иной вид растений, который, благодаря своим возбуждающим или опьяняющим свойствам, находит широкое применение: так, в Китае это чай, на юге Азии — бетель, на востоке — опиум, табак; здесь можно назвать и много других растений, которые люди жуют или курят.

Но листья коки применяются индейцами не только как наркотик; они служат здесь и основной пищей. Индеец может дней шесть питаться только этим растением. Бедные рудокопы Перу, которых так и называют — «кокеросы», то есть любители коки, вряд ли могли бы делать свою тяжелую работу без этого растения. Употребляемая в больших количествах кока может расстроить здоровье, но в умеренных дозах она почти безвредна.

Итак, Гуапо пошел искать себе место для ночлега подальше от опасных молье. Вскоре он заметил большой выступ в одной из скал и решил провести ночь там. Долго сидел индеец там неподвижно, устремив глаза на площадку, где спала семья его дорогого господина, и с ужасом думал о том, не вечным ли сном они уснули, проснутся ли завтра. Но уверенность дона Пабло, который был так учен и, конечно, не рискнул бы попусту подвергать опасности свою семью, мало-помалу успокоила слугу; а вместе со спокойствием у него появился и аппетит, который раньше был подавлен страхом.

Гуапо снял с шеи мешочек, сшитый из кожи шиншиллы, вынул из него с полдюжины листьев коки и принялся их жевать. Потом он достал небольшую бутылку, сделанную из тыквы и заткнутую деревянной пробкой. Пробка эта служила головкой длинной булавки, конец которой касался дна бутылки. Индеец взял конец булавки в рот, смочил слюной, затем опустил в бутылку и через минуту вынул — конец булавки был покрыт теперь белым порошком, который представлял собой или истолченную негашеную известь, или золу молье, а то и банана, которая иногда употребляется кокеросами в подобных случаях. Вероятнее всего, это была именно зола молье, потому что южные индейцы ценят как раз эту приправу к коке, а Гуапо был ее тонким знатоком.

Гуапо несколько раз проколол булавкой шарик, сделанный языком во рту; он старался не касаться булавки губами, потому что она обожгла бы их. После всего этого он вытер булавку и в течение сорока минут спокойно жевал свой шарик. Сорок минут — это время, необходимое для того, чтобы насладиться кокой, и срок этот так точен, что индейцы во время пути измеряют им расстояние.

Действие одного приема коки продолжается столько времени сколько необходимо, чтобы пройти пешком три мили.

Окончив свой ужин, Гуапо завернулся в пончо, прислонился к скале и крепко уснул.

5. ПУНА

Индеец проснулся на рассвете. Позавтракав так же, как накануне поужинал, он направился к площадке, где все еще спали. Лошади и мул паслись, возле них были и ламы которые со вчерашнего дня еще ничего не ели, так как эти животные никогда не пасутся ночью.

Гуапо спускался со скалы, дрожа от ужаса. Что бы он только дал, лишь бы услышать голос дона Пабло! Гуапо остановился, прислушался, затаив дыхание, но ни малейшего звука не долетало до него с площадки, где все члены семьи лежали в том же положении, в каком он их оставил вечером, притом лица у всех были болезненно бледны. Гуапо похолодел. Он склонился над своим господином, позвал его, потом слегка тронул рукой; потом сильнее потряс его за плечо — дон Пабло не просыпался. А между тем индеец знал, что господин обычно спит очень чутко. Гуапо был в ужасе. Наконец спящий с трудом пошевелился.

— Что случилось? — едва произнес он.

— О, господин! Солнце уже высоко, надо отправляться.

— Я совершенно сонный, не могу открыть глаз. Что бы могло означать это оцепенение?

— Ядовитые деревья! Я же говорил вам!

Эти слова заставили дона Пабло сразу вскочить; но он еле держался на ногах и чувствовал себя словно опьяневшим.

— Да, Гуапо, вероятно ты был прав. Но Боже мой, мои дети, жена!

Страх за семью совсем отрезвил дона Пабло. Он бросился к спавшим, но на них яд наверняка подействовал еще сильнее. С большим трудом удалось разбудить их.

— Скорее уйдем отсюда, подальше от этих деревьев! Гуапо был прав — от них исходят сильные наркотические испарения. Идем же, Исидора; бежим побыстрее из-под этих смертоносных ветвей, позавтракаем где-нибудь на чистом воздухе.

Мало-помалу свежий утренний воздух рассеял это опьянение, которое могло бы кончиться и смертью, если бы продолжалось дальше. Подкрепившись снова чарки (так в Перу называется сушеное мясо) и окой, беглецы снова пустились в путь по тропе вдоль скал из черного порфира, которые в основном и образуют исполинскую цепь Анд. Над головами беглецов кричали маленькие красивые попугаи из породы conurus rupicola (каменные попугаи), которые гнездятся на вершинах крутых скал, где и проводят всю свою жизнь, в отличие от других видов попугаев, которые живут в лесах. Есть здесь и обезьяны, обитающие в пещерах и потому называющиеся троглодитами.

К закату солнца путники достигли наивысшей точки, на какую поднималась тропинка, по которой они шли и которая привела их к большой равнине, возвышавшейся почти на три с половиной мили над уровнем моря. Равнина эта была окружена горами, снежные вершины возносились на много тысяч футов выше этой равнины. Почва ее была обнажена и бесплодна, деревьев — никаких; сухая, пожелтевшая трава, обнаженные скалы, холод — вот унылая картина, которую представляет собой эта местность. Путешественники достигли, таким образом, одной из тех огромных равнин, которые в этой части Анд называются пунами; здесь живут только индейские пастухи, рассеянные на таком большом пространстве и так редко, что можно ехать несколько дней по пуне и не встретить ни одного из них.

Гуапо, рожденный по ту сторону гор, в громадном лесу, куда удалились многие туземцы после резни во времена Пизарро, хорошо знал всю эту местность и вспомнил, что неподалеку отсюда жил один его друг, в хижине которого семья могла бы найти самое радушное гостеприимство. Но тут ламы остановились, очевидно считая, что их дневная работа уже закончилась. Гуапо в отчаянии едва ли не бросался перед ними на колени, ласкал их, обнимал, осыпал самыми нежными именами, умоляя пройти еще немного. И в конце концов добился-таки своего: животные двинулись в дальнейший путь, и путешественники действительно вскоре увидели перед собой хижину индейца. Это бедное жилище, более похожее на кучу сухой травы, чем на дом человека, было построено следующим образом. Сначала выложен был круг из больших камней; на нем — слой травы; потом опять ряд камней, и так до тех пор, пока стены не достигли четырех-пяти футов, при диаметре круга в восемь-девять футов. Эта круглая стена поддерживала в наклонном положении несколько жердей, верхние концы которых были соединены вместе. Жерди были сделаны из цветных стеблей агавы, называемой индейцами магей, — это особый род алоэ, встречающийся только в Америке. На жерди кладутся планки, а сверху все это покрывается стеблями грубой травы, растущей в пуне; солома поддерживается канатами, сделанными из той же травы и прикрепленными к вершине крыши. Отверстие, служащее входной дверью, завешивают бычьей кожей, которая полностью закрывает его; оно имеет не более двух футов в высоту, так что проникнуть в хижину можно только ползком.

Леон слез с лошади, немного не доехав до этого жилища. Но Гуапо заставил его тотчас же снова сесть на нее, он боялся, что мальчик не справится с собаками пуны. Собаки эти, хоть и небольшие, но страшно свирепы. Их называют собаками инков; полудикие, они невероятно злы и безобразны. Морда у них заострена, хвост поднят, шерсть длинна и груба; они с такой яростью набрасываются на чужих, что только хозяин, да и то с трудом, может защитить от них своего друга. К белым они относятся еще с большей враждебностью, чем к индейцам. Вот почему опасно подходить к этим уединенным хижинам, возле которых всегда находится три или четыре таких собаки; они очень хорошо служат жителям пуны — стерегут стада, используются и на охоте. Их часто берут для охоты на юту; так называют особый вид куропатки, живущей в болотной траве.

Гуапо осторожно приблизился к хижине и несколько раз позвал своего друга. Никто не ответил. Тогда с большим ножом в руке Гуапо подошел к двери, приподнял кожу, скрывавшую вход, и заглянул внутрь. Хижина была пуста.

6. БЫК ПУНЫ

Гуапо нисколько не опечалился, не застав хозяина. Он знал, что может располагать жилищем друга, как своим собственным, может переночевать в нем, хотя бы хозяин и не возвратился. И он вошел. Так как индеец, хозяин хижины, не был женат, то жилище его, понятно, оставалось пустым, когда он уходил к своим стадам овец и альпак. Движимое имущество его состояло только из самой необходимой домашней утвари: двух глиняных горшков, в которых он варил свою пищу, в одном — суп, а в другом — маис; кружки для воды; нескольких тыкв, разрезанных поперек на различной высоте, так что одни, более глубокие, служили чашками, другие, помельче, — тарелками. Что же касается мебели, то вы никогда не найдете ее в хижине пастуха пуны. Два камня, положенные на небольшом расстоянии один от другого, составляли очаг, на котором индеец готовил пищу; топливом служил высушенный коровий помет, называемый такья; две грязные бараньи шкуры заменяли постель. Но на стене висел мешочек, и Гуапо с удовольствием увидел, что он наполнен маками — кореньями, возделываемыми в этих высоких местностях, где не растет ни кока, ни картофель; эти коренья составляют главную пищу бедных обитателей пуны. По величине они немного больше каштанов и напоминают их по вкусу, если те сварить в молоке. Высушенные на солнце коренья сохраняются более года. Индейцы варят из них суп и едят его с поджаренным маисом. Радость Гуапо удвоилась, когда он заметил на стене другой мешок с маисом.

— Мы не будем голодать эту ночь! — воскликнул он. — Если к остаткам нашего сушеного мяса прибавить все это, ужин выйдет прекрасный. — И Гуапо быстро вышел из хижины, чтобы рассказать всем о своей находке.

Было холодно, так как местность лежала очень высоко, поэтому донна Исидора с детьми вошла в хижину; Гуапо же и дон Пабло отправились поискать какого-нибудь топлива, чтобы развести огонь. Нигде не было видно ни малейшего кустика, поэтому начали собирать сухой навоз коров, который, как мы говорили, и представляет собой обычное топливо индейцев этих мест. Вдруг Гуапо быстро выпрямился с криком ужаса: послышался рев быка, а быки пуны считаются самыми свирепыми изо всех. С горящими глазами, опущенной головой и выставленными вперед рогами животное со всех ног бежало прямо на них.

В испанских владениях в Америке быки вообще отличаются большей дикостью и свирепостью, чем в каком бы то ни было другом месте земного шара. Именно из них выбирают животных для боев. И свирепость этой породы еще более усилилась оттого, что для ее размножения берут обычно быков, побывавших уже на арене и ярость которых, следовательно, доведена до высшей степени. К тому же вакеро, то есть испано-американские пастухи, обходятся так жестоко со своими стадами, что животные почти дичают; даже коровы часто бывают у них так опасны, что их пасут не иначе, как сидя на хорошей лошади. Впрочем, замечаются разные оттенки в степени свирепости быков этих стран; в льяносах Венесуэлы и пампасах Буэнос-Айреса они значительно менее злы, чем в пунах. Быки пуны самые ужасные; завидя человека, они всегда с яростью бросаются на него, и много пеших индейцев, застигнутых этими животными, пали жертвами трагической встречи.

Гуапо и дон Пабло не имели даже простой палки для защиты; они оставили свое оружие и ножи в хижине и были теперь слишком далеко от нее, чтобы можно было добежать туда раньше, чем бык настигнет их. Что было делать при такой опасности? Ярость животного, казалось, усиливалась с каждым скачком; рев его становился все ужаснее. Он был уже не более чем в тридцати шагах от дона Пабло, как вдруг внезапная мысль мелькнула одновременно в голове как Гуапо, так и его господина. Оба мгновенно сняли с себя пончо и, держа их наготове, как это делают матадоры, стояли неподвижно, ожидая, когда животное приблизится настолько, чтобы можно было накинуть пончо ему на голову. А потом, пока бык будет сбрасывать с себя плащ, надо было бежать как можно скорее к соседней скале и вскарабкаться на нее.

Дон Пабло, на которого летел бык, привлеченный, вероятно, более ярким цветом его пончо, выполнил свой маневр с замечательной ловкостью и без труда достиг скалы, вслед за ним прибежал и Гуапо. Но каков был ужас, когда, повернувшись к долине, дон Пабло увидел свою жену и детей. Они услышали крик Гуапо, вышли из хижины, чтобы узнать, в чем дело, и теперь были уже довольно далеко от нее. Увидя быка, донна Исидора с детьми бросилась к жилищу и успела добежать до двери. Но вход в хижину был так неудобен, что невозможно было пройти быстро.

— Боже, помоги им! — воскликнул дон Пабло.

Между тем еще более рассвирепевшее животное сбросило наконец с себя накинутое пончо и устремилось к женщине, которая в эту минуту старалась протолкнуть детей в хижину. Казалось, ничто не могло спасти ее. Но раздался топот быстро скачущей лошади, и дон Пабло увидел всадника, который размахивал над головой каким-то странным оружием. Оно состояло из трех ремней: одни концы их были связаны вместе, а к трем другим прикреплялись тяжелые шары. В ту же секунду ремни пролетели со свистом и, быстро кружась, обвились вокруг ног быка, который тотчас свалился на землю, тщетно стараясь высвободиться.

Всадник издал торжествующий крик, спрыгнул с лошади и, подбежав к упавшему животному, вонзил ему в горло свой нож. Струя крови брызнула из раны, и через несколько секунд бык лежал уже неподвижно.

Тогда человек спокойно распутал болас — ремни, охватившие ноги животного, и после этого направился к нашим путникам.

7. ВАКЕРО

Спасителем донны Исидоры был друг Гуапо, хозяин хижины. Он поклонился гостям и с вежливостью, которая отличает испано-американцев, заявил им, что дом его к их услугам и они могут располагать всем, что у него есть.

Маки, маис и кусок жареного мяса убитого быка составили хороший ужин. Дон Пабло в благодарность дал вакеро довольно значительную сумму денег, а Гуапо поделился с ним запасом коки, что, видимо, гораздо больше обрадовало индейца, чем деньги дона Пабло.

После ужина, когда оба индейца насладились кокой, Гуапо, знавший, что можно вполне довериться вакеро, объяснил ему причину и цель их путешествия по этим безлюдным местам. Вакеро обещал ему не только хранить тайну, но и направить солдат по ложному следу, если они появятся здесь. Слух о доне Пабло проник и сюда; вакеро знал, что это патриот, враг испанцев, друг бедных индейцев, и он готов был рисковать жизнью, чтобы оказать ему услугу; и действительно, вряд ли кто в мире проявляет такую беззаветную преданность друзьям своего народа, как индейцы Анд. Сколько благороднейших жертв, сколько примеров непоколебимой верности, сколько героических смертей представляет их история со времен завоевания страны жестоким Пизарро и его кровожадными соратниками!

Изгнание дона Пабло еще больше усилило в вакеро желание показать ему свое гостеприимство, и он сделал все, чтобы гости провели ночь спокойно. Окончив приготовления, он сказал, что пойдет охотиться на шиншилл и вискачей. Леону очень захотелось отправиться с ним; он попросил разрешения и, когда получил его, был просто в восторге.

Шиншилла и вискача — два родственные вида мелких грызунов, живущих в высоких горах Перу и Чили. Оба эти вида по величине и всем своим привычкам очень напоминают кроликов, но отличаются от них большим хвостом и более короткими ушами. Цвет шиншиллы всем известен; ее мягкий, бархатистый мех охотно привлекает модниц, и его можно встретить во многих меховых магазинах. Вискача не так красива, цвет ее темный, без примеси белого, голова по форме напоминает голову зайца; скулы ее черны, а усы длинные, как у кота. Эти маленькие зверьки живут в расселинах скал, на самых высоких склонах Анд. Днем они прячутся, а вечером в сумерки и рано утром выходят искать корм. Их ловят петлями из конского волоса; петли эти расставляют у входов в норы, точно так же, как у нас делают это при ловле зайцев; только у нас вместо конского волоса применяется тонкая проволока.

Леон был в восторге. Добрый вакеро показал ему, как надо расставлять петли и при этом рассказал массу историй о жизни различных животных, встречающихся в пуне. Проходя мимо одного озера с болотистыми берегами, они увидели плавающего прекрасного дикого гуся из породы хуачуа. Туловище его было бело, как снег; крылья — великолепного зеленого цвета, оттененного фиолетовым; а клюв и лапы — ярко-красные. Они видели также ибисов и водяную курицу, по величине почти не уступающую индейке; она была темно-серого цвета, и у основания ее красного клюва находился желтый нарост в форме боба, почему индейцы и называют ее «бобовый клюв». На равнине, по окраинам болота они видели красивых ржанок (charadrius), зеленые крылья которых блестели на солнце, словно отполированный металл. Вот пролетела хищная птица из породы соколов; вакеро назвал ее хуарахуа (huarahua) и прибавил, что она совершенно безвредна и нисколько не пуглива, так что позволяет приблизиться к себе. Действительно хуарахуа сидела на камне и, хотя индеец подошел к ней так близко, что мог легко ударить ее палкой, она не сдвинулась с места. Никогда еще Леон не видел такой непугливой птицы. Вакеро заметил, кроме того, что она питается только падалью и никогда не трогает живых существ.

Вакеро был в своем роде натуралист; он так же хорошо знал всех животных пуны, как некоторые из наших лесников зверей своего леса. Он показал еще Леону дятла, которого называл пито (colaptes rupicola). Этот дятел, подобно каменным попугаям, о которых мы упоминали выше, является как бы исключением в своем семействе, потому что все виды дятлов живут в лесах, а этот встречается среди скал. Пито невелик, темного цвета, в пятнах, брюшко — желтое. В этой пуне их было множество.

Но особенно внимание Леона привлекла птичка, которую вакеро назвал петухом инков; она была величиной не больше скворца и имела спинку темную с черными полосками, а грудь совершенно белую. Но Леона заинтересовал не внешний вид птицы, — хотя она была и очень красива, — а рассказы вакеро о ее нравах. Она через каждый час повторяет свой печальный крик, и индейцы относятся к ней с суеверным страхом.

Когда уже возвращались домой, из узкого ущелья выбежала лисица, направляясь к окраине болота, где она, без сомнения, находила богатую добычу. Она была из отвратительной породы canis azarae, которая встречается во всей Южной Америке и производит большие опустошения в стадах овец и альпак. Пастухи пуны ведут с ней ожесточенную войну, тем более, что каждый владелец стада дает за убитую старую лисицу барана, а за молодую — ягненка. Вот почему вакеро пожалел, что не взял с собой своих собак они наверняка затравили бы лисицу. Но вакеро боялся, чтобы они не покусали Леона, и оставил их дома.

Была уже поздняя ночь, когда охотники возвратились в хижину, и Леон, рассказав обо всем, что видел, лег и крепко уснул.

8. ЛАМЫ, АЛЬПАКИ, ВИГОНИ И ГУАНАКО

Когда на рассвете следующего дня наши путешественники вышли из хижины, глазам их представилось интересное зрелище: они сразу увидели четыре породы баранов, которые водятся в Андах, но очень редко встречаются вместе. Рядом были ламы и альпаки пастухов; дальше, на равнине — семь гуанако, а еще дальше — довольно многочисленное стадо вигоней. Все гуанако были совершенно одинакового цвета; то же можно сказать и о вигонях — не было ни малейшей разницы между отдельными животными стада. Между тем как в стаде вакеро — среди лам и альпаков — каждое животное имело более или менее резкие особенности в окраске. Замечание это важно тем, что указывает на общий, очень интересный закон: в диком состоянии все животные одного вида окрашены всегда одинаково. Но по мере того как вид начинает сближаться с человеком, в окраске его появляются особенности, которые с окончательным приручением этих животных и разнообразят их до бесконечности.

Из всех животных Южной Америки европейцы сразу обратили внимание на ламу. До завоевания Перу это было единственное вьючное животное, известное туземцам, и испанские путешественники рассказывали о ламе много такого, чему нельзя верить. Говорили, например, что ее применяли для верховой езды, чего не бывало, разве какой-нибудь ребенок, быть может, для забавы садился на нее.

Лама невелика ростом, хотя благодаря длинной шее кажется и не низкой. Обычно она бурого цвета, переходящего то в черный, то в желтый; иногда бывает в пятнах или крапинках. Есть ламы черные, есть и белые, но последние встречаются редко. Шерсть этих животных длинная, но грубая и у самок немного мягче и гуще. Они меньше ростом, и никогда их не используют для перевозок тяжестей.

Ламу начинают привлекать к делу с четырех лет; вьюк прикрепляют к особому седлу из грубой шерсти иергуа. Мы говорили уже, что тяжесть вьюка не должна превышать двадцать фунтов, и что когда животное это устанет, то ни ласками, ни ударами нельзя заставить его идти дальше. Если с ламой обращаются жестоко, она со злобой плюет в лицо проводника; слюна ее настолько едка, что кожа, смоченная ею, покрывается мелкими прыщами. От плохого обращения ламы иногда сходят с ума; тогда они бьются головой о скалу и разбивают череп.

Для переноски металла в рудниках Перу используются прежде всего ламы. Походка их очень твердая, и они уверенно поднимаются и спускаются по таким крутым склонам, где мул не может идти. Иногда их применяют для перевозки соли и других продуктов к берегу моря; но большей частью они не выдерживают этих путешествий; родившись на высоких равнинах Анд, ламы не выносят зноя низких мест.

Стадо лам представляет очень интересное зрелище во время переходов. Одно из наиболее крупных животных идет впереди, остальные ламы мерным шагом следуют за ним гуськом, каждая с колокольчиком на шее и лентами на голове. Они внимательно присматриваются ко всему, что встречается на дороге, и если что-нибудь испугает их, быстро разбегаются в стороны, и тогда очень трудно бывает снова восстановить порядок среди них. Когда они устают, то издают особые звуки, которые можно сравнить со звуками эоловой арфы. При навьючивании ламы ложатся; в этом же положении они и спят, причем ночью никогда не пасутся. Больших переходов совершать они не в состоянии. Подобно верблюдам Востока ламы могут долго оставаться без воды. Бюффон рассказывает об одной ламе, которая выдержала восемнадцать месяцев без воды. Впрочем, к рассказам Бюффона надо относиться осторожно.

Первое время после открытия Америки лама стоила от сорока до пятидесяти долларов. Когда европейцы привезли сюда мулов и других вьючных животных, цена лам значительно понизилась. Теперь они стоят долларов пять-шесть в окрестностях рудников, а в местах, где их разводят, можно купить хорошую ламу и за половину этой цены.

Прежде, во времена инков, мясо лам в большом количестве употреблялось туземцами в пищу. Теперь же его едят очень мало; предпочитается мясо баранов

— оно вкуснее и питательнее.

Гуанако больше ламы и долго считался одичавшей ламой. Но это неверно; гуанако представляет отдельный вид, хотя и принадлежит к тому же семейству. Он водится на высоких горах и может быть приручен; используется как вьючное животное. Но это достигается с большим трудом. Формами тела гуанако походит на ламу; шерсть его красновато-бурая, а на брюхе — грязно-белая; она у него короче, чем у ламы. Гуанако водится небольшими стадами в шесть-семь голов, он очень дик и при малейшей попытке приблизиться к нему быстро убегает в совершенно недоступные места.

Пака, или альпака, среди этих видов более всего походит на барана. Густая шерсть ее довольно длинна и шелковиста. Из нее выделывают прекрасные ткани; потому-то она составляет важный предмет торговли.

Альпака обычно бывает белая или черная; встречаются и пегие, а иногда и пестрые. Это домашнее животное, которое не используется для перевозки вьюков, а разводится огромными стадами для стрижки, как и бараны, на которых оно очень походит своим упрямством и глупостью. Если альпака отстанет от стада, то нет возможности заставить ее идти той дорогой, на которую ее направляют. Она скорее умрет под ударами, чем сдвинется с места.

Вигонь, бесспорно, была самым красивым и грациозным из четырех видов животных, которые наши путешественники увидели в пуне. По формам она походит на антилопу, а окраска ее имеет особый оттенок, который жители Перу так и называют — цветом вигони; он приближается к оранжевому и немного походит на рыжий цвет так называемых трехшерстных кошек. Таковы все верхние части животного, а остальные — белые.

Мясо вигони превосходно, а шерсть гораздо лучше, чем у альпаки, и ценится в четыре раза дороже. Из нее делают шляпы; ткани из вигоней носили сами инки во времена их былого могущества и процветания.

Вигонь живет на возвышенных местах, но редко отваживается взбираться на те отвесные скалы, которые служат убежищем для гуанако. Ее копыта предназначены скорее для того, чтобы ступать по равнинам, покрытым травой, чем карабкаться на отвесные скалы и обнаженные склоны высоких гор. Вигони живут стадами по восемнадцать-двадцать голов; каждое стадо имеет своего вожака, который заботится о безопасности остальных и относится к этой обязанности с величайшим старанием. При малейшем признаке какой бы то ни было опасности он издает резкий свист и бьет копытом о землю. Стадо понимает это предостережение и сразу собирается вокруг вожака, вытянув шеи в ту сторону, откуда грозит опасность; затем все пускаются бежать, сначала медленно, потом все быстрее и наконец мчатся с быстротой оленя; вожак же остается позади, останавливаясь время от времени, чтобы прикрыть стадо.

В Андах существует несколько пород, близких к этим животным. Их принимали за отдельные виды, но они представляют просто смесь этих четырех пород.

9. ОХОТА ЗА ВИГОНЬЮ

Так как вигонь для индейца — это очень вкусное мясо и дорогая шерсть, то охота на нее является очень прибыльной. Способ, чаще всего применяемый для ловли этих животных, называется чаку и требует большого количества охотников. Обычно все население деревни собирается для этой охоты, которая так выгодна, что является скорее делом, чем развлечением. Даже женщины участвуют в чаку, и для них находится достаточно дела, так как охота продолжается с неделю и даже дольше, а надо готовить пищу.

Человек пятьдесят — сто охотников отправляются в места, где водятся стада вигоней. Берут с собой длинные веревки, множество всевозможных тряпок и кольев. Прибыв на место, вбивают колья в землю на расстоянии около трех шагов один от другого и таким образом огораживают круг, диаметр которого порой достигает полуторы мили. Между этими кольями протягивают веревки, на расстоянии фута от земли, а на веревках развешивают все те же разноцветные лоскутья, которые собственно, с этой целью и были взяты; от ветра тряпки развеваются во все стороны. Круг этот в одном месте открыт на расстоянии почти ста ярдов, и это место служит входом в него. Когда все готово, индейцы верхами объезжают равнину и гонят перед собой встреченные стада вигоней, направляя их в устроенный круг, после чего вход замыкается. Затем охотники слезают с лошадей и с помощью боласов, а порой и просто руками ловят глупых животных, которые так пугаются развевающихся от ветра лоскутьев, что даже не пытаются бежать. Гуанако в этом случае гораздо умнее: они прекрасно понимают, что протянутая веревка не может удержать их, и спокойно перепрыгивают через нее, а иногда и разрывают, не обращая внимания на лоскутья.

Если случается, что среди загнанных вигоней в круге окажется хоть один гуанако, он не только уходит сам, но своим примером увлекает и вигоней, так что охотники остаются ни с чем.

Колья, веревки и все прочие предметы переносятся с места на место до тех пор, пока не будут пойманы все встреченные вигони. После этого охотники делят добычу и возвращаются домой. Но лучшая часть добычи идет в пользу церкви: все шкуры вигоней, стоящие доллара по полтора каждая, должны быть отданы священнику деревни, и этот налог составляет немалый доход, потому что охотники нередко привозят до полутысячи голов животных.

Существует и другой способ ловли вигоней. Если охотник достаточно ловок, он может поймать животное один, и тогда ему не придется отдавать священнику шкуру. Наш вакеро, видя, с каким интересом его гости смотрят на стадо, не смог удержаться, чтобы не показать им свое умение и вместе с тем немного заработать. На несколько минут он исчез, а затем вернулся, преобразившись так хорошо в ламу, что вигони непременно должны были ошибиться. Голова и шея «ламы» были хорошо набиты шерстью, так что держались прямо и возвышались над головой вакеро, который весь был покрыт шкурой животного, причем глаза его приходились на высоте груди чучела. Преобразившись таким образом, индеец захватил свое любимое оружие — болас. Мы упоминали об этом оружии, рассказывая об уничтожении свирепого быка. Оно состоит из трех свинцовых шаров или камней, один из которых менее тяжел, чем остальные. Каждый шарик прикреплен к ремню или, лучше, к веревке, сделанной из жил вигони; другие концы этих веревок связаны вместе. Охотник держит в руке самый маленький из трех шаров и вертит остальные два над своей головой до тех пор, пока они приобретут необходимую скорость. Тогда он прицеливается и бросает болас; оружие, описывая быстрые круги, со страшной силой обвивается вокруг первого встреченного им предмета. Какова бы ни была сила животного, но если ноги его будут спутаны боласом, оно непременно сразу свалится. Но нужно много ловкости и опытности, чтобы бросить болас прицельно; неловкие же новички часто разбивают собственные головы, вместо того, чтобы остановить животное, за которым охотились.

Стадо вигоней спокойно проходило ярдах в двухстах от хижины, в которой наши путешественники провели ночь. С боласом в руке, вакеро пробежал первые сто ярдов насколько мог быстро, а потом, по мере приближения к стаду все более замедлял шаги; таким образом, он прошел мимо гуанако, не спугнув их, что было хорошим началом. Вигони, видя спокойствие своего вожака, ничуть не встревожились. К этому-то вожаку и направился замаскировавшийся индеец; его легко было узнать среди стада по более крупным размерам и твердой походке. Удастся ли охотнику обмануть это старое, опытное животное? Вот оно насторожилось, вот ударяет ногой о землю, и вслед за тем раздается его резкий свист. Послушное стадо стекается к вожаку и вот оно уже пустилось наутек. Но в эту секунду мнимая лама резко поднимается на задние ноги, завертелся, промелькнул болас — и старый вожак катается по земле.

А где же быстрые вигони? Вы, наверное, думаете, что очень далеко от охотника, который грозит им смертью? Нет, бедные животные вернулись, чтобы разделить участь того, за кем привыкли следовать и кто всегда оберегал их. Вот они окружили его, издавая жалобные крики. Теперь вакеро уже не нужно скрываться; он убивает одно за другим эти жалкие создания, которые даже и не думают бежать. Вот все они лежат мертвые, ни одно не спаслось от ножа охотника. Их агония уже кончилась, последний стон замер. В долине раздается только топот убегающих гуанако, испуганных лам и альпак.

Леон насчитал девятнадцать вигоней. Индеец уверял его, что это не первая такая охота на его веку и что каждый раз, когда удается убить вожака, все остальные вигони добровольно разделяют его участь и позволяют убить себя, не оказывая ни малейшего сопротивления.

10. ЛОВЛЯ КОНДОРА

С помощью мула и лошади быстро перетащили убитых вигоней к самой хижине. Одна из них тотчас была разрезана на части, и лучший кусок был зажарен: свежий воздух пуны обострил аппетит путешественников, и они с большим удовольствием позавтракали.

Но мертвые вигони и свежая шкура убитого накануне быка вскоре привлекли кондоров, этих огромных ястребов, которые зачастую питаются падалью. Четыре или пять птиц парили уже над головой вакеро, и тот спросил Леона, не желает ли он посмотреть, как ловят этих птиц. Легко угадать ответ Леона; никогда еще его любопытство не было так сильно. Неужели болас может настичь этих ястребов, которые никогда не подпускают к себе человека даже на расстояние ружейного выстрела? Только когда они так наедятся своей отвратительной пищи, что не в состоянии летать, — только тогда можно их убить или захватить; но если они еще голодны — это просто немыслимо: какие угодно хитрости, применяемые охотниками, не только не достигают цели, а, напротив, лишь усиливают природную осторожность этих птиц. Другие породы коршунов здесь охраняются законом: например, кто убьет черного коршуна, подвергается наказанию, платит штраф, потому что птицы эти считаются очень полезными, они очищают природу от разлагающихся трупов, вызывающих заразные болезни. Головы же кондоров, наоборот, оцениваются, как головы разбойников, потому что эти птицы наносят огромный ущерб владельцам стад; каждый из этих хищников ежегодно пожирает немалое количество ягнят, молодых лам и альпак. К тому же и огромные перья их очень ценятся в городах Южной Америки. Все это делает кондора хорошей добычей, и когда представляется возможность, охотники стараются не упустить его.

Вакеро взял длинную веревку и свежую шкуру быка и велел Гуапо следовать за ним с двумя лошадьми. Пройдя довольно значительное расстояние от хижины, они подошли к вырытой в земле яме, которая, по всей вероятности, не раз служила индейцу в подобных случаях. Вакеро спрыгнул в яму и растянулся на дне, старательно прикрывшись шкурой так, чтобы окровавленная сторона ее была повернута наружу. Можно было подумать, что она просто разложена для просушки. Гуапо и лошади были здесь только для того, чтобы обмануть кондоров, которые с высоты внимательно наблюдали за тем, что делалось в долине.

Вакеро был так хорошо скрыт в яме под шкурой, что его невозможно было заметить, и поэтому когда Гуапо с лошадьми возвратился к хижине, кондоры были убеждены, что здесь не осталось ничего, кроме свежей шкуры, растянутой на солнце; красный цвет кожи казался им мясом.

Вскоре кондоры спустились, и самый больший из них, который был, без сомнения, и самый жадный, сел невдалеке от вакеро. Через несколько минут, не заметив ничего подозрительного, он стал понемногу приближаться и наконец взобрался на самую шкуру и начал рвать ее клювом. Но в эту минуту кожа вдруг приподнялась, кондор быстро захлопал крыльями, стараясь улететь, но — напрасно. Вакеро крепко держал его за ногу. Остальные, конечно, вмиг поднялись на недосягаемую высоту.

Леон думал, что вакеро тотчас вылезет из-под шкуры. Но хитрый охотник, сидя на земле и продолжая держать птицу за ногу, старательно прикрывал шкурой свою голову и плечи, потому что хорошо знал, что коршун не преминул бы выклевать ему глаза или по крайней мере сильно ранил, если бы он раскрылся. Защищенный таким образом индеец привязал веревку к ноге птицы и после этого бросился бежать со всех ног. Кондор, почувствовав себя свободным, начал быстро подниматься, не выпуская из когтей кожи, которую старался утащить с собой. Леон воскликнул, думая, что охота не удалась; но вакеро держал веревку в руках и, благодаря упрямству кондора, который не выпускал свою добычу, вскоре заставил его спуститься на землю. Здесь с помощью Гуапо, не без труда и хитрости, ему удалось наконец продеть веревку кондору в ноздри, после чего огромную птицу притащили к хижине и привязали здесь пока к столбу.

11. ПЕРУАНСКАЯ ДОРОГА В ГОРАХ

Ловля вигоней потребовала немного времени, а охота на кондора — и того менее. Было еще рано, но дон Пабло торопился покинуть место, где враги легко могли бы взять его, если бы вышли на след. Путешественники поскорее сделали все приготовления к отъезду и, взвалив двух из убитых вигоней на спины лам, распростились с гостеприимным вакеро и направились на восток.

К вечеру они прошли пуну и провели ночь под скалой, которая служила им прикрытием. Утром, чуть только взошло солнце, они снова пошли в горы. Дорога становилась все труднее. Наконец достигли восточного склона Анд и начали спускаться с гор. Еще день, самое большее — два, и они будут уже у опушки того громадного леса, который тянется от Анд до Атлантического океана; лес вполне девственный, через который никогда не было проложено никаких дорог и мрачные чащи которого местами так непроходимы, что даже ягуар не может пробраться через них и вынужден влезать на вершины деревьев, чтобы поймать себе добычу. Еще день — и дон Пабло с семьей войдет в монтанью (по-испански-гора) — так называется этот лес по странной ошибке.

Несколько десятков диких индейцев, рассеянных в монтанье, являются единственными обитателями из людей в этой громадной пустыне. Испанцы, даже в период своего могущества, не в состоянии были подчинить их; да и португальцы, на другом берегу, не были удачливее. Время от времени тот или иной миссионер пытался обратить индейцев в католичество, но эти усилия ни к чему не привели; если не принимать во внимание нескольких путевых столбов да развалившихся жилищ бывших миссионеров, то можно сказать, что монтанья и теперь остается столь же девственной, как и была в то время, когда корабли Колумба впервые прорезали Карибское море.

Испанцы никогда не могли утвердиться здесь и основать колонию; несколько раз отправлялись экспедиции вдоль рек с целью отыскать сказочную страну Маноа, король которой, по рассказам, каждое утро осыпал себя золотым порошком, вследствие чего его звали el dorado (по-испански — позолоченный). Но баснословная страна не была найдена, и поселения испанцев не распространялись по ту сторону Сьерры — гор, составляющих первую цепь Анд, милях в двадцати — тридцати от больших городов, лежащих на возвышенных равнинах Перу.

Итак, дон Пабло достиг границы цивилизованного мира. Быть может, дальше ему и попадется хижина индейца, но он хорошо знал, что человека белой расы там не встретится ни одного.

Знал ли он эти места, куда ягуары, крокодилы, змеи, миллионы ползающих, рыкающих или жужжащих словно преграждают вход человеку? Он знал одно: враги в людском обличье жаждут его крови, и он не может возвратиться на родину, там его сразу казнят, имущество его конфисковано, единственная возможность уйти от преследователей — это удалиться в лес. Дон Пабло жил теперь только настоящим; будущее не существовало для него.

Тропинка, по которой шли путники, была протоптана животными или индейцами; она тянулась вдоль берега пенистого потока. К вечеру достигли самой крутой части Кордильер, и дорога, очень тяжелая и раньше, теперь стала еще труднее. Узкая тропинка то поднималась на почти отвесные утесы, то опускалась в такие глубокие бездны, куда едва проникал свет.

Такие дороги бывают только в Андах. Они образуются из-за особенного строения этих гор, в которых попадаются расселины до двух тысяч футов глубины. Их называют в Южной Америке кебрадами. Глядя на эти пропасти, можно подумать, будто одна из гор провалилась, исчезла, оставив громадную пустоту на месте, которое занимала. А между тем путнику приходится спускаться в эти ущелья на самое дно, следуя по тропинке, которая по капризу природы часто идет по склону крутой скалы и местами так узка, что мул с трудом находит место, где бы ступить. Не раз приходится переходить по мосту, переброшенному над пропастью, в мрачной глубине которой шумит бурный поток; и мост этот, сделанный из веревок и лиан, раскачивается, точно гамак.

Человек, путешествующий по Европе, среди мирной природы, не может составить себе ни малейшего представления о диком виде здешних мест и о тех дорогах, по которым приходится следовать, чтобы перебраться через Анды. Переход через Альпы или Карпаты — совсем другое дело, и опасности, которые встречаются там — сущие пустяки в сравнении с теми, которые ожидают вас на перуанских дорогах, где на каждом шагу ваша жизнь висит на волоске. Мулы скользят по узким обрывистым тропинкам, разрывают веревочные мосты и падают в бездны, увлекая за собой всадников, разбиваясь об острые скалы. Подобные несчастья случаются постоянно; а между тем беспечность испано-американцев так велика, что даже в местах, где наиболее часто ездят, мосты и дороги чинятся очень редко. Надо иметь особо настоятельную необходимость или увидеть полное разрушение моста, чтобы здесь решились заменить старые веревки новыми или поправить карниз. Но тропинка, по которой шли наши путники, не была проложена человеком и не имела даже веревочных мостов. Иногда она исчезала перед потоком, через который приходилось перебираться вплавь с тем, чтобы потом карабкаться на утес, который вдруг вырастал на пути и за которым так же неожиданно оказывалась большая река. Снова надо было переправляться, не зная, какая новая, может совершенно уж непроходимая, преграда ждет впереди.

12. ВСТРЕЧА НАД БЕЗДНОЙ

Изнемогая от усталости, путешественники остановились на ночь в одном овраге, менее других усеянном камнями, что давало возможность лечь и уснуть. Запас оки и ульки уже весь вышел, и на ужин было только мясо вигони. Для животных нашлась обильная пища — сочные, хотя и колючие, листья кактусов; но дон Пабло напрасно осматривал ближайшие окрестности, думая найти какое-нибудь съедобное растение, которое заменило бы изгнанникам хлеб или картофель. Ему помог Гуапо; опытность индейца здесь оказалась полезнее всей учености ботаника. Он показал ему дикую агаву, мясистая сердцевина которой, так же как и верхняя часть корней, очень вкусна, особенно сваренная с мясом. Эта агава во множестве растет на скалах, в самых бесплодных местах. Толстые листья ее при разрезе дают большое количество освежающего сока, что делает их бесценными для измученного жаждой путешественника. В равнинах северной Мексики бродячие племена апачей, команчей и навахов варят агаву с лошадиным мясом, это и составляет их основную пищу. Одно племя апачей даже называют мескалерами (mescaleros) по назчанию этого растения, которое в той местности называется мескаль (mescal). Во многих лесах Анд, где почва бесплодна, дикая агава является единственным растением. Бедные племена индейцев по необходимости употребляют ее в большом количестве; и природа, кажется, с тем и дала это растение пустыне, чтобы человек и здесь имел возможность существовать.

На следующий день путешественники прошли две или три мили, взбираясь по одной из тех узких тропинок, о которых мы говорили в предыдущей главе. Они были уже на высоте нескольких сот ярдов над потоком, который протекал у подножия утеса. Налево возвышалась громадная стена порфира, мрачная и грозная, во многих местах растрескавшаяся. Тропинка местами суживалась настолько, что, как мы выше говорили, мул и лошадь могли идти с большим трудом. А так как частые повороты среди скал не позволяют путникам видеть, что находится впереди, то обычно путешественники, приближаясь к таким опасным местам, останавливаются и кричат, ожидая ответа тех, которые могут ехать с противоположной стороны. Случается иногда, что предосторожность эта упускается, и тогда две вереницы мулов или лам встречаются. Легко себе представить, как ужасны бывают последствия этой встречи. Необходимо, чтобы один из вожатых развьючил своих животных и заставил бы их пятиться назад до тех пор, пока они не выйдут на место, где тропинка расширяется настолько, что можно разойтись, и там он должен ожидать, пока проход освободится. Понятно, что дело не обходится без ссор, которые слишком часто имеют роковые последствия.

Мул, на котором сидела донна Исидора с дочерью, шел впереди, за ним лошадь Леона, потом две ламы, одна за другой, в сопровождении Гуапо и дона Пабло. Поток внизу мчался со страшным ревом. Все испытывали головокружение, кроме индейца, который с детства привык к ужасам этих пропастей. Они поднялись уже на самое высокое место дороги и были как раз там, где она поворачивала за угол огромного утеса, который скрывал от них все, что было в нескольких шагах впереди. Вдруг мул остановился и обнаружил такой страх, что обе женщины воскликнули от ужаса. Дон Пабло спросил, в чем дело, но они не смогли ничего объяснить; индеец подал сигнал, но не получил ответа, — ни малейший звук не нарушил тишины пустыни. Вдруг из-за угла утеса показалась голова дикого быка, а вслед за тем и рога другого, который следовал за первым. Мул, понимая неизбежность гибели, дрожал всем телом, стоя на краю пропасти. Если чья-нибудь спасительная рука не защитит его, он, конечно, должен погибнуть.

— Господин, ваши пистолеты! — закричал индеец дону Пабло.

И в ту же секунду что-то проскользнуло между ног лам и лошади и встало перед мулом именно в тот момент, когда бык, опустив голову, готовился очистить себе дорогу. Это был Гуапо. Бык был разъярен, пена клубилась у его рта, глаза метали искры. Раздался выстрел, потом как бы топот ног и наконец глухой шум от падения тяжелого тела на дно пропасти. Опять выстрел, опять то же конвульсивное топанье и тот же глухой стук. Гуапо побежал за утес, чтобы убедиться, нет ли там еще быков, и сразу вернулся, крича своему господину, что дорога свободна.

13. КРЕСТ В ЛЕСУ

Два дня пробирались путники, как вдруг тропинка, по которой они шли, отклонилась от потока и пересекла гребень высокой горы. Теперь тропинка видна была уже на расстоянии нескольких миль, она исчезала где-то в лесу, покрывавшем склон, по которому спускались наши беглецы.

Тропинка эта, затерявшаяся среди кустов и лиан, без сомнения, вела к какому-нибудь жилищу, давно уже покинутому. Растительность совсем скрывала всякие следы человека в этих местах. Приходилось расчищать дорогу, что и делал Гуапо, действуя своим огромным ножом, который во всей испанской Америке применяется и для защиты, и для прокладывания себе пути через кусты, которыми часто зарастают здешние дороги.

К сожалению, нельзя отрицать, что в течение последнего столетия испано-американцы, равно как и мексиканцы, все более регрессировали: сколько основанных ими учреждений, сколько построенных ими многолюдных городов пришли теперь в упадок и лежат в развалинах, сколько некогда прекрасно возделанных полей снова заросли роскошной, но дикой растительностью. Мало того, целые провинции отняты у колонизаторов индейцами, и можно легко доказать, что будь потомки Пизарро и Кортеса представлены сами себе, не прошло бы и пятидесяти лет, как они были бы изгнаны из страны, так трудно завоеванной их предками. Возвращение родной земли туземцами распространялось все больше в северных провинциях Мексики: однако появились англо-американцы

— народ более могущественный и многочисленный; они вмешались и остановили дикарей. Но возвратимся к нашим беглецам.

Дон Пабло нисколько не удивился тому, что тропинка исчезла, — он предвидел и давно ожидал этого. Но где провести ночь? Приближался вечер, ламы изнемогали, не столько от ходьбы, сколько от жары. Наконец путники набрели на маленькую поляну и остановились. Было еще светло, когда все поужинали. Девочка засыпала, Гуапо занялся ламами, а дон Пабло сидел очень грустный и казался совершенно убитым. Донна Исидора, заметив это, постаралась ободрить его.

— Чего нам печалиться? — говорила она, обращаясь с улыбкой к мужу. — Мы теперь в полной безопасности; солдаты вице-короля не доберутся сюда.

— Конечно, — с горькой усмешкой ответил дон Пабло, — солдаты не придут. Но мы избежали смерти только для того, чтобы испытать тысячи мучений, быть может, во сто крат худших. Мы вынуждены будем жить в лесу, как дикари, подвергаясь нападениям хищных зверей и индейцев, терпеть холод, может, и умереть от него…

— Не говори так, дон Пабло, — прервала его жена. — Я никогда не слыхала, чтобы индейцы этих стран были жестоки. Они не станут причинять зло людям, которые желают им только добра и которые настолько слабы, что не могут вредить им, даже если бы и хотели. Что же касается голодной смерти, то можно ли опасаться ее в этом лесу, где так много разных плодов и съедобных кореньев? Ты ведь сам знаешь это. Будь же мужественнее, прошу тебя, и не бойся ничего. Господь спас нас от врагов, сохранил во время опасной дороги, неужели он допустит, чтобы мы погибли теперь?

Эти слова успокоили дона Пабло, оживили в нем угасавшую надежду и влили новые силы в его душу. Он поблагодарил жену, затем быстро встал, очевидно под влиянием своей новой решимости, и влез на дерево, под которым сидела донна Исидора. Несколько минут осматривал он местность, а затем радостно вскрикнул. Конечно, донне Исидоре очень захотелось узнать поскорее, в чем дело. Но сколько она ни спрашивала, дон Пабло не отвечал ни слова; поглощенный своими мыслями, он, по-видимому, не слыхал вопросов жены. И только когда совсем уже стемнело, он слез с дерева.

— Неужели это тайна? — обратилась к нему жена полушутя, полусердито.

— Нет, дорогая. Извини, что я заставил тебя ждать. Я сейчас все расскажу.

Между тем Гуапо успел развести костер, так как они находились в местности, где водились ягуары, и необходимо было поддерживать целую ночь яркий огонь, чтобы отогнать их. Дон Пабло и донна Исидора с детьми уселись на толстом стволе срубленного дерева возле костра, и дон Пабло начал:

— Ты была права, Исидора; Господь помогает нам. Он покидает только трусливых людей, которые сами себя наказывают этим; то, что я видел, оживило во мне надежды и желание жить, потому что жизнь может еще быть прекрасна для нас. Я осматривал эту зеленеющую долину, которая простирается во все стороны до самого горизонта, и сквозь густую листву деревьев заметил сверкающую поверхность огромной реки, текущей на северо-восток. Мое сердце забилось от радости, потому что это может быть только река Божьей Матери (Madre de Dios), существование которой подвергалось сомнению. Как я слышал, она была открыта одним миссионером, жившим в этой части леса. Никто никогда не мог узнать подробностей о странах, которые обошел этот человек, потому что миссия, к которой он принадлежал, была уничтожена и сам он исчез. Но я вполне убежден, что это река Божьей Матери, которая впадает в Амазонку; и вот под влиянием этого убеждения в моей голове промелькнула следующая мысль «Мы сделаем плот, спустим его на реку, и она примчит нас к той большой реке, в которую впадает. Там, в ее устье, мы найдем португальские поселения, город Перу, где будем вне всякой опасности». Но после небольшого раздумья, мысль эта, которая так обрадовала меня сначала, показалась мне миражом, который не стоит преследовать. У нас нет решительно ничего, что же будем мы делать в этом португальском или каком бы то ни было другом городе, если даже и доберемся туда благополучно? Притом же надо еще и до тех пор чем-нибудь жить, что-нибудь есть каждое утро и вечер. Передо мной открывалась печальная перспектива умереть с голоду в пустыне или нищенствовать на улицах большого города. И я невольно отвел глаза в сторону, чтобы не видеть этой ужасной картины. Вдруг я заметил вершины нескольких хинных деревьев, розовый оттенок которых резко выделялся среди зелени других растений. Они находились на склоне Сьерры. Обрадованный этим драгоценным открытием, я стал внимательнее всматриваться и вскоре увидел недалеко от места, где мы находимся, еще много таких же деревьев, занимающих не менее десятины пространства. Тут радость моя стала совсем полной, потому что вы знаете — кора этого дерева является прекрасным противолихорадочным средством, известным под названием хины. Наше имущество отнято, подумал я, успокоенный; но при настойчивом труде мы снова приобретем его. Эта благодатная хина ждет только рук, которые собирали бы ее. Я стану каскарильеро (так называют тех, кто занимается собиранием хинной коры в лесу). При помощи Гуапо мы наберем как можно больше этой коры, а когда запас будет достаточен, построим плот, как я и раньше думал. Мы появимся в порту не как нищие, вынужденные обращаться к милосердию других, чтобы жить, а с богатством, которое затем можно будет еще и умножить. Оставался только вопрос о пропитании, вопрос самый настоятельный. Я начал всматриваться с еще большим вниманием, и футах в пятистах ниже уровня этой лощины увидел долину, через которую течет ручей, возле него блестели листья бананового дерева и, как мне показалось, юкки. А это служит верным признаком, что там есть или по крайней мере было раньше поселение — какая-нибудь покинутая ферма или разрушенная миссия. Но как бы ни было, в любом случае мы обеспечены запасом пищи и, главное, тут же, поблизости, растут хинные деревья.

— О, посмотрите! — воскликнул в этот миг Леон, поднявшись с места. — Какой большой крест! Вон там, среди деревьев!

Дон Пабло и его жена направились к месту, на которое указывал мальчик, и увидели деревянный, весь источенный червями крест, на котором все же можно было еще прочитать испанскую надпись, глубоко вырезанную на поперечной доске:

Рука Божья (Brazo de Dios).

Исидора взяла руку дона Пабло и, указывая на надпись, сказала:

— Разве не правда, что рука Божья покровительствует нам?

14. ПОКИНУТАЯ МИССИЯ

Успокоенные соседством былого жилища человека, наши путешественники уснули спокойно. По всей вероятности, здесь был некогда возделанный участок, на котором, конечно, сохранились еще растения, необходимые для жизни. Наверняка, в этом огромном лесу есть много деревьев, плоды которых могут служить пищей, много растений, корни которых съедобны. Но надо их искать; может пройти несколько дней, пока набредешь на них; к тому же во многих местах лес совершенно непроходим, и пробиваться сквозь него можно только вдоль течения реки. Даже охотиться невозможно в этом лесу — так непроглядны его чащи. Впрочем, ни дон Пабло, ни Гуапо не имели охотничьих ружей, так что если бы даже животное и попалось им, они не смогли бы его убить.

Крест был добрым предзнаменованием, верным знаком, что неподалеку существовала миссия. И чуть только рассвело, дон Пабло снова вскарабкался на вершину дерева, которое служило ему для наблюдений накануне, потому что, не имея компаса, в этом лесу крайне трудно попасть туда, куда хочешь, и часто бывает, что, побродив несколько часов, путник оказывается вечером там же, откуда вышел утром.

Внимательно осмотрев расположение долины, дон Пабло и Леон навьючили лам, оседлали мула и лошадь; Гуапо ножом стал прорубать дорогу среди кустов. Но недолго пришлось ему трудиться: едва сделал он небольшую просеку в чаще, как заметил след тропинки, которая вскоре стала расширяться; не прошло и часа, как радостные крики наших путников возвестили, что они нашли место, которое искали. Перед ними, на берегу ручья, возвышались огромные платаны и бананы с широкими, шелковистыми листьями, с огромными кистями плодов, каждая из которых весила не менее двух пудов; было чем прокормить сотни человек. Немного дальше от берега, где почва была не так влажна, росло не менее драгоценное растение, футов пятнадцать высотой и толщиной с кулак; это была юкка, из корня которой делают кассаву, то есть маниаковую муку — она имеет для жителей Южной Америки такое же значение, как пшеничная мука для европейцев.

Не только хлеб и бананы нашли здесь наши путешественники, но и множество плодов: манго, гуайяву, апельсины, сулейник, так старательно возделываемый в Перу, сладкие лимоны. Сахарный тростник раскинул свои шелковистые листья и покачивал желтыми колосьями. Здесь же было и кофейное дерево со зрелыми уже плодами, и какао, из которого приготовляют шоколад. А это что за дерево, похожее на апельсин? Это один из видов падуба — парагвайский чай, называемый туземцами трава-матэ. С радостью путешественники стали осматривать долину и среди множества вьющихся растений и громадных трав находили на каждом шагу все новые сокровища вплоть до коки, этого любимого растения Гуапо, который с восхищением глядел на него.

Очевидно, какой-то добрый монах посадил все эти деревья, с любовью выращивал их, мечтая основать на месте пустыни цветущую колонию. Затем наступили черные дни — быть может, бунт Хуана Сантоса, быть может, более позднее восстание Тупака Амару. Дикари выместили на священнике всю ярость, которую возбуждали в них белые, и миссия была предана огню. Не осталось ни следа строений, и если бы не разумное сочетание на маленьком клочке земли полезных растений, что придавало ему вид сада, — место это можно было бы принять за обычную поляну в громадном первобытном лесу.

Когда первые порывы радости улеглись, семья принялась совещаться, как быть дальше. Совещание было непродолжительно: решили прежде всего построить дом посреди сада и пока жить в нем.

Лам пришлось забить. Как ни сожалел об этом Гуапо, который очень их любил, но он знал, что эти животные не смогут жить в долине, где стоит такая жара. Мясо их, не очень вкусное, но до тех пор, пока можно будет раздобыть другое, и оно имело свою ценность; шерсть и кожа лам также могли сгодиться,

— словом, решили забить их.

15. ГУАКО И КОРАЛЛОВАЯ ЗМЕЯ

Гуапо взял на себя эту печальную задачу. Забив животных, он снял с них шкуру, разрезал мясо на узкие полосы и развесил на деревьях, чтобы оно просушилось на солнце. Это было необходимо, чтобы сохранить мясо; иначе оно тотчас испортилось бы, так как у наших путешественников не было соли; да и вообще испано-американцы едят мясо в основном сушеным. Несмотря на огромные запасы соли, которые находятся в их стране, во многих местах испытывают ее сильную нехватку вследствие плохого развития торговли.

Сушеное мясо называется тасахо у мексиканцев и чарки в Перу; мясо баранов, приготовленное таким образом, называется чалопа; а так как лама — один из видов баранов, то Гуапо приготовлял чалопу.

Остальные изгнанники тоже не оставались без дела. Дон Пабло и Леон расчищали место, где думали построить дом; Исидора же — в первый раз в жизни

— стирала белье своими нежными, белыми руками, ей помогала маленькая Леона, которая всеми силами старалась быть полезной своей матери. Где же они взяли мыло? — подумаете вы. Но разве дон Пабло не был ботаником? Неподалеку росло мыльное дерево, ягоды которого, если их растереть, дают мыльную пену, которая очищает белье, как самое лучшее кастильское мыло. Из косточек этих плодов, очень красивых, миссионеры делают четки. Кроме того, Леон заметил, что эти косточки подпрыгивают, как резиновые мячики.

Вечером все собрались отдохнуть на стволе срубленного дерева возле места, которое расчищали под дом. Донна Исидора занялась приготовлением пищи. Она сварила кофе, так как Гуапо, несмотря на торопливость их бегства, успел-таки захватить наиболее необходимые кухонные принадлежности. Кофе оказался самого лучшего качества, того особого сорта, который долго возделывался миссионерами в Перу и был так отменен, что вице-король отправлял его королю Испании. Сок сахарного тростника использовали как сироп, а поджаренные бананы заменили нашим путешественникам хлеб, и теперь к ним вместе с надеждой возвратилось хорошее настроение.

Во время ужина, когда разговаривали и шутили по поводу роскоши стола, вдруг раздался крик: «Гуако! Гуако!»

— Кто-то зовет тебя? — сказал Леон Гуапо.

Все прислушались.

— Гуако! — снова раздался голос.

— А, это змеиная птица, — ответил наконец Гуапо, который вырос в лесу и знал почти всех его обитателей.

— Змеиная птица? — заинтересовался Леон.

— Да, молодой господин, змеиная. Вон она, посмотрите, — ответил индеец, показывая на дерево.

На самой вершине Леон увидел птицу величиной с голубя, похожую на сокола. По своему хвосту, раздвоенному, как у ласточки, по формам тела она, очевидно, принадлежала к породе коршунов. Через несколько мгновений птица начала быстро спускаться вниз с ветки на ветку, повторяя свой двусложный крик и пристально устремив взгляд на что-то лежащее на земле. Путешественники, взглянув в том же направлении, увидели в густой граве на тропинке, спускавшейся к воде, большую змею, тело которой, в черных, красных и желтых полосах, блестело при каждом изгибе. Красный цвет преобладал над другими, вследствие чего, по всей вероятности, и дано было змее ее название.

— Коралловая змея! — в один голос воскликнули дон Пабло и Гуапо.

Эта замечательно красивая змея принадлежит к наиболее ядовитым в Южной Америке, и Гуапо знал это. Первой мыслью его было схватить палку и убить змею. Но дон Пабло остановил его.

— Не торопись, — сказал он, — посмотрим, что сделает птица.

Едва успел он произнести эти слова, как Гуако бросился на змею с очевидным намерением схватить ее за шею. Но змея сначала свернулась, а потом сразу выпрямилась, с быстротой молнии бросилась на птицу и заставила ее отступить. Глаза ее горели, вся она имела угрожающий вид. Гуако переменил тактику и начал атаку с другой стороны. Змея, столь же быстрая, как и птица, отбила и эту новую попытку. Тогда нападающая, потеряв всякое благоразумие, ударила врага клювом и когтями, и, думая, что теперь сможет одолеть его, снова бросилась на змею спереди в уверенности, что успеет схватить ее за горло прежде, чем та сможет защититься. Но голова змеи, вдруг выпрямившись, точно на пружине, поразила птицу, которая улетела, крича от ярости и боли. Все путешественники смотрели ей вслед, ожидая, что она сейчас упадет мертвая, потому что достаточно нескольких мгновений, чтобы умер даже человек, укушенный коралловой змеей. Но птица покинула змею только для того, чтобы броситься к дереву, вокруг которого обвилось какое-то ползучее растение, и торопливо принялась клевать его листья. Съев их с дюжину, птица снова бросилась на противника, который лежал на том же месте и в том же положении, в каком она оставила его. Борьба началась с еще большей яростью; птица, уверенная в победе, нападала с усиленной храбростью; змея противопоставляла ей энергию отчаяния. Наконец Гуако, ударив змею в голову, схватил ее за шею и понес на дерево, чтобы там съесть.

Гуапо был в восторге, хотя эта борьба и не представляла для него нового зрелища. Он бросился к дереву, листья которого клевала раненая птица, сорвал несколько листьев и принес своему господину. Тот, осмотрев их, нашел, что они принадлежат растению из породы миканиа, которое обыкновенно называется льяна гуако. Гуапо не знал научного названия растения, но ценные свойства его были ему известны. Он знал, что листья эти залечивали раны, нанесенные гремучей змеей и даже пятнистой ехидной, самой ядовитой из всех змей Америки. Набрав этих листьев, он растер их, положил на кусок полотна и сильно отжал, чтобы получить сок. Потом сделал себе острием ножа надрезы на груди и между пальцами рук и ног, и полил ранки соком микании; потом потер ранки свежими листьями, остановил текущую кровь хлопком с шелковичного дерева (ceiba); окончив все это, пожевал еще горсть листьев и выпил ложку выдавленного из них чудесного сока. После этого заявил, что не боится теперь укусов самых ядовитых змей.

Он предложил и всем остальным сделать такую же прививку. Путники сначала отказались; но через несколько дней, видя, что каждый ежедневно подвергается опасности быть укушенным той или иной из ядовитых змей, дон Пабло счел благоразумным сделать прививку всем членам семьи, что Гуапо и сделал очень умело.

16. ПАЛЬМОВЫЙ ЛЕС

На другом берегу реки росло много пальм, на которые часто поглядывал Гуапо, — эти пальмы принадлежали к породе, которая в жарких странах наиболее пригодна для постройки дома. А между тем, столь многочисленные на том берегу, пальмы эти совершенно не встречались вблизи места, где наши путники решили построить дом.

Река, узкая в горах, в долине вдруг сильно расширялась, принимая размеры настоящего большого озера. Она была глубока, а берега ее скалисты и неприступны. Гуапо плавал, как рыба, и мог бы легко переплыть на другой берег. Но ведь он один не сможет срубить эти пальмы и перетащить их на свой берег. А между тем дон Пабло и Леон, росшие в больших городах, были плохими пловцами. После долгого обсуждения решили, что надо отправиться к тому месту, где река, выйдя из долины, суживалась настолько, что можно было переправиться через нее с помощью большой доски, которой, к сожалению, у них тоже не было. На противоположном берегу рос, правда, прекрасный хлопчатник; но надо было срубить его. Гуапо привязал нож к плечу, бросился в воду, а через несколько минут был уже возле этого дерева и принялся рубить его.

Прошло с полчаса, и хлопчатник с треском покачнулся, слегка склоняясь в сторону реки. Дон Пабло перебросил индейцу свое лассо; тот привязал один конец к ветвям подрубленного дерева, а другой при помощи камня бросил дону Пабло. После этого снова раздались удары, через некоторое время дерево с треском упало и, направляемое в своем падении веревкой дона Пабло, уперлось вершиной в противоположный берег, образовав висячий мост между двумя скалами.

Хотя беглецы остались очень довольны успехом, переход на другой берег по этому мосту все же был крайне опасен. Ствол хлопчатника вовсе не был гладок, как доска, а течение реки, которая на страшной глубине с шумом разбивала свои волны о скалы, легко могло вызвать головокружение. Но отец с сыном перешли мост благополучно. Исидора же и Леона остались на месте, чтобы заняться приготовлением муки из корней юки.

Переправившись на другой берег и осмотревшись, дон Пабло был поражен разнообразием пальмовых деревьев в лесу, куда он вошел. Выбор этих различных пород можно было объяснить только тем, что это была плантация, разведенная некогда тем же добрым миссионером, который посадил и сад.

— Очевидно, — воскликнул дон Пабло, — этот святой человек — доминиканец, францисканец или иезуит — был знаток садоводства и занимался им со страстью! Успел он обратить соседних индейцев в христианство или нет — неизвестно. Но этот честный человек, очевидно, столько же заботился об их благосостоянии в этом мире, сколько и о спасении в мире ином, потому что не существует ни одного полезного дерева или вообще растения, которое бы он не посадил в этом уголке земли. Какие чудные пальмы, и, главное, какое разнообразие!

Слово «пальма», которым называются самые красивые деревья в мире, естественно, возбуждает любопытство тех, кто их никогда не видел. Дорого можно было бы дать за удовольствие взглянуть на эти великолепные колонны, увенчанные на вершинах громадными листьями.

Как вы думаете, сколько есть видов этих деревьев? Около дюжины? Вы знаете понаслышке саговую пальму, кокосовую, финиковую, капустную и думаете, что это почти все? Ну, тогда вы, вероятно, будете очень удивлены, если я скажу вам, что есть уже описание шестисот совершенно различных видов пальм! А так как они вообще растут в наименее исследованных странах, то весьма возможно, что существует еще больше видов пальм. Это тем вероятнее, что каждый сорт растет только на небольшом участке и даже в ближайших к нему местностях уже не встречается. Из этих же шестиста известных видов почти половина принадлежит Старому Свету, а остальные — Америке; причем наблюдается, что в Старом Свете пальмы встречаются главным образом на островах, между тем как в Америке, наоборот, на континенте. Деревья эти замечательны не только своей красотой: почти все они к тому же дают человеку или полезные вещества, или пищу; известны целые племена, которые живут почти исключительно плодами и соком некоторых пальм.

А так как естественные богатства страны могут сильно влиять на судьбы народов, то растения, известные своей полезностью, приобретают особую важность. Возьмем например, элаис. Эта пальма растет в Африке в местности, где раньше покупали негров; она приносит плод, из которого добывают пальмовое масло. Долго масло это шло только для приготовления мыла; но потом было открыто, что оно может заменять спермацет кашалота и даже воск для приготовления свечей. Вследствие этого спрос на этот продукт в Гвинее сильно возрос, и князья негритянских племен нашли более выгодным заставлять своих подчиненных добывать это масло, чем продавать их в рабство. Вследствие этого во многих местностях торговля людьми была прекращена. Пальмовое дерево, таким образом, оказало более сильное влияние на решение вопроса о торговле черными, чем все соединенные усилия филантропов и правительств цивилизованных стран.

17. ПАЛЬМОВЫЙ ДОМ

Первая пальма, привлекшая внимание дона Пабло, была патава, из породы виноплодника (oenocarous). Многие виды его встречаются в Южной Америке, но ни один из них не может сравниться с патавой по красоте. Ствол ее возвышается ярдов на тридцать и имеет прекрасные перистые листья, у основания которых находятся торчащие вверх иглы длиной около трех футов. Эти иглы держатся только на молодых деревьях и придают им щетинистый, менее красивый вид. Но с течением времени они отпадают, и ствол дерева, прямой и гладкий, становится очень красивым. Иглы патавы применяются индейцами в качестве стрел. Плоды ее, овальной формы, величиной со сливу, темно-фиолетового цвета, растут огромными кистями; из них очень легко приготовляется прекрасный напиток. Для этого плоды опускают в большой сосуд с горячей водой. Через несколько минут она заменяется холодной, и плоды в ней растираются руками, чтобы отделить косточки. Полученный сок сливается и служит напитком, по вкусу напоминающим сливки и орехи.

Другая пальма называется ассаи и имеет плоды, похожие на терн. Из них также приготовляют напиток, густой, как сливки, красивого фиолетового цвета. Он очень распространен в поселениях португальцев, которые пьют его с хлебом из маниоковой муки, как мы пьем молоко или кофе.

Но не из-за плодов хотел дон Пабло срубить патаву; из прямых стволов этого прекрасного дерева можно было сделать отличные столбы для четырех углов дома и брусья для крыши. Гуапо принялся за дело и вскоре выполнил распоряжения дона Пабло, который между тем отыскивал какую-нибудь пальму меньшей толщины для бревен и стропил. Вскоре он заметил катингу, один из видов ассаи, плоды которой, как мы только что говорили, используются для приготовления напитков креолами. Ствол катинги гладок и тонок, хотя в вышину поднимается более чем на сорок футов; перистые листья ее немного напоминают листья патавы, но имеют ту особенность, что заключены в особого рода трубку, откуда потом выходят, образуя над ней корону. Трубка эта красного цвета и возвышается на несколько футов. Плоды ее образуют гроздья, которые растут у основания этой трубки и придают растению своеобразный вид. Другая особенность катинги, встречающаяся, впрочем, у многих пород, состоит в том, что корни ее находятся частью над землей и соединяются между собой на некоторой высоте над почвой, образуя конус, из которого выходит ствол дерева. Из плодов катинги, более мелких, чем плоды настоящей ассаи, также делают напиток, и некоторые даже предпочитают его напитку из патавы.

— Господин, — сказал индеец, указывая на отдаленную часть леса, — вон там растет буссу; она даст нам то, что нужно для крыши дома.

Вскоре индеец привел дона Пабло к коренастым, искривленным деревьям с кольчатыми стволами. Они резко отличались от всех сортов пальм, росших на этом участке. Стволы их возвышались не более чем на двенадцать футов. Но что за листья! Две или три дюжины длиной в тридцать футов каждый, при ширине в одиннадцать футов, они возвышались почти перпендикулярно над вершиной этой странной пальмы, которую Гуапо назвал буссу. Нескольких листьев этих пальм достаточно, чтобы покрыть дом, и индейцы так искусно делают это, что подобная крыша держится лет двадцать. Вот почему туземцы очень высоко ценят листья буссу, и жители тех местностей, где эта пальма не встречается, предпринимают далекие путешествия в своих челноках только ради того, чтобы раздобыть этих листьев. Кроме листьев, индейцы пользуются еще и темными цветочными обертками этого дерева; они шьют из них очень прочные мешочки, в которых держат краски для раскрашивания тела; делают и многие другие предметы. Мешочки могут служить и вместо шляпы, если их растянуть. Гуапо тотчас прикрыл себе голову одним из них.

Оставалось только найти еще какую-нибудь пальму, которая легко раскалывалась бы, чтобы сделать из нее доски для пола, планки и прочее. Для этого оказалась как нельзя более пригодной цасюба, из породы ириартеи, прекрасное дерево с гладким стволом, достигающим семидесяти пяти футов высоты: вершина его заканчивается такой же трубкой, как у катинги, но не красной, как у той, а темно-зеленой и более толстой, чем ствол, поддерживающий ее. Листья, выходящие из этой трубки, также перисты, но совершенно непохожи на листья катинги: они представляют пучок очень мелких, зазубренных на концах листочков, не правильно расположенных на общем стебельке. Но что делает цасюбу особенно замечательной, так это конус, образуемый ее воздушными корнями; он поднимается на сорок футов в высоту, причем между отдельными корнями, составляющими его, остаются промежутки, настолько большие, что можно пройти внутрь этой своеобразной пирамиды.

Представьте себе человека, стоящего среди колоннообразных корней под стволом дерева, листья которого развеваются на высоте восьмидесяти футов!

Есть много различных сортов пальм, которые относятся к одной породе — ириартеа. Большая часть из них дает овальные, желтые или красные, плоды, горькие и несъедобные. Но дерево всех этих видов очень драгоценно. Ствол цасюбы, которую нашел дон Пабло, снаружи бывает тверд, но внутри очень мягок и раскалывается легче, чем какое бы то ни было другое дерево.

Когда все нужные деревья были срублены, наши изгнанники связали их посредством особой породы лианы и сделали из них таким образом плот, на который положили листья буссу и множество плодов патавы и катинги. После этого Гуапо стал переправлять плот к противоположному берегу, а дон Пабло с сыном перешли по мосту и подоспели как раз вовремя, чтобы помочь Гуапо причалить к берегу.

На следующий день было заложено основание дома; несколько дней затем работали над возведением стен из бамбука, который в большом количестве рос в долине, потому что эта исполинская трава встречается преимущественно у подошвы Анд. Наконец покрыли дом листьями буссу, и он был вполне готов для вселения жильцов.

18. ТАПИР

Мы говорили уже, что река, войдя в долину, расширялась так сильно, что образовала как бы озеро или по крайней мере пруд. Посередине ее течение еще было заметно, но у берегов вода почти не двигалась, и тут, среди ирисов и кувшинок, распускалась виктория-регия, этот несравненной красоты цветок.

Каждый вечер во время ужина наши изгнанники слышали шум со стороны озера, словно какой-то пловец там бросался в воду и плескался, но вместе с тем время от времени оттуда раздавались звуки, похожие на хрюканье испуганной свиньи. Конечно, это было животное, но какое? Быть может, аллигатор, подумали члены нашей маленькой колонии. Но, хотя аллигаторы вообще нередки в реках этих тропических стран, никто из беглецов не видел еще ни одного в своей реке. Днем никогда не раздавалось ни плескания, ни хрюканья, которые так интересовали Леона и его сестру; но с наступлением темноты все повторялось снова. Наконец, Леон обратил на эти звуки внимание Гуапо, и тот объяснил, что это тапир приходит по ночам купаться и лакомиться корнями ирисов и кувшинок, которые в изобилии растут на берегу.

Кто никогда не видел тапира, тому будет довольно трудно дать о нем ясное представление.

Это животное весьма своеобразно, и отчасти оно напоминает большого кабана, отчасти осла, но ниже ростом, чем последний, и уши его гораздо короче; хвост у него словно обрубленный, и покрыт редкой шерстью. Кожа черно-бурая, почти голая, нос выдается вперед за нижнюю челюсть, образуя маленький, в высшей степени подвижный хобот. Он имеет короткую, прямую гриву, которая спускается ему на лоб и доходит до самых глаз. На передних ногах у тапира по четыре пальца, а на задних только по три, а по толщине он похож на самого толстого осла.

Тапир — совершенно безвредное создание, которое не пользуется для защиты даже своими крепкими челюстями, хотя они вооружены сорока двумя зубами. Когда на него нападают, он пытается убежать, а если бегство не может спасти его от врага, то он дает себя убить, не вступая в бой. Живет он всегда совершенно один, редко можно его встретить в сопровождении самки. Самка имеет только по одному детенышу, о котором заботится с большой любовью, пока тот не подрастет настолько, что сможет жить самостоятельно.

Тапир считается заповедным, и говорят, что он занимает в Америке то же место, какое гиппопотам и носорог — в Старом Свете. Но он гораздо менее любит воду, чем гиппопотам, и хотя и может оставаться в воде по несколько минут и ищет себе пищу в реках, болотах и озерах, но все же гораздо большую часть времени он проводит на суше. Днем спит на куче опавших листьев в каком-нибудь сухом месте и выходит из этого логовища только вечером; но во время дождя часто показывается и днем. Подобно свиньям, он любит валяться в грязи, но никогда не входит в свое логовище, не выкупавшись в чистой воде и не смыв с себя всю грязь.

К несчастью для себя, тапир имеет дурную привычку выходить из своего логовища и возвращаться всегда по одной дороге; так что через несколько дней след его уже ясно виден всем, и тогда нет ничего легче, чем устроить ему западню. Гуапо скоро нашел след того, который приходил купаться к реке, и решил, долго не медля, поймать тапира. Подобно многим своим соотечественникам, он очень любил жесткое, неприятное на вкус мясо этого животного, которым люди с более развитым вкусом брезгуют. Кроме того, ему нужна была, не знаю уж для чего, шкура тапира; она так тверда, что из нее выделывают непробиваемые щиты, вследствие чего она высоко ценится у индейцев.

На следующее же утро, через час после восхода солнца Гуапо и Леон отправились на охоту. У них не было ни ружья, ни лука, ни стрел; Гуапо взял только заступ и нож. Леон удивился, к чему индеец взял заступ? Ведь тапир живет не в подземной норе. Они перешли мост, вошли в лес пальм и быстро нашли следы животного, которые ясно отпечатались на вязкой почве этих мест. Следы были совершенно свежи. Гуапо остановился и, взяв заступ, начал рыть землю между двумя толстыми пальмами на самой середине той дороги, по которой прошел тапир. Леон с помощью листа буссу относил в сторону землю, которую индеец выбрасывал из ямы. Работа продолжалась около часа. Когда яма оказалась достаточно глубокой, Гуапо насобирал мелких ветвей, положил их поперек ямы и сверху прикрыл травой и листьями с таким старанием и искусством, что даже лисица, как она ни хитра, не заподозрила бы ловушки. Теперь оставалось только разбудить тапира. Гуапо знал, что он не мог быть далеко: шагах в шестистах, а может, и ближе. Индеец велел Леону хранить полнейшее молчание, пока они не подойдут к тапиру. Со всеми предосторожностями, пробираясь больше ползком, чтобы не произвести шума, преодолели шагов пятьсот и очутились возле небольшого холмика, где почва была суха и усыпана опавшими листьями. Взобравшись на этот холм, Гуапо остановился, потом сделал несколько шагов и снова остановился; затем подозвал Леона и указал на густую чащу кустов, между листьями которых виднелась темная, совершенно неподвижная масса: это был спящий тапир. Гуапо направился к нему с одной стороны, Леон с другой. На некотором расстоянии от врага они встретились, и уже без всяких предосторожностей пошли прямо на него. Через минуту, когда охотники были в нескольких шагах от логовища, послышался треск ветвей, и они увидели тапира, бежавшего прочь с низко опущенной головой. Таким образом бегают иногда ослы. Тапир мчался своей обычной дорогой, рассчитывая спастись от врагов в реке. Гуапо и Леон следовали за ним, но быстро отстали и потеряли его из виду; когда же подошли к западне, то увидели тапира барахтающимся на дне.

— Попался! — воскликнул индеец и с ножом в руке прыгнул в яму. Бояться теперь было нечего, потому что, как Гуапо хорошо знал, это животное не кусается. Но в момент прыжка нога индейца зацепилась, тапир вскочил на него, как на ступеньку, и выбежал из ямы, оставив там Гуапо одного. Леон побежал вперед и стал поперек дороги в том месте, где она выходила к реке. Но тапир несся со всех ног, не обращая внимания ни на какие препятствия, и толкнул Леона так, что тот покатился по земле. Прежде чем охотники пришли в себя, раздался всплеск воды, означавший, что тапир уже в реке и недосягаем для них.

