Услышь мою тишину

1

М.С.

«…Я оставлю свой голос, свой вымеpший лес —

Свой пpиют, чтобы чистые pyки yвидеть во сне…»*

Пелена удушающего смога повисла над крышами, кондиционеры гудят, сражаясь с жарой раннего июньского вечера. Летняя веранда кафе заполнена до отказа, официанты не справляются с наплывом посетителей.

Склонив голову, я сосредоточенно изучаю царапины на поверхности деревянного столика, пыль на стенках мутного стакана с едким оранжевым содержимым и жду.

— Чего тебе? — после десяти минут мучительного ожидания наконец раздается знакомый голос. Я напрягаюсь, но уверенно поднимаю взгляд.

Мама вытирает руки о край фартука, вскользь смотрит на меня, фиксирует внимание на дорожной сумке, притулившейся на свободном стуле, и устало признает:

— Убегаешь.

Я киваю:

— Уезжаю.

— А сюда для чего пришла?

Вопрос ставит в тупик, но я быстро прихожу в себя:

— Для того чтобы ты знала — со мной все будет хорошо. Не ищи меня и спи спокойно. — Я транслирую холодное равнодушие, и мама закусывает губу.

— Все сказала? Мне нужно идти.

Прежде чем она отворачивается, я подмечаю седину в выбившейся из-под поварского головного убора пряди, морщины и темные круги вокруг потухших бесцветных глаз.

Я тоже не заинтересована в долгом прощании — нашариваю теплую рукоятку трости, поднимаюсь и взваливаю сумку на плечо.

Не стоило сюда приходить. Мы не общались несколько месяцев, и никто из нас от этого не страдал…

Превозмогая привычное онемение в ноге, я спускаюсь по ступеням и выдвигаюсь в сторону железнодорожного вокзала. До него целая трамвайная остановка, но я иду пешком — медленно, выбиваясь из сил, поправляя сползающую с плеча пудовую сумку, сдувая со лба пропитавшуюся потом челку. Даже сворачиваю в парк, чтобы пройтись по знакомым до боли суетливым улицам.

Из матюгальников струится веселая музыка, лавочки в аллее до самого выхода заняты нарядными людьми, дети, крича и хохоча, яркими пятнами мелькают в зарослях кустарника, выбегают на дорожки и путаются под ногами. День города во всей красе.

Из обвитой хмелем беседки доносятся звуки аккордеона — парень в костюме мима с разукрашенным лицом улыбается прохожим, прерывает мелодию и машет рукой в белой перчатке милым девушкам, остановившимся его послушать.

Паша…

Опускаю голову и прибавляю шаг — хоть это почти для меня невозможно. Трость глухо стучит по брусчатке.

Когда-то я его знала — он, я и моя сестра представляли собой трио веселых, безбашенных неразлучных друзей.

Но я давно перестала считать общение с людьми полезным навыком.

* * *

В душном сумрачном плацкарте забрасываю сумку под сиденье, прислоняю трость к столику и, отодвинув занавесочку, устраиваюсь у окна.

Покачнувшись, поезд лениво трогается с места, разморенный пейзаж, состоящий из серых коробок складов и рядов колючей проволоки над ними, приходит в движение.

Попутчики шуршат пакетами и фольгой, распространяя тошнотворный запах несвежих продуктов, заводят робкие разговоры, гремят ложками и подстаканниками.

Разматываю наушники и отключаю посторонние звуки, прибавив громкость почти на максимум.

Склады за окном расступаются, оттесняются перелесками и полями, красный закат сменяется сумерками и ночной тишиной. Теперь в черном зеркале окна я вижу лишь свое бледное осунувшееся лицо.

Через несколько часов я приеду туда, где ни разу не бывала моя сестра. Приеду в то единственное место, где ее не было рядом.

_____________________________________

*Я. Дягилева «Чужой дом»

3

Дом Ирины Петровны отличается от остальных — крыша покрыта красной черепицей, над окном белеет тарелка спутниковой антенны, за высоким забором виднеется пляжный зонтик. Хозяйка дома — бухгалтер сельской администрации, незамужняя дама средних лет. Прошлым летом она на две недели вписала меня в одной из комнат просто так, бесплатно, ради компании и разговоров по душам.

Я с радостью согласилась — денег было в обрез.

В результате всю практику я спала до обеда, загорала в шезлонге, потягивая прохладный сок, а тихими тягучими вечерами пила чай на веранде и болтала с хозяйкой дома. В ту пору Ирина Петровна охаживала Володю — нового ветврача, приехавшего на местную ферму издалека, и частенько возвращалась за полночь, довольная и подшофе.

Все темы касались ее похождений, но и я не могла укрыться от расспросов. Именно тогда, стыдливо уставившись в чашку с распаренными листьями мяты, я впервые подумала о Паше не как о друге…

— Он симпатичный? — выдала Ирина Петровна, и я пораженно моргнула:

— Да…

— Умный, смелый, заботливый? Тебе весело с ним? — Она ждала ответа, подпирая пальцами в перстнях пухлую щеку, и я осознала с ужасом:

— Да!

В тот момент моя жизнь слетела с привычных рельсов.

В разлуке медовые глаза Паши стали казаться волшебными, солнечная улыбка — несказанно красивой, а без его теплых объятий знобило даже в жару.

Все мысли отныне были лишь о том, что я вернусь и признаюсь… Нервы натянулись в невыносимом напряжении, тоска поселилась под ребрами, мне не нравилось, что его сообщения в чате иногда были обращены к моей сестре.

Естественно, я забила на фольклор и древних старух, а отчет по практике готовила на этой же веранде при помощи ноутбука и всезнающего «Гугла».

Воспоминания кровью приливают к высушенному сердцу, согревая его.

У кованой калитки я останавливаюсь, пару секунд разбираюсь с щеколдой и прохожу по каменной дорожке к крыльцу.

Дом погружен в дрему, несмотря на эхо собачьего лая и крики петухов из соседних дворов. Еще слишком рано, Ирина Петровна, должно быть, спит. Но мой визит не станет сюрпризом — я написала ей вчера, как только приняла спонтанное решение валить из раскаленного загазованного города.

Вдохнув, я преодолеваю три ступени и нажимаю на кнопку звонка. Спустя несколько долгих минут тишины раздается щелчок, и заспанная Ирина Петровна предстает передо мной в алом халате поверх шелкового пеньюара.

Ее глаза расширяются, в них вспыхивает осознание.

— Проспала! — хрипит она, отнимает у меня сумку и гонит в прохладную глубину дома. — Ох, прости! Кофейку с дороги? Я сейчас покушать разогрею!

В панике она скрывается на кухне, а я оглядываю обстановку. Тут ничего не изменилось — модные журналы и косметические каталоги на столике, слишком вычурная одежда на вешалках в приоткрытом шкафу, коробка конфет и початая бутылка красного вина, в компании которых хозяйка всего этого великолепия слишком часто проводит одинокие вечера.

Отставляю трость в угол и сажусь на диван.

Я рада, что Ирина Петровна не заметила моего состояния, и облегченно вздыхаю.

Но она возвращается, ставит перед моим носом чашку кофе с молоком, бледнеет и опускается в