Леон и Гуапо были совсем разочарованы. Рассчитывая на свою опытность, Гуапо обещал молодому господину, что они поймают зверя, и вот теперь самолюбие его очень страдало. Но неудача лишь разожгла в нем желание добыть шкуру и мясо животного, и, проходя возле реки, Гуапо с угрозой и досадой в голосе прокричал, потрясая своим ножом:

— Ныряй, старый толстокожий, ныряй, сколько хочешь, а все же не убежишь от меня!

19. ОТРАВЛЕННЫЕ СТРЕЛЫ

Неудачная охота на тапира побудила Гуапо сделать более надежное оружие. Он и раньше думал о том, чтобы сделать граватану, иначе — сарбакан, или духовое ружье для стрел. Он даже приготовил уже все необходимые материалы, которые раздобыл не без труда.

Прежде всего он нарезал ветвей одной из пород ириартей, но не той, о которой мы говорили раньше и из которой сделаны были доски для дома, а из небольшого пальмового деревца, ствол которого не бывает выше двадцати футов и не толще кулака; индейцы называют его «цасюба мира». Корни его, как и вообще у всех деревьев этой породы, образуют конус под землей, но всего в несколько дюймов высотой. Ветви, выбранные Гуапо, были различных размеров, — одна величиной с рукоятку граблей, а другая — не толще прогулочной трости. Обе внутри были пусты, — Гуапо вынул из них сердцевину, которая, как в нашей бузине, занимает все их внутреннее пространство.

Отмерив приблизительно одиннадцать футов в длину, Гуапо обрезал обе трубки и вложил тонкую в толстую; она вошла очень плотно. Эта двойная трубка предназначалась для того, чтобы инструмент стал как можно прямее — качество, самое важное в хорошем сарбакане; трубки взаимно выпрямляли одна другую. Потом индеец начал чистить свою трубку корнем древесного папоротника и, сделав ее гладкой, как черное дерево, прикрепил к одному узкому концу деревянный мундштук, а к другому — зуб альпаки в качестве прицельной мушки. Наконец, для украшения он обмотал трубку с одного конца до другого блестящей корой лианы — и сарбакан, это драгоценное оружие индейцев, был готов.

Оставалось сделать колчан и стрелы и приготовить яд, в который следовало обмакнуть наконечники стрел. Дело в том, что сарбакан умерщвляет не стрелой, а ядом, который та вводит в кровь жертве. Стрелы могут быть сделаны из тростника, камыша, из дерева многих пород, но лучшим материалом для них служат иглы патавы, о которых мы говорили выше.

Эти иглы часто достигают почти пяти футов в длину, они немного сплюснуты и совершенно черного цвета. Гуапо перерезал их приблизительно пополам, тонко заострил и на несколько дюймов ниже острия сделал зарубки, так, чтобы раненое животное, стараясь освободиться от стрелы, могло только сломать ее, а отравленный конец остался в ране.

Другой конец Гуапо обмотал шелковистыми нитями цейбы, которые закрепил волокном алоэ. Он прекрасно знал все подробности его приготовления, что было большой редкостью среди индейцев, где только пиачи, то есть жрецы, которые в то же время занимаются и медициной, владеют этим секретом. Есть племена, где никто не знает его, и, чтобы добыть яд для своих стрел, они отправляются далеко и платят за него очень дорого.

Этот знаменитый яд известен под разными названиями; наиболее распространены из них «кураре», «тикуна» и «вурали». Это одно из самых ядовитых веществ, когда-либо открытых человечеством. Если его впустить в кровь хотя бы простым уколом, то он действует так же ужасно, как и явский упас или боб святого Игнатия; но глотать его можно без вреда. И между тем как до сих пор не нашли средства, чтобы спасти от раны, нанесенной стрелой, которая смочена кураре, индейцы принимают этот яд внутрь, как одно из лучших желудочных средств.

Однажды Гуапо возвратился из леса с пучком тонких ветвей, покрытых мелкими, продолговатыми, заостренными на конце листьями бледно-зеленого цвета. Это была лиана кураре. Он очистил ветви от листьев, потом снял кору и заболон, положил на камень и мелко изрубил, так что превратил внутреннюю часть растения в желтоватое тесто; тесто это поместил в воронку, сделанную из листа банана и покрытую куском листа буссу. После этого налил холодной воды, и желтоватая жидкость начала стекать в подставленный под воронку горшок. Вода прошла через тесто, находившееся в воронке, и Гуапо поставил горшок на огонь, а когда жидкость сгустилась до известной степени, он прибавил в нее немного камеди, которую добыл из больших листьев киракагуеро. Кураре тотчас потерял свой желтоватый цвет и стал черным.

Яд был готов. Гуапо обмакнул в него несколько стрел и очень заботливо уложил в свой колчан, сделанный из стебля бамбука. Остаток яда он слил в маленькую тыквенную бутылку, подобную той, в которой держал известь для коки, и заткнул отверстие пробкой, сделанной из сердцевины пальмы.

Основываясь на свидетельствах миссионеров, многие долго считали, что пары кураре вредны и что вследствие этого индейцы поручали приготовление яда старухам племени, жизнь которых уже не имела цены и которые якобы умирали после такой смертоносной стряпни. Но все это вздор: индейцы, как мы уже сказали, в начале этой главы, спокойно глотают кураре, употребляя его как средство против желудочных заболеваний, и Гуапо во время приготовления яда также несколько раз пробовал его, чтобы по горечи жидкости узнать, был ли яд достаточно крепок.

Ядовитая масса, в которую индейцы Южной Америки обмакивают свои стрелы, не всегда приготовляется из мавакуры; некоторые употребляют корень, называемый curare de raiz; другие делают смесь из соков амбигуаски, табаку и красного перца, добавляя кору барбаско или саранго. Из всего этого наиболее действенным является амбигуаска. Но этот яд неудобен тем, что приготовление его очень сложно и трудно.

Едва Гуапо окончил свои приготовления, как в воздухе послышалось щебетание, смешанное с пронзительными криками. Вся семья оглянулась и увидела стаю больших птиц, которые вдруг опустились и уселись на вершине очень высокого дерева. Там они продолжали свой разговор, но уже не так шумно, и начали с замечательной легкостью перебегать с ветки на ветку, цепляясь когтями, причем часто принимали самые странные положения: то вниз головой, то брюшком вверх. Перья у них на всем теле были прекрасного синего цвета с металлическим оттенком, а клюв белый: в длину они были более фута и назывались арами, или попугаями макао.

Индеец, не говоря ни слова, взял свой сарбакан и стрелы и прокрался через чащу к дереву, на котором уселись ары. Несколько минут он не шевелился, потом вложил стрелу в сарбакан, поднес его к губам, вобрал в себя как можно больше воздуха и затем изо всех сил дунул. И в тот же миг один из аров уже пытался вытащить клювом стрелу, которая впилась ему в бок; но вытащил только обломок, острие осталось в ране. Минуты две спустя птица закачалась, потеряла равновесие, немного еще подержалась на ветке, уцепившись за нее крючковатыми когтями, и наконец упала на землю. Гуапо между тем пустил новую стрелу, поразившую вторую жертву, и таким образом продолжал до тех пор, пока на дереве не осталось ни одной птицы из всей стаи. Леон подбежал, чтобы помочь индейцу собрать добычу, и насчитал шестнадцать птиц, раненных то в ногу, то в крыло, то в шею. И все были уже мертвы; нескольких минут оказалось достаточно, чтобы убить их, — так быстро и сильно действует яд кураре.

Индейцы предпочитают сарбакан ружью во время охоты, и причина этого проста. При первом же выстреле из ружья все ары улетели бы. Да и очень трудно убить из ружья птиц, сидящих на высоком дереве, среди ветвей, которые их защищают. Между тем стрела, пущенная из сарбакана, беззвучно поднимается на высоту тридцати — сорока ярдов, и достаточно самой незначительной ранки, чтобы жертву настигла смерть. К тому же из этого оружия легче попасть в предмет, находящийся на известной высоте, стреляя хотя бы даже и в совершенно вертикальном направлении, и индеец с большей уверенностью стреляет в птицу, находящуюся на вершине дерева, чем в ту, которая сидит в кустах.

Так как можно без всякого вреда есть кураре, то тем более можно не опасаясь есть дичь, убитую стрелой, смоченной этим ядом. В Южной Америке находятся даже гурманы, которые предпочитают именно такую дичь и нередко велят домашнюю птицу умерщвлять с помощью кураре.

20. МОЛОЧНОЕ ДЕРЕВО

Когда индеец и Леон подходили с добычей к дверям дома, они увидели маленькую Леону, которая задыхаясь бежала со стороны озера.

— Мама, — кричала она, — я видела большую свинью!

— Где? — с беспокойством спросила мать, боясь, что ребенок принял за свинью какое-нибудь опасное животное.

— В пруду между цветами.

— Это тапир! — воскликнул Леон. — Наверняка это наш тапир!

Гуапо при слове «тапир» резко остановился, и целое облако прекрасных синих перьев качнулось над ним.

— Где он, сеньорита? — спросил индеец.

— Там, в озере, возле самого берега.

Быстро схватив сарбакан, индеец бросился к реке; Леон — за ним. Подбежав к берегу, они действительно увидели тапира, который наполовину высунулся из воды и зубами и хоботом вырывал корни ирисов. После недавнего приключения он, очевидно, чувствовал себя здесь в большей безопасности, чем где бы то ни было в другом месте. Гуапо подал Леону знак не шевелиться, а сам пополз по земле и вскоре скрылся. Мальчик, затаив дыхание, смотрел на тапира. Бедное животное паслось совершенно спокойно. Вдруг оно остановилось, сделало легкое движение; потом снова начало есть, хотя с меньшим аппетитом; наконец оцепенело, замерло, тут же закачалось и тяжело упало на дно реки, расплескав воду вокруг себя. Кураре оказал свое действие: тапир был мертв.

Гуапо торжествующе крикнул, тотчас влез в воду и вытащил тапира на берег, где собрались уже все и стали рассматривать это интересное животное. Индеец, дон Пабло и Леон перетащили добычу к дому. Там Гуапо тотчас осторожно снял с животного шкуру и спрятал ее, чтобы впоследствии сделать из нее хорошие подошвы к сапогам и некоторые другие нужные вещи; а кусок мяса зажарил к ужину. Но все предпочли мясо ар; приправленное луком и красным перцем, оно оказалось превосходным; весь же кусок мяса тапира остался Гуапо.

Бамбуковый и пальмовый дом, вполне законченный, был наконец меблирован благодаря трудам дона Пабло и Гуапо, которые долго сидели по вечерам над работой, чтобы изготовить самое необходимое из мебели и домашней утвари.

Но откуда же, спросит читатель, брали они свечи или масло для освещения?

Я сразу объясню это. Одной из самых больших и прекрасных пальм, существующих в мире, является восковое дерево, которое особенно часто встречается у подножия Анд. Воск, получаемый из него, вытекает из ствола и горит так же хорошо, как и тот, что делают пчелы; стоит только собрать его — и свеча готова. Миссионеры применяют его в большом количестве для изготовления прекрасных свечей, которые горят во время богослужений. Кроме того, в Южной Америке существует еще одна пальма, дающая воск, — это карнауба (copernicia cerifera); воск ее в изобилии находится на нижней стороне листьев; он белого цвета, чист, без малейшей примеси смолы. Но если бы наши изгнанники и не отыскали эти две пальмы, все равно могли бы спокойно работать по ночам: из плодов патавы можно добыть масло, которое не имеет никакого запаха, прекрасно горит и используется для освещения.

Но освещение — это еще не все; человеку нужно и многое другое. Поблизости не было ни каменной соли, ни озера с соленой водой, в лесу не водилось ни коров, ни коз, ни ослиц; зная это, вероятно, можно подумать, что колонисты не имели ни соли, ни молока. Напрасно: почти возле их дома росло так называемое молочное дерево или дерево-корова. Прямой ствол его поднимался на большую высоту и был украшен широкими продолговатыми и заостренными на конце листьями. Плоды его, величиной с персик, съедобны. Дерево очень ценится своей прочностью и твердостью. Но известность оно приобрело благодаря своему соку. Сок этот не что иное, как густое молоко, очень приятное на вкус, столь же питательное, как и молоко коровы; а многие находят, что сок этот даже лучше. Добывается он очень легко: стоит сделать надрез в коре дерева и подставить сосуд; сок потечет обильно, особенно если надрез сделать утром, в час восхода солнца. Это же можно сказать и о клене, дающем сахарный сок, и о многих других деревьях и растениях. Некоторые пьют сок молочного дерева в чистом виде, другие находят его слишком густым и добавляют в него немного воды. С чаем или кофе это молоко превосходно. Если его оставить на некоторое время в открытом сосуде, то на поверхности появляется густой слой, который туземцы называют сыром и с удовольствием едят. Другое свойство этого молока состоит в том, что оно без всяких приготовлений может быть использовано и в качестве клея; его можно применять и для склеивания деревянных поверхностей: поэтому оно оказалось как нельзя кстати, когда дон Пабло делал мебель.

Остается еще рассказать, где колонисты брали соль; потому что как ни полезно оказалось для них молочное дерево, соль была еще необходимее. Вы, читатель, видя вокруг себя соль в таком избытке, что она ценится не дороже песка, не можете себе и представить, какую нужду испытывают в ней люди, попавшие в условия, в которых оказались наши изгнанники. Дикие животные иногда преодолевают очень большие расстояния, отыскивая соляные озера, которых в американских пустынях встречается много. Наши же колонисты готовы были отдать все, что имели, за небольшое количество соли: и сахар, и кофе, и бананы, и даже кассаву, из которой делали хлеб. Они всюду искали соль. В окрестностях рос стручковый перец; и семья густо посыпала им всякое блюдо, которое приготовлялось, но это не могло заменить соль. Тут-то и пригодились познания Гуапо. Индеец знал. что соль можно добыть из плодов особого рода пальмы, известной ему. Видя, что семья дона Пабло сильно страдает и может даже заболеть от недостатка соли, он встал очень рано и переправился на другой берег реки. Там, в болотистой местности, погружая корни в воду, росла особая маленькая пальма, высотой в двадцать — двадцать пять футов. Вершина ее поднималась над короной перистых листьев и оканчивалась острием. Это была так называемая хара. Плоды ее, овальной формы, слегка сплюснутые, величиной с персик, желтоватого цвета, висели большими кистями немного ниже листьев. Гуапо быстро влез на дерево, потому что ствол хары гладок и лазить по нему легко; набрав полный мешок плодов, он возвратился домой.

Все удивились, к чему эти нестерпимо горькие плоды? Но индеец, ничего не объясняя, развел большой огонь, положив туда эти горькие плоды, и когда они совершенно сгорели, то оказалось, что оставшийся от них пепел, белый как мука, имеет вкус соли; соль эта не была так хороша, как та, которую употребляем мы, но для кухни была вполне пригодной и удовлетворяла потребности семьи.

21. ГИМНОТ И РЫБА-ЛЮДОЕД

Приблизительно в это время произошел случай, который мог иметь роковые последствия для одного из членов нашей маленькой колонии. День был невероятно жаркий, а вода так соблазнительно свежа, что Леон не устоял перед желанием искупаться и, раздевшись, с восторгом бросился в реку. Остальные в это время были заняты каждый своим делом. У берега было не очень глубоко; но чуть дальше нельзя уже было идти, и Леон был этому рад, решив поупражняться в плавании и с завистью думая о том, как хорошо плавает Гуапо. К тому же и дон Пабло не только не запрещал, но, напротив, даже советовал сыну учиться плавать получше. Заметим мимоходом, что всем родителям следовало бы заботиться, чтобы их дети умели плавать, потому что плаванье является не только прекрасным спортом; сколько людей гибнет из-за того, что не умеют плавать!

Итак, Леон добрался до середины озера и с наслаждением резвился в его прозрачной воде, как вдруг почувствовал острую боль, которая, казалась, была вызвана укусом какого-то существа. В течение минуты боль эта повторилась несколько раз и была так сильна, что Леон не выдержал и закричал. Родители его, услышав крик, подумали, что он тонет или его преследует крокодил; в сильном испуге бросились все к реке и тут увидели, что мальчик плывет изо всех сил, стараясь добраться до берега, но никто не гонится за ним.

В один голос стали спрашивать его, что с ним; но он мог только ответить:

— Что-то кусает!

И действительно, вода вокруг него окрасилась кровью. Мать, заметив это, в ужасе закричала:

— Спасите его, спасите!

Дон Пабло и Гуапо бросились в воду и на руках понесли мальчика к берегу. Кровь сочилась из десяти или двенадцати ранок. И тут увидели и тех, кто кусал мальчика: стая маленьких рыбок, пепельно-серого цвета на спине и оранжевого на брюшке и плавниках, преследовала свою добычу с открытыми ртами и, видя, что она ускользнула, принялась кусать ноги спасителей. Но к счастью, мужчины уже были недалеко от берега, и им достаточно было нескольких усилий, чтобы оказаться в безопасности.

— Это рыба-людоед, — сказал с гневом Гуапо. — Но будьте уверены, молодой господин, я скоро отомщу за вас!

Леона перенесли в дом, и только тогда можно было судить о том, насколько серьезны его раны. Во многих местах кожа была совершенно содрана, и если бы рыбы напали на него подальше от берега, то, по всей вероятности, спасти его оказалось бы очень трудно, а то и невозможно, вследствие громадного количества этих рыбок, которые собрались вокруг него в несколько минут. Случалось не раз, что люди, застигнутые ими посередине широкой реки, изнемогали от тысячи ран, которыми были мгновенно покрыты, и гибли прежде, чем успевали доплыть до берега. Эти свирепые маленькие карибы или карибиты, как их называют, — потому что слово «кариб» значит людоед, — скрываются на дне реки, так что нельзя и подозревать об их существовании. Но как только одна из них заметит добычу, она бросается на нее; и стоит лишь капле крови пролиться из раны, как вся стая поднимается вверх, к добыче, и тогда горе несчастному, в которого впиваются острые треугольные зубы.

Раны Леона, хоть были и очень мучительны, но не представляли другой опасности, кроме той, которую влечет потеря крови. Но Гуапо, человек бывалый, помог и в этом случае. На одной из мимоз, росших возле дома, находились темного цвета гнезда; они принадлежали муравьям formica spinicollis и были сделаны из пуха, собранного на деревце из породы черноустников (melastomes); эти гнезда-то и служат прекрасным средством останавливать кровь. Гуапо знал наверняка, а дон Пабло только слышал, что индейцы используют гнезда с подобной целью; но он слышал о них как об yesca de hormigas, что значит «муравьиный трут». Его уверяли даже, что гнезда зеленых муравьев действуют лучше, чем гнезда муравьев кайенских, которые завозят в Европу, где они очень ценятся. Гуапо принес этого особенного трута, и Леону понадобилось только немного терпения, чтобы совершенно выздороветь.

В тот же вечер другой случай показал нашим друзьям, что озеро заключает в себе еще одну опасность. После ужина семья сидела возле дома, отдыхая в вечерней прохладе. Мула отпустили и он побрел к реке напиться. Спокойно вошел он в воду по брюхо; и вдруг сразу весь исчез в воде; вынырнул, отчаянно пытаясь выбраться на берег. Он сильно фыркал, ноздри его раздулись, глаза будто вылезали из орбит. Наконец ему удалось добраться до берега, но тут он закачался и упал на песок в страшных судорогах. Никто не понимал, что с ним произошло; но Гуапо заметил под животом у мула какое-то существо наподобие водяной змеи, зеленовато-желтого цвета, длиной в четыре-пять футов. Это, как потом выяснилось, был большой электрический угорь, так называемый гимнот или тембладор. Теперь все было понятно: гимнот оказался под брюхом мула и прижался к нему всем своим телом, поэтому электрический удар был очень силен. Мул вскоре оправился от шока, но после этого случая его невозможно было заставить войти в реку; ни ласками, ни кнутом нельзя было даже подогнать его к берегу, — так сильно он испугался.

Тут Гуапо невольно подумал, как сам подвергался опасности, и не раз, переплывая реку; эта мысль побудила его поскорее выполнить обещание, данное Леону: отомстить карибам. Гуапо отправился в лес и вскоре возвратился с кореньями двух растений, которые мелко изрубил и выжал из них сок. Этот сок известен как яд барбаско; индейцы Южной Америки применяют его для ловли рыбы. Гуапо знал, что достаточное количество такого яда истребит всех гимнотов и карибов в реке. Он поднялся немного вверх по течению, и там бросил яд. Вода постепенно приняла беловатый оттенок. Не успел барбаско опуститься на дно, а на поверхности уже появилась мертвая рыба, сначала мелкая, потом покрупнее, особенно много гимнотов; наконец, к великой радости Леона, всплыло и несколько карибов с их золотистыми брюшками и бронзового цвета жабрами. Но Гуапо намеревался не только отомстить; он находил, что блюдо из рыбы должно доставить удовольствие его господам; и поскольку они с доном Пабло раньше изготовили сеть для рыбной ловли, то теперь он и воспользовался случаем, чтобы наловить полную корзину, выбрав ту рыбу, что была повкуснее. Более всего набрал он карибов, потому что эти маленькие чудовища по вкусу и нежности своего мяса являются одними из лучших рыб, встречающихся в реках Южной Америки.

Леон мог теперь хорошо рассмотреть гимнотов: мертвые они уже не производили электрических разрядов. Таким образом, озеро очистилось от всей вредной рыбы, которой кишело раньше, и можно было без опасения плавать в нем. А Леон, с аппетитом ужиная карибами, смеялся вместе с Гуапо над своим несчастьем и над не проходящими страхами мула.

22. ХИННЫЕ ДЕРЕВЬЯ

Мы уже сказали, что дом колонистов был построен и даже неплохо меблирован. Действительно, если бы вы вошли в это жилище, то увидели бы здесь ящики, сделанные из пальмовых листьев, мешочки из цветочных бутонов буссу, наполненные шелковистыми волокнами цеибы; волокна эти предназначались для пряжи, из которой потом можно было сделать белье и одежду. Вы нашли бы здесь корзины всевозможных форм и величины, сделанные из кожицы листьев пальмы иу, которая не имеет ствола, а только листья; они выходят прямо из земли и имеют от трех до трех с половиной ярдов длины. Вы могли бы здесь увидеть стул, сделанный из бамбука и пальмы, большой, прекрасный стол, покрытый скатертью — не льняной, конечно, но из прекрасных, шелковистых листьев банана; на столе — блюда, чашки, тарелки, бутылки, — словом, вся посуда, сделанная из особого рода тыквы, называемой crescentia cujete; вы бы увидели здесь, кроме того, вазы в форме лодки, которые были не что иное, как цветочные обертки большой пальмы, называемой инага. Пальма эта поднимается на двадцать пять — тридцать ярдов в вышину, а перистые листья ее имеют до пятнадцати ярдов в длину. Ее цветочные обертки так велики, что индейские женщины делают из них колыбели, в которые кладут своих детей, а дерево ее так твердо, что охотники выдалбливают из него котлы, которые можно подвешивать над огнем, наполнив предварительно водой. Кроме того, в доме были разного рода инструменты: в одном углу стоял валик, густо усеянный иглами, — он служил теркой, чтобы растирать в порошок юку, из которой делали маниок; терка была превосходна и совершенно естественна, потому что это было не что иное, как кусок надземного корня цасюбы, о которой мы говорили выше. Возле нее лежала тапити — сумка конической формы, сотканная из пальмовых волокон; к нижнему концу ее была приделана дугообразная ручка, сквозь которую продевалась палка. Эта сумка служила для выжимания сока из натертого маниока, а также для приготовления из него кассавы. Для этого тапити вешают на плотно вбитый в стене гвоздь и нажимают один конец палки, служащий рычагом, до тех пор, пока не выжмут всего сока из муки. После этого ее ставят в печь и, когда она совершенно высохнет, из нее пекут хлеб. Это единственный хлеб, употребляемый в Южной Америке. Мы говорили уже, что осадок на дне сосуда, в который стекает сок из маниока, и есть вещество, известное под названием тапиока.

Есть два сорта юки: сладкая и горькая. Одну можно употреблять в пищу в сыром виде без малейшей опасности; другая — причинила бы в этом случае немедленную смерть, так как сок ее представляет один из сильнейших ядов во всем растительном царстве. Вот почему во время приготовления кассавы необходимо внимательно следить за тем, чтобы дети или животные не попробовали смертоносной жидкости, вытекающей из тапити.

Среди всей мебели в доме вы не увидели бы кроватей. Да и вообще во всей Южной Америке едва ли даже известен этот род мебели, столь необходимый у нас. В этих знойных странах спать на кровати было бы крайне неприятно, потому что всякие насекомые и гады не дали бы ни на минуту покоя. Поэтому кровати и матрацы заменяются гамаками; в доме дона Пабло их было пять. Гуапо сплел их из наружной кожицы листьев прекрасной пальмы, называемой тукум, и развесил одни внутри, а другие снаружи перед фасадом дома, крыша которого выдавалась вперед, образуя как бы веранду, на которой семья собиралась по вечерам отдохнуть и насладиться прохладой.

Когда все, необходимое для удобства в доме, было сделано, дон Пабло обратил внимание на то, ради чего он и решил остановиться в этих местах. Он уже исследовал хинные деревья и нашел, что они принадлежат к одной из лучших пород, именно к той, кора которой впоследствии стала славиться под названием каскарильи Куско.

Есть двадцать или тридцать пород деревьев, кору которых снимают и продают в качестве хины. Среди них бывают, понятно, и такие, которые представляют собой хину; но часто между ними проскальзывают и примеси, не имеющие ценности, — к сожалению, подобные явления встречаются в торговле и другими продуктами, вследствие недостаточно развитой честности торговцев.

Порода деревьев, покрывавшая холмы по соседству с домом дона Пабло, очень близко подходила к chinchona condaminea, которая растет в окрестностях города Локсы и дает наилучшую кору. Деревья эти достигают двадцати ярдов в высоту; листья их красноваты и с сильным блеском, вследствие чего их легко заметить среди других деревьев; это значительно облегчает работу каскарильеров (искателей хинной коры), работу, гораздо более тяжелую, чем можно подумать. Действительно, хинные деревья не растут вместе в большом количестве; напротив, они обыкновенно бывают рассеяны среди других совершенно чуждых пород, а часто встречаются даже поодиночке. Впрочем, замечание это относится ко всем породам деревьев, составляющих монтанью. Между тем как леса Северной Америки состоят всегда исключительно из одной, самое большее — двух пород, в Южной Америке лес обыкновенно представляет собой бесконечное разнообразие; за исключением mauritia flexuosa, которая образует пальмовые рощи, занимающие огромные пространства, все остальные породы беспорядочно перемешиваются, что делает их промысел очень трудным и до сих пор мешает устройству лесопилен, потому что завод не нашел бы в одном месте достаточно леса нужной породы.

Но дон Пабло был счастлив: не только качество хинных деревьев, росших возле его дома, было прекрасно, но и количество их было относительно очень велико. Они занимали более двух акров — это было настоящее сокровище. Если он сможет собрать хотя бы сто тысяч фунтов коры и сплавить ее к устью Амазонки, то получит за нее не менее десяти тысяч фунтов стерлингов. Ободренный этой мыслью, он решил немедленно приняться за работу, не задумываясь над тем, сколько времени она займет.

23. ДВА ТИХОХОДА

Когда все приготовления к добыванию хинной коры были сделаны, дон Пабло и вся его семья весело отправились к тому месту, где росли эти деревья. «Манча» — так называется участок земли, где встречается большое количество хинных деревьев. Он был недалеко, поэтому мула и лошадь колонисты оставили в конюшне, дав плодов мурумуру, пальмы особой породы. Все животные очень любят эти плоды; свиньи и дикие кабаны отыскивают их зерна даже в лошадином и коровьем помете. Черные коршуны, когда голодны, и те не брезгуют этими мясистыми плодами.

Наши каскарильеры отправились в путь на рассвете. Это лучшее время в знойных странах; в утренние и вечерние часы здесь можно работать без усталости. Дорога, по которой колонисты должны были идти, тянулась вдоль берега реки и привела их к деревьям с белыми стволами и серебристыми листьями. Прямым тонким стволом и расположением своих ветвей эти деревья напоминали пальмы, хотя и не принадлежали к их породе. Это была амбамба, как определил дон Пабло.

— Я нисколько не удивился бы, — сказал он, — если бы увидел одно животное, которое живет на ветвях этих деревьев; ведь их листья составляют основную пищу этого животного.

— А, это проворный Петрушка, ты о нем говоришь? — спросил Леон, потому что ему приходилось читать об этом животном много рассказов в сочинениях Бюффона.

— Да, — ответил дон Пабло. — Некоторые называют его проворным в насмешку, так как он необычайно ленив и медлителен в своих движениях. Англичане так и называют его тихоходом или ай (bradypus). Существует два или три вида этих животных; французские ученые, по своему обыкновению, подразделяли их на отдельные породы; но все они сходны в повадках и нраве и являются одной породой.

— Но, — воскликнул Леон, — я читал у Бюффона, что ленивец самое несчастное из всех созданий; что он едва ли в состоянии перейти с дерева на дерево и всю жизнь проводит на одном. А когда объест все листья, то, чтобы не слезать с него, просто падает на землю, а там на преодоление расстояния в пару ярдов ему нужно не меньше часа времени. Правда ли все это?

— Нет, дитя мое, это ложь, чистейшая ложь! Конечно, ай не может быстро двигаться по земле. Но он, подобно орангутангу и многим другим лазающим породам обезьян, и не создан для того, чтобы жить на земле. Его строение достаточно ясно указывает на то, что природа предназначила его для жизни на деревьях, где он движется достаточно быстро, чтобы добывать себе пищу и удовлетворять все свои нужды. Он чувствует себя прекрасно на ветвях, или, вернее, под ветвями, потому что в противоположность обезьянам и белкам, животное это поднимается и спускается спиной вниз; это для него удобнее, потому что пальцы его снабжены загнутыми и настолько длинными когтями, что он может охватить самую толстую ветвь. В этом положении благодаря своей очень длинной шее с девятью позвонками — единственное явление у млекопитающих — он легко достает листья, растущие над головой. В этом же положении он и спит. Что касается рассказов о том, будто он всю жизнь проводит на одном дереве и падает с него, чтобы не трудиться слезать, то это все басни, которые Бюффон принял и повторил вслед за другими. Правда, ай никогда не спускается на землю, если может обойтись без этого; но с дерева на дерево он перебирается очень легко. А если ветви слишком удалены одна от другой, он пользуется порывами ветра, которые приближают их к нему настолько, что он может схватиться за них и перебраться куда ему надо. Так как он никогда не пьет и может обходиться только листьями цекронии, то он и живет на одном и том же дереве до тех пор, пока на нем хватает листьев. Посмотрите — многие из этих деревьев обнажены, а никто другой не мог сделать этого, только ай.

— Ай, — повторил жалобный голос.

— Я так и знал! — воскликнул дон Пабло, засмеявшись от того, какое удивление этот голос вызвал у наших колонистов. — Это он и есть; слышите, сам себя назвал. Вон он, посмотрите!

Взглянув туда, куда показывал дон Пабло, все увидели животное величиной с кошку, с длинной, грубой шерстью цвета сухой травы; на спине его было черное пятно с оранжевой каймой вокруг. Хвоста не было, а маленькая круглая голова столько же походила на голову человека, как и голова большей части обезьян.

— А вот и другой! — воскликнул Леон, показывая на вершину дерева, где действительно сидел другой ай, немного отличавшийся от первого. Вероятно, это была самка. Эти животные обычно встречаются парами, редко увидишь одно без другого. Эта бедная пара поняла, что их заметили, и стала издавать свои жалобные крики, такие неприятные для слуха, что кое-кто думает, будто природа дала им эти крики для самозащиты.

Дон Пабло собирался пройти мимо; но Гуапо пожелал добыть хоть одного из ленивцев на обед и упросил господина подождать несколько минут. Дерево, на котором сидели животные, было не толстым, и Гуапо быстро срубил его, — вместе с амбамбой упали, конечно, и аи. Гуапо приблизился к ним, но не без предосторожностей, потому что знал: животные будут защищаться, хотя Бюффон и уверяет, что они позволяют взять себя, не оказывая ни малейшего сопротивления. Оба ая легли на спину и быстро махали в воздухе своими лапами, отражая таким образом удары своего противника, которому они, наверно, исцарапали бы руки, если бы он приблизился. Но Гуапо был очень осторожен; срезав две ветви дерева, он положил их на грудь каждого животного. Несчастные аи тотчас ухватились за ветви и так сильно сжали их лапами, что невозможно было их вырвать у них. Тогда индеец, отдав топор Леону, сам взял эти палки и понес вместе с аями, которых оставил пока в живых.

Каскарильеры отправились дальше и через несколько минут вышли на маленькую полянку, ярдов в сорок шириной. Гуапо бросил ветви с аями на землю и пошел дальше как ни в чем не бывало.

— Разве ты хочешь их оставить здесь? — с удивлением спросил Леон.

— Нет, — усмехнулся Гуапо. — Не бойтесь, молодой господин: на обратном пути мы найдем их. Если бы я понес их в лес, они могли бы взобраться на дерево, пока мы будем заняты делом. А тогда — прощай. Между тем как теперь им понадобится не менее шести часов, чтобы добраться до леса и спрятаться в его ветвях.

Дон Пабло засмеялся и, прежде чем покинуть лужайку, показал Леону огромные бугры земли, воздвигнутые термитами, или белыми муравьями. Было рано и довольно свежо, термиты еще не выходили из своих жилищ. Осмотрев эти гигантские муравейники, возвышавшиеся подобно солдатским палаткам на опушке леса, наши путешественники снова разошлись и вскоре были возле хинных деревьев.

24. КАСКАРИЛЬЕРЫ

Первый удар топором сделал Гуапо. Это было началом работы, которая могла длиться долгие годы, и началом обогащения тех, которые брались за нее. Как только дерево упало, индеец принялся за другое, стараясь рубить возможно ближе к корню, а дон Пабло занялся срубленным. Вооружившись острым ножом, он сделал несколько надрезов вокруг дерева, на некотором расстоянии один от другого, а потом пересек их под прямым углом одним продольным разрезом. То же сделал он и на ветвях. Так он обрабатывал деревья, которые срубал Гуапо. Дня через три или четыре надо было снять кору со ствола и ветвей и разложить на солнце, чтобы она высохла, после чего ее следовало перетащить в сарай, который для этого, собственно, и был построен возле дома.

Работа шла быстро и весело. Донна Исидора, сидя на срубленном дереве, с интересом смотрела, как искусно трудятся муж и индеец. Будущее представлялось улыбающимся, в настоящем тоже не предвиделось ни тревоги, ни особенных затруднений. Леона уселась возле Гуапо, который, быстро действуя своим топором, рассказывал ей занимательные истории.

Леону нечего было делать в этот первый день. Он мог быть полезен только тогда, когда станут снимать кору с деревьев. Тогда он сможет помочь переносить ее на солнце или водить мула, который будет перевозить ее в сарай. Но поскольку Леон был мальчик очень живой и не мог ни минуты оставаться без дела, то он решил возвратиться на лужайку и взглянуть, что поделывают тихоходы. Он не мог представить себе, как эти четвероногие животные, побуждаемые чувством самосохранения, не могут быстро пробежать какие-нибудь тридцать ярдов, которые отделяют их от безопасного убежища.

Приближаясь к месту, где были оставлены ленивцы, мальчик услышал их жалобные крики, — следовательно, они действительно не ушли далеко. Но крики становились все сильнее и, казалось, выражали страдание. Когда Гуапо бросил их, они молчали; почему же теперь так жалобно кричат? Не напал ли на них какой-нибудь зверь? Вскоре Леон заметил бедных животных; возле них не было никого. Но вместо той неподвижности, какую они обнаруживали с тех пор, как уцепились за ветви, которые индеец протянул им, теперь несчастные создания кружились на одном месте испытывая, по-видимому, ужаснейшие мучения.

«Это, верно, змея», — прежде всего подумал Леон, не зная, как иначе объяснить страдания тихоходов, поскольку не видел никого возле них.

Желая убедиться в справедливости своей догадки, он направился к животным, приняв все предосторожности и продвигаясь вдоль опушки леса. Наконец он подошел к ним довольно близко, но к его большому удивлению крики животных постепенно стихли, и бедные тихоходы умерли. А между тем, никакой змеи нигде поблизости не было видно. Тогда у мальчика мелькнула новая мысль: вероятно, несчастные создания были голодны, когда индеец захватил их, и теперь съели какое-нибудь растение, которое случайно оказалось ядовитым. Он подошел ближе к трупам и, когда был от них в нескольких шагах, ему показалось, что трава движется вокруг них и что они сами покрыты какой-то движущейся сетью.

— Ах, вот оно что! — воскликнул Леон, поняв, наконец, в чем дело. — Это белые муравьи!

Земля была буквально покрыта муравьями, и тела бедных тихоходов скоро исчезли под массой этих ужасных насекомых, которые с жадностью отрывали кусочки мяса и уносили в свои темные убежища. Леон с дрожью наблюдал это отвратительное зрелище. Он слышал раньше, что термитам достаточно нескольких минут, чтобы растерзать в клочки и утащить в свои норы труп любого из самых больших животных. Теперь, поскольку представлялся случай, он решил убедиться в этом. Но, страшась этого ужасного врага, он влез на дерево, горизонтальные ветви которого позволили удобно разместиться на нем и видеть все, что происходило. Прежде всего бросился в глаза удивительный порядок, с каким действовали муравьи; правильными колоннами выходили они из своих нор, захватывали куски трупа и такими же правильными колоннами возвращались домой, откуда на смену им непрерывно двигались новые ряды. Они, в свою очередь, направлялись к трупам тихоходов и заменяли тех, которые удалялись, нагруженные добычей. Кто тащил кусочек мяса, кто кусочек кожи, покрытой шерстью, и значительно больший по величине, чем любой из термитов.

25. ПУМА И БОЛЬШОЙ МУРАВЬЕД

Беспрерывное движение муравьев начало уже вызывать головокружение у нашего наблюдателя, как вдруг внимание его отвлек от них легкий шум, донесшийся из леса. Ветви чащи раздвинулись, и показалась морда какого-то существа с парой маленьких блестящих черных глаз и короткими ушами. Постепенно из кустов высунулось и все туловище животного. Величиной оно было с большую ньюфаундлендскую собаку, хотя по форме тела не походило на нее. Темно-бурая шерсть у него была длинна и очень груба, от груди к спине шла широкая черная полоса с белой каймой; большой хвост был приподнят и загибался к спине. Но самой странной частью этого животного была, конечно, морда, которую Леон увидел прежде всего. В сравнении с ней морда борзой собаки показалась бы курносой; морда этого животного была вдвое длиннее и вполовину тоньше, а оканчивалась маленьким совершенно беззубым ртом в пару дюймов шириной. Ноги животного также имели свою странность: задние были широки и сильны, но казались короче передних, видно, это объяснялось тем, что животное во время ходьбы касалось земли всей ступней, подобно медведю и некоторым другим млекопитающим, которых называют стопоходящими. Передние ноги были устроены совершенно иначе: четыре когтя каждой из них не были вытянуты вперед, как у собаки или кошки, а загибались внутрь, поэтому животное, чтобы не ступать на них, ставило эти ноги боком, и ходило точно на обрубках, неуклюже и медленно. Когти его, вероятно, служили только для того, чтобы рыть землю; в таких случаях они разгибались и принимали положение зубьев на граблях.

Леон никогда еще не встречал это странное животное, но читал описание и много раз видел его изображение; поэтому он тотчас догадался, что это был тамандоа, или большой муравьед. Одного только не мог он понять: что бы означал этот горб, который был заметен на спине животного и которого он никогда не видел на рисунках? К тому же большой поднятый хвост муравьеда мешал хорошо рассмотреть его. Но вот животное повернуло голову и слегка ткнулось мордой в этот горб; тот упал на землю, и тут Леон увидел, что это был детеныш муравьеда, совершенно походивший на свою мать.

Маленькое животное было сброшено как раз возле жилища термитов. Освободившись от детеныша, муравьед направился к одной из пирамид, встал на задние ноги, а передними оперся в коническую стенку, и с величайшим вниманием рассматривал ее во всех подробностях, словно стараясь найти в ней какой-нибудь недостаток, который дал бы ему основания начать разрушение. Эти огромные конусы, построенные из земли и скрепленные цементом из песка, так прочны, что нужен лом и кирка, чтобы пробить их. Но когти муравьеда столь же крепки, как лом, и наш тамандоа не задумался бы тотчас приняться за дело и скоро прорыл бы отверстие в крепости термитов, если бы, оглянувшись вокруг, не заметил, что все белые муравьи были снаружи. Тогда, переменив свой прежний план, самка направилась к тому месту, где оставила своего детеныша, и, подталкивая его мордой, привела к краю тропинки, проложенной термитами. Здесь она легла, распластавшись на земле таким образом, что морда ее касалась движущейся цепи муравьев, затем вытянула свой язык, походивший на громадного червяка и покрытый очень липкой слюной, и тотчас быстро втянула его обратно, но уже сплошь покрытый муравьями. Маленький тамандоа улегся возле матери, в точности подражая всем ее приемам. Не прошло и секунды, как огромный язык почти в фут длиной и толщиной с гусиное перо вытянулся снова, захватив новую массу насекомых и опять скрылся; так продолжал муравьед свои быстрые движения, повторяя их через секунду. Время от времени мать останавливалась, чтобы руководить своим детенышем в этой охоте, которая очень забавляла Леона. Но, к несчастью, внезапное появление нового существа положило конец этому роскошному пиршеству. Появившееся животное походило на большую кошку; желтая шерсть его была гладкой; туловище оно имело длинное, голову округленную, с большими усами и блестящими глазами, которые сверкали в темноте; хвост его был очень длинный. Леон несколько раз видел это животное: индейцы часто водили его по улицам Куско. Это была пума или безгривый лев Америки. Те, которых водили индейцы, были уже приручены; но мальчик слышал, что в диком состоянии пума свирепа и опасна. И действительно, в некоторых местностях она такова и есть, но в других — это почти робкое животное, которое убегает, завидя человека. Впрочем, во время охоты, когда ее преследуют, она оказывает отчаянное сопротивление, и не раз и охотники, и собаки в таких случаях платили жизнью.

Леон нисколько не боялся тамандоа; он знал, что будь это животное даже кровожадно, ему нечего было опасаться, так как оно не могло лазить по деревьям, хотя, впрочем, в Южной Америке существует два вида муравьедов, более мелких по величине, которые обладают и такой способностью. Но при виде желтого туловища пумы чувства Леона изменились. Пума легко взбирается на вершину дерева по самому гладкому стволу, и если бы ей вздумалось напасть на него, то нечего было бы и думать о спасении. Первой мыслью мальчика было быстро спуститься и со всех ног бежать к хинной роще. Но пума шла как раз по тому направлению, которого ему надо было бы держаться при бегстве. Дерево, на котором Леон сидел, стояло уединенно посреди лужайки, и он не смог бы добежать до леса незаметно для пумы, которая в несколько прыжков догнала бы его. Оставалось одно: сидеть притаившись на месте, где он был, быть может, пума в таком случае и не заметит его. Это был по крайней мере единственный шанс спастись.

Но нет сомнения, что ему не удалось бы укрыться от врага в ветвях дерева, если бы пума, выйдя на поляну, не заметила на ней муравьедов. При виде добычи она остановилась, потом вытянулась на земле и лежала неподвижно, как кошка, собирающаяся броситься на мышь, которую подстерегает. Как раз в эту минуту мать обернулась, чтобы сделать какое-то внушение детенышу. Увидев пуму, она тотчас вскочила, поднялась на задние ноги, забросила детеныша себе на спину и прислонилась спиной к стене муравейника. В таком положении, защищая собственным телом свою дорогую ношу, она ожидала врага, уткнув морду в грудь и прикрыв ее длинным хвостом, который она выставила вперед и подняла вверх до уровня лба.

Пума сделала прыжок. Но муравьед своими когтями оцарапал ей морду. Рана усилила ярость нападающей, но в то же время и напомнила о необходимости быть осторожнее. Две или три новых попытки пумы остались безуспешны: острые когти тамандоа каждый раз оказывались наготове. Намерение муравьеда состояло не только в том, чтобы угрожать своему врагу и отразить его, нанося более или менее глубокие раны. Этого мало, тамандоа хотел захватить пуму в свои сильные лапы и раздавить, как это делают медведи. Таков обычный способ защиты муравьеда, и пума, видимо, знала это и старалась избежать опасности.

Борьба продолжалась с переменным успехом для обеих сторон и могла бы затянуться надолго, если бы не неосторожность маленького тамандоа, который, вероятно из любопытства, выставил свою мордочку. Пума тотчас схватила его и, с бешенством бросив себе под ноги, раздробила ему голову своими могучими зубами.

После этого мать потеряла всякую осторожность и благоразумие. Она мгновенно опустила хвост и бросилась, стараясь схватить пуму; но та, более быстрая в движениях, прыгнула, схватила ее за морду, с силой бросила на землю и, оказавшись сверху, начала терзать свою добычу.

Хотя участь бедного муравьеда внушала Леону глубокое сожаление, но он не осмелился вмешаться в борьбу, чтобы оказать помощь; и конечно, он молча смотрел бы и на то, как пума пожирала бедное животное, если бы острая боль, которую он почувствовал в ноге, не заставила его вскрикнуть.

26. НАПАДЕНИЕ БЕЛЫХ МУРАВЬЁВ

Леон опустил глаза, чтобы посмотреть, что за причина этой боли, — и вдруг кровь застыла у него в жилах: муравьи окружили дерево, на котором он сидел, и начали уже взбираться на него! Ствол с невероятной быстротой покрывался ими. Вот некоторые уже вползли ему на ноги, и именно укус одного из них заставил Леона вскрикнуть.

Он вспомнил участь тихоходов, которой был свидетелем, и пришел в ужас. Испуская громкие крики, он быстро взбирался по ветвям на самую верхушку дерева; но стая отвратительных насекомых следовала за ним. Он решил было бежать, раздавив муравьев, которые попадутся по пути. Но пума? При виде термитов мальчик забыл о ней. Теперь он оглянулся в том направлении, где она находилась; трупы муравьедов лежали на месте, а пумы не было.

Леон подумал сначала, что зверь, испуганный его криками, скрылся в лесу. Но эта надежда быстро рассеялась: он вскоре увидел, что страшное животное ползет по траве и направляется к нему. Что делать? Через две секунды, не больше, пума настигнет его. Мальчик считал себя погибшим; он не в состоянии был даже вскрикнуть еще раз, голос его замер. Между тем зверь не вспрыгнул на дерево, как ожидал Леон; он снова лег и прополз на брюхе вокруг дерева, медленно ударяя хвостом себя по бокам и полуоткрыв пасть, красную от крови муравьедов. Можно было подумать, что он изыскивает лучший способ поймать эту новую добычу и заранее наслаждается нежным ее вкусом. Но вдруг в воздухе что-то просвистело, мелькнуло, пума подпрыгнула и яростно зарычала. В бок ей вонзилась стрела. Послышался новый свист, и вторая стрела впилась в пуму. Это дон Пабло и Гуапо прибежали на крики Леона, один — с топором, другой — с сарбаканом.

Пума бросилась бежать и успела уже достичь окраины лужайки, но тут закачалась и упала. Дон Пабло, опасаясь, что яд окажется недостаточно сильным для такого крупного зверя, рассек ему череп топором, после чего подошел к Леону, которого Гуапо уже усадил себе на плечи.

Через несколько минут дон Пабло уже волок за собой труп пумы, чтобы снять ее красивую шкуру, муравьедов же он предоставил термитам, которые успели уже собраться возле них. И когда наши каскарильеры, окончив свою утреннюю работу, возвращались домой обедать, от тихоходов и муравьедов не осталось ничего, кроме нескольких клочков шерсти да совершенно обглоданных костей. Все остальное термиты успели уже унести в свои глубокие галереи.

По всей видимости, стук топора наших работников разбудил муравьеда и заставил его выйти из своего убежища, потому что днем он обычно не покидает его. Та же причина, вероятно, вызвала и пуму из ее логовища; хотя пума чаще показывается днем, чем муравьед.

Когда наша маленькая группа подходила к дому, Гуапо заметил еще одного муравьеда, который тоже был разбужен и встал со своего ложа из сухих листьев. Индеец не убил его, а решил позабавить семью интересным зрелищем. Он спрятался в ветвях и произвел в них шум, похожий на шум дождя, падающего с листьев. Муравьед тотчас поднял свой длинный хвост и, словно зонтик, распустил его над головой. Тогда Гуапо приблизился к нему и повел за собой, как козу или барана, к самому дому. Но он старался при этом не раздражать животное; потому что если бы муравьед рассердился, то ушел бы или стал защищаться.

Мы видели, что тамандоа совершенно безвреден для тех, кто его не трогает, но он оказывает самое серьезное сопротивление тем, кто нападает на него. Он часто не уступает оцелоту и мелким животным из породы диких кошек. Самка, о которой мы говорили, без сомнения, никогда не осмелилась бы вступить в борьбу с пумой, если бы не имела при себе детеныша. Некоторые уверяют, что муравьед может задушить даже ягуара в своих могучих лапах. Это едва ли справедливо, потому что ягуар слишком силен и проворен; а подобные рассказы можно объяснить сходством, существующим между ягуаром и некоторыми родственными ему видами животных, пятнистая шерсть которых напоминает ягуара, хотя в силе, ловкости и храбрости они далеко ему уступают.

Кроме тамандоа, в Южной Америке есть еще два или три рода муравьедов. Но они по своему виду и привычкам так отличаются от него, что их можно свободно отнести к отдельному семейству. Это лазуны; они питаются муравьями, устраивающими себе гнезда на ветвях деревьев, а также осами и пчелами. Чтобы облегчить для них этот образ жизни, природа снабдила их голыми и цепкими хвостами, как у обезьян и двуутробок, — особенность, которая совершенно отделяет их от тамандоа; они значительно меньше и обыкновенно в длину имеют около трех футов; между тем как тамандоа часто бывает вдвое больше. И морда малого муравьеда короче в той же пропорции, когти его также меньше, и расположение их иное, вследствие чего это животное может не только лазить по деревьям, но и вообще тверже держаться на ногах; поэтому оно значительно проворнее. Шерсть у лазуна короткая и шелковистая, а хвост, как мы уже сказали, голый и цепкий.

Обычно он бывает светло-желтый, но цвет этот часто так сильно изменяется, что некоторые подозревали, не существует ли несколько отдельных видов муравьеда. Большую часть жизни малый муравьед проводит на деревьях и к обычной пище часто прибавляет еще пчелиный мед, который там находит. Малого тамандоа называют еще трехпалым муравьедом, потому что на передних ногах у него по три пальца, чем он также отличается от большого, у которого их четыре.

Существует муравьед еще меньшей величины, у которого на передних ногах только по два пальца, и потому его называют двупалым. Это маленькое животное размерами не превышает серую белку; хвост у него такой же цепкий, как у тамандоа, но не весь обнажен. Когда он зацепится хвостом за ветку, то передними лапами пользуется как руками, чтобы подносить пищу ко рту. Живет на деревьях и питается осами и пчелами, особенно их личинками. Шерсть его обыкновенно блестящего желтого цвета, но иногда бывает и чисто белая; она очень мягка, шелковиста и порой слегка завивается.

27. МУРАВЬИНЫЙ ЛЕВ

Муравьи всюду неприятны, но в жарких странах более, чем где бы то ни было. Их прожорливость, их неприятный вид, и особенно боль, причиняемая их укусами, — потому что они не жалят, как пчелы, а кусают своими челюстями и вливают яд в нанесенную рану, — все это делает этих насекомых трудно переносимыми в тропических странах.

Но не следует думать, что муравьи бесполезны, созданы без определенной цели. Что сталось бы без них с теми огромными количествами разлагающихся веществ, которые встречаются во многих местах? Если бы никто не очищал местность от этих масс гниющих остатков растений и животных, то в ней быстро появилась бы чума и другие заразные болезни.

Есть много видов муравьев, и большая часть из них живет в жарких странах; там же они приносят и наибольшую пользу. Некоторые из этих видов имеют такие интересные нравы, что иные натуралисты всю жизнь свою посвящают их изучению и описанию. Конечно, здесь невозможно изложить всего, что нам известно об образе жизни муравьев, который гораздо замечательнее, чем жизнь пчел. Я расскажу только о необыкновенных постройках, которые они возводят, об этих замечательных конусах, возвышающихся почти на двадцать футов в высоту и настолько при этом прочных, что дикий бык может взобраться и стать на их вершине, не причинив им ни малейшего вреда. Другие виды муравьев строят жилища цилиндрической формы и возводят их не более как на пять-шесть футов над землей. Некоторые, как мы только что упоминали, живут на деревьях и устраивают свои гнезда на самых верхних ветвях; иные, напротив, поселяются в стволах старых деревьев; и наконец есть муравьи, живущие в подземных галереях, которые сами для себя прокапывают. Но нет ни одного вида, нравы которого не вызвали бы в нас величайшего удивления, если бы только мы могли изучить их. Трудно даже поверить, чтобы столь крошечные создания могли обладать удивительным умом или, как обыкновенно его называют, инстинктом.

Человек — не единственный враг, которого вынуждены опасаться эти насекомые; они быстро бы сделали землю необитаемой для него, потому что размножаются так, что если их не уничтожать, вся наша планета могла бы превратиться в один громадный муравейник; природа мудро позаботилась о том, чтобы не допустить чрезмерного размножения этих насекомых, и создала им массу врагов. Первое место среди этих врагов занимает человек; он не довольствуется тем, что истребляет их для того, чтобы предохранить себя от их нападений, но в некоторых местностях использует их и в пищу. Для многих племен индейцев Южной Америки, например, сушеные муравьи составляют главную пищу; для этого насекомых растирают в тесто, а затем сушат в печке. Муравьеды питаются исключительно этими насекомыми; ящеры-муравьеды Восточного полушария — также. Муравьев употребляют в пищу и многие птицы, причем миотеры живут исключительно ими; наконец, громадное количество их уничтожается пресмыкающимися, змеями и ящерицами, и — что всего более странно — они становятся добычей и многих насекомых.

Однажды донна Исидора рассказывала дочери то, что сейчас было сказано об этих интересных насекомых. Мужчины работали в хинной роще, а дочь и мать были заняты приготовлением обеда и находились у дверей дома, потому что в этих жарких странах кухня большей частью устраивается на дворе. Донна Исидора сидела под тенью огромного банана, занимаясь шитьем и в то же время присматривая за котелком; а Леона забавлялась, играя муравьями. Девочка почувствовала отвращение к ним после приключения с Леоном; и это отвращение еще более усилилось в ней после того, как один из них укусил ее накануне. Поэтому-то поводу Исидора и начала говорить ей о муравьях. Во время разговора взгляд матери случайно упал на иное, тоже очень интересное насекомое; она обратила на него внимание девочки, добавив, что оно также имеет отношение к предмету их разговора, то есть к муравьям. Это был червь с дюйм длиной, туловище его имело овальную форму, а голова была сплюснута и вооружена двумя клещами, немного напоминающими циркуль. Ножки его были очень коротки и, казалось, не приносили ему особенной пользы, потому что насекомое с большим трудом могло двигаться, да и то только вбок или назад, но не вперед. Окраска его совершенно походила под цвет песка, в котором оно находилось, и, по всей вероятности, Леона и не заметила бы его, если бы мать не показала ей это насекомое.

— Что же это? — спросила девочка, наклоняясь, чтобы получше рассмотреть.

— Муравьиный лев, дитя мое, — ответила мать.

— Лев, мама? Но ведь это червяк.

— Ты права, но этот червяк, или, вернее, личинка, названа так за свои кровожадные привычки. И если принять во внимание его относительную величину, то это ничтожное создание окажется более сильным и кровожадным, чем сам лев при всем своем могуществе.

— Но почему его называют львом муравьев?

— Потому что эти насекомые составляют основную его пищу.

— А как же он их ловит? Ведь он двигается так медленно, а муравьи, наоборот, очень проворны!

— Это верно, но тем не менее он прекрасно ловит свою добычу. Знай, что приз на бегах не всегда достается самому быстрому. Конечно, у этого льва нет проворства, но зато у него много хитрости. Сядь здесь, возле меня и наблюдай: наверно, тебе не долго придется ожидать, чтобы увидеть, каким образом удается ему ловить муравьев.

И в ожидании, что насекомое не замедлит само показать свою тактику, донна Исидора прибавила:

— Муравьиный лев — не что иное, как личинка. Вполне развитое насекомое, которое впоследствии выйдет из нее, нисколько не похоже на нее: у него появятся крылья и очень длинные ноги, и оно будет принадлежать к семейству сетчатокрылых, то есть таких насекомых, крылья которых покрыты жилками. Крылья эти, когда насекомое находится в покое, покрывают его тело как бы крышей и имеют вид сетки или кружева; потому-то их и называют сетчатыми; темные пятна, расположенные красивыми узорами на светлом фоне, делают их даже изящными. И насколько велика разница между личинкой и развитым насекомым, настолько же сильна она и в их нравах. Вполне развитое насекомое живет несколько дней, которые проводит, мирно порхая с одного растения на другое. Оно будет тогда самым безобидным из всех насекомых, между тем как будучи муравьиным львом… Но лучше смотри сама.

С этими словами донна Исидора показала дочери на гусеницу. Сделав несколько движений назад, это насекомое начертило на песке своими циркулеобразными клещами круг, дюймов около четырех в диаметре, и тотчас принялось рыть песок внутри этого круга, очевидно с намерением сделать там ямку. Для этого одной из передних лап оно копало песок, клало его на свою плоскую голову, как на лопатку, и потом сильным толчком отбрасывало за границу очерченного круга. Если попадался маленький камешек, насекомое брало его своими клещами, точно щипцами, и отбрасывало далеко в сторону. Если же камешек оказывался слишком тяжел, чтобы можно было применить этот способ, то оно взваливало его на спину и выносило за круг. Работая таким образом около часа, насекомое выкопало ямку в виде воронки, приблизительно такой же глубины, какова была ширина отверстия.

После всего этого оставалось только притаиться на дне западни и терпеливо ожидать, чтобы какой-нибудь муравей попался в нее. Донна Исидора и Леона с величайшим интересом наблюдали за всем, что происходило, и ждать пришлось очень недолго. Муравьев в этом месте было множество; они бегали по всем направлениям в поисках пищи. Вот один из них приближается к ловушке, устроенной муравьиным львом; неблагоразумно подходит он к самому краю и заглядывает в яму: не окажется ли в ней чего-нибудь, что стоило бы утащить в свои кладовые. Да, на дне что-то есть, посмотрим, что это такое. Бездна не так уж ужасна; опустившись в нее, можно будет, кажется, без особого труда выбраться назад. И жадное создание наклоняется все больше и больше, все еще как бы сомневаясь. Но возвратиться назад и бежать уже слишком поздно. Таинственное нечто поднимается во весь свой рост, и прежде чем неосторожный муравей успел подумать об отступлении, целая туча песка сбивает его с ног и увлекает в глубину, где муравьиный лев хватает его и высасывает так, что от жертвы остается только пустая наружная оболочка, которую чудовище кладет себе на голову и выбрасывает вон из ямы.

После этого муравьиный лев снова располагается в глубине своей ямы, зарывшись в песок, и ждет новой жертвы.

28. БРОНЕНОСЕЦ И МЁРТВЫЙ ОЛЕНЬ

Как раз в это время возвратился из леса Леон, и сестра тотчас показала ему западню, устроенную муравьиным львом. Но мальчик был взволнован тем, что пришлось ему видеть в лесу вместе с отцом, и сгорал от нетерпения рассказать о своем полном приключений дне.

В это утро они открыли новую «манчу» хинных деревьев и отправились к ней. Дорогой нашли мертвого оленя очень крупной породы, который лежал там, вероятно, уже несколько дней, потому что труп его так раздуло, что он стал вдвое больше против своих обычных размеров, — явление, которое всегда наблюдается в жарких странах, когда трупы остаются несколько дней на открытом воздухе. Ветвистые деревья, под которыми лежал труп, могли скрывать его от острых глаз коршунов; потому что эти птицы, вопреки уверениям некоторых натуралистов, отыскивают трупы не посредством обоняния, а только с помощью зрения. Но странно было, что ни одно из животных, которые питаются падалью, не набрело на него. Впрочем, странным показалось это только дону Пабло; что же касается индейца, то он, очевидно, сразу догадался, в чем дело, потому что направился прямо к трупу и ударил его топором. К большому изумлению Леона и его отца, удар этот, вместо того, чтобы вызвать глухой звук, как они ожидали, произвел сухой треск, причем кожа оленя порвалась, и оказалось, что она покрывала только совершенно голый остов животного; ни одного же кусочка мяса на этих костях уже не было.

— Это тату, — спокойно заметил Гуапо.

— Армадилл? — переспросил дон Пабло.

— Конечно, — ответил индеец. — Вот и его нора. Смотрите.

И действительно, возле того самого места, где лежал мертвый олень, в зелени виднелась большая дыра, а в нескольких ярдах от нее и другая, такая же.

— Вот из этого отверстия он вышел, — продолжал Гуапо, указывая на последнее отверстие. — Теперь его уже там нет; мясо оленя съедено, кожа высохла, значит нашему броненосцу нечего больше тут делать.

Дон Пабло был в восторге от этого случая, потому что он давал ему возможность проверить все рассказы, которые он слышал об армадиллах. Эти животные могут смело стать в ряды самых лучших землекопов; они роют землю с такой необыкновенной быстротой, что можно подумать, будто земля поглощает их в ту минуту, когда вы их заметили или когда они заподозрят какую-нибудь для себя опасность. Но так как зубы у них слабы, а некоторые виды и совсем не имеют их, то им по необходимости приходится питаться мягкими веществами, первое место среди которых занимает гниющее мясо. Чтобы начать труп с самой мягкой части, они делают подкоп, который дает им возможность подобраться к трупу снизу, прогрызть его, войти внутрь и находиться там до тех пор, пока не останется только голый остов мертвого животного.

После этой остановки наши каскарильеры продолжали свой путь, и дон Пабло много расспрашивал Гуапо о броненосцах, или тату, с привычками и образом жизни которых индеец был хорошо знаком; раньше он часто охотился на них и лакомился их мясом, не испытывая ни малейшего отвращения при мысли, что они питаются падалью. Правда, и американцы белой расы не больше брезгуют мясом армадиллов, чем индейцы; хотя, впрочем, они выбирают те породы, которые, как предполагают, питаются в основном растительной пищей. Вблизи городов разные породы тату посещают кладбища и тут без разбора съедают все мягкие мясистые остатки, какие находят. Муравьев тату уничтожают даже больше, чем муравьеды, потому что они не ограничиваются тем, чтобы пробить отверстие в муравейнике, как это делают тамандоа; они делают широкую брешь и нападают на личинки. Для муравьев же это самое страшное несчастье, потому что они заботятся о своих личинках больше, чем о собственной жизни: поэтому истребление личинок приводит их в отчаяние, лишает бодрости; они уже не исправляют своих построек, и колония, оставшись без крова, оказывается беззащитной, легко подвергается нападениям всех своих врагов и вскоре окончательно гибнет.

Хотя армадилл, или тату, и питается отвратительной пищей, падалью, но тем не менее мясо его имеет очень приятный вкус, в противоположность тапиру, который сам питается только сочными растениями, а мясо имеет горькое и жесткое. Вкус тату немного напоминает вкус очень маленького поросенка; и если его зажарить, не снимая костистой брони, как это делают индейцы, то он не уступает по вкусу жареной свинке; скорее даже оказывается вкуснее.

Гуапо не называл это животное армадиллом; это название испанское и происходит от слова armado, что значит вооруженный, потому что тату покрыт костяной или чешуйчатой броней, напоминающей броню древних рыцарей. Он имеет шлем на голове, латы на спине, а конечности его защищены нарукавниками и наножниками. Это вооружение изменяется в строении отдельных своих частей, смотря по тому, к какому виду принадлежит животное, которое носит его; между костистыми щитами, из которых состоит это вооружение, пробивается большее или меньшее количество шерсти, покрывающей кожу животного. Индеец не знал, конечно, ничего о том, что некогда люди носили вооружение животного, хотя ему в совершенстве были известны не менее интересные подробности обо всех видах армадиллов, которые водились в этой стране. Он рассказал Леону, что одни из них величиной не больше крысы, а другие по росту не уступают барану. Одни ходят медленно, а другие быстрее человека; есть такие, которые очень мало возвышаются над землей, так что, когда притаятся, то легко остаются незаметными, и походят на легкую неровность почвы (к этому виду принадлежал тот броненосец, подкоп которого наши колонисты видели у трупа оленя); и есть другие, тело которых почти шарообразно, почти столь же кругло, как мяч.

29. ОХОТА НА АРМАДИЛЛА

Разговаривая таким образом, наши работники подошли к хинным деревьям и начали трудиться с тем большим усердием, что эти новые заросли оказались еще богаче, чем предыдущие.

Как раз возле рощи находилась поляна, и, подходя, они заметили там целую стаю черных коршунов, или замуров. Птицы собрались у трупа другого мертвого оленя, который лежал на земле. При первом же звуке топора коршуны улетели, но очень скоро снова возвратились, потому что они далеко не из робких птиц.

Во всем этом не было бы ничего удивительного, если бы труп не оказался трупом оленя, потому что это был уже второй олень, которого колонисты нашли мертвым на своей дороге в это утро. Кто мог убить его? Какой-нибудь хищный зверь? Но в таком случае он растерзал и пожрал бы их, если только это не была пума, которая действительно умерщвляет иногда животных больше, чем может съесть.

Дону Пабло пришла в голову мысль, что животные были умерщвлены стрелой какого-нибудь индейца, и эта мысль сильно встревожила его; ведь это служило бы свидетельством опасного соседства какого-нибудь враждебного племени индейцев, которые могли бы уничтожить его плантации и даже угрожать здесь семье. Гуапо давно ушел из этих мест и не мог ничего сказать по этому поводу; племена индейцев очень часто меняют места жительства, и потому он не мог знать, не поселилось ли какое-нибудь из них, а если поселилось, то какое именно.

— Чунко, — сказал он, — заходят иногда сюда.

И эти слова не могли рассеять опасений дона Пабло, потому что чунко были самыми воинственными из всех племен, обитавших в здешних лесах. Чунко питают отвращение к белым и притом еще мстительны и жестоки; это именно они уничтожали несколько раз миссии. Если бы действительно оказалось, что чунко поселились поблизости, Гуапо нашел бы уже какой-нибудь их след, но следов не было. Его уверенность успокоила дона Пабло, потому что он хорошо знал: во всем, что касается безопасности его семьи, он вполне может положиться на верность слуги.

Некоторое время спустя внимание наших работников снова было привлечено коршунами. Оправившись от испуга, эти отвратительные птицы возвратились к трупу и с жадностью принялись глотать куски разложившегося мяса. Но вдруг все они вспорхнули, видимо очень испуганные, хотя кругом не видно было ничего такого, что могло бы объяснить их страх. Коршуны тем не менее расположились в нескольких шагах от трупа, и шеи их, вытянутые по направлению к трупу, словно указывали на то, что существо, внушавшее страх птицам, находится в этом трупе.

Заинтересованные каскарильеры прекратили свою работу, и стали наблюдать за коршунами. Те вскоре оправились от испуга и, снова возвратившись к трупу, принялись терзать его с прежней жадностью, но почти тотчас же опять покинули добычу, всполошившись, как и раньше.

На этот раз Гуапо понял, в чем дело, и объяснил загадку.

— О, конечно, это тату! — воскликнул индеец.

— Где он? — быстро спросил дон Пабло.

— Там, мой господин, в трупе оленя.

Дон Пабло приблизился и действительно увидел армадилла, он пожирал снизу труп, верхнюю часть которого уничтожали птицы. Животное спокойно продолжало пировать, да и коршуны, в которых жадность возобладала над робостью, решились на этот раз не обращать внимания на незваного гостя, который разделял с ними добычу. Но доброе согласие продолжалось недолго. Что-то разозлило коршунов, быть может, броненосец оцарапал своей чешуей лапу одного из них, а может быть, и по какой-нибудь другой причине, но птицы вдруг набросились на него. Животное, не имея возможности отразить нападение, ограничилось тем, что воспользовалось своими орудиями защиты. Тату прижался к земле и совершенно укрылся под свою броню; в таком положении ему не страшны были клюв и когти самого орла. Коршуны поняли бесполезность своих усилий и отказались от прямой борьбы. Но если они и не смогли прогнать армадилла, то все же решили не позволять ему участвовать в пиршестве; и действительно, каждый раз, как тату высовывал голову, чтобы откусить мяса, один из коршунов тотчас оказывался рядом, и клюв его заставлял армадилла снова прятаться в броню. Видя наконец, что ничего не может поделать, тату начал рыть землю и в несколько секунд исчез, к великому изумлению замуров, которые были поражены этим внезапным исчезновением армадилла не меньше, чем и встречей с ним в трупе оленя.

Едва закончилась эта сцена, как появились два новые армадилла, они бежали со стороны реки, по скалам, окаймлявшим ее берег и примыкавшим к лужайке, на которой находились наши работники. Оба были из крупной породы и торопились воспользоваться хоть остатками трупа прежде, чем он был бы совсем уничтожен. Но тут уж Гуапо не мог больше выдержать, — он так любил жаркое из армадилла! И вот с топором в руке он бросился навстречу двум тату. Дон Пабло и Леон, которым эта охота понравилась, последовали за ним.

Заметив охотников, армадиллы, не страшные уже для коршунов, быстро повернули назад. Гуапо ускорил шаг, догнал одного из них и успел схватить за хвост как раз в тот момент, когда животное зарывалось в землю и уже готово было в ней исчезнуть. Хотя индеец хорошо знал, что ему не удастся вытащить животное из ямы, но решил хоть не дать ему глубже зарыться.

Тот же из армадиллов, за которым гнались дон Пабло и Леон, достиг края обрыва гораздо раньше, чем его преследователи, и остановился, словно раздумывая, как быть дальше. Охотники были очень довольны, заранее торжествуя, что загнали его в такое место, где, как они были уверены, зверь не сможет ускользнуть от них; потому что скала эта ярдов в четырнадцать высотой, была совершенно обнажена и отвесно спускалась к воде. Вот они догнали животное, уже руки их протянулись, чтобы схватить его, как вдруг (представьте себе только удивление и разочарование бедных охотников!) тату свернулся клубком и покатился по отвесной скале вниз, достиг дна совершенно невредимым, а затем скрылся в одной из расселин так быстро, что невозможно было заметить, куда он делся.

Тогда отец и сын вернулись к Гуапо, который продолжал держать своего тату и давно уже звал их на помощь. Но и общими усилиями все трое не могли вытащить армадилла из ямы, хотя он только наполовину ушел в нее. Скорее можно было оторвать хвост животного, чем вытащить его, — это не раз случалось с охотниками. Вот почему решили действовать иначе: дон Пабло сменил индейца и держал армадилла, а Гуапо раскопал землю и только таким образом вытащил животное, ударил его топором по голове, а по окончании работы отнес домой, где тату и был зажарен в своей броне.

30. ОЦЕЛОТ

В течение всего лета дон Пабло, Гуапо и даже Леон работали без устали, собирая кору хинных деревьев. Они не пропускали ни одного дня, кроме воскресенья, которое посвящали отдыху. Бог присутствует в пустыне так же, как и в городах, и служение ему не менее отрадно в тени деревьев, чем под сводами храмов, где раздаются звуки органов.

На протяжении недели, пока остальные члены семьи работали в лесу, донна Исидора и маленькая Леона также не оставались без дела, как мы говорили уже об этом в одной из предыдущих глав. Но стряпня и прочие хозяйственные заботы не занимала у них всего времени. И они нашли чем заняться в свободные часы, причем занятие это обещало быть почти таким же прибыльным, как и собирание хинной коры: они стали готовить ваниль.

Несколько дней спустя после того, как семья поселилась на этом месте, дон Пабло открыл позади сада и виноградника вьющееся растение, которым было покрыто каждое дерево. Это растение корешками своего стебля немного походило на плющ и было покрыто множеством зеленовато-желтых цветов с белым оттенком. Дон Пабло определил, что это растение, которое дает ваниль, причем особый ее сорт, который французы называют lec; приятностью аромата он превосходит все другие. Так как на дереве находилось по несколько лоз, а других сортов разновидностей растения между ними не было, то дон Пабло заключил из этого, что лозы были посажены и возделаны теми же миссионерами, трудам которых обязан был своим существованием весь этот роскошный сад.

Через известный промежуток времени вместо цветов на растении появились стручки, дюймов в десять длиной и немного потолще лебединого пера. Стручки эти, желтые, сморщенные, слегка сплющенные, заключали в себе мясистое вещество, которое окружало громадное количество мелких, как песок, семян. Благодаря чудесному запаху, который исходит от этих стручков, они ценятся очень дорого. Донна Исидора решила заняться приготовлением этих стручков, чтобы можно было сохранить их. Как раз это дело и занимало большую часть их времени.

Они срывали стручки немного раньше, чем те созревали, и нанизывали на нитку за тот конец, который был ближе к стеблю. После этого стручки погружали на минуту в кипящую воду, из-за чего они становились белыми, а затем развешивали на несколько часов на солнце, протягивая нитки, на которые стручки были нанизаны, от одного дерева к другому. На следующий день стручки слегка смазывали маслом, после чего заворачивали в пропитанную маслом вату, чтобы они не раскрывались. Через несколько дней нитку выдергивали, продевали ее в другие концы стручков и снова развешивали между деревьями. Это делалось для того, чтобы из стручков, которые теперь висели проколотыми концами вниз, могла вытекать клейкая жидкость, заключающаяся в стебле. Чтобы ускорить этот процесс, наши работницы слегка сжимали стручки. По мере того как стручки высыхали, они теряли почти половину своих размеров и принимали красновато-бурый цвет. Наконец, их еще раз слегка смазывали маслом, и после этого оставалось только уложить их в маленькие коробочки, которые специально для этого были сделаны из пальмовых листьев.

Так дона Исидора и Леона содействовали тому, чтобы увеличить семейное богатство.

Но хоть работа вынуждала их проводить почти целые дни дома, и они не обошлись без приключений.

Однажды Леона сидела во дворе, нанизывая стручки на нитку. Мать в это время находилась в комнате, где занималась укладкой готовых стручков. Вдруг девочка закричала:

— Мама, мама, скорее иди сюда! Посмотри, какая прекрасная кошка!

Донна Исидора, страшно испуганная, сразу выбежала из комнаты; она боялась, чтобы девочка не приняла за кошку ягуара. Леона показала рукой на противоположный берег реки. Взглянув туда, мать действительно увидела какое-то пятнистое животное, похожее на кошку, только гораздо больших размеров, хотя оно было и меньше, чем ягуар. Дикий зверь подошел к воде, как будто желая утолить жажду; но, к ужасу донны Исидоры, он погрузился в воду, переплыл реку и пошел, направляясь к дому. Несчастная мать схватила за руку Леону, быстро втащила в комнату и заперла дверь, которую, кроме того, стала еще заваливать чем могла. Но что значила эта слабая защита против ягуара, который своими мощными когтями в минуту может разворотить дом из бамбука! Донна Исидора была не из робкого десятка и старалась не терять присутствия духа. Она решила защищать свою жизнь и особенно жизнь дочери. Взяв пистолеты мужа, которые, как она знала, были заряжены, она стала таким образом, чтобы через щели между бамбуковыми столбами видеть все, что происходит во дворе.

Зверь уже был у порога дома и остановился, будто обдумывая, с чего начать. Он был не очень большим, что немного успокоило донну Исидору; но все же вид его был страшен: тигровые глаза и белые зубы, которые зверь время от времени оскаливал, приподнимая дрожащую верхнюю губу, могли внушить страх кому угодно.

Постояв несколько минут неподвижно, зверь начал обходить дом, осматривая стены с тем, чтобы найти в них отверстие, через которое он мог бы войти. Донна Исидора следила за каждым его движением, готовая выстрелить при первой же попытке к нападению.

Мул в это время был позади дома; привязанный к одному из деревьев, он спокойно пасся в тени. Неизвестно, встречал ли когда-нибудь наш хищный зверь в своей жизни мула; вероятно, нет, потому что, увидя его, он с любопытством подошел к нему сзади, к самым ногам, очевидно, не подозревая, чем это может кончиться. Мул, хоть и очень испуганный, все же не преминул воспользоваться положением, в какое стал враг, и лягнул его с такой силой, что отбросил шагов на десять. После чего донна Исидора увидела, как зверь в ужасе со всех ног бросился бежать к берегу, прыгнул в воду, переплыл на другую сторону реки и там исчез среди пальм.

Освободившись от опасности, донна Исидора вышла и в благодарность за спасение дала мулу большую меру орехов мурумуру и долго поглаживала его, — это доброе животное всегда очень чувствительно к ласке.

О приключении рассказали мужчинам, как только они вернулись из лесу. Из описания незваного гостя, сделанного донной Исидорой, Гуапо и дон Пабло поняли, что это был не ягуар. Ягуар не испугался бы мула, а одним ударом раздробил ему череп и потащил в лес; но скорее всего он сразу ворвался бы в дом и наделал ужаснейших несчастий. По всей вероятности, это был только оцелот, пятнистая окраска которого очень походит на окраску ягуара.

В монтанье встречается много различных видов животных, принадлежащих к тому же семейству, что и кошки.

Среди индейцев встречаются, однако, храбрецы, которые не боятся нападать на ягуара; они преследуют его до самого логовища и там вступают с ним в схватку, имея одно оружие — копье, которым они его прокалывают обычно с первого удара. Но иногда бывает, что охотник и промахивается. Жизни его в таком случае грозила бы гибель, если бы в другой руке он не держал наготове овечьей шкуры, которую сразу подставляет страшному противнику. Разъяренный зверь бросается на шкуру и с бешенством раздирает ее; охотник же пользуется этой минутой, чтобы нанести второй удар, который почти всегда уже бывает точен.

Многие причины побуждают человека к охоте на ягуара. Чаще всего, конечно, он делает это из чувства самосохранения, но нередко им руководит и выгода: великолепная шкура этого животного оплачивается очень дорого, да, кроме того, во многих местностях оценивается еще и его голова. Но, несмотря на то, что ежегодно истребляются тысячи этих страшных зверей, их количество, по-видимому, нисколько не уменьшается. Разведение крупного скота в Южной Америке только способствовало тому, что ягуаров там стало больше, ибо они принялись охотиться теперь за домашними животными. Кто не жил в тех странах, тот не может по-настоящему понять, какой бедой там порой становятся ягуары. Во многих местностях Южной Америки не только плантации, но и целые поселения были оставлены из-за ягуаров, из-за того ужаса, который наводят эти звери на жителей.

31. СЕМЬЯ ЯГУАРОВ

Так как нашим изгнанникам еще не приходилось видеть ни одного ягуара, они начали уже думать, что это животное не водится в их лесу. Может, они и остались бы в этой уверенности, если бы не случай, который произошел в конце лета.

Все хинные деревья, росшие по ту сторону реки, были уже срублены и кора с них снята. Но дон Пабло нашел новые манчи, и наши каскарильеры работали теперь там. Однажды случилось, что Гуапо и Леон отправились на работу одни, а дон Пабло остался дома, чтобы связать в пучки хинную кору, сложенную уже в сарае. Во время работы Гуапо сломал рукоятку топора и пошел домой, чтобы взять новую, которая была сделана им раньше про запас. Таким образом, в манче остался один Леон. Окончив работу, которую мог сделать один, мальчик пошел искать место, где бы мог удобно отдохнуть, и остановился у подножия высокой скалы. Усевшись здесь, он с интересом следил за туканами и попугаями, которые летали над его головой. Рядом с ним в скале было углубление, как бы пещера, дно которой он мог видеть прямо со своего места. Но Леон захотел рассмотреть его получше и подошел ближе к пещере. Из нее в этот миг раздались звуки, похожие на мяуканье. Это еще больше заинтересовало мальчика, и он решил узнать, что там делается. Подойдя к самому краю и вытянув шею, он заметил двух пятнистых зверьков, очень походивших на кошек. А в доме у них не было кошки.

«Мама жалеет, что у нас нет кошки, — подумал мальчик. — Я слышал, как она несколько раз говорила об этом. А эти так прелестны. Возьму их и отнесу домой. Вот приятный будет сюрприз!»

Мальчик спустился в пещеру и взял обоих котят, которые, несмотря на свой маленький рост, делали все, чтобы исцарапать его. Но Леон был храбр и нисколько не испугался: он взял их под мышки и с торжеством направился с ними домой.

Гуапо заканчивал в это время починку своего топора, дон Пабло складывал кору, а донна Исидора с дочерью занимались по хозяйству. Как вдруг с противоположного берега реки раздался голос Леона:

— Мама! — кричал он. — Мама, посмотри-ка, что я несу! Вот какие красавицы-кошечки!

И мальчик протянул руки с котятами, которых нес.

Услышав эти слова, дон Пабло вышел из сарая, за ним показался и Гуапо. Но вдруг медно-красное лицо верного слуги совершенно побледнело: несмотря на значительное расстояние, которое отделяло его от мальчика, индеец узнал маленьких ягуаров в тех котятах, которых с такой радостью Леон нес домой.

— Боже мой! Он погиб! — испугался и дон Пабло, в отчаянии глядя на берег, где находился его сын.

— Скорее, молодой господин, — кричал Гуапо, — скорее на этот берег. Иначе вы погибли!

Из этих слов индейца, а еще более из жестов, Леон понял, что ему грозит опасность. Но он не понимал, в чем дело, и, казалось, колебался.

— Бегите же, молодой господин, ягуар гонится за вами!

Дон Пабло еще не различал ничего. Но едва успел индеец окончить свою фразу, как два разъяренных зверя выскочили из леса и появились на берегу озера. Нельзя было ошибиться в них: желтые бока, кожа, испещренная пятнами, неистовая ярость — все говорило о том, что это действительно ягуары. В несколько прыжков они были уже на дороге, по которой побежал Леон. Они направились по ней, обнюхивая следы похитителя их детенышей. Иногда звери останавливались, иногда обгоняли друг друга, исчезали среди пальм и, как молнии, снова появлялись.

Донна Исидора и Леона закричали от ужаса. Дон Пабло старался ободрить сына. Гуапо, который, к счастью, успел окончить починку топора, бросился к мосту; дон Пабло, захватив на всякий случай пистолеты, последовал за ним.

Индеец и Леон бежали параллельно по обоим берегам реки.

— Бросьте одного из них, молодой господин, только одного! — закричал Гуапо.

Леон повиновался, не оборачиваясь даже, чтобы посмотреть, куда упал маленький ягуар.

— Теперь бросьте другого! — закричал Гуапо через несколько секунд.

Леон снова повиновался, и вовремя, иначе ему уже не пришлось бы переходить через мост. Ягуары были в двадцати шагах от него, когда он бросил первого их детеныша. Высокая трава, к счастью, совершенно скрывала его. Подбежав к месту, где лежал их детеныш, оба ягуара остановились и принялись облизывать его. Но эта остановка длилась не более минуты. Самка снова пустилась в погоню; самец не замедлил броситься за ней. Скоро они были у того места, где лежал другой детеныш, и остановились снова, чтобы обласкать его.

Донна Исидора и дон Пабло надеялись, что звери не пойдут дальше, а возвратятся в свое логово. Но если американский тигр рассвирепеет, он становится неумолимым и преследует своего врага с настойчивостью, которая не знает преград.

Постояв с минуту над своим детенышем, оба ягуара снова побежали по следу похитителя.

Между тем Леон успел пробежать мост, с которого дон Пабло снял его на берег и приказал бежать что есть силы домой. А сам намерен был не бежать, а заняться кое-чем другим. Дон Пабло знал, что разъяренные животные переберутся через мост с такой же легкостью, как это сделали бы белки, и, не раздумывая, он принялся рубить его, чтобы уничтожить и оставить бездну между собой и кровожадными врагами. Он взялся за топор, все мускулы его напряглись, удары следовали с невероятной быстротой. Вот дерево уже глубоко подрублено, вот уже слышно, как оно трещит, как вдруг, к всеобщему ужасу, ягуары показываются на противоположном берегу. Дон Пабло удваивает усилия. Один ягуар уже на мосту… Вот он остановился; топор продолжает стучать. Ягуар делает прыжок, когти его раздирают кору. Он уже на середине моста, который шатается под ним… Еще удар топора, и дерево падает со скалы, увлекая с собой ягуара в пенистые волны, где он разбивается об острые выступы скалы. Это самка, меньшая из двух, исчезает в глубине пропасти. Но вот появляется самец. Он видел, как его подруга обрушилась вместе с деревом в бездну, и, казалось, понял то, что произошло здесь. Это было видно по его бешенству, по его отчаянной решимости. Быстро, единым взглядом, он измеряет расстояние, которое отделяет его от врага. Что ему теперь до опасности, которой он подвергает себя! Ягуар ни перед чем не остановится, он хочет отомстить за самку или погибнуть. И вот он немного отступает назад, останавливается, подбирается для отчаянного прыжка… Гуапо ждет его на другом берегу. Ягуар прыгает. Словно стрела, пролетает над бездной и цепляется когтями за берег. Тело его висит над пропастью, но он тем не менее уверен, что жертва не уйдет от него. Еще усилие гибкого и сильного тела — и горе индейцу, на которого обрушится этот зверь, жаждущий крови и мести! Но и Гуапо, в свою очередь, тоже бросается вперед и наносит страшному противнику удар в голову. Удар получается неудачным. Ягуар взмахнул лапой и когти вонзились в ногу индейца. Нет сомнения, что Гуапо был бы сброшен этими когтями в бездну, если бы в то же мгновение не раздался выстрел из пистолета, приставленного к самой голове зверя. Мертвый ягуар полетел в пропасть.

Дон Пабло взял на руки своего верного слугу и отнес домой, где донна Исидора перевязала глубокую рану, нанесенную ягуаром.

32. ПЛОТ

Это было самое сильное из потрясений, которые испытали наши изгнанники с того времени, как поселились в лесу. Но тем не менее они были довольны последствиями, которые повлекла за собой ошибка Леона: благодаря ей они отделались от ужасного соседства, и Гуапо уверял, что теперь им нечего более опасаться ягуара, так как, вероятно, в окрестностях других не было. Но, зная бродячие наклонности этих животных, наши колонисты не могли считать себя в полной безопасности и потому решили принять все предосторожности.

Маленькие ягуары, которых Леон принял за кошек, остались на другом берегу, где без всякого сомнения скоро стали бы добычей волка, орла или коршуна, быть может, даже и муравьев. Гуапо перебрался вплавь через реку, нашел ягуарят, убил и, связав вместе, принес домой. Он собирался что-то сделать из шкур.

Однажды Леон и индеец отправились на свою обычную работу, как вдруг до них долетел какой-то шум. Они направились к тому месту, откуда доносился этот шум, и увидели на ветвях не очень высокого дерева дюжину маленьких обезьянок, которые сплелись вместе и держались одна за другую своими цепкими хвостами, по всей вероятности, для того, чтобы согреться. Леон и Гуапо бросились к ним и схватили трех или четырех, прежде чем бедные малютки успели убежать. Но колонистам удалось сохранить только одну, остальные вскоре умерли. Это было прелестное маленькое создание, настоящий саймири, или обезьяна-белка, называемая также тити. Шелковистая шерсть ее была оливково-зеленого цвета, а большие выразительные глаза то наполнялись слезами, то блестели радостью, как глаза ребенка.

Наши каскарильеры трудились еще целое лето. Хинных деревьев было в избытке, и они росли так близко, что можно было собрать много коры. Семья отличалась замечательным трудолюбием, все работали не покладая рук.

Однако эта дикая жизнь, хоть и не лишенная радостей, удовольствий и тревог, в конце концов утомила дона Пабло и его жену. Они вовсе не имели намерения окончательно поселиться в лесу. Только страх казни заставил их искать себе здесь убежища, и если бы не обилие хинных деревьев, которые давали им возможность приобрести определенное состояние, то они постарались бы пройти этот лес как можно быстрее и даже не подумали бы о том, чтобы поселиться в нем. Не только желание возвратиться к цивилизованной жизни побуждало их поскорее покинуть монтанью, но и постоянные опасности, которые угрожали здесь детям: ягуары, пумы, змеи; даже люди могли внезапно появиться здесь и принести гибель. Правда, до сих пор изгнанники не встречали следов индейцев; но здесь случается иногда, что отдельные племена живут годами по соседству друг с другом, совершенно не подозревая об этом. Вот почему колонисты никак не могли быть уверены, что индейцы внезапно не нападут на них, и потому жили в постоянном беспокойстве. Все это подтолкнуло дона Пабло к решению: как только наступит весна, построить плот и спуститься на нем по течению этой большой реки. Гуапо никогда не поднимался и не спускался по ней; но после некоторых наблюдений он вспомнил те рассказы, которые слышал от индейцев своего племени, и сказал, что эта река, должно быть, Пурус, который впадает в Великую реку между устьями Мадеры и Коари.

Итак, еще несколько месяцев, и вся семья тронется в путь, в надежде снова войти в общество, откуда она так жестоко была изгнана. Но наши беглецы не сидели сложа руки в течение этих последних месяцев, несмотря на то, что нельзя было собирать кору в это время. Они нашли другое сырье для промышленности — лианы smilax oflicinalis, которые густо росли на берегах реки. Из этих лиан производят сарсапарель; и дон Пабло, осмотрев несколько найденных корней, пришел к выводу, что это растение принадлежит к самой лучшей породе; как и хинных деревьев, существует много видов лиан, и из них вырабатывают сарсапарель различного качества. Smilax, о котором мы говорим, лиана цепкая, которая пускает много длинных корней толщиной с гусиное перо. Все дело тех, кто собирает сарсапарель, состоит в том, чтобы рыть землю и вытаскивать из нее эти корни, которые затем высушиваются и связываются в пучки. Этим и занимались дон Пабло, Леон и Гуапо до самого дня отъезда; они работали с таким усердием, что к концу зимы в обширном сарае, который был выстроен для сохранения хинной коры и куда складывали также заготовленную ваниль и сарсапарель, не осталось ни одного свободного уголка.

Но перед тем как отправиться в путешествие, которое сулило новые опасности и исход которого никто не мог предвидеть, дон Пабло послал своего верного слугу в горы, чтобы разузнать там, не произошло ли в перуанских делах перемен, которые позволили бы изгнанникам вернуться на родину. Гуапо отправился к хижине своего друга вакеро, который жил в пуне и обещал следить за политическими событиями. Но, увы, не было никакой надежды на возможность возвратиться. Страной управляли тот же вице-король, тот же совет, и голова дона Пабло по-прежнему была оценена как голова злодея. Когда Гуапо принес эти вести, не оставалось ничего иного, как готовиться к отъезду, и изгнанники приступили к постройке плота. Стволы цеибы, из которых он должен был состоять, были уже срублены заранее. Теперь их связали вместе и поставили на них просторный шалаш, удобный, как и дом: он был сделан из бамбука и пальм и покрыт листьями буссу. Потом выдолбили маленький челнок, который должен был служить шлюпкой, а два другие побольше, были привязаны к обоим сторонам плота, чтобы поддерживать его. Кладь была заботливо распределена по всей оставшейся свободной поверхности плота, после чего ее прикрыли листьями пальм, как брезентом; все было готово к отплытию.

Что же касается лошади и мула, которые так хорошо несли свою службу, — то взять их с собой было невозможно. Мула, это доброе животное, которое оказало столько услуг и так ловко лягнуло оцелота, решили подарить пастуху пуны, куда Гуапо и отвел его. Оставалась еще лошадь.

Долго рассуждали, что с ней делать. Конечно, не пройдет и недели, как она станет добычей хищных зверей, если ее бросить здесь. Гуапо настоял на своем: лошадь была жирна, как кабан, благодаря орехам мурумуру она достигла такого состояния, когда индейцы находят лошадиное мясо вкусным, — и Гуапо убил ее. Правду сказать, сделано это было не без горести и колебаний: но в конце концов сарбакан и кураре были пущены в ход; с бедного животного содрали шкуру, а мясо разрезали на куски и высушили, потом снесли на плот, чтобы оно послужило пищей во время путешествия.

Наконец семья покинула дом, захватив с собой все, что смогла, из утвари. Дойдя до конца долины, изгнанники оглянулись, чтобы сказать последнее «прости» своему убежищу После этого они пошли дальше. Леона несла на плече общего любимца — маленького саймири; подошли к плоту, и несколько минут спустя он понесся по водам Пуруса.

33. БРАТ-СПАСИТЕЛЬ

Река текла со скоростью четыре мили в час, и нашим путешественникам надо было только держаться середины, чтобы плыть с этой скоростью; благодаря широкому веслу, которое было прикреплено сзади и служило рулем, они без труда справлялись со своей задачей. Дон Пабло и Гуапо поочередно сменялись у руля; некоторое напряжение возникало, когда приходилось огибать какой-нибудь выдавшийся полуостров или избегать опасного водоворота. Тогда работали оба вместе. Когда же плот спокойно скользил по реке, вся семья сидя любовалась открывающимися все новыми и новыми пейзажами. Часы проходили незаметно в этих наблюдениях и разговорах, которые вызывала каждая возникающая картина. Иногда внимание привлекали громадные пальмы, возвышавшиеся на берегу реки; их сменяли высокие лесные деревья, покрытые лианами, которые, точно чудовищные змеи, обвивались вокруг исполинских стволов. Потом густые кустарники длинными ветвями спускались иногда к самой реке и были так непроходимы, что негде было и ступить по берегу. А там — песчаные отмели, острова, иные почти обнаженные, маленькие, другие — побольше, покрытые густым лесом… Хотя вообще местность была не очень гористая, все же время от времени попадались небольшие холмы, множество животных, птиц и деревьев таких пород, которых до сих пор путешественники еще не встречали, увеличивали разнообразие пейзажа и вызывали новый интерес.

К вечеру путешественники успели проплыть около двадцати миль и остановились для ночлега. Берег в том месте, которое они выбрали, зарос густым лесом, состоявшим из громадных деревьев, которые возвышались словно колонны; под мрачными сводами раздавались крики цепкохвостых обезьян, смешанные с голосами всевозможных ночных зверей, которыми были переполнены эти места. Обезьяны не пугали путешественников; но крики ягуара ясно слышались в звуках этого концерта и наводили ужас. Гуапо подбросил побольше дров в костер, который был разведен, чтобы сварить ужин, потом зажег еще целый ряд огней, расположив их полукругом, так, чтобы краями своими эта дуга упиралась в реку, в середине огненного полукруга путешественники развесили свои гамаки. Но даже огромные костры иногда не могут отогнать ягуара; поэтому дон Пабло решил, что мужчинам придется поочередно бодрствовать возле спящей семьи. Первым доверили дежурить Леону, который не один раз доказал уже, что был храбр. Через два часа его должен был сменить Гуапо, после которого наступала очередь дона Пабло — ему предстояло бодрствовать до рассвета. При малейшей опасности дежурные должны были сразу же разбудить всех.

Леон уселся возле гамака, в котором спала сестра; слабая девочка нуждалась, как ему казалось, в особом покровительстве. Возле мальчика лежали два заряженных пистолета, чтобы в случае нападения зверя он мог бы пустить их в дело. Все были уверены, что Леон сможет это сделать вполне хладнокровно и вместе с тем умело.

Прошло около получаса, как мальчик заступил на свой пост. Он посматривал то на реку, то на темный лес, который время от времени словно оживлялся, и тогда с новой силой продолжался адский концерт. Потом вдруг все это сменилось глубоким молчанием. В такие мгновения и раздавался жалобный крик хищной птицы, которая именно поэтому и получила поэтическое название anima perdida (погибшая душа).

Несмотря на шум леса и реки, Леон чувствовал, что дрема понемногу одолевает его. Он с наслаждением лег бы на землю и уснул, забыв обо всех опасностях, нисколько не заботясь ни о змеях, ни о пауках, ни о скорпионах. Трудно выразить словами, до какой степени сильно могущество этой настоятельной потребности в сне; под ее влиянием человек становится безразличным к опасностям, даже если и сознает их. Леон ничего не боялся сам, но он помнил, что оберегает других, и старался не обмануть их доверия. Мальчик быстро встал, протер глаза, пошел к реке, освежился водой и снова сел возле сестры. Но вот он опять начал дремать, голова его уже склонилась на грудь, как вдруг Леона вскрикнула. Крик этот сразу разогнал сонливость мальчика. Он поднял глаза, ему показалось, будто гамак слегка покачивается; но Леона лежала совершенно неподвижно и спала.

— Бедная сестра, — вполголоса проговорил мальчик, — вероятно, ей снятся змеи или ягуары! Уж не разбудить ли ее? Нет, она так глубоко спит.

И он продолжал смотреть на гамак, внутри которого ему не все было видно с того места, где он сидел. Но вот маленькая ножка девочки высунулась из гамака; она была обнажена, и Леон с удивлением заметил, что какая-то красная нить тянулась от большого пальца и по всей стопе. Мальчик присмотрелся и в ужасе вскочил; эта красная нить могла быть только сочившейся кровью. Первой мыслью Леона было позвать на помощь, но благоразумие остановило его. Кто знает, быть может, шум разъярит то неизвестное существо, которое залезло в гамак, и оно, пожалуй, нанесет своей жертве еще более опасную рану. Лучше, сохраняя тишину, подстеречь врага и при удобном случае убить.

Леон осторожно поднялся и, стараясь не шуметь, склонился над гамаком.

34. ВАМПИР

Голова Леона коснулась головы девочки, он слышал ее ровное дыхание. С беспокойством осматривал он гамак, складки одеяла; но нигде не замечал ничего такого, что могло бы объяснить появление кровавой полоски на ноге сестры.

«Быть может, змея, — подумал он. — О Боже мой, что, если это была коралловая змея или маленькая ехидна?»

Встревоженный этими мыслями, он вдруг услышал едва уловимое хлопанье крыльев и слабое колебание воздуха.

Мальчик скорее чувствовал, чем слышал, что над самой его головой, порой даже слегка касаясь волос, что-то то появляется, то исчезает во мраке. Неужели птица?

И вдруг он весь задрожал: отвратительное создание, мелькнувшее у него перед глазами, распростерло крылья над ногой Леоны и с жадностью стало сосать кровь; белые зубы хищника блестели, а злые маленькие глазки, отражавшие пламя костров, словно искрились в темноте. При свете костров можно было даже различить рыжие волосы, покрывавшие его тело, и большие перепончатые крылья. Это был вампир-кровосос. Но как ни отвратительно это создание, Леон почувствовал облегчение, узнав его. Вампир не ядовит, и раны, нанесенные им, могут быть опасны только вследствие потери крови. Леон, однако, схватил пистолет и выстрелил, прицелившись в голову животного. Оно упало с резким криком. Выстрел и крик разбудили семью. Увидя кровь на ноге Леоны, все очень испугались, но, поняв, в чем дело, успокоились; ранку сразу перевязали: дня два или три девочка еще чувствовала небольшую боль, но этим и ограничились неприятные последствия.

Известно, что вампир не причиняет смерти непосредственно и сразу; жертвы его погибают только при повторяющихся нападениях из-за потери крови. Небольшое количество крови, которое высасывает вампир в один прием, чуть заметно ослабляет животное. Но ранка остается открытой, и так как кровососание повторяется несколько ночей подряд, то оно и становится в конце концов смертельным для жертвы вампира. Тысячи быков и лошадей ежедневно умирают таким образом на обширных пастбищах Южной Америки. Они угасают, так и не узнав, кто же тот враг, который умерщвляет их, потому что ранка, нанесенная им, не причиняет жертве ни малейшей боли. Очень редко случается, чтобы вампир разбудил животное, из которого пьет кровь.

Чтобы понять, как же вампир высасывает кровь из своих жертв, стоит взглянуть на его морду, хорошо приспособленную для этой цели, на тот особый придаток в форме листа, который окружает его рот. Но каким образом он наносит рану, все-таки непонятно; и простые люди, кровью которых он живет, знают об этом так же мало, как и натуралисты. Гуапо тоже не мог, конечно, объяснить этого; зубы у вампира достаточно широки, но, по-видимому, они не имеют никакого отношения к ранке, которую он наносит; по крайней мере, насколько можно судить по их виду, они ни в малейшей степени не приспособлены для этого. Притом укус непременно разбудил бы жертву, как бы глубок ни был ее сон. Вампир не имеет также ни когтей, ни жала, ни хоботка, которые могли бы служить ему как бы ланцетом. Каким же образом добирается он до крови? Существует много теорий, которыми старались объяснить эту загадку. Одни предполагают, что своей мордой вампир растирает кожу жертвы до крови. Другие думают, что он наносит рану одним из клыков, которые у него очень длинны и сильны; при этом он якобы упирается в тело животного клыком, а затем быстро кружится, точно на шпильке, до тех пор, пока не пробуравит кожу жертвы. Взмахи крыльев навевают прохладу на спящего и этим притупляют боль, потому-то жертва обычно и не просыпается. Но, по правде сказать, это не очень убедительная гипотеза.

Некоторые натуралисты даже отрицали существование вампира только потому, что подобное существо казалось им слишком чудовищным, а рассказы о нем просто баснословными.

Кабинетные ученые часто не верят рассказам о нравах животных, которых сами они никогда не видели, и не верят в основном под тем предлогом, что эти нравы кажутся им необъяснимыми и предполагают существование у животного большего ума, чем готовы допустить в нем эти самые ученые. Но ведь они видят возле себя, например, пчел, муравьев, ос, удивительное поведение которых должно было бы научить их не считать вздорными рассказами то, что говорят очевидцы о животных, обитающих в других частях света, какими бы странными эти свидетельства ни казались.

Разве не известно, что москиты запускают свое жало в тело человека, чтобы упиться его кровью? Почему же не может сделать это и летучая мышь? Что здесь такого невероятного?

Иные ученые, впрочем, соглашались признать опасность вампира, но только по отношению к домашним животным; на человека, добавляют они, вампир не нападает. Но какая разница для вампира, имеет ли его жертва четыре ноги или только две? Он безбоязненно нападает даже на самых крупных четвероногих, которые гибнут в Южной Америке бессчетно.

Известно, что в одном большом стаде в течение только шести месяцев погибло по этой причине несколько сот голов. И вакеро, которым выплачивают условленную сумму за каждого убитого вампира, уничтожили их более семи тысяч штук в течение только одного года. Есть даже люди, которые не имеют другого занятия, кроме этой охоты, так как собственники стад поощряют и щедро вознаграждают истребление вампиров.

Индейцы и путешественники сильно жалуются на вампиров, и некоторые из них всю ночь спят, совершенно закутавшись в одеяла, несмотря на нестерпимую жару. Потому что, если оставить какую-нибудь часть тела открытой, вампиры не преминут этим воспользоваться. Замечено, что чаще всего они ранят большой палец на ноге, — впрочем, быть может, потому, что он чаще всего оказывается обнаженным. Случается, что из нескольких человек, спящих рядом, одни становятся жертвами вампира, а других он не трогает; это же замечание относится и к москитам. По всей вероятности, во вкусе крови людей существуют свои различия, в которых это отвратительное существо очень тонко разбирается. Чтобы отогнать вампиров, применяются кайенский перец, которым натирают кожу; но это не всегда помогает. Его же используют и для того, чтобы залечивать раны, нанесенные вампирами.

Кроме вампира, в Южной Америке существует множество других пород летучих мышей. Вообще можно сказать, что во всем классе млекопитающих отдел рукокрылых имеет наибольшее количество семейств и видов, а из всех местностей земного шара тропическая Америка наиболее заселена этими ужасными созданиями. Некоторые их виды едят только насекомых; другие питаются исключительно растениями. Но все они, каковы бы ни были их нравы, одинаково безобразны, имеют одинаково отталкивающий вид, а некоторые еще и отвратительный запах, что, впрочем, не мешает индейцам и даже французским креолам, живущим в Гвиане, лакомиться супом из летучих мышей. По этому поводу можно, пожалуй, заметить только одно: о вкусах не спорят.

Гуапо также, без сомнения, любил их, потому что как только наступила его очередь бодрствовать, он поднял убитого вампира, проткнул его палкой, зажарил, и, когда ужин оказался готов, с аппетитом его съел.

Каково же было изумление наших путешественников, когда, проснувшись на следующее утро, они увидели четырнадцать штук этих летучих мышей, лежащих на земле. Это Гуапо убил их во время своего дежурства. А когда путешественники уже сели на плот, чтобы плыть дальше, их внимание было привлечено странным видом одного дерева, которое казалось все усеяно гнездами или пучками особого рода мха, который походил на висящие тряпки. Путешественники приблизились к дереву и увидели, что это была огромная стая летучих мышей, висевших на ветвях во всевозможных положениях, какие только можно себе представить; все они были погружены в глубокий сон. Одни висели вниз головой, другие держались на ветке одним из крыльев, некоторые зацепились только загнутым кончиком хвоста. Наконец, были и такие, которые запустили свои когти в какую-нибудь трещину в коре дерева и таким образом держались на его стволе.

Это был самый странный насест, какой путешественникам встречался когда-либо. Несколько минут семья рассматривала эту картину, потом уселась на плот и продолжала плыть вниз по течению реки.

35. МАРИМОНДЫ

Изгнанники преодолели еще около двадцати миль и могли бы плыть дальше, потому что до вечера было далеко, однако они предпочли остановиться и воспользоваться для ночлега таким прелестным местом, подобного которому могло и не встретиться дальше. Это был мыс, совершенно лишенный какой бы то ни было растительности. В период дождей он покрывался водой и становился частью русла реки; но в то время, когда наши путешественники пристали к нему, почва здесь была сухая и даже словно утоптана ногами животных. Действительно, это было любимое место отдыха, которое избрали себе морские свинки, когда приходили к реке или уходили от нее. Видны были также следы тапиров и пекари.

На мысе не было деревьев, чтобы повесить гамаки, но можно было лечь и на земле, настолько гладкой, что вряд ли стоило здесь опасаться летучих мышей, которые обитают в мрачных лесах, или змей, тоже обычно не встречающихся в обнаженных местностях. Можно было вполне допустить, что и ягуары не явятся в этот уголок. Поэтому дон Пабло и решил пристать и провести здесь ночь.

Плот привязали у мыса так, чтобы его не унесло течением. Когда сошли на берег, Гуапо и Леон отправились за дровами в лес, который находился ярдах в ста от мыса.

Дорогой они обратили внимание на особую породу пальм: высокий ствол заканчивается на вершине короной из листьев, похожих на перья и расположенных таким образом, что они образовали как бы шар. Этот гибкий и, сравнительно со своей высотой, очень тонкий ствол был покрыт длинными колючками в виде игл, расположенных правильными кольцами; наверху под шаром, образованным из листьев, висели огромные кисти плодов, похожих на персики и величиной с абрикос, поэтому дерево и называется персиковой пальмой. Гуапо знал, что эти персики очень вкусны, если их запечь, и решил набрать плодов на ужин для всей семьи. Но надо было достать их. Индейцы очень любят эти плоды и разводят вокруг своих поселений целые плантации персиковых пальм. Чтобы достать плоды, они привязывают к рядом стоящим деревьям поперечные палки, которые образуют лестницу; по ней и поднимаются вверх. Что же касается Гуапо, то он мог добыть плоды только одним способом: срубить дерево и тогда уж набрать их сколько угодно. Он выбрал самую молоденькую из пальм, потому что даже очень молодые деревья этой породы настолько тверды, что их очень трудно рубить; а когда дерево состарится и высохнет, то становится черным и таким твердым, что притупляет острие топора. Быть может, это самое твердое из всех деревьев Южной Америки. Индейцы пользуются его колючками как иголками; да и другие части этого прекрасного дерева находят себе различное применение в их быту. Ары и вообще все питающиеся плодами птицы предпочитают плоды персиковой пальмы всем остальным. Несмотря на высоту ствола и колючки, которые защищают его, плоды персиковой пальмы часто обрывают и особой породы обезьяны.

Гуапо и Леон возвратились к месту ночлега, нагруженные собранными плодами. Развели большой огонь, поставили на него котелок; все уселись у костра в ожидании, когда ужин будет готов.

Пока они так сидели и спокойно разговаривали, до слуха их донесся какой-то необыкновенный шум: резкие крики и писк, перемешивающиеся с ревом, воем, лаем и бормотанием; ко всему этому иногда присоединялся треск сухого дерева и шелест листьев. Столь странный шум был бы совершенно непонятен для наших путешественников, если бы Гуапо не объяснил им, что это проходит стадо обезьян, в которых по крику он узнал маримонд.

Маримонды не принадлежат к числу настоящих ревунов, хотя и относятся к одному семейству с ними. Они принадлежат к так называемым ателесам (ateles, что значит незаконченные: a-отрицание и teleos-целый, весь); их называют так потому, что они не имеют на руках большого пальца, что и делает их «незаконченными». Зато из всех обезьян, обладающих цепкими хвостами, у ателесов хвост имеет наибольшую силу. С его помощью обезьяны перебираются с дерева на дерево, захватывают предметы, которых не в состоянии взять руками, подвешиваются на ветвях — положение, которое они сохраняют во время сна, а часто и после смерти.

Науке известно несколько видов ателесов: различаясь по росту и цвету, все они имеют одинаковые привычки и характер; виды эти — мирики, моно, чамек, коайта, кайну, маримонда, чува, макао и моначеир.

Поднявшись на задние ноги, маримонда достигает трех-четырех футов вышины; это один из самых крупных видов обезьян Нового Света. Ее хвост очень длинен и толст у основания; он не покрыт шерстью и на нижней стороне, которой цепляется за ветви, чрезвычайно тверд и мозолист. Маримонда далеко не красива; руки ее, длинные, тонкие, оканчиваются кистями без больших пальцев и придают всей ее фигуре сутулый и непропорциональный вид, что еще более усиливается несоразмерной величиной хвоста. Цвет ее темно-кофейный, на спине и верхней части тела — красноватый, а на горле и вообще на всей передней части этот оттенок становится бледнее.

Шум, который услышали наши путешественники, раздавался где-то на берегу реки и с каждой минутой становился громче; это говорило о том, что обезьяны приближались. И, действительно, несколько минут спустя их можно было уже заметить, а еще через несколько минут — рассмотреть и способ их передвижения, который был в высшей степени любопытен. Маримонды никогда не спускаются с деревьев, по которым лазят с быстротой белки. Когда им приходится перебираться с одного дерева на другое, они цепляются хвостом за ту ветку, на которой сидят, и, опершись о нее, бросаются вперед, причем ветка из-за полученного толчка действует как пружина и подталкивает обезьян; таким образом им удается достать своими длинными и худыми руками первую попавшуюся ветвь другого дерева.

В стаде находилось много самок; их можно было отличить по детенышам, которых они несли на спинах. Время от времени та или другая мать заставляла детеныша спуститься с ветки на ветку, сама прыгая впереди и показывая, как это делается. Если расстояние, разделявшее два дерева, было слишком велико, чтобы самки могли перепрыгнуть через него с детенышами на спинах, то самцы, перебравшись на другое дерево, протягивали им оттуда свои длинные руки и таким образом уменьшали расстояние. И все эти движения совершались под непрерывные разговоры, сопровождаемые радостными восклицаниями, оживленной жестикуляцией и мимикой.

Часть леса, где находились маримонды, примыкала к мысу со стороны, противоположной той, на которой росли персиковые пальмы. Добравшись до границы леса, обезьяны остановились и повисли на деревьях головами вниз — положение, которое они часто принимают на несколько минут, не переставая при этом все-таки бормотать. Было очевидно, что на этот раз они обсуждали какой-то важный вопрос; наконец, общий крик засвидетельствовал, что решение принято. Вслед за тем все обезьяны спустились на землю и направились к пальмам. По неловкости их движений, по трудности, с какой они тащились по земле, сразу было видно, что они не созданы для жизни на ней. Ладони их рук, предназначенные для того, чтобы схватывать ветви, не могут выпрямляться и опираться о плоскую поверхность, из-за чего обезьяны вынуждены их сжимать и идти на сжатых кулаках. Но вот они добрались наконец до пальм и, не переставая разговаривать, устремили взоры на плоды — предмет их желаний, — рассуждая, без сомнения, о том, как бы их достать. Не было ни одного ствола, который не усеяли бы колючки, и ни одной кисти, которая не висела бы слишком высоко. Но это препятствие, казалось бы непреодолимое, не остановило обезьян. Рядом с пальмами рос заманг — один из видов мимозы, который принадлежит к числу самых красивых деревьев Южной Америки. Этот заманг, очень высокий, имел на высоте приблизительно семидесяти футов горизонтальные ветви, покрытые нежными перистыми листьями. Несколько маримонд, самых больших и сильных в стаде, тотчас взобрались на эти ветви. Первая из них уцепилась хвостом за ветку, которая наиболее приближалась к персиковой пальме, и попробовала достать плоды. Но как она ни старалась, до плодов оставалось расстояние в десять — пятнадцать футов. Попытались другие, и также безуспешно. Леон думал уже, что они тотчас слезут с дерева. Но вот несколько обезьян собрались вместе на одной ветке. Первая зацепилась хвостом за ветку и повисла на ней вниз головой, другая взобралась ей на спину, обвилась вокруг нее своим хвостом и тоже повисла, третья таким же образом повисла на второй, и наконец руки четвертой достали желанные плоды. Несколько минут она отрывала руками и зубами кисти, которые тяжело падали на землю. Маримонды, стоявшие внизу под деревом, подхватывали их с громкими криками радости и тут же ели, а находящиеся вверху работали все усерднее, зная, что им надо накормить все стадо, они перебрасывались с одного дерева на другое, раскачивая с помощью рук и ног цепь, которую сами составляли. Когда они сбили все плоды, которые смогли достать, последняя обезьяна перебралась по спинам трех других на ветку и спустилась с дерева, чтобы принять участие в общем пиршестве. Вслед за ней таким же образом спустились и три остальные.

36. ОХОТА НА МАРИМОНД

Вид маримонд пробудил в индейце желание полакомиться жарким из них. И уж, конечно, он не дал бы им возможности спокойно устроить свой пир, если бы дон Пабло, пожелавший увидеть все подробности вышеописанной сцены, не удержал его. Но как только любопытство семьи было удовлетворено, Гуапо с сарбаканом в руках поднялся. Леон, вообще не отстававший от него, тоже встал. Но так как место, где они находились, было совершенно открытое, то стадо тотчас заметило их, со всех ног бросилось к лесу и прежде, чем индеец успел выпустить стрелу, скрылось на деревьях среди густой листвы и лиан. Тем не менее индеец, сопровождаемый Леоном, пустился в погоню, очень скоро он тоже был в лесу, где обезьяны немедленно атаковали его: целый град поломанных ветвей, кусков коры, полусъеденных персиков посыпался на него с ветвей. Вы, конечно, не можете представить себе, до какой степени трудно преследовать стадо обезьян в лесу: между тем как охотников на каждом шагу задерживают переплетшиеся растения, кусты, деревья, образуя порой просто непроходимые чащи, обезьяны совершенно беспрепятственно перебегают с дерева на дерево и в конце концов ускользают от преследования. Так было бы скорее всего и с Гуапо, если бы он не заметил одну бедную маримонду, отставшую от других, которая, казалось, более заботилась о том, чтобы скрыться, чем бежать. Она спряталась среди листьев и сидела там молча и неподвижно. Гуапо различил только маленькую часть ее тела, но больше ему и не нужно было. Он тотчас поднес сарбакан к губам, в воздухе промелькнула стрела, послышался жалобный крик, вслед за тем листья зашелестели от судорожных движений маримонды, и она испустила последний возглас, на который ответили ее удалившиеся сородичи. Мертвое тело обезьяны под действием собственной тяжести повисло на хвосте, ослабить хватку которого не смогла и сама смерть.

Гуапо знал, что если не снимет тело маримонды, то оно так и будет висеть в том же положении до тех пор, пока не сгниет настолько, что куски начнут отваливаться сами собой, или пока какая-нибудь хищная птица или муравьи не съедят обезьяну на месте. Поэтому он взялся за топор, чтобы срубить дерево, потому что добыча в его глазах была ценна и стоила труда. Но вдруг ему показалось, что другая обезьяна раздвигает ветви возле той, которую он убил. И действительно, крошечное создание появилось из-за листьев, спустилось по хвосту к туловищу убитой, обвило руками ее шею и начало стонать от сильного горя: бедная крошка оплакивала свою мать, которую убил Гуапо.

Леон был глубоко тронут этим зрелищем, но индеец спокойно вынул стрелу, которую предназначал для сиротки. В это мгновение на верхней ветке появился самец, отец малютки; он услышал предсмертный крик своей подруги, вернулся и вмиг сообразил, что теперь остается только спасать свое дитя. С невероятной быстротой, прежде чем Гуапо успел пустить стрелу, самец схватил малютку своим хвостом, забросил себе на плечи и исчез.

Но индеец не намерен был лишаться своего жаркого из обезьяны. Поэтому он взял топор, срубил дерево и снял с него маримонду, с которой тут же содрал шкуру.

Оставалось только зажарить обезьяну, и Гуапо решил приложить все свое старание, чтобы она была приготовлена по всем правилам индейского кулинарного искусства. Из ветвей персиковой пальмы он устроил нечто вроде подмостков, посадил на них обезьяну, словно на стул, склонил голову животного на грудь, крестообразно сложил ее руки и развел под нею большой огонь. Он знал, что дерево персиковой пальмы так твердо, что сможет противостоять огню, пока обезьяна не изжарится. Вскоре густой дым окутал маримонду со всех сторон; но по понятиям индейцев это только улучшало вкус жаркого.

Теперь оставалось только запастись терпением и ждать, чтобы мясо вполне прожарилось; для этого по рецепту индейцев оно должно обуглиться; тогда оно делается таким жестким и сухим, что может сохраняться в течение нескольких месяцев, ничуть не портясь.

Белые, живущие в этих странах, тоже едят мясо обезьян, и в конце концов многие из них начинают находить, что оно вкусно.

Обезьян некоторых пород белые совсем не едят, но индейцы не замечают разницы и с одинаковым наслаждением едят и ревунов, и сапажу, и саки, и капуцинов, и уистити, и других. Обезьяны для них являются тем же, чем баранина для англичан; из различных видов мясной пищи на первом месте у них стоит мясо обезьян. Правда, в этих странах обезьяны и встречаются в большем количестве, чем какое бы то ни было другое животное. К тому же, за исключением рыб и птиц, обитатели этих мест зачастую просто не могут добыть себе иной животной пищи.

37. НЕОЖИДАННЫЙ ГОСТЬ

Долго сидел Гуапо над своей маримондой. Все остальные уже поужинали и отошли немного в сторону, чтобы быть подальше от сильного огня. Они с интересом рассматривали различные породы птиц, которые находились на берегу реки. Там были ярко-желтые фламинго и разные породы ибисов; тигровые журавли, названные так потому, что оперение их по цвету и пятнам напоминает ягуара. Среди высокого камыша, покрывавшего берег, прогуливались аисты, которые со своими большими гребнями походили на фазанов, но только внешне; мясо их до такой степени горько, что даже и неразборчивые индейцы не хотят его есть.

На сухой ветке, которая выдавалась над водой, сидел одинокий алкион, или зимородок, а большая гарпия, орел-рыболов, как и родственный ему белоголовый орел Северной Америки, летали над самой водой, высматривая добычу; мускусные утки громадными стаями носились в воздухе.

Подобно алкиону, одиноко сидела на выдавшейся вперед ветке ракоедка, интересная птица, родственная цапле. Клюв ее имеет вид двух лодочек, положенных одна на другую своими впадинами. Время от времени птица эта прыгала в воду, которая в этом месте была неглубока, и ловко вытаскивала то рыбку, то лягушку, то какое-нибудь из ракообразных животных.

Там же можно было заметить и птицу, которая внешне очень походила на водяную курицу. Да и нрав ее тоже во многом напоминал ее. Это была хакана или чуза, как называют ее в тех местностях. В Южной Америке, а также в тропических странах старого континента существует несколько видов этой птицы.

Хакана величиной бывает с обыкновенную курицу. Только шея ее гораздо длиннее и ноги выше; когда она стоит, то достигает больше двух футов высоты. Цвет перьев ее темно-бурый, на голове у нее гребень из двенадцати черных перьев, каждое длиной в три-четыре дюйма. На сгибах крыльев — шпоры, почти в два дюйма длиной; она пользуется ими только для самозащиты; это очень мирное существо, которое никогда никого само не затрагивает. Но более всего в хакане наблюдателя, пожалуй, поражает длина ее ног. Четыре пальца — три впереди и один сзади — настолько велики, что могут накрыть площадь почти такой величины, как и ее тело, что сильно мешает ей ходить по земле. Но зато она может бегать по листьям кувшинок и других водяных растений, не погружаясь в воду, откуда достает себе насекомых и личинки, которые составляют основную ее пищу.

Когда птица эта спокойна, она обычно молчит; но при малейшей опасности издает резкий крик. А так как слух у нее настолько тонок, что она может различать шум самых легких шагов на очень далеком расстоянии, то индейцы приручили ее и используют как ночного сторожа; хакана верно несет свою службу и всегда предупреждает о приближении врага. Испано-американцы тоже держат хакану, чтобы она охраняла их птичьи дворы, защищала домашних птиц от хищников. Она внимательно следит за малейшими движениями доверенного ей поголовья и защищает его с невероятной храбростью, почти всегда удачно, по крайней мере ни при каких обстоятельствах не оставляет своего поста.

В этих местах водились и другие птицы. Между ветвей деревьев порхали целые стаи попугаев, ар, трогонов, куруку, туканов и других птиц родственных им пород. Немного подальше на одном дереве, отягощенном плодами, сидели каменные петушки, белоснежного цвета птички величиной с нашего дрозда; у основания широкого их клюва есть довольно большой мясистый нарост, который свешивается вниз, как у индейки. Птицу эту еще называют «птица-колокольчик» за ее звонкий и частый крик, который она издает в полдень, то есть в то время, когда в тропических странах вся природа засыпает.

Все это разнообразие растительного и животного мира на каждом шагу давало повод дону Пабло рассказывать семье самые интересные истории; время проходило незаметно, и никто не думал о сне. Гуапо все еще сидел перед костром, внимательно наблюдая, как жарится маримонда; она начала уже обугливаться, и запах ее приятно щекотал ноздри индейца; он то и дело помешивал огонь длинной палкой, то отгребал в сторону золу, то подвигал ближе к маримонде горячие уголья и заранее предвкушал наслаждение своим ужином.

Вот наконец обезьяна изжарилась. Гуапо поднялся, взял в одну руку нож, в другую — палку, раздвоенную на конце, наподобие вилки, и наклонился над маримондой, чтобы вынуть ее из костра, как вдруг — о ужас! — земля заколебалась под его ногами так сильно, что он с большим трудом смог сохранить равновесие, а затем, прежде чем он успел прийти в себя, раздался страшный шум, земля приподнялась и разверзлась — печь, уголья, пепел, изжарившаяся маримонда и сам Гуапо разлетелись в разные стороны. В первую минуту, конечно, невозможно было объяснить себе это странное явление ничем иным, как землетрясением. Но вскоре выяснилось, что это совершенно не то: в мутной грязи, выкинутой из раскрывшейся ямы, испуганные путешественники увидели гигантское туловище крокодила.

Чудовище, одно из наиболее громадных, какие только встречаются, имело до восемнадцати футов в длину и открыло свою громадную зубастую пасть, втянуло в себя воздух, и из его горла вырвался рев, напоминавший рев быка. К громкому крику наших путешественников присоединились крики ужаса всех птиц.

Но индеец, как только понял причину случившегося, тотчас успокоился и, отыскав топор, который, к счастью, лежал не очень далеко, хладнокровно начал приближаться к крокодилу с намерением нанести ему удар у основания хвоста, — единственное уязвимое место во всем теле этого чудовища. Но животное, быть может, догадавшись об угрожавшей ему опасности, опередило индейца, быстро вильнув хвостом. Гуапо мгновенно отлетел в сторону — конец хвоста чудовища задел его и отбросил шагов на десять. Он отделался более чем легко; вероятно, крокодил не вполне еще вышел из оцепенения; этим только и можно объяснить вялость удара; будь он нанесен со всей силой, чудовищное пресмыкающееся непременно сломало бы жертве ноги. Гуапо быстро вскочил и поднял свой топор; но крокодил, пролежав, быть может, несколько месяцев погребенным в земле, теперь, увидя в двух шагах от себя воду, повернулся, бросился к реке и исчез.

38. МОРСКАЯ СВИНКА И КРОКОДИЛ

Гуапо был в плохом настроении. Крокодил лишил его великолепного ужина, от которого не осталось и следа; так что вместо ожидаемого пира индеец вынужден был довольствоваться несколькими бананами да куском вареного лошадиного мяса, которое он и принялся есть, усевшись в стороне. Семья в это время с любопытством рассматривала глубокую яму, которая послужила убежищем крокодилу. В грязи на дне этой ямы чудовище провело в оцепенении первые месяцы жаркого времени года; оно оставалось бы там до наступления дождей, если бы костер, разложенный как раз над его головой, не вывел его из оцепенения.

Как заметил дон Пабло, это был настоящий крокодил с длинной головой, а не аллигатор. Долго думали, что крокодилы водятся исключительно в Старом Свете; но теперь уже известно, что они встречаются на некоторых из Антильских островов и во многих местностях испанской Америки. Что же касается аллигаторов, то из них здесь существует несколько видов: есть так называемый кайман, он водится в Миссисипи; есть аллигатор очковый, названный так потому, что глаза его окружены черными кругами. Кроме того, есть еще аллигатор бава, он уступает по величине двум первым и водится в озере Валенсия и во многих реках Южной Америки. Индейцы большей частью охотятся именно за ним, потому что его мясо предпочитают мясу всех остальных видов аллигаторов.

Наши путешественники, считавшие, что находятся в безопасности, после случая с крокодилом поняли, как надо всегда и везде быть осторожными и предусмотрительными. Чудовище легко могло вернуться, поэтому мужчинам пришлось поочередно нести дежурство.

Ночь все-таки прошла спокойно. За исключением нескольких всплесков в реке ничто не нарушило сна путешественников; поднявшись на рассвете, они сразу принялись разводить огонь, чтобы приготовить завтрак. Занимаясь костром, они заметили на берегу мыса как бы красную линию: это была стая фламинго, которые расположились в ряд, друг возле друга. При слабом еще свете зарождавшегося дня они казались необыкновенно высокими; но когда солнце взошло и рассеяло последний мрак ночи, оказалось, что птицы стояли на громадном стволе срубленного дерева, вследствие чего и казались гораздо выше обычного.

Во всяком случае, Гуапо и Леон были очень удивлены: каждый из них во время своего ночного дежурства подходил к тому месту и не видел там решительно никакого срубленного дерева. И вот теперь они недоумевали, кто бы мог притащить такой громадный ствол. Вдруг, вглядевшись пристальнее, Гуапо увидел, что этим стволом был не кто иной, как крокодил! Леон изумился; индейцу же не раз приходилось видеть это странное явление. Да и все, кому случалось путешествовать по берегам Ориноко или Амазонки, могли часто наблюдать его.

Фламинго сидели совершенно спокойно, они прекрасно знали, что крокодил никогда не сможет достать хвостом то, что находится у него на спине. А раз так, то нечего и бояться. Вот почему фламинго и другие птицы, которые любят низкие насесты, часто усаживаются на чешуйчатой спине крокодилов и аллигаторов.

Становилось все светлее, но птицы, по-видимому, так же мало пугались того шума и движений, которые производили путешественники, как и ужасного животного, на котором сидели. По всей вероятности, здесь человек никогда не преследовал их; потому что в тех местностях, где люди охотятся за ними, фламинго, наоборот, в высшей степени осторожны. Вдруг вся стая, словно по сигналу, улетела, громко крича; правда, чудовище повернулось, но это не могло испугать фламинго, потому что нередко эти птицы сидят на спине крокодила даже тогда, когда он плывет. Этот внезапный страх птиц нельзя было приписать ничему иному, как тому шуму, который донесся из ближайших кустов и откуда через несколько минут действительно выбежало около дюжины животных, по виду и величине похожих на свиней; шерсть их такая же грубая, как и щетина, была рыжеватого цвета. Но это были не свиньи: головы бегущих напоминали кроличьи, а на ногах, вместо копыт, как у свиней, у них были когти; животные казались не такими тяжелыми, как свиньи, но в то же время были и менее проворны. На берегах южно-американских рек эти животные встречаются очень часто, и поэтому путешественники сразу узнали их: то были капивары. Они похожи на морских свинок. Но, несмотря на большое сходство, те и те считаются двумя различными видами. Существует еще один вид, похожий на них, это моко. Он занимает среднее место между капиварами и морскими свинками.

Все три вида принадлежат к грызунам. Самым крупным из них является капивара; она в такой же степени может быть названа земноводной, как и тапир; поэтому встречается только у берегов рек, можно даже сказать, что она лучше чувствует себя в воде, чем на земле. Быть может, там она находится в большей безопасности от врагов; хотя, правду сказать, это бедное создание имеет их повсюду достаточно, как мы увидим дальше.

Капивары изо всех сил старались поскорее подобраться к воде. Крокодил лежал у них на пути, но они не заметили его, и первые из стада прямо набежали на чудовище. С громким криком ужаса они остановились; затем одни перепрыгнули через страшного врага, а другие бросились бежать назад к лесу. Крокодил, который, вероятно, с самого утра поджидал добычу, изогнулся и начал со страшной силой бить хвостом. Одна из капивар попала под удар; несчастное животное полумертвым откатилось на несколько шагов в сторону, но новый удар окончательно добил его.

39. ЯГУАР И КРОКОДИЛ

Остальные капивары поторопились к реке, где скоро и исчезли. Вскоре они снова выплыли на поверхность, чтобы вдохнуть воздуха, но уже на таком расстоянии, что можно было не опасаться ужасного врага.

Между тем наши путешественники отвели глаза от крокодила и его жертвы и стали смотреть туда, откуда выбежали капивары. Вероятно, им грозила какая-то опасность, потому что они никогда не торопятся так, если их ничто не пугает. Тревожная торопливость, глаза, полные ужаса, поднявшаяся дыбом щетина — все это говорило о том, что капивар преследовал враг. Но кто? Быть может, оцелот или какое-либо другое животное из породы более мелких кошек, добычей которых часто становятся беззащитные капивары?

Пока наши путешественники задавали себе этот вопрос, ветви кустарника раздвинулись и показалась голова ягуара. Животное остановилось как будто только для того, чтобы осмотреть местность; потом вышло из кустов и снова остановилось, но только на одну секунду. Именно в это мгновение крокодил открыл свою пасть, чтобы проглотить морскую свинку. Ягуар, угрожающе зарычав, вмиг очутился возле крокодила и в свою очередь схватил свинку зубами. Два врага — гигантское пресмыкающееся и могучий ягуар — оказались друг перед другом, разделенные только этой общей добычей. Каждый твердо решил не уступать ни одного куска другому. В глубине потемневших глаз крокодила горела ярость, желтые же глаза ягуара просто метали молнии. Кипя бешенством, противники глядели друг на друга, оставаясь некоторое время неподвижными. Один судорожно махал хвостом, другой сгибал свой хвост дугой, держа его наготове, как страшное оружие, которым он воспользуется в удобный момент.

Бездействие длилось недолго, ягуар не мог больше себя сдерживать. Как?! Он, царь леса, и вдруг нашлось создание, которое осмелилось оспаривать у него добычу! Надо было наказать подобную дерзость. Но что делать со столь неуязвимым противником? Что значат зубы или когти против этой непроницаемой чешуи, которую он встретит повсюду? Но вот глаза врага — они не прикрыты, они доступны острым когтям! Крокодил, угадав намерение ягуара, вмиг поднялся и отразил чешуйчатой лапой подлый удар. Ягуар отступил, подготовился и сделал новую попытку нанести удар; но опять безуспешно. Так повторялось несколько раз. Борьба становилась все ожесточеннее; но решительного перевеса не мог добиться ни один, ни другой из противников. Они находились близко от берега, и голова крокодила была обращена к реке. Он прекрасно знал, что в воде окажется гораздо сильнее своего врага, если тот осмелится последовать туда за ним. Нет сомнения, что всякий крокодил меньших размеров не преминул бы воспользоваться близостью реки, чтобы избежать борьбы с ягуаром; он бросился бы в воду, предоставив врагу всю добычу. Но это громадное чудовище слишком хорошо сознавало свою силу и вполне полагалось на нее.

Ягуар тоже не собирался уступать своего права на добычу. Ведь благодаря именно тому, что он преследовал все стадо, крокодил смог завладеть своей жертвой.

Крокодил все тянул ягуара к воде, а тот, ослепленный бешенством, совершенно не замечал, куда вела его эта борьба. Вдруг его ноги коснулись воды; ощущение это быстро заставило ягуара изменить тактику; он бросил добычу, прижался всем туловищем к земле и одним прыжком оказался на спине крокодила, намереваясь оторвать его хвост, потому что хорошо знал, что, кроме глаз, это единственное уязвимое место у чудовища; лишившись хвоста, крокодил утратит свое главное орудие нападения.

Конечно, ягуару удалось бы оторвать это ужасное орудие, если бы он находился хоть в десяти ярдах от реки. Но противники были уже у самого берега. Крокодил тоже понимал, что теперь другого выхода у него нет; он бросился в воду, увлекая ягуара на дно реки.

Несколько мгновений ничего не было видно, кроме пены. Потом на поверхности водоворота показалась пятнистая шкура ягуара. С минуту он искал глазами отвратительное пресмыкающееся, но, не найдя, вышел на берег и еще несколько мгновений с яростью смотрел на воду, словно клялся отомстить врагу, который ускользнул от него. Потом ягуар подошел к растерзанной капиваре, забросил ее, как перышко, себе на спину и удалился в лес.

Что же касается наших путешественников, то едва появился ягуар, они как можно скорее собрали посуду, бросились на плот и отчалили от берега, не ожидая конца борьбы, исход которой в любом случае мог стоить им жизни.

40. АНАКОНДА

В течение нескольких следующих дней не случилось ничего значительного. Раз или два наши путешественники замечали на берегу индейцев; но те, озадаченные видом огромной плывущей массы, которую представлял собой плот со всем находившимся на нем грузом, оставались в своих хижинах. Не имея ни малейшего желания вступать в контакт с этими дикарями, наши беглецы были очень рады, что отделались от них таким образом, и продолжали свой путь, остерегаясь останавливаться на ночлег в таких местах, где можно было предполагать малейшие следы присутствия туземцев.

Однажды вечером долго искали подходящее место, чтобы выйти на берег и устроиться на ночь, но не могли найти: по обеим сторонам реки деревья подходили к самому берегу, так что нижние ветви их погружались в воду. Несколько миль проплыли путешественники, не встретив ни малейшей прогалины; густая стена деревьев тянулась вдоль берега, насколько мог видеть глаз. Путешественники потеряли уже было надежду засветло добраться до конца этой стены, как вдруг увидели в одной бухте кучу плавучего леса, нечто вроде естественного плота. За неимением лучшего места эта бухта и была избрана для ночлега.

Вся семья выбралась и была очень довольна таким местом для ночлега. Один Гуапо осматривался недоверчиво, и вскоре его громкое восклицание дало понять семье, что место отнюдь не так хорошо, как казалось. На той стороне, куда путешественники причалили свой плот, оказались целые мириады красных муравьев, которые уже направлялись к судну наших изгнанников. Не было нужды объяснять дону Пабло причину ужаса индейца; потому что он и сам знал, что нападение этих муравьев было бы для семьи самым ужасным из всех несчастий, не только потому, что они очень больно кусаются, но и потому, что за ночь совершенно уничтожили бы и хину, и ваниль, и сарсапарель, — одним словом, все, что имели наши беглецы.

Все бросились как можно скорее к своему плоту, с которого только что сошли, и дон Пабло и Гуапо, схватив весла, быстро отчалили от этого ужасного места; между тем донна Исидора и дети торопливо заливали водой тех муравьев, которые все же успели забраться на плот. К счастью, Гуапо вовремя заметил опасность. Что было бы, если бы, ничего не подозревая, путешественники спокойно уснули, а на следующее утро не нашли ни следа своего драгоценного груза! В течение одной ночи был бы уничтожен труд целого года, как это, к несчастью, слишком часто случается с негоциантами и колонистами Южной Америки.

Нечего было делать; пришлось нашим путешественникам привязать свой плот к дереву, росшему над самым берегом, и провести ночь, не сходя на землю. Потому что проникнуть в чащу было совершенно немыслимо, да и спать там было опасно. Но, с другой стороны, и плот не был приспособлен к тому, чтобы ночевать на нем. Каюта могла хорошо защитить всех от нестерпимо жгучих лучей солнца; но повесить в ней гамаки было невозможно; а все открытое пространство плота было так сплошь завалено припасами, что едва ли могло найтись место, чтобы можно было лечь. Вот почему наши путешественники, не спавшие почти всю ночь, поднялись с рассветом и собрались в дальнейший путь.

Когда они стали отвязывать плот от дерева, их внимание привлекла одна ветвь, которая простиралась над водой в горизонтальном направлении. Ветвь эта была довольно высоко, но все же можно было опасаться, что она заденет крышу каюты, потому что течение должно было непременно направить плот к месту, над которым простиралась эта ветвь. А в таком случае листья буссу, покрывавшие каюту, были бы сметены, словно паутина.

Но, всмотревшись внимательнее, дон Пабло решил, что опасность не очень серьезна, потому что ветвь находилась значительно выше, чем могло показаться сразу. Итак, канат, на котором держался плот, был отвязан и положен на борт, плот двинулся, покачиваясь на волнах.

Вдруг общая любимица семьи — маленькая обезьянка начала подавать признаки какой-то необыкновенной тревоги и возбуждения: она то влезала на крышу каюты, то спускалась с нее с тем, чтобы тотчас снова взобраться туда; при этом она страшно кричала и с ужасом смотрела на ветку, будто стараясь сказать, что опасность находится именно там. Что же могло так сильно напугать ее? Гуапо и дон Пабло взглянули в том направлении, куда указывала обезьянка, и увидели громаднейшую змею, туловище которой было скрыто растениями, обвивавшими ствол заманга; но голова находилась на самом конце ветви, и этого было вполне достаточно, чтобы узнать анаконду, или огромного водяного удава.

Та часть тела змеи, которую увидели путешественники, была толщиной с человеческую ногу. Громадное пресмыкающееся ползло по ветви, высунув свой раздвоенный клейкий язык. Голова его заставляла цепенеть от ужаса несчастных, которых влекло к нему с неудержимой силой. Удав мог, если бы захотел, одним прыжком броситься на плот или, не оставляя ветки, схватить одного из членов семьи, обвиться вокруг него и задушить. Не раз убивал он таким образом косулю, тапира, а быть может, и самого тигра.

Путешественники слишком хорошо знали ужасную силу этого пресмыкающегося и опасность, которой они подвергались. Дон Пабло взял топор, Гуапо — нож. Донна Исидора, Леон и Леона, которые, к счастью, находились возле каюты, быстро спрятались в нее. Как только они закрыли за собой дверь, передняя часть плота, на которой стояли дон Пабло и индеец, прошла под ветвью, где было пресмыкающееся. Оба подняли свое оружие, чтобы поразить змею, но плохо рассчитали свои удары и промахнулись: удав отпрянул назад, а течение тем временем отнесло их дальше, так что они не смогли повторить нападение. Ужасная же голова появилась снова, повернулась к каюте и, казалось, выжидала. Это была страшная минута для дона Пабло, его жены и детей. Неужели чудовище среди прячущихся в каюте будет выбирать себе жертву?.. Вот оно уже не более чем на расстоянии четырех футов от двери, глаза его горят, оно чует добычу и готовится схватить ее.

— Смилуйся, Боже! — воскликнул дон Пабло, падая на колени.

В это мгновение послышался пронзительный крик саймири, которая вместе со своей маленькой госпожой укрылась в каюте. Она заметила голову чудовища, взгляд его с неотразимой силой привлекал саймири к себе, и с криками ужаса бедное животное выбежало из каюты навстречу чудовищному змею. Пасть пресмыкающегося открылась, и шелковистое тело любимицы семьи исчезло вместе с удавом, который удалился в лес…

Плот между тем двигался быстро и вскоре был уже далеко от ужасного места. Дон Пабло побежал в каюту и, обнимая свою жену и детей, благодарил Бога за это почти чудесное их спасение.

41. ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЕ ДЕРЕВЬЯ

К чувству глубокой радости, которая сменила минуту страшного ожидания, вызванного присутствием анаконды, примешивалось сожаление о потере маленькой саймири.

Леона была неутешна. Она очень любила это хорошенькое маленькое создание, которое целые часы проводило, сидя у нее на плече, играя волосами своей госпожи, лаская нежные, как бархат, щеки девочки, прижимаясь к ним своим маленьким носиком. Ничто не могло быть естественнее этой печали ребенка; да и все остальные члены семьи сочувствовали ей.

Берега реки все еще были покрыты густым лесом; а русло ее здесь сильно раздалось и имело больше полумили в ширину. На реке встречалось много островов, часто довольно больших, что вынуждало наших путешественников держаться ближе к берегу. Благодаря этому они могли лучше рассматривать различные породы деревьев, которые росли у самой реки. Дон Пабло показывал их детям и объяснял характерные особенности. Гуапо слушал тоже и время от времени делал некоторые замечания о свойствах деревьев, о которых шла речь, о том, как используют их индейцы. Эти сведения можно было назвать народной наукой, и, быть может, она представляет больше значения, чем тот простой перечень видов и родов, который составляет обыкновенно все, что дают нам кабинетные ученые.

Между деревьями, которые привлекли внимание наших путешественников, находился так называемый воладор, или крылатка, листья которого имеют сердцевидную форму. Название это дерево получило от перепончатых и струйчатых крылышек, которыми покрыты его семена. Когда семя созреет и отделится от растения, эти крылышки, которые расположены под углом в 45 градусов, делают семена похожими на маленькие воланы. Нет ничего интереснее зрелища, которое представится, если в тихую погоду встряхнуть ветви воладора: миллионы семян начинают кружиться в воздухе и долго, долго носятся, прежде чем опуститься на землю.

Воладор — одно из очень крупных лесных деревьев Нового Света; он не составляет исключительной принадлежности Южной Америки, а встречается и в Мексике, и в некоторых других частях Северной Америки.

Рядом с воладором часто можно увидеть высокий ствол барбариса с длинными иглами, в которых есть сходство с усами ягуара; вот почему испано-американцы называют его иногда бородой тигра.

Немного дальше рос орлеан (bixa orellana), который дает краску, хорошо известную под названием арнатто. Краска эта получается из красноватой мякоти, окружающей семена. Чтобы получить ее, индейские женщины бросают плоды этого дерева в горячую воду и с силой мнут их там в течение часа, чтобы совершенно отделить мякоть. После чего воду сливают в другой сосуд; а образовавшийся осадок смешивают с крокодиловым жиром или с маслом из черепашьих яиц; таким образом, получается тесто, которое разрезают на небольшие куски, придавая им форму пирожков. Это и есть арнатто или, как чаще называют ее, анато; впрочем, в разных странах краска эта носит разные названия: в Бразилии — уруку, в Перу — ачоте, а у индейцев каждое племя называет ее по-своему.

Дерево это встречается почти во всех странах тропической Америки, где оно растет не только в диком состоянии, но и разводится в садах, потому что индейцы применяют краску, добываемую из него, в очень больших количествах для раскрашивания как своего тела, так и одежд. Дикари вообще с большим искусством добывают различные красящие вещества из многих растений, а также и яды, содержащиеся в них; Гуапо показывал дону Пабло деревья, которыми его племя пользуется для подобных надобностей.

Потом они увидели вьющееся растение, которое достигало вершин самых высоких деревьев и было покрыто очень красивыми фиолетовыми цветами. Дон Пабло узнал в нем биньонию, а Гуапо назвал чикой. Плод этой лианы представляет стручок около двух футов длиной, который наполнен крылатыми семенами. Но, прибавил Гуапо, краску дают не цветы, а листья этого дерева. Добывается она таким же способом, как и анато. Когда листья хорошо вымокнут, краска оседает на дне в виде порошка, из которого месят тесто и разрезают на небольшие куски. Индейцы платят по доллару за каждый такой кусок. Ярко-красный цвет биньонии нравится индейским племенам больше, чем цвет анато, потому что, надо заметить, дикари вообще предпочитают красный цвет всем остальным.

Дальше путешественники увидели дерево с тонким стволом высотой около двадцати футов. Это был гуиток. Широкие листья его выходили непосредственно из ствола, плоды висели у основания листьев, как в хлебном дереве. Эти плоды по виду напоминают каштаны; в мякоти их заключается красящее вещество, дающее гуиток — краску темно-синего цвета.

Встречался здесь и дикий индиго; наши путешественники не раз видели эти листья, узкие у основания и широкие на вершине, из которых получается краска индиго. Все эти краски и еще очень много других применяются индейцами для традиционного раскрашивания тела.

Среди диких племен встречаются лица, так любящие подобного рода украшения и с такой страстью занимающиеся ими, что при всей своей обычной беспечности и лени соглашаются работать по целому месяцу в миссиях, лишь бы получить кусок краски; миссионеры часто злоупотребляют этой странной фантазией туземцев.

Впрочем, индейцы раскрашивают себе тело не из одного только желания выглядеть поярче. Часто они применяют это средство и для того, чтобы защитить себя от москитов, которые являются истинным бичом в этих странах.

— А это марима — рубаха-дерево, — воскликнул Гуапо и так объяснил его применение: дерево это достигает пятидесяти футов в высоту при диаметре почти в пять футов. Когда индейцы встречают дерево, достигшее подобных размеров, они его срубают, разрезают на бревна аршина в полтора длины, и затем снимают кору; но не делают при этом продольных разрезов, так что получают цилиндры. Кора маримы красная, тонкая, волокнистая и походит на грубую ткань. С каждой стороны полученного цилиндра делают по отверстию, чтобы продеть в них руки, и рубаха готова. Индейцы носят такие рубахи в дождливое время года. Это послужило основанием для рассказов испанских миссионеров, что в лесах Южной Америки растет вполне готовая одежда.

Дон Пабло показал детям еще много различных деревьев, полезных человеку своими плодами или листьями, корнями, корой или древесиной. Там был хеве, из которого добывают каучук; курбарил, дающий ярко-красную краску; коричневый лавр, один из видов лаврового дерева, но не тот, из которого производят корицу; пуксири, дающий бразильские мускатные орехи; большое дерево, на котором растут бобы-тонка, применяемые для того, чтобы придать приятный запах нюхательному табаку.

Но из всех разнообразных деревьев, которые встречались путешественникам в этот день, ни одно не произвело на них такого сильного впечатления, как ювия, или высокая бертоллеция. Ствол ее не особенно толст, не более двух футов в диаметре; но в высоту она достигает девяноста футов, а ветвиться начинает на высоте шестидесяти футов от земли. Горизонтальные ветви опускаются очень грациозно, как ветви некоторых пальм; у основания они обнажены, а на концах имеют пучки серебристо-белых листьев, почти в полтора фута длиной. Ювия начинает цвести только с пятнадцати лет. Но что более всего поразило дона Пабло и его семью, так это сферические плоды ювии величиной с голову; каждый плод состоит из двух десятков тех треугольных орехов, которые известны под названием американских; их привозят и в Европу. XLII. Праздник в лесу

Так как предшествующую ночь наши путешественники спали мало, то они остановились в этот день раньше обычного, воспользовавшись чудным уголком земли, чтобы причалить к нему. Местность была открытая, и после густой чащи, которая все время покрывала берега реки, вид этот особенно радовал глаз, тем более, что здесь можно было немного и походить, а этого давно уже хотелось всей семье. Наскоро пообедав, отправились гулять.

Но не успели сделать и нескольких сот шагов, как вдруг с удивлением услышали шум самых разнообразных голосов, будто все лесные звери собрались вместе и разговаривали между собой. Чтобы узнать, что это могло быть, путешественники направились в ту сторону, откуда шел шум, пробрались через несколько не особенно густых кустарников и наконец очутились на краю открытой поляны, посреди которой возвышалась громадная ювия, покрытая своими большими очень вкусными орехами, из которых многие уже созрели и попадали на землю.

Вокруг дерева расположилось множество животных самых разнообразных пород

— птиц и четвероногих, которые, казалось, все были очень заняты и представляли собой в высшей степени странное собрание.

Во-первых, тут были паки, агути и морские свинки — три вида из породы грызунов. Паки по величине немного больше зайцев, на которых очень походят; только уши их значительно короче; шерсть у паки на спине темно-бурого цвета, а на груди беловатая. На боках — белые пятна, расположенные правильными продольными полосами. Усы — длинные и белые, как у кошек, а хвост едва приметен. Агути очень походят на паки, но меньше ростом, шерсть их темная, с красновато-бурым оттенком, и не имеет пятен, как у паки. Эти два вида животных встречаются почти во всех местах тропической Америки, где они, наряду с шиншиллами и пушанами, о которых мы говорили в начале этой книги, занимают такое же место, какое кролики и зайцы в северных странах. Европейцы, поселившиеся здесь первыми, сохранили за ними даже это название и охотятся, как и на зайцев. Мясо паки и агути очень вкусно и охотно употребляется как туземцами, так и чужестранцами.

Кроме морских свинок, которые присоединялись к паки и агути, возле ювии находилось еще несколько различных видов обезьян, среди которых особенно замечателен так называемый саки-капуцин (Brachyurus chiropotes), большая обезьяна почти в четыре фута ростом, совершенно покрытая серой шерстью. Она живет на деревьях, хотя довольно часто спускается на землю и резко отличается от других, родственных ей обезьян своей головой. Во всей Америке нет другой обезьяны, голова которой имела бы такое сходство с человеческой; на лбу у нее растет клок волос в виде хохолка; она имеет усы и длинную бороду, которая спускается ей на грудь.

Возле ювии была всего одна пара таких обезьян, потому что эта порода не живет стадами, как другие. Самка была немного ниже ростом, чем самец, и бороду имела покороче. Но оба капуцина, по-видимому, очень дорожили этим украшением, которое отличает их от других пород и является для них предметом особой заботы. Самец подносил время от времени руку к своей бороде, совершенно с таким видом, как это делают некоторые щеголи. Неподалеку от дерева находилось маленькое озеро, и капуцины часто отправлялись к нему на водопой; но они пили не губами или языком, как другие животные, а набирали воду горстью и подносили ко рту (вследствие чего их и называют chiropotes, то есть пьющие из руки), при чем особенно заботились они о том, чтобы не пролить ни одной капли на свои драгоценные бороды. В некоторых местностях, где встречаются эти обезьяны, их называют еще пьяницами за их обыкновение пить очень часто.

Несколько поодаль, составляя отдельную группу, расположились другие обезьяны; длинные хвосты их, обнаженные к концу, позволяли им цепляться за ветви деревьев подобно маримондам. Это были ревуны, тот их вид, который называется гуарибами. Шерсть у них совершенно черного цвета, только на руках

— желтого, вследствие чего некоторые натуралисты и называют этих обезьян желторукими ревунами (stentor Flavimanus). Они расположились кругом, и тот из них, который казался вожаком стада, по-видимому, держал какую-то важную речь. Звуки, которые он издавал с невероятной быстротой, были так разнообразны по своей интонации, что можно было подумать, будто в одно время с ним говорили и все его слушатели. Иногда это происходило на самом деле, но и тогда поднимался такой шум, что его, наверно, можно было слышать чуть ли не за милю. Гуарибы, подобно другим ревунам, имеют очень сильный голос, благодаря особого рода костяному барабанчику, помещенному у основания их языка, из-за чего они кажутся зобатыми.

Были и другие виды обезьян вокруг ювии: тамарины, игрунки, черные коаиты, принадлежащие к семейству цепкохвостых. Из птиц там было много попугаев, ар и других, питавшихся плодами. Наконец, высоко над деревом парил орел, выжидая удобный случай, чтобы схватить агути или какое-нибудь другое из мелких животных, которые составляют обычную его еду.

Наши путешественники, скрытые в кустарниках, с живейшим интересом наблюдали это необыкновенное собрание. Прежде всего им бросилось в глаза, что ни одно из этих столь разнообразных животных не приближалось к основанию дерева, возле которого они собрались. Наоборот, все расположились на некотором расстоянии от дерева. Прежде чем путешественники смогли понять это странное явление, один из деревянистых плодов ювии упал, и стук его падения показал, как велика была его тяжесть. После этого осторожность животных, державшихся поодаль, не нуждалась уже в объяснениях. Конечно, достаточно было одного из этих шаров, падающих с высоты в шестьдесят футов, чтобы убить животного. Индейцы, которые, приходят собирать эти плоды, когда они созреют, надевают себе на голову нечто вроде деревянного шлема, который прикрывает их до плеч. И действительно, сбор орехов ювии, когда они созреют, нельзя назвать детской забавой.

Все собрание приветствовало падение орехов с неистовой радостью. Но надо было еще разбить каждый орех. Деревянистая оболочка, покрывавшая зерна, была почти в два дюйма толщиной; нужна пила, чтобы раскрыть эту оболочку, столь же твердую, как и толстую. Леон спросил Гуапо, смогут ли обезьяны и птицы разбить орех.

— А вот увидите, — ответил индеец.

И все члены семьи внимательно стали смотреть за действиями сидевших возле дерева.

К их изумлению, ни обезьяны, ни птицы не двинулись с мест, которые занимали, и, по-видимому, не имели ни малейшего намерения принимать участие в этой работе. На орехи набросились грызуны: паки, агути и морские свинки принялись грызть своими острыми зубами оболочки орехов. Скоро им удалось прогрызть отверстия в коре, и треугольные зерна, из которых каждое было заключено в свою отдельную твердую оболочку, рассыпались по земле. Тут все набросились на них, и те, что были попроворнее, захватили лучшую часть добычи, забывая об агути и свинках, которые поработали для всех. Обезьяны, положим, тоже принимали участие в работе; когда падал орех, одна из них, отправленная другими, шла за ним и с выражением величайшего ужаса на лице катила его перед собой со всей поспешностью, на какую только была способна. Как только она выходила из опасной зоны, к ней тотчас присоединялись несколько ее подруг; схватив орех, они бросали его о камень и повторяли этот прием несколько раз. Если скорлупа была не очень толстой, то она разбивалась; но чаще обезьяны ничего не могли поделать и вынуждены были предоставлять работу грызунам, у которых потом отнимали зерна. К счастью, урожай был так обилен, что каждый мог получить свою долю.

Но вдруг раздался ужасный рев, который покрыл крики всего собрания и сразу положил конец веселому пиршеству. Это ревел ягуар! Уже слышно было, как трещали кустарники, через которые пробирался общий враг.

В один миг поляна опустела. Морские свинки бросились в озеро и исчезли в воде; паки и агути укрылись в своих норах; обезьяны вскарабкались на верхушки самых высоких деревьев, птицы улетели. У подножия ювии остались только разбитые скорлупы пустых орехов.

Путешественники, в свою очередь, поспешили к месту ночлега и торопливо развели большой огонь, который заботливо поддерживали до самого утра, чтобы держать ягуара в отдалении; грозный его рев то и дело будил их всю ночь.

42. ЧЕРЕПАХИ

На следующий вечер наши беглецы остановились для ночлега на песчаной косе, которая тянулась вдоль одного берега реки на несколько миль. Песок был сухой и очень мелкий, так что мог служить хорошим матрацем. Но поблизости не было деревьев, что не позволяло поддерживать в течение всей ночи огонь, который отпугивал бы зверей. Поэтому мужчины решили бодрствовать со всей внимательностью и серьезностью.

Леон, как обычно, должен был дежурить в первые часы ночи, наименее тягостные, а главное — наименее опасные. Он устроил себе что-то вроде стула из кучи песка и твердо решил не спать. Первый час прошел легко, но затем веки его начали постепенно становиться тяжелее, и он почувствовал, что им, против его воли, овладевает такая же непреодолимая потребность уснуть, как и в ночь приключения с вампиром. Тщетно применял он все средства, которые помогли ему тогда; вопреки своему твердому решению, он уснул. Прошло с полчаса, как вдруг он соскользнул с кучи песка, на которой сидел, и упал на бок. Мгновенно проснувшись от этого падения, мальчик протер глаза, ругая себя за сонливость, и быстро осмотрелся вокруг, чтобы убедиться, не угрожает ли что-либо спящим. Прежде всего он повернулся к лесу, но в той стороне не было видно ничего страшного. Тогда Леон перевел взгляд в сторону реки и тут при свете тлевших головешек, на которых готовили ужин, увидел пару блестящих глаз, устремленных прямо на него, возле них — другую пару, там — еще, еще, и наконец перед ним оказалось множество сверкавших глаз, очень маленьких и, казалось, принадлежавших змеям. Когда свет костра совсем затухал, Леону казалось, что он даже видит их. Тревога бедного мальчика была тем сильнее, что он боялся малейшим шумом вызвать нападение всех этих змей. Тем не менее он встал и, начиная лучше различать все, что его окружало, заметил, что эти странные головы были прикреплены к каким-то широким туловищам овальной формы, которыми весь берег был буквально усеян. Их черный цвет резко выделялся на белом песке и образовывал блестевшую линию, в которой, как в зеркале, отражался лунный свет.

Леон никогда не видел ничего подобного и не знал, как объяснить это странное явление; поэтому он начал серьезно беспокоиться и разбудил Гуапо и всех остальных. Шум, который он поднял, испугал всю толпу посетителей, и слышно было, как сотни их быстро погрузились в реку.

— Черепахи! — сказал Гуапо с обычным лаконизмом.

— Черепахи? — воскликнул дон Пабло, который понял, что хотел сказать индеец.

— Да, господин. Вероятно, они явились сюда, чтобы положить свои яйца, как делают это каждый год.

Дон Пабло успокоил всю семью, объяснив, что черепахи совершенно безобидные создания. Но все испытали такую тревогу, что она рассеяла их сонливость, нечего было и думать о том, чтобы снова уснуть. Поэтому все с интересом стали слушать удивительные рассказы дона Пабло о черепахах. Вот что он говорил:

— Это большие черепахи, которые в тропической Америке называются аррау, каждый год собираются из всей реки и образуют большие армии, подобные той, которую мы увидели. Каждое из этих многочисленных стад избирает себе место, удобное для кладки яиц, какой-нибудь остров или песчаную мель. Но прежде, чем класть яйца, черепахи в течение нескольких дней осматривают место, причем высовывают для этого только головы над водой. Этот предварительный осмотр производится ими с величайшим вниманием. Когда они убедятся, что выбранное место действительно удачное, то все являются туда ночью, и каждая черепаха роет в песке кривыми когтями своих задних лап яму чуть больше фута в глубину и в три фута диаметром. В эту яму она кладет свои яйца, количество которых достигает порой ста двадцати штук. Яйца белые, скорлупа у них очень твердая. Величиной они немного больше голубиных и меньше куриных. Уложив яйца, черепаха прикрывает их песком, старательно выравнивает его, чтобы не было заметно это драгоценное сокровище и не досталось коршунам, ягуарам, другим хищным зверям. Когда дело окончено, черепахи снова погружаются в воду и направляются каждая туда, откуда она приплыла. Заботу же о яйцах берет на себя солнце. Приблизительно через шесть недель из них вылупливаются маленькие черепахи, величиной с дюйм в диаметре; они выползают на песок и тотчас лезут в воду. Сначала они живут в прудах и озерах, дно которых не очень глубоко, часто очень далеко от места своего появления на свет. Что же касается того, каким образом находят они эти озера, сами ли добираются туда, или мать приводит их, как это делают крокодилы и аллигаторы, это еще не исследовано. Крокодилам это легче сделать, потому что каждая самка кладет свои яйца в каком-нибудь отдельном месте, куда и приходит к тому времени, когда появляются детеныши. Тогда она сзывает их криком и ведет к пруду, где они и остаются до тех пор, пока не подрастут. Но каким образом черепаха узнает своих детей среди миллионов вылупившихся из яиц в одном и том же месте и в ту же минуту отправляющихся в воду? Правда, часто встречают старую черепаху в сопровождении сотни маленьких; но ее ли это дети, или она взяла их случайно из общего приплода? Кажется невозможным, чтобы она могла различить тех, которые принадлежат именно ей среди этого беспорядочного смешения; но тем не менее ею вполне может руководить материнский инстинкт, который и не позволяет допустить ошибки.

Несмотря на все старания черепахи, яйца ее часто гибнут; миллионы их уничтожаются ежегодно множеством ее врагов, среди которых самым ожесточенным является человек.

Когда индейцы обнаруживают хоть одно из мест, куда черепахи кладут свои яйца, они собираются там целым племенем и, как только животные удалятся, выбирают все яйца до единого.

Они собирают их не только для еды, но и для того, чтобы сделать масло. Приготовляется оно следующим образом: кладут яйца в большое корыто, где разбивают их маленькой деревянной лопаткой. В течение нескольких минут их взбалтывают, а потом оставляют на солнце, пока маслянистые частицы не всплывут на поверхность. Тогда это масло снимают и некоторое время кипятят, после чего сливают в кувшины и несут на рынок. Черепашье масло светло-желтого цвета; некоторые находят, что оно не уступает даже оливковому. Качество его зависит главным образом от времени, в какое были собраны яйца; если они окажутся уже засиженными, то масло будет иметь неприятный запах.

Количество яиц, уничтоженных таким образом, невероятно; а сколько их кладут черепахи, и представить себе невозможно. Известно, что на берегах Ориноко было собрано в один год только в трех местах по меньшей мере тридцать три миллиона яиц. Общее количество этих яиц, используемых для приготовления масла, насчитывает сто миллионов. Теперь вообразите, что было бы, если бы никто не уничтожал их? Представьте, что из этих ста миллионов яиц вылупилось бы столько же черепах, которые, достигнув определенного возраста, весят шестьдесят — семьдесят фунтов и размножаются с поразительной быстротой? Помножьте это количество на среднее число лет, которые живет черепаха, и вы увидите, что через несколько лет все реки были бы совершенно запружены этими животными, которых было бы так же трудно исчислить, как и песчинок на берегах Ориноко.

Но природа сама поставила заслон такому чрезмерному размножению черепах, создав им множество врагов — например, ягуаров, крокодилов, журавлей, коршунов, которые питаются ими и их яйцами.

У карапы, или черепахи аррау, желтые лапы; спина — темно-зеленого цвета, а брюшко — оранжевого. В реках Южной Америки много других видов черепах, но их самки кладут яйца не в одном месте и потому сбор этих яиц не бывает столь обилен, их собирают только для личных нужд, но не пускают на продажу. Белок их не свертывается во время варки, и едят только желток, который, говорят, так же вкусен, как и в курином яйце. Мясо различных видов черепах употребляется в пищу индейцами, которые варят его на яичном масле, а потом дают ему остыть в другом сосуде, в котором оно прекрасно сохраняется.

Все эти подробности, сообщенные доном Пабло, совершенно успокоили семью, испуганную криком Леона. И когда рассказ был окончен, все снова улеглись на песке и уснули, оставив индейца на страже до рассвета.

43. БИТВА

Когда наши путешественники проснулись, они увидели, что Гуапо возится с котелком. Оказалось, что он нашел яйца черепах и теперь варил их на завтрак. Кроме того, тут же лежало около полудюжины черепах, опрокинутых на спину; индеец собирался приготовить их впрок, чтобы взять с собой в путешествие.

Черепашье стадо уже ушло, что не всегда случается. Часто многие из них не успевают закончить свою работу до наступления дня. И бедные матери бывают обычно так поглощены своей работой, что не замечают даже приближения самых страшных своих врагов.

В это утро на берегу не осталось ни одной запоздавшей. Но на некотором расстоянии путешественники заметили несколько черепах, опрокинутых на спину, подобно тем, которых поймал Гуапо. Любопытство взяло верх, путешественники направились к ним и тут с удивлением увидели, что некоторые из этих опрокинутых черепах были внутри пустыми, все мясо их было съедено. Гуапо объяснил, что это дело ягуара. Вообще ягуар хорошо знает, что опрокинутая черепаха не в состоянии снова стать на ноги и, следовательно, не сможет и уйти. Обыкновенно он переворачивает на спину всех этих животных, сколько бы ни нашел, рассчитывая, что возвратится после и доест тех, которых не в состоянии пожрать сразу. Но чаще всего ему это не удается, потому что другие животные пользуются его добычей. Индеец знал это и стал искать уцелевших опрокинутых черепах; найдя больше дюжины, он принес их к месту ночлега, чтобы приготовить прекрасные колбасы; ему уже начинала надоедать конина, да к тому же она и заканчивалась.

Подойдя к месту своего ночлега, путешественники заметили издалека на берегу реки двух черноватых животных, которых тоже приняли за черепах. Действительно, одно из них было черепахой и притом самой крупной породы, потому что она была больше трех футов диаметром. Но другим животным оказался маленький аллигатор, вступивший с черепахой в странную борьбу. Крокодил, как и кайман, уничтожает много черепах, пока они находятся еще в таком возрасте, что не могут защищаться; черепахи же в отместку истребляют маленьких крокодилов всех пород, которых пожирают без всякого милосердия, лишь только представляется малейшая возможность. Хотя, конечно, это делается не столько из жажды мести, сколько из желания полакомиться, потому что оба эти вида пресмыкающихся пожирают без разбора все, что им попадается, а старые самцы доходят даже до того, что пожирают и собственных детей.

Черепаха, которая боролась с кайманом, принадлежала к виду самых плотоядных, вследствие этого она, наверное, и получила название свирепой. Эта черепаха пожирает рыб, ест маленьких ракообразных, одним словом — все живое, что только может поймать. Обыкновенно она прячется в воде среди корней ирисов и кувшинок и из этого убежища высовывает голову, бросается на рыбу, которая плывет мимо, и хватает ее так крепко, что жертва уже не может ускользнуть. Когда свирепая черепаха захватывает что-либо в свои челюсти, то вырвать это можно, только отрубив ей голову; не раз видели, что она ломает толстые палки так легко, как будто это простая камышинка.

По этому поводу рассказывают, что какой-то вор забрался в кладовую гостиницы. Ему попалась под руку огромная корзина, наполненная всевозможной провизией. Довольный находкой, он запустил в нее руку. И в тот же миг пальцы его были так крепко стиснуты черепахой, что он не мог их вырвать, несмотря на все усилия. Слуги, пробужденные шумом этой борьбы, сбежались и скрутили бедного вора.

К числу именно таких кусающихся черепах принадлежала и та, которую наши путешественники увидели борющейся с кайманом. Черепаха была, как мы сказали, огромной величины. Между тем кайман достигал едва ли пяти футов в длину, а весил чуть больше, чем его противник. Весьма вероятно, что они боролись не с тем, чтобы пожрать один другого. Наверняка, черепаха заметила, что аллигатор разыскивает яйца, которые она положила где-нибудь рядом, поэтому она так обозлилась и решила отомстить.

Борьба продолжалась уже довольно долго, судя по отпечаткам, которые виднелись на песке вокруг двух противников, но ослепленные яростью борцы не обращали никакого внимания на приближение посторонних. Кайман прилагал все усилия, чтобы схватить черепаху за голову; та же при каждой подобной попытке противника мгновенно пряталась под броню, а минуту спустя с быстротой молнии снова высовывала голову со страшными челюстями, нападала на аллигатора и почти каждый раз наносила ему раны под горлом. Но, видя, что так она ничего не добьется, черепаха стала пытаться схватить каймана за хвост, чтобы оторвать его. Маленький аллигатор догадался об этом намерении. Изо всех движений, которые он может совершить на суше, труднее всего ему поворачиваться на сто восемьдесят градусов. Поэтому-то черепахе и удалось добиться цели: поднявшись во весь рост, она повалилась на хвост аллигатора, за который крепко ухватилась и не выпускала уже из челюстей.

Аллигатор, не в состоянии освободиться от врага, пытался хотя бы опрокинуть его на спину и с этой целью отчаянно действовал своим могучим хвостом. Черепаха изо всех сил старалась удержаться на своих широких лапах и сохранить равновесие. Потому что если она окажется на спине, — жизни ее конец. Время от времени аллигатор в изнеможении останавливался на несколько мгновений, и черепаха пользовалась этим, чтобы понемногу отгрызать ему хвост; боль вызывала у крокодила слезы, которые никогда не выкатываются из глаз, а только усиливают их блеск. Наконец, отчаявшись, аллигатор рванулся к реке; черепаха всеми силами старалась не дать ему добраться туда, понимая, что в воде преимущество будет на стороне противника. Все же аллигатору удалось броситься в реку, увлекая за собой и свирепого противника, который исчез вместе с ним, не разжимая челюстей.

Никто из присутствующих так и не узнал, кто же вышел победителем; вероятнее всего, что ни один, ни другой не остался жив в этой ожесточенной борьбе.

44. ДВА ХРАБРЫХ КОРШУНА

Часть реки, в которой находились теперь наши путешественники, была, по-видимому, любимым местом всевозможных видов чешуйчатых пресмыкающихся. Среди множества черепах различных пород они имели возможность увидеть расписную черепаху — прекрасное животное, броня которого имеет яркий цвет и действительно кажется рисунком на эмали. Не раз попадался и черный крокодил. Но как ни велико это громадное пресмыкающееся, а оно достигает почти двадцати футов в длину, все же оно не может считать себя полным хозяином в реке; у крокодила много сильных врагов, особенно среди птиц, от которых он вынужден бежать, мгновенно погружаясь в воду, чтобы не подвергаться их нападениям.

Однажды плот наших путешественников плыл у берега по небольшой песчаной отмели. Вдруг дон Пабло заметил на расстоянии приблизительно в двести ярдов крокодила, который направлялся к воде. По всей вероятности, он только что пробудился от спячки, все его тело было покрыто засохшей грязью, в которой он провел лето.

В тот же миг на поверхности белого песка промелькнули две тени. Это были тени двух огромных коршунов, которые описывали в воздухе широкие круги, вытянув шеи к земле и нацеливаясь на крокодила.

Увидя их, пресмыкающееся сразу остановилось и, очевидно, сильно испугалось, прижавшись к земле. Эти коршуны были из породы царей-грифов.

Каждый раз, когда птицы поднимались вверх, крокодил торопливо делал несколько шагов к берегу, а как только те начинали спускаться, он снова останавливался, стараясь скрыться в песке. Крокодил был уже не более чем в ста ярдах от реки, как вдруг оба коршуна спустились на землю и уселись прямо напротив него. Через несколько минут один из них сделал несколько прыжков и так приблизился к крокодилу, что тот раскрыл уже свою страшную пасть, чтобы схватить врага. Но гриф взмахнул крыльями и в тот же миг оказался вне всякой опасности. Между тем приблизился и второй гриф, но уже с другой стороны. И вот оба коршуна начали поочередно нападать на крокодила, стараясь клюнуть его в глаз. Наконец, в ту минуту, когда крокодил отбивался от одного коршуна, другому удалось вонзить свой острый клюв в глаз чудовищу. Оно заревело от боли и в бешенстве начало со страшной силой бить хвостом. Коршуны ограничились только тем, что отскочили на несколько футов, чтобы избежать зубов и когтей противника. Но как только первый взрыв бешенства прошел, они снова принялись за дело, стараясь совершенно ослепить жертву. Напрасно крокодил показывал противникам свою угрожающую пасть, напрасно мотал головой то вправо, то влево; он то и дело чувствовал удары клюва возле своего единственного теперь глаза. Очень медленное течение позволяло путешественникам следить за всеми подробностями этой борьбы. Долго еще они могли видеть, как тело гигантской ящерицы извивается на песке между двумя коршунами, но головой крокодил уже повернулся не к реке, в которой искал спасение. Несчастный порывался в лес, которого, конечно же, совсем не видел; он был к тому времени уже ослеплен.

Гуапо объяснил, что коршуны не оставляют крокодила до тех пор, пока не выклюют ему глаз — это все, что им нужно. А после чудовище становилось добычей ягуаров или, быть может, других, более слабых хищников, которым теперь уже нечего было бояться незрячего великана.

Долго еще рассказывал индеец разные истории о крокодилах и утверждал, что каждый год в реках Южной Америки многих людей пожирают эти чудовища, которые поглощают жертв больше, чем акулы. Говорят, что в одних местах крокодилы свирепее, чем в других; но, быть может, это объясняется тем, что в разных реках, а иногда даже в разных местах одной реки живут различные их виды. Существует настоящий крокодил со сплюснутой мордой и большими внешними клыками, и есть кайман, с более широкой мордой, которая походит немного на голову щуки. Оба эти вида часто встречаются в одной реке, где, впрочем, живут отдельными стадами. Крокодил смелее аллигатора и чаще нападает на человека. Так или иначе в каждой деревне по течению Амазонки есть много калек, изувеченных крокодилами; и никто не вынудит туземца переплыть реку, в которой водятся эти страшные животные.

В конце рассказа Гуапо прибавил, что нет иного средства спастись, когда попадешься в зубы этому чудовищу, как изо всех сил воткнуть ему пальцы в глаза. Крокодил тотчас выпускает добычу, поскольку всякое нападение, угрожающее его глазам, приводит его в ужас. Но легко понять, что нужно иметь необыкновенное присутствие духа, чтобы применить этот прием, особенно если вспомнить, что чудовище в это время не только рвет жертву своими острыми зубами, но еще и увлекает в глубину реки, где человек быстро теряет сознание. И тем не менее не раз случалось, что индейцам, даже их женщинам, удавалось таким способом вырваться из ужасной пасти крокодила.

45. ГАПО

Путешественники приближались к Амазонке, и приток ее, по которому они плыли, начал делиться на множество рукавов, которые вливались в великую реку отдельными устьями. Иногда наши беглецы бывали в сильном замешательстве, не зная, куда направить плот, потому что не всегда главное русло оказывалось наиболее широким, и можно было попасть в один из боковых рукавов, а там и вовсе оказаться в каком-нибудь глухом заливе, из которого потом было бы очень трудно выбраться. В высшей степени странный ландшафт имела местность, в которой они теперь находились и которая называлась Гапо. Эта обширная территория тянется по обоим берегам Амазонки и некоторых из ее притоков. Каждый год она в течение нескольких месяцев наводняется и представляет в это время в высшей степени удивительное зрелище затопленного леса на просторе в несколько тысяч акров.

Деревья, растущие в этом месте, сохраняют свою зелень и над поверхностью разлившихся вод; они принадлежат к различным породам, большая часть которых не встречается в других местах. На них ютится множество птиц, которым наводнение не мешает здесь жить. Уверяют даже, что существуют некоторые племена индейцев, которые тоже живут в этих лесах; они устраивают себе жилища на деревьях и переходят с ветки на ветку почти с таким же проворством, как и обезьяны. Правда это или нет — неизвестно; но в любом случае в этих рассказах нет ничего невозможного, потому что живут ведь гуарани в устьях Ориноко на вершинах пальм-мавриций все время, пока продолжается наводнение. Они устраивают площадки на этих деревьях и ставят на них что-то вроде шалашей. В шалашах устраиваются маленькие очаги, на которых готовится пища. С места на место гуарани переезжают в челноках, которые служат и для рыбной ловли.

Мавриция — одна из самых прекрасных пальм, какие только существуют; она достигает более ста футов высоты и встречается обычно рощами; а часто образует и громадные пальмовые леса, которые тянутся по берегам рек на несколько тысяч миль. Листья ее не перисты, как у большинства видов, описанных уже нами, а распускаются веером на вершине длинного стебля или ствола. Веер, поддерживаемый этим громадным стеблем, имеет до пятнадцати футов в диаметре. Одного из этих листьев достаточно, чтобы составить весьма серьезную ношу для человека.

На вершине ствола мавриции, похожего на величественную колонну, бывает около двадцати этих блестящих, вечнозеленых листьев. Подумайте, какую чудную картину должен представлять целый лес этих пальм.

Но мавриция не только красива, она и очень полезна: ее листья, плоды, ствол — все находит применение в домашнем хозяйстве индейцев. Стебли листьев, гибкие и легкие, когда их высушат, разрезают на планки толщиной около дюйма и делают из них коробочки, клетки, решетки, перегородки, а часто и стены; между тем как кора мавриции идет на изготовление корзинок и решеток для окон. Из кожицы листьев делают разного рода веревки, для гамаков и других нужд; плоды этой пальмы дают прекрасный напиток. Они очень вкусны и напоминают яблоки, а по виду похожи на сосновые шишки; снаружи они красны, а внутри желты.

Из сердцевины ствола можно приготовить крупу, похожую на саго. А самый ствол идет на изготовление легких челноков, в которых индейцы отправляются на рыбную ловлю.

Хотя в то время, когда наши путешественники проезжали эту местность, она не была еще вся под водой, все же река уже начала выходить из берегов. И трудно было найти место для ночлега; пришлось несколько раз провести ночь на плоту, который в таких случаях крепко привязывали к дереву. Медленно продвигались путешественники в лабиринте рек и дельт, поднимаясь иногда в самую глубь какого-нибудь залива, чтобы найти твердую землю, где бы можно было хоть немного отдохнуть. Запас провизии подходил к концу, а возможности пополнить его не было почти никакой; не попадалось ни одного пекари, ни одной морской свинки; хотя эти животные и прекрасно плавают, но ни одно из них не появляется на берегах реки, пока она не войдет в свое русло. Время от времени Гуапо убивал из своего сарбакана какого-нибудь попугая, или ару, или другую птицу. Но этого было, конечно, мало. Крик обезьян-ревунов раздавался часто; но они не показывались, несмотря на все желание путешественников увидеть их. Ни один из членов семьи теперь уже не побрезговал бы кусочком жареной обезьяны.

Однажды вечером вошли в самую глубину одной бухты, где можно было выйти на берег. Бухта была немного шире плота, и на обоих берегах ее возвышались громадные деревья. Во многих местах колючая яцитара, одно из вьющихся растений, обвивала ветви и даже перебрасывалась через залив на другой берег. Надо было очень старательно избегать прикосновения этой лианы, потому что, если бы она зацепила кого-нибудь своими крючкообразными колючками, то стащила бы его с плота или изодрала бы в клочки одежду.

46. КОСМАТЫЕ САКИ

Путешественники готовили свой скудный ужин, как вдруг услышали рев стада обезьян, который донесся к ним из леса. Это явление очень обыкновенно в местностях Амазонки, особенно перед восходом или заходом солнца или перед грозой, поэтому семья и не обратила бы на него внимания, если бы рев постепенно не приближался. Но теперь Гуапо начал надеяться, что с помощью своих стрел сможет удачно поохотиться. Он думал, что когда обезьяны подойдут к бухте, им придется возвратиться назад, потому что, как ни узок был залив, все же обезьяны не смогли бы перепрыгнуть через него.

Действительно, через полчаса стадо ревунов появилось на высоких деревьях, которые окаймляли берег, футах в ста от того места, где был привязан плот. Стадо состояло из довольно крупных животных, хотя и с худощавыми формами, что вообще характеризует цепкохвостых обезьян; это были не маримонды, а настоящие ревуны, что слышно было по их ужасному крику. Существует несколько видов ревунов, и тех, которые появились теперь, Гуапо назвал косматыми саки. Шерсть их была красновато-бурой на спине, а на передней части немного светлее. Густая и пушистая шерсть придает саки некоторое сходство с медведем, почему натуралисты и дали им название обезьян-медведей (simia ursina). Саки имеет почти три фута длины, не считая при этом хвост, который у него гораздо длиннее тела.

Стадо состояло приблизительно из полусотни обезьян. Увидев залив, они остановились на вершине самого высокого дерева. Одна из обезьян, больше и сильнее других, была, по-видимому, вожаком стада, в котором находилось много самок; это видно было по детенышам, которых они несли на спине, как индейские, да и вообще все дикие женщины носят своих детей. Маленький саки держался руками за шею матери, а ногами охватывал ее стан, кроме того, своим хвостом он цеплялся за основание материнского хвоста так сильно, что трудно было отцепить его, — предосторожность необходимая, чтобы не упасть во время прыжков матери с дерева на дерево.

Обезьяны, видимо, не рассчитывали, что встретят такое препятствие, и потому приуныли. Однако можно ведь перебраться через залив и вплавь, подумаете, быть может, вы. Но эти странные создания, которые всю жизнь проводят на берегах рек, на деревьях, ветви которых касаются воды, боятся ее как огня. Кошка не так боится замочить свою лапу, как обезьяна кончик пальца, при этом кошка умеет плавать, а обезьяна нет. Не удивительно ли, что из всех животных только то, которое более всех походит на человека, лишено, как и он, природной способности плавать, способности, которой одарены все другие животные?

По всем жестам и действиям саки видно было, что залив на пути не предусматривался их маршрутом. Стадо собралось на совещание, чтобы решить, что делать. Вожак уселся на самой высокой ветке и обратился к стаду с речью, которую произносил пронзительным громким голосом и сопровождал многими быстрыми жестами и мимикой; по всей видимости, речь эта была очень красноречива. Некоторые натуралисты сравнивали эти речи с грохотом колес и скрипом худо смазанной телеги. Наши путешественники были вполне согласны с таким сравнением.

Все собрание слушало с полнейшим вниманием, и хранило строгие приличия. Иногда какой-нибудь малыш слегка вскрикивал или позволял себе протянуть руку, чтобы поймать москита. Но он тотчас получал от матери шлепок и становился неподвижным. Но когда вожак окончил свою речь, поднялся такой шум, какого не слыхали никогда ни в одном собрании. Каждый член, казалось, имел что сказать и не ожидал, чтобы речь его была выслушана. Все эти мнения высказывались в одно и то же время и таким языком, о котором все телеги и колеса в мире не могут дать ни малейшего представления.

Когда шум достиг крайних пределов, «президент» одним знаком заставил замолчать стадо; все умолкли и приготовились слушать его новую речь. Вероятно, он напомнил им о деле и придумал способ переправиться через залив; он указал пальцем на бухту, и все слушатели в тот же миг повернули головы в направлении этого выразительного жеста.

47. МОСТ ЧЕРЕЗ ЗАЛИВ

На самом берегу росло дерево, ветви которого начинались на значительной высоте; такое же дерево росло и на противоположном берегу; расстояние, разделявшее концы их горизонтальных ветвей, не превышало двадцати футов. Эти деревья поглотили все внимание наших саки; казалось, что оратор вместе со всем собранием высчитывал расстояние между деревьями.

— Но ведь не собираются же они перепрыгнуть с одного дерева на другое, — сказал Леон индейцу. — Для этого им надо было бы иметь крылья.

Индеец не успел ничего ответить, потому что в эту минуту обезьяны начали приводить в исполнение тот план, который они приняли. По приказу вожака несколько членов собрания, из числа самых сильных, прыгнули на дерево, которым все были так живо заинтересованы, влезли на ту из его горизонтальных ветвей, которая выдавалась прямо над заливом, и начали одна за другой спускаться, цепляясь хвостами друг за друга, как это делали маримонды, когда хотели взобраться на персиковую пальму. Составив таким образом живую цепь, обезьяны одновременно начали отталкиваться от дерева ногами; цепь стала раскачиваться, сначала понемногу, потом все сильнее, наконец настолько, что самый нижний саки, бывший последним звеном в этой цепи, смог схватиться рукой за одну из ветвей дерева, росшего на противоположном берегу. Он крепко уцепился за нее, и мост был готов. Громкий крик торжества раздался в ту же минуту среди обезьян, до этого момента хранивших глубокое молчание.

Стадо начало переходить через залив. Первыми переправились два старых самца, вероятно, с тем, чтобы убедиться в прочности моста. За ними перешли самки со своими малютками, а потом и все остальное стадо.

Зрелище это очень позабавило наших путешественников. Они не могли удержаться от смеха при виде гримас тех обезьян, по спинам которых переходили их сородичи. Они кусали их за ноги и хвосты, так что те громко кричали.

Вожак оставался в арьергарде, как храбрый офицер, который должен позаботиться о спасении прежде всего экипажа, а потом уж о себе; он покинул свой пост только тогда, когда последний саки был на другом берегу. Походка вожака была медленнее, чем у других обезьян, что свидетельствовало о его высоком достоинстве. Никто не укусил его за ногу и не осмелился позволить себе ни малейшей пакости по отношению к нему.

Залив был перейден; самому «мосту» теперь оставалось только присоединиться к стаду. Это было сделано очень просто: первый саки выпустил ветку, за которую держался, и вся цепь оказалась висящей на ветке дерева, росшего на другом берегу. Но Гуапо, который помнил, как нуждалась семья в провизии, не мог больше сдерживать свое нетерпение; он поднял сарбакан, и стрела его вонзилась в шею обезьяны, которая удерживала мост на противоположном берегу. Не прошло и нескольких секунд, как бедная обезьяна, несмотря на все свои усилия, под действием кураре не в состоянии уже была держаться за ветвь. Гуапо бросился к челноку и одним ударом весла очутился среди обезьян, которые изо всех сил старались выбраться на берег. Некоторые из них, находившиеся ближе к берегу, спаслись и убежали; три обезьяны стали добычей охотника, а остальные утонули.

В этот вечер семья смогла хорошо поужинать. Но вопли саки, оплакивавших своих товарищей, продолжались до самого утра, и ни один из путешественников не сомкнул глаз всю ночь.

48. ЛАМАНТИН, ИЛИ МОРСКАЯ КОРОВА

Обезьяны, маниоковые шишки, несколько сушеных бананов — вот и все, что составляло пищу пассажиров плота в течение двух следующих дней. На третий день вечером Гуапо поймал большую черепаху, тем самым пополнив немного запас провизии.

Плот направили к берегу и уже собирались привязать, как вдруг Леон увидел нечто темное, чего, вероятно, не заметил бы, если бы не круги, появившиеся на поверхности воды.

— Змея? Вряд ли, хотя и похоже на нее, — задумчиво произнес Леон.

— Это скорее всего черепаха, — ответила сыну донна Исидора, которая при слове «змея» задрожала.

Гуапо посмотрел туда, куда показывал Леон.

— Да, конечно, — сказал индеец, — это черепаха, да еще и огромная к тому же! Не шевелитесь; я надеюсь, что мы ее поймаем.

Черепаха находилась шагах в тридцати от плота; наверняка было очень трудно попасть из сарбакана в ее маленькую голову, видневшуюся на поверхности. Что же касается того, чтобы ранить ее сквозь броню, то об этом нечего было и думать. Но у Гуапо было и другое оружие, которое он изготовил в часы досуга. Он взял лук и наложил стрелу на тетиву. Все семейство внимательно следило за его приготовлениями; но никто не понимал, почему легче нанести смертельный удар стрелой, выпущенной из лука, чем из сарбакана; поэтому ожидали результата, не очень-то надеясь на успех. Но каково было удивление, когда вместо того чтобы целиться в черепаху, Гуапо решил, по-видимому, пустить стрелу вверх, что вскоре и сделал. Стрела полетела, но, достигнув предельной высоты, стала падать вниз и ударила черепаху в спину. Животное тотчас нырнуло, а стрела, к прискорбию всех зрителей, отделившись от брони черепахи, осталась на поверхности воды. Между тем у Гуапо это не вызвало ни досады, ни удивления; прыгнув в лодку, он направился к стреле; но каждый раз, как только он приближался, стрела тотчас отдалялась, как будто кто-то тащил ее за собой. Кончик этой стрелы действительно остался в спине черепахи; только древко отломалось под давлением воды, когда животное быстро нырнуло; но так как оно было соединено с острием длинной веревкой, то теперь и служило поплавком, который показывал индейцу, где находится черепаха. Гуапо поймал наконец плавающее древко и вытащил свою добычу на берег. Это была большая черепаха, называемая португальцами журарой; броня ее около трех футов в диаметре.

Прием, который применил Гуапо, часто используется индейцами, живущими на Амазонке; но кроме этого способа, они пользуются для ловли черепах еще и острогами и очень крепкими сетями. Стрелу индейцы пускают почти вертикально, и линия, по которой она полетит, высчитывается с такой точностью, что стрела почти всегда попадает в черепаху и вонзается в ее броню. Очень редко случается, чтобы хороший стрелок из лука упустил черепаху при такой стрельбе; а вот если бы он направил стрелу горизонтально, добыча ускользнула бы от него. Этот вид черепах высовывает из воды только кончик своей мордочки, и как хорошо стрела ни была бы пущена, она только скользнула бы по чешуе животного.

В городах по нижнему течению Амазонки, где черепах продают на рынках, на их броне всегда можно найти маленькую квадратную дырочку, пробитую стрелой охотника.

Гуапо, не теряя ни минуты, приготовил мясо черепахи впрок, чтобы можно было взять его с собой; в течение некоторого времени оно вносило разнообразие в меню семьи.

На следующий день поймали другую добычу, которая гораздо больше пополнила запас пищи, — это была корова. Значит, путешественники приблизились к какому-нибудь селению, подумаете вы? Ведь рогатый скот не смог бы жить в диких лесах, где пумы, ягуары и вампиры быстро истребили бы его.

Увы, еще много сот миль отделяло наших путешественников от ближайшего поселения цивилизованных людей. Животное, о котором мы говорим, не имеет ничего общего с европейской коровой, разве кроме того, что оно тоже питается травой. Речь идет об особой породе… рыб, которых иногда называют морскими коровами, что не вполне верно, потому что эта рыба водится не только в морях, но и в реках Южной Америки. Зоологи называют эту рыбу ламантином.

Длина ее около шести футов, четыре фута составляет окружность в самой широкой части ее тела, которое постепенно суживается в плоский горизонтальный и полукруглый хвост. По обеим сторонам тела ламантин имеет сильные плавники овальной формы. Шеи у него нет, а морда заканчивается мясистыми губами и немного походит на морду коровы, отчего португальцы и назвали его рыбой-коровой (pexe-boi). На верхней губе ламантина растет густая щетина, остальное тело покрыто редкой шерстью. Глаза и уши его относительно малы, что, впрочем, не мешает ему хорошо видеть, судя по тому, как трудно к нему приблизиться. Окраска ламантина темно-серая, свинцовая; брюхо испещрено пятнами телесного цвета. Под кожей находится толстый слой жира, из которого получают прекрасную ворвань.

Из всех особенностей, которые отличают ламантина от рыб, самой характерной, без сомнения, является то, что это животное млекопитающее. Ловят его очень крепкими сетями, которые расставляют против устьев рек или у входа в залив; но чаще всего его бьют острогой. Мясо ламантина по вкусу напоминает говядину и очень ценится. Если его зажарить и потом залить его же собственным жиром, подобно мясу черепахи, то оно может сохраняться в течение нескольких месяцев.

На другой день после того, как Гуапо поймал черепаху, путешественники увидели в прозрачной воде ламантина, кормившего грудью своих детей.

Вся семья с любопытством смотрела на это трогательное зрелище материнской любви, тем более трогательное в животном, похожем на рыбу. Вдруг что-то блеснуло и упало в реку. Мгновенно вслед за тем вода окрасилась кровью, и видно было, как ламантин забился, пытаясь спастись, но острога Гуапо глубоко вонзилась ему в спину: индеец с большим трудом вытащил рыбу на берег. Мясо заготовили впрок, наполнив им все сосуды, какие только нашлись на плоту. А через несколько часов путешественники, уверенные, что не будут терпеть недостатка в пище, снова выбрались на середину реки и, уверенные в своем будущем, отправились в дальнейший путь.

49. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

После многих дней трудного плавания плот вошел в Амазонку.

Дни шли за днями, и наши путешественники, после тысячи приключений, рассказать о которых здесь невозможно, потому что это заняло бы слишком много места, миновали устье Рио-Негро и оказались в местности, имеющий совершенно иной вид, нисколько не похожий на те равнины, которые они видели до сих пор.

Прошел уже месяц, как они вошли в Амазонку, и два, как покинули свое жилище в лесу, и наконец они прибыли в Перу и высадились в гавани этого большого бразильского города. Здесь дон Пабло мог отправиться куда бы ему ни вздумалось и располагать своим грузом по собственному усмотрению. Он вошел в долю с одним купцом; вместе они наняли парусное судно, которое отправлялось на север, и со всей семьей дон Пабло отплыл в Нью-Йорк, где продал свою хину, сарсапарель и ваниль. После оплаты всех издержек у него осталось от этой продажи двадцать тысяч долларов, и он поселился в Соединенных Штатах в ожидании, пока его родина будет освобождена от угнетателей. Десять лет спустя испанские провинции Америки поднялись на борьбу за свою независимость, и в течение следующих десяти лет не только дон Пабло, но и Леон, который к этому времени был уже взрослым мужчиной, принимали деятельное участие в этой борьбе. Оба сражались рядом с Боливаром и отличились в великой битве при Юнии, которая имела решающее значение и принесла победу армии патриотов.

Дон Пабло возвратился к своим научным занятиям и полностью посвятил себя им. Леон во главе экспедиции каскарильеров, которую сам организовал, отправился в монтанью, где провел много лет, добывая кору хинных деревьев. Под его руководством дело пошло так хорошо, что он стал одним из самых богатых людей в Перу.

Гуапо, который почти не постарел с тех пор, как мы с ним познакомились, был старшиной каскарильеров и во время своих постоянных путешествий из Куско в монтанью и обратно мог сколько угодно наслаждаться своей любимой кокой и гостить у старого друга вакеро.

Донна Исидора жила очень долго, ее любили и глубоко уважали все, кто знал, а Леона стала одной из красавиц в Куско. Она вышла замуж в этом городе, тут же женился и Леон. И если бы вам пришлось побывать в Куско, вы увидели бы там много Леонов и Леон, с большими, широко открытыми черными глазами и темными вьющимися волосами — все это потомки нашей семьи беглецов, наших изгнанников, проведших так много времени в диких лесах.

Жилище в пустыне

1. Великая Северо-Американская пустыня

В глубине североамериканского материка лежит большая пустыня[1], почти столь же обширная, как знаменитая африканская Сахара. Ширина ее предполагается в две тысячи четыреста километров, а длина – в тысячу шестьсот; пределы ее еще не совсем точно установлены[2], и возможно, что площадь ее не превосходит двух миллионов квадратных километров, то есть в четыре раза больше Франции.

Даже с этой оговоркой пустыня вполне заслуживает прозвания «великой».

С понятием о пустыне у нас связывается представление о совершенно ровной земной поверхности, покрытой песками, лишенной деревьев, травы и какой бы то ни было растительности. Вихри пустыни носят песок густыми желтыми тучами, и вода в ней совершенно отсутствует.

Хотя почти в каждой пустыне встречаются такие песчаные пространства, наряду с ними попадаются места совсем другого характера. Недра Сахары еще не окончательно исследованы, но все же нам известно, что ее пересекают длинные горные кряжи со скалистыми отрогами и долинами; что в ней имеются озера, реки и ручьи. В Сахаре встречаются даже плодородные места, на очень большом расстоянии друг от друга, покрытые деревьями и растительностью. Такие зеленые островки иногда являются лишь небольшими клочками земли, иногда более обширными; их населяют независимые бедуинские племена, объединенные подчас патриархально-государственной связью. Всем известно, что такое «оазис», и, бросив взгляд на карту, вы заметите, что оазисы в большом числе разбросаны по Сахаре.

Великая Северо-Американская пустыня отличается в общем теми же чертами, но представляет большее географическое разнообразие. Здесь мы имеем равнины, простирающиеся на сотни миль, где ничего не видно, кроме белых песков, вздымаемых ветром или лежащих волнообразными грядами, похожими на сугробы, нанесенные метелью, и другие равнины, столь же обширные, но отнюдь не песчаные, с бесплодным жестким грунтом, лишенным растительного покрова. Кое-где торчат тощие деревца с белесоватыми листьями. Иногда они образуют заросли, и всадник с трудом проникает в сплетение узловатых ветвей. Кустарник этот – разновидность чернобыльника, или полыни, и называется «артемизией»; равнины, по которым он растет, охотники прозвали «полынными прериями»; наконец, попадаются мрачные места, покрытые лавой, когда-то изверженной вулканами; другие места, напротив, сверкают белизной только что выпавшего снега; однако это не снег, а соль – чистая, беспримесная соль, покрывающая землю слоем в шесть дюймов толщиной и простирающаяся вокруг по радиусу свыше пятидесяти миль. В некоторых случаях это не простая, а глауберова соль, лежащая ровным кристаллическим покровом.

Пустыня весьма гориста. Высокий кряж Скалистых гор пересекает ее с севера на юг и делит на две почти равные части. Здесь встречаются и другие горы, подчас большой высоты, причем некоторые из них по форме и окраске исключительно интересны и своеобразны. Иногда на протяжении нескольких миль их плоские вершины напоминают черепичную крышу, и гребень настолько узок, что на него можно сесть верхом; иногда они поднимаются прямо из земли в виде одиноко стоящих конусов, похожих на опрокинутые чайные чашки. Попадаются, наконец, острые пики, подобные каменным иглам, напоминающие стрелы готических соборов. Эти горы на большом расстоянии кажутся иногда черными, темно-зелеными или голубоватыми. Последний оттенок сообщается им кедровыми или сосновыми лесами. Но на многих из них не растет ни единого деревца, ни одной былинки. Обнаженные гранитные глыбы громоздятся друг на друга или же нависают над темными головокружительными пропастями. Иные утесы отливают девственной белизной, покрытые шапками белого снега. Снег на этих вершинах никогда не тает – так высоко они поднимаются над уровнем моря. Впрочем, белизна некоторых из этих гор объясняется тощими, иссохшими кедрами с молочно-белой листвой, растущими в ущельях, или же известью и белыми кварцами самого массива. Иные горы, лишенные всякого подобия растительности, кажутся свежераскрашенными в самые яркие цвета – с красными, зелеными, желтыми полосами. Эти полосы соответствуют различным минеральным напластованиям. Наконец сплошь и рядом горы блестят слюдой и селенитом, которые в них обильно вкраплены. Под лучами солнца они играют, как золото или серебро.

Какие странные реки протекают по этим местам! Иные из них катят свои воды по широкому мелководному руслу с блестящим песчаным дном; но, спускаясь по течению этих величавых рек, из которых некоторые имеют в ширину до ста восьмидесяти метров, мы замечаем, что вместо того, чтобы расширяться, приближаясь к устью, как во всех известных нам странах, они суживаются, понемногу теряются в песках и наконец превращаются в пересохшее русло, по которому можно идти десятки дней. Дальше вода появляется в них снова, они набухают, становятся судоходными на протяжении сотен километров, и большие корабли пускаются по ним к морю. Таковы русла Арканзаса и Ла-Платы.

Другие реки с отвесными берегами катят свои ледяные воды среди суровых скалистых круч, поднимающихся на тысячи футов и образующих узкие щелевидные пропасти, на дне которых ревет поток, как затравленный зверь. Иногда эти каменистые берега тянутся на сотни миль и до такой степени круты, что невозможно спуститься к самой воде. Многие путешественники погибли от жажды в то время, как неделями слышали шум бегущей внизу воды. Таковы Колорадо и Снейк.

Другие реки, наконец, орошают обширные равнины, размывая в половодье глинистые берега и меняя из года в год свое течение, так что нередко старое русло отстоит от нового километров на шестьдесят. Иногда они свободно журчат по земле на протяжении нескольких миль, иногда воды их исчезают под густым сплавом деревьев, вырванных и увлеченных потоком; они растекаются сотнями излучин, похожие на громадных, медленно ползущих змей, и мутная красноватая вода носит зловеще кровавый оттенок. Таковы Бразос и Красная река.

Вот какие странные реки размывают почву и, свергаясь с гор, орошают долины и плоскогорья Великой Северо-Американской пустыни.

Озера здесь не менее своеобразны. Иные из них прячутся в глубоких складках камня; берега их до такой степени крутые, что на них невозможно взобраться; окружающие скалы так холодны и пустынны, что воды этих молчаливых озер никогда не оживляются залетной птицей.

Попадаются озера также в бесплодных пустынях; но проходит несколько лет – и путешественник уже не находит их на месте: они высохли и исчезли. В одних – вода свежая и кристально-прозрачная, в других – солоноватая и мутная, в некоторых – солоней и тяжелей, чем в океане.

Пустыня изобилует источниками: углекислыми, щелочными и сернистыми, иногда настолько горячими, что вода в них непрерывно клокочет и испаряется: в них нельзя опустить палец, не обжегшись.

Время от времени попадаются глубокие трещины в горной породе и зияющие провалы, издали заметные с равнины. Иные из них так глубоки, что гора, в которой они образовались, кажется расколотой надвое до самого основания. Мексиканцы зовут их барранкос. Иногда сама равнина бывает расколота трещинами в несколько тысяч футов глубины. В горах мы наблюдаем громадные трещины, промытые реками, словно вода пробуравила в горном массиве туннель, который потом обвалился. Эти коридоры называются каньонами. Все эти диковинные образования крайне характерны для Великой Северо-Американской пустыни.

Область частично населена. Люди попадаются в оазисах, из которых некоторые довольно обширны и недурно обработаны. Здесь можно отметить так называемую Новую Мексику с городскими поселениями и почти сотнями тысяч жителей, в чьих жилах течет испанская кровь, смешанная с индейской. Другой оазис тянется по берегам Большого Соленого озера и озера Утахи; эта область в 1846 году получила административное устройство, а в настоящее время является одним из североамериканских штатов.

Кроме этих двух крупных оазисов существуют тысячи других различной величины, начиная от пятидесяти миль в ширину, кончая маленькими клочками земли, орошаемой каким-нибудь благодетельным ключом. Большинство из них необитаемы, но некоторые населены индейскими племенами, владеющими лошадьми и скотом и по большей части разбитыми на группы из трех-четырех семейств. Индейцы живут скудно, питаются корнями, зернами, травами, пресмыкающимися и насекомыми. В двух больших упомянутых нами провинциях к индейскому населению примешиваются там и сям рассеянные белые: это охотники за пушниной – так называемые трапперы.

Они ставят капканы бобрам, охотятся на бизонов и других животных. Образ жизни их представляет собой непрерывную цепь опасностей; они вынуждены отбиваться от диких зверей и от враждебно настроенных индейцев, с которыми находятся в непрерывном соприкосновении. Этих звероловов привлекают меха бобра, американской норки, мускусной крысы, куницы, рыси и лисицы. Это их единственный промысел – источник существования. Так называемые «форты», или склады товаров, устроены предприимчивыми коммерсантами на большом расстоянии друг от друга. Здесь трапперы обменивают меха на съестные припасы, одежду и все необходимое для их опасного промысла.

Но пустыню пересекают также путешественники другого рода. Уже несколько лет, как завязалась оживленная торговля между оазисами Новой Мексики и Соединенными Штатами. В эту торговлю втянуты значительный капитал и много предпринимателей, в большинстве американцы. Товары перевозятся в больших фургонах, запряженных мулами или быками. Несколько таких фургонов образуют караван. Как видите, Великая Северо-Американская пустыня, подобно Сахаре, имеет свои караваны.

Караваны эти покрывают сотни миль по диким пространствам, населенным кочующими индейскими племенами; эти земли по большей части настолько бесплодны, что на них не живут даже индейцы.

Однако караваны следуют обычно по определенному маршруту, там, где растут травы и просачивается вода в известные времена года. Насчитывается несколько таких дорог, или «троп», от границы Соединенных Штагов к Новой Мексике. Но в промежутках между этими тропами подчас простираются обширные неисследованные области, иногда даже плодородные участки, куда еще не ступала нога человеческая.

2. Снеговая вершина

Несколько лет назад я примкнул к группе степных коммерсантов, которая отправлялась с караваном из Сент-Луис на Миссисипи в Санта-Фе, в Новой Мексике. Мы шли обычной тропой в Санта-Фе. Так как нам не удалось сбыть все товары в Новой Мексике, мы зашли в город Чигуагуа, лежащий несколько южнее. Закончив дела, мы приготовились вернуться той же дорогой в Соединенные Штаты, однако нам предложили воспользоваться тем, что мы идем налегке, обремененные только деньгами, и испробовать новую тропу в прериях. Всем нам улыбалась другая дорога после скудной тропы на Санта-Фе.

Но прибытии в Эль-Пасо мы продали наши фургоны, купили мексиканских мулов и наняли к ним проводников, так называемых арьеррос.

Мы приобрели также несколько верховых лошадей, выбрав низкорослых и быстроногих новомексиканских лошадок, наиболее удобных для путешествия в пустыне. Кроме того, мы обзавелись всякого рода одеждой и провизией, необходимой для такого путешествия. Мы были прекрасно вооружены и оседлали лучших коней, каких только можно было купить за наши деньги. Выйдя за Эль-Пасо, мы направились на восток.

Прежде всего нам нужно было перевалить через Скалистые горы, пересекающие всю эту область с юга на север. Отроги Скалистых гор, простирающиеся от Эль-Пасо, носят название Органной Сьерры по той причине, что скалы здесь напоминают органные трубы. Самой крупной достопримечательностью этих гор является озеро, расположенное на горном плато, – озеро с правильным приливом и отливом, как в океане.

Только здесь наблюдается это своеобразнейшее явление, ключ к которому должны подобрать геологи. Это озеро было излюбленным водопоем для диких зверей: лоси и олени в изобилии водятся на его берегах. Их даже не смущает присутствие мексиканских охотников, которые с каким-то суеверным почтением к духу Органной Сьерры изредка поднимаются на скалистые кручи.

Мы наметили для перевала довольно удобный горный проход, выводивший нас на ту сторону кряжа. После многодневного путешествия по восточному склону Скалистых гор, столь же известных, как горы Сакраменто или Гваделупы, мы натолкнулись на маленький ручеек и последовали за его течением. Ручей вывел нас к большой реке, протекавшей с севера на юг, к реке, в которой мы сразу признали знаменитый Пекос, или, как некоторые ее называют, Пуэрко. Все это испанские названия. Область, которую мы пересекали, хотя и необитаемая, была поверхностно исследована испанцами из Мексики и составляла часть этой страны.

Мы переправились через Пекос и в течение нескольких дней шли его левым берегом в надежде открыть какой-нибудь новый поток, спускавшийся с запада, чтобы довериться его руслу. Но от этого плана пришлось отказаться: мы даже вовсе отошли от берегов Пекоса и удалились на несколько миль в прерии с тем, чтобы снова вернуться к его водам. В этом месте вода многовековой упорной работой прорыла себе дорогу в скалах, которые преграждали нам путь, а по сторонам его зияли пропасти.

Проникнув несколько дальше к северу, чем нам было нужно, мы наконец решили пересечь каменистую равнину, простиравшуюся на запад насколько хватал глаз. Было в высшей степени рискованно удалиться от реки, не зная, найдем ли мы где-нибудь воду. Путешественники в подобных случаях всегда следуют за течением ручья, куда бы оно ни выводило. Однако мы были раздражены тем, что не встретили там, где предполагали, западный приток Пекоса. Итак, запасшись водой и напоив коней, мы углубились в прерии.

Через несколько часов мы очутились в обширной пустыне с абсолютно ровной поверхностью, без намека на горы или холмы; кое-где едва пробивалась растительность: тощий кустарник и колючий кактус, ни клочка травы, чтобы порадовать лошадей, ни капли воды, никаких воспоминаний о дожде, должно быть, никогда не проливавшемся на эти мрачные пустыри. И земля до такой степени высохла и потрескалась, что пыль, поднимаемая нашими шагами и копытами мулов, клубилась густой тучей. Прибавьте к этому нестерпимую жару, которая в сочетании с усталостью и пылью вызвала сильнейшую жажду. Весь наш запас воды был вскоре исчерпан, до наступления ночи не оставалось уже ни капли, а между тем мы изнывали от жажды. Животным пришлось еще хуже, чем людям: мы, по крайней мере, захватили с собой пищу, а они голодали.

Вернуться обратно мы не решались; к тому же, продолжая идти вперед, мы рассчитывали найти воду гораздо скорее, чем возвращаясь к покинутой реке.

На исходе дня взоры наши были зачарованы изумительным зрелищем, и мы приподнялись в седлах с чувством несказанной радости.

Не думайте, что мы увидели воду: это был какой-то белый предмет, как бы висевший в воздухе в большом отдалении; он имел вид треугольника и, казалось, реял в лазури, как гигантский бумажный змей. В нем легко было распознать снежную вершину.

С первого взгляда было ясно, что это так называемые вечные снега – горы, именуемые в Мексике невадами, что значит – снежные. Мы знали, что по хребту этих гор во всякое время года свергаются многочисленные ручьи; особенно летом, когда снег подтаивает.

Вот почему мы так обрадовались, и, хотя гора отстояла от нас очень далеко, мы двинулись к ней с приливом свежей энергии. Даже мулы и лошади, как будто сообразив, в чем дело, радостно заржали и прибавили ходу.

По мере того как мы к нему приближались, белый треугольник вырисовывался все крупнее. К закату солнца мы уже различали черные прогалины в нижнем поясе горы и желтоватые полосы на кристаллически чистых снегах, горевшие, как золотые обручи. Какая картина для путешественника!

Солнце зашло, и наступило царство луны. В ее матовом сиянии мы продвигались всю ночь. К чему, в самом деле, привела бы передышка? Остановка означала смерть.

К утру мы уже с трудом тащились, отойдя от Пекоса больше чем на сто миль и все же ничуть не приблизившись к горе. Мы различали подробности строения горы и отметили, что по южному ее склону от самой вершины к подошве проходит глубокая лощина. С западной стороны, наиболее к нам близкой, не было ничего подобного, и мы сделали отсюда вывод, что вода, скорее всего, стекает к южному склону, получая обильное питание от тающих снегов.

Расчеты наши оправдались: приблизившись и обойдя подошву горы, мы увидели ярко-зеленую полоску, выделявшуюся на коричневом фоне пустыни. Казалось, что это зеленая изгородь с большими купами деревьев, кое-где поднимающимися над ней. Это была ивовая и шелковичная роща. Нельзя было дольше сомневаться в близости воды, и мы приветствовали хорошее предзнаменование. Люди огласили воздух радостными криками, лошади ржали, мулы ревели, а через несколько мгновений все: люди, мулы, лошади – уже склонялись к прозрачному ручью, утоляя жажду освежительной влагой.

3. Оазис в долине

После долгого трудного перехода мы испытывали потребность в отдыхе и подкреплении; нам хотелось остановиться на берегу ручья на всю ночь, даже на день или на два. Ряды ив уходили по берегам ручья километров на двадцать пять в долину. Под густым навесом листвы росли пахучие травы, известные в Мексике под названием граммидов. Трава эта сочна и питательна, и лошади и мулы любят лакомиться ею наравне с дикими зверями. Наши мулы и лошади уделили граммидам большое внимание. Едва утолив жажду, они бросились щипать траву с блестящими от жадности глазами. Мы разгрузили их и расседлали, привязали к колышкам и предоставили им досыта наедаться.

Сами же занялись приготовлением ужина. От голода мы пока что не слишком страдали. Во время перехода по равнине мы жевали вяленое мясо, но есть его пришлось почти сырым; впрочем, «тазахо», как зовут его в Мексике, – довольно посредственная пища, безразлично – в сыром или жареном виде. Продержавшись таким образом больше недели, мы горели желанием поесть свежего мяса. В течение всего перехода от Эль-Пасо мы не встретили дичи, если не считать полудюжин тощих антилоп, из которых только одну удалось подстрелить из ружья.

Покуда мы привязывали животных и готовили ужин, состоявший из кофе и тазахо, один из наших охотников, по имени Линкольн, пошел поохотиться в долине. Мы слышали, как просвистела его пуля по горному коридору, потом, взглянув наверх, увидели стадо диких баранов, скачущее с вершины на вершину, подобно испуганной птичьей стае, спасающейся на утесе.

Вскоре показался и сам Линкольн, неся на руках одного из этих баранов: по большим рогам в форме полумесяца мы определили сразу его трофей. Баран был величиной с оленя, и ловкие охотники, вооружившись ножами, мигом его освежевали. Тем временем дружно застучали топоры, подрубленное шелковичное дерево свалилось на землю и вскоре запылало. Нарезанные ломтями бараньи бока были подвешены к огню, а котелок с кофе задрожал, забулькал и наконец закипел, распространяя крепкий живительный аромат.

Поужинав, мы завернулись в свои одеяла, забыли все опасности и трудности перехода.

Проснулись мы освеженные и бодрые и, позавтракав, устроили совещание о дальнейшем маршруте. Безусловно, нам следовало идти по течению ручья, но он, увы, направлялся к югу, а на юге нам нечего было делать. Приходилось направиться к западу. В самом разгаре наших споров раздался крик охотника Линкольна.

Он стоял посреди равнины, невдалеке от ив, и глядел на юг. Все взоры к нему обратились, и, к великому нашему удивлению, мы заметили дымок, поднимавшийся над равниной.

– Это индейцы! – воскликнул один из наших спутников.

– Там, внизу, в прериях, – заговорил Линкольн, – когда я охотился за дикими баранами, мне бросилось в глаза подозрительное углубление. Дым как будто поднимается оттуда; без огня дыма не бывает, а где огонь – там и люди. Там краснокожие или белые…

– Это индейцы, безусловно, индейцы, – раздались взволнованные голоса. – Кто еще может бродить в этих местах, в сотнях миль от ближайшего жилья? Конечно, это индейцы…

Мы бегло посовещались о том, что предпринять. Огонь потушили, а лошадей с мулами отвели под ивовый навес. Одни предлагали выслать разведку вдоль ручья, другие – подняться в горы, обозреть оттуда всю окрестность и установить происхождение дымка. Это был наиболее благоразумный совет. Если даже горная разведка не даст никаких результатов, никогда не будет поздно отправиться к ручью.

Человек шесть из нас, оставив прочих сторожить бивуак, немедленно поднялись в гору.

Мы карабкались над долиной, время от времени делая передышку и обозревая даль. Таким образом мы поднялись на порядочную высоту.

Наконец мы заметили язык пламени, как будто вырывавшийся из глубокого барранкоса, куда низвергался ручей. Но что-либо разглядеть нa таком расстоянии было невозможно.

Зато мы видели равнину, простиравшуюся далеко за черту огня, потрескавшуюся и бесплодную. Лишь с одной стороны, а именно с запада, виднелся пояс зелени, кое-где разбросанные одинокие деревья и там и сям пятна тощих кустарников.

Эта зеленая полоса рассекалась глубокой щелью в земле, по всей вероятности, руслом ручья, вытекавшего из барранкоса.

Так как с высоты нельзя было ничего больше установить, мы вернулись к нашим спутникам на бивуак. Здесь было решено, что отборные разведчики пойдут вдоль течения ручья, чтобы исподволь, с осторожностью исследовать эту странную долину. Мы выступили, как и прежде, вшестером, оставив лошадей на привязи. Шли в полном молчании, крадучись под ивами, стараясь держаться как можно ближе к ручью; так прошли километров десять и уже очутились у самой грани барранкоса.

Здесь послышался шум, напоминающий падение воды; мы решили, что это водопад, образованный ручьем, низвергающимся в эту странную долину, которая мало-помалу открывалась нашим глазам. Догадка оправдалась. Через мгновение нам удалось вскарабкаться на вершину скалистого пика, откуда свергался поток с двухсотфутовой высоты.

Эта мощно падающая вода, наверху распушенная струйками, как лошадиный хвост, внизу разбивающаяся в клокочущей пене, а потом разлетающаяся фонтаном белоснежных брызг, переливающихся на солнце всеми цветами радуги, – была великолепным зрелищем. Да, картина была очаровательная, но взоры наши вскоре обратились к другим предметам, которые наполнили нас удивлением.

Внизу под нами, довольно далеко, простиралась цветущая долина с пышной растительностью. Эта райская лощинка имела почти овальную форму и с трех сторон была ограничена почти отвесными кручами. В длину она имела, должно быть, километров шестнадцать, а в самом широком месте – восемь. Мы стояли над верхним ее краем и, таким образом, видели ее как на ладони. По краям пропасти деревья росли почти горизонтально; иные из них касались верхушками земли: это были кедры и сосны. Здесь же мы заметили большие ветви колючих кактусов, которые торчали из расщелин. Дальше росли пышные клены, как раз против кручи; их пурпурные листья были особенно приятны в соседстве с зелено-коричневой листвой кедров и кактусами. Иные из этих растений занесло на самую вышку над зияющей пропастью. На склонах этой возвышенности все было строго, мрачно и величаво.

Но до чего менялся пейзаж, если поглядеть вниз: там все нежилось, играло и улыбалось. На обширных лесных участках густые навесы листвы словно ковром одевали почву; то здесь, то там в редкие просветы сквозила яркая зелень лужаек. Листва была расцвечена всеми оттенками поздней осени: желтый, оранжевый, пурпурный, каштановый – и все переливы от зеленого до белого были пышно разбросаны, как шерстяные цветы на гобелене.

В центре долины сверкало прозрачное озеро, чистое, как хрусталь, и гладкое, как зеркало. Солнце стояло в зените, и лучи его, отражаясь на поверхности озера, придавали ему вид листа золоченой бумаги. Границы озера были трудноразличимы, так как их скрывала густая листва; но дымок, обративший на себя наше внимание, как легко было заметить, поднимался с восточного берега.

Мы вернулись к стоянке, где оставили наших товарищей. Решено было тотчас седлать лошадей и ехать к барранкосу, чтобы выбрать удобное место для спуска. Где-нибудь, разумеется, этот спуск существует: ведь спустились же к озеру люди, которые развели там огонь.

Оставив на бивуаке мексиканцев с мулами, мы оседлали коней и отправились в путь. Ехали мы к западу, стараясь приблизиться незамеченными и своевременно определить людей, с которыми нам суждено встретиться.

Как раз напротив того места, откуда поднимался дымок, мы сделали передышку, и двое из нас, спешившись, подкрались к краю пропасти, прячась за кустарником, который рос над обрывом.

Наконец-то удалось установить, что происходит внизу. Открытие это нас ошеломило: до того неожиданная и своеобразная картина открылась перед нами.

На другом берегу озера, метрах в ста восьмидесяти от воды, стоял хороший изящный дом и домик поменьше в небольшом от него расстоянии; обе постройки были обнесены изгородью.

Большое пространство орошенной земли было разбито на участки, возделанные поля и пастбища. Все вместе как нельзя более походило на ферму с конюшнями, жилым домом, палисадником, лужайками, где пасутся лошади и скот. Издали невозможно было определить, что за животные пасутся внизу, но, во всяком случае, они были различных пород: одни рыжие, другие белые и пятнистые.

Видны были мужчины и четверо детей, резвившихся в ограде; на пороге стояла женщина. Нельзя было сказать с достоверностью, что это – белые; но никто из нас не верил, что это индейцы, так как индейцы никогда не воздвигли бы подобного жилья.

Вот какое неожиданное и очаровательное зрелище открылось нашим взорам. Кто мог предвидеть его в бесплодной пустыне! Мы решили продвинуться еще дальше, чтобы найти наконец спуск к необычайному оазису. Заметив какую-то впадину в почве в верхней части долины, мы направились к ней. Пройдя несколько миль, мы достигли места, откуда свергался ключ, устремляясь на запад. Это была именно та дорога, которую мы искали. Тропа тянулась вдоль ручья и как бы кружила над пропастью. По ней с трудом могла проехать повозка, но для пешего спуска она годилась. Мы, не колеблясь, доверились ей.

4. Странная ферма

Эта тропинка, протоптанная вдоль ручья, вывела нас в глубину долины. Отсюда уже легко было добраться до озера, у берегов которого стояло странное жилье. Нас удивили разнообразие древесных пород в этих рощах и еще больше пестрота красивых птиц, порхавших в листве.

Мы находились в виду самого озера, рядом с прогалиной, на которой стоял дом. Осторожность предписывала нам не продвигаться дальше без предварительной разведки.

Спешившись, мы с одним из моих товарищей забились в гущу кустарников, откуда можно было беспрепятственно разглядеть всю «ферму» с окружавшими ее полями.

Это был прочно сложенный бревенчатый дом, какие часто встречаются в западных штатах Северной Америки. С одной стороны к нему примыкал сад, окруженный возделанными полями. Предположения наши оправдались: в посевах на одном из участков мы признали маис – так называемую индейскую пшеницу, а на другом – пшеницу.

Но больше всего нас поразило необычайное разнообразие животных внутри изгороди. На первый взгляд казалось, что это обычные домашние животные, каких мы видим на любой американской или английской ферме, то есть лошади, крупный рогатый скот, бараны, козы, свиньи и домашняя птица; но, присмотревшись внимательнее, мы нашли только одну породу, более или менее совпадавшую с только что перечисленными, если не считать лошадей, да и лошади эти были какие-то низкорослые и пятнистые, как легавые собаки. Это были мустанги – дикие лошади прерий.

Черные животные, которых мы приняли за быков, оказались бизонами.

Бизоны, мирно пасущиеся на лугах, не обращали ни малейшего внимания на человеческие существа, на детей, которые резвились с криками радости!..

Еще того лучше: пара животных, впряженная в плуг, оказалась той же породы – два крупных бизона работали с кротостью послушных быков.

Но другие экземпляры, еще более крупные, привлекли наше внимание. Их было несколько, и они спокойно купались в озере; их громадные тела и разветвленные рога отражались в озерной глади, как в зеркале.

Далее мы узнали большого американского лося, различные породы оленей, антилоп с короткими и вилкообразными рогами; мы увидели каких-то других животных того же размера, но с большими загнутыми, как у баранов, рогами; другие походили на козлов или баранов; некоторые, бесхвостые, – на свиней, иные – на лисиц, собак. Разная домашняя птица хлопала крыльями, кудахтала у дверей; между прочим большой и стройный дикий индюк. Все вместе носило характер зоологического сада или зверинца.

Теперь перейдем к людям: один из них, высокий и цветущий человек, был, несомненно, белый; другой – маленький, тучный негр. Он шел за плугом. Около женщины, сидевшей с рукодельем на пороге, мы увидали двух юношей и двух девочек-подростков; это были, очевидно, ее дети.

Но больше всего удивило меня и моего спутника то, что происходило у крыльца, на котором сидела женщина: два больших черных медведя, без цепей, без ошейников, играли друг с другом; животные меньшего размера, которых сначала мы приняли за собак, оказались волками: пушистые хвосты, острые мордочки, маленькие короткие уши торчком! Это была порода, встречающаяся в индейских прериях; их было с полдюжины.

Но вообразите наш ужас, когда мы увидели под крыльцом двух зверей с рыжей шерстью, круглыми головами и ушами; они напоминали кошек, но тупые черные морды, белые пятна на груди и рыжая шерсть недвусмысленно говорили о том, кто они на самом деле.

– Пантеры, – прошептал мой спутник, тяжело дыша и недоуменно на меня поглядывая.

Да, это были пантеры, вернее, кугуары, Felis concolor, как их называют натуралисты, – «львы» американской пустыни.

Посреди этих диких зверей две девочки расхаживали свободно и непринужденно, обращая на зверинец так же мало внимания, как и звери на них. Невольно припомнился сочиненный поэтами «золотой век» – лев, мирно отдыхающий возле ягненка.

Но мы уже достаточно надивились и, вполне удовлетворенные, вернулись к товарищам.

Через пять минут вся наша группа направлялась к странной ферме.

Внезапное наше появление всех ошарашило: люди кричали, лошади ржали, собаки выли и лаяли, даже домашняя птица разволновалась. Вне всякого сомнения, нас приняли за индейцев, однако мы не замедлили объяснить, кто мы такие.

Выслушав наши объяснения, белый человек самым вежливым образом пригласил нас слезть с коней и воспользоваться его гостеприимством. Он тотчас же распорядился, чтобы гостям приготовили обед, и, предложив нам отвести лошадей в конюшню, подбросил им корм. Ему помогали негр и двое юношей – сыновья фермера.

Мы все еще не могли оправиться от изумления. Все, что мы видели, было странно, необъяснимо. Звери, которых мы привыкли видеть лишь за решеткой зверинца, были ручными и кроткими, как скот на ферме; на каждом шагу мы открывали новые породы.

Множество растений росло в саду и на полях; дикий виноград обвивал стены, желтая пшеница наполняла ясли; реяли ласточки, голубые сойки, хлопали крыльями попугаи. Все это было очень любопытно.

Около часа мы бродили по усадьбе, присматриваясь к ее чудесам; наконец нас позвали обедать.

– Прошу вас, джентльмены, – произнес хозяин, указывая на дом.

Мы вошли и уселись за большой круглый стол, на котором дымились весьма аппетитные блюда. Некоторые из них нам были хорошо знакомы, с другими мы сталкивались впервые. Тут была ломтями нарезанная дичь, буйволовые языки, бизоньи котлеты – разумеется, из филейной части бизона, яйца дикой индейки всмятку и в виде омлета, хлеб, масло и сыр. Все подстрекало наш аппетит, который, по правде сказать, и не нуждался в возбудителях. Мы изнывали от голода, с утра ничего не евши.

На очаге закипал большой котел. Что могло в нем быть? Во всяком случае, не чай и не кофе. Вскоре любопытство наше было удовлетворено.

Перед нами поставили чашки с дымящимся горячим напитком, и мы нашли его необычайно вкусным и подкрепляющим: это был чай из корешков сассафраса с кленовым сахаром, а сливок было подано к нему вдоволь. Мы быстро к нему приохотились, найдя, что он ничуть не хуже настоящего китайского чая.

За обедом мы украдкой разглядывали странные предметы окружающей обстановки. Мебель была простая и грубая и, по всей вероятности, самодельная. Посуда различной формы, из разнообразного материала. Здесь были кубки, стаканы и чашки, выдолбленные из дерева и тыквы; были тарелки и кувшины, выточенные из дерева, и очень много гончарной посуды красного обжига, самых различных форм и размеров: суповые миски, ковши, кувшины и так далее.

Стулья были неуклюжие, но великолепно пригнанные, почти все обитые сыромятной кожей, с откидными спинками, что сообщало им удобство. Стулья полегче, с сиденьями, сплетенными из пальмовых листьев, служили, очевидно, для меблировки внутренних комнат.

Стены были лишены всякого убранства, если не считать кое-каких диковинных произведений долины: чучела птиц с радужно-ярким оперением, оленьи рога и тщательно отлакированные брони двух-трех земляных черепах. Ни зеркал, ни картин, ни книг… за исключением одного фолианта, переплетенного в кожу антилопы и лежавшего на особом столике. Я заглянул в него: книга оказалась Библией. Как видно, хозяин был не охотник до веселого и разнообразного чтения.

Вся семья, во главе с отцом, была в сборе. Мы познакомились с ней еще до обеда, когда все сбежались нас приветствовать. Но до чего мы изумились, прислушавшись к детскому разговору: казалось, что мы – первые люди, которых они видят за десять лет.

Дети были жизнерадостные, пышущие здоровьем крепыши. Два мальчика, которых родители звали Франком и Генри, и две девочки; одна из них очень смуглая, маленькая брюнетка, с личиком испанского типа, другая – белокурая, полная противоположность сестре. У миниатюрной блондинки были чудесные золотые локоны, голубые глаза и длинные черные ресницы. Ее звали Марией, а сестру – Луизой. Сестры были очень красивы и непохожи друг на друга. Самое странное было то, что они являлись однолетками. Мальчиков тоже можно было назвать близнецами: они были одного роста и сложения, но значительно старше сестер. Я бы дал им лет восемнадцать; кто из них старше, можно было лишь гадать. Курчавый, белокурый Генри с мужественным и коричнево-смуглым лицом походил на отца; его черноволосый брат был копией матери. Женщина была не старше тридцати пяти лет и выглядела моложавой.

Сам хозяин, мужчина лет сорока, рослый и широкоплечий, с румянцем во всю щеку и чуть седеющими, когда-то густыми и вьющимися русыми волосами. Он не носил ни усов, ни бороды; подбородок его хранил следы ежедневного прикосновения бритвы. Во всех его движениях чувствовался человек, который привык следить за собой и хочет быть корректным. Несомненно, мы имели дело с джентльменом, а с первых же слов застольной беседы выяснилось, что хозяин наш – человек образованный.

Одежда этой семьи была чрезвычайно разнообразна: глава семейства был одет в охотничью фуфайку и высокие ботфорты из дубленой оленьей кожи, похожие на обыкновенные охотничьи сапоги. Костюм мальчиков смахивал на отцовский, но под куртками у них были надеты рубашки из домотканого холста. Женщина и девочки были в просторных платьях из того же холста, отороченных кожей, тонко выделанной и нежной, как перчаточная замша. Присмотревшись к разбросанным шляпам, я заметил, что они искусно сработаны из пальмовых листьев.

Покуда мы сидели за столом, негр то и дело появлялся в дверях и рассматривал нас, с любопытством заглядывая в комнату. Это был крепкий приземистый человечек, черный как смоль, лет под сорок. Я обратил внимание на его курчавую, лоснящуюся, с бесчисленными шерстяными завитками шевелюру, словно баранья шапка, надетая на голову. Зубы у него были большие и белые; он их скалил каждый раз, когда улыбался, а улыбка у него не сходила с лица. Было что-то неизъяснимо приятное в блеске его глубоких черных глаз, подвижных и выразительных, которые ни минуты не оставались в покое; он вращал белками, причем морщился его приплюснутый нос.

– Куджо, прогони зверей, вернее, одну только «лэди», – сказала хозяйка, указывая на волчицу, заслужившую такое прозвище благодаря своему изяществу.

Приказание это – или, вернее, просьба, потому что хозяйка обратилась к негру очень ласково, – было немедленно исполнено. Куджо ринулся в столовую и в несколько мгновений разогнал не только волков, но и пантер, и всех других животных, которые ластились к нашим ногам, внушая некоторый страх моим товарищам.

Все это показалось нам настолько странным, что мы не сочли нужным скрыть свое удивление. После обеда мы обратились к хозяину с просьбой разъяснить, что все это означает.

– Погодите до вечера, – сказал он. – Я расскажу вам свою историю, когда мы усядемся вокруг очага; пока что вы нуждаетесь еще в другом подкреплении: отправляйтесь на озеро и выкупайтесь; солнце стоит высоко, жара нестерпимая – купанье вас окончательно освежит и смоет дорожную усталость.

Мы последовали его совету; затем некоторые из нас вернулись к подошве горы, где мы оставили мулов под охраной проводников-мексиканцев, а другие пошли бродить по полям, на каждом шагу удивляясь диковинным открытиям.

Наконец наступил вечер. После великолепного ужина мы уселись вокруг пылающего очага, чтобы выслушать странную историю Роберта Ролфа: так звали нашего хозяина.

5. Ролф начинает свою историю

– Друзья мои, не будучи американским уроженцем, я все же англосакс – вам брат по крови. Родился в Англии, в одном из южных графств. Сейчас мне сорок лет.

Отец мой был земледелец и сам обрабатывал свой участок земли; он заслужил репутацию прекрасного фермера.

К несчастью для него, он был более честолюбив и предприимчив, чем это разрешалось обстоятельствами скромному английскому фермеру: он крепко вбил себе в голову, что единственный его сын должен стать джентльменом в полном смысле этого слова, получить дорогостоящее городское воспитание, приобрести изящные манеры и развитые вкусы – разорительные для фермерского сына.

Считайте это с его стороны неблагоразумным, если вам хочется, но у меня нет никаких оснований жаловаться на щедрость отца, вызванную его исключительным ко мне пристрастием.

Меня послали в школу, где я учился вместе с детьми захудалых аристократов. Обучили меня танцам, фехтованию и спорту, разрешали тратить деньги, сколько душе угодно, и оплачивать шампанское на товарищеских попойках. По окончании колледжа меня послали путешествовать. Я посетил прирейнские края, Италию и Францию и в Англию вернулся через несколько лет, как раз вовремя, чтобы застать отца в живых.

Я оказался наследником довольно значительного для фермера состояния и вскоре превратил его в наличные деньги. Меня соблазняло пожить в Лондоне и подышать тем беспечным воздухом, к которому привыкли мои товарищи по колледжу. Они меня встретили с распростертыми объятиями, охотно черпая в моем кошельке; но время шло, и близилось разорение.

– Вот кто меня спас, – произнес наш хозяин, указывая на жену, сидевшую вместе с детьми под навесом громадного очага.

Женщина подняла глаза и улыбнулась, а дети, внимательно следившие за отцовским рассказом, потянулись к ней.

– Да, – продолжал Роберт Ролф, – Мария меня спасла. Мы с ней – товарищи детства, и случай свел нас в Лондоне. Старая дружба сменилась любовью; мы поженились.

К счастью для меня, рассеянная светская жизнь не поколебала во мне нравственных устоев: я все же остался человеком, знающим цену труда и борьбы.

Женившись, я твердо решил изменить образ жизни; но это было не так легко, как вам кажется. Требовалось громадное усилие воли, чтоб оторваться от мнимых друзей, от лицемерных прихлебателей, которые с корыстной целью поощряли мое желание корчить из себя светского «льва». Но решение мое было твердым, и с помощью Марии я не замедлил его осуществить.

Чтоб расплатиться с долгами, пришлось продать отцовскую ферму. После оплаты векселей у меня очутилось на руках около пятисот фунтов.

Жена принесла мне около двух с половиною тысяч фунтов; таким образом, для начала новой жизни у нас скопилось тысячи три: сумма, недостаточная для того, чтобы продолжать в Англии прежний безумный образ жизни. Несколько лет я убил на бесплодные попытки округлить свое состояние, и в результате, после ряда неудачных сельскохозяйственных спекуляций, капитал мой свелся к двум тысячам.

Я слышал, что на эти деньги можно обзавестись в Америке землей и поставить хозяйство. Желая обеспечить будущее семьи, я переправился с женой и детьми в Нью-Йорк.

Вскоре судьба столкнула меня с человеком, который научил меня, как нужно приняться за дело, чтоб преуспеть по ту сторону океана.

Меня всегда влекло к сельскому хозяйству, и советчик мой поощрил меня в этом смысле. Однако он дал мне понять, что будет легкомыслием вложить сразу весь капитал в необработанную девственную землю и что по неопытности своей я могу потратить на обработку и подготовку земли больше, чем она того стоит.

– Я бы вам посоветовал, – сказал мой новый знакомец, – купить уже возделанный и огороженный участок с хорошим домом, чтобы немедленно в него въехать.

Благоразумные доводы меня убедили, но хватит ли денег на покупку? Бывалый человек заявил, что хватит, и, кроме того, прибавил, что знает ферму в штате Вирджиния, – плантацию, как он ее назвал, которая мне отлично подойдет и оценена всего в пятьсот фунтов. Свободные деньги я могу истратить на обзаведение.

Из дальнейшей беседы выяснилось, что упомянутая плантация принадлежит ему самому. Тем лучше, решил я, и сделка вскоре состоялась.

Я отправился на новоселье.

6. Плантация в штате Вирджиния

Ферма оказалась именно такой, какой он ее описывал: обширная плантация с хорошим деревянным домом и полями, обнесенными крепкой оградой. Я тотчас же приступил к устройству фермы с оставшимися деньгами. Каково же было мое удивление, когда выяснилось, что большую часть денег придется потратить на покупку рабов. Так или иначе, пришлось примириться с необходимостью покупки или найма рабов, что одинаково мне претило.

Успокоив себя тем, что я буду обращаться с рабами несравненно человечнее, чем другие плантаторы, я выбрал первый исход: купил несколько чернокожих мужчин и женщин и зажил плантатором. Почти лишенный оборотных средств, я вряд ли мог быстро разбогатеть, и дела мои, как вы увидите дальше, пошли неважно.

Первый урожай меня обманул: я едва выручил семена. Второй оказался и того хуже, и, к великому моему отчаянию, я понял причину повторных неудач: мне подсунули истощенную плантацию. Почва была, по-видимому, неплохая, и всякий неопытный человек назвал бы ее плодородной. Помню, как я сам вначале радовался своей покупке, считая, что заключил очень выгодную сделку, выложив так мало денег; но внешность часто бывает обманчива, и ничто не сравнится с разочарованием, которое принесла мне прекрасная плантация в штате Вирджиния. Она ровно ничего не стоила. В течение многих лет с нее снимали урожаи маиса, табака и собирали шелк. Земля покорно давала все эти плоды, не получая взамен ни одной крупицы удобрения, столь необходимого для поддержания ее производительной силы.

Итак, в первые два года я терпел неурожаи или же снимал очень плохую жатву. На третий год пошло еще хуже, если вообще могло быть хуже; четвертый и пятый не принесли никакого улучшения. Прибавлю, что к тому времени я стоял на грани банкротства. Прокорм и содержание моих бедных чернокожих весьма чувствительно отражались на сумме моих долгов. Нельзя было дольше оставаться на бесплодной плантации. Чтобы расплатиться с долгами, я был вынужден продать все: и ферму, и скот, и негров. Однако не все было продано.

Был среди чернокожих один добродушный парень, к которому мы с Марией сердечно привязались. Мне было жалко отдавать его под бич другого плантатора. Работником он был отличным. Между прочим, он первый раскрыл мне глаза на мошенничество бывшего владельца фермы. Сочувствуя моему горю, он изо всех сил, подавая пример товарищам, старался извлечь плоды из неблагодарной почвы, и бедняга долго и напрасно трудился. Решив вознаградить его за преданность, я отпустил его на волю. Однако он не ушел, чтоб не разлучаться с нами. Как видите, он здесь.

С этими словами рассказчик показал на Куджо, который неподвижно стоял в дверях и, широко осклабившись, слушал похвалы, расточаемые ему плантатором.

Ролф продолжал:

– После распродажи и расплаты с долгами у меня осталось не более четырехсот фунтов. Ценой потери я приобрел все же некоторый опыт и принял решение отправиться на запад, чтобы осесть в большой долине Миссисипи. Я знал, что при дешевизне земельных угодий в этой стране мне удастся приобрести довольно крупный участок, покрытый, конечно, лесом.

В ту пору внимание мое было приковано довольно трескучими объявлениями, мелькавшими в газетах.

В них рассказывалось о новом городе, который воздвигался в месте слияния Огайо и Миссисипи. Город этот был назван Каиро, и благодаря своему наивыгоднейшему положению, на стыке двух важнейших водных путей страны, он должен был стать в самое короткое время одним из цветущих городов Америки.

Так возвещали рекламы. В проспектах изображался план нового города с театрами, набережными, публичными зданиями и церквами всевозможных культов. Была объявлена продажа паев с правом на небольшой участок земли в окрестностях города, дабы жители его могли совместить занятия коммерцией и промышленностью с земледельческими трудами. Я не ел, не пил и не спал, пока не купил наконец акционерного пая и небольшой фермы в окрестностях.

Заключив сделку, я тотчас же выехал с женою и детьми, чтобы вступить во владение покупкой. Детей у меня тогда было трое; двое старших были близнецы-девятилетки. Так как в Вирджинию возвращаться я не собирался, Куджо, связавший свою судьбу с нашей, последовал с нами на Дальний Запад.

Мы проделали долгий томительный путь; но все испытания его были ничем в сравнении с тем, что ожидало нас по прибытии в Каиро.

Там стоял в великолепном одиночестве один-единственный дом, выстроенный на единственном клочке осушенной земли, окруженной болотами. Почти весь грунт, назначенный под город, находился под водой, участки, не залитые водой, представляли собой топи, заросшие тростниками.

Никакого намека на театры, церкви, окружный суд и каменную набережную… Ничего похожего на рекламные посулы. Правда, чтоб огородить единственный каирский дом от разлива воды, была воздвигнута плотина, а дом этот оказался весьма подозрительной харчевней.

Делать было нечего. Оставив семью в гостинице, я отправился на поиски моего «городского» участка. Хваленый земельный пай оказался болотом, в котором я увязал по колено. Что же касается «фермы», то для посещения ее пришлось раздобыть лодку, и, поплавав вдоль и поперек моей земельной собственности, я вернулся домой разочарованный и подавленный, не прикоснувшись даже веслом к земле.

С первым же пароходом мы выехали в Сент-Луис. Земельный пай и ферма были проданы за смехотворную цену.

Стоит ли вам рассказывать, как я был удручен. Сердце обливалось кровью, когда я вспоминал все свои злоключения и думал о будущем, ожидающем жену и детей. Я бы горько проклял Америку и всех американцев, но в проклятиях не было проку. К тому же мне не на кого было обижаться. Два раза кряду меня, правда, гнусно обманули, но разве то же самое не могло случиться у нас на родине, в благословенной старой Англии? Разве друзья мои, молодые светские щеголи, поступили со мной лучше? Американцы дважды меня ограбили; но пенять я должен на свою неопытность, результат поверхностного воспитания: так же точно меня бы надули при покупке коня в Татарсале или же в Пиккадилли, подсунув мне негодный чай. Но кто же был виноват, что я ничего не смыслил в товаре!

7. Караван

В Сент-Луис мы добрались с какой-нибудь сотней фунтов, и, так как работы я сразу не нашел, эта сумма быстро растаяла.

Тем временем в нашей гостинице остановился какой-то молодой шотландец. Подобно мне, он был в Сент-Луисе чужестранцем и считал себя выходцем из метрополии. Вскоре мы познакомились и, разумеется, поделились своим опытом. Я пожаловался ему на свои невзгоды в Вирджинии и в Каиро, и мне показалось, что собеседник настроен сочувственно. Он, в свою очередь, распространился о своем прошлом и некоторых планах на будущее.

Несколько лет он проработал на медных рудниках в глубине Великой Северо-Американской пустыни, в горах, называемых Лос-Мимбрес, к западу от реки Рио-Гранде-дель-Норте.

Странный народ эти шотландцы. Их всего горсточка, но они проникают во все концы земного шара; где угодно вы найдете шотландца, и всегда притом занимающего важный пост, делающего карьеру, преуспевающего, но все же не порвавшего связи с родиной.

Шотландец, встреченный мною в Сент-Луисе, ездил зачем-то в Соединенные Штаты и теперь возвращался на свои рудники через Сент-Луис и Санта-Фе. С ним была жена, молодая красивая мексиканка, и единственный их ребенок. Они поджидали небольшого испанского каравана, который направлялся в Санта-Фе, и были намерены к нему присоединиться для безопасности, так как индейцы нередко тревожили путешественников.

Ознакомившись с состоянием моих дел, он предложил мне ехать с ним вместе, посулив доходное место на руднике, полновластным директором которого он состоял.

Глубоко разочарованный в чистокровных янки, я с радостью принял его предложение и, поручив себя высокому покровительству шотландского дельца, начал собираться в дорогу.

На последние деньги я сумел прилично одеться, купил повозку с парой выносливых быков для жены и детей и запасся провизией для путешествия.

Кучера нанимать мне не пришлось, так как Куджо неизменно нам сопутствовал и с быками он мог управиться, как никто. Для себя я купил лошадь, карабин и целый ряд вещей, необходимых для путешествия в прерии. У сыновей моих Генри и Франка были два небольших карабина, приобретенные еще в Вирджинии, и Генри трогательно гордился настоящим огнестрельным оружием.

Закончив сборы, мы углубились в дикие прерии.

Наш караван был маленький; большой караван, ежегодно проходящий тропой на Санта-Фе, отправился тремя неделями раньше. Нас было человек двадцать с десятком фургонов. Попутчики мои почти все были мексиканцы и возвращались из Соединенных Штатов с артиллерийскими орудиями, которые были заказаны губернатором Санта-Фе. Они везли пушку и две бронзовых мортиры с лафетами и зарядными ящиками.

Не стоит вам подробно описывать все превратности долгого пути по обширным равнинам, с переправами через великие реки, протекающие между Сент-Луисом и Санта-Фе. В прериях мы столкнулись с индейским племенем паупн, а на берегу Арканзаса – с маленьким кланом чейен; но ни те, ни другие не причинили нам вреда. Месяца через два мы свернули с дороги, облюбованной коммерсантами, и, во избежание встречи с индейцами аррапао, пошли вдоль реки Канадирна и переправились на ее правый берег.

Вскоре выяснилось, что мы углубились в подозрительную и опасную область. Продвигались мы крайне медленно. Трава, по которой мы шли, то и дело пересекалась «арройосами», тянувшимися к реке. Большинство этих балок образовывали глубокие, хотя и совершенно просохшие, рвы, и нам приходилось ежеминутно останавливаться, наводить подобие понтонного моста для перевозки фургонов.

В одну из таких переправ сломалась ось у моей повозки. Мы с Куджо распрягли быков. Караван обогнал меня и проследовал дальше. Приятель мой, молодой шотландец, заметив, что у нас что-то неладное, возвратился галопом и предложил остаться с нами и помочь. Я отклонил его услуги, сказав, что нагоню остальных и что, во всяком случае, наверстаю задержку к ближайшему ночному привалу. В практике караванов сплошь и рядом случается, что какой-нибудь фургон остается для починки; если он не появляется к ночной стоянке, за ним посылают наутро упряжку, чтоб выяснить причину опоздания. Зная столярные способности Куджо, я не сомневался, что к вечеру нагоню караван. Шотландец, вполне разделявший мою уверенность, простился со мной и вернулся к фургонам. Через час с помощью гвоздей и веревок мы с Куджо основательно починили ось и погнали быков вдогонку за товарищами.

Не проехали мы даже мили, как обод одного из колес, рассохшийся и покоробившийся вследствие жары, соскочил с места, и спицы чуть не рассыпались. Эта поломка была несравненно серьезнее, чем случай с осью.

Вначале мне пришло в голову пуститься вскачь и вернуться с подмогой; но я уже достаточно надоел в пути моим спутникам; мексиканцы роптали, что я им вообще в тягость, и раза два уже отказали мне в помощи. Правда, я мог обратиться к молодому шотландцу, но не хотелось лишний раз обязываться.

Решив управиться самостоятельно, мы с Куджо сбросили с себя одежду, чтобы ловчее было работать. Жена моя Мария, хотя и воспитанная кисейной барышней, умела приспособляться к обстоятельствам, она поощряла нас бодрыми шутками, припоминая историю с городом Каиро и подводной фермой. Нет ничего более утешительного для людей, попавших в беду, как мысль о том, что им могло бы быть еще хуже. При этой мысли мы воспрянули духом и решили добиться успеха, преодолев все трудности.

Успеха мы добились. Работая молотком и руками, мы с грехом пополам натянули обод на колесо, но эта кропотливая работа отняла так много времени, что уже совсем стемнело. Когда повозка вновь утвердилась на своей оси и готова была двинуться дальше, мы с тревогой убедились, что солнце зашло. Не зная дороги, мы не осмеливались путешествовать ночью, а так как поблизости была вода, мы сочли благоразумным дождаться на месте утра.

Мы поднялись чуть свет. Подкрепившись завтраком, мы тронулись в путь по следам каравана. Нам показалось немного странным, что попутчики наши не проведали нас за ночь, и, ежеминутно вглядываясь вдаль, мы ждали, не появится ли кто-нибудь из них, отряженный караваном.

До полудня мы никого не встретили. Местность была суровая, голая, с каменистыми пригорками и щетиной тощего кустарника.

Когда мы продвинулись достаточно далеко, со стороны гор послышался все явственней какой-то гул, сопровождаемый грохотом, напоминавшим разрыв ядра.

Что могло это значить? Мы знали, что в артиллерийских зарядных ящиках перевозились ядра; но неужели на товарищей напали индейцы? Неужели стреляли из пушек по индейцам? Нет, это невероятно. К тому же мы слышали только одиночный взрыв, тогда как при пушечной стрельбе всегда бывает двойная разрядка звука: когда ядро вылетает из жерла пушки и когда оно разрывается. Неужели нечаянно взорвался один из снарядов? Трудно поверить…

Мы остановились, прислушались, но звук не повторился. В этом томительном выжидании прошло полчаса. Наконец мы двинулись дальше, не столько обеспокоенные причиной взрыва, сколько заинтригованные тем странным обстоятельством, что никто из каравана не был послан осведомиться о нашей участи.

По-прежнему следуя по колеям фургонов, мы с раздражением убеждались, что они совершили за день огромный переход; солнце уже садилось, а до ночной стоянки каравана было еще далеко. Наконец мы добрались до нее.

Кровь стынет в жилах при воспоминании о зрелище, которое нам представилось: все фургоны были с разорванной холстиной и опрокинуты; грузы валялись на земле, тут же стояли пушки, тлели огни потухающих костров.

На земле были распростерты трупы людей и животных, а волчья стая с воем и сварой оспаривала добычу друг у друга. Часть лошадей, быков и мулов, принадлежавших каравану, валялась без признаков жизни, а остальные куда-то исчезли.

Вне всякого сомнения, спутники наши подверглись нападению диких индейцев. Мы хотели было вернуться, но передумали. Ведь мы находились в самом центре кочевья индейского племени. Если индейцы скрываются поблизости, всякое отступление бесполезно. Но, судя по тому, как трупы людей и животных были изглоданы волками, индейцы ушли довольно давно.

Оставив жену в повозке под охраной полуигрушечных карабинов Генри и Франка, я отправился с Куджо обследовать арену кровавого происшествия. Мы отогнали волков от кровавой добычи; их было не меньше пятидесяти, и держались они от нас на самом близком расстоянии. Мы нагибались к трупам, чтобы опознать товарищей, но лица их были так сильно изуродованы, что мы узнали только одного; индейцы их всех оскальпировали. Мне бросились в глаза осколки бомбы, которая разорвалась посреди стоянки и разнесла в щепы несколько фургонов. Караван наш не был коммерческим и товаров вез немного; однако индейцы похитили все, что, по их мнению, представляло какую-нибудь ценность. Вокруг были разбросаны громоздкие предметы, почти все приведенные в негодность.

Краснокожие, безусловно, отступили в беспорядке. Очевидно, их испугал взрыв ядра с его разрушительными последствиями, которые они приписали не иначе как могуществу «великого духа». Я проглядел все глаза, силясь найти моего друга, молодого шотландца, но среди мертвых его как будто не оказалось. Не было также его жены, единственной, кроме Марии, женщины в караване.

– Несомненно, – заметил я Куджо, – они увели ее живой.

В это мгновение собаки яростно залаяли, а волки в ответ им завыли, словно между ними завязалась стычка. Шум исходил из кустарников поблизости от стоянки. Мы знали, что владелец рудника захватил двух больших собак из Сент-Луиса. Лаяли, безусловно, они. Мы побежали к кустарникам и раздвинули заросли. Продвигаясь по направлению шума, мы обнаружили двух больших окровавленных псов, которые отчаянно отбивались от нескольких волков, не подпуская их к чему-то черному, что лежало в кустах. Это была женщина. Прелестный ребенок обвивал ее шею, испуская вопли ужаса. В одно мгновение мы убедились, что женщина мертва…

Но здесь рассказ нашего хозяина был внезапно прерван.

Мак-Кнайд, один из участников нашего каравана, с напряженнейшим вниманием следивший за нашим рассказом, вскочил и закричал:

– Жена моя! Несчастная жена!.. Ролф, Ролф! Неужто вы меня не узнаете?..

– Мак-Кнайд? – с удивлением отозвался Ролф. – Мак-Кнайд? Клянусь, что это он!

– Жена, несчастная жена!.. – захлебывался Мак-Кнайд. – Я знал, что они ее убили. Позже я нашел ее останки… Но ребенок… Ролф, скажите, что сталось с дочкой?

– Дочь ваша здесь, – ответил хозяин, указывая на черноволосую девочку.

И в то же мгновение шотландец схватил Луизу и осыпал ее поцелуями.

8. Рассказ Мак-Кнайда

Трудно вам описать возбуждение, которое поднялось после этой неожиданной встречи. Вся семья всполошилась, все говорили одновременно и, чуть не плача, теснились вокруг Луизы, словно боялись ее потерять. Это опасение, несомненно, возникло в сознании детей, которые вдруг поняли, что девочка им не сестра. Они привыкли считать ее родной сестрой, и Генри, души в ней не чаявший, называл ее черной сестричкой, в отличие от «белянки» Марии.

В центре взволнованной группы стояла черноволосая девочка, потрясенная не меньше остальных, но от природы более сдержанная и отличавшаяся самообладанием.

Коммерсанты и охотники поднялись, поздравляя Мак-Кнайда со счастливой находкой. Они пожимали руку хозяину и его жене, припоминая то, что им приходилось слышать о страшном убийстве в прерии. Старый Куджо прыгал и кувыркался, подхлестывая пантер и собак-волков, и даже звери выли с какой-то дикой радостью. Хозяин удалился в соседнюю комнату и принес большой глиняный кувшин. Поставили чашки и предложили нам отведать какого-то красного напитка. Каково же было наше удивление, когда, пригубив его, мы обнаружили, что это было вино. Подумайте только – вино в пустыне! И даже превосходное вино. Хозяин нам объяснил, что оно выжато на плантации из гроздьев дикой изабеллы, которой изобилует долина.

Когда мы выпили по чашке и уселись, Мак-Кнайд по просьбе Ролфа досказал свою историю, ибо все мы горели нетерпением узнать, каким образом он вырвался из рук индейцев в ту ужасную ночь. Рассказ его был краток:

– Расставшись с вами, – начал он, обращаясь к Ролфу, – в том месте, где сломалась ваша повозка, я погнал лошадь галопом и вернулся к каравану. Дорога, как вы помните, была здесь ровная и легкая, и, так как для стоянки следовало выбрать место где-нибудь у подошвы холма, мы шли по направлению к возвышенностям не останавливаясь. Солнце уже садилось, когда мы достигли ручья, где вы застали опрокинутые фургоны.

Здесь мы разбили лагерь. Вас я не ожидал раньше, чем через два часа, рассчитывая, что никак не меньше времени уйдет на починку сломанной оси. Мы развели костры, чтоб приготовить ужин. Подкрепившись, мы уселись вокруг пылающего хвороста, болтая и покуривая.

Так как никто из нас не предполагал, что вблизи могут быть индейцы, дозорных мы не выставили. Дело шло к ночи, и я уже начинал о вас беспокоиться, думая, что вы собьетесь ночью с нашей колеи. Жену с дочкой я оставил у огня, а сам поднялся на холм, откуда мог обозреть предстоящую вам дорогу. Однако в темноте я ничего не увидел. Несколько минут я простоял, ожидая, не послышится ли скрип колес или звук вашего голоса; но внезапно я уловил протяжный вой и с тягостным предчувствием вернулся к стоянке.

Я узнал боевой клич племени аррапао.

В темноте мелькали индейцы и мерцали огни.

Я слышал стоны, смешанные с торжествующими воплями, мольбы и проклятия, и в этом хаосе выделялся голос жены, призывавшей меня.

Ни минуты не колеблясь, я сбежал с холма и бросился в самую гущу свалки. Единственным моим оружием был большой охотничий нож, и я раздавал им удары направо и налево. Я отрывался от борьбы лишь для поисков жены: я искал ее в фургонах и по всей стоянке, громко клича ее по имени; но она не отзывалась. Видно, не суждено нам было встретиться. Я вновь очутился лицом к лицу с краснокожими и сражался с героизмом отчаяния. Большинство моих спутников были умерщвлены, какой-то индеец ранил меня томагавком в бедро; я рухнул наземь, увлекая за собой индейца; но не успел он вскочить, как я уложил его на месте ножом.

Вскочив на ноги, я умудрился извлечь из раны железное лезвие. Свалка вокруг костров затихала. Уверенный в гибели моих спутников, а также жены и дочери, я покинул поле сражения и углубился в чащу кустарника. Не прошел я и трехсот шагов, как снова свалился, обессиленный потерей крови и жгучей болью.

Я дополз до скалистой гряды, из последних сил вскарабкался на гребень утеса, но, когда я свесился вниз и заглянул в глубокую лощину, на дне которой зияла пещера, голова у меня закружилась, и я чуть не лишился сознания. Однако, взяв себя в руки, я спустился по уступам и спрятался на дне лощины, в каменном погребе. Не понимаю, как дополз я до этого места; здесь со мною случился обморок.

Так пролежал я несколько часов. Когда я очнулся, в моем логове уже брезжил день. От слабости я не мог шелохнуться. Взгляд мой упал на рану: она была не перевязана, но кровь остановилась. Я разодрал свою рубашку и как можно бережнее сделал перевязку. Затем я подполз к выходу из пещеры и внимательно прислушался. Мне смутно почудились голоса индейцев, долетавшие с нашей стоянки. Этот приглушенный говор продолжался час или два.

Но внезапно страшный взрыв потряс скалы: несомненно, взорвался один из снарядов. Затем раздались крики ужаса, послышался конский топот, и все умолкло.

Для меня было ясно, что индейцы покинули место взрыва, но я не отдавал себе отчета во всем происшедшем. Только позже событие разъяснилось: индейцы бросили пушечное ядро в костер – фитиль воспламенился, порох взорвался, и осколки ранили нескольких краснокожих. Подобрав наспех наиболее соблазнительные предметы из добычи, они вскочили на коней и умчались галопом.

Но с наступлением ночи вновь послышался гул со стороны лагеря, и я заключил, что индейцы вернулись.

Когда совсем стемнело, я попробовал выползти наружу, но сил еще не хватало; пришлось протерпеть всю ночь, сильно мучаясь раной и слушая завывания волков. На рассвете все успокоилось. У входа в мое логово я заметил дерево, хорошо знакомое нашим рудокопам. Это была разновидность сосны, которую мексиканцы называют пиньоно, чьи конические шишки служат пищей тысячам краснокожих, блуждающих в западной части Великой пустыни, по Скалистым горам и в Калифорнии. Лишь бы мне доползти до этого дерева – и я смогу утолить свой голод! Надежда придала мне бодрости, и я пополз. До сосны было шагов двадцать, но я настолько обессилел, и рана горела так мучительно, что я потратил на этот путь целых полчаса. К великой моей радости, шишек оказалось сколько угодно. Я набрал их, очистил от скорлупок и, добравшись до орешков, отшелушил их и насытился мякотью.

Теперь заговорила другая, не менее острая потребность: я умирал от жажды. Сумею ли я доползти до стоянки? Судя по расположению лощины, воды вблизи не было; приходилось покинуть эти места или умереть. Подстрекаемый этой мыслью, я предпринял труднейшее путешествие в триста шагов. Но едва я продрался на шесть шагов сквозь заросли, как пачка белых цветов привлекла мое внимание. Это была великолепная лиония, один вид которой наполнил меня ликованием. Я подкрался к дереву, пригнул к себе ветку пониже и, очистив ее от полосатых листьев, начал с жадностью их жевать. За первой веткой последовала вторая, потом третья, и вскоре нижние ветки оголились, словно ощипанные козами. Утолив жажду, я уснул под освежительной тенью лионии.

Проснулся я сравнительно бодрым и вновь почувствовал аппетит. Чуть было не разыгравшаяся лихорадка сошла на нет. Я приписываю это свойству листьев, которыми я полакомился, так как сок, содержащийся в листьях лионии, не только утоляет жажду, но и является сильнейшим жаропонижающим.

Я нарвал еще целую охапку листьев, связал их пачкой и вернулся к пиньону. Этими листьями я запасся потому, что хотел избавить себя от всяких движений до наступления ночи. Путешествие было мучительным, и, хотя от дерева до дерева оказалось не более десяти шагов, малейшее движение причиняло мне острую боль.

Ночь я провел под пиньоном, позавтракал шишками и, захватив пригоршню с собой, вновь потащился к лионии. Здесь я провалялся целый день и опять вернулся к сосне с охапкой листьев. Целых четыре дня и четыре ночи провел я, путешествуя туда и обратно, питаясь плодами благодетельных деревьев. Целебный сок лионии пресек развитие лихорадки. Рана начала затягиваться, боль – ослабевать. Время от времени меня навещали волки, но, замечая мой большой охотничий нож и чувствуя, что я еще жив, держались на почтительном расстоянии.

На четвертый день я направился к источнику. Я настолько уже окреп, что мог ползти на четвереньках, волоча раненую ногу, как зверь с подбитой лапой. Не прополз я и полпути сквозь густые кустарники, как взгляд мой упал на предмет, от которого кровь застыла в жилах; это был свежеобглоданный человеческий костяк, судя по строению кости, принадлежавший не мужчине, а женщине… По всей очевидности, скелет моей…

Здесь голос рудокопа осекся, он глухо зарыдал и не сумел окончить фразы. Все слушатели, даже суровые охотники, прослезились. Но Мак-Кнайд уже овладел собой и продолжал:

– Судя по положению скелета, тело было погребено индейцами, что меня сильно удивило, так как это противоречит их обычаям. Я подозревал, что это сделали вы. И в самом деле, после печального открытия я вышел на тропу каравана и, нигде не видя вашего фургона, заключил, что вы побывали на стоянке и пустились самостоятельно в дальнейший путь. Но в каком направлении вы удалились, мне не удалось установить.

Разрешите теперь мне возобновить рассказ с той минуты, когда я набрел на останки моей жены.

Волки извлекли тело из могилы. Я искал вокруг каких-либо следов погибшего ребенка, разрывал руками рыхлую землю, шарил в охапке листьев, которыми вы прикрыли труп, но ничто не напоминало о ребенке.

Тогда я пополз к лагерю. На месте привала я нашел все в точности, как вы нам описали; прибавлю только, что хищные птицы уже расклевывали трупы. Судьба маленькой Луизы оставалась загадочной.

В одном из фургонов сохранился старый ящик, прикрытый всякой рухлядью и уцелевший во время беспорядочного грабежа. Я вскрыл его: в ящике среди другой провизии оказались кофе и несколько фунтов мясных консервов. Это было счастливое открытие, так как с кофе и мясом я смог продержаться, пока не окрепну настолько, чтобы набрать достаточное количество шишек пиньона.

Так прошел целый месяц. Ночью я спал в фургоне, а днем ползал вокруг дерева, собирая шишки. Я лишь смутно опасался возвращения индейцев. Эта область, насколько я знал, не была занята каким-либо определенным племенем.

Достаточно окрепнув, я вырыл яму, похоронил жену и решил покинуть эти мрачные места.

Я находился приблизительно в ста шестидесяти километрах от западной границы Новой Мексики. Но разве одолеть такое расстояние пешком в пустыне не труднее, чем переплыть океан? Так или иначе, надо было собираться. Я сшил мешок и наполнил его поджаренными орешками пиньона – единственной провизией, которая не обременит меня в пути.

Во время дорожных сборов, всецело поглощенный работой, я услышал в двух шагах шум и вскинул голову в тревоге. Но какова была моя радость, когда оказалось, что причиной моего испуга был кроткий мул, медленно направлявшийся к бивуаку!

Животное меня еще не заметило, и я боялся его вспугнуть и обратить в бегство неосторожным движением. Итак, я решил завладеть мулом врасплох и забился в фургон, где, как я знал, валялось лассо. Вооружившись арканом, я спрятался в засаде, рассчитав, что мул неизбежно пройдет мимо; и в самом деле, он шел прямо ко мне. Через мгновение шея животного была захлестнута мертвой петлей, я крепко привязал заарканенного мула к оглобле фургона. Это был один из наших мулов, ускользнувший от индейцев; проблуждав в прериях несколько недель, он набрел на след каравана и вернулся. Если б не я, он, пожалуй, вернулся бы в Сент-Луис, как то часто бывает с животными, отбившимися от каравана. В несколько дней я смастерил седло и уздечку, затем вскарабкался на мула с мешком жареных орехов и пустился в путь на Санта-Фе.

Я прибыл туда через неделю без всяких приключений и вскоре очутился на своем руднике.

Дальнейшая моя история не представляет для вас особого интереса: это повесть о человеке, потерявшем все, что ему дорого. Но вы, мистер Ролф, вернули меня к жизни, сохранив мою дочь Луизу, которую я считал погибшей.

Владелец рудника умолк, а хозяин, вновь наполнив чашки вином, угостил нас табаком для трубок и продолжал рассказ, прерванный неожиданной встречей отца с дочерью.

9. В пустыне

– Да, друзья мои, невеселое мне представилось зрелище: свирепые, кровожадные волки, собаки, истекающие пеной бешенства, растерзанная мать и пронзительно плачущий ребенок… Волки, завидев меня, обратились в бегство, а собаки подняли радостный лай. Их борьба с волчьей стаей началась лишь после того, как мы отогнали волков с бивуака, другими словами – она была довольно короткой, но все же бедные псы были искусаны в кровь.

Я с трудом оторвал маленькую Луизу от тела матери.

– Проснись, мама! – кричал ребенок; но мать, увы, не могла проснуться…

Получив смертельный удар, она бежала, ища спасения в кустарнике, в сопровождении верных псов, и руки ее, окоченевшие на груди, показывали, что в последней судороге она прижимала к сердцу ребенка.

Поручив труп охране Куджо, я вернулся с ребенком к фургону.

Несмотря на ужас, внушенный ей борьбою псов с волчьей стаей, девочка вырывалась из моих рук и просилась к матери.

Здесь рассказ Ролфа был вновь прерван рыданиями Мак-Кнайда: этот закаленный и храбрый человек не мог равнодушно слушать потрясающих подробностей.

Дети Ролфа заливались горючими слезами; всех равнодушней была смуглянка Луиза. Быть может, потрясение, пережитое ею в раннем детстве, навсегда сообщило ее характеру спокойную и твердую замкнутость.

– Я приказал жене позаботиться о девочке, – продолжал Ролф после небольшой передышки. – Ребенок, очутившись рядом с ровесницей, маленькой Марией, понемногу успокоился и уснул на руках у приемной матери. Взяв лопату из фургона, я пошел рыть могилу. Покуда мы с Куджо с лихорадочной поспешностью погребали тело, нас неотступно преследовала мысль, что недалека минута, когда мы сами будем нуждаться в подобной услуге.

Исполнив печальный долг, мы вернулись к фургону. Я отвел быков в рощу, где никто не мог их заметить. Покинув жену с детьми на волю случая, я вскинул на плечо карабин и отправился на разведку, чтобы установить, действительно ли ушли краснокожие и далеко ли их становище. Насколько я могу теперь припомнить, у меня созрел план идти в Новую Мексику другой дорогой, свободной от индейцев.

Я сделал два-три километра, продираясь сквозь заросли и крадучись за скалами, – и внезапно различил индейскую тропу, которая тянулась к открытой равнине по направлению к западу. По всей вероятности, индейцев было много, и все притом конные: на это указывали следы копыт. Я принял тогда решение сделать трехдневный переход к югу, а затем уже повернуть на запад. По моим расчетам, я должен был таким образом удалиться от индейцев и подойти к желанному восточному склону Скалистых гор.

Я слышал, как спутники мои говорили о перевале, который находится южнее этих гор и совсем близко от Санта-Фе, и надеялся до него добраться, хотя от этого горного прохода меня отделяло расстояние в триста километров. Озабоченный этими мыслями, я вернулся к жене и детям.

Поздно ночью я подошел к фургону. Мария с детьми была сильно встревожена моим продолжительным отсутствием, но я принес хорошие новости: индейцы удалились.

Вначале я думал провести ночь под навесом фургона; но, так как ночь стояла светлая, лунная и равнина гладкой скатертью простиралась к югу, мне показалось более благоразумным этой же ночью пуститься в путь, чтобы отойти на десяток-другой миль от злополучной стоянки. Предложение было всеми одобрено. Каждому хотелось скорее покинуть мрачные места, и если б даже мы здесь и заночевали, вряд ли кто-нибудь сомкнул бы глаза. Итак, мы решили выступить, дождавшись восхода луны. Но в ожидании, чтобы ночь озарилась луной, мы вспомнили о воде, столь драгоценной в пустыне для человека и животных, и решили наполнить все сосуды, бывшие в нашем распоряжении, водой из источника. Увы, их оказалось недостаточно!

Наконец взошла луна. Мы вывели быков из ограды и тронулись по равнине, стараясь как можно точнее держать на юг. Время от времени я оборачивался к северу, ища глазами Полярную звезду, которая находится в хвосте Малой Медведицы, так что ее легко найти, продолжив линию, соединяющую две последних звезды ковша Большой Медведицы. В течение этого перехода я неустанно оглядывался на северную половину неба, сверяя наш путь по звезде. Каждый раз, когда неровности почвы заставляли нас уклоняться от прямой дороги, я справлялся глазами с маленькой звездочкой, заменявшей мне компас. Она дружественно мерцала в темной ночной лазури, указывая мне путь.

Так мы ехали, то ныряя с фургоном в балки и овраги, то переваливая через зыбучие дюны, и вскоре колеса покатились по твердой, словно утрамбованной земле, ибо здесь начинались так называемые сухие прерии.

Сгорая желанием как можно дальше отойти от краснокожих, мы сделали за ночь порядочно миль. Когда забрезжил свет, мы отошли, я думаю, миль на двадцать от роковой стоянки. Скалистые гряды, ее окружавшие, уже исчезли из вида. Это указывало на большое расстояние, пройденное нами за ночь, так как некоторые пики были достаточно высоки. Между тем все вершины бесследно растаяли на горизонте, и мы облегченно вздохнули при мысли, что краснокожие, вздумав подойти к стоянке, никого там не найдут. Нам больше нечего было опасаться; разве что индейцы по свежим следам пустятся за нами в погоню. Но, допуская и эту возможность, мы отказались после восхода солнца от передышки и ехали непрерывно до полудня. Быки, запряженные в фургон, и моя лошадь изнемогали от усталости. Без привала нельзя было обойтись.

Но вокруг не было ни травинки, ни капли воды, ни намека даже на чахлую зелень, если не считать полыни. Но быки и лошади пренебрегали этим растением, которое росло кругом. Узловатые цепкие кустики полыни с серебристо-белыми мертвенными листьями не только не радовали глаза, но сообщали пейзажу особую мрачность. Все мы знали, что полынью бывает отмечена бесплодная почва. Итак, мы выбрали стоянку, безрадостную для животных. Жгучее солнце ударяло им в голову. Мы не могли дать им далее глотка воды: нас самих мучила жестокая жажда, а крошечный запас подходил к концу.

Задолго до наступления ночи мы тронулись дальше, надеясь встретить источник или ключ. Под вечер мы продвинулись еще на десять миль к югу, но ничто вокруг не указывало на присутствие воды. До самого горизонта тянулась бесплодная равнина.

Ни скалы, ни кустарники, ни дикие звери не нарушали однообразия этой обширной равнины. Мы себя чувствовали более покинутыми, чем парусник, заброшенный среди безбрежного океана.

Тревога понемногу закрадывалась в наше сознание, и решимость наша заколебалась; но, возвращаясь назад, мы вряд ли могли рассчитывать, что найдем покинутый источник. С тем же успехом можно было надеяться, что вода окажется впереди, и, подогреваемые этой надеждой, мы шли вперед всю ночь.

Утром я окинул взглядом равнину, но не заметил ни малейшей неровности. Я грустно плелся верхом вслед за быками, наблюдая мучительные усилия бедных животных, когда внезапно раздался детский голосок. Это кричал Франк, стоявший на передке фургона, выглядывая сквозь холстину.

– Отец, отец! Видишь, там белое облачко!

Я обернулся к мальчику, чтобы выяснить, что он имеет в виду. Франк глядел на юго-запад, и я посмотрел туда же.

Франк принимал за облачко снежную вершину. Я мог бы заметить ее и раньше, если бы взглянул в ту сторону, но взоры мои были прикованы к юго-востоку.

Там, где снег, должна быть и вода. Не говоря ни слова, я приказал Куджо гнать быков по направлению к горе.

Таким образом, мы уклонялись от намеченного пути, но дело шло о спасении жизни, и выбора не было.

Гора отстояла от нас еще километров на тридцать. Если бы не ночной переход, то она была бы еще дальше. Смогут ли наши быки до нее дотащиться: они шли покачиваясь, чуть не падая. Если быки свалятся – мы погибли.

Я был твердо уверен, что с горы свергается поток или речка, питаемая таянием снегов на вершине. Быть может, мы столкнемся с этой речкой еще задолго до подошвы горы. Но уклон равнины спускался именно к горе. Другими словами, поток мог свергаться лишь по ту сторону горного кряжа. Чтоб разыскать его, приходилось взбираться на гору. С трепетом мы приближались к ее подошве.

К полудню быки совсем изнемогли. Один из них околел, и нам пришлось его бросить. Трое других готовы были разделить участь товарища. Мы выбросили из фургона все предметы, к которым можно было отнестись как к балласту, все, не представлявшее для нас необходимости, но бедные животные едва волочили ноги и продвигались как черепахи.

Возможно, что двухчасовой отдых мог бы их подкрепить, но я не решался сделать передышку: слишком болезненно отдавались в моем сердце жалобные детские крики. Мария держалась мужественно, мальчики тоже. У меня не хватило духа обратиться к ним со словом утешения, так как до горы оставалось еще пятнадцать километров.

Мне пришло в голову выехать вперед – зачерпнуть воды и вернуться, но у лошади моей уже подкашивались ноги, и мне пришлось спешиться и повести ее за поводья. Куджо шел возле быков. Околел еще один бык. Теперь в упряжке фургонов оставалось лишь двое.

В эту минуту наивысшего отчаяния несколько предметов вырисовалось одновременно на равнине; это были зеленые купы, причем самая большая была величиной с пчелиный улей. Все они походили на группу крупных ежей, которые ощетинились во все стороны. Завидев их, я бросил поводья и, вытащив нож, побежал к странным деревьям. Спутникам моим показалось, что я сошел с ума. Однако я знал, что делаю: нам встретились шаровидные кактусы.

Через минуту я очистил от игл несколько кактусов. Наш маленький караван крайне удивился при виде этих сочных растений, окрашенных в темно-зеленый цвет, с прозрачной жидкостью, пропитавшей их поры.

Вскоре большие шаровидные кактусы были разрезаны на ломти, и мы с жадностью начали их жевать. Несколько кактусов мы предложили лошади и быкам, и те пожрали их целиком, с волокнистой мякотью, меж тем как собаки лакали влагу, пролившуюся там, где мы разрезали кактусы.

Пройдя еще немного, мы сделали остановку, чтоб дать отдохнуть быкам. Для одного из них, к несчастью, отдых пришел слишком поздно: запас его жизненных сил исчерпался, и мы нашли его распростертым на земле, неспособным подняться. Пришлось его бросить, впрячь, куда ни шло, на его место лошадь и тронуться дальше. Мы надеялись найти впереди подобную же группу кактусов; но ничего похожего не было видно, и страдания наши возобновились.

За восемь приблизительно километров до конца перехода свалился последний бык. Так как лошадь моя не в состоянии была тащить фургон, пришлось ее выпрячь и фургон бросить. Что делать? Или расстаться с фургоном или погибнуть.

Я вынул из фургона топор, чугунный горшок и последний кусок вяленого мяса. Куджо взвалил на плечо топор и маленькую Марию, я захватил мясо, горшок, Луизу и карабин; кое-какие вещи прихватили жена моя, Франк и Генри. Нагруженные таким образом, мы направились к горе. Собаки последовали за нами, а бедная лошадь, не желая отстать, кое-как поплелась сзади. Конец перехода прошел довольно однообразно. С грехом пополам мы одолели восемь километров. Подойдя вплотную к горе, мы различили на склоне ее глубокие темные трещины и висевшие над ними тонкие серебристые ниточки, несомненно, струи водопада, свергавшегося с камней. Это зрелище придало нам бодрости, и через час мы подошли к берегам кристально-прозрачного ручья. Все облегченно вздохнули: мы были спасены…

10. Армадилл

Поблагодарив судьбу, мы утолили жажду и оглянулись вокруг: мы подошли совсем не к тому источнику, который заметили издали; наш ручей спускался с противоположного, скрытого от нас склона. Это был узкий змеевидный ручеек, какие часто вытекают из горных ущелий. Пробежав немного по равнине, он поворачивал на юго-запад и сливался с ручьями, которые свергались с обращенного к нам склона. Позднее я установил, что все эти ручьи сливаются в общее русло и образуют реку, которая течет по наклону равнины на запад. Очевидно, это был один из потоков, питающих верховья великой Красной реки, орошающей Луизиану; быть может, Бразоса или Колорадо, бегущего в Техас. Река, во всяком случае, была внушительная, хотя выражение это здесь совсем не подходит. В месте слияния ручьев получается изрядная водная масса, но само русло в продолжение трех четвертей года остается совершенно сухим. Лишь в периоды обильных ливней, которые исключительно редки в этих краях, или же в дни палящей жары, когда усиливается таяние горных снегов, в речном русле накопляется достаточное количество воды, и сравнительно быстрый поток течет по бесплодной плоской равнине на запад.

Теперь нам уже не грозила смерть от жажды, но надежды раздобыть пищу не было никакой. Склоны горы были круты и каменисты. Тощие кедры, словно подвешенные, росли из расщелин. Яркая зелень и группы ив, окаймлявшие ручьи, хотя и ласкали глаз после ужасающего однообразия пустыни, но не сулили ничего питательного.

Если пустыня простирается к югу от горы, так же как к западу, востоку и северу, то мы нашли лишь временную обманчивую передышку и погибнем среди этих ненужных красивых декораций – пусть не от жажды, но от голода, что немногим лучше.

Вот что нас единственно занимало. Весь день мы не ели. Можете мне поверить, что кусок солонины был у всех на уме.

– Позволь мне его сварить, – попросила Мария, – суп подкрепит детей.

Я с нежностью посмотрел на жену. Несмотря на крайнюю усталость, она еще бодрилась и старалась держаться хозяйкой.

– Да, отец, мы хотим супа, – заявил Франк, – суп – вещь недурная…

Мальчик бодрился, не желая отставать от матери.

– Ну и отлично, – сказал я. – Сюда, Куджо. Возьми топор и наруби дров в горах; эти сосны, там, внизу, доставят нам отличное топливо.

Мы с Куджо отправились за дровами в ущелье шагов за триста, откуда вытекал ручей, сдавленный скалами.

Однако, подойдя к деревьям, я увидел, что это не сосны. Ствол и ветви этих деревьев были одеты большими крупными иглами, напоминающими щетину дикобраза. Сама листва была блестящей и изумрудно-зеленой; но занятнее всего были длинные плоды в форме бобов, в изобилии висевшие на ветвях. В ширину они имели дюйма полтора, а в длину – до двенадцати дюймов; они были пурпурно-красные, цвета бордоского вина. Если отвлечься от цвета, они были очень похожи на крупные бобы.

Я знал, что это за дерево: это был так называемый саранчовый мед, – колючая акация, которую называют «кароб» в Западной Америке, а испанцы – «альгаробо». Я знал ее употребление. Это было то самое дерево, которое имели в виду авторы Евангелия, утверждавшие, что отшельники в пустыне питаются «медом и акридами». Стручки, свисающие с этого дерева, были медом пустынников. Куджо знал им цену. При виде этих висюлек он выпучил глаза и в восторге воскликнул:

– Глядите, мистер Ролф, глядите: вот мед акации на ужин!

Мы подбежали к дереву. Покуда я срывал без счета зрелые плоды, Куджо работал в горах, добывая топливо: он энергично рубил сосны.

Я уже набрал целую уйму стручков в носовой платок, когда вновь раздались радостные вопли Куджо:

– Подите-ка сюда, мистер Ролф. Тут какой-то странный зверек.

Я бросился к Куджо, прыгая с камня на камень. Достигнув места, где стоял Куджо, я застал его склоненным над расщелиной, откуда торчало что-то похожее на свиной хвост.

– Что это может быть, Куджо?

– Не знаю, мистер Ролф. Мы, негры, не видели таких червей в Вирджинии.

– А ну-ка, потяни его за хвост и вытащи из дыры.

– Хорошо, мистер Ролф; но я уже пробовал – и ничего не вышло. Поглядите!

С этими словами спутник мой изо всех сил потянул странного червяка или ящерицу, но животное удержалось в расщелине.

– Видел ты, как он забрался в расщелину?

– Да, мистер Ролф, видел.

– На кого же был похож этот зверек?

– На маленького молочного поросенка. По-моему, это вирджинская черепаха.

– Понимаю. Это – армадилл…

– Армадилл? Никогда не слышал…

Зверек, так изумивший добродушного негра, принадлежал к любопытнейшим созданиям, которыми природа разнообразит животное царство, а в Мексике и в Южной Америке он известен под именем «армадильо».

Название это происходит от испанского «armado», что означает «вооруженный», «защищенный», ибо все тело армадилла покрыто крепкой чешуей, распадающейся на правильные звенья, на манер кольчуги средневековых рыцарей. На голове армадилла имеется даже нечто вроде шлема, соединенного связками с его природной кольчугой, чем еще более подчеркивается странное сходство. Среди армадиллов наблюдаются многочисленные разновидности; некоторые из них величиной с крупного барана, но обычно – гораздо меньше. Отличаются также узоры кольчуги у различных подразделений этой породы. Геометрически правильные чешуйки иногда распадаются на правильные квадратики, иногда на восьмиугольники или пятиугольники; но геометрическая строгость рисунка всегда неизменна. На первый взгляд кажется, что броня армадилла – работа человеческих рук. Это безобидное существо, питающееся корнями и травами; оно довольно неуклюжее, хотя и бегает гораздо быстрее, чем можно предположить при его «рыцарской» броне. Покров армадилла состоит из множества чешуйчатых одежек, связанных гибкой, эластичной перепонкой. Это позволяет ему сохранять свободу движений. Армадилл далеко не так медлителен, как черепаха. Когда его застают врасплох или преследуют, он свертывается в комок, как еж, а если в минуту опасности поблизости открывается пропасть, он скатывается в нее, чтоб ускользнуть от неприятеля. Чаще всего он забивается в дыру или прячется в расщелине камня: именно так поступил армадилл, которого преследовал Куджо. Подобно страусу, армадилл считает себя вне опасности, если ему удается спрятать голову, и надо думать, что наш зверек был совершенно спокоен, пока жилистые пальцы Куджо не ухватили его за хвост. Тогда армадилл юркнул в расщелину, но не сумел в нее целиком залезть, и хвост его остался торчать наружу. Во всяком случае, вытянуть армадилла за хвост было невозможно. Он расправил вокруг хвоста свою перепончатую чешую и таким образом прочно застрял между камнями. К тому же лапки его, замечательные своей длиной и цепкостью, уподобляющими их щупальцам, глубоко вонзились в земляное дно расщелины.

– Чтобы вытянуть его, потребуется, пожалуй, целая упряжка быков, – заметил, ухмыльнувшись, Куджо.

Я слышал о способе, применяемом индейцами, которые охотятся за армадиллами и очень ценят его мясо, и, решив испробовать этот прием, предложил своему спутнику отпустить хвост армадилла и отойти в сторону.

Опустившись на колени, я взял кедровую веточку и стал щекотать армадилла ее кончиком. Тотчас же мускулы его начали сокращаться, чешуйки кольчуги – отделяться от камня и свертываться. После двухминутной щекотки он, по моим наблюдениям, вернулся в обычное состояние и даже втянул в себя коготки. Я с силой рванул его за хвост, и зверек, ошеломленный неожиданностью, выпрыгнул из дыры и упал к ногам Куджо. Куджо метким ударом топора отрубил ему голову, прикончив его на месте. Убитый армадилл был величиной с кролика.

Мы вернулись к стоянке с топливом для костра, со стручками дикой акации и армадиллом. Жена ужаснулась при виде странного животного, которым я собирался всех угостить. Но со мной было нечто приятное для маленькой Марии и ее подруги Луизы, а именно – сладкая, как мед, кожура собранных мною стручков. Покуда Куджо разжигал костер, мы вынули зерна из кожуры, намереваясь их поджарить.

– А теперь, друзья мои, – произнес Ролф, вставая, – поскольку я уже рассказал вам об этом странном растении, не откажитесь распить кувшин домашнего пива, приготовленного из стручков колючей акации. Покуда вы осматривали плантацию и окрестности долины, я процедил его…

С этими словами плантатор снял крышку с большого кувшина и разлил в наши чашки коричневый напиток.

Мы отведали это пиво и нашли, что вкус его напоминает молодой сидор.

Ролф, между тем, продолжал свое повествование.

11. Тощий бык

Работа закипела. Мария готовила солонину, которую она собиралась варить со стручками колючей акации в чугунном горшке. К счастью, он был достаточно вместителен, литра приблизительно на четыре. Куджо разводил костер, голубоватый дымок уже поднимался над хворостом; Франк и Генри с девочками с наслаждением сосали сладкие плоды акации, я же возился с армадиллом, собираясь изжарить его на вертеле. Для полноты картины упомяну о лошади, щипавшей сочную траву на берегу ручья, и о собаках. Бедные псы! О них заботились меньше всего. Сейчас они напряженно следили за моими приготовлениями, подстерегая кусочки мяса, падавшие из-под моего ножа.

Вскоре костер уже пылал, солонина со стручками закипала, а армадилл похрустывал на вертеле рядом с чугунным котлом. Еще немного, и все было сварено, изжарено, одним словом – готово.

Только тут мы заметили, что у нас нет ни тарелок, ни стаканов, нет вилок, ножей и ложек. Охотничьи ножи были только у Куджо и у меня. Привередничать было не время: ножами мы выловили из горшка куски мяса и стручки; затем положили все это на чистый плоский камень и ели прямо с каменного подноса руками. С похлебкой мы немало повозились: чтоб охладить чугунок, пришлось погрузить его краем в холодную воду ручья, а когда чугун остыл, Мария и дети по очереди прильнули к нему губами.

Нам с Куджо похлебка была не нужна; у нас было нечто посущественнее.

Вначале я думал, что армадилл достанется мне целиком, но, несмотря на свое отвращение к странному гаду, Куджо, попробовав мясо армадилла, разохотился и несколько раз просил прибавки, так что я уже побаивался за свой ужин.

Во всяком случае, ни дети, ни Мария не решились полакомиться армадиллом, хотя я их уверял с полной искренностью, что вкусом он не уступает самому нежному жареному поросенку. И в самом деле, мясо армадилла во многих отношениях очень близко к поросячьему.

Солнце уже садилось, и надо было позаботиться о ночлеге. Все наши одеяла остались в фургоне, а воздух к вечеру резко свежел, как это часто бывает в соседстве снежных гор. Верхние слои атмосферы быстро охлаждаются вокруг снежного конуса, тяжелеют и просачиваются к подошве горы, вытесняя нижние слои воздуха, более горячие и, следовательно, более легкие. Проспать всю ночь на этом холоде, даже поддерживая пламя костра, было опасно и мучительно.

Я мог вернуться к фургону, от которого нас отделяли какие-нибудь восемь километров, и принести одеяла. Пойти одному или захватить с собою Куджо? Вдвоем как будто лучше: один из нас поедет верхом с грузом одеял и других необходимых предметов. Кобыла наша уже полтора часа блаженствовала, отъелась и напилась и как будто достаточно окрепла. В самом деле, выносливые мексиканские лошадки после самых трудных переходов воскресают удивительно легко, получив воду в пищу. Вполне доверяя силам лошади, я приказал Куджо захватить ее с собой. Куджо накинул ей на шею веревку вместо поводьев. В последнюю минуту я побоялся оставить Марию без взрослого защитника, но жена попросила нас ехать скорее и обязательно вдвоем, уверяя, что, покуда с ней Генри и Франк с их настоящими карабинами, ей нисколько не страшно. К тому же с ней оставались верные псы. Сказать по правде, не страшно было оставлять женщину одну с такими ловкими мальчиками и отличными собаками.

Я посоветовал сыновьям зарядить карабины на случай тревоги, и мы выступили втроем: я, Куджо и лошадь.

Белую холстину фургона мы заприметили издали и без всякой помехи пошли к нему напрямик.

Дорогой я задался вопросом: пощажен ли волками несчастный бык, которого мы вынуждены были бросить вместе с фургоном? В случае, если он уцелел, я решил содрать с него кожу и заготовить мясо впрок, хотя бы жесткое и невкусное. Надо вам сказать, что злополучный бык в последнее время походил на мумию. Лучшего провианта, однако, не предвиделось, и меня крайне беспокоило, найдем ли мы хоть часть бычьей туши.

Из этих размышлений меня вывело восклицание Куджо, который вдруг остановился, вглядываясь в предмет, возникший на нашем пути. Я тоже к нему присмотрелся и различил в полумраке большое четвероногое существо.

– Мистер Ролф, – пробормотал Куджо, – быть может, это бизон?

– Отчего бы нет! Придержи лошадь, а я подойду к нему поближе и постараюсь его пристрелить одним из моих пистолетов.

Поручив лошадь Куджо и приказав ему не шуметь, я выбрал самый большой пистолет и пополз на четвереньках, как можно ниже пригибаясь к земле, чтоб не обратить на себя внимания животного. Я приближался в высшей степени осторожно. Так как луна еще не взошла, я лишь смутно различал очертания таинственного четвероногого. Наконец я подполз к нему на расстояние выстрела. Считая, что, подойдя ближе, я могу обратить его в бегство, я сделал остановку и, не вставая с колен, прицелился. Но не успел я поднять пистолета, как лошадь внезапно заржала, и в ответ на это ржание странное животное заревело, замычало, как обыкновенный бык. Что поделаешь, это был наш собственный бык, который покинул фургон и медленно удалялся к горам. Свежий вечерний воздух придал ему силы, а чутье толкало его именно по тому направлению, какое выбрали мы.

Затрудняюсь сказать, какое из двух чувств, вспыхнувших при этой встрече, было во мне сильнее: досада охотника, попавшего в смешное положение, или радость свидания с давнишним спутником. Жирный бизон, конечно, пришелся бы более кстати, чем тощий, изголодавшийся бык. Но, сообразив, что бык все-таки годится для тяги и так или иначе поможет нам выбраться из прерии, я поблагодарил судьбу за то, что застал его в живых. Лошадь и бык раздували ноздри, принюхиваясь друг к другу: встреча была им, очевидно, приятна. И так как бык добродушно обмахивался хвостом, мне почудилось, что лошадь сумела ему тихонько шепнуть о прохладной воде и сочных травах, с которыми она только что познакомилась. За быком еще волочились вожжи, и, опасаясь, что он начнет плутать, мы привязали его к стволу ивы, чтобы забрать на обратном пути с собой.

Мы уже расстались с быком, когда я сообразил, что, если дать ему хоть немного напиться воды, он вместе с лошадью вытянет весь фургон в гору. Как обрадуется Мария, увидев, что мы возвращаемся с фургоном, быком и всем нашим скарбом, не с одними лишь одеялами, а со всей кухонной батареей, запасом кофе и большим провизионным ларем. То-то будет ликование!

Я поделился этими соображениями с Куджо. Товарищ мой воспламенился при этой мысли и нашел ее вполне осуществимой. Мы сделали попытку напоить быка из чугунка с водой, который мы предусмотрительно захватили для себя; но чугунок оказался слишком тесным для бычьей морды.

– Ничего, мистер Ролф, – утешил меня Куджо, – дайте нам только добраться до фургона; там большой ушат…

И Куджо осклабился при мысли о том, как обрадуется Мария.

Без лишних слов мы отвязали быка от ивы и отвели его к фургону. Лошадь все время шла на поводу, вернее – на аркане: мы щадили ее, так как ей предстояла большая работа.

Все наше добро, покинутое в фургоне, оказалось в полной сохранности. Но в окрестностях бродили крупные волки, и это они, без сомнения, напугали быка и заставили его подняться и поплестись прочь от опасных мест. Перелив воду из дорожного чугунка в большой деревянный ушат, мы поставили его перед быком, и тот выпил все до последней капли, облизав шершавым языком дно и стенки ушата, и оторвался от него, лишь когда он был совершенно сух.

После этого мы запрягли в фургон быка и лошадь и направились к нашему маленькому горному стану.

Мы шли на огонек, мерцавший нам, как спасительный маяк, с высоты. Огонек этот поддерживал не только мою бодрость, но и влиял на настроение Куджо; даже лошадь и бык как будто понимали, что конец пути уже близок, и ускоряли шаг, поглядывая на светящуюся точку.

До стоянки оставалось не больше километра, когда где-то в скалах грянул выстрел из карабина. Я содрогнулся от ужаса. Неужели индейцы напали на Марию с детьми? Или дикие звери? Бурый медведь?..

Ни минуты не колеблясь, я бросился вперед, оставив Куджо с фургоном. Прихватив с собой пистолеты, я заряжал их на бегу, внимательно в то же время прислушиваясь к малейшим шорохам, доносившимся по направлению от костра. Раза два я останавливался и чутко напрягал слух, но в маленьком лагере нашем все как будто было спокойно. Что означает это молчание? Почему не лают собаки? Неужели бесшумные отравленные стрелы краснокожих поразили всех сразу: и жену, и детей, и псов?

Обуреваемый этими мрачными предчувствиями, я бежал все быстрее и быстрее, твердо решившись броситься на врага, кто бы он ни был, и дорого продать свою жизнь.

Вот и поляна, освещенная костром. Каково же было мое удивление, какова была моя радость, когда я увидел жену, сидящую у огня с Луизой на коленях, а у ног ее играющую Марию. Но где же Генри и Франк? Вновь нахлынула на меня тревога.

– Что это значит, Мария? – крикнул я, захлебываясь. – Где мальчики? Это они сейчас стреляли?

– Да, они. Генри в кого-то стреляет, – наивно ответила жена.

– В кого? Во что?

– В какого-то зверя неизвестной породы. Очевидно, они его подстрелили; вот уже довольно давно, как мальчики, кликнув собак, убежали, но до сих пор не вернулись.

– Куда убежали? В каком направлении? – спросил я, волнуясь.

Мария показала рукой, и я бросился в гущу мрака.

Через сотню шагов я нашел Генри и Франка, а также собак вокруг убитого животного. Генри гордился метким выстрелом и ждал моих поздравлений. Я не поскупился на похвалы мальчику и, схватив убитого зверя за задние лапы, повернул его к свету костра. Величиной он был с теленка, но несравненно изящнее. В пропорции его тела было что-то тонкое и грациозное, а ноги были тоненькие, как тросточки. Шкура на нем была бледно-рыжая, грудь и живот в белых подпалинах; глаза большие и томные, рога хрупкие, точеные.

По вилкообразным рогам я тотчас узнал антилопу, единственную ее разновидность, которая встречается в Северной Америке.

Мария рассказала мне в подробностях все приключение.

Они сидели молча у огня и терпеливо нас поджидали, так как мы сильно замешкались с фургоном. Внезапно в темноте вспыхнули два огромные глаза, яркие, как свечи, – и всего в нескольких шагах от места, где они сидели; они видели только глаза, но не на шутку испугались, так как предположили появление волка, медведя или пантеры. Однако женщина и дети не растерялись: всякое бегство в их положении было бессмысленным: Франк и Генри схватились за карабины. Первым готов был Генри. Будь что будет. Он нацелился между глаз зверя и спустил курок.

Во мраке и пороховом дыму нельзя было разглядеть, что сталось с животным; но псы, лежавшие у костра, встрепенулись и бросились травить зверя. Издали слышен был шум погони, потом возня, борьба, и наконец все смолкло. Мария сразу поняла, что Генри подстрелил большеглазого зверя, а собаки настигли его и собираются растерзать. Но Франк и Генри вмешались вовремя; раненная в плечо антилопа оказалась неподалеку.

Хоть Генри и не хвалился своим подвигом, но в глазах его сияло торжество. Чудесной благородной дичи нам хватит по крайней мере на три дня. Всего час назад мы не знали, чем пообедаем завтра, а теперь можем гордиться прекрасной провизией и даже звать гостей.

Только теперь я вспомнил о сюрпризе, которым собирался порадовать жену: о нашем фургоне со всей хозяйственной утварью и припасами и о вновь обретенном лучшем из наших быков.

– Где Куджо? – спросила жена. – Он несет одеяла?

– Да, – ответил я. – И еще кое-что хорошее…

При этих словах раздался скрип колес, и вынырнула из темноты белая холстина фургона, освещенная костром. Франк вскочил на ноги и, хлопая в ладоши, закричал:

– Гляди, мама, фургон, фургон!..

Тут мы услышали зычный голос Куджо:

– Но, но! Пошевеливайся!..

И через мгновение лошадь с быком втащили на горную лужайку фургон с такой легкостью, словно он был игрушкой. Казалось, они способны протащить его сто километров без отдыха. Разумеется, мы тотчас их распрягли, дали им вдоволь напиться и пустили щипать траву.

Час был уже поздний, и неудивительно, что после всех пережитых испытаний мы, не теряя времени, стали готовиться ко сну. Мария постлала нам постели в фургоне: другого крова у нас не было, но и этот был хорош. Мы с Куджо тем временем освежевали антилопу, чтобы заготовить мясо для завтрака.

Собаки с явно корыстным интересом следили за нашей работой. Бедные псы изголодались больше нашего. Кое-что им тут же перепало: голова, копыта и внутренности; для них это было настоящее пиршество. Тушу антилопы мы подвесили за ноги к дереву, и притом как можно выше, чтоб до нее не могли дотянуться волки, и во избежание соблазна нашим псам.

Наконец Мария объявила, что постели готовы. Нам оставалось лишь крепко уснуть.

12. Дикие бараны

Мы поднялись на рассвете и насладились великолепным восходом в горах: вся область к востоку, насколько хватал глаз, лежала неподвижной туманной пеленой, подобно океану в тихую погоду. Когда оранжевый шар солнца всплыл над горизонтом, хотелось верить, что он вынырнул из-под земли, хотя мы знали, что его отделяют от нас сотни миллионов километров. Солнце медленно поднималось по бледно-голубой безоблачной лазури. На плоскогорьях Америки нередко можно пропутешествовать несколько дней, не встретив облачка величиной с бумажного змея.

Настроение у нас было отличное; мы хорошо отдохнули и были недосягаемы для краснокожих, от руки которых пали наши товарищи. Сказать по правде, простодушные индейцы сглупили, совершив такой чудовищно трудный путь ради нашего жалкого скарба.

Вид антилопы с ее желтоватым нежным жиром и капельками ночной росы на нем был чрезвычайно аппетитен. Зная за Куджо таланты мясника, я предложил ему разрезать тушу, а сам, вскинув топор на плечо, отправился к подошве горы за топливом для костра.

Мария была всецело поглощена хозяйственными хлопотами, окруженная горшками, кастрюлями, сковородами; она перемывала посуду в прозрачной воде ручья: клубы густой пыли, поднятой фургоном в сухих прериях, плотным слоем осели на всей нашей утвари. На хозяйственный инвентарь нам теперь нечего было жаловаться: сковорода, большой котел, два корыта, супная миска, кофейник, кофейная мельница, полдюжины чашек и целый набор вилок, ножей и ложек – всё вещи, приятные для путешественника в прериях.

Недостатка в топливе не оказалось, и вскоре костер наш весело затрещал. Мария поджарила кофейные зерна на сковородке и размолола их в мельнице. Я подрумянил на вертеле ломти дичи, меж тем как Куджо, нарвав стручков акации, жарил зерна вместо хлеба, так как у нас не было муки. Запасы наши пришли к концу уже несколько дней назад, и мы питались одной только солониной и кофе. Кофе мы расходовали очень скупо, считая его роскошью. Ни сахара, ни сливок, конечно, не было, но мы о них даже не мечтали: все, кому приходилось путешествовать в прериях, предпочитают чистый, беспримесный кофе, без сахара и густых сливок: он лучше подкрепляет. Однако при желании мы могли подсластить наш кофе: следовало лишь взять пример с Франка, который снимал медово-сахарную кожуру со стручков, откладывая в сторону зерна; у него уже накопилась целая тарелка сладкой кожуры. Молодец, Франк!

Большой провизионный ларь был извлечен из фургона; накрытый скатертью, он заменил нам стол. Стульями служили большие камни вокруг ящика. Мы принялись за ароматный кофе и вкусные ломти дичи. Во время завтрака я обратил внимание на Куджо, который долго вращал белками и наконец закричал:

– Хозяин, хозяйка, глядите, что там такое!..

Мы сидели спиной к горе, но обернулись в сторону, куда указывал Куджо. По горному склону передвигались пять красноватых точек с такой быстротой, что вначале мы приняли их за птиц. Лишь через несколько мгновений мы разглядели четвероногих животных; однако эти странные звери так стремительно перепрыгивали с уступа на уступ, что определить их породу не было никакой возможности. Как будто это была разновидность ланей, немного более крупных, чем овцы или козы; но у них были большие загнутые рога. Когда они прыгали с горной площадки на нижний уступ, мы, к удивлению своему, заметили, что они кувыркаются в воздухе, бросаясь вниз головой.

Шагах в ста от того места, где мы находились, было небольшое пологое взгорье; оно круто обрывалось к равнине, возвышаясь над ней футов на шестьдесят. Странные звери поднялись пологим склоном и добежали до кручи. Возле обрыва они остановились как вкопанные, как бы исследуя его. Только тогда мы их хорошо рассмотрели: в лазури четко вырисовывались их грациозные фигуры с длинными загнутыми рогами, почти столь же большими, как сами животные.

Мы предполагали, что круча задержит их дальнейший бег, и я уже взвешивал дальнобойность своего карабина, но внезапно, к нашему изумлению, одно из животных бросилось с кручи вниз головой, ударилось рогами о землю, отпрянуло и, сделав еще одно сальто-мортале, спокойно утвердилось на четырех упругих ногах. Все стадо последовало примеру вожака с ловкостью настоящих акробатов.

Лужайка, на которую они спрыгнули, находилась шагах в пятидесяти от нашей стоянки. Я был до такой степени очарован этим грациозным головокружительным прыжком, что позабыл о карабине, который держал в руках. Животные, со своей стороны, удивились нам не меньше, так как заметили нас не сразу. Громкий собачий лай вывел меня из оцепенения и напомнил быстроногим животным об угрожающей опасности. Они резко повернулись и поскакали в горы. Я выстрелил наудачу. Все мы считали, что порох потрачен даром, так как весь пяток стремительно удалялся в горы, преследуемый собаками. Вначале все они бежали, словно окрыленные, но потом одно из животных начало отставать, как бы отяжелев немного. Четверо скрылись из виду. Но пятый зверь, отбившись от стада, вдруг, изловчившись к прыжку, остановился и, словно игрушка, у которой испортился завод, свалился под гору. Через минуту его уже настигли наши псы.

Куджо, Франк и Генри бросились на подъем и вернулись, таща зверя, растерзанного собаками. Куджо сгибался под тяжестью ноши: на первый взгляд зверь показался величиной с оленя, но, судя по большим узловатым рогам и другим признакам, я узнал в нем аргали, или дикого барана Скалистых гор. По внешности это животное напоминало козу или большого дикого оленя с парой ветвистых рогов на голове. Мы знали, что мясо его съедобно, и в нашем положении брезговать им было нельзя. Тотчас же после завтрака мы с Куджо наточили ножи и, сняв кожу с дикого барана, подвесили его тушу рядом с антилопой. Собаки за свое усердие были вознаграждены отбросами; мы же, любуясь великолепной мясной провизией, висевшей над прохладными водами ручья, вообразили себя окончательно спасенными.

Надо было обдумать, что предпринять дальше. Аргали и антилопа обеспечивали нас мясной провизией по крайней мере на неделю; но какие шансы на возобновление запасов, когда эти подойдут к концу? Весьма небольшие. В самом деле, если даже в окрестностях водятся другие антилопы или бараны, число их должно быть очень невелико, так как кормиться им здесь почти нечем. К тому же этих подвижных животных не так-то легко подстрелить, и наша двойная удача объясняется чистой случайностью. Надеяться на повторение таких случайностей было безумием, и, как люди здравомыслящие, мы обязаны были, не доверяя коварной судьбе, предпринять все от нас зависящее для спасения.

Итак, чем пополним мы наши запасы?

Правда, через неделю бык подкормится и раздобреет. Его, пожалуй, хватит надолго. Потом лошадь, собаки, а в будущем – верная голодная смерть.

Жутко было заглядывать в такое будущее. Зарезав быка, мы потеряем возможность передвигаться с фургоном; с одной лошадью мы не выберемся из прерий. С потерей лошади положение наше станет еще более безнадежным: придется идти пешком.

Но, насколько я помню, не было еще случая, чтобы кто-нибудь пересек пешком Великую пустыню; даже охотники на это не отваживаются. Оставаться же в настоящем положении было немыслимо. Скудная растительность зеленела по берегам ручьев, которые стекали с горного массива. Ивы здесь росли, но травы было немного, и вряд ли здесь могла прокормиться дичь. Все, одним словом, соглашались, что эти места следует незамедлительно покинуть.

Теперь на очереди стоял другой вопрос: простираются ли прерии к северу так далеко, как на юг? В целях разведки я решил обогнуть гору, оставив жену с детьми и Куджо на стоянке. Лошадь уже оправилась от усталости. Я оседлал ее, захватил карабин и отправился верхом.

Я начал свой объезд, следуя вдоль подошвы горы на восток. В этом направлении росли чахлые деревца и убогая растительность, оживлявшие долину. Я заметил, между прочим, бегущую антилопу и другое животное, похожее на оленя, но длиной своего хвоста отличающееся от всех известных мне разновидностей.

Сделав пять километров, я достиг западного склона гор и мог исследовать пейзаж, простиравшийся к югу. Всячески напрягая зрение, я видел уже бесплодную унылую равнину, еще более однообразную, чем северная; только к востоку были какие-то намеки на производительную силу земли, но я затрудняюсь назвать оазисами эти жалкие клочки чахлой зелени.

Печальная перспектива! Нам предстоит пересечь всю пустыню, чтобы добраться до населенных мест. Возвращаться на восток, к американской границе, при нашем отчаянно плохом снаряжении и отвратительных транспортных средствах было б нелепостью. Я знал, что именно в этом направлении кочуют опасные, враждебные племена. Этой стороной идти мы не отважимся, хотя бы она зеленела, как райские сады, на что не было никакой надежды. Точно так же отпадали северное и южное направления, так как на протяжении сотен километров здесь не предвиделось цивилизованного поселения. Нам оставалось надеяться на западный маршрут и стремиться к мексиканским поселкам на реке Дель-Норте: расстояние свыше трехсот километров. Прежде чем отважиться на такую дорогу, надо дать хороший отдых нашей разномастной упряжке. Наконец необходимо запастись провизией. Но где ее раздобыть?

Южный склон горы был более легким и пологим, чем северный, изрытый пропастями и трещинами. Отсюда я заключил, что при таянии снегов именно на юг должны низвергаться потоки. Значит, к югу нас ждет более плодородная земля. С этими мыслями я продолжал свой путь, пока не заметил купы ив и шелковичных деревьев на берегах источника, орошающего эту долину. Я тотчас к ним направился и обнаружил ключ, окаймленный лугами, годными для пастбища, более обширными и сочными, чем в районе нашей стоянки. Привязав лошадь к дереву, я вскарабкался на гору обозреть местность на юг и на запад. Но не успел я добраться до вершины, как меня поразил странный провал, зиявший в этом направлении на равнине. Заинтересовавшись этим явлением, я решил к нему приблизиться. Вернувшись к привязанной лошади, я вскочил в седло и поехал к котловине. Спустившись на дно ее, я невольно остановился, очарованный цветущим ландшафтом.

Вы не поверите, что я пережил в эту минуту. Только те из нас, чьи взоры долгое время покоились на бесплодной почве пустыни, могут понять впечатление от этой картины пышного плодородия, которое так внезапно ослепило меня. Осень была на исходе; леса, простиравшиеся у ног моих, одетые в самые яркие осенние уборы, казались поэмой, возникшей в воображении пламенного художника; в кустах щебетали птицы, и пряные ароматы разливались в воздухе. Несколько минут я простоял в экстазе в цветущей долине. Здесь не было никаких следов, никаких признаков человеческого жилья. Дымок не поднимался над деревьями, и в густых зарослях не слышно было голосов или хозяйственного шума – только щебетанье птиц и журчанье свежих струй. Этот чудесный уголок земли еще не был освящен трудом и страстями человека. Я сказал, что провел в этом блаженном созерцании несколько минут, но если бы была возможность, то простоял бы целые часы; однако солнце клонилось к западу, и надо было возвращаться. Я находился километрах в тридцати от стоянки, а на резвость заморенной лошади трудно было рассчитывать. Твердо решившись привезти сюда наутро всю нашу экспедицию, я тронул поводья и направился к лагерю. Лишь к полуночи я добрался до стоянки. Все, в общем, оказалось в порядке, только Мария была взволнована моим длительным отсутствием. Однако мое появление и рассказ о виденных чудесах развеселили все общество. Решено было переменить стоянку и выступить на рассвете.

13. Лось

Проснувшись на заре и наспех позавтракав, мы запрягли фургон, чтобы покинуть стоянку, названную нами «Лагерем Антилопы». Ручей, в свою очередь, был прозван «Бараньим источником». С часу дня мы достигли перевала и расположились на ночлег. Наутро я занялся поисками спуска в котловину. Несколько миль я проехал вдоль кручи, но, к удивлению моему, горы обрывались почти отвесно, и я уже думал, что земной рай для нас недостижим и лишь напрасно раздразнил мое воображение. Наконец я подъехал к тому месту кручи, где, как вы заметили, спуск сравнительно легок. Здесь я набрел на спиральную горную тропу, хранившую отпечатки копыт антилоп и других животных. Как раз то, что мне нужно.

Я вернулся к фургону.

Так как большую часть дня я потратил на разведки, пришлось заночевать на месте. Лощина, в которой мы заночевали, была прозвана «Ивовым лагерем».

Наутро мы поднялись чуть свет. Достигнув спуска, мы остановили фургон. Мария с детьми осталась наверху, а мы с Куджо спустились вниз – исследовать котловину.

Меня поразила необычайная густота леса; деревья как бы сплетались между собой мощными ветвями, которые извивались, точно громадные змеи. Это была непроходимая чаща. Но многочисленное зверье, обитавшее в ней, проложило сквозь нее тропу.

Мы набрели на эту тропу, выводившую прямо к воде. Уровень воды стоял низко, русло почти пересохло. Дно высохшей речки представляло собой отличную дорогу для фургона.

Я вернулся к семье, привел сюда фургон. Мы поехали вниз по течению.

Приблизительно в трех милях от котловины лес немного поредел, и в чаще показались просветы. На правом возвышенном берегу ручья тянулась довольно обширная прогалина, на которой росли одинокие деревья. Пологий спуск зеленел сочными травами, пестрел цветами. Место было очаровательное. Какие-то животные, вспугнутые нашим приближением, шарахнулись в чащу. Несколько минут мы молча созерцали прелестную картину. Птицы с ярким оперением, оглашая воздух звонким щебетаньем, порхали с ветки на ветку, сливаясь с многоцветной листвой. Это были каролинские попугаи, голубые сойки, тругшалы и прекрасные клесты двух разновидностей – пурпурные и голубые. Сказочно пестрые бабочки с большими легкими крыльями бесшумно кружились над цветами. Некоторые из них были величиной с птиц, другие – даже больше. Крошечные птички – колибри, величиной с пчелок – сверкали на солнце, как драгоценные камни, прильнув к раскрытым чашечкам цветов.

Воистину дивное зрелище. Мы с Куджо решили, что лучшего места для стоянки не найти. Под стоянкой, или лагерем, мы разумели место временного отдыха, который подкрепит быка и лошадь и позволит нам запастись провизией для дальнейшего путешествия. Подчеркиваю, друзья мои, что я имел в виду временную стоянку. Однако мы и сейчас находимся на том же месте. Этот дом построен на луговине, которую я вам только что описал. Но вас еще больше удивит, когда вы узнаете, что в эпоху моего рассказа не было даже намека на озеро, сверкающее перед вашими глазами.

Место озера было покрыто пышной растительностью и деревьями, то разбросанными в одиночку, то соединенными в небольшие купы, что производило впечатление искусственного парка. При желании вы могли вообразить, что позади парка скрывается великолепный дом, а вся эта зеленая красота является лишь преддверием к фантастической усадьбе.

Мы с Куджо остались в котловине лишь самое краткое время, необходимое для общего осмотра. Мария, конечно, беспокоилась, и мы поспешили к фургону.

Часа через три фургон со своим парусиновым тентом, выделявшимся, как снег, среди яркой зелени, остановился на лугу. Лошадь и бык, изнемогавшие от усталости, нашли здесь роскошное пастбище. Девочки резвились на лужайке под сенью густой магнолии, а мы с Куджо и взрослыми мальчиками немедленно принялись за работу. Вокруг нас, к великой радости семьи, щебетали и рассыпались трелями птицы. Они подлетали вплотную к стоянке, садились на ближайшие ветви. Очевидно, любопытство их было возбуждено появлением таких странных существ, как мы, в нераздельно принадлежавшей им области. Но если птицы впервые видели людей, нам нечего было опасаться встречи с себе подобными.

Как это ни странно, из всех живых существ мы меньше всего желали встретиться с человеком. Ведь мы отлично знали, что здесь могут появиться только краснокожие, то есть беспощадные враги.

День был на исходе. Мы решили прекратить всякие хлопоты и отдохнуть. Путешествие с фургоном по руслу пересохшего ручья чрезвычайно нас утомило: все время приходилось отваливать камни и даже расчищать дорогу в зарослях топором. Но теперь все трудности были преодолены, и мы себя почувствовали комфортабельно, как дома. Куджо разложил костер, а чугуны и кастрюли подвесил над огнем.

Сооружение его состояло из двух крючковатых палок, воткнутых в землю по сторонам огня, и третьей, расположенной на крючках горизонтально.

Вскоре наш походный котелок наполнился прозрачной водой, и, когда она закипела, в нее всыпали щепотку ароматного кофе. Остатки антилопы, подвешенные к огню, аппетитно подрумянились. Мария снова поставила большой ларь и покрыла его выстиранной накануне скатертью. Наши чашки и оловянные тарелки, ярко вычищенные, были расставлены в строжайшем порядке. Покончив со всеми приготовлениями, мы уселись вокруг огня в ожидании, пока поджарится дичь. Куджо подвесил окорок антилопы на длинной веревке и ловко поворачивал его во все стороны, подставляя огню, как на самом лучшем патентованном вертеле. Внезапно внимание наше привлечено было шумом, исходившим из леса, окаймлявшего долину. Шум был похож на похрустывание сухих листьев под копытами какого-то грузного зверя.

Все взгляды обратились в ту сторону. Вдруг трое больших животных появились на подступах к лужайке с явным намерением ее пересечь.

Вначале мы приняли их за оленей; у них были длинные ветвистые рога, но ростом они отличались от всех виденных нами оленей. Самый крупный зверь был величиной с лошадь, а ветвистые рога, качаясь над их головами, производили внушительное впечатление. По этим-то разветвленным и изогнутым рогам мы приняли их за оленей. И в самом деле, сходство было немаленькое. Однако почему они все-таки не похожи на рыжеватых и пегих оленей, какие водятся в английских парках и рощах при замках? Это были лоси, гигантские лоси Скалистых гор.

Выступив из чащи, они пошли все трое рядом, с гордой осанкой и непоколебимой уверенностью, которую им внушали их сила и рост, а также мощное оружие нападения и защиты – ветвистые рога, в самом деле опасные для противника.

Наконец они заметили фургон и огонь костра – предметы, до сих пор им не знакомые. Они остановились, тряхнули головой, понюхали воздух и продолжали нас рассматривать с выражением крайнего удивления.

– Сейчас они убегут, – шепнул я на ухо Куджо. – Через мгновение они поскачут во весь опор, и мы уже не достанем их из карабина.

Как только они появились, я приготовил карабин и зажал его между ног. И Генри с Франком схватили свои карабины.

– Какая жалость, мистер Ролф, – вздохнул Куджо, – подумайте, сколько в них жира!

Я уже подумывал, не лучше ли подползти к ним на четвереньках, когда, к великому нашему удивлению, вместо того чтобы обратиться в бегство или попятиться, лоси сделали несколько шагов по направлению к нам и вновь остановились, потряхивая головой и шумно потягивая воздух. Повторяю, нас всех это крайне удивило, так как лоси считаются исключительно осторожными животными. Но инстинкт заставляет их насторожиться лишь в тех случаях, когда перед ними уже знакомая опасность; зато, подобно многим родственным им животным, например антилопам и оленям, они доверчиво приближаются к совершенно незнакомой вещи.

Благодаря любопытству лосей расстояние между нами еще немного сократилось, и я уже надеялся, что они подойдут совсем близко. Вот почему я приказал спутникам не шуметь, не шевелиться.

Казалось, что фургон с его белой парусиной составляет наибольшую приманку для странных гостей; они созерцали его большими удивленными глазами. Затем еще немного приблизились, потом снова остановились; подошли еще ближе – и замерли.

Так как фургон стоял невдалеке от костра, возле которого мы сидели, то смелые и наивные животные, постепенно к нам приближаясь, иногда попадали под прикрытие фургона; но вдруг вожак выступил так соблазнительно, что его нельзя было не взять на прицел. Я нацелился, как мне казалось, в сердце и спустил курок.

– Мимо! – воскликнул я с досадой, видя, что вся тройка повернулась и с достоинством удалилась как ни в чем не бывало.

Страннее всего было то, что они не ускакали, как олени, а удалились легкой рысцой, скорость которой не уступала конскому галопу.

Собаки, которых Куджо придерживал до сих пор за шеи, были пущены им вдогонку и с громким лаем принялись их травить. Вскоре лоси и собаки скрылись из виду, но в течение некоторого времени мы еще слышали шорох сухих листьев под копытами лосей, треск кустарника и собачий лай.

Я не надеялся, что наши псы их настигнут, и отнюдь не собирался следовать за ними; но внезапно лай собак перешел в свирепое рычание, как будто у них завязалась борьба с лосями.

– Быть может, я подстрелил одного из них, и собаки его догнали. Вперед, Куджо! Бежим, посмотрим! А вы, мальчики, останьтесь с матерью и охраняйте ее…

Я выхватил карабин у Генри, так как мой был уже разряжен, пересек в сопровождении Куджо лужайку и побежал по следам, протоптанным лосями и собаками.

Проникнув в заросли, я заметил, что листья запятнаны кровью.

Мы старались бежать как можно быстрее, грудью и руками раздвигая густой кустарник. Я обогнал менее проворного негра и, направляясь к месту, откуда доносилось хриплое рычание собак, вскоре вышел на арену борьбы.

Лось, припавши на колени, оборонялся рогами, меж тем как одна из собак, валявшаяся на земле, выла от боли. Другая, еще не выбывшая из строя, пыталась атаковать зверя с тыла, но лось кружился на коленях, как волчок, и всякий раз собака встречала отпор в виде мощных направленных на нее рогов.

Я опасался, что лось прикончит мою собаку, и, выстрелив наспех, не обращая внимания на промах, бросился на лося, чтобы добить его прикладом карабина. Я ударил его изо всех сил, наметившись в голову, но и на этот раз промахнулся и – о, ужас! – оступился и упал как раз в промежуток между ветвистыми рогами. Я выронил карабин, схватил лося за концы рогов и собирался отпрянуть. Но не успел я отпустить рога, как зверь вскочил на все четыре ноги и могучим рывком головы подбросил меня в воздух на большую высоту. Я упал на упругую сетку ветвей, крепко ухватился за дерево и нашел в нем защиту. Это меня спасло.

Разъяренное животное прыгало вокруг, удивляясь, что не может до меня дотянуться. Несомненно, если бы я упал прямо на землю, не удержавшись на ветвях, лось растерзал бы меня в клочья. В течение нескольких минут я не шевелился, оставаясь там, куда отшвырнул меня лось, и наблюдая происходящее внизу. Собака продолжала атаковать лося; но, обескураженная, очевидно, поражением своего товарища, лишь покусывала лося каждый раз, когда подвертывались его бока. Другой пес, валявшийся в кустарниках, продолжал жалобно выть.

Наконец появился Куджо, которого я опередил, продираясь сквозь чащу. Я видел, как он удивленно вращал белками, обнаружив карабин, брошенный на землю, и никаких признаков самого Ролфа. Едва успел я криком предупредить его об опасности, как лось уже заметил негра и, наклонив голову, ринулся на него с протяжным и страшным мычанием.

Я дрожал от страха за верного своего помощника; он был вооружен хорошим индейским копьем, подобранным в лагере после избиения наших товарищей, но я не надеялся, что ему удастся отразить таким первобытным орудием разъяренного врага. Куджо, казалось, окаменел от ужаса, и я уже видел его лежащим на земле и вздетым на воздух острыми рогами.

Однако я недооценивал находчивости Куджо. Когда рога приблизились на два фута к его груди, он, как белка, вскарабкался на дерево, и лось ударил мимо. Этот маневр совершился настолько стремительно, что мне померещилось, будто негра постигла моя судьба, то есть что лось швырнул его на воздух. Но вскоре индейское копье вонзилось в бока животного. Ни один испанский матадор не вышел бы лучше из затруднения.

Я радостно вскрикнул при виде грузно падающего зверя, соскочил с нашеста и побежал к Куджо. Лось уже издыхал, а Куджо склонялся над ним – самодовольный и торжествующий.

– Мистер Ролф! Мистер Ролф! – произнес Куджо с важностью, в которой просвечивало удовлетворенное самолюбие. – Негр справился со зверем; он уже не проткнет рогами грудь верного Кастора, – и Куджо погладил собаку, больше всех пострадавшую от рогов.

Вскоре к нам присоединился Генри, встревоженный шумом борьбы: он не выдержал бездействия и, вопреки моему распоряжению, покинул стоянку. Свой карабин мальчик нашел в полной исправности. Тем временем Куджо вытащил нож и принялся свежевать зверя по всем правилам искусства. Лось весил по меньшей мере тысячу фунтов, и немыслимо было доставить его в лагерь без помощи лошади или быка. Поэтому мы решили снять с него шкуру и произвести свежевание на месте. Надо было сбегать в лагерь за кое-какими приспособлениями, и, кстати, чтобы известить остальных о нашем триумфе. Вернувшись, мы тотчас же принялись за дело. До захода солнца в нашем распоряжении было около тысячи фунтов свежего мяса, подвешенного к деревьям вокруг стоянки.

14. Гибель быка

Мы поднялись, по обыкновению, на рассвете, позавтракали котлетами и подкрепились кофе. Потом задумались, что бы такое неотложное предпринять. Мясом мы были обеспечены на самую длинную дорогу; оставалось придумать, как его консервировать. Задача нелегкая, принимая во внимание, что у нас не было ни крупинки соли. Трудность казалась непреодолимой. Я говорю: «казалась», ибо тотчас же вспомнил способ заготовлять мясо впрок без употребления соли – способ, применяемый испанцами и вообще в странах, где соль редка и дорога. Особенно охотно им пользуются трапперы и охотники, когда им нужно консервировать мясо бизона или другого зверя, которого посчастливилось убить. Засушенное таким образом мясо называется по-испански «тасахо».

Мы с Куджо принялись за дело. Прежде всего развели большой костер, подбросив в него как можно больше свежих, только что наломанных ветвей. Пламя, конечно, тлело медленно и сильно дымило. Затем мы воткнули в землю несколько колышков вокруг костра и обвязали их веревкой. Части туши лося были сняты с деревьев, кости отложены в сторону, а мясо разрезано на длинные ломти, фута в три каждый. Эти ломти мяса мы подвесили к веревкам, предоставив их действию дыма и жара, пышущего от костра с тем, чтобы они коптились, но не жарились. Нам оставалось лишь присматривать за огнем, быть готовыми к нападению волков, а также отгонять собак, которые покушались на мясо, подвешенное к веревкам. Дня через три мясо лося было великолепно прокопчено, и мы были уверены, что оно не испортится даже за самую длинную дорогу.

В течение этого времени мы держались в непосредственной близости от лагеря. Охотой мы могли увеличить свои мясные запасы и внести кой-какое разнообразие в свое меню, но наши насущные потребности были обеспечены. Кроме того, решено было беречь до последней крайности порох и тратить его лишь в самых серьезных случаях; и, наконец, по соседству обнаружены были следы медведя и пантеры.

Нам отнюдь не улыбалась встреча с такими гостями в непроходимом девственном лесу, и во избежание ночного посещения, больше всего опасаясь незваных гостей во время сна, мы опоясали лагерь огнями, поддерживая костры до самого утра.

Однако мы не терпели недостатка в свежей дичине, притом в самой изысканной и разнообразной. Мне удалось подстрелить дикого индюка, который забрался к нам на лужайку вместе с товарищами и дал взять себя врасплох. Это была большая жирная птица фунтов двадцать весом, и вы мне поверите на слово, что мы съели ее с неменьшим аппетитом, чем неповоротливых индюшек, которые кудахчут у фермерши на птичьем дворе.

На третий день лосиное мясо прокоптилось. Мы сняли его с веревок и небольшими свертками погрузили в фургон. Теперь мы ждали, чтоб отдохнули животные. С утра до вечера бык с лошадью паслись на сочном лугу у нас перед глазами; они уже начинали заметно жиреть, и, глядя на них, мы радовались быстрому выступлению.

Как призрачны, однако, бывают человеческие надежды: в ту самую минуту, когда мы так ликовали, надеясь выбраться из нашей девственной тюрьмы, совершенно непредвиденное обстоятельство отсрочило отъезд на долгие годы.

Дело происходило за обедом, на четвертый день нашего прибытия в котловину. Мы кончали обедать. Мария с Луизой беспечно резвились на зеленой лужайке.

Мы с женой говорили о маленькой Луизе, о трагической гибели ее родителей, которые, по нашим предположениям, были убиты краснокожими. Следует ли скрывать от девочки участь отца и матери или же, когда она подрастет, рассказать ей печальную историю? Затем мы перешли к смерти моего друга, шотландца. Мы направлялись в чужую страну, где у нас не было ни близких, ни знакомых, даже языка этой страны мы не понимали; кроме того, условия жизни там были тяжелые и для коренных обитателей, а тем более для пришлых людей. Что с нами станется? Будущее внушало нам самые горькие опасения; но недолго пришлось нам терзаться.

– Не бойся, – сказала храбрая жена, взяв мою руку и поглядев на меня с нежностью. – Преодолев столько трудностей, мы можем смело глядеть в лицо будущему.

– Милая Мария, – ответил я, ободренный ее словами. – Ты права: не будем унывать!

В это самое мгновение со стороны леса послышался странный звук. Отдаленный вначале, он постепенно приближался, похожий на рев обезумевшего от страха и боли животного. Я оглянулся: одна только лошадь паслась на лужайке. Рев из лесу становился все сильнее и яростнее; несомненно, это мычал бык. Но что с ним случилось? Вновь послышался этот ужасающий рев, причем было ясно, что бык ревет на ходу и приближается к нам.

Я схватил карабин; Франк и Генри тоже вооружились, Куджо потянулся к индейскому копью; даже собаки вскочили, готовые броситься, куда им прикажут.

Вновь повторился потрясающий рев, на этот раз сопровождаемый шорохом листвы и треском веток, словно какое-то грузное животное ломилось в густые заросли. Испуганные птицы с писком попрятались в кустах, лошадь как-то странно ржала, собаки нетерпеливо лаяли, а дети плакали. Наконец в листве мелькнуло рыжеватое пятно: мы тотчас узнали нашего быка. Неужели за ним гнался какой-нибудь хищник? Увы, хищник уже настиг быка!

Мы застыли в ужасе: шею быка обхватили мощные звериные лапы. Вначале нам показалось, что эта густая коричневая шерсть принадлежит самому быку: до такой степени плотно сжимал его хищник. Но по мере их приближения мы разглядели продолговатые когти и короткие мускулистые лапы страшного зверя. Взгромоздившись на быка, он прислонился головою к его шее. Раненый бык истекал кровью. Странный хищник впился клыками в шейную артерию быка и высасывал кровь.

Бык, выскочив из зарослей, замедлил ход и замычал слабее; потом он вновь попытался бежать, очевидно, надеясь добраться до лагеря. Вскоре он очутился посреди луговины, но силы покинули его, и с протяжным мычанием, перешедшим в предсмертный хрип, он свалился на землю.

Странный зверь, потревоженный толчком, отпустил свою жертву и бросился на ее труп.

Я тотчас узнал в хищнике грозного канадского каркажу; он тоже нас заметил и собирался на нас ринуться. В один прыжок он очутился между детьми и Марией.

Мы с мальчиками дали залп из карабинов, но, так как целиться было некогда, мы, конечно, промахнулись. Тогда я схватил нож и бросился вперед. Куджо на этот раз оказался более проворным: железный наконечник его копья сверкнул на солнце и вонзился в густую шерсть. Чудовище глухо зарычало, обернулось, и я с облегчением убедился, что копье проткнуло ему горло. Но, вместо того чтобы бежать, зверь ухватился за древко копья и заставил Куджо отступить в страхе перед его могучими когтями. Не успел Куджо отскочить в сторону, как я выстрелил зверю в грудь из самого крупного пистолета. Пуля оказалась смертельной: хищный зверь в судорогах свалился на землю.

Мы были спасены, но бедный бык, который должен был помочь нам выбраться из прерии, без признаков жизни лежал на траве.

15. Бесплодные поиски

В одно мгновение рассыпалась прахом надежда когда-либо покинуть цветущую котловину: лошадь никогда не вывезет фургона, а если мы далее решимся выйти в прерии пешком, то не сможем захватить с собой достаточных запасов воды и провизии. Наконец слабая женщина с детьми на руках не выдержит длительного перехода.

Чем больше я думал, тем глубже отчаивался. Значит, мы навеки себя похороним в этой глуши! Какие шансы у нас когда-либо ее покинуть? Ни одно человеческое существо не придет нам на помощь. Быть может, мы первые люди, попирающие эту землю. Ведь возможно, что охотники или краснокожие, посещавшие горы, до сих пор не заметили прекрасно замаскированной котловины.

Нельзя было надеяться, что случай приведет сюда какой-либо переселенческий или торговый караван: нас опоясывала непроходимая пустыня; кроме того, гора была расположена значительно южнее всех известных мне троп, пересекающих прерию.

Оставалась одна только надежда, и я ухватился за нее со всей силой отчаяния: быть может, на юг и на запад пустыня простирается не так далеко, как это кажется. Разломав наш фургон и построив из досок легкую повозку, мы предпримем последнюю попытку.

Пока что я решил отправиться на разведку один, чтобы исследовать местность в двух названных направлениях. Если одно из них приемлемо, мы немедленно выполним свой план.

Наутро я навьючил лошадь провизией и возможно большим запасом воды, простился с женой и детьми и, вскочив на коня, направился на запад.

Полтора дня я углублялся в прерии, и все та же бесплодная пустыня расстилалась вокруг. Думаю, что я прошел небольшое расстояние, так как лошадь увязала по колени в зыбучих движущихся песках. На второй день, после полудня, я решил прекратить дальнейшую разведку, опасаясь, что не сумею вернуться в лагерь. На стоянку, однако, я вернулся – и лошадь, и я были полумертвые от жажды.

Жену и детей я застал в хорошем состоянии, но вести принес дурные. Усевшись у огня, я предался мрачному раздумью.

Так прошел день. Сидя у костра на обрубке дерева, я все размышлял о нашем беспросветном будущем; мною овладела полная безнадежность, и я не видел, что происходит вокруг.

Внезапно кто-то коснулся моего плеча: рядом сидела Мария с довольной улыбкой на лице. Очевидно, она хотела что-то сообщить мне.

– Что случилось, Мария? – спросил я.

– Не правда ли, эти места очаровательны? – сказала жена, обводя рукой весь цветущий зеленый ландшафт.

Я невольно взглянул вместе с ней на жизнерадостную картину. Здесь было в самом деле чудесно: открытая луговина, позлащенная солнцем, сверкала изумрудной зеленью; листва окружающих лесов была раскрашена в пышные цвета осени; в отдалении возвышались иссиня-черные холмы, покрытые кедрами и соснами, составляя художественный контраст с пестрой котловиной; еще дальше, наконец, белели снежные пики, холодным серебром отливая в лазури и освежая воздух легкими струнками холода. Казалось, нельзя было насытиться созерцанием этой картины.

– Ну что ж, Мария, – ответил я. – Место в самом деле райское; но нам-то что от этого?

Мария странно улыбнулась.

– Какой ты чудак, Роберт! Если здесь хорошо, для чего же нам рваться отсюда?

– Для чего? Для чего? – повторил я за ней, ошеломленный такой постановкой вопроса.

– Пойми меня, – продолжала жена. – Мы ищем крова, хотим где-нибудь обосноваться… Отчего бы нам здесь не осесть? Где мы встретим такие места, если далее нам удастся приобрести землю?

– Что с тобой, Мария? – воскликнул я с удивлением. – Разве ты сможешь жить, отрезанная от людей и всего цивилизованного мира, ты, с твоим образованием, привычкой к обществу, светскими вкусами?..

– Очень нужны мне светские радости, – иронически ответила жена. – Разве дети мои не со мной? Ты и дети – вот мое общество. На худой конец этого достаточно, не правда ли? Наконец, о каких людях ты говоришь?.. До сих пор нам приходилось иметь дело с торгашами и шарлатанами. С меня довольно. Таким обществом я сыта по горло. Разве ты не помнишь, как они ощипали нас? Видно, мы с тобой не приспособлены для горячечной деловой жизни, которая кипит кругом в Америке; ты слишком наивен, чтобы закрепить за собой место рядом с крупными, энергичными дельцами. Что до меня, за эти немногие дни я изведала здесь, в котловине, самое подлинное счастье, какого нигде не испытывала. Подумай серьезно, Роберт, прежде чем бросить эти чудные места.

– Но ты себе представляешь, Мария, трудности, на какие мы себя обрекаем, поселившись в такой глуши?

– Да, я все обдумала, когда ты уезжал на разведку. В пропитании здесь недостатка не будет: места достаточно богаты; здесь мы найдем все необходимое, о роскоши, надеюсь, мечтать не будем.

Слова жены произвели на меня странное впечатление. До сих пор мне и не приходило в голову, что можно обосноваться в оазисе; мысль моя изощрялась над тем, как отсюда выбраться. Теперь я как-то сразу просветлел и успокоился. Непрерывная цепь мошенничеств, жертвою которых мы сделались, железная хватка дельцов и спекулянтов, горькие разочарования, постепенное ухудшение нашего положения – все это отбивало у меня охоту к возвращению в цивилизованный мир.

Я все более склонялся к плану Марии.

Наморщив лоб, я постарался взвесить, насколько реален ее замысел, насколько облюбованная женой местность позволит нам довести до конца этот дерзкий план.

Теперь мы знали, что долина изобилует дичью. У нас были карабины и, к счастью, достаточно пороха: моя пороховница, да еще у Франка и Генри по фунту пороха; когда порох и дробь иссякнут, мы придумаем другой способ охоты. К тому же долина представляла собой цветущий сад с множеством корней и плодов; с образцами их мы уже познакомились. Мария, с ее познаниями в ботанике, научит нас их употреблению. Итак, водой и пищей мы обеспечены.

Чем больше я вдумывался в этот план, тем более осуществимым он мне казался. Вскоре я вполне разделял восторженные мечтания моей жены.

Призвали на совет Куджо, Франка и Генри и получили их радостное согласие. Особенно доволен был Куджо, который привык к нашей семье и давно уже не чувствовал себя рабом, а полноправным нашим товарищем; ему отнюдь не хотелось возвращаться в цивилизованные края, где превратности судьбы могли вернуть его в прежнее состояние и где соплеменники его изнывали под бичами плантаторов. Что касается детей, им, конечно, улыбалась привольная новая жизнь.

Опасаясь опрометчивого решения, мы оставили вопрос открытым.

Но этой ночью одно непредвиденное событие склонило нас остаться в долине, покуда не явится возможность переменить ее на что-нибудь лучшее.

16. Таинственное наводнение

Итак, еще вечером я колебался; мне было страшно обосноваться здесь на весь остаток моих дней, без всякой надежды на перемену образа жизни. При всей энергии и изобретательности мы вряд ли сумеем удовлетворить здесь все наши потребности. Даже обработав всю долину, мы будем лишены возможности сбыть куда-либо излишек продуктов.

Надо будет удовольствоваться первобытным накоплением, заранее отказавшись от обмена, от превращения продуктов в товары, от всякой связи с денежным рынком. Меня это смущало, не скрою. Но Мария с чисто женской настойчивостью убедила меня, что от добра добра не ищут, что погоня за деньгами нас погубит и что лучшего места для фермы и плантации мы нигде не найдем.

По-своему она была, конечно, права; но во мне был силен инстинкт накопления, унаследованный мною от фермера-отца; я испытал на себе власть денег, потребности мои были широки и разнообразны, и не так-то легко было сразу отрезать себе путь к успеху, как его понимает современное общество.

– Если бы мы научились, – говорил я, – производить здесь хоть какой-нибудь продукт, хоть какую-нибудь земледельческую культуру, заготовляя впрок ее плоды, с тем, чтобы реализовать их, когда мы войдем в соприкосновение с внешним миром! Только тогда наши труды не будут потеряны и мы заживем счастливо.

– Кто знает, – подхватила Мария, – быть может, нам удастся напасть на такую культуру и создать запасы, о которых ты говоришь. Тогда мы уже не будем отрезаны от хозяйственного оборота страны, и в этой девственной глуши ты будешь работать с сознанием, точно готовишься к переезду в Новую Мексику. А разве там у нас больше шансов, чем здесь? Ведь мы совершенно разорены: придется строить на пустом месте. А тут у нас и пища, и земля – земля, которая сама плывет в наши руки, земля, за которую не надо платить. Нигде мы не найдем ничего подобного. Здесь мы построим наш очаг, Роберт, и кто знает, как развернется наше хозяйство в пустыне!

При этих словах мы рассмеялись. Мария, конечно, пошутила, не придавая особого значения своей шутке.

Наша беседа затянулась, и время клонилось к полуночи. Когда взошла луна над восточными холмами и мы уже собирались улечься спать в фургоне, мы заметили одно чрезвычайно странное обстоятельство и вскрикнули от удивления.

Как вы уже знаете, в год нашего прибытия на месте теперешнего озера был зеленый луг, покрытый кустарниками и деревцами. По луговине бежал источник, тот самый, который сейчас впадает в озеро и направляется вниз. Но в те времена берега ручья были совершенно плоскими, и вода текла по неглубокому руслу. Еще в пути, сидя вокруг костра в лунные ночи и разглядывая дальнюю гору, мы заметили этот ручей, блестевший серебряной змейкой на фоне темной зелени. Но теперь, к нашему великому удивлению, вместо узкой и длинной полоски перед нами сверкала широкой гладью целая запруда. Она занимала пространство в четыреста шагов и простиралась на большое расстояние от нашей стоянки. Зрение нас не обманывало. Перед нами была настоящая вода. Луна, поднявшись над горами, отражалась в ее спокойной зеркальной поверхности. Сомнений не оставалось. Не веря своим глазам, я с Куджо и мальчиками побежал к новоявленному озеру. Через минуту мы были на берегу этого озера, возникшего точно по волшебству.

Вначале мы с любопытством созерцали это странное явление природы, но по мере того, как вода прибывала, удивление наше сменялось некоторой тревогой: вода доходила нам уже до колен и медленно заливала пологий скат горы, подобно морскому приливу

Мы стояли в глубоком молчании, но сердце билось учащенно. По нашим догадкам, какой-то страшный сдвиг горных пластов или, быть может, обвал кручи засыпал нижнее течение ручья и закрыл ему путь в долину. Если это действительно так, то котловина через несколько часов будет затоплена. Вода зальет не только место нашей стоянки, но покроет даже верхушки самых высоких деревьев. Можете себе представить, какой ужас внушили нам эти опасения. Мы бегом вернулись к стоянке, твердо решив сняться с места и покинуть котловину, если еще не поздно. Куджо занялся лошадью, Мария, разбудив девочек, перевела их в фургон, меж тем как я с мальчиками наскоро укладывал самое необходимое.

До этой минуты мы не задумывались над трудностью, скажу даже больше – над невозможностью – выбраться из долины. Но теперь эта трудность стояла перед нами во весь рост. Дорога, по которой мы спустились в котловину – пересохшее русло ручья, – совершенно исчезла под водой, уровень которой стоял значительно выше берегов источника.

Между тем другого пути не представлялось. Чтобы пробиться через лесную чащу, потребуется несколько дней. К тому же, направляясь к стоянке, мы в одном месте пересекли ручей; теперь он, конечно, набух, превратился в многоводный поток, и переправа через него невозможна. Мы справедливо опасались, что нижняя часть лощины уже залита водой и что бегство в этом направлении немыслимо.

Не сумею вам описать смятение, овладевшее нами, когда выяснились все эти грозные обстоятельства. Мы покидали нашу стоянку. Каждый был нагружен по мере сил, но попытка являлась заранее обреченной на неудачу, и в порыве безнадежности мы бросили на землю кое-какие вещи из нашей утвари. Вода все прибывала, озеро увеличивалось на наших глазах.

Завыли волки, потревоженные стихией в своих трущобах; птицы, проснувшись, заметались на ветках с тревожным чириканьем, и собаки подняли лай, заметив неладное.

В лунном сиянии мы видели, как олени и дикие звери, охваченные ужасом, перебегают луговину.

Не хочется верить, что мы погибли. Неужели нас захлестнет этот странный, таинственный поток?

Что делать? Вскарабкаться на деревья, но это нас не спасет. Но блестящая идея осенила мой мозг:

«Плот! Нам нужен плот. В нем наше единственное спасение!»

Все меня поняли с полуслова. Куджо схватил топор, а Мария перерыла весь фургон в поисках веревок. Увидев, что веревок недостаточно, я нарезал ремней из лосиной кожи.

Вокруг стоянки было много сухих длинных стволов, давно засохших и попадавших на землю. Среди них я узнал прекрасное тюльпанное дерево, из которого индейцы мастерят свои лодки, когда им удается найти достаточно длинные стволы. Дерево это в самом деле исключительно легкое и нежное, и кубический метр его весит не больше двадцати шести фунтов. Сам работая не покладая рук, я приказал Куджо нарубить побольше стволов одинаковой длины. Куджо, не имеющий себе равных в искусстве владеть топором, быстро управился с задачей. Мы связали брусья веревками и ремнями, закрепив их поперечными перекладинами. Соорудив плот, мы втащили на него наш большой ларь с копченым мясом, одеялами и самой необходимой утварью. О воде мы не беспокоились: ее было достаточно вокруг.

На сооружение плота ушло не менее двух часов. В горячке работы мы перестали следить за подъемом воды. Закончив все приготовления, я возвращаюсь к озеру. Жду несколько минут и вижу, что вода остановилась. Я тотчас же оглашаю эту радостную новость, спутники подбегают ко мне, чтобы удостовериться в благоприятном повороте событий. В течение получаса мы стоим на берегу новоявленного озера и наконец убеждаемся, что вода больше не прибывает. Тут мне приходит в голову, что вода в нижней части ущелья прорвала плотину, созданную обвалом, или перекатилась через нее.

– Какая обида, мистер Ролф, – вздохнул Куджо, возвращаясь к фургону, – что мы напрасно построили такой чудесный плот!

– Ах, Куджо! – попрекнула его жена. – Никогда не следует жалеть о времени, потраченном на меры предосторожности. Пускай мы не нуждаемся больше в плоту, но он сослужил свою службу: вспомни ужас первой минуты наводнения и чувство радостной безопасности, овладевшее нами, как только мы приступили к связыванию плота. Люди в нашем положении никогда не бывают достаточно предусмотрительными. Лентяям и разиням лучше не соваться в такие приключения.

Было уже поздно, вернее начинался новый день, и Мария пошла спать в фургон к девочкам; а мы с Куджо, не доверяя своенравному горному потоку, решили бодрствовать до полного рассвета, чтобы новый подъем воды не застал нас врасплох.

17. Бобры

Уже совсем рассвело, но таинственно поднявшаяся вода держалась на прежнем уровне. Я называю подъем воды таинственным лишь потому, что причина его нам была неизвестна. Как я уже сказал, мы объясняли наводнение обвалом какой-нибудь кручи в нижней части ущелья. Нам не терпелось разобраться в этом странном явлении, и с восходом солнца я решил пробиться сквозь чащу и разъяснить сомнение. Явление было не только странным, но и в высшей степени тревожным.

Я отправился один, поручив охрану лагеря Куджо с его длинным копьем и мальчикам с их карабинами. Сам я захватил ружье и наш кухонный топорик, чтобы расчистить дорогу в зарослях.

Дорогу в лесу мне освещали первые лучи солнца. Я направлялся на юго-запад, рассчитывая выйти к ручью немного ниже, а затем следовать по его течению. С трудом продираясь в диком сплетении ветвей, я через два приблизительно километра внезапно вышел к ручью.

Представьте себе мое удивление: ручей не только не разбух, но стал даже мелководнее, чем раньше. В то же время я заметил, что вода в нем помутнела и что в ней плавали зеленые листья и свежие стебли, увлекаемые потоком.

Я поднялся вверх по течению, думая найти там запруду, и ломал голову над тем, какое же именно явление природы могло задержать течение ручья: случайное падение ствола дерева, даже самого массивного, не могло объяснить происшедшего. Берега ручья были пологие, и возможность обвала или оползня исключалась. Я начинал уже думать, что здесь замешаны люди, и нагнулся к земле, ища человеческих следов. Их, правда, не оказалось, но следов зверья – сколько угодно.

Я продвигался с осторожностью: не обнаружив никаких признаков человека, я все же опасался встречи с индейцами, считавшими всякого белого врагом. Наконец я достиг излучины, выше которой, по моим воспоминаниям, русло суживалось и начиналась довольно глубокая теснина. Это я помнил великолепно, так как, проникая в долину, мы были вынуждены именно в этом месте покинуть с фургоном русло потока и поехать лесами в обход. Здесь, по всей вероятности, я выясню, каким образом был запружен ручей.

Я подбирался к излучине, крадучись вдоль берега, и осторожно заглянул вниз, раздвинув чащу.

Странное зрелище представилось моим глазам.

Как я и предполагал, ручей был запружен именно в том месте, где русло суживается. Но плотина была не случайной помехой, а правильным искусственным сооружением.

Поперек ручья был опрокинут большой ствол. Сильно надломленный, он не окончательно отделился от основания, но держался на многочисленных уцелевших волокнах.

На том берегу ручья, куда запрокинулась крона надломленного дерева, ее припечатывала куча камней, смазанных илом, чтобы она держалась прочнее. Дерево подпиралось длинными колышками. Они образовывали подобие частокола, снизу заваленного для устойчивости камнями. Позади этого частокола новые колышки, перехваченные ветками и закрепленные камнями и опять-таки обмазанные илом. Вся постройка представляла собой плотину в шесть футов толщиной, с плоским верхом и некоторым уклоном к нижнему течению ручья; к верхнему она обрывалась почти отвесно. Крыша плотины была покрыта илом. Два узких шлюзовых отверстия скупо пропускали воду, стекавшую на парапет.

Казалось, это архитектурное сооружение было делом человеческих рук. На самом же деле – ничего подобного.

Строители находились у меня перед глазами. В данную минуту они как будто отдыхали. Их была по крайней мере сотня; они растянулись на земле и на крыше новой плотины.

Коричневые или темно-каштановые зверьки напоминали гигантских крыс; не хватало лишь длинных, заостренных хвостов. У них были выгнутые спинки и плотные закругленные туловища, как у всех животных, родственных крысам; зубы острые, режущие, характерные для семейства грызунов; эти зубы я хорошо разглядел, так как животные пользовались ими ежеминутно. По два широких и острых клыка на каждой челюсти выпячивались даже при спокойном положении рта. Уши были короткие, наполовину прикрытые шерсткой. Все тело в длинном лоснящемся меху. По сторонам ноздрей росли пучки щетины, словно кошачьи усы. Глазки маленькие и высоко посаженные, как у выдры. Передние лапы короче задних, но и те и другие – с пятью коготками. Однако на задних лапах, больших и широких, пальцы были связаны перепонкой.

Так вот чьи следы я видел, приближаясь к ручью.

Самой интересной частью у этих животных был хвост, совершенно обнаженный, темно-коричневого цвета, как будто обтянутый шагренью. В длину он имел не больше фута, несколько дюймов в ширину и в толщину и напоминал ракетку для игры в гольф, только потолще и с закруглением в конце.

Зверьки эти были крупнее и в то же время короче и толще выдр.

Хоть я и впервые сталкивался с этими созданиями, но сразу узнал в них бобров.

Тайна теперь разъяснилась: колония бобров эмигрировала в долину, и построенная ими плотина вызвала внезапное наводнение.

Сделав это открытие, я остался на месте – понаблюдать интересных зверей.

Плотина казалась вполне законченной, но это отнюдь не явствовало из того, что зверьки отдыхали. Дело в том, что бобры производят свои строительные работы только по ночам. Вообще они очень редко появляются днем на суше, так как боятся охотников; но эти звери, очевидно, были не знакомы с огнестрельным оружием, и они как будто отдыхали от ночных трудов. Без сомнения, вся плотина не могла быть воздвигнута за одну ночь, и лишь верхняя часть ее, возведенная бобрами накануне, послужила причиной наводнения. Так как ручей в этом месте почти подступал к берегам лужайки, достаточно было небольшого препятствия, чтобы его запрудить и вызвать громадный разлив.

Одни бобры лежали на сооруженной ими постройке, грызя листья и стебли, торчавшие из массы ила, другие купались и кувыркались в воде, третьи, наконец, сидя на пнях по сторонам плотины, били время от времени по воде своими тяжелыми хвостами, подобно прачкам, полощущим белье.

Это было любопытное и комическое зрелище. Насладившись им вдоволь, я хотел было выступить из засады, чтоб посмотреть, какое впечатление произведет появление человека на четвероногих строителей, когда внезапно внимание их было привлечено каким-то предметом.

Один из них, сидевший на пне на некотором расстоянии от запруды, по всей вероятности дозорный, соскочил и трижды ударил тяжелым хвостом: это был, конечно, сигнал; тотчас зверек нырнул с головой в воду, как будто его преследовали, а вся прочая стая, услышав хлопанье и плеск, вздрогнула и, с ужасом оглянувшись, пустилась к берегам и юркнула в воду. Каждый перед тем, как нырнуть, щелкал хвостом.

В поисках причины этой внезапной тревоги я заметил в направлении, где сидел сторожевой бобр, животное странной формы. Оно двигалось медленно и бесшумно, крадучись за деревьями и прижимаясь к воде. Оно направилось к шлюзам, и я стал наблюдать за ним. Достигнув плотины, оно медленно взобралось на парапет, стараясь остаться незамеченным со стороны озера.

Тут я разглядел его подробно. Это был неуклюжий зверь, немного крупнее бобра и в некоторых отношениях похожий на него. Различия, однако, бросались в глаза. Во-первых, несколько иная окраска: спина и живот у пришельца были почти черные; две светло-коричневые полосы шли по бокам, встречаясь сзади. Лапы и нос были совершенно черные, тогда как грудь и шея – белые, и глаза обведены белыми кругами. Ушки маленькие, густые, усы топорщащиеся и короткий пушистый хвост.

Мех у него густой и длинный, лапы сильные, мускулистые и настолько короткие, что при ходьбе он как будто волочит тело по земле: кажется, что он ползает, а не ходит. Это объясняется его принадлежностью к животным стопоходящим. Его удлиненные ступни были хорошо развиты и снабжены блестящими загнутыми когтями. Во всей повадке его чувствовался хищник.

Это была росомаха – смертельный враг бобров.

На середине плотины она остановилась, положила передние лапы на бруствер из частокола и глины, медленно подняла голову и заглянула в запруду.

Хотя бобры полжизни своей проводят под водой, они лишены способности оставаться в ней подолгу и время от времени вылезают на поверхность подышать воздухом. Бобры уже повысовывали головы в разных местах запруды. Некоторые настолько осмелели, что взобрались на маленькие островки, торчавшие там и сям над водой; животные были вполне уверены, что виверра, будучи плохим пловцом, здесь их не настигнет. Однако никто из бобров не обнаруживал желания вернуться к плотине.

Между тем росомаха как будто перестала поджидать бобров на плотине; она больше не таилась, хотя была отлично видна со стороны запруды. Теперь она зорко огляделась вокруг, точно хотела наметить жертву и предпринять более решительные шаги. Наконец, выработав план нападения, она смело вскочила на парапет и по крыше плотины вернулась к тому месту, откуда пришла. На некотором расстоянии от плотины она остановилась, потом резко повернулась спиной к запруде и исчезла в лесу.

Мне было крайне любопытно, вернутся ли бобры на плотину, и я решил помедлить в своей засаде. Выждав минут пять, я заметил, что некоторые бобры, из тех, что сидели на островках, погружаются в воду и плывут, направляясь в мою сторону. Покуда я наблюдал за ними, внезапно раздался глухой шум в листве возле плотины. Оглянувшись, я увидел росомаху, спешившую к частоколу. Однако вместо того, чтобы, как в первый раз, ползти, крадучись, вдоль бруствера, она схватила своими когтистыми лапами поваленный поперек ручья ствол и вскарабкалась на него, стараясь держаться стороны, противоположной запруде. Ветви этого дерева свисали горизонтально над парапетом. В одно мгновение виверра достигла одной из этих ветвей и, утвердившись на ней плашмя, заглянула вниз.

Но едва утвердилась она на этой новой позиции, как с полдюжины бобров, предполагая, очевидно, что враг далеко, вскарабкались на парапет, щелкая, как раньше, длинными тяжелыми хвостами. Едва они подошли к свисавшей ветке, как росомаха поднялась, насторожилась и приготовилась ринуться на добычу.

Теперь пришла моя очередь: я вскинул карабин и прицелился прямо в сердце зверю. Бобры, ошарашенные громом выстрела, нырнули в воду, а раненая росомаха свалилась с плотины. Я подбежал к ней и ударил ее прикладом; но каково было мое удивление, когда свирепое животное вонзилось клыками в дерево приклада и чуть не расщепило его. Я закидал его большими камнями, ловко увертываясь от клыков, и наконец прикончил топором.

Чудовищный зверь похож был на барса, который задрал нашего быка возле лагеря, но размерами поменьше. Я не соблазнился его тушей, не видя в ней никакого прока. Так как убитый зверь испускал отвратительный запах, я поспешил от него удалиться, оставив его там, где он свалился, и кратчайшей дорогой вернулся в лагерь.

18. Жилища бобров

Я избавлю вас от описания восторга жены и детей, услыхавших от меня рассказ обо всем виденном и о приключении с виверрой. Теперь, когда выяснилось, что причиной наводнения была плотина, воздвигнутая бобрами, зашлюзовавшими ручей, мы окончательно укрепились в нашем смелом намерении – обосноваться в котловине.

Бобры являлись для нас источником благосостояния, несравненно более существенным, чем служба в мексиканских рудниках, и даже чем самые рудники. Бобровая шкурка ценилась в два фунта стерлингов. В открытой мною колонии было не меньше ста бобров, а пожалуй, и больше; но, так как бобры размножаются необычайно быстро, давая ежегодно приплод в пять-шесть детенышей на самца и самку, не было никаких сомнений, что число их дойдет до многих тысяч.

Мы будем их охранять, поставлять им пищу, а также займемся истреблением виверр и других врагов бобра, которые окажутся в долине. Все это, конечно, будет способствовать их размножению, и, чтобы остановить чрезмерный прирост, мы будем убивать бобров постарше, бережно снимая с них драгоценный мех. Несколько лег такой работы – и мы вернемся в цивилизованный мир, нагруженные чудесными бобровыми шкурками, которые составят значительную ценность.

Местность, облюбованная для поселения, сильно выиграла в наших глазах. Я проникся уверенностью, что лучшего выбора сделать нельзя. Если бы даже мне дали сейчас выносливых здоровых быков, я, сказать откровенно, остался бы на месте. Шутка Марии оправдывалась: мы можем разбогатеть в пустыне.

Итак, решено: мы остаемся.

Во-первых, надо было построить жилье. В этих обстоятельствах можно было думать только о бревенчатой хижине. Воздвигнуть ее для Куджо было детской игрой. В Вирджинии, на моей злополучной ферме, он выстроил несколько таких хижин, и никто не мог с ним сравниться в искусстве сооружения этих временных построек. Никто не умел лучше Куджо обтесать бревна, прочно пригнать их друг к другу; он с необычайным мастерством делал в них шипы и гнезда, и его бревенчатая кладка отлично держалась без помощи гвоздей; наконец, Куджо умел придать прочность степам, выложить плиту из глины, поставить дверь, прорубить окно. Ручаюсь вам, что в умении построить простой бревенчатый дом Куджо мог поспорить с любым архитектором.

Строительного материала в нашем распоряжении было сколько угодно. Особенно выделялись тюльпановые деревья с высокими мачтовыми стволами, шестьдесят футов высоты, без единого сучка или ветки до самой кроны.

Топор Куджо неумолчно стучал в лесу. Треск падающих стволов отдавался эхом по всей долине. Мы с Генри и Франком, приспособив для этой цели нашу заслуженную кобылу Помпо, перетаскивали стволы к месту, назначенному для постройки дома.

На третий день Куджо забил колья, а на четвертый мы вывели сруб. Пятый день ушел на размещение балок и стропил.

Весь шестой день Куджо провозился с большим дубовым бревном, которое он заготовил и распилил на четырехфунтовые обрубки еще в начале работы. Дерево к этому времени совершенно просохло и легко расщеплялось. Куджо быстро с ним сладил при помощи топора и стамесок. К вечеру у нас была целая груда досок длиной с нашу повозку и подходящих для кровли. Я провел этот день в заготовке глины, чтобы обмазать стены и выложить печь.

На седьмой день мы отдыхали. Было ли то воскресенье – сказать затрудняюсь, но нас это мало интересовало: после шести дней напряженного труда человек вправе отдохнуть, не справляясь с календарем и пасторскими указаниями.

День отдыха прошел, как настоящий праздник. Дети благодаря стараниям Марии нарядились в чистое платье. Всей семьей мы отправились на прогулку к бобровой плотине.

Бобры были не менее озабочены своей постройкой, чем мы сами: их конусообразные жилища уже поднимались над водой, один – поближе к берегам, другие – на островках. К одной из этих «хижин» нам удалось подойти поближе, и мы рассмотрели ее с живейшим любопытством. Она была почти правильной конической формы, похожа на пчелиный улей и построена из камней, сучьев и мелкой гальки, смешанной с водорослями. Основание этих сооружений уходило под воду, и хотя заглянуть внутрь не представлялось возможным, мы все же заключили о существовании подводного этажа, так как из воды торчали жерди, на которых держалась вторая переборка. Вход в жилище был под водой, так что бобр, вылезая из дому, каждый раз по необходимости нырял; однако это его ничуть не смущало и скорее доставляло ему удовольствие. Со стороны берега жилище бобра было, как нам часто приходилось слышать, наглухо замуровано. И в самом деле, бобр поступил бы опрометчиво, оставив открытую лазейку для врага. Все эти сооружения были осыпаны галькой, плотно прибитой тяжелыми хвостами бобров и их широкими ластами: она производила впечатление хорошо утрамбованной. Мы знали, что изнутри жилье бобра отделано таким же образом, а потому является теплым и удобным зимой.

Некоторые постройки уклонялись от правильной конической формы в яйцевидную; иногда попадалось по две постройки под одной крышей, для большей устойчивости в воде и в целях архитектурной экономии. Все они были достаточно просторными. Многие поднимались в человеческий рост над уровнем воды и были снабжены широкими навесами, под которыми бобры любят отдыхать и греться на солнце. Каждое жилье было построено своими обитателями – самцом и самкой; иногда семейство бобра состояло из пяти-шести членов. Бобры, успевшие справиться с постройкой раньше других, заготовляли на зиму провизию, то есть листья и стебли различных древесных пород: ивы, березы и шелковицы. Они во множестве плескались в воде у входа в свои жилища.

Поздняя осень была не слишком благоприятным временем для сооружения новой плотины. Строительная горячка у бобров начинается обычно весной. Несомненно, что прибывшая в наши края колония была изгнана с насиженного места трапперами или индейцами; возможно также, что они покинули старую плотину, расположенную в нескольких стах километров отсюда, оттого, что пересох или переменил течение ручей.

По нашим предположениям, они поднялись по течению реки, направлявшейся на восток.

По всей вероятности, они появились в долине за несколько дней до того, как я их обнаружил; ведь требовалась неделя-другая, чтобы надломить прибрежные деревья и накопить всю эту кучу материала для постройки внезапно выросшей плотины. Некоторые стволы имели целый фут в диаметре. Большинство камней весило по двадцати фунтов; однако бобры перекатывали их по земле или же переносили, прижимая ластами к груди.

Итак, бобры пришли сравнительно поздно, но усиленной работой наверстали свое опоздание.

19. Умная белка

Покуда мы наблюдали за движениями бобров, вникая в нравы этих любопытных созданий, случилось нечто весьма интересное, подтвердившее нам, что не одних только бобров природа наделила высокой сообразительностью.

Почти посредине запруды возвышалась купа больших деревьев, погруженных на два-три фута в воду. Деревья эти до образования озера стояли на берегу ручья; теперь их со всех сторон омывала вода, и, по всей вероятности, они были обречены на гибель, так как являлись разновидностью тополей, быстро загнивающих, чуть только корни их погружаются в воду.

На этих деревьях мы заметили каких-то маленьких животных, которые с изумительной ловкостью перепрыгивали с ветки на ветку и с дерева на дерево. Это были белки.

Казалось, все они находились в состоянии сильнейшего возбуждения. Можно было подумать, что покой их нарушен близостью врага. Однако ничто им не угрожало; они прыгали с дерева на дерево, спускаясь вниз по стволу до самой воды; затем быстро оглядывали воду, как бы собираясь прыгнуть в нее, и вновь карабкались на высоту. Их было штук двенадцать, но благодаря быстроте, с которой эти проворные зверьки мелькали в листве, создавалась иллюзия, что их в десять раз больше. Ветки и листья непрерывно гнулись и шуршали под белками – ни дать ни взять в деревьях жила целая стая маленьких птичек.

Взгляд наш упал на зверьков, шнырявших по деревьям; но, не найдя в них ничего замечательного, мы не стали приглядываться к их движениям. Во всяком случае, для нас было очевидно, что эти нежные животные, избегающие без серьезной необходимости всякого соприкосновения с водой, были встревожены в своем привычном убежище появлением шлюза и очутились в плену на зеленом островке. Почти вся листва на деревьях была обглодана белками, а с более тонких веток была содрана и кора. К этому белок вынудила голодовка; они боязливо озирались вокруг, ища спасения.

Только внимательно присмотревшись, мы поняли, что именно обнадежило их и привело в возбужденное состояние. Неподалеку от затопленной купы, в верхней части запруды, плавало дерево. Неизвестно как попавшее в ручей, оно было увлечено потоком и приближалось к зеленому островку, на котором ютились белки; двигалось оно крайне медленно, так как течение посреди запруды почти сводилось на нет. Именно это дерево было причиной беличьей тревоги. Зверьки явно задумали, как только оно подплывет к ним, воспользоваться им для передвижения.

Мы уселись и приготовились наблюдать дальше. Дерево медленно подплывало. Белки сгрудились на ветках, поджидая его; вместо того чтобы лазать вверх и вниз, как раньше, они теперь неподвижно сидели на кончиках ветвей.

Дерево между тем проплывало мимо затопленной купы; одна из веток нагибалась к нему. Но мы рассчитали, что спасательный «плот» проплывет шагах в двадцати от этой ветки. Однако белки ожидали в полном сборе, устроившись цепью, одна за другой, и передняя белочка как будто готовилась прыгнуть.

– Неужели она отважится на такой безумный прыжок? – прошептала Мария.

И мы затаили дыхание, боязливо выжидая, что произойдет.

– Да, миссис Ролф, – ответил Марии Куджо, – они в самом деле собираются прыгнуть. В Вирджинии они прыгали еще дальше. Глядите, одна уже прыгает!

Не успел Куджо договорить, как первая белка, описав дугу в воздухе, упала на плывущее дерево; за ней – другая, третья, и вскоре все белки, подобно птичьей веренице, мелькнули в воздухе и очутились на «плоту». Дерево, усеянное белками, продолжало плыть как ни в чем не бывало.

Вначале нам показалось, что белки перекочевали все до одной; но мы ошиблись: на затопленной купе оставалась одна.

По всей вероятности, она не успела вовремя добежать до конца ветки. Длинная ветка, понемногу сгибаясь под тяжестью белок, ожидавших на ней переправы, сильно пригнулась к воде, и расстояние от ее конца до проплывавшего мимо дерева таким образом увеличилось. Для последней белки прыжок оказался рискованным.

Зверек в безумном смятении бегал взад и вперед, огорченный своей неудачей и подавленный одиночеством. Несколько минут он прыгал с дерева на дерево, метался из стороны в сторону, то и дело останавливаясь и печально провожая глазами удалявшихся подруг.

Вдруг белка начала спускаться с дерева, отличавшегося необычайно толстой корой; кора эта была расколота на крупные чешуи, более фута в длину каждая и в несколько дюймов шириной, и почти свободно отделялась от ствола. За эту особенность дерево, на котором сидела белка, прозвано охотниками «чешуйчатым». Белка наметила самую большую чешую, вклинилась между ней и деревом, и вскоре кора зашевелилась. Зверек выбивался из сил, чтобы отодрать кору от дерева; он хлопотливо выглядывал из-за ширмочки, подгрызал кору, расшатывал ее коготками.

Наконец чешуя почти отделилась от ствола и повисла на нескольких волокнах, которые белка не замедлила перегрызть своими острыми зубками. Кора шлепнулась в воду, а белка с грациозной легкостью прыгнула на нее. Течение в этом месте почти отсутствовало, и вряд ли белка на куске коры уплыла бы далеко от зеленой купы; но зверек не смутился затруднением: покачавшись, белка распушила свой большой хвост наподобие паруса, и ветерок начал медленно подталкивать своеобразный кораблик. Вскоре зверек миновал купу; ветер направил кораблик к нижнему течению запруды, и, подхваченная потоком, лодчонка умчала белку к остальным.

Те уже приближались к плотине. Генри хотел было преградить им дорогу, но мать удержала его за руку, объявив, что чудесные умные белочки, доставившие нам такое пленительное зрелище, вполне заслуживают свободы.

20. Дом без гвоздей

Наутро мы с Куджо возобновили постройку. Весь день мы выводили крышу. Прежде всего мы уложили дощатый навес, позаботившись о стоке для воды. Скат крыши был закреплен длинной рейкой, проходившей из конца в конец дома, Мы подвязали ее к основанию крыши ремнями из лосиной кожи, размоченными в воде, рассчитывая, что когда ремни просохнут и скорежатся, то еще плотнее прижмут рейку. Второй ряд досок мы уложили на первый, считая с края крыши, оставив концы досок для третьего ряда и закрепив кладку второй рейкой, и так далее – до конька крыши.

Другой скат мы вывели тем же способом, причем конек сам собой оказался предохраненным от дождя дощатым гребнем, образовавшимся на стыке досок.

Жилье было вчерне готово и снабжено крышей; но промежутки между столбами в стенах оставались незаполненными, и все вместе походило скорее на клеть, чем на дом.

Весь следующий день мы заканчивали сруб с расчетом на окно и дверь. Решено было прорубить только одно окно.

Дверная коробка получилась очень просто. Вначале мы укрепили боковые стойки двери, а затем распилили поперечные бревна. Если б не пила, по счастью, оказавшаяся в нашем инвентаре, пришлось бы возиться гораздо дольше. Выпилив отверстие для двери, мы соорудили дверную коробку. Так же точно поступили с окном. Потом распилили на доски для самой двери и для ставней окна великолепный экземпляр тюльпанного дерева. Пригнав друг к другу доски, мы их соединили шипами, взяв для этого дерево колючей акации, известное своей твердостью. Прикрепив окно и дверь к рамам ремнями из лосиной кожи, мы перенесли под кровлю весь свой хозяйственный скарб и отдохнули на новоселье.

Жилье далеко еще не было закончено. Оставалось построить очаг и дымоход. Трубу, конечно, надо было вывести на крышу, и мы выбрали для нее северный скат; фасадом наш дом был обращен к востоку.

Поставив два опорных столба, подобно тому, как мы это сделали для двери, мы выпилили выемку в стене до обычной высоты дымохода. Затем в промежутке между столбами мы построили остов дымохода, расположив крестовиной бруски дерева, уменьшавшиеся от основания к верху. Сравнительно легкая верхняя кладка не представляла угрозы для основания. Заполняя пустоты щебнем, мы тщательно обмазали глиной внутренность дымохода, и теперь он возвышался над домом подобно миниатюрной фабричной трубе.

Что касается самого очага, то мы сложили его из камня и щебня позади дома, снаружи, опять-таки сделав выемку в бревнах и закрепив их стойками.

Хотя на дворе было не особенно холодно, мы затопили очаг, и в нем весело затрещал хворост.

Наутро мы заложили щели сруба стружками и камешками, смазанными глиной, так что ни одна мышь не могла к нам проникнуть.

Пол мы оставили земляным, так как почва была совершенно сухая, но для большего удобства покрыли его настилом из свежих пальмовых листьев.

Теперь мы могли отпраздновать настоящее новоселье в доме, построенном без единого гвоздя.

Оставалось только приютить лошадь. Ввиду сравнительно теплой осенней погоды Помпо могла еще ночевать под открытым небом; но мы боялись, что какой-нибудь хищник прокрадется ночью на лужайку и расправится с бедной кобылой, как барс с быком.

Конюшню мы построили в два дня, употребив уже заготовленные бревна и оставшиеся доски. Об окнах и печи думать не приходилось, так как в климате прерии незачем отапливать конюшню. Куджо выдолбил корыто для корма.

Начиная с этого времени Помпо по вечерам запиралась в конюшню.

Покончив с конюшней, мы начали мастерить стол и полдюжины прочных стульев. Как вы уже знаете, у нас не было гвоздей; но, к счастью, мы располагали ножницами, ножами и еще кое-какими инструментами, привезенными из Вирджинии в большом ларе, в расчете на то, что они нам понадобятся на пресловутой каирской ферме. При помощи этих инструментов мы, с плотницкими талантами Куджо, наделали сколько потребовалось шипов и гнезд. Из лосиных рогов и копыт мы сварили великолепный клей. Не мешало бы иметь рубанок, чтобы обстрогать стол, но кусками пемзы, подобранными в котловине, мы отполировали его поверхность, как стекло.

Находка пемзы навела меня на мысль, что снежная гора, сверкающая над долиной, является потухшим вулканом.

О бобрах мы, однако, не забыли: они с возрастающим усердием сбрасывали большие ветки в воду и копили их в своих жилищах, запасаясь провизией на зиму. Понемногу они приручились и нередко показывались на лужайке. Мы решились вознаградить доверчивость этих животных угощением, которое они вряд ли надеялись получить из наших рук.

Я наметил два прекрасных дерева на краю луговины, поблизости от нашего дома; они были тоненькие и гибкие, футов тридцать вышиной, с овальными листьями дюймов шести в длину; зелень их отливала голубым. Цветы этого дерева напоминали шиповник, но сверкали снежной белизной. Их запах был чрезвычайно приятен, и Мария по утрам ставила свежие букеты из этих цветов в кувшины с водой.

Жена объяснила мне природу и свойства этого благоуханного дерева.

Это была разновидность магнолии, но не той, которая славится огромными цветами, а так называемой Magnolia glauca. Иногда ее называют болотным сассафрасом. Но охотники и трапперы прозвали ее «бобровым деревом», потому что бобры чрезвычайно лакомы до ее корней, которыми охотники часто пользуются как приманкой, завлекая их в капкан.

Мы с Куджо немедленно принялись за дело и с помощью копья и топора в несколько часов выкорчевали из земли эти деревца с их цепкими корнями; потом перетащили их к запруде. Деревья погрузили в воду на месте, обычно посещаемом бобрами.

Аромат корней не ускользнул от обоняния бобров, они явились толпами, и было весело глядеть, как они возвращаются в свои жилища с душистыми корешками в зубах.

21. Битва с черными хвостами

Больше мы ничем не могли побаловать наших бобров, хотя берегли их, как сокровище, зная цену чудесному меху. Убить бобра или употребить его мясо в пищу нам казалось кощунством.

К тому же мы не собирались терпеть недостатка в дичи, так как на влажной земле повсюду виднелись отпечатки копыт оленей и других животных.

Покуда мы строили дом, запас лосиного мяса подошел к концу, и мы решили предпринять большую охоту. На эту охоту мы также смотрели как на разведочную экспедицию: ведь до сих пор нам была знакома часть лощины, непосредственно примыкающая к жилью. В охотничий «отряд» вошли только я и мальчики; Куджо остался дома со своим длинным копьем – охранять от всяких напастей женское население.

Закончив сборы и прихватив карабины, мы выступили верхней тропой. Проходя под большими деревьями, мы видели множество белок: они сидели, поджав лапки, как обезьяны, грызли миндаль; одни резвились, как щенята, другие прыгали с ветки на ветку; стремительностью своей они напоминали скорее птиц, нежели четвероногих. Белки, карабкаясь на дерево, садились обычно на противоположную нам сторону, считая ее более безопасной. Но иногда любопытство пересиливало страх, и на первой или второй ветке снизу белки задерживались, украдкой на нас озирались и распускали веером пушистые хвосты. Ничего не было легче, как подстрелить их; но я строго-настрого приказал мальчикам не тратить ни одного заряда на дичь мельче лося или оленя.

Поднявшись над потоком на высоту километра, мы заметили, что чаща постепенно редеет. Появились прогалины. В таких местах должен водиться олень: здесь он чувствует себя уверенней, чем в сплошном лесу, где ему грозит неожиданное нападение барса или кугуара.

А вот и свежие следы! Скорее отпечатки кабаньих, чем оленьих копыт, но размерами приближающиеся к следам лося.

Мы продвигались с осторожностью, укрытые лиственной завесой. Наконец в просвет деревьев мы увидели лужайку, более обширную, чем все прежние. Бесшумно прокравшись к опушке, мы, к великому нашему удовлетворению, обнаружили мирно пасущееся стадо.

Животные эти, несомненно, принадлежали к семейству оленей; об этом говорили их длинные точеные ноги и большие ветвистые рога; но они отличались и от обычного типа оленя, и от лося; размерами они превосходили рыжего или пегого оленя, сложением и шерстью почти не разнились от него. Своеобразны были их уши и хвосты: уши длинные, как у мулов, достигали почти половинной высоты рогов; хвосты были короткие и пушистые, с белыми концами, но у основания и посередине цвета вороньего крыла. Черные крапины были разбросаны по крупу, и такие же полосы шли от шеи к лопаткам; два черных кольца – вокруг ноздрей. Все эти черты несвойственны вирджинскому или английскому оленю.

Я кое-что читал об этих животных, малоизвестных зоологам и называемых «чернохвостыми оленями Скалистых гор».

Однако мы не увлеклись наблюдением: слишком горячо было желание подстрелить дичь. Но как приблизиться к ним?

Стадо из семи голов паслось посреди лужайки, в трехстах шагах от нас – на расстоянии, недосягаемом для длинноствольного карабина.

Я обратил внимание на прорезь в деревьях по ту сторону луга, уходившую в глубину леса. По всей вероятности, прогалина сообщалась с другой, и если мы спугнем оленей, они воспользуются лесным коридором. Чтоб отрезать им путь к бегству, я крадучись обошел луг, оставив Франка на прежнем месте, а Генри – спрятанного за деревом, на полпути.

Таким образом олени были захвачены в треугольник облавы, и мы были уверены, что кто-нибудь из стрелков достанет их из карабина, не допустив до бегства.

Не успел я добраться до «просеки» – простите мне это неточное выражение в применении к девственному лесу, – как стадо, щипля траву, направилось в сторону Франка. С каждым шагом олени к нему приближались. Внезапно над листвой взвился дымок, и блеснул огонь: грянул выстрел, и рванулись собаки. Один из оленей подпрыгнул и свалился замертво. Другие заметались в смятении по лугу и, сделав несколько кругов, бросились к коридору, возле которого я стоял на посту. В своем паническом бегстве они поравнялись с Генри, в кустах пронзительно просвистела пуля, и еще один чернохвостый свалился как подкошенный.

Не желая отставать от сыновей, я выстрелил в бегущих оленей и, как мне показалось, промахнулся. Но через мгновение Кастор и Поллукс, травившие оленей, кинулись на отставшего зверя и повалили его. Я поспешил им на помощь и, схватив раненого оленя за рога, прикончил его ударом ножа. Он был ранен в бедро, чем и объяснялся успех собак.

Затем мы все трое сошлись и поблагодарили судьбу, которая послала нам настоящую «облаву». Мы справедливо могли гордиться: ни один заряд не пропал даром, и в несколько мгновений мы надолго запаслись отборной дичью. В самом деле, мы далеко не с легким сердцем умертвили красавцев оленей: нас к этому вынудила властная необходимость – страх перед голодом. Каждый из нас поздравлял других с удачным выстрелом, хотя все отличились. Мы справедливо увенчали Генри: он подстрелил свою дичь на ходу, а это было не так-то легко с чернохвостыми оленями, которые бегут не иноходью, как все прочие, а прыжками устремляются вперед, взметая на воздух все четыре ноги, как скачущие бараны.

Бережно почистив и разрядив карабины, мы прислонили их к дереву и начали свежевать дичь.

Во время этой работы Генри пожаловался на жажду, сказать по правде, нам всем хотелось пить, так как мы совершили порядочный путь под палящим солнцем. Вблизи сочного луга должен был протекать ручей. Генри взял чугунок и пошел искать воду. Не успел он скрыться в лесу, как мы услышали его зов. Мы с Франком схватили карабины и побежали к нему. Генри спокойно сидел на берегу прозрачного ручья, держа в руках чугунок, полный воды.

– Зачем ты позвал нас? – спросил его Франк.

– Попробуй, – ответил ему брат, – вода соленая, как в море.

– Да, она солона! – разочарованно воскликнул Франк.

Это открытие было негаданным счастьем. Дети, мучимые жаждой, не разделяли моей радости. Конечно, они предпочли бы хорошую пресную воду соленой влаге. Но я объяснил им всю важность этой находки. Дело в том, что нам остро не хватало соли; в запасах наших не было ни крупинки этой драгоценной приправы, и с момента прибытия в лощину «соляной голод» ощущался нами, как настоящее лишение. Люди, никогда не терпевшие недостатка в соли, лишь с трудом себе представляют, как мучительно полное отсутствие этой грубой, но, безусловно, необходимой для нашего организма приправы.

Лосиное мясо, которым мы питались последние дни, было безвкусным, потому что его нельзя было посолить; без соли никуда не годилась овощная похлебка; но теперь у нас будет ее сколько угодно.

Я объяснил мальчикам, что, выпарив соленую воду в котле, мы получим вещество, в котором так сильно нуждаемся.

– То-то обрадуется мать, – повторяли мальчики.

Нам не терпелось вернуться домой и порадовать счастливым открытием хозяйственное сердце Марии.

Работа спорилась, как никогда, и вскоре все три чернохвостых оленя были освежеваны, а туши их, разрезанные на части, подвешены к деревьям, чтобы до них не дотянулись волки. Потом мы вскинули на плечи карабины и направились домой.

22. Скунс

Радость Марии, узнавшей о нашем открытии, была велика. Соль в хозяйстве – продукт первейшей необходимости, а я обещал жене назавтра же превосходную соль. Мы задумали перенести чан на берег ручья и там же, на месте, приступить к выпариванию соли: это было удобнее, чем таскать воду домой. Так как до ночи было еще далеко, мы захватили с собой Помпо, чтобы перевезти домой мясо чернохвостых оленей; это пришлось сделать в несколько приемов: ведь каждый олень был весом с крупного теленка. Однако мы справились до захода солнца; одни только шкуры остались висеть на деревьях.

Куджо, покуда я с мальчиком работал, не сидел сложа руки: он срубил большое тюльпанное дерево, и к тому времени, когда мы явились домой с последней партией мяса, негр выдолбил в дереве громадное дупло, в котором могли поместиться все три оленьих окорока, засоленные впрок. Приспособление, к которому прибегнул Куджо, напомнило нам корыта, блюда и другую деревянную утварь, употреблявшуюся неграми на нашей плантации в Вирджинии: подобного рода грубоватая посудина могла отлично обслуживать наши потребности, и мы решили немедленно обзавестись ею.

После завтрака отправились к ручью. Никого не оставили дома. Мария поехала верхом; мы с Куджо несли на руках девочек; Генри и Франк тащили на шесте чан для кипячения воды. Собаки, разумеется, поплелись за нами, и жилище было брошено на произвол судьбы.

Ландшафт очаровал Марию. Как вы уже знаете, она была у нас ботаником, а потому внимательно приглядывалась ко всем деревьям, встречавшимся на пути. Вдруг она радостно вскрикнула, точно ей удалось сделать существенное и приятное открытие.

На вопрос, чему, собственно, она обрадовалась, Мария ограничилась ответом, что находка ее может поспорить в важности с соленым источником, – ответом, который не только не удовлетворил, но лишь раззадорил наше любопытство. Нам пришлось смириться: Мария твердо решила хранить свою тайну до вечера, когда мы вернемся домой.

– Вы устанете после дневных трудов, – сказала она, – и тогда я вас порадую!

Я похвалил в душе здравый смысл и выдержку жены, приберегавшей утешительную новость к той минуте, когда мы будем наиболее способны ее оценить.

Смеясь и болтая, мы шли небольшой лужайкой. Вдруг какое-то животное выскочило из чащи и поплелось за нами. Это был очаровательный зверек величиной с кошку, с темным полосатым мехом, но с голыми шеей и головой. Спина зверя была в белых полосках. Вскоре животное остановилось и, размахивая пушистым хвостом, взглянуло на нас, грациозное и резвое, как котенок. Генри не выдержал, опустил на землю чан и побежал к зверьку.

Напрасно я приказывал ему вернуться: крики мои были заглушены лаем собак, уже преследовавших изящного зверька, или же мальчик слишком увлекся его поимкой, – так или иначе Генри меня не послушал. Погоня продолжалась недолго: зверек, вне себя от ужаса при виде страшных врагов, гнавшихся за ним по пятам, остановился, как будто выжидая. Генри прибавил ходу, чтобы осадить собак; ему непременно хотелось взять зверька живьем, и он боялся, что псы его растерзают. Но в эту минуту животное стало на задние лапы, покрутило длинным хвостом и, неожиданно перейдя в наступление, бросилось навстречу преследователям. Последствия этого странного выступления не замедлили сказаться: во-первых, собаки позорно отступили; их торжествующий лай сменился жалобным воем. Бедные псы тыкались мордой в траву и, точно в судорогах, катались по земле. Генри, конечно, остановился, но вскоре и с ним случилось неладное: вдруг он закрыл лицо ладонями, вскрикнул и побежал ко мне. Зверек, обрызгав врагов вонючей жидкостью, которая вырабатывается у него особой железой, тоже остановился и поглядел назад через плечо: казалось, он издевался в лицо над моим сыном; затем, победоносно взмахнув хвостом, он прыгнул и был таков.

Мы едва унесли ноги с лужайки, отравленной противным, удушливым запахом. Генри с Франком подхватили чан, и мы энергичным маршем удалились с злополучного места. Но собаки распространяли зловонные испарения, и мы отгоняли их камнями, заставляя держаться на почтительном от нас расстоянии. Генри еще дешево отделался, так как животное, обороняясь, почти весь свой яд потратило на них. На долю Генри пришлось как раз достаточно, чтобы наказать его за непослушание.

По дороге я сообщил детям кое-какие сведения о странном животном.

– Как вы успели заметить, – обратился я к Генри и Франку, – ехидный зверек величиной с кошку, но крепче сложением и мясистее, с короткими лапами и заостренной продолговатой мордочкой. Он пятнистый и полосатый; расцветка шкуры у всех вонючек различная. Это резко выраженный хищник, гроза и бич многих представителей животного царства. У него длинные, острые когти и зубы троякого рода, причем клыки, предназначенные для раздирания мяса, – характерный признак хищника – сильно развиты у американской вонючки, или скунса. Вы знаете, что наклонности животных распознаются по их зубам: например, травоядные – лошади, бараны, кролики и олени – лишены клыков; у грызунов четыре сильных резца, по два на каждой челюсти.

Скунс охотно лакомится яйцами: он выкрадывает их на птичьих дворах, в гнездах фазанов и диких индеек и умерщвляет наседок, когда застает их врасплох. Его, в свою очередь, преследуют волки и филины, росомахи, а также фермеры. Он сравнительно неуклюж и медлителен и спасается только вонючей жидкостью, которой опрыскивает врага, выбрасывая ее посредством сокращения мускулов. Жидкость эта, вырабатываемая внутренними железами, хранится у него в двух маленьких мешочках под хвостом, с двумя выводными каналами шириной с ручку гусиного пера; через эти каналы извергается совершенно прозрачная влага, бесцветная днем, но в темноте светящаяся, как струи фосфоресцирующего фонтана. Американская вонючка, выбрасывая свой яд на расстояние пяти шагов, обращает обычно в бегство волков, собак и даже самого человека. Иногда ее жидкость вызывает болезненные явлении, тошноту и рвоту. Рассказывают об индейцах, которые ослепли вследствие воспаления сетчатки, пораженной ядом вонючки. Собаки, обрызганные этой злокачественной жидкостью, по нескольку недель страдают опухолями и лихорадкой. На месте убийства вонючки запах держится месяцами, нередко под густым покровом снега. Но если убить ее сразу, пока она не перешла в «наступление», ничего подобного не замечается.

В странах с умеренным климатом скунс на зиму забивается в нору и погружается в спячку. В жарком климате он промышляет круглый год, подобно большинству хищников, обращая ночь в день. Живут вонючки в подземных норах, на глубине нескольких футов, семействами, штук по десять-двенадцать. У самки – своя отдельная нора, выстланная травой и листьями; здесь она пестует детенышей, которых в выводке бывает от пяти до девяти. Говорят, что мясо вонючки очень нежно на вкус и – жареное – напоминает свинину.

Но вернемся к нашей соли.

23. Соленый источник

Мы подошли к берегам соленого ручья; но так как возвышенность, с которой он спускался, была тут же, перед нашими глазами, мы решили, что по соседству находится и самый ключ, питающий ручей, и направились к истокам.

У подошвы горы мы наткнулись на множество кругляков, похожих на расколотые кегельные шары; цветом они напоминали куски кварца, а размер их колебался от пушечного ядра до чайного блюдца. В этих кругляках были небольшие воронки, нечто в роде кратеров маленького вулкана, в которых, точно на жарком невидимом огне, кипела голубоватая вода. Таких кругляков по соседству мы насчитали двадцать, но большинство были лишены воронок; эти старые кругляки давно иссякли и воды в ручей не источали. Кругляки с кипящей в них водой были, по всей вероятности, нанесены самим источником. Питаясь влагой, кругом росли сочные травы и цветущие зеленые деревца. Круча была увита ползучими растениями и пестрела пурпурно-красными цветами; кусты дикой смородины освежали воздух своей пахучей листвой.

Удовлетворив свое любопытство, мы приступили к добыванию соли. Генри с Франком собирали хворост для костра, а Куджо устанавливал приспособление для подвески котла. Укрепив котел над костром, мы наполнили его соленой водой из ручья. Вскоре затрещал огонь, и нам осталось лишь ждать, пока вся вода испарится.

Можете сами вообразить, с каким нетерпением, скажу больше – с тревогой, мы ждали результатов нашего опыта. Каков-то будет осадок. Настоящая соль или нет? Вкус у воды был, правда, соленый, но он мог объясняться примесью сульфата или глауберита. Что, если к концу выпаривания на дне котла осядет одно из этих веществ?

– Что такое сульфат? – спросил у меня Франк.

– Он, кажется, тебе знаком в качестве слабительного, так называемой английской соли, – улыбнулась мать.

– Брр! – поморщился Франк. – От души желаю, чтоб его не оказалось. Но что же такое глауберит?

– Это научное обозначение глауберовой соли.

– Еще одно слабительное, отец! Неужели они нам понадобятся в таком большом количестве? Что скажешь, Генри?

– Ну их совсем! – отмахнулся Генри, скорчив кислую рожицу при воспоминании об этих известных лекарствах. – Лично я предпочитаю селитру, чтобы изготовить из нее порох.

Подобной болтовней старались мы заглушить свое нетерпение. Неужели котел не оправдает наших надежд?

Я надеялся довольно крепко. Мне казалось, что природа расположила минеральные вещества таким образом, что соль, этот необходимейший для органической жизни продукт, встречается более или менее повсюду: в горных породах, в источниках, в больших озерах, не говоря уже о морях и океанах. На земном шаре нет сколько-нибудь значительного пространства, лишенного соли. Я заметил, что внутренние плато Северной Америки, где море настолько далеко, что животные не в состоянии до него добраться, изобилуют солеными источниками. Источники эти служат местом сборищ диких насельников леса и прерии; звери утоляют в них свою жажду, а иногда лижут соленую гальку ручья. Некоторых животных охотники прозвали за это «лизунами».

Таким образом, цветущая лощина, в которой мы обосновались, была населена четвероногими, навсегда прикрепленными к ее пределам. Природа окружила их здесь всем необходимым для жизни, в том числе и солью. Если бы данный ручей оказался несоленым и если бы по соседству в долине не было никаких соленых источников, мы бы не встретили здесь такой богатой фауны.

Я поделился этими соображениями с детьми.

– Отец, – обратился ко мне Франк, горячо интересовавшийся природоведением, – как случилось, что вода в этом ручье соленая?

– По всей вероятности, – ответил я, – вода, которую ты видишь, проложила себе дорогу в соляных скалах и пропиталась солью.

– В соляных скалах? Разве столовая соль добывается в скалах?

– Не вся, но в большом количестве. На земном шаре немало залежей соли. Между прочим, пустыня, по которой мы странствуем, таит огромные соляные богатства. Места добычи каменной соли называются соляными копями. Самые богатые копи находятся в Галиции, неподалеку от Кракова. Освещенные тысячами рудничных ламп, они сверкают, как дворец. Фантастическое зрелище!..

– Как хотел бы я хоть одним глазком взглянуть на это великолепие! – воскликнул Генри.

– Разъясни, отец, мое недоумение, – заметил пытливый Франк, всегда стремившийся до конца исчерпать затронутую тему. – Я никогда не видел соляной глыбы. Отчего соль доходит к нам в кристаллах или ровных брусьях, словно перетопленная на огне?

– В некоторых местонахождениях, – ответил им я, – вся работа сводится к дроблению скал; но в большинстве случаев каменная соль встречается в природе не в чистом виде, а с посторонними примесями, например с глиной или окисью железа. Тогда соль растворяют в воде и выпаривают.

– Какого цвета каменная соль?

– В чистом виде – белая, но бывает самых различных оттенков, в зависимости от примесей: желтая, голубоватая, бурая.

– Как она красива, должно быть! – всплеснул руками Генри. – Я убежден, что эта соль похожа на драгоценные камни…

– Соль действительно драгоценный камень, – серьезно возразил Франк. – Я предпочту ее всем алмазам мира.

– Ты прав, мой мальчик, – улыбнулся я. – Соль несравненно полезнее бриллиантов. Впрочем, они служат не только пустой забавой и украшением для взбалмошных богачек, но играют также некоторую роль в искусстве и производствах. Это их безусловная ценность.

– Я задам тебе еще один вопрос, – перебил Франк, интересовавшийся солью больше, чем бриллиантами. – Я слыхал, будто соль добывается из морской воды. Правда ли это?

– Добывается – и в огромных количествах.

– Каким же образом?

– Существуют три способа. В жарких странах морскую воду перегоняют в глубокие бассейны, где она быстро испаряется под влиянием солнечных лучей; остатки воды выкачиваются насосами. Так поступают на юге: в Испании, Португалии, во Франции и вообще в области Средиземного моря. Второй способ в общих чертах напоминает первый; только вода испаряется не в искусственных запрудах, а на пространствах, заливаемых морем во время высоких приливов. Море, отступая затем от берегов, оставляет огромные лужи; вода в них испаряется, и чистейшую соль можно загребать лопатами. Соль эта по качеству выше той, что осаждается в искусственных бассейнах; но ни та, ни другая не сравнится с каменной, добываемой в копях. Морскую соль прозвали «серой», в отличие от каменной, белой. Огромные участки покрыты «серой» солью, отложившейся естественным путем в незапамятные времена, вокруг Зеленого Мыса, на острове Сан-Мартина, в Вест-Индии и в других странах. Третий способ заключается в том, что воду кипятят; но он хуже других и требует наибольших затрат.

– Отчего морская вода содержит в себе соль?

– Трудно сказать. Ученые до сих пор не столковались на этот счет. Выдвинут целый ряд гипотез. Одни предполагают, что на дне моря находятся соляные равнины и верхние пласты соли постепенно растворяются в воде. Думаю, что эта догадка не выдерживает критики. Другие утверждают, что морская вода – первичное вещество и всегда была такой же, как сейчас. Эта гипотеза сводится к переливанию из пустого в порожнее: морская вода солона, потому что всегда была соленой. Третьи думают, что существуют соленые течения, которые разносят соль по всему океану…

– А морская вода всюду содержит одинаковое количество соли?

– Нет. В тропических морях раствор насыщеннее, чем в полярных. В заливах и вблизи берегов соли меньше, чем в открытом океане. Но различие это ничтожно и почти незаметно.

– А какой процент соли в морской воде?

– Два с половиной приблизительно. Это значит, что сто литров воды дают осадок соли в два с половиною литра…

– Существуют, кажется, озера, где вода еще солоней?

– Совершенно верно. Их немало. К северо-западу от нас лежит так называемое Соленое озеро. Вода его содержит до тридцати процентов соли. Будем надеяться, что наша вода не менее насыщенна. Однако пора заглянуть в котел, мы о нем совершенно позабыли.

Мы подошли и сняли крышку. На дне колыхалась белесоватая гуща, напоминавшая кристаллики талого снега. Зачерпнув гущи, мы лизнули ее: о, радость – то была настоящая соль!

24. Битва двух змей

Открытие это было встречено восторженными криками. Каждый, не доверяя другим, хотел лизнуть соль. Она осела мелкими кристаллами, белыми, как снег, что указывало на отсутствие примесей. Мы налили в котел около восемнадцати литров воды и получили не менее десяти пинт соли. Значит, вода в источнике солонее, чем в море.

Опорожнив котел, мы наполнили его вторично и поставили на огонь. Рядом с котлом мы подвесили чугунок, заменявший нам сотейник, с прекрасным куском дичи, посыпанным собственноручно добытой солью. Трудно описать нашу радость. Отныне благодаря своей сообразительности мы не будем нуждаться в столь необходимом для человека продукте!

Внезапно неподалеку от нас раздался отчетливый свист. То была голубая сойка. Мы не удивились, что ночная птица кричит среди бела дня. В царстве пернатых голубая сойка выделяется раздражительностью, и ее легко взбудоражить.

Однако в минуту опасности сойка испускает своеобразные вопли, которые ни с чем нельзя сравнить. При приближении врага голос ее становится пронзительным и резким. Именно такой крик привлек наше внимание.

Мы взглянули в сторону, откуда доносились звуки. В листве невысокого дерева металась ярко-голубая птица. Причина ее волнения ускользала от нас: ни на этом дереве, ни на соседнем мы не увидали решительно ничего, что могло бы ее напугать.

Но тут внезапно мы обнаружили врага пернатой красотки: медленно извиваясь, бесшумно ползла по настилу сухих листьев омерзительная змея. Золотистая с черными крапинами чешуя сверкала, как солнце. Двигалась змея медленно и, несмотря на извивы, почти по прямой линии. Изредка она останавливалась, вытягивала шею и поводила сплюснутой головой, плавно раскачиваясь, как ручной лебедь; она лизала листья языком огненного цвета, оглядывалась, словно ища дорогу, и снова пускалась в путь. Хвост ее заканчивался твердым придатком длиной приблизительно в полфута, напоминавшим неровные четки или обнаженные почерневшие змеиные позвонки. Перед нами была страшная гремучая змея – Crotalus horridus.

Я остановил своих спутников и отогнал собак. Мне случалось слышать о гипнотической силе змеиного взгляда. Теперь представился великолепный случай проверить эти рассказы. Удастся ли змее «зачаровать» птицу? Мы с интересом наблюдали за пресмыкающимся.

Гремучая змея неуклонно приближалась к птице. Сойка с диким криком перелетала с ветки на ветку, с дерева на дерево. Нас ни та, ни другая не замечали.

Змея подползла к высокой магнолии. Обвившись один раз вокруг ствола и понюхав кору, она не спеша и осторожно опустилась на землю и свернулась в клубок. Теперь она была похожа на свернутый корабельный канат. Только хвост с черным придатком высовывался из-под клубка, а плоская голова увенчивала его. Глаза змеи были закрыты. Казалось, что она спит.

Зрелище утратило для меня всякий интерес, и я уже потянулся за карабином, чтобы пристрелить мерзкое пресмыкающееся, как вдруг движение сойки заставило меня насторожиться. Я понял, что змея не спит, а выжидает.

Что случилось? Я взглянул на дерево. На таких магнолиях обычно белки устраивают свои норки…

В стволе, довольно высоко над землей, я подметил небольшое дупло: гладкая кора вокруг дупла была расцарапана острыми коготками белки. Земля у подножия дерева образовала удлиненную кочку, указывая на направление толстого корня. Присмотревшись к следам на коре, я убедился, что белки карабкались и вылезали из гнезда именно этим путем.

Гремучая змея около кочки подстерегала добычу. Белка не могла от нее ускользнуть. Что случится, когда она высунется из норки?

Я решил подождать и посмотреть, как развернется змеиная охота.

Мы не спускали глаз с дупла, ожидая появления белки. Наконец белка осторожно высунула маленькую мордочку, не больше мышиной; но вылезать зверек, очевидно, не собирался. Должно быть, заметив нас, он струсил.

Мы уже потеряли надежду присутствовать при охоте, но тут внимание наше было привлечено шорохом сухих листьев. Мы оглянулись и увидали вторую белку, спешившую к магнолии. Она бежала то по срубленным стволам, то по траве и опавшим листьям. Мы сообразили, что она спасается от преследования, и тотчас обнаружили ее врага. Следом за ней бежал красивый ярко-желтый зверек с удлиненным туловищем, приблизительно вдвое крупнее белки. Мы узнали в нем ласку.

И белка, и ласка мчались с предельной скоростью.

Гремучая змея раскрыла пасть. Нижняя челюсть низко свисала, почти соприкасаясь с шеей. Ядовитые зубы обнажились. Она высунула раздвоенный язык, глаза ее сверкали как алмазы; от волнения она тяжело дышала, и туловище ее надулось и вздрагивало. Казалось, что она выросла вдвое.

Белка бежала к дереву, повернув мордочку к преследователю. Она промелькнула с быстротой молнии, но змея, вытянув голову, успела укусить ее на ходу.

Все это произошло в одно мгновение, и нам показалось, что змея лишь притронулась к белке; но, добравшись до нижней ветки, белка замедлила бег, движения ее стали затруднительными, и наконец она остановилась. Задние лапки ее беспомощно заскользили; она покачнулась, но, выпустив когти, удержалась на гладком стволе. Еще мгновение – и отравленный зверек упал в раскрытую пасть змеи.

Ласка, заметив змею, внезапно застыла на месте, на расстоянии нескольких футов от магнолии. Но тотчас она сорвалась с места и побежала, то распластываясь, как червь, по земле, то выгибая спину и урча, как кошка. Ласка, очевидно, была взбешена тем, что у нее перехватили добычу. Мы подумали, что она набросится сейчас на змею, которая снова свернулась в клубок и приготовилась к атаке, раскрыв пасть и выронив изо рта мертвую белку.

Пушистый зверек лежал на земле, но ласка не могла добраться до него, не будучи укушенной змеей.

Сообразив это, ласка прекратила враждебные действия и, отступив, побежала вприпрыжку по направлению к лесу.

Ее бегство успокоило змею; она развернулась и, вытянув шею, собиралась проглотить добычу. Медленно повернула она белку во всю длину и уложила ее перпендикулярно своей пасти. Затем, высунув раздвоенный язык, она смочила слюной шкурку зверька.

Мы с любопытством следили за приготовлениями; но тут мы услыхали шорох листвы, доносившийся с дерева, под которым лежала змея. Прямо над ней, на высоте двадцати футов, перекидываясь с одного дерева на другое, вилась огромная лиана толщиной в человеческую руку. Среди зеленых листьев мелькали клинообразные малиновые цветы.

В листве шевелилось какое-то живое существо. Мы присмотрелись и увидали вторую змею, в обхват такую же широкую, как ствол лианы.

Еще один гремучник? Нет, гремучие змеи не живут на деревьях. К тому же она отличалась от гремучей и цветом. Новая змея была черная и блестящая, как отполированное дерево. По этим признакам мы узнали удава, или северного констриктора.

Удав обвивался спиралью вокруг лианы; он начал медленно раскручиваться, оборачивая голову вокруг ствола и по одному распуская кольца. Повторив это движение бесконечное количество раз, он развился почти целиком.

Все это проделывалось осторожно и бесшумно. Производил весь этот маневр такое впечатление, будто удав только наблюдает за тем, что делается у подножия дерева.

Гремучая змея все внимание свое сосредоточила на белке и ничего не замечала.

В несколько секунд исчезли головка и передние лапки белки; но обжора была прервана среди пиршества; черный удав спускался с лианы; он свесился во всю длину, и только хвост его еще был обкручен вокруг ствола.

Но вот удав уже на земле и, с невероятной быстротой бросившись на гремучую змею, обвивается вокруг нее своим черным полированным телом.

Это было странное зрелище: змеи сплелись в клубок, катались по траве и бешено боролись. Нелегко было уследить за ходом сражения. Долгое время мы ничего не могли разобрать.

В величине между обоими пресмыкающимися не было значительной разницы. Черный удав был, пожалуй, длиннее на фут, но в обхвате тоньше своей противницы. Однако за ним было большое преимущество, которое не замедлило сказаться: он был несравненно подвижнее и проворнее гремучей змеи. Сильный и ловкий, он с легкостью раскручивался и снова обвивал врага, сжимая его в железных объятиях. С каждым разом туловище гремучей змеи как будто усыхало, сплющенное мускулами черного гада.

Гремучая змея располагала единственным оружием, которое с успехом могла бы применить, а именно – ядовитые зубы; но, на свое несчастье, в минуту нападения она вонзила их в белку и не успела выбросить из пасти лакомую добычу, парализовавшую все ее силы. Во время ожесточенной борьбы то и дело мелькал пушистый хвост белки, словно огненно-рыжий флаг.

Движения змеи замедлялись. Теперь мы явственно различали, как они боролись. Констриктор яростно кусал врага в гремучий придаток, похожий на четки, и своим хвостом ударял по голове золотистую змею, постепенно терявшую последние силы.

Вскоре сражение закончилось. Последние содрогания – и гремучая змея околела. Но черный удав продолжает наносить удары, словно наслаждаясь гибелью противника. Наконец победитель не спеша распутывает кольца, ползет к пятнистой голове гремучей змеи и, вырвав из ее пасти белку, собирается проглотить ее.

Но удаву не удалось вкусить плоды победы, потому что Куджо, питавший вполне естественное отвращение к пресмыкающимся, метким выстрелом уложил его на месте.

25. Сахарное дерево

К вечеру мы вернулись домой с большим мешком отличной соли – достойной наградой за все наши труды. Теперь мы могли засолить мясо. Мы были обеспечены солью на несколько недель и знали, где добыть новую, когда запас истощится.

После ужина Генри, весь день сгоравший от любопытства, напомнил матери, что она обещала рассказать ему о своей таинственной и важной находке.

– Уже пора, мать, – сказал он, лукаво улыбаясь. – Поделись с нами своим секретом. Что ты обнаружила? Может ли сравниться твое открытие с находкой соли, которой вы обязаны мне?

– Разве я обещала раскрыть свои карты сегодня вечером? – возразила мать. – Я хотела вас утешить, когда вы падете духом, а сейчас, по-моему, вы достаточно жизнерадостны.

– Нет, нет! – замахал руками Генри. – Говори сейчас же! К тому же я, признаться, не в духе, – прибавил он, нахмурившись. – С утра меня что-то тревожит…

– С тех пор как ты бросил меня одного с чаном, когда охотился за вонючкой, – с громким смехом перебил его Франк, которому весело вторил добродушный Куджо.

Намек на утреннее приключение, которое служило неисчерпаемым источником для шуток, не понравился Генри. Мать, чтобы предотвратить ссору, быстро перевела разговор на другую тему и заявила, к общей радости, что сейчас откроет свой секрет.

– Слушайте, дети, – начала она. – Проходя сегодня утром по лужайке, я заметила на опушке чудесное дерево, одно из самых драгоценных и красивых. Оно принадлежит флоре умеренного пояса, но, приближаясь к субтропическим странам, доходит до огромных размеров. Быть может, и вы обратили внимание на высокие деревья с прямыми стволами и красновато-рыжей сверкающей листвой.

– Совершенно верно, – обрадовался Франк. – Я набрел однажды на такую рощу! У одних листья малиновые, у других оранжевые…

– Да-да, – кивнула мать. – Но эта расцветка листвы объясняется близостью осени. Летом листья с лицевой стороны ярко-зеленые, а с изнанки белесоватые, блеклые.

– Чему же тут радоваться? – вздохнул Генри, разочарованный открытием матери. – Я тоже видал это дерево. Оно красиво, правда, но нам не нужно!..

– Ты думаешь? – усмехнулась мать.

– Какой же прок от этих деревьев? Они не приносят никаких плодов. Я внимательно их разглядел и не понимаю, чему ты обрадовалась. На топливо они годятся, но слишком толсты – не распилишь.

– Умерь свой пыл, Генри, не торопись. В этих деревьях есть кое-что более полезное для нас, чем дрова или плоды.

– Неужели листва? – перебил нетерпеливый мальчик. – На что могут понадобиться листья?

– Листья, действительно, нам не нужны, – невозмутимо продолжала мать. – Но есть нечто другое…

– Так что же? Ведь оно не приносит ни цветов, ни плодов. Впрочем, быть может, ты имеешь в виду маленькие висюльки? Но на что они? У них довольно жалкий вид.

– Это шишки…

– Вот так радость! Точно такие я видел на обыкновенном яворе.

– Ты прав. Эти деревья принадлежат к одному семейству. Ну, гадай дальше!

– Дай подумаю… что может быть ценного в этом дереве? Пожалуй, сок?..

– Наконец-то! – торжествующе улыбнулась мать.

– Значит, это клен? – вскричал Франк.

– Да. Одна из разновидностей клена: так называемый сахарный клен. Что скажешь, недоверчивый сынок мой Генри?

Эта новость произвела огромное впечатление на всю компанию. Франк и брат его слыхали о сахарном клене, но никогда раньше не встречали его. Младшие дети, Мария и Луиза, ничего не знали о кленах, но слово «сахар» звучало для них магически. Девочки весело захлопали в ладоши, увидав, как обрадовались взрослые: им померещились роскошные торты, пирожные и конфеты.

Даже Куджо, не имевший представления о клене, так как дерево это не растет на его родине, но по-детски любивший сахар, живо заинтересовался разговором.

Когда смолкли радостные крики и все постепенно успокоились, Мария подробно рассказала детям о сахарном клене.

– Нетрудно отличить сахарный клен по блестящей гладкой коре и пятилапчатому листу. Летом расцветка листвы, как я уже сказала, светло-зеленая, а осенью оранжевая или красная. Вы заметили, вероятно, некоторое сходство с английским кленом. У них одинаковый ствол, ветви и однотипная богатая листва. Дерево клена отличается прочностью. Из него выделывается высокосортная мебель; оно идет также на постройку кораблей и мельниц. Но главная ценность сахарного клена – в соке. Кленовый сахар вполне заменяет тростниковый и свекловичный. В некоторых странах умеренного пояса, например в Соединенных Штатах, добыча кленового сахара имеет практическое, хотя и второстепенное, значение. Каждый клен приносит в год три-четыре фунта превосходного сахара. Надрезы делают весной: ни зимой, ни летом сока нет. Осенью сок тоже течет, но не так обильно, как весной. Все же надеюсь, что нам удастся запастись достаточным количеством сахара, чтобы дождаться весны…

– Скажи, мать, – перебил любознательный Генри, – каким способом мы добудем сахар?

– Добывается сок и перерабатывается в сахар очень просто. Надо заготовить как можно больше горшков или лоханок, по одной на каждое дерево. Это мы поручим Куджо. Нам понадобится еще камыш, но этого добра здесь сколько угодно. Пробуравив кору в каждом дереве на высоте трех футов от земли мы вставим в отверстие камышинки, чтобы сок стекал по каплям в лоханки. Затем весь сок сольем в котел и вскипятим на медленном огне, как мы это сделали с солью.

– А теперь, Генри, – заключила Мария, – запасайся терпением: с первыми заморозками мы приведем в исполнение наш план.

Мальчику недолго пришлось ждать: на третью ночь, хотя дни стояли еще теплые, поля заиндевели. Такая погода считается благоприятной для буравления сахарного клена. Отложив все дела, мы приступили к добыче сахара.

Куджо заранее заготовил два десятка лубков из коры тюльпанного дерева. Нарезав камышу, мы направились в кленовую рощу. В каждом дереве мы пробуравили по три отверстия, воткнули в них камышинки и подставили под низ лубки.

В скором времени на конце камышовых тросточек показались первые капли прозрачной жидкости. Потом она потекла быстрее и, наконец, полной струей. На вкус она была превосходна. Дети с жадностью пили сок, а Мария и Луиза никак не могли от него оторваться.

Мы принесли с собой большой котел. Разложив костер и установив треножник, мы подвесили его на крюк. Через час полный до краев котел весело кипел на огне.

На каждого из нас была возложена какая-нибудь обязанность.

Куджо ходил с ведром от дерева к дереву, сливая в ведро накопившийся сок. Мария и я поддерживали огонь и снимали пену с кипящего кленового сока, как это делают при варке варенья. Когда сок достаточно сгустился, мы разлили его в глиняные горшочки, чтобы он остыл и выкристаллизировался. Сахар затвердел и приобрел коричневатый оттенок.

Осевшие на дне незатвердевшие остатки мы слили в кастрюлю: то была патока. Она превосходила качеством остатки после тростникового сахароварения.

Франк и Генри тоже были заняты делом: с карабинами в руках они охраняли лубки. Это было крайне необходимо, так как и домашние, и дикие животные падки на сахар; какой-нибудь лохматый незваный гость мог вылакать наше сокровище.

Сок струился несколько дней подряд, и мы трудились не покладая рук. Будь на дворе весна, мы растянули бы работу на несколько недель, так как в это время года сок течет около полутора месяцев. Но осенью нельзя терять времени.

Домой мы заглядывали, только когда являлась надобность в каких-нибудь вещах. Мы раскинули шатер, употребив на него парусину, снятую со старого фургона, и ночевали всей семьей на лужайке.

Рощу мы прозвали Сахарным лагерем. Деятельная лагерная жизнь пришлась нам по вкусу. Мы не заметили, как прошла целая неделя. Нам нравилось проводить дни в лесу, среди огромных деревьев, сплетавшихся кронами над нашими головами. Засыпали мы здоровым сном, убаюканные пением птиц.

Однако лесная музыка не всегда бывала безобидной! Однажды нас напугали вой стаи волков, душераздирающий крик филина и жуткие вопли кугуара. В ту ночь мы не сомкнули глаз и до рассвета жгли костер, чтобы отогнать хищников.

Наконец работа была закончена. Сок струился все медленнее, и вскоре сахарный источник иссяк. Тогда мы вернулись домой с богатой добычей: мы собрали сто литров чистого сахара.

26. Кофе и хлеб

Однажды вечером, когда все мы сидели за столом, собираясь ужинать, жена моя заявила, что сегодня заварена последняя щепотка кофе.

Известие это нас огорчило. Среди скромных запасов, которые мы захватили с собой, выезжая из Сент-Луиса, кофе стоял на самом почетном месте.

– Делать нечего, – ответил я с невольным вздохом. – Научимся обходиться без кофе. Будем есть побольше похлебки. Жаловаться не на что. Сколько народу позавидовало бы нам, узнав, как мы живем!.. Какое великолепие, природа!..

– Отец, – перебил меня Генри, презиравший чувствительные излияния. – В Вирджинии наши негры варили кофе из поджаренных кукурузных зерен. Уверю вас, что это недурной напиток. Я не раз пробовал его. Не правда ли, Куджо, маисовый кофе очень вкусен?

– Да, мистер Генри, мои родичи пьют отличный, настоящий кофе.

– Видите, Куджо подтверждает мои слова.

– Что же ты предлагаешь, Генри?

– Употреблять маисовый кофе вместо настоящего.

– Ах ты, глупыш!.. Забыл, что у нас есть более насущные потребности, чем кофе. Будь у нас маис, мы пекли бы из него лепешки. К несчастью, на сто километров вокруг не найти ни одного зерна… Не о кофе думай, а о хлебе!

– Что вы! Я вам покажу кукурузу совсем недалеко от нашего дома.

– Ошибаешься. Верно, ты принял за маис какое-нибудь ядовитое растение. В нашей долине он не растет – в этом я убежден.

– Зерно пропутешествовало с нами из Сент-Луиса. Оно лежит в фургоне.

– Не может быть! В фургоне маис? Ты не спутал его с чем-нибудь?

– Сегодня только я видел его в старом мешке.

– Скорее, скорее! – закричал я, обращаясь к Куджо. – Неси за мной фонарь!

Фургон стоял у самого дома. Я взобрался на площадку. Сверху лежала обветшавшая от многолетнего употребления буйволовая кожа и бычья упряжь. Я отбросил их в сторону и увидал грубый мешок, один из тех, что идут в западных штатах под кукурузное зерно.

Я помнил, что мы везли в нем из Сент-Луиса фураж для нашего скота, но думал, что весь запас давно исчерпан. Нащупав мешок, я, к радости своей, убедился, что в нем хрустит еще немного драгоценного зерна. Часть маиса просыпалась по фургону. Я тщательно собрал его с помощью мальчиков.

Притащив мешок домой, я высыпал его содержимое на стол. Генри был прав: мы располагали приблизительно восемью-десятью литрами кукурузного зерна.

– Теперь у нас будет хлеб, – едва не плача от радости, сказал я.

Как счастлива была в этот вечер моя жена! До сих пор мы пекли буковые желуди и собирали для еды стручки колючей акации; питались мы также фруктами, но ничто не могло заменить нам хлеб.

Зима в этих широтах короткая. Вскоре мы засеем поле. Для начала у нас достаточно зерна. Маис зреет в шесть или семь недель. Дважды в лето соберем мы урожай – и на будущую зиму будем вполне обеспечены хлебом.

Всей семьей обсуждали мы радостные перспективы, как вдруг одни из мальчиков воскликнул:

– Пшеница! Пшеница!

Я бросился к сыну. Разгребая золотистые зерна маиса, он нашел среди них несколько зернышек пшеницы. Заново пересмотрев всю нашу «житницу», мы обнаружили сотню пшеничных зерен.

Конечно, это ничтожное количество для образцовой фермы, но мы вспомнили старую пословицу, что развесистые дубы вырастают из маленьких желудей.

– Судьба положительно благоприятствует нам, – сказал я. – Хоть мы и живем в пустыне, но ни в чем не нуждаемся. Скоро, надеюсь, у нас будут даже излишки.

– Мы будем печь фруктовые торты, – серьезно заметил Генри. – Фруктов здесь хоть отбавляй. Я нашел дикую сливу, вишни и тутовые ягоды величиной с мой мизинец.

– Теперь не стоит огорчаться, что у нас кончился кофе.

– Конечно, нет, – поддерживали меня мальчики.

– Однако и кофе у вас будет, – таинственно улыбаясь, сказала мать.

– Неужели? – удивился Генри. – Верно, ты нашла еще какое-нибудь дерево?

– Ты угадал.

– Настоящее кофейное?

– Нет, но мы получим кофейные бобы.

– Каким образом? Ведь кофейное дерево растет лишь в субтропической полосе.

– Да, это верно относительно карликового дерева, которое приносит настоящий кофе, – тот самый, что мы покупали на родине. Но около нас растет большое дерево, зерна которого вполне заменяют кофе. Вот вам образчик. Надеюсь, вы не станете жаловаться…

С этими словами она бросила на стол продолговатый, изогнутый в форме полумесяца коричневый плод длиной в двенадцать, а шириной в два дюйма. Он напоминал по форме стручок акации, хотя был несравненно больше; внутри, в мякоти, мы нашли несколько крупных серых зерен. Чтобы приготовить суррогат кофе, следовало высушить эти зерна, зажарить и размолоть. Варят их так же, как и кофе, и получается недурной на вкус и здоровый напиток.

– Дерево, которое приносит такие плоды, – сказала Мария, – распространено почти по всей Америке. Вам, наверное, случалось видеть его.

– Да-да, – кивнул головой Франк. – Грубая, шероховатая кора; ветки сгибаются под тяжестью уродливых стручков, что не придает дереву привлекательности. Не правда ли, неказистое растение?

– Да, оно некрасиво. Французы в Канаде прозвали его «шико» (chicot), что значит – пень, а англичане в Соединенных Штатах – «пеньковым деревом» (stumptres). В ботанике оно известно под названием gymnocladus, что значит – обнаженная ветвь. Нередко его называют просто кофейным деревом, потому что пионеры, заселившие эти края, не найдя настоящего кофе, заменяли его зернами этого дерева. Последуем же их примеру.

– Будущее у нас радужное, – сказал Генри, – кофе с тортами; но сейчас мы сидим на бобах.

– Слишком ты много требуешь, Генри, – рассмеялась мать. – Сразу тебе все подавай. Хорошо, что мы постепенно улучшаем наш быт. Нечего роптать на судьбу. Поверь, что бедняки в больших городах трудятся до изнеможения, а питаются хуже нас. Но чтобы развеселить тебя, я расскажу еще об одном дереве.

– О хлебном, конечно? Нет, не может быть: хлебное я знаю – его здесь нет.

– Однако его можно назвать хлебным, потому что в течение всей зимы оно снабжает хлебными лепешками большинство индейских племен. Конечно, это ненастоящий хлеб, но отличный суррогат.

– Никогда не слыхал об этом.

– Не сомневаюсь. Дерево это – хвойное…

– Разве хвоя приносит плоды?

– Где же ты видел хвою без плодов?

– Вы называете плодами, очевидно, шишки.

– Ты угадал.

– А я думал, что это зерна.

– Это и зерно, и плод. Нередко то, что мы считаем плодом, является в то же время и зерном. Например, все сорта орехов. Мы называем их плодами, а сердцевина ореха – просто-напросто зерно. То же самое можно сказать относительно стручковых, например гороха и бобов. В других случаях плод обволакивает зерно: вспомни мякоть груши, яблока, апельсина.

– Вы хотите сказать, что можно употреблять в пищу сухие сосновые шишки?

– Не говори глупостей. Шишки – это хранилище для неспелого зерна. Они охраняют зерно от порчи и раскрываются, как орех, когда оно поспевает; тогда из шишек высыпаются мягкие зернышки.

– Я их пробовал: они невыносимо горьки.

– Ты пробовал зерно обыкновенной сосны; но существуют разновидности, зерна которых годятся в пищу; они питательны и вкусны.

– Что же это за сосны такие?

– Есть много различных видов сосны. Другие страны богаче драгоценной хвоей, чем кряжи Северо-Американской пустыни. В Калифорнии растет сосна, которую испанцы называют «Colorado», что значит – красная. Дело в том, что распиленный ее ствол отличается красноватым оттенком. Красное дерево – одно из самых высоких в мире. Целые леса колорадо покрывают склоны Сьерры-Невады. Там же встречается другая сосна, еще громаднее, которая так и называется – «исполинское дерево». Она славится величиною своих шишек: каждая из них имеет в длину около полутора футов. Вы представляете себе, как странно выглядит огромное дерево с чудовищными шишками, которые, как коричневые продолговатые хлеба, свисают с веток.

– Как это, должно быть, красиво! – в один голос воскликнули Генри и Франк.

– Существует еще одна разновидность, резко отличающаяся от двух описанных мною видов. Это небольшое деревце с очень мягкими иглами, не похожими на хвою других сосен. Шишки у него крупнее, чем у простой сосны, а зерна маслянисты, как американский орех, и не менее вкусны. Они очень питательны. Многие индейские племена кормятся ими в течение всей зимы. Зерна съедобны и в сыром виде, но их сушат, пропускают через ручную мельницу, толкут в ступке или растирают между камнями. Получается грубая на вид мука, но хлебцы и лепешки из нее выходят очень недурные. Мексиканцы называют это дерево «пиньон», а ботаники – Pinns monophylla.

– А вы уверены, мама, что деревце это растет в долине? Мы никогда его не видели.

– В долине его нет. Я надеюсь найти его на горе. Когда мы сделали привал в лагере «Антилопы», я заметила экземпляр странной сосны, которая росла из расщелины. Думаю, что это и есть «пиньон».

– Хорошо бы подняться на гору, чтобы убедиться в правильности вашей догадки, – сказал Генри.

– Я согласна с тобой. Смастерим повозку, запряжем в нее Помпу и поедем в горы.

Этот проект обрадовал всю семью. Нам давно хотелось забраться на величественную гору, у подножия которой мы жили.

27. Вечные снега

Через три дня повозка была готова. Без особого труда мы собрали ее, тем более что не пришлось делать колес: мы сняли их с разбитого фургона. Передние колеса никуда не годились, но задняя пара сохранилась в полной исправности.

Куджо смастерил сиденье, оглобли и приладил упряжь.

С легким сердцем мы тронулись в путь на рассвете.

Мария с девочками сидели на мягкой подстилке из пальмовых листьев и мха. Помпо, разделявший, казалось, общую радость, тащил повозку с такой легкостью, точно она была игрушечной. Можно было подумать, что для него это забава, а не работа.

Куджо весело щелкал бичом, понукая Помпо.

Кастор и Поллукс бежали вслед за повозкой, обнюхивая по дороге кусты.

Вскоре мы пересекли долину и поехали отлогим склоном. Перед нами сверкала вершина, освещенная восходящим солнцем: лепестки роз на девственном снегу!

Линия снегов спускалась ниже, чем в тот день, когда мы впервые увидели гору. Все мы обратили внимание на это явление. Франк потребовал у матери разъяснений.

– Чем выше горы, – начала Мария, – тем разреженнее и холоднее атмосфера. На известной высоте не выживают ни люди, ни животные. Это установлено альпинистами, поднимавшимися на высоту трех миль. Многие из этих храбрецов едва не погибли; все они заглянули в лицо смерти. Но под экватором можно подняться на большую высоту, а чем ближе к полюсам, тем ниже спускается «граница смерти»; как понимаете сами, летом линия снега проходит выше, а зимой – ниже. На известной высоте, в зависимости от широты, лежит граница вечных снегов. Есть горы, вершины которых всегда покрыты белой шапкой. Дождь никогда не омывает их. Когда собираются тучи и в долинах идет дождь, на вершинах гор, за снеговой линией, выпадает снег. Возможно, что большая часть дождевых капель является кристалликами снега, который тает во время падения в нижних слоях атмосферы, но осаждается снегом, если на его пути встретится высокая гора. Ведь всегда, когда у подножия горы, покрытой шапкой вечного снега, идет дождь, на вершине выпадает обильный снег.

– Очевидно, это очень высокая гора, раз снег не тает на ней все лето, – сказал Франк.

– Ты в этом уверен? – спросила мать.

– Как будто – да. Ведь ты говоришь, что чем выше, тем холоднее и разреженнее воздух.

– Предположим теперь, что мы живем около Северного полюса, где земля всегда покрыта снегом, а море сковано льдом. Как ты думаешь, снеговые вершины обязательно должны быть там высокими?

– Нет, конечно. Теперь я все понял. Вечные снега указывают на то, что гора высока только в умеренном и жарком поясе.

– Верно.

Значит, гора эта очень высока, потому что мы живем в южных широтах.

– Теперь вспомни, что, когда мы впервые увидели эту гору, на вершине лежало очень мало снегу. Очень возможно, что летом он тает. Из этого я заключаю, что наша гора не из самых высоких в Америке. В ней должно быть около десяти тысяч футов.

– Неужели? Я видел более внушительные горы, а мне говорили, что в них было около шести тысяч футов.

– На зрительные впечатления полагаться нельзя. На Аппалачские горы ты смотрел с равнины, а на эту – с высокого плоскогорья. Высота горы считается от уровня моря, а не от ее подошвы.

Разговор на несколько минут оборвался. Мы не сводили глаз с розово-белой, ослепительной вершины, и взгляды наши терялись в небесах.

Наконец Франк снова заговорил:

– Не странно ли, что снег со всех сторон спускается на одинаковую высоту, словно огромный ночной колпак падет на чью-то гигантскую голову…

– Я ведь только что объяснила тебе закон атмосферного тепла и холода. Граница эта называется снеговой линией. Вычисление ее стоило большого труда геологам. В тропических странах она высоко поднимается над уровнем моря, но по мере приближения к обоим полюсам постепенно снижается, чтобы совсем исчезнуть в арктической зоне, где, как известно, земля никогда не обнажается от снежного покрова. Вы, конечно, знаете, что климат зависит не только от широты, но и от близости моря. На склоне горы, открытом морским ветрам, граница вечного снега проходит выше, чем на противоположном. Снеговая линия лежит на разных уровнях зимой и летом. Вы можете в этом убедиться, взглянув на нашу гору: за последнее время снег спустился на несколько футов. Все это вполне понятно, хотя на первый взгляд кажется диковинкой…

Добравшись до подошвы горы, мы сделали привал на берегу ручейка и распрягли Помпо.

Через полчаса мы снова двинулись в путь, уже пешком, на розыски «хлебной сосны». Мария указала нам сосны, замеченные ею в прошлый раз. Хвоя их была значительно светлее, чем у других сосен. Не без тревоги побежали мы к одной из них, казавшейся наиболее доступной и росшей одиноко.

Вскоре мы добрались до сосны. По виду ее и по чудесному запаху мы поняли, что Мария не ошиблась.

На земле валилось множество шишек величиной приблизительно в полтора дюйма каждая; но они были раскрыты и лишены зерен. Очевидно, нас опередило какое-нибудь животное – быть может, белка. Это доказывало, что зерна действительно съедобны.

На сосне еще оставалось множество шишек; мы сорвали несколько штук, раскрыли и попробовали зерна.

– Я была права! – вскричала жена, радостно хлопая в ладоши. – Это именно та сосна, о которой я вам рассказывала. Зерна эти заменят нам хлеб до первого урожая.

Вдали зеленела целая роща хлебных сосен. Мы поспешили туда и, нагибая ветки, собрали целую груду шишек.

Нагрузив повозку до половины, мы двинулись в обратный путь. К вечеру мы вернулись в долину и впервые за несколько недель поужинали хлебными лепешками.

28. Зверинец, птичник и ботанический сад

Каждый день приносил нам новые заботы; трудились мы не покладая рук, подготовляясь к зимовью, мы настелили в доме деревянный пол. Затем обнесли изгородью два участка луга: один – для будущих посевов, другой – под пастбище для Помпо. Пастбище пришлось огородить, чтобы Помпо не углублялся в лес, где его могли растерзать хищные звери.

Больше всего работы выпало на долю Куджо; он смастерил множество посуды, столь необходимой в хозяйстве, затем положил много труда на выделку плуга, который оказался вполне пригодным, чтобы пахать рыхлую землю, предназначенную под посев. Сейчас на ней отцветали подсолнечники и яркие маки.

Запас пороха быстро уменьшался, и, чтобы сберечь его на случай нападения, мы ходили на охоту с самодельным оружием, вполне заменявшим огнестрельное.

По примеру индейцев мы срезали гибкие ветки и сделали три лука; тетивой служили оленьи жилы. На стрелы выбрали прямые стволы камыша, а Куджо снабдил их железными наконечниками; попросту говоря, каждая стрела заканчивалась гвоздем, вырванным из старой повозки.

Ежедневно упражняясь, к началу зимы мы научились владеть луком. Генри порадовал мать, уложив метким выстрелом белку, прыгавшую в ветвях одного из самых высоких в долине деревьев.

Всю зиму мальчик снабжал нас дичью, принося с охоты белок, зайцев и диких индеек.

Жена моя по мере возможности старалась разнообразить наше питание. Осенью она предприняла несколько ботанических разведок. Один из нас всегда сопровождал ее, так как экскурсии в лес были довольно опасными.

Каждый раз жена приносила нам какой-нибудь сюрприз. Она открыла множество фруктовых деревьев – рябину, вишни, сливы и кусты смородины, из которой мы сварили варенье.

Среди трав она нашла индейскую брюкву. У туземцев этот корнеплод в большой чести; они называют его «белым яблоком» и делают большие запасы на зиму. Только благодаря жене мы нашли это драгоценное растение. Дикая брюква не крупнее голубиного яйца, и ее было так мало, что она не принесла бы нам существенной пользы, если бы мы не развели ее впоследствии.

Из стручков акации Мария готовила нечто в роде жиденького, но довольно вкусного пива, а из дикого винограда, обильно разросшегося в долине, получился еще лучший напиток. Вино, правда, было кислое, но мы гордились своим «винным погребом».

Сколько раз в длинные зимние вечера, когда мы собирались вокруг очага, где трещали сухие дрова, Мария оживляла наши досуги кружкой молодого вина.

В ту зиму мне пришла в голову блестящая идея. Я тотчас поделился ею со своими домашними, и они единодушно поддержали меня.

Я предложил ловить оленей живьем, устроить питомник и приручить их. Целый ряд соображений говорил в пользу этого проекта.

Я убедился, что в лесу водятся несколько разновидностей оленей, но живут они небольшими табунами; это навело меня на мысль, что олени вымирают. К тому же хищники истребляют их в огромном количестве. В нашем лице у оленей появился новый враг, объявивший им беспощадную войну. Если не принять экстренных мер, олени исчезнут. Останутся только отдельные экземпляры, самые сильные и осторожные, которые не подпустят нас на расстояние выстрела.

К тому же запас пороха подходил к концу, а охотиться на этих сильных животных с луком и самострелом было бессмысленно. Если мы научимся заманивать их в ловушки, нам не придется тратить на них порох.

В течение зимы это будет нашим основным занятием. Затрата времени, несомненно, оправдается. Чтобы дело увенчалось успехом, нужно подобрать соблазнительную приманку, а не полагаться на счастье.

Если нам удастся запереть в огороженном пространстве нескольких оленей, они легко приручатся и дадут приплод. Тогда мы откажемся от охоты в дремучем лесу, где на каждом шагу нас подстерегают опасности.

У меня был еще один довод в пользу питомника. Я увлекался зоологией, в частности млекопитающими; сколько ценных наблюдений над жизнью животных смогу я сделать, если устрою питомник! Я решил брать живьем не только животных, годившихся в пищу, но и всех других, которые попадутся в мои ловушки.

Как я уже говорил, мы остались в Северо-Американской пустыне, соблазнившись пушниной. Прямая цель наша была – охота на бобров; но интересы наши не могли пострадать от того, что мы отвлечемся от основного дела. С бобровыми шкурками было немного работы. Заготовка их не могла занять больше двух, самое большее – трех месяцев в году. Следовательно, мы располагали свободным временем для побочных занятий. Итак, мы устраиваем питомник!

С особым жаром ухватился за эту мысль Генри. Подобно мне, он интересовался млекопитающими.

Франк, горячий птицелов, предложил устроить птичник.

Мария была поглощена ботаникой; она изучала флору и собиралась развести культуру всех полезных и просто любопытных растений. Она надумала основать «ботанический сад».

Итак, обязанности были строго распределены: Генри и я получили звание дрессировщиков, Франк – птицелова, а Мария – старшего садовника.

Куджо было дано важное поручение: отгородить в лесу оленье пастбище и участок для ботанического сада. Он же заготовил капканы, силки и клетки. В этом мастерстве он мог всем нам дать десять очков вперед. Без него никто из нас не мог обойтись.

Под счастливой звездой начали мы наш трудный путь.

29. Охота

Первая удача выпала на долю Генри: он выманил из гнезда пару серых белок. Мы посадили их в большую клетку, и вскоре они так привыкли к нам, что принимали пищу из наших рук.

Зверьки эти никакой пользы, разумеется, не приносили, но зато забавляли нас. Нам нравилось наблюдать, как они карабкаются по брусьям клетки, прыгают, играют и грызут орехи, придерживая их передними лапками.

Вслед за тем наступила очередь Франка. Его добыча была существеннее. Несколько дней подряд он подстерегал диких индюков и для ловли построил западню, известную в Америке под названием «деревянная клеть». По конструкции снаряд этот весьма прост. Он состоит из слаженных под прямым углом, на манер решетки, брусков, образующих клеть. Сверху клеть покрывается вместо крыши толстыми брусьями, образующими вход и расположенными с таким расчетом, чтобы птица, забравшись внутрь, не могла вылететь из западни; брусья верхнего настила выкладываются на некотором расстоянии друг от друга, чтобы они не затемняли клетки. По принципу это сооружение напоминает простейшие мышеловки, куда мышь свободно влезает, но откуда выбраться невозможно.

Птицелов, спрятавшись за деревом, кудахчет, подражая старому индюку, профессионалы доводят звукоподражание до совершенства.

Кудахтаньем Генри не раз приманивал глупых птиц; но зерна, рассыпанные в западне, были, очевидно, недостаточно соблазнительны: индюки галдели, хлопали крыльями, распускали хвосты, бегая вокруг западни и выклевывая просыпавшиеся зерна, а Франк с пустыми руками возвращался домой.

Наконец он придумал новую уловку. Это была последняя его ставка; он заявил, что, если дело сорвется, ему придется отказаться от своей затеи.

Генри пристрелил индюка, а Франк поместил его в западню, придав убитой птице такой вид, будто она клюет зерна.

Потом, спрятавшись за кустами, он приманил кудахтаньем диких индюков.

Вскоре показались три крупных птицы. Они вытягивали шеи и опасливо озирались по сторонам. По повадкам, как все индейки, они напоминали страусов.

Наконец они заметили западню. При виде родича, спокойно клевавшего зерна, они осмелели и, подойдя к клети, стали искать вход.

Франк не спускал с них глаз; сердце его тревожно билось, и он дрожал от нетерпения.

Недолго продолжалось это испытание: три крупных индюка без колебания прыгнули в западню. Тогда Франк выскочил из засады и заложил доской вход. Просунув руку между брусьями, Франк перевязал птицам лапы, вытащил их и поставил на место индюка, служившего приманкой.

Взвалив трех разъяренных индюков на плечи, мальчик с торжеством вернулся домой. Тут его постигло разочарование: все три птицы оказались старыми самцами.

На следующий день он был вознагражден за первую неудачу. Возвращаясь на заре на прогалину, где стояла западня, Франк издали увидал в клети индейку с птенцами; в полутьме он принял их за куропаток, но, подойдя, к радости своей, убедился, что вместе с наседкой попался целый выводок. Свободно пролезая в квадратное отверстие решетчатой клетки, индюшата то и дело выбегали на волю и возвращались к метавшейся в западне наседке. Чувствуя, что произошло что-то неладное, они заразились тревогой матери.

Франк, боясь упустить птенцов, призвал на помощь Генри, Куджо и меня. Захватив из дому парусину от старого фургона и два одеяла, мы отправились на прогалину. Нам было важно заполучить весь выводок, не упустив ни одного птенца, чтобы положить основу птичьему двору. С разных сторон подкрались мы к западне. Испуганные цыплята спрятались под крылья наседки, а мы накрыли клеть брезентом и одеялами. Это был удачный маневр: мы завладели сразу индейкой и восемнадцатью индюшатами.

Для шумного семейства пришлось построить отдельную просторную клетку рядом с первой, где ворчали три старых индюка. Чтобы птенцы не могли выбраться на волю, пришлось забить бруски погуще.

С каждым днем птичий двор пополнялся новыми гражданами.

Франк приготовил огромную клетку с целым рядом перегородок, чтобы отдельно держать экземпляры разных пород. В скором времени у нас завелись голубые сойки, красные птицы, или вирджинские соловьи, и две пары голубей. Были также каролинские попугаи, и Франку удалось добыть редкую птицу, известную у индейцев под названием уакон. Она принадлежит к американской разновидности райских птиц. Как и восточные ее родичи, она замечательно красива. Пестрые перья длинного, опущенного книзу хвоста переливаются всеми цветами радуги.

Франк поймал еще несколько птиц с пестрым оперением: зеленого дятла, реполова, каменного петушка, тиранов с синими клювами, снегиря с красными крыльями, трупиала с оранжевой головкой. Последние целыми стаями населяли долину.

В отдельной клетке появился неказистый с виду жилец, который с первого взгляда не заслуживал такого роскошного помещения.

Серая птица слегка напоминала трясогузку: у нее были черные, длинные, как жердочки, лапки и противные когти. Ни грацией, ни красотой она не отличалась: обыкновенная плебейка вроде воробья.

Не советую, однако, судить по внешнему виду: это непростительное легкомыслие. Как только пернатая дикарка открывала клюв и раздавались первые звуки чудесной песни, слушатели забывали о ее жалком наряде. Только безумец соблазнится яркой расцветкой попугая, красотой колибри, изяществом снегиря или голубой сойки, когда на свете существует такой певец. Слушая песни этой уродины, мы забывали обо всем и не сводили глаз с ее жалких перышек. Мы заметили, что она подражает всем звукам, долетавшим до ее слуха. Когда пела другая птица, она тотчас подхватывала мелодию, разнообразя ее и возвеличивая. Остальные пернатые умолкали, когда она пела.

Вы, конечно, угадали, что это был знаменитый пересмешник – американский соловей.

Пока Франк хлопотал вокруг птичника, не терял времени и Генри. Он собрал пять разновидностей белок – серых, черных и рыжих, тех, что гнездятся в дуплах, и два экземпляра бурундуков, прославленных тем, что роют очень сложные подземные норы. Он поймал их в зарослях дикого шалфея. Это были умильные зверьки, не больше мыши, с полосатой, как у зебры, шкуркой. Ни в одной зоологии не упоминается о бурундуках. Зверьки стали общими любимцами. Мария и Луиза вечно играли с ними. Они быстро привыкли к неволе, ластились к девочкам и спали у них на коленях, как ручные мыши.

30. Дикобраз

Мы вздумали заняться рыбной ловлей. Куджо сообщил нам, что ручей богат рыбой; он не раз уже ходил на рыбную ловлю и возвращался всегда с хорошим уловом. Рыбы были непохожи на тех, к которым мы привыкли, но в большинстве случаев очень вкусные.

Куджо повел нас вниз по течению ручья, где, по его словам, можно брать рыбу голыми руками. Мы захватили с собой удочки, сделанные из дикого льна, который в изобилии разросся в долине. Мария объяснила, что растение это водится на всех склонах Скалистых гор. Льняные нити мы прикрепили к камышовым тростям, в которых тоже не было недостатка. Вместо крючков прицепили крупные кривые шипы акации, а для приманки накопали целую груду червей.

Франк и Генри тащили все снаряды. Куджо и я несли на руках девочек. Лишь Мария была освобождена от ноши, и она, пользуясь этим, беспрестанно отвлекалась в сторону, рассматривая и собирая растения.

Кастор и Поллукс, разумеется, сопровождали нас.

Мы покорно следовали за нашим проводником – Куджо. Он вел нас лесом к излучине, облюбованной им для рыбной ловли.

После получасовой ходьбы Мария внезапно остановилась.

– Взгляните, – сказала она, указывая на деревья.

– Что ты еще нашла? – спросил Генри.

– По некоторым признакам я догадалась, что здесь скрывается животное, уничтожающее посевы. Посмотрите сюда!

Мы увидали молодые тополя, стволы и листья которых были изъедены, словно здесь прошло козье стадо. Некоторые экземпляры растения высохли, остальные погибали.

– Какая жалость! – воскликнул Генри. – Но кто же попортил деревья? Бобры так далеко не забираются, а белки, куницы и ласки не в состоянии разгрызть такой толстый ствол.

– Да, ни одно из перечисленных тобой животных не было здесь. Отец назовет вам вредителя, загубившего эти чудесные деревья, к слову сказать, называющиеся в ботанике Populus angulata.

Мы обошли вокруг деревьев. Вскоре животное, которое мы разыскивали, показалось в нескольких шагах от нас. В нем было полтора фута в длину; туловище, выгнутое дугой, утолщалось к хвосту. Серая необычайно грубая шерсть беспорядочно торчала во все стороны. Голова по сравнению с туловищем была чрезвычайно мала; лапы – короткие, сильные, с острыми длинными когтями. Казалось, что это не живое существо, а кочка, поросшая сухой травой.

Животное заметило нас и попыталось спрятаться в кусты, но, по природе медлительное, оно не побежало, а медленно поползло. Я подбежал к собакам, чтобы удержать их, но опоздал. Псы залились лаем и бросились на странного зверя, который, вобрав в себя голову, угрожающе замахал хвостом.

Только сейчас мы увидели, что животное покрыто не шерстью, а иглами. Генри громко закричал:

– Дикобраз! Дикобраз!

Собаки, на свое несчастье, не были знакомы с повадками дикобраза. Они отступили, жалобно заскулив и шире, чем обычно, раскрыв пасти. Ноздри их и морды были до крови исколоты иглами дикобраза, и несколько штук их застряли в зеве собак.

Тем временем дикобраз подполз к дереву и уже собирался взлезть наверх, как Куджо, мстя за обиду, нанесенную его любимцам, сорвался с места и убил животное своей дубиной.

Генри, ставший осторожнее после истории с вонючкой, не проявил чрезмерной храбрости.

Было еще одно обстоятельство, охлаждавшее его охотничий пыл: он слыхал, будто дикобразы бросают в своих врагов иглы, орудуя ими как стрелами. Франк спросил, есть ли доля правды в этих россказнях.

– Нет, это басня, подхваченная невежественными людьми. Дикобраз не только не разбрасывает игол, но их даже трудно вырвать у него. Неудивительно, что собаки занозили пасти: они пожелали вонзить зубы в игольчатый щит дикобраза. Дикобраз действительно опасен, потому что его иглы очень тверды и крепки; это травоядное нередко убивает своих врагов, не сделав ни одного лишнего движения. Я не раз находил в лесу кугуаров, погибших в борьбе с дикобразом. Даже рыси, волки и собаки не могут с ним справиться.

Я сообщил детям все, что знал о дикобразе; но через некоторое время Генри и я, будучи свидетелями одной сцены, убедились, что дикобраз, несмотря на свое игольчатое вооружение, имеет сильных врагов, которые смело на него нападают. Хотя событие это произошло через несколько месяцев после рыбной ловли, я расскажу о нем сейчас, потому что так пришлось к слову.

31. Сражение дикобраза с куницей

Дело было в середине зимы. Стоял легкий мороз. Накануне выпал снег и запорошил землю. В такую погоду охотник выслеживает дичь по следам, отпечатавшимся на снегу. Это навело нас на мысль об охоте.

Генри и я заметили следы двух лосей, проходивших ночью мимо нашего жилища. След вел вдоль озера. Мы пошли левым берегом ручья. Собаки были с нами, но мы держали их на привязи, чтобы они не спугнули дичи: ведь ни Кастор, ни Поллукс не были выдрессированы для охоты.

На расстоянии одного километра от дома лоси перешли через ручей. Мы хотели переправиться по льду, но внезапно наше внимание было привлечено странными следами, выводившими в лес. Мы не верили собственным глазам: здесь ступал человек! На снегу мы явственно увидали отпечаток детской ступни.

Вы понимаете, как мы удивились. След был длиной в пять дюймов; очевидно, проходил босоногий ребенок лет пяти-шести. Опустившись на колени, мы изучали отпечаток. Нет, не один ребенок, а двое, должно быть, ровесники или близнецы. Значит, в долине живут люди. Неужели индейцы?

Мы позабыли про охоту. Заинтригованные детскими следами, мы двинулись к лесу. Вскоре мы вышли на лесную прогалину, где снежный покров был глубже и чище. На девственной белизне снега следы отпечатались еще отчетливее.

Я различил пятку, подъем, расширение около пальцев и даже пальцы; но тут представилась мне новая головоломка: оказалось, что на некоторых следах отпечаталось пять пальцев, а на других только четыре. Внимательно рассмотрев следы пальцев, я увидал, что каждый из них снабжен длинным когтем, оставившим только легкую полоску на снегу. Раз длинный коготь не дал явственного отпечатка, значит, ноги поросли шерстью. Итак, мы ошиблись: здесь пробирался не ребенок, а какое-то животное.

Мы расхохотались. Обратно мы, однако, не повернули – нам было любопытно, какое животное причинило нам столько хлопот.

Долго искать не пришлось; пройдя сотню шагов, мы очутились перед зарослями молодого хлопчатника – стволы были обглоданы дикобразом.

Тайна разъяснилась. Я вспомнил, что дикобраз принадлежит к стопоходящим. На задних лапах у него пять пальцев, на передних – только четыре.

Огорченные, что отказались от охоты ради такого неинтересного животного, мы решили в отместку пристрелить его.

Вскоре появился виновник тревоги: он сидел на дереве, в нескольких шагах от нас.

В ту же секунду показался другой зверек, ничего общего с дикобразом не имевший.

В нем было около трех футов, включая пушистый хвост. Голова широкая, немного сплющенная; морда острая; уши маленькие, торчащие. По движениям и внешнему виду он напоминал собаку. Короткие, сильные лапы, удлиненное туловище – все это говорило о его подвижности и ловкости. Великолепная рыжеватая шкура была попорчена белым пятном на груди. Спина, лапы и морда по окраске были темнее, чем бока и живот. Что это? Гигантская ласка? Нет, это была крупная американская куница.

Дикобраз, не замечая врага, продолжал грызть кору. Куница, понюхав воздух, бросилась к дереву. Тут только дикобраз увидал ее и в ужасе пронзительно и жалобно закричал. Очевидно, он до смерти перепугался.

К нашему удивлению, вместо того чтобы оставаться на дереве, он спрыгнул на землю, очутившись лицом к лицу с врагом. Тут только мы оценили его мудрость: грудь и нижняя часть туловища дикобраза не защищены иглами. Сидя на тонкой сравнительно ветке, он не мог уберечься от острых зубов куницы. На земле дикобраз тотчас спрятал голову под игольчатый щит, и к нему нельзя было подступиться.

Куница бегала вокруг дикобраза. Она обнажала зубы, выпячивала зад и ворчала, как кошка. Мы думали, что она бросится на врага, но куница быстро сообразила всю опасность положения и медлила с атакой.

Дикобраз застыл на месте и только яростно бил хвостом по земле. Голова и ноги были спрятаны, казалось, что он состоит из игл и хвоста.

Что предпримет куница?

Побегав в течение нескольких минут вокруг игольчатой крепости, она остановилась, положив морду на землю, в нескольких дюймах от кончика хвоста дикобраза. Последний, думая, что куница скрылась, успокоился и вскоре прекратил свои маневры.

Куница только этого и ждала. Улучив минуту, она вонзила зубы в хвост в том месте, где на нем не было игол.

От боли дикобраз жалобно закричал, но его стон не смягчил злобную куницу. Она поволокла свою жертву за хвост к дереву с раскидистыми, низко растущими ветвями.

Дикобраз не сопротивлялся. Лапы его скользили по земле. Очевидно, куница была вдвое сильнее.

Вскоре она приволокла врага к подножию дерева. Не выпуская хвоста и увертываясь от игол, она вскарабкалась на дерево, как кошка, цепляясь когтями за кору. На одной из нижних веток она остановилась.

Дикобраз беспомощно повис. Только передние лапы его касались земли. Казалось, что он стоит на голове. Бедное животное продолжало жалобно кричать. Мы даже пожалели его, хотя особых симпатий дикобраз не внушает.

Хорошенько раскачав дикобраза, куница разжала зубы. Дикобраз тяжело грохнулся на спину. Не успел он перевернуться, оглушенный падением, как проворная куница спрыгнула ему на грудь, вонзила когти в живое мясо и яростно кусала и терзала свою жертву.

Дикобраз барахтался, тщетно отбиваясь от куницы. В несколько мгновений она прикончила с ним, села на задние лапы и облизнулась.

Пора было вмешаться в это дело. Мы спустили с привязи Кастора и Поллукса. Собаки с бешеным лаем ринулись вперед. Они оторвали куницу от пиршества, но поймать ее не могли. Рыжая ловкачка бегала вокруг дерева, скаля зубы и ворча, как рассерженная кошка.

Полагаю, что собаки не справились бы с проворным животным. Если бы не мы, куница ускользнула бы от своих преследователей. Заметив нас, она с ловкостью белки вскарабкалась на дерево, но мы метким выстрелом уложили ее. Она свалилась на землю, а собаки, к нашему удивлению, отбежали в сторону. Оказалось, что куница издает неприятный мускусный запах.

Забрав куницу с собой, чтобы воспользоваться драгоценной шкуркой, мы отправились домой, отложив охоту на следующий день.

Но я забежал вперед. Вернемся к рассказу о рыбной ловле.

32. Хитрость старого енота

Покончив с дикобразом, мы занялись ранеными собаками; они перестали скулить, но теребили нас, прося, чтобы мы вынули занозы, полученные во время схватки с дикобразом.

Мы сделали это с предельной осторожностью, но по несчастному виду собак видно было, как им больно. Бедные псы жестоко поплатились за свою неосторожность.

Мы направились к месту, намеченному для рыбной ловли. Уходя, Куджо повесил дикобраза на ветку, рассчитывая захватить его с собою на обратном пути. Он собирался содрать с дикобраза шкуру и зажарить мясо. Мы, признаться, не поверили клятвам негра, что мясо дикобраза по вкусу не уступает молочному поросенку.

Вскоре мы вышли к ручью недалеко от его устья; он впадал в небольшое, но глубокое озеро. Деревья густой листвой затеняли крутой берег; с другой стороны берег был пологий, и деревья с искривленными стволами простирали свои ветки над водой.

Закинув удочки, мы терпеливо дожидались, пока рыба начнет клевать. Разговаривали мы вполголоса, чтобы не спугнуть рыбу.

После нескольких минут ожидания мы заметили, что вода подернута рябью. Легкие круги, как от брошенного камешка, расплывались по тихой воде. В центре кругов мелькали черные точки. Мы подумали, что это купаются змеи.

Но первое впечатление обмануло нас. Куджо, горячий рыболов, в Вирджинии по целым дням удивший рыбу, первый догадался, что означают черные пятнышки.

– Доброе дело! – закричал он. – Ручей кишит черепахами. Это чудесное блюдо: его любят и негры, и белые. Черепаха вкуснее рыбы, мяса, дичи и раков. Вот так удача!

Пока Куджо разглагольствовал, одна из черепах вынырнула недалеко от нас. По светлой полоске на голове и особой подвижности щита я узнал породу Trionyx, или мягкую черепаху. Называют ее также Trionyx ferox, и именно ее мясо считается изысканным блюдом.

Я хотел посоветоваться с Куджо, как поймать ее, но тут поплавок моей удочки погрузился в воду. Оказалось, что я поймал на удочку черепаху, по всей вероятности, ту, которую только что рассматривал. Это был не слишком крупный экземпляр, и мы без труда вытащили черепаху на землю. Куджо убил ее, предварительно перевернув на спину. Он объяснил, что прожорливые черепахи бросаются на все, что попадается им в воде, легко идут на любую приманку.

В течение четверти часа каждый из нас выудил по нескольку крупных рыб.

В глубоком молчании следили мы за своими поплавками; но тут на противоположном берегу ручья, приблизительно в ста шагах от нас, показался красивый зверек. Все мы знали его, а Генри дернул меня за рукав:

– Отец, взгляните!

Сомнений не было: это ракун, или енот. Широкая темная спина, острая лисья мордочка, лохматый длинный хвост, белые и черные разводы на желтой шерсти – все это было нам отлично знакомо. Мы различили короткие плотные лапы, прямые уши и на голове белые и черные пятна.

При виде ракуна Куджо оживился. Глаза его засверкали. В Соединенных Штатах это любимая охота негров; это главное развлечение угнетенных рабов в тихие летние южно-американские ночи.

Они едят мясо енота, хотя предпочитают ему оленье. Один вид енота вызвал в душе Куджо тысячи воспоминаний: он потирал руки, улыбался.

Енот не заметил нас, иначе он поспешил бы скрыться. Он пробирался вдоль берега, то вспрыгивая на деревья, то останавливаясь над самой водой.

– Старый ракун собрался на ловлю черепах, – шепнул мне Куджо. – Вот что означают его маневры.

Мне показалось невероятным, что енот может поймать в воде черепаху, плавающую не хуже рыбы. Если б зверек бросился в воду, черепахи, несомненно, ускользнули б от него. Но не таковы были намерения старого хитреца.

На берегу росло дерево, всем стволом склонившееся над водой. Около одной из веток показалось несколько черепах. Енот заметил их в то же мгновение, что и мы. Крадучись, вскарабкался он на ствол. Затем, спрятав голову между передними лапами, начал пятиться по ветке к воде. Двигался он медленно и словно нерешительно. Наконец длинный хвост на одну треть погрузился в воду. Тогда енот завилял хвостом.

Не прошло и трех минут, как черепаха, плававшая под деревом, заметила подвижный предмет. Отчасти из любопытства, отчасти надеясь на лакомую добычу, она подплыла и, изловчившись, схватила зубами кончик пушистого хвоста.

Как только енот почувствовал укус, он стремительно вздернул хвост и изо всей силы отшвырнул черепаху на берег. В два прыжка очутился он возле своей жертвы и перевернул ее на спину.

Черепаха была во власти енота, который уж собрался разделаться с ней, когда появился Куджо с яростно лаявшими собаками. Они переплыли ручей и покарали старого ракуна за его хитрость.

Покончив с енотом, мы вернулись к рыбной ловле, но черепах больше не трогали. В рыбе не было недостатка, и мы наудили целую груду.

33. Крошка Мария и пчела

В течение всей зимы нам лишь изредка попадались бобры. В эту пору они, спасаясь от холода, скрываются в логовах, но не погружаются в спячку, как другие животные. Они попросту сидят дома, деля досуги между едой и сном.

Изредка бобр вылезает из своего жилья, чтобы вымыться и почиститься, так как он чрезвычайно опрятен.

Уже несколько недель, как озеро замерзло, и ледяной покров был настолько крепок, что мы по льду ходили на противоположный берег.

Мы воспользовались этим обстоятельством, чтобы рассмотреть постройки бобров, возвышавшиеся, как стога сена, над водой. Бобровые логова так прочны, что мы свободно вскакивали на них, не боясь раздавить крышу.

В большинстве случаев выход вел прямо в речку на значительную глубину, где вода не замерзала, так что бобры не были заперты в собственных жилищах. Когда мы барабанили по крышам, испуганные животные спасались в воду, и под прозрачным покровом льда мелькали их пушистые шубки.

Ни один из них не вернулся обратно в свое логово. Нас это удивило: ведь не могут же бобры подолгу жить в воде! Очевидно, умные животные имели запасный выход на случай опасности.

Около противоположного берега была отмель, высоко поднимавшаяся над уровнем воды. Бобры проделали в ней большие коридоры, выводившие из-под воды на воздух. Всякий раз, когда их пугал какой-нибудь шум или если им грозила опасность, они искали спасения на этой отмели. Время от времени они выходили на лед, чтоб отдышаться.

Лед на озере был ровный и крепкий. Это навело нас на мысль о коньках. Мальчики увлекались этим благородным спортом, да и я разделял их вкус.

Мы решили во что бы то ни стало обзавестись коньками. Мы смастерили их из легкой твердой сердцевины того дерева, которым пользовались для изготовления луков. Куджо на сильном огне выковал молотом тонкие железные полозья. В железе мы ощущали острый недостаток и пожертвовали кусок на коньки только потому, что в любой момент могли снять его и употребить на более серьезное дело.

Вскоре у нас появились три пары коньков. Мы привязывали их к башмакам ремнями из оленьей кожи и скользили по гладкой поверхности озера вокруг сооружений бобров. Не сомневаюсь, что животные несказанно удивились появлению конькобежцев: мы не раз видели, как они из-под льда с интересом наблюдали за нами.

Спортивные развлечения помогли нам скоротать трудную зиму. Впрочем, зима не затянулась – в этих широтах она летучая гостья. Как только стаял снег, Куджо распахал плугом участок луга, и мы засеяли его кукурузой.

Наше жалкое поле занимало всего один акр, но зато нам предстояло через шесть недель снять первый урожай в пятнадцать приблизительно четвериков.

Не забыли мы также о сотне пшеничных зерен. Мы посеяли их отдельно так бережно и тщательно, словно это были редкие экзотические цветы.

Мария занималась огородничеством. Она посадила дикую земляную грушу и разные корнеплоды, найденные в долине.

Среди прочих овощей почетное место занимала индейская брюква, о которой я уже говорил. В домашнем быту мы называли ее «белым яблоком».

Жена моя нашла также дикий лук, который пригодился нам для варки супа, и множество других растений, которые мы знали только по названию. Лесные лужайки покрылись пестрым цветочным ковром. Здесь росли душистая мальва, одуванчики и яркие подсолнечники.

Мы часто совершали прогулки в живописные уголки нашего своеобразного поместья. Все привлекало наше внимание: и шумный водопад, и ключ, выбившийся из расселины, и соленый источник, и просто тенистый лес, и пестрый луг. Во время каждой из этих экскурсий мы научались чему-нибудь новому и возвращались с запасами свежих впечатлений и наблюдений.

Книг у нас не было, но природа служила нам мудрым учителем. Это была живая иллюстрация к урокам естествознания, которые мы давали нашим детям. Они на практике изучили несравненно больше, чем их ровесники в душных школах.

Однажды после долгих скитаний по лесу мы почувствовали некоторую усталость. Дело происходило в самом начале весны. Мы присели отдохнуть на лесной прогалине, окаймленной нежными магнолиями.

Неподалеку от нас росли высокие, красивые синие цветы.

Франк повел крошку Марию нарвать букет для матери.

Внезапно девочка громко закричала. Она сорвала цветок, на котором сидела пчела; злое насекомое, потревоженное Марией, ужалило ее в палец.

Осенью, занятые устройством жилища, мы прозевали немало полезных вещей. Зимой, конечно, пчел не было, и только сейчас они появились вместе с цветами.

Там, где водятся пчелы, можно найти мед.

Слово «мед», как магическое заклинание, в один миг успокоило плачущую девочку. Она забыла про боль и радостно захлопала в ладоши.

Все наши интересы сосредоточились на пчелах и меде. В течение получаса разговор вращался вокруг крылатых хлопотуний. Не было произнесено ни одной фразы без упоминания о меде, сотах, ульях, сладком соке растений и способах охоты за пчелами.

Мы рассматривали цветы, желая убедиться, что именно домовитая пчела, а не злая оса укусила крошку Марию.

Вскоре мы услыхали возглас Генри: «Пчела, пчела!» – и почти в это же мгновение с другой стороны раздался голос Франка: «Сюда! Ко мне! Пчела…»

– О-хо-хо! – в свою очередь, пробурчал Куджо. – Какая раздутая и злая! С большой поклажей летит она домой. Нагружена, как осел!..

Очевидно, невдалеке от лужайки находился улей. Как его найти? Пчелы поселились, должно быть, в дупле какого-нибудь дерева. Обнаружить улей нелегко: все деревья похожи одно на другое. Как среди тысячи деревьев в лесу найти то, в котором держат пчелы свои соты? К счастью, среди нас находился опытный пчеловод: все тот же знаменитый Куджо – великий мастер на все руки.

В те годы, когда он спокойно жил в лесах «старой Вирджинии», как он называл свою родину, ему довелось срубить не одно дерево в поисках меда. Вот почему наш добрый друг, падкий до меда, как медведь, не разделял нашего смущения.

Так как близился вечер, мы отложили охоту за пчелами до следующего утра.

34. В поисках меда

Ясный, солнечный день благоприятствовал нашим начинаниям. После завтрака мы отправились на лужайку, теша себя надеждой, что охота увенчается полным успехом.

Генри часто слышал о пчелиной охоте и очень интересовался ею.

По внешнему виду дерева нельзя догадаться, что именно в нем пчелы устроили улей. Обычно насекомые выбирают дупло, находящееся высоко над землей. Издали его обнаружить невозможно. О присутствии пчел догадываются, только внимательно осмотрев кору вокруг дупла, потому что насекомые оставляют на ней липкие следы. Но легко могут целый день бесплодно пробродить по лесу и не найти улья.

Опытный пчеловод не полагается на такие случайности. Он рассчитывает только на свою ловкость и догадливость. Отправившись на поиски, он всегда находит улей. Обычно пчелы устраиваются невдалеке от лужаек, потому что в гуще леса, куда не проникают солнечные лучи, растет мало цветов.

Генри помогал Куджо в приготовлениях; они были донельзя просты: простой стакан, уцелевший, на наше счастье, из посудного ящика; горшочек с кленовой патокой и клочок заячьей шерсти.

– Зачем они нужны? – удивлялся Генри.

Но неразговорчивый Куджо только таинственно улыбался. Никто из нас не добился от него толку. Никаких разъяснений он не давал.

Наконец мы вышли на лужайку, выпрягли Помпо и привязали его к дереву.

Отдохнув, Куджо принялся за дело. Мы внимательно следили за каждым его движением. Генри, выпучив глаза, как жаба, по пятам ходил за Куджо, боясь упустить малейшую деталь.

В атмосфере общего почтительного внимания Куджо чувствовал себя как рыба в воде. Гордясь своим авторитетом, он действовал молча, не давая никаких объяснений и нарочно разжигая наше любопытство.

Первым долгом он наметил сухое дерево, сорвал кусок коры в несколько дюймов и вырезал ножом на стволе четырехугольную гладкую площадку. Затем он накапал на нее кружочек патоки величиной с небольшую разменную монету.

Долго протирал он стакан полой своего плаща, но стекло не стало прозрачным, как родниковая вода. Теперь оставалось только подстеречь среди цветов пчелу…

Куджо тотчас увидал насекомое, сидевшее на одуванчике. Тихонько подкравшись, он ловко накрыл и цветок, и пчелу стаканом. Чтобы пчела не улетела, он поставил стакан на свою ладонь. Действовал он так смело, потому что на нем были самодельные рукавицы из оленьей кожи.

Оборвав стебелек, он направился к сухому дереву и опрокинул стакан вместе с пленницей на площадку, вырезанную на стволе.

Напуганная пчела злобно жужжала и билась, ища выхода, о стены своей стеклянной тюрьмы. Обессилев, она села на дерево, прямо в патоку. Сладкий запах привлек ее внимание, и, попробовав угощение, пчела тотчас успокоилась и позабыла даже о своем пленении.

Она погрузила хоботок в патоку и жадно сосала ее.

Куджо не мешал своей пленнице пировать. Потом он снял перчатки и осторожно взял насекомое за крылышки большим и указательным пальцами. Объевшаяся пчела настолько отяжелела, что даже не вырывалась. Она лишь тихонько жужжала, но Куджо, не обращая внимания на ее жалобы, перевернул ее на спину и положил ей на брюшко пучок заячьих волосков. Легкие, как пушинки, волоски приклеились к запачканной в патоке пчеле. Благодаря заячьим волоскам, сверкающим на солнце, легче уследить за полетом пчелы, и в то же время легкие подвески не стесняют движений насекомого.

Куджо необычайно проворно произвел всю эту операцию, не повредив пчелы. Движения его толстых пальцев были точны и почти грациозны. Ни одна женщина с выхоленными руками не могла бы соперничать с ним в ловкости.

Снарядив пчелу для путешествия, он посадил ее обратно на ствол. Пчела, одуревшая от странного обращения, несколько мгновений неподвижно сидела на дереве, но теплый солнечный луч привел ее в себя. Сообразив, что ей возвращена свобода, она распустила прозрачные крылья и вспорхнула.

Сначала она поднялась на высоту тридцати-сорока футов, затем описала в воздухе большой круг. Нам легко было следить за ней благодаря пучку серебристых волосков, блестевших на солнце.

Повторив свой маневр, очевидно, чтобы расправить крылья, насекомое полетело в лес. Пока было возможно, мы следили за ее полетом, но белый комочек так быстро удалялся, что вскоре мы потеряли его из виду.

Куджо, как все пчеловоды, знал, что насекомое всегда летит к улью по прямой линии. Теперь он знал, в какую сторону направиться в поисках улья.

Он сделал две зарубки на дереве, отметив отправную точку полета и направление, в котором скрылась пчела. Опытный пчеловод, он действовал без колебаний.

Куджо срезал кусок коры с другого дерева, росшего в ста шагах от первого; снова накапал патоки, поймал вторую пчелу и, когда она наелась досыта, приклеил к ее брюшку пучок волосков. Затем он выпустил ее, как и первую, на свободу.

К нашему удивлению, пчела полетела в другом направлении.

– Нечего огорчаться, – сказал весело Куджо, – вместо одного улья мы разорим два.

И, самодовольно улыбаясь, он отметил направление полета второй пчелы.

Потом на то же дерево он посадил еще одну пчелу, которая скрылась в третьем направлении.

– Вот удача! – воскликнул, развеселившись, Куджо. – Да это медовая роща! Три улья вместо одного!

И он сделал новую зарубку.

Четвертая пчела, с которой Куджо повторил тот же маневр, принадлежала, очевидно, к одному улью с первой, потому что она скрылась в том же направлении. Она была спущена со второго дерева, и Куджо отметил новые данные относительно основного улья.

Теперь мы располагали достаточными данными, чтобы отправиться на поиски гнезда, куда улетели с разных деревьев две пчелы.

У нас было немало времени, чтобы освоиться с маневрами Куджо. Направление улья было отмечено первой и четвертой пчелами. Там, где пересекутся линии их полета, находится улей.

Куджо поставил Генри на место отлета первой пчелы и приказал ему протянуть руку в направлении ее полета. Эту предосторожность он принял, чтобы не сбиться с прямой. Захватив топор, он двинулся к лесу по указанному направлению. Дойдя до опушки, он сделал зарубку на одном дереве и последовательно отметил новые данные относительно основного улья, вернулся на лужайку и поставил Франка к дереву, откуда вылетела четвертая пчела. Он снова углубился в лес, делая по дороге зарубки на деревьях. Идя попеременно то по одному, то по другому направлению, он стучал своим топором.

Когда он скрылся из виду, мы побежали вдогонку, так как наше присутствие на лужайке уже не требовалось. Вскоре мы соединились с ним.

Приблизительно в двухстах шагах от опушки линии скрестились. Здесь росло несколько деревьев. Куджо, инстинктивно почуяв мед, заявил, что неподалеку находится улей. Бросив топор на землю, он приступил к осмотру деревьев.

По мере сил мы помогали ему, ища пчел, которые должны были хлопотать вокруг улья.

Внезапно Куджо радостно вскричал. Поиски увенчались успехом – улей найден!

Улей был обнаружен на высоком платане. На коре виднелись следы липких пчелиных лапок. Вокруг улья деловито хлопотали пчелы.

Это было высокое дерево с дуплом, в котором мог свободно поместиться человек. Очевидно, улей был расположен в самой глубине дупла.

Было уже поздно, и мы решили отложить на следующий день войну с пчелами.

35. Украденный мед

Нетрудно срубить и расколоть дерево. Но как же отвоевать мед у семи-восьми тысяч пчел, вооруженных ядовитым жалом?

У нас не было серы, да мы и не могли бы ее использовать, потому что нелегко выкурить пчел из расположенного на значительной высоте улья. Срубив дерево, мы тоже ничего не добьемся, потому что взбешенные пчелы не подпустят нас к улью. Как же приступить к делу?..

Куджо по-прежнему не посвящал нас в свои планы. По его совету мы приготовили две пары замшевых рукавиц. Одна предназначалась для меня, другая – для Куджо, потому что старые его перчатки износились. Мы вдвоем должны были лезть за медом, остальные – ждать в отдалении.

Кроме рукавиц мы запаслись кожаными масками. Вы помните, что мы носили плащи из толстой оленьей замши, и вы поймете, что все пчелы мира не представляли для нас никакой опасности.

Мы захватили с собой топор, чтобы срубить дерево, и несколько лубков для меда. Приехав на лужайку, мы, как и накануне, распрягли Помпо и привязали его к дереву. Мы оставили его здесь, боясь, что раздраженные пчелы сорвут гнев на неповинном животном. Забрав все снаряжение, мы отправились к улью.

Странное дело: среди пчел царило большое волнение! Они тысячами кружились вокруг дупла, то влетая, то вылетая обратно. В тишине было явственно слышно их жужжание.

– Взгляните, – сказал Куджо, удивленный непонятным явлением. – Можно подумать, что они обеспокоены каким-то врагом.

Однако возле улья не было никакого животного. Да и не существует в животном мире храбреца, который не боялся бы пчелиных укусов. Ясно, что ни белка, ни хорек, ни куница не осмелятся сунуть нос в пчелиный улей.

Утро стояло солнечное. Это был первый жаркий день в году. Быть может, пчелы, обрадовавшись летнему дню, вылетали из улья?

Не находя лучшего объяснения, мы удовлетворились этим и, не откладывая дела в долгий ящик, приступили к рубке дерева.

Куджо яростно ударял топором, и белые щепки платана разлетались в стороны.

Не успел он нанести и десяти ударов, как мы, к ужасу своему, услыхали глухое, отнюдь не приветливое рычание.

Куджо остановился. Мы испуганно озирались по сторонам, не зная, что предпринять.

Я говорю – испуганно, потому что ворчание было угрожающим и страшным. Это мог быть только крупный хищный зверь.

Но где он? Тщетно искали мы его: никого поблизости не было.

Снова раздалось страшное рычание. Казалось, что оно исходит из-под земли. Нет, оно доносится… из дупла.

– Это медведь! – вскричал Куджо. – Мистер Ролф, я узнаю его рычание…

– Медведь, – машинально повторил я, вздрогнув от страха. – Медведь подбирается к сотам… Спасайтесь, Мария!

И я торопил Марию и детей, отгоняя их от дерева.

Генри и Франк заявили, что они остаются, и мне еле удалось их удалить. Они вооружились карабинами и клялись, что давно мечтают об облаве на медведя.

Наконец я уговорил их уйти, заявив, что нельзя покидать мать и сестер в минуту опасности. Кто защитит их в случае внезапного нападения? Мальчики со вздохом покорились.

Теперь мы поняли причину пчелиной тревоги: медведь полез за медом. Удары топора смутили его покой, и, несомненно, он сейчас вылезет…

Я схватил карабин, а Куджо держал наготове топор; я надеялся пристрелить медведя, как только покажется из дупла его голова.

К нашему удивлению, мы увидали не голову, а бесформенную черную тушу: это медведь задом спускался с дерева.

Мы не стояли, разинув рты: я выстрелил в нависшую над нами тушу, а Куджо со всего размаха ударил медведя топором в зад. Одного этого удара было достаточно, чтобы убить животное, но, к нашему ужасу, раненый медведь полез наверх и снова скрылся в дупле.

Что он задумал? Сможет ли он перевернуться в дупле, чтобы высунуть оттуда голову?

Случайно взгляд мой упал на два кожаных плаща, валявшихся на земле.

Отчего не попробовать заткнуть ими выход? Я бросил карабин и свернул плащи. Куджо поспешил ко мне на помощь. Через минуту дупло было плотно закупорено кожаным свертком.

Мы обнаружили на своей одежде кровавые пятна. Значит, медведь ранен. Вряд ли он немедленно вылезет. У нас была минутная передышка. Пока один из нас стерег медведя, другой натаскал крупных камней, которыми завалили медвежью темницу. Внимательно осмотрев дерево, мы убедились, что другого выхода нет. Медведь был крепко заперт.

Я вспомнил о Марии и детях, наверно, беспокоившихся о нашей участи, и поспешил на поляну, чтобы сообщить о победе.

Дети запрыгали от радости. Так как опасность миновала, все вернулись в лес, к медвежьему логову.

Мы бы выпустили медведя на свободу, если б не боялись такого опасного соседства; благоразумнее покончить с ним.

Сначала я принял его за бурого медведя, и эта мысль повергла меня в ужас. Бурого не одолеть нам с помощью огнестрельного оружия, так как пули не всегда пробивают его толстую шкуру. Но тотчас я вспомнил, что они не лазают по деревьям. Наш пленник принадлежал к породе черных, более подвижных медведей.

Как добраться до него? Можно, конечно, оставить его в дупле и ждать, пока он не околеет с голоду.

Этот план мы тотчас отвергли, сообразив, что пленник успеет уничтожить весь мед. К тому же не исключена возможность, что он протолкнет лапой заграждение и выберется на свободу. Трудно предугадать образ действий раненого зверя. Он притаился в дупле, и мы не слыхали больше его ворчанья. Животное было слишком измучено и напугано, чтобы немедленно предпринять вылазку.

Неопределенное ожидание нам наскучило. Мы решили пробуравить небольшую дыру в полом дереве, чтобы пристрелить засевшего в дупле медведя.

Сказано – сделано. Прогнившее дерево легко поддалось, и мы заглянули в дупло. Животного не было; очевидно, медведь застрял наверху. Признаков жизни он не подавал. Напуганный грозной встречей и избегая вторичного столкновения, он притворился мертвым.

– Подкурим дупло, – предложил Куджо, – тогда медведю придется вылезать.

Я оценил остроумный совет негра, и мы тотчас наложили сухих листьев в дыру, пробитую топором, вытащили плащи и плотно заложили выход камнями. Когда огонь занялся, мы заткнули и второе отверстие, чтобы дым не улетучивался.

Плоды нашего предприятия не замедлили сказаться: легкий голубоватый дымок просочился из-под камней. Испуганные пчелы целым роем покинули гнездо. Такой способ выкуривать пчел из гнезда раньше не приходил нам в голову, иначе мы не стали бы запасаться масками и перчатками.

Медведю пришлось туго: он зарычал и забился, но вой его с каждой секундой становился все глуше. Задыхаясь от дыма, он захрипел, как астматик. Жалобные стоны сменились протяжным воем, и наконец наступила полная тишина.

Сильный удар сотряс все дерево: это медведь провалился вниз.

Мы прислушались: ни звука, ни движения. Куджо вытащил траву, которой мы заткнули второе отверстие: оттуда вырвался густой столб дыма. Не было сомнения, что медведь задохся: ни одно живое существо не может выжить в такой атмосфере.

Раскидав камни, мы вытащили побежденного зверя.

Куджо на всякий случай размозжил ему голову топором. В его густой и длинной шерсти мы нашли сотни мертвых пчел: окуренные дымом, они упали вниз со своих сотов.

Внезапно Куджо заметил, что загорелось дерево.

Когда мы вытащили пробку, огонь распространился, и загорелась сухая кора.

Неужели погибнет мед, на добычу которого мы потратили столько трудов?

Как спасти его?

Была только одна возможность отстоять соты: срубить как можно скорее дерево и отпилить верхнюю часть, где помещался улей.

Хватит ли времени на эту операцию?

Огонь быстро распространялся.

Заткнув отверстие, чтобы уменьшить приток воздуха, Куджо принялся за дело. Он яростно рубил ствол, и щепки разлетались во все стороны.

Наконец дерево подалось. Все отбежали, кроме Куджо, знавшего, на какую сторону оно упадет.

Кр-рак! Кр-рак! – раздался глухой треск, и смоковница с шумом свалилась, покрыв землю густой листвой.

Как только дерево свалилось, Куджо принялся колотить его с другой стороны, словно платан был драконом, которому сказочный герой рубит головы.

Вскоре он отсек полый ствол, где помещался улей. К великой нашей радости, огонь не добрался до сотов; мед только слегка продымился, но это нас не очень огорчило. Мы не нашли ни одной пчелы – улей словно вымер. Нам не пришлось использовать маски и рукавицы. Кстати, медведь, опередивший нас, не успел даже хорошенько полакомиться медом: почти все соты были целы.

Мы взвалили тушу медведя на повозку. Нельзя было в нашем положении пренебрегать медвежьими окороками и шкурой. Затем, окопав землю вокруг тлеющего дерева, мы пустились в обратный путь.

36. Драка оленей

Основная задача, которую мы себе поставили, не была еще исполнена. Кроме стада индюков мы не приручили ни одного полезного животного.

В один прекрасный день, преследуя вместе с Генри оленей, мы сговорились затравить собаками первое животное, которое нам попадется, чтобы взять его живьем. Мы надели намордники на наших псов, боясь, что они искусают свою жертву, и отправились в отдаленный лес, где, по нашим наблюдениям, держались стада оленей. Чтобы олень, выглянув из-за кустов, не застал нас врасплох, мы шли молча, насторожившись и стараясь ступать бесшумно, и не спускали глаз с пышных зарослей.

Наконец мы выбрались на небольшую поляну. По нашим сведениям, это было оленье пастбище. Мы удвоили внимание, но собак все еще не спускали с привязи.

Внезапно странные звуки донеслись с поляны. Казалось, множество животных в остервенении били копытами по земле. Кроме топота мы различили шум от столкновения твердых предметов, словно полдюжины сильных борцов дрались на дубинках. Через короткие промежутки воздух оглашался прерывистым ржанием, слегка напоминавшим лошадиное.

– Что это может быть? – спросил озадаченный Генри.

– Не знаю, – ответил я, пожимая плечами.

– Это схватка каких-то зверей… Но в чем дело? Прислушайся, отец, ты не различаешь оленьего ржания?

– Пожалуй. Возможно, что это оленье стадо. Не понимаю, отчего они беснуются… Ну и шум же!

– А может, на них напал какой-нибудь хищник – медведь, пантера или волк?

– Олени не остались бы на месте, а тотчас удрали бы от врага. Лоси и олени больше доверяют быстроте своих ног, чем силе рогов. Они трусливые животные. При виде пантеры или медведя они всегда спасаются бегством. Твоя догадка неправильна. Подойдем и посмотрим, что делается на поляне.

Мы проскользнули между деревьями, стараясь не ступать на сухие листья и не задевать веток на ходу.

Вскоре, притаившись за деревом, мы увидели, что происходит на поляне.

В центре прогалины стояли шесть крупных красных оленей, старые самцы, как мы заключили по их ветвистым рогам.

Все шестеро ожесточенно сражались, то один на один, то все против всех. Изредка они разбегались в разные стороны, чтобы тотчас наброситься друг на друга с новой силой.

Они бились копытами и с такой силой наносили удары рогами, что раздирали шкуру противника, и клочья шерсти летали по воздуху, как хлопья рыжей ваты.

Это было увлекательное зрелище. Мы не спускали глаз с великолепных животных, затеявших страшную борьбу. На случай приближения оленей мы держали карабины наготове.

Иногда противники падали на землю, но тотчас вскакивали и с дикой яростью бросались друг на друга.

Больше всех нас заинтересовали двое самцов, самые крупные и старые, судя по ветвистым рогам. Остальные четверо избегали их, и под конец старики отделились и вступили в единоборство. Нанеся друг другу несколько ударов, они, словно по взаимному соглашению, отошли шагов на двадцать от поля битвы; потом, вытянув шеи и опустив головы, как быки, бросились друг на друга. Услышав треск, мы с Генри подумали, что рога обломались; однако мы ошиблись.

После минутного боя олени остановились перевести дыхание, но не отпрянули друг от друга, как делали раньше. Вот они снова приступили к сражению и вскоре опять застыли на месте; казалось, что воспаленные ноздри исторгают пламя, а головы у врагов склеились.

Между их единоборством и дракой остальных оленей было так же мало общего, как между беспорядочной уличной свалкой и дуэлью.

Тем временем четверка оленей приблизилась к нам, и мы приготовились достойно их встретить.

Вот они подходят. Мы с Генри спустили курки. Один из оленей упал. Остальные, перед лицом опасности забыв о вражде, дружно умчались в лес.

Мы подбежали к упавшему животному и, считая, что второй самец, в которого метил Генри, тоже ранен, спустили вдогонку собак, сняв с них предварительно намордники.

Занятые приготовлениями к травле, мы позабыли о старых оленях. Каково же было наше удивление, когда мы увидели, что двое стариков с прежним ожесточением сражаются на поляне.

Первым нашим движением было зарядить карабины; но нам не пришлось пустить их в ход, так как собаки, забыв о преследовании раненого оленя, стремительно набросились на драчунов и одним прыжком отрезали им отступление.

Что за чудо! Старые самцы по-прежнему стояли друг против друга, склонив головы и не обращая внимания на собак; они так увлеклись поединком, что даже не заметили опасности.

Приблизившись, мы поняли причину их мнимого героизма: они сцепились рогами и не могли распутаться.

Враждебные действия давно прекратились, должно быть, с той минуты, как старики в последний раз сшиблись рогами. Сейчас, опустив головы, они стояли друг против друга, напуганные и посрамленные. Наверно, они раскаивались в своем безумии.

Оленьи рога эластичны. Они искривились от страшного удара и сейчас, как причудливое дерево, возвышались над склоненными головами врагов.

Послав Генри домой за Куджо, я приказал захватить пилу и вернуться с повозкой, чтобы погрузить на нее убитого оленя. Кроме того, Генри должен был привезти веревок, чтобы стреножить двух пленников.

Когда он удалился, я начал свежевать убитого оленя, оставив в покое его уцелевших товарищей.

Старики явно смущались своей беспомощностью. Они бы, несомненно, погибли, если бы мы их покинули на произвол судьбы. Не появись в роковую минуту люди, соперники пали бы жертвой волков или других хищников; в лучшем случае они должны были околеть от голода и жажды.

Наконец приехал Куджо с пилой и веревками. Крепко связав матерых самцов, мы распутали сцепившиеся рога и разъединили злополучных бойцов. Затем мы взвалили всех трех – убитого и двух живых – на повозку и с богатой добычей вернулись домой.

37. Западня

Куджо обнес оградой оленье пастбище. Изгородь была настолько высока, что олени не могли перескочить через нее.

С одной стороны пастбище выходило на озеро. Мы пустили оленей за ограду, и, почувствовав себя на свободе, они несказанно обрадовались.

Мы мечтали заполучить самку, чтобы наши старые драчуны не скучали.

Однажды вечером, сидя у очага, мы измышляли способы ловли и строили тысячи проектов. Генри предложил пристрелить самку, окруженную телятами, чтобы завладеть ее детенышами. Мы знали, что они не покидают мать, даже убитую, и потому их легко будет поймать. Но жена моя и Франк энергично запротестовали против ненужной и отвратительной, как они выразились, жестокости.

Не знаю, какими аргументами поддержали бы они свое гуманное выступление. В последнее время Франк и его мать сделались энтомологами и немало насекомых загубили для своих коллекций, о чем свидетельствовали ящики, куда они прятали свои находки.

Почему можно безнаказанно убивать жуков и муравьев, а нельзя даже в случае нужды пристрелить оленью самку? Это по меньшей мере непоследовательно. К счастью для Франка, спор не завязался, так как Генри и я отказались от первоначального плана, но не из гуманных соображений, а потому, что нам пришлось бы слишком долго ждать, пока вырастут телята. Нам нужны не маленькие, а две взрослые самки.

– Отец, – сказал Генри. – Почему бы нам не построить загон на манер нашего оленьего парка? Мы бы сделали только один выход. Два высоких забора врезаются в глубь леса и постепенно суживаются, как ножки циркуля. Загнанные в широкие ворота олени никуда не смогут удрать. Давайте попробуем. По-моему, это отличная идея.

– Знаю, но только она невыполнима. Во-первых, нам понадобится несколько недель на одну только рубку деревьев для изгороди; во-вторых, откуда мы созовем охотников со сворами гончих и лошадьми для оленьей травли?.. Я придумал другое. Не помнишь ли, где мы видели между двумя деревьями множество следов от оленьих копыт?

– Да, да. У соленого источника.

– Отлично. Выроем между этими деревьями глубокий ров, замаскируем его листьями, травой и хворостом – и посмотрим, что из этого выйдет. Что ты возразишь на это предложение?

– Волчья западня? Это очень остроумно.

На следующее утро, захватив лопату и кирку, мы поехали с Куджо в лес. В намеченном месте мы первым долгом отметили границы рва; в длину он имел восемь футов, а в ширину граничил с обоими деревьями.

Куджо рыл землю, а я рубил мешавшие ему корни. Генри заравнивал углы и стенки рва.

Землю мы свалили на повозку и отвезли в лес, чтобы не вызвать подозрений у пугливых животных. Земля была рыхлая и податливая, и за пять часов мы справились со своей задачей. В глубину ров имел около семи футов – этого было вполне достаточно, чтобы упавшие олени не выбрались из западни.

Сверху мы накрыли ров настилом из хвороста и свежего тростника. Затем набросали листьев и сена. Покончив с этим, мы тщательно замели все следы работы и, захватив инструменты, уехали домой.

На рассвете мы отправились к западне. Еще издали, к радости своей, мы увидали, что настил измят.

– Мы не вернемся с пустыми руками, – ликовал Генри и, опередив нас, побежал к западне.

Увы, нас ждало жестокое разочарование. В глубокой яме мы обнаружили только костяк оленя. Часть шкуры и рога были целы.

Все вокруг рва говорило о жестокой ночной схватке. Окровавленные листья и трава покрывали костяк животного. На песке виднелись кровавые следы.

Волки опередили нас и расправились с оленем, попавшим в западню.

Куджо поехал домой за инструментами и по возвращении с нашей помощью углубил ров. Теперь он достигал двенадцати футов в глубину. Мы снова заровняли стены и позаботились, чтобы дно было шире верхнего отверстия. Покончив с этим, мы снова замаскировали яму хворостом, листьями и травой.

На следующее утро мы явились со всей семьей к соленому источнику. Франк, Мария и обе девочки не пожелали оставаться дома. Всем было любопытно, чем кончится наша затея. Куджо вооружился своим первобытным копьем, Генри и я – карабинами. Даже тихоня Франк захватил из дому лук. Мы боялись столкновения с волчьей стаей.

Подойдя ко рву, мы заглянули в него. Верхнее отверстие, как я говорил, было проделано небольшое, и потому в глубине ямы царила темнота. Мы различили только сверкающие глаза. Их было несколько пар, и они горели, как раскаленные угли.

Каким животным они принадлежат? Вот в чем загадка. Тщетно ломали мы над ней голову.

Я приказал отвести детей в сторону, сам лег животом на землю и заглянул в яму. Я насчитал не меньше шести пар глаз, но, к моему удивлению, все они отличались друг от друга и по форме, и по цвету. Казалось, что яма полна самыми разнообразными породами.

Мне пришло в голову, что в западню попала пантера с детенышами. Так как она легко могла выскочить, я тотчас встал и попросил Марию вместе с детьми сесть в повозку и ждать нас в отдалении, пока не выяснится, что за звери притаились в яме.

Расширив отверстие, чтобы осветить внутренность ямы, мы снова заглянули туда.

К нашей радости, первое, что нам бросилось в глаза, была оленья самка; присмотревшись, мы увидали у ее ног двух очаровательных детенышей с коричневой шкуркой, очевидно, самцов.

Кому же принадлежат сверкающие, как раскаленные угли, глаза, которые мы различили в темноте?

То были трое волков.

Куджо тотчас убил их копьем.

Мария снова присоединилась к нам. Куджо спустился в яму, и с его помощью мы вытащили на веревке самку с детенышами и, связав их, положили на повозку.

Таким же способом подняли трех волков и отнесли туши их в глубь леса. Затем, замаскировав яму, которая могла еще послужить западней, вернулись домой, радуясь, что пополнили свои богатства. Не менее приятно было нам, что мы уничтожили трех волков. Эти хищники в огромном количестве расплодились в долине и вечно беспокоили нас.

Самым примечательным во всей этой истории было то, что трое волков пощадили робкую оленью самку с детенышами. Одолеть ее было легко, но они не тронули ее.

Дело в том, что из всех животных, населяющих долину, волк – самое умное и сообразительное.

Впоследствии мы сделали попытку захватить волка живьем. Сначала вместо капкана мы поставили клеть, вроде тех, что Франк употреблял для ловли индюков. Для приманки был положен кусок дичи. Наутро мы обнаружили множество волчьих следов, но ни один хищник не попал в западню.

Испробовали мы другой капкан, крышка которого механически захлопывалась, когда срывали с крюка приманку, лежавшую на земле.

Наутро, увидав, что крышка захлопнута, мы подумали, что волк попал в западню.

Не тут-то было: приманка была похищена, но волк исчез. Самое странное было то, что под стенками западни мы обнаружили глубокую яму: это волк, попавший в капкан, прорыл подземный ход, выводивший наружу.

Вырыли мы ров наподобие того, в котором провели ночь три волка в соседстве с оленьей самкой. На настил мы положили для приманки кусок дичи. Он остался нетронутым. Всю ночь бродили волки вокруг ямы, но ни один не попался в западню.

Систематические неудачи обескуражили нас. Нам необходимо было вести энергичную борьбу с волками, чтобы очистить от них соседние рощи. Время от времени мы пристреливали серых, но, так как промахи во время ночной охоты неизбежны, мы решили не тратить на них зарядов.

Наконец Куджо вспомнил, как уничтожают волков в «доброй старой Вирджинии». Его предприятие увенчалось успехом. Западня была копией мышеловки. Гибкое деревцо, согнутое дугой, выпрямляется, когда хватают приманку, и в то же мгновение на вора падает тяжелый чурбан.

Благодаря изобретению Куджо мы в течение нескольких дней размозжили голову десятку волков. Но вскоре звери перестали хватать приманку.

Все эти случаи я привожу для иллюстрации ума и сообразительности волков. Но только впоследствии мы поняли, почему уцелела оленья самка с детенышами, попавшая в волчью компанию. Очевидно, это были те же волки, что, пожрав накануне оленя, благополучно выскочили из неглубокого рва. На следующую ночь они, не заметив перемены, спрыгнули в яму, но, убедившись, что она стала глубже, тотчас заподозрили ловушку. Всю ночь волки метались, ища выхода и не обращая внимания на оленей. Под утро, отчаявшись, они забились в темный угол; быть может, они надеялись остаться незамеченными. Во всяком случае, им было не до еды. В этом состоянии мы их нашли. Они были напуганы больше оленя.

Не думайте, что я преувеличиваю. Через месяц мы столкнулись с подобным же явлением. В капкан к Франку попали индюк и лиса. Несмотря на то что столь разнородные существа провели вместе несколько часов, лиса не выщипнула у своего товарища по несчастью ни одного перышка из хвоста!..

Я слыхал однажды про пантеру, попавшую во время наводнения на крошечный островок вместе с оленем и не тронувшую его. Кровожадный зверь, поглощенный мыслью о спасении, позабыл об охоте.

В этом отношении животные напоминают людей: нередко ведь перед лицом опасности заклятые враги действуют сплоченно, как лучшие друзья.

38. Опоссум

В скором времени одна из лесных прогулок едва не кончилась для нас трагически. На этот раз меня сопровождал Франк, а Генри остался с матерью дома. Мы отправились на поиски испанского мха, который паразитирует на дубах в низменных частях долины. Высушенный и очищенный от колючих стебельков, мох этот служил нам для набивки тюфяков, вполне заменяя волос и морскую траву.

Пошли мы пешком, потому что лошадь нужна была Куджо для полевых работ: только что был снят первый урожай кукурузы, и мы готовились ко вторичному посеву.

Захватили мы с собой только длинные ремни, чтобы можно было взвалить на плечи перевязанную груду мха.

Долго бродили мы по рощам в поисках подходящего дерева. Наконец, почти у подножия горы, нам попался развесистый дуб; испанский мох густо облепил низко растущие ветки и свисал, как лошадиная грива.

Мы оборвали мох сначала с нижних веток, а затем, вскарабкавшись на дерево, очистили дерево от шелковистого паразита.

Во время работы внимание наше было внезапно привлечено щебетом и писком небольших птичек, порхавших в ветвях вяза, росшего рядом с нашим дубом. Мы оглянулись и увидели щебетуний. То были трупиалы, или балтиморские иволги.

Франк вспомнил, что, подходя к дубу, мы спугнули этих хорошеньких пичужек. Но что сейчас встревожило трупиалов? Они перескакивали с ветки на ветку и жалобно пищали.

Охваченные любопытством, мы спрыгнули с дерева и подбежали к вязу.

На земле, почти под деревом, мы заметили странный движущийся предмет. Не сразу поняли мы, что это такое. Неужели животное? Нет, мы никогда не видели такого зверька. Топорщилась сплошная масса голов, ушей, хвостов… Мы насчитали более полудюжины хвостов. Нелепое существо медленно подвигалось к вязу.

Внезапно все головы и хвосты рассыпались во все стороны, и на земле запрыгало множество зверьков величиной с мышь, а в центре мы увидали матку, стоявшую на задних лапках.

Да это самка опоссума. Размерами она была с кошку; мне понравилась ее серебристо-серая шкурка с низким густым волосом. Тупая мордочка напоминала свиной пятачок, но была значительно тоньше, а длинные усы торчали, как у кошки; прямые короткие уши рожками стояли на голове; сверкали острые зубки, а небольшие и толстые лапки заканчивались острыми когтями и напоминали скорее руки, чем ноги. Нелепый длинный чешуйчатый хвост, похожий на крысиный, ниточкой волочился по земле.

Но самым странным в этом диковинном зверьке было нечто вроде кармана или сумки на животе, откуда только что выпрыгнули детеныши. По этому признаку опоссума относят к животным сумчатым.

Детеныши до смешного походили на матку: та же шерстка, лапки, узкие мордочки и длинные чешуйчатые хвосты. Мы насчитали тринадцать веселых зверьков, прыгавших и игравших в траве.

Самка, освободившись от своей ноши, быстро забегала вокруг вяза. Трупиалы в тревоге метались в листве. Иногда они с размаху бросались вниз, длинными крыльями почти задевая мордочку серебристого опоссума. Но напрасно они пытались спугнуть разорителя птичьих гнезд. Опоссум не обращал внимания на враждебные действия пичужек. Насторожившись, самка разглядывала вяз. Внимание ее было сосредоточено на гнезде, свисавшем с верхней ветки, как узкий мешок, или, вернее, чулок, набитый сеном.

Наконец опоссум приступил к действиям. Он приблизился к детенышам, игравшим в траве, и созвал их пронзительным писком. Несколько штук прыгнули в сумку, которую мать гостеприимно распахнула; двое, обмотав свои тоненькие хвосты вокруг материнского, вскарабкались на ее спину и почти потонули в густой шерсти. Двое или трое взобрались на плечи.

Забавно было смотреть, как крохотные зверьки облепили мать, ползали по ней и высовывали лукавые мордочки из сумки.

Мы думали, что самка повернет обратно со своей ношей. Не тут-то было: с необычайной ловкостью она взлезла на вяз. На первой же ветке она остановилась. По одному вытаскивая детенышей из сумки, она заставляла их обвиваться хвостами вокруг ветки, пока все не повисли на дереве головами вниз.

Внизу еще прыгали пять-шесть маленьких опоссумов. Самка спустилась за ними и втащила их на дерево. Через минуту тринадцать зверьков качались, подвешенные в ряд на ветке, и, казалось, чувствовали себя превосходно.

Это было такое комическое зрелище, что мы с Франком невольно улыбнулись при виде этих своеобразных живых подвесок. Однако мы не проронили ни слова, чтобы не спугнуть опоссума, все манеры которого нас живо интересовали.

Пристроив детенышей на нижней ветке, самка полезла наверх, обнимая дерево передними лапками, как обезьянка, и цепляясь острыми когтями. Наконец она забралась на ветку, где находилось гнездо трупиала. Самка остановилась и нащупала лапкой ветвь, словно пробуя ее крепость. Предосторожность была не излишней: вяз был одним из крупнейших экземпляров этой породы, какие только нам случалось видеть; тонкая ветка росла одиноко, и в случае падения зверьку не за что было бы зацепиться.

Однако птичьи яйца возбудили аппетит лакомого опоссума, и он осторожно пополз к гнезду. Не успел зверек добраться до своей цели, как сухая ветка затрещала под его тяжестью. Это обстоятельство, да еще крики птиц, кружившихся над его головой, заставили опоссума отступить. Затем, оглядевшись вокруг, он заметил, что ветки соседнего дуба нависают над самым гнездом. Слезть с вяза и вскарабкаться на дуб было делом одной минуты. Серебристая шкурка исчезла в густой листве, но вскоре зверек показался на дубовой ветке, простиравшейся над старым гнездом.

Обкрутившись хвостом вокруг ветки и повиснув головой вниз, самка опоссума сильно раскачалась, надеясь таким образом добраться до гнезда. Она раскрывала рот, выпускала когти, вытягивала передние лапки, но, несмотря на все усилия, не могла схватить гнезда.

Постепенно она распускала кольца хвоста, чтобы уменьшить расстояние между передними лапками и приманкой; но ничего не помогало. Мы ожидали, что она вот-вот сорвется с ветки, в охотничьем пылу позабыв об осторожности. Однако опоссум благоразумно отказался от своей затеи и, вскочив обратно на ветку, со злобным писком спустился вниз.

Злость неудачливого охотника не поддается описанию: самка ворчала, крутила головой, скалила зубы. Вскарабкавшись на вяз, где висели детеныши, она грубо побросала их на землю и сама спрыгнула вниз. В одно мгновение детеныши расположились для путешествия, спрятавшись в сумку и забравшись к матери на спину.

Опоссум важно удалялся под торжествующие крики трупиалов, праздновавших легкую победу.

Пора было нам вмешаться в дело. Мы выступили вперед, отрезав зверьку отступление.

При нашем появлении самка свернулась в клубок, так что нельзя было различить ни головы, ни лап и упала ничком, притворяясь мертвой. Некоторые детеныши последовали примеру матери. Казалось, будто в траве валяется большой клубок шерсти и пять или шесть маленьких.

Хитрость бедной самки не удалась: она недооценила наших умственных способностей. Уколотая острием стрелы, она зашевелилась, вскочила на задние лапки и попробовала кусаться. Но сопротивление было сломлено. В один миг мы обуздали опоссума. Надев на него намордник, мы привязали его к дереву, решив на обратном пути забрать домой все семейство.

39. Мокассиновая змея и пекари

Мы вернулись к дубу, чтобы продолжать сбор мха. Весело обсуждали мы забавную сцену, которую нам довелось подсмотреть. Франк радовался, что благодаря опоссуму нашел гнездо иволги балтиморской. Для его коллекции не хватало именно этих птиц, и он собирался завладеть птенцами, как только они вылупятся из яиц. Но вдруг птицы, совершенно успокоившиеся после поражения опоссума, снова разволновались; на этот раз крики их звучали еще тревожнее.

– Вероятно, появился второй опоссум, – заметил Франк. – Уж не самец ли разыскивает свою семью?

Мы прервали работу, заинтересовавшись новым птичьим бедствием. Виновник тревоги не замедлил обнаружиться: это был крупный экземпляр одной из самых ядовитых змей. Большая плоская голова, выдающиеся клыки, блестящие глаза – все это внушало глубокий ужас и отвращение. Змея высовывала раздвоенный влажный язык, сверкавший на солнце, как пламя. Она направлялась к дереву, на котором висело гнездо.

Мы, притаившись, следили за ее движениями, не подавая признаков существования. У подножия дерева она остановилась.

– Как по-твоему, отец, – шепотом спросил Франк, – эта гадина полезет сейчас на дерево, чтобы разорить гнездо?

– Нет, – ответил я, – мокассиновые змеи на деревья не карабкаются – иначе птицы и белки не имели бы шансов на спасение. Змея преследует только одну цель – еще больше запугать пичужек, если это возможно… Смотри!

Действительно, змея обвилась вокруг дерева и, вытянув шею, высунула язык, словно собираясь лизнуть кору.

Трупиалы, решив, что она сейчас полезет на дерево, спустились на нижние ветки; они хлопали крыльями, перескакивали с сучка на сучок, и в неистовом гомоне их слышался и страх, и гнев.

При их приближении змея широко распахнула омерзительную пасть, готовясь проглотить неосторожных пернатых дикарок. Она не спускала блестящих глаз с беспомощных красавиц, словно гипнотизируя их.

Птицы, вместо того чтобы сидеть, притаившись около своих гнезд, кружили над ее головой, лишь изредка присаживаясь на ветки, но ни на минуту не выпуская из поля зрения своего врага. Постепенно они снижали круги; движения их становились медленнее, крики – глуше.

Наконец одна из них, выбившись из сил и, быть может, завороженная взглядом змеи, как подстреленная, упала на землю рядом с пресмыкающимся.

Что за странность! Змея, вместо того чтобы наброситься на свою жертву, внезапно отползла от дерева, даже не глядя на поверженную птичку.

Трупиалы, оправившись от испуга, вспорхнули на верхние ветки и умолкли.

Мы не могли опомниться от удивления: что за странная развязка охоты?

– Кто еще появится на смену змее? – спросил у меня Франк, заинтересованный нелепым поведением змеи.

Я не успел ответить, потому что разгадка явилась сама собой: из густых, казалось, непроницаемых зарослей колючего кустарника вылезло животное величиной с волка, с серой, с черным отливом шерстью.

Туловище у него было плотное, упитанное и покрытое не шерстью, а грубой жесткой щетиной, на спине доходившей до шести дюймов в длину и слегка спадавшей на одну сторону, как лошадиная грива. Короткие уши, полное отсутствие хвоста; на ногах копыта, а не кости, как у хищников; сильно развитые челюсти. Торчащие наружу белые клыки придавали животному устрашающий вид. Рыло необычайно напоминало свиное. И действительно, это был мексиканский дикий кабан, или пекари, как его называют.

Мы заметили, что по его пятам следуют два поросенка; значит, как и опоссум, то была самка с детенышами. Нам везло сегодня на четвероногих матерей.

Пришельцы остановились под деревом. Трупиалы при виде их снова разволновались и подняли крик. Но кабаниха не обратила ни малейшего внимания на птиц. Она рыла пятачком землю, ища зерен или желудей. Другая пожива ее не интересовала.

Внезапно пекари почуял змею; он поднял голову и принюхался: мерзкий запах мокассиновой змеи привел его в ярость. Он метался из стороны в сторону, ища следов. Сначала он направился в ту сторону, откуда приползла змея, но, тотчас заметив ошибку, пошел по второму следу.

Тем временем змея удирала со всей прытью, на которую была способна. На свое несчастье, мокассиновая змея не умеет карабкаться на деревья, поэтому ей оставалось надеяться только на свою быстроту.

Мы заметили ее между группой деревьев; она каждую секунду поднимала голову и с тревогой оборачивалась назад; спустившись по пологому склону, она направилась к невысокому холму, отстоявшему на небольшом расстоянии от нашего пригорка.

Она была еще на полпути, когда услышала, что ее догоняет кабан, который бежал с опущенной головой, принюхиваясь к помятой траве.

Со своей наблюдательной вышки мы внимательно следили за этими своеобразными гонками.

Приблизившись к змее, кабан остановился и взглядом измерил пространство, отделявшее его от врага. Взъерошенная щетина дыбом встала на спине, словно иглы дикобраза.

Змея, видимо, перепугалась. Глаза утратили свой властный, жестокий блеск, так волновавший несчастных птиц. Даже чешуя, казалось, поблекла и обесцветилась.

Внезапно кабан рванулся, подбежал к змее и навалился на нее всей своей тушей. Пресмыкающееся вздрогнуло и вытянулось на земле. Кабан с неожиданной для него легкостью отпрыгнул, снова налетел на змею и изо всей силы стал топтать ее копытами. Змея только извивалась. Наконец кабану удалось вонзить клыки в шею пресмыкающегося и в несколько мгновений покончить с ним.

Бездыханная змея вытянулась на траве. Победитель-кабан испустил громкий торжествующий крик, очевидно, призывая детенышей. Поросята вылезли по его зову из высокой травы, где они прятались во время боя, и с веселым хрюканьем подбежали к матери.

40. Бой кугуара и пекари

Мы с Франком радовались исходу сражения. Сам не знаю, почему, мы были на стороне кабана, хотя он, если бы мог, сожрал бы птиц и разорил бы их гнездо. Да и птицы не такие уж невинные щебетуньи. Сколько букашек и бабочек уничтожают эти прожорливые создания! В сущности, и каждое животное, и птица – настоящий хищник и сочувствия не заслуживает. Но таков уж закон природы. С незапамятных времен змея внушает человеку глубочайшее инстинктивное отвращение. Все рассказы о злобе, силе и вреде, приносимом змеями, сильно преувеличены. Она чрезвычайно редко бросается на человека, а он преследует змею, как кровного врага. Вокруг змей созданы тысячи легенд, и путешественники охотно рассказывают об удавах, душивших в своих объятиях людей, об укусах, причинявших немедленную смерть, и прочих ужасах. Встретив змею на дороге, всякий вскакивает с повозки, чтобы размозжить ей голову камнем. Даже неядовитые змеи разделяют общую участь. Не знаю, справедливо ли это, но так повелось с древних времен, и мы, уже обогащенные опытом и познаниями, с таким же отвращением взираем на змею, как и дикари.

Несмотря на сочувствие победителю, мы решили убить его. В сущности, нас соблазняли детеныши. Их жирные окорока внесли бы некоторое разнообразие в наше скромное меню. Они вполне бы заменили нам домашних поросят, хотя мясо их по вкусу скорее напоминает заячье. Чтобы оно стало съедобным, нужно, убив животное, вырезать одну железку около самого крестца, которая распространяет неприятный мускусный запах. Поросят тотчас после этой операции жарят, так как через некоторое время мясо снова становится непригодным в пищу.

Мы с Франком ломали голову над тем, как взять живьем двух хрюкающих детенышей, даже не подозревавших о грозившей им опасности; мы уже облизывались, предвкушая редкое угощение.

Пока поросята находятся при матери, нечего надеяться на успех. Ведь к свирепому пекари нельзя подступиться. Даже с собаками мы не отважились бы на безнадежную борьбу, зная, как силен и зол кабан. Самая смелая собака в ужасе отступает перед ним.

Итак, нам не завладеть поросятами, пока мы не избавимся от их матери. Но как приступить к делу? Самое простое, конечно, пристрелить…

Тут Франк впал в нестерпимую сентиментальность. Он стал доказывать, что жестоко без нужды убивать зверей, хотя бы кабанов, которые, как он знал, отличаются свирепостью и не щадят ни оленей, ни козулей, ни других беззащитных тварей.

Кабаны, между прочим, развелись в большом количестве в окрестных лесах, а это было очень опасным соседством. Мне не раз приходилось слышать об охотниках, искалеченных и убитых этими страшными зверями. Поэтому нельзя было упускать живьем кабана, и, не обращая внимания на разглагольствования сына, я вытащил карабин.

Тем временем кабан разделывал убитую змею. Первым долгом он оторвал голову от туловища и, придерживая его передними лапами, содрал чешую, точно рыболов, который чистит скользкого угря. Потом он с жадностью набросился на белое мясо змеи, изредка бросая убогие подачки хрюкающим от удовольствия поросятам. Семейный обед, признаться, производил отталкивающее впечатление.

Я зарядил карабин и уже собирался спустить курок, когда взгляд мой упал на неожиданно подкравшегося зверя. Один вид его наполнил меня смятением и ужасом.

Кабан находился приблизительно в пятидесяти шагах от дерева, на котором мы сидели, а в тридцати шагах от него я заметил зверя совершенно другой породы.

Размерами он был с теленка, но приземистей, подвижней, с более гибким и вытянутым туловищем. Шкура была темно-коричневая, с красным оттенком, но на груди и животе выделялись светлые, почти белые пятна. Уши темные, небольшие; морда напоминала кошачью. Но спина, не выгнутая, как у кошки, казалась скорее вдавленной и была значительно ниже сильно развитых плеч. Хищник этот, действительно, принадлежал к кошачьей породе.

Мы никогда раньше не видали этого зверя, внушившего нам глубокий ужас, но тотчас догадались, что перед нами кугуар, или пума.

Впервые со дня приезда в эти места мы испытали настоящий животный страх, к слову сказать, вполне обоснованный.

Дикий кабан – грозный и опасный враг, но мы знали, что благодаря своей неповоротливости на дерево он вскарабкаться не может, и потому не тревожились за свою участь. С кугуаром дело обстояло хуже. Ловкий, увертливый и подвижный, как белка, он легко вскакивает на деревья и, подстерегая добычу, сплошь и рядом маскируется в листве, чувствуя себя, пожалуй, более уверенно на гибких ветвях, чем на твердой земле.

Обернувшись к сыну, я знаком приказал ему не шевелиться и молчать, чтобы ни одним звуком не выдать своего присутствия.

Кугуар, крадучись, приближался к увлеченному пиршеством кабану. Хищный зверь полз на брюхе, не спуская глаз с тупорылой обжоры, и размахивал длинным хвостом, как кошка, подстерегающая жаворонка, греющегося на солнце.

Кабан с жадностью пожирал змею, не подозревая о надвигающейся опасности. Вся эта сцена происходила на открытой поляне, не поросшей даже кустарником; только одинокий дуб простирал свои ветки невдалеке от места, где пировал кабан.

Кугуар полз в высокой траве, маскировавшей его движения; внезапно он остановился, как бы обдумывая план нападения. Очевидно, скелет змеи, павшей жертвой кабана, напоминал ему о силе страшных белых клыков. Чтобы парализовать движения кабана, нужно было внезапно вспрыгнуть ему на спину. Расстояние было еще настолько велико, что одним прыжком кугуар не мог покрыть его.

Сейчас хитрый зверь изыскивал способ подкрасться незамеченным.

Тут он заметил дуб, ветви которого нависали над полем недавней битвы кабана и змеи. Решение принято: кугуар повернул обратно, бесшумно прополз по траве и обходным движением достиг противоположной стороны дерева.

Вот он выпрямился и с молниеносной быстротой вскарабкался наверх. До нас донесся едва уловимый шорох – это когти кугуара цеплялись за кору.

Посторонний звук обеспокоил кабана; оторвавшись на секунду от своего занятия, он с грозным хрюканьем повернул голову; но, не заметив врага, подумал, очевидно, что покой его нарушен белкой, и, успокоившись, снова принялся за еду.

Тем временем кугуар взлез на дерево и, осторожно ступая, пробрался на нижнюю ветку. Затем, напружинившись всем телом, как кошка перед прыжком, с диким ревом обрушился на кабана. Когти его вонзились в затылок врага, и всей своей тяжестью он прижал его к земле.

Кабан жалобно завизжал и сделал попытку сбросить кугуара. Оба зверя покатились по земле. Эхо подхватило вопли кабана. Подбежали поросята; они в испуге заметались, оглашая воздух хрюканьем и визгом.

Кугуар сражался молча. Он взвыл только в минуту нападения и больше не издал ни звука. Дело в том, что он вцепился зубами в свою жертву и ни на секунду не выпускал ее. Когтями же он нещадно терзал кабана.

Битва продолжалась недолго. Кабан внезапно умолк и свалился набок. Высвободиться от страшного врага ему не удалось. Кугуар, прильнув к затылку убитого кабана, жадно пил теплую кровь, потоком струившуюся из раны.

Мы сочли неблагоразумным мешать кровожадному зверю. Не желая разделить участь кабана, мы сидели, притаившись, на ветке, боясь шелохнуться или неосторожным движением выдать свое присутствие.

Кугуар находился теперь шагах в тридцати от нас, так как во время битвы продвинулся в нашу сторону. Я не прочь был подстрелить его, воспользовавшись тем, что он поглощен едой, но боялся, что одной пулей не уложишь, а только раздразнишь сильного зверя. Если рассвирепевший кугуар набросится на нас, то очень сомнительно, на чьей стороне окажется победа. Рисковать я не хотел и предпочел выжидать, надеясь, что кугуар, насытившись, уйдет, не заметив нас.

Недолго пришлось мне наблюдать за пиршеством кугуара: едва окончился поединок, как раздались странные воинственные крики. Они доносились из лесу. Кугуар тотчас их услышал, вскочил и в тревоге насторожил уши.

Одну секунду хищное животное колебалось, видимо, не желая бросать свою добычу. Наконец, приняв внезапное решение, он впился зубами в кабана, вскинул его на спину и побежал.

Не успел он сделать нескольких шагов, как звуки, долетевшие до нас, стали явственнее, и на прогалине появилось множество черных животных.

То было стадо пекари в двадцать или тридцать голов; они сбежались, привлеченные предсмертным визгом убитой самки. Со всех сторон надвигались они с грозным хрюканьем.

Бежать в лес кугуару не удалось. В одну секунду кабаны, сгрудившись, окружили его; воинственное хрюканье не предвещало ничего хорошего. Прорваться через оцепление без боя было невозможно.

Кугуар, видя, что отступление отрезано, освободился от ноши и прыгнул на ближайшего кабана, который, не выдержав стремительной атаки, тяжело рухнул набок. Но в ту же секунду его родичи набросились на обидчика, и земля оросилась кровью кугуара. Раненый зверь мужественно защищался в течение нескольких минут и нанес нападающим крупный ущерб. Круг постепенно суживался. Уже многие кабаны выбыли из строя, и кугуар сделал последнюю попытку перескочить через живую баррикаду.

Кабаны, внимательно следившие за каждым его движением, загораживали ему проход и терзали клыками его гладкую шкуру.

Наконец героическим усилием кугуар прорвался сквозь вражеский строй. Кровь заледенела в наших жилах, когда мы увидали, что он несется к нашему убежищу. Непрочна была наша крепость!

В полном отчаянии я поднял карабин, готовясь к безнадежной борьбе. Не успел я выстрелить, как над моей головой, как стрела, пущенная из лука, пронесся кугуар. Когти его задели дуло моего карабина. Я почувствовал горячее звериное дыхание на своем лице.

Кабаны преследовали его до подножия дерева. Перед этим неодолимым препятствием неповоротливые животные остановились. Одни с поднятой головой бегали вокруг дерева, другие в бешенстве грызли кору и подрывали корни. Все они нестройным хором хрюкали и ворчали: то была музыка разочарования и злобы.

От страха мы с Франком буквально оцепенели. В горле пересохло, язык не повиновался, в глазах рябило. Мы не знали, на что решиться…

Сверху нас сторожил хищный кугуар, который одним прыжком мог добраться до нас и перегрызть нам горло. Я не спускал с него глаз, и мне показалось, что он готов броситься.

Внизу шумело многоголовое кабанье стадо. Это был не менее страшный враг, и, спустись мы на землю, кабаны растерзали бы нас на куски.

Не все ли равно: умереть от кабаньих клыков или от когтей кугуара? Надо было действовать. Мне понадобилось полминуты, чтобы принять решение.

Я пришел к выводу, что для нас наибольшую опасность представлял кугуар. Для кабанов мы были недосягаемы. Дольше оставаться во власти кугуара было безумием. Прежде всего нужно отделаться от него.

Кугуар застыл на ветке, куда он скрылся от разъяренного стада. Если бы не ужас, который ему внушали кабаны, он, конечно, напал бы на нас. Очевидно, он боялся, оступившись, сорваться с дерева, прямо на головы своих врагов. Вот чем объяснялось его миролюбие.

Но я знал, какая участь нас ждет, если кабаны, наскучив ожиданием, отойдут от дерева. Как это ни странно, но только благодаря их присутствию мы уцелели.

Сын мой был безоружен. Он захватил, правда, из дому лук и колчан, но оставил их под деревом, и кабаны уже растоптали хрупкое деревянное оружие.

Я пересадил Франка за свою спину, чтобы самому отразить нападение кугуара, если мне не удастся уложить его первым выстрелом.

Мы быстро поменялись местами, стараясь двигаться бесшумно, чтобы не испугать злобного зверя, ворчавшего над нашей головой.

Затем я осторожно поднял карабин и, опираясь рукой на соседние ветки, нацелился в голову кугуара, туловище которого было скрыто густой листвой.

Грянул выстрел. Дым ослепил меня, и я не сразу узнал, какие результаты имело мое выступление; но я услыхал сухой треск веток, шелест листьев и, наконец, шум падения тяжелого тела.

Тотчас кабанье стадо подняло отчаянный вой.

Я взглянул вниз. Окровавленный кугуар отбивался от кабанов; но сопротивление его было сломлено, и белые клыки вонзились в тело хищника.

41. Осада

После победы над кугуаром мы уверовали в свое спасение. Какое счастье – избежать верной смерти! Мы с Франком едва не плакали от радости.

Мы думали, что кабаны, насладившись победой над врагом, рассеются по лесу. Увы, радость наша была преждевременной! Вскоре, убедившись в своей ошибке, мы испытали горькое разочарование…

Кабаны разделались с убийцей своего родича, но, вместо того чтобы уйти, с злобным хрюканьем окружили дерево; с ненавистью поглядывая на нас, они подрывали корни и грызли кору. Гибель кугуара их не удовлетворила. Видно, они поклялись сожрать нас. Странная благодарность союзникам, которые помогли им покончить с врагом!

Мы сидели на одной из нижних веток и со своей наблюдательной вышки отлично видели кабанов. Легко было забраться и выше, но в этом не было надобности. Нам грозило не нападение кабанов, а голодная смерть, если не снимут осады. К несчастью, всего можно было ожидать от этих свирепых животных. Охотники не раз говорили мне о чудовищном упорстве кабанов.

Сначала я не хотел стрелять в них, рассчитывая, что злоба их уляжется и они уйдут. Мы взлезли немного выше и спрятались в листве, чтобы не мозолить им глаза.

Прошло около двух часов, не принеся с собой никаких перемен.

Кабаны, действительно, успокоились и утихли, но по-прежнему окружали дерево, собираясь, по-видимому, довести осаду до конца. Некоторые прилегли даже на землю, чтобы в свое удовольствие провести время, но все были налицо.

Терпение мое истощилось. Я знал, что дома наше длительное отсутствие вызовет тревогу, и Генри с Куджо отправятся на поиски. Этого-то я и боялся: по нашим следам они выйдут на прогалину и наткнутся на стадо кабанов. Кто знает, успеют ли они вовремя вскарабкаться на дерево, чтобы избежать нападения.

Это соображение побудило меня перейти в атаку. Я решил испробовать, какой эффект произведут на кабанов один-два выстрела. Быть может, мне удастся их спугнуть.

Итак, я отважился на вылазку. Спустившись на нижнюю ветку, чтобы не промахнуться, я начал стрелять. Каждый раз метил в грудь одному из кабанов; пять раз спустил я курок и уложил пятерых пекари.

Уцелевшие животные странно отнеслись к опустошениям, произведенным мною в их среде. Ничуть не устрашенные гибелью своих родичей, они набросились на теплые трупы и растерзали их. Затем снова подступили к дереву и яростно заколотили копытами о ствол, словно хотели взобраться наверх.

К огорчению своему, я убедился, что у меня остался только один заряд. В шестой и последний раз разрядил я карабин и убил еще одного кабана.

Но какая разница – двадцать пять их или тридцать! Кабаны обнаружили полное равнодушие к смерти…

Сознавая свое бессилие, я вернулся к Франку на верхнюю ветку. Оставалось только запастись терпением и тешить себя надеждой, что ночью странное войско, осаждающее не менее диковинную крепость, удалится, отчаявшись в успехе. До нас все еще доносилось хрюканье кабанов и хруст отдираемой коры; но мы больше не обращали на них внимания и, пристроившись поудобнее, отдались на волю судьбы.

Вскоре я почувствовал запах дыма; сначала мы подумали, что это дым от пороховых разрядов, медленно поднимающийся с земли. Но запах становился назойливее, и, как справедливо заметил Франк, дым был другого цвета, чем тот, который получается от порохового разряда.

Дым разъедал нам глаза; у нас запершило в глотке; мы кашляли и утирали слезы. Дымовая завеса застилала землю – я не видел больше кабанов, но мерзкое хрюканье свидетельствовало о том, что они не ушли.

Однако в какофоническую музыку примешивались ноты смятения и страха.

Тут только сообразил я, что пыж после выстрела попал в груду сухого мха, собранного нами, и она занялась. Догадка подтвердилась: дым рассеялся, и сверкнули языки яркого пламени. Это горел мох. Дерево наше пока что было в безопасности.

Мы поднялись под самую крону, чтобы спастись от дыма. Мы боялись, что огонь распространится и, добравшись до нас по развесистым ветвям, вынудит нас спрыгнуть на землю. К счастью, нижние ветки были очищены от горючего мха. Пламя стелилось по земле и до верхних веток подняться не могло.

Выбравшись из дымовой завесы, мы увидали кабанов, сбившихся в кучу на некотором расстоянии от дерева и, видимо, напуганных пожаром.

– Надо использовать благоприятный момент, – сказал я. – Благодаря дыму они не заметят нашего бегства.

Но все же я медлил, желая получше освоиться с местностью и выяснить, куда ветер гонит дым и огонь. С подветренной стороны не было ни одного животного, и мы легко могли удрать.

Мы собирались уже привести наш проект в исполнение и, спустившись на нижнюю ветку, соскочить на землю, как до слуха нашего донесся отдаленный лай.

Звуки эти наполнили мое сердце самыми мрачными предчувствиями. Я узнал лай наших псов. Генри или Куджо, а может, и оба вместе, идут сюда в сопровождении собак.

Несчастье неизбежно: кабаны растерзают их!

При этой мысли мне едва не сделалось дурно.

Лай все приближался, и вскоре мы услышали человеческие голоса. Сомнений не было – это могли быть только Генри и Куджо, разыскивающие нас в лесу.

Что предпринять? Дождаться, пока они подойдут и пока собаки будут отбиваться от кабанов, закричать Куджо и Генри, чтоб они взлезли на дерево Это рискованно…

Нет! Пусть Франк остается на месте, а я пробьюсь сквозь дым и огонь, побегу навстречу Куджо и предупрежу его об опасности. Кабаны не заметят моего бегства, потому что меня скроет дымовая завеса. Голоса доносились именно с подветренной стороны, и у меня были все основания надеяться на счастливый исход.

Приняв решение, я не стал медлить. Поручив Франку незаряженный карабин и вооружившись ножом, я спрыгнул с дерева и, топча горящий мох, бросился к своим близким.

Мох уже догорал. Охотничьи сапоги защищали ноги от ожогов. Я мчался что было духу, задыхаясь и дрожа от волнения.

Пробежав около ста шагов, я заметил вблизи собак, потом Генри и Куджо. Но в то же мгновение, случайно оглянувшись назад, я увидел, что меня по пятам преследует все стадо.

Я успел отчаянным криком предупредить своих и вскарабкаться на дерево, когда разъяренные кабаны уже настигали меня.

Генри и Куджо последовали моему примеру и быстро взлезли на одно из соседних деревьев. Собаки с лаем ринулись на кабанов, пытаясь отогнать их, но, испытав удары кабаньих клыков, с жалобным визгом отступили к дереву, на котором спаслись Куджо и Генри. На их счастье, ветви росли довольно низко, Куджо втащил собак наверх – не то они, наверно, разделили бы участь кугуара.

Кабаны, раздраженные атакой, преследовали собак до самого дерева. Снова повторилась вся свистопляска кабаньей осады, но я уже ничего не боялся, так как знал, что мой сын и друг в сравнительной безопасности.

Со своей вышки я не видел ни Генри, ни Куджо, но зато превосходно различал черное стадо, осаждавшее их. Я слышал также голоса Генри и Куджо, звонкий лай собак и глухое ворчанье кабанов. То был чудовищный концерт.

Наконец раздались выстрелы, и кабаны один за другим стали падать на землю.

Куджо вопил изо всех сил, и я видел, как через равные промежутки времени опускалось его копье, врезаясь в самую гущу врагов.

Кровь сочилась с железного острия, и с каждым ударом убывало число пекари. Генри непрерывно стрелял, и оба так хорошо поработали, одни – копьем, другой – карабином, что вскоре вся земля была устлана трупами, и лишь несколько кабанов уцелели от бойни. Устрашенные участью родичей, они с хрюканьем убежали в лес.

Победа была полная, и кабаны, очевидно, потеряли охоту сражаться с людьми. Убедившись в исчезновении врага, мы соскочили с деревьев и поспешили домой, чтобы успокоить Марию, встревоженную нашим продолжительным отсутствием.

С тех пор нам нередко случалось встречать в лесу кабанов; мы даже захватили живьем нескольких поросят; но ни разу ни один кабан не напал на нас.

Понятливые животные смело бросаются на врагов, пока их однажды не победят; испытав на собственной шкуре чью-нибудь силу, они избегают встречи с победителем и при виде его бросаются в бегство. В нашей долине было, очевидно, только одно стадо, наполовину уничтоженное нами; урок пошел на пользу кабанам, и они раз и навсегда запомнили, что человека нужно бояться.

На следующий день, хорошо вооружившись, мы вернулись на поле битвы, чтобы забрать позабытую накануне самку опоссума. К нашему разочарованию, мы ее не нашли. Она перегрызла веревки и удрала вместе со своими детенышами.

42. Встреча с черными волками

В течение лета мы дважды снимали урожай кукурузы, потому что она созревает приблизительно в два месяца. Двадцать раз наполняли мы повозку, увозя зерно домой. Этого запаса было вполне достаточно на всю зиму.

Следующий год прошел так же, как и первый. Мы собрали весной кленовый сок и посеяли пшеницу и кукурузу. В нашем питомнике появились новые гости – олени и антилопы. Захватили мы также волчицу с многочисленным потомством.

Нечего говорить, что свирепую волчицу нам пришлось пристрелить, но волчат мы в конце концов приручили. Они ничуть не дичились и были послушны, как псы, с которыми, кстати сказать, жили в большой дружбе, словно чуя родственную породу.

Я не стану упоминать о целом ряде охотничьих приключений. Лишь одно из них, из ряда вон выходящее, заслуживает вашего внимания.

Дело было в середине зимы. Глубокий снег лежал на полях, и стояли жестокие холода. То была самая суровая зима из всех, прожитых нами в одиноком жилище в пустыне.

Озеро замерзло, и гладкий лед сверкал, как стекло. Немало времени уделяли мы катанью на коньках, вносившему некоторое разнообразие в монотонную зимнюю жизнь. Даже Куджо заразился нашей страстью и не отставал от нас.

Франку принадлежало первенство: он был самым искусным и ловким конькобежцем.

Однажды мальчики вдвоем отправились на озеро. Куджо и я остались дома, заканчивая какую-то спешную работу.

До нас доносились взрывы хохота и скрип коньков, разрезающих лед.

Внезапно мы услыхали отчаянный призыв на помощь Я вздрогнул.

– Роберт! – закричала моя жена. – Дети провалились в прорубь. Беги!..

Мы бросили работу и побежали к дверям. Я схватил веревку, которая случайно попалась мне под руку, а Куджо взял на всякий случай копье.

Приготовления заняли полминуты, и мы уже мчались к детям.

Каково же было наше удивление, когда мы увидели мальчиков около противоположного берега. Они быстро скользили по направлению к нам. В то же мгновение я понял причину их испуга: их по пятам преследовала стая волков.

То были не мелкие волки долины, которых ребенок может отогнать палкой, а крупные звери, известные под названием «черные волки Скалистых гор». В стае было шесть волков, причем каждый из них был вдвое крупнее серых обитателей пустыни. Подвижные, сильные, отощавшие от длительного голода, с взъерошенной черной шерстью, они производили жуткое впечатление. Волки бежали, опустив головы и высунув, как собаки, красные языки. На солнце сверкали ослепительно-белые клыки. Их вид не предвещал ничего хорошего.

Не теряя времени на праздные размышления, мы бросились к озеру. Я отшвырнул ненужную веревку и поднял с земли первое попавшееся нераспиленное полено.

Куджо опередил меня и уже летел по снегу со своим копьем. У Марии хватило присутствия духа, чтобы вернуться домой за карабином.

Генри бежал впереди. Волки уже почти догоняли Франка. Нам это показалось странным, так как Франк был отличным конькобежцем. Очевидно, от испуга у него подкашивались ноги.

Мы звали, махали, кричали, чтобы вернуть ему бодрость. Он подвергался страшной опасности. Расстояние между ним и волками с каждой секундой сокращалось.

– Они растерзают Франка! – в отчаянии закричал я.

Не тут-то было: Франк сделал крутой поворот и с криком торжества помчался в сторону. Теперь Генри улепетывал от волков, и мы дрожали за второго сына. Черные хищники уже приблизились к нему, когда Генри, повторив маневр брата, ускользнул в сторону, а волки по инерции пронеслись мимо; но вскоре они тоже повернули, и, так как Генри был ближе, чем Франк, хищники погнались за ним. Тогда предприимчивый Франк поспешил на помощь к брату. Он с громким криком побежал вслед за стаей, чтобы раздражить волков и отвлечь их внимание от Генри.

В эту минуту Генри, вторично проделав спасительный маневр, ускользнул от врагов.

Франк закричал брату, чтобы он бежал к берегу, а сам, промелькнув перед волками, навел всю стаю на свои следы.

Мы с удивлением наблюдали за героическим мальчиком. Вот он снова переменил направление и уводит волков от брата…

Невдалеке от берега находилась глубокая прорубь, именно туда побежал Франк. Думая, что он упустил из виду это обстоятельство, мы закричали ему, чтобы он не оступился. Но Франк знал, что делает. Приблизившись к проруби, он повернул под прямым углом и помчался к нам.

Волки, находившиеся на расстоянии нескольких шагов от Франка и разгоряченные погоней, не заметали опасности. Впрочем, они все равно не смогли бы остановиться. Через мгновение мы увидели, как хищники один за другим провалились в прорубь.

Я поспешил туда вместе с Куджо, и, орудуя дубиной и копьем, мы в одну минуту перебили пять волков.

Шестому удалось выскочить из проруби; он оцепенел от холода и страха. Я думал, что он удерет от нас, но тут раздался выстрел, и животное с протяжным воем упало на лед.

Обернувшись, я увидел Генри с моим карабином. Мария, зная, что он превосходный стрелок, дала ему мой карабин.

Волк был тяжело ранен. В бешенстве он барахтался по льду, но подбежал Куджо и покончил с ним.

Франк был героем дня. Но сам он ни словом не заикнулся о своем подвиге, хотя, несомненно, гордился им. Если б не его находчивость, Генри, конечно, был бы растерзан голодными хищниками.

43. Большой лось приручен

Через три года колония наших бобров стала настолько многочисленной, что мы решили приступить к охоте на «стариков» и к заготовке мехов. Звери к нам совсем привыкли и принимали пищу из наших рук. Таким образом, мы могли завладеть обреченными в жертву бобрами, не возбуждая тревоги в остальных.

Для этой цели мы вырыли небольшой бассейн, сообщавшийся с запрудой посредством шлюзованного канала; здесь происходила обычно кормежка животных. Каждый раз, когда мы бросали в бассейн душистые корни сассафраса, бобры устремлялись в канал, и нам оставалось лишь закрыть шлюз за первым попавшимся зверьком. Умерщвление бобров производилось бесшумно, и так как никто из них не вернулся назад, чтоб рассказать приятелям об ожидающей их участи, а ловушка была неизменно и гостеприимно открыта, то бобры, несмотря на всю свою проницательность, ни о чем не догадывались. Западня не внушала им ни малейших подозрений, и они позволяли себя заманивать один за другим.

В первый период этой кампании мы добыли на две тысячи пятьсот фунтов стерлингов мехов и фунтов на триста кастореума. На второй год добыча удвоилась. Тогда-то мы построили новый бревенчатый дом, в котором живем и сейчас. Старый дом мы обратили в склад для хранения и сушки мехов.

Третий год и два следующих оказались не менее доходными. В складе нашем хранится на десятки тысяч фунтов стерлингов доброкачественного товара. Живых бобров я расцениваю в пятнадцать тысяч фунтов стерлингов, а вместе с пушниной и побочными продуктами все наше состояние выражается в сорока тысячах фунтов.

Итак, друзья мои, пророчество жены оправдалось: мы разбогатели в пустыне.

По мере накопления ценных товаров нас начал преследовать неотвязный вопрос: когда и каким образом мы доставим их на рынок?

Вопрос был чрезвычайно трудный. Ведь лишенные сбыта меха теряли для нас всякую ценность; мы могли извлечь из них не больше пользы, чем путник, умирающий от голода в пустыне из золотого самородка. Между тем, несмотря на окружавшее нас изобилие, мы все же чувствовали себя пленниками гостеприимной котловины, а покинуть ее было так же нам невозможно, как жертвам кораблекрушения выбраться с островка, затерянного в океане. Среди прирученных нами животных не оказалось ни одного вьючного или годного для упряжи. Помпо была единственной представительницей транспорта, но бедная кобыла уже порядком состарилась. Когда мы соберемся покинуть лощину, Помпо едва ли будет в состоянии волочить ноги и уж, конечно, не вывезет фургона с целым семейством и несколькими тысячами бобровых шкурок.

Этими мыслями омрачалось наше безмятежное счастье.

Мы с Марией готовы были остаться хоть навсегда в чудесной долине, но приходилось думать о будущем детей: надо было вернуться, чтобы дать им образование. Нельзя было воспитать детей оторванными от человеческого общества. Мы не вправе были навязывать молодому поколению свой вкус к уединенной жизни на лоне природы.

Я сказал жене, что отправляюсь верхом на Помпо к пограничным селениям Новой Мексики и вернусь оттуда с мулами, лошадьми и быками. Когда эти вьючные животные отдохнут и откормятся у нас в долине, мы рискнем на переезд. Но жена и слышать не захотела даже о кратковременной разлуке.

– Кто знает, быть может, ты не вернешься? – повторяла она, зажимая мне рот.

Впрочем, вдумавшись в свой проект, я сам признал его несостоятельным. Ведь если даже мне удастся пересечь пустыню, где найду я необходимые деньги для покупки вьючных животных? Мне не на что купить быка или осла. Жители Новой Мексики рассмеются мне в лицо.

– Не спеши, – говорила жена. – Мы так счастливы здесь. Придет время, мы закончим все сборы и так же благополучно покинем эти места, как в них обосновались.

И все разговоры об отъезде жена заканчивала этими ободряющими словами.

В спокойствии и твердости жены было нечто пророческое: она глубоко доверяла не столько нашей счастливой звезде, сколько богатству и разнообразию природы, с которой нас столкнула судьба. Чутьем своим она угадывала, что в этой природе мы найдем верную союзницу.

Однажды, на четвертый год нашей жизни в долине, когда мы заговорили в тысячный раз об отъезде, к нам подбежал запыхавшийся Генри с ликующим криком:

– Два лося! Два молодых лосенка поймались в западню. Куджо сейчас привезет их: они крупные, как телята…

В этой новости не было ничего исключительного: мы уже поймали несколько лосей в первую западню, и они паслись внутри изгороди. Теперь, правда, были пойманы молодые лоси, тогда как мы приручили пожилых. Вот чем объяснялась радость Генри.

Я не сразу оценил эту удачу и довольно равнодушно пошел с Марией взглянуть на пленников.

Куджо с мальчиками уже загоняли лосенков в закут. Тут я вспомнил, что когда-то читал, будто большого американского лося можно приручить; тогда им пользуются как вьючным животным. Привыкают лоси также и к упряжи.

Вы легко поймете, друзья мои, как загорелся я при этой мысли. Неужели нам удастся запрячь лосей в повозку? Неужто лоси вывезут нас из пустыни?

Все на свете возможно. Решили сделать опыт – и добились успеха.

Куджо, как вы знаете, великолепно управлялся с быками, запряженными в плуг или в фургон. Когда молодые лоси подросли, он приспособил их к плугу и обработал с их помощью несколько акров. За зиму он приучил их перетаскивать волоком хворост. Таким образом, лоси понемногу вошли в роль быков.

44. Охота за дикими лошадьми

Теперь, когда опыт дал хорошие результаты, нам оставалось лишь воспитать достаточное для нашей цели количество лосей. Мы изловили несколько детенышей, и Куджо приручил их уже описанным способом.

В те дни еще одно удивительное событие оправдало предсказания моей жены и лишний раз дало нам почувствовать, что мы родились под счастливой звездой.

Однажды утром, тотчас после восхода солнца, не успели мы еще протереть глаза, как на дворе послышался необычный тревожный шум: как будто топот множества копыт. Звонкое ржание, которым он сопровождался, окончательно нас убедило, что на дворе топочут лошади. В конюшне заржала Помпо, и кони ей дружно ответили.

– Индейцы! – промелькнуло у нас в мозгу. – Мы погибли…

Все бросились к оружию. Я, Генри и Франк схватили карабины, а Куджо – свое длинное копье.

Приоткрыв ставень, я беглым взглядом окинул двор: да, в самом деле лошади, но ни одного всадника! Лошадей было с полдюжины, разных мастей: белые, черные, пегие, и все притом пятнистые, как легавые собаки; они резвились на лужайке, ржали и прыгали, разметав хвосты и длинные гривы. Ни намека на седло или уздечку – как будто человек к ним никогда не притрагивался. Но так оно и было: к нам пожаловали дикие лошади прерий.

Теперь мы знали, что предпринять: лошади, очевидно, поднялись вверх по течению потока; покинув бесплодные восточные степи, они постепенно втянулись в долину, привлеченные ее сочной растительностью. Необходимо было отрезать им путь к отступлению.

Для этого требовалось преградить им выход из котловины; но как привести этот план в исполнение, не спугнув чуткий табун? Лошади паслись на лужайке возле самого дома, и нельзя было показаться на пороге, не обратив на себя их внимания. При малейшей тревоге они, разумеется, ускачут галопом, и мы никогда их больше не увидим. Приманить их поближе невозможно. Странствуя в степях, мы неоднократно встречали табуны диких лошадей, неизменно державшиеся на почтительном от нас расстоянии. Как это ни странно, но лошадь, которую считают лучшим другом и спутником человека, в первобытном состоянии боится людей. Она как будто угадывает, что нам нужны ее услуги и что знакомство с человеком повлечет для нее потерю свободы. Каждый раз, когда я сталкивался с этими вольными табунами, мне приходило в голову, что среди них находится беглянка, изведавшая всю горечь службы человеку и сумевшая внушить остальным страх перед поимкой. Так или иначе, дикая лошадь – самое пугливое животное.

Как же овладеть табуном? Однако мы нашли средство. Я велел Куджо взять топор и следовать за мной, а сам выпрыгнул в окно с противоположной стороны дома. Отделенные от лошадей новой бревенчатой постройкой, мы поставили себе задачей незаметно добраться до опушки, крадучись вдоль «склада мехов» и конюшни. Когда мы углубились по лесной тропе, Куджо принялся за работу. В какие-нибудь полчаса он срубил толстое дерево, и массивный ствол рухнул поперек дороги. Не довольствуясь этой преградой, мы накидали на нее ветвей; только крылатая лошадь могла преодолеть воздвигнутый нами барьер.

Затем мы вернулись домой – Куджо с топором за плечами – открыто и смело, ничуть не скрываясь от диких коней.

Завидев нас, лошади помчались к зарослям, но это нас не встревожило, так как мы твердо знали, что далеко они не убегут.

И в самом деле, оседлав и взнуздав Помпо и заготовив «лассо» из оленьих жил, мы в какие-нибудь три дня переловили всю «кавалькаду», как называют мексиканцы табун диких лошадей.

Их оказалось не шесть, а двенадцать.

Боюсь, друзья мои, вам наскучить слишком подробным рассказом. Я мог бы прибавить еще несколько приключений, но лучше сделаю это в другой раз. Вы еще услышите от меня, как мы приручили диких баранов и антилоп, как превратили в домашнее животное бизона горных прерий, как научились доить его самку и приготовлять сыр и масло из ее молока, как мы воспитали детенышей кугуара и черного медведя, как приманили к нашим берегам диких уток, лебедей, журавлей и пеликанов, которых вы здесь видите. За мной еще рассказ о том, как мы с Куджо и конями добрались пустынными степями до «роковой стоянки», как мы прозвали место умерщвления наших спутников, и благополучно вернулись на ферму с двумя лучшими фургонами, пороховой начинкой из пушечных ядер и множеством других необходимых вещей. Вас развлекут, пожалуй, наши встречи с волками, виверрами, дикими кабанами, пантерами и опоссумами, но сейчас вы слишком утомлены и хотите узнать развязку затянувшейся повести.

Прошло уже десять лет со дня нашего прибытия в этот цветущий уголок. Все эти годы мы прожили счастливо, глубоко удовлетворенные плодами своих усилий. Мы были настоящими «пионерами» и с гордостью сравнивали свою работу с достижениями первых американских поселенцев. Но дети наши, как видите, подросли без книжной науки и общества, и хотя природа и труд – отличные воспитатели, мы все же мечтаем познакомить их с цивилизованным миром и дать им основательное образование. Весной мы собираемся в Сент-Луис. Все готово к отъезду: лошади, фургоны и пушнина; ждем лишь последней зимней заготовки бобровых шкурок. Не знаю, вернемся ли мы когда-нибудь в эти безмятежные места, но память о них всегда останется с нами. Будущее темно, и мы предпочитаем в него не заглядывать. Во всяком случае, мы решили, покидая долину, сломать все изгороди и вернуть плененным зверям свободу и независимость.

А пока что, друзья мои, у меня к вам просьба: на дворе стоит поздняя осень, вы сбились с пути, а путешествовать в прериях зимой – небезопасно; останьтесь с нами до весны и отправимся вместе. Зима здесь короткая. Я постараюсь всячески ее скрасить. Обещаю вам все охотничьи радости, а с наступлением сезона займемся бобрами. Итак, вы остаетесь, надеюсь?

Эпилог

Предложение радушного фермера было принято; оно как нельзя более устраивало моего шотландского приятеля Мак-Кнайда, не желавшего разлучаться с дочерью. Мы знали, с какими трудностями сопряжена зимняя дорога в прериях. Но зима в этих широтах, по справедливому замечанию мистера Ролфа, короткая, и до весны оставалось недолго. Первобытная жизнь на цветущей ферме имела свои прелести, и мы прервали наше путешествие.

Ролф сдержал свое обещание и потешил нас большими охотничьими экспедициями; особенно интересной была облава на бобров: около двух тысяч трофеев.

Весной мы собрались в дорогу. Приготовили три фургона: два – для пушнины и драгоценного кастореума, третий – для женщин. Мы с мистером Ролфом и его сыновьями должны были ехать верхом. Предварительно разломали изгороди и вернули свободу зверям; однако мы позаботились о животных, отвыкших промышлять себе пропитание, и на первое время оставили им запас корма.

Выступив на север старинной тропой на Сент-Луис, мы прибыли туда в мае; насколько я помню, Ролф удачно продал свою пушнину…

Целые годы отделяют нас от этих событий. Автор повести провел их в отдаленной стране, куда не доходили вести о мистере Ролфе и его семействе. Всего несколько дней назад пришло письмо от Ролфа: в обычном жизнерадостном тоне он извещал меня, что все здоровы и жизнь складывается удачно. Франк и Генри окончили курс в колледже. Отцу не приходится за них краснеть, когда он их сравнивает с изнеженной городской молодежью. Луиза, дочь Мак-Кнайда, только что вышла из пансиона с нареченной сестрой своей Марией. Затем мистер Ролф сообщал мне о целом ряде предстоящих свадеб. Читателя вряд ли интересуют эти семейные радости, но я уверен, что дочь миссурийского плантатора, выходившая замуж за Франка, сделала выбор более удачный, чем все ее подруги. Как вы помните, мальчик Генри всегда покровительствовал черноокой Луизе: еще одна счастливая чета. Белокурая Мария выходила замуж за какого-то степного коммерсанта, и хотя это был грубоватый джентльмен, мистер Ролф не противился браку. Куджо тоже нашел себе подругу по сердцу.

Мистер Ролф сообщал мне, что намерен вернуться на ферму в прериях, как только схлынет волна семейных торжеств: таково было желание молодоженов и мистера Мак-Кнайда. Они вернутся с фургонами, лошадьми, быками и сельскохозяйственными орудиями. Ничто не могло поколебать их решения обосноваться в степях дружной маленькой колонией.

Письмо дышало здоровьем и радостью, и, вчитываясь в него, я вспомнил дни, прожитые мною в обществе этих славных людей, и поблагодарил судьбу, которая привела меня на «ферму в прериях».

1

См. примечания к роману в конце книги.

2

Автор писал эти строки в 1851 году. (Примеч. переводчика.)

Content

Рид Томас Майн Эсперанса. Изгнанники в лесу. Жилище в пустыне.

Майн РИД Cобрание сочинений в 27 томах. Том 19

ЭСПЕРАНСА

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

ИЗГНАННИКИ В ЛЕСУ

1. САМЫЙ ОБШИРНЫЙ В МИРЕ ЛЕС

2. БЕГЛЕЦЫ

3. ЯДОВИТЫЕ ДЕРЕВЬЯ

4. УЖИН ГУАПО

5. ПУНА

6. БЫК ПУНЫ

7. ВАКЕРО

8. ЛАМЫ, АЛЬПАКИ, ВИГОНИ И ГУАНАКО

9. ОХОТА ЗА ВИГОНЬЮ

10. ЛОВЛЯ КОНДОРА

11. ПЕРУАНСКАЯ ДОРОГА В ГОРАХ

12. ВСТРЕЧА НАД БЕЗДНОЙ

13. КРЕСТ В ЛЕСУ

14. ПОКИНУТАЯ МИССИЯ

15. ГУАКО И КОРАЛЛОВАЯ ЗМЕЯ

16. ПАЛЬМОВЫЙ ЛЕС

17. ПАЛЬМОВЫЙ ДОМ

18. ТАПИР

19. ОТРАВЛЕННЫЕ СТРЕЛЫ

20. МОЛОЧНОЕ ДЕРЕВО

21. ГИМНОТ И РЫБА-ЛЮДОЕД

22. ХИННЫЕ ДЕРЕВЬЯ

23. ДВА ТИХОХОДА

24. КАСКАРИЛЬЕРЫ

25. ПУМА И БОЛЬШОЙ МУРАВЬЕД

26. НАПАДЕНИЕ БЕЛЫХ МУРАВЬЁВ

27. МУРАВЬИНЫЙ ЛЕВ

28. БРОНЕНОСЕЦ И МЁРТВЫЙ ОЛЕНЬ

29. ОХОТА НА АРМАДИЛЛА

30. ОЦЕЛОТ

31. СЕМЬЯ ЯГУАРОВ

32. ПЛОТ

33. БРАТ-СПАСИТЕЛЬ

34. ВАМПИР

35. МАРИМОНДЫ

36. ОХОТА НА МАРИМОНД

37. НЕОЖИДАННЫЙ ГОСТЬ

38. МОРСКАЯ СВИНКА И КРОКОДИЛ

39. ЯГУАР И КРОКОДИЛ

40. АНАКОНДА

41. ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЕ ДЕРЕВЬЯ

42. ЧЕРЕПАХИ

43. БИТВА

44. ДВА ХРАБРЫХ КОРШУНА

45. ГАПО

46. КОСМАТЫЕ САКИ

47. МОСТ ЧЕРЕЗ ЗАЛИВ

48. ЛАМАНТИН, ИЛИ МОРСКАЯ КОРОВА

49. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Жилище в пустыне

1. Великая Северо-Американская пустыня

2. Снеговая вершина

3. Оазис в долине

4. Странная ферма

5. Ролф начинает свою историю

6. Плантация в штате Вирджиния

7. Караван

8. Рассказ Мак-Кнайда

9. В пустыне

10. Армадилл

11. Тощий бык

12. Дикие бараны

13. Лось

14. Гибель быка

15. Бесплодные поиски

16. Таинственное наводнение

17. Бобры

18. Жилища бобров

19. Умная белка

20. Дом без гвоздей

21. Битва с черными хвостами

22. Скунс

23. Соленый источник

24. Битва двух змей

25. Сахарное дерево

26. Кофе и хлеб

27. Вечные снега

28. Зверинец, птичник и ботанический сад

29. Охота

30. Дикобраз

31. Сражение дикобраза с куницей

32. Хитрость старого енота

33. Крошка Мария и пчела

34. В поисках меда

35. Украденный мед

36. Драка оленей

37. Западня

38. Опоссум

39. Мокассиновая змея и пекари

40. Бой кугуара и пекари

41. Осада

42. Встреча с черными волками

43. Большой лось приручен

44. Охота за дикими лошадьми

Эпилог

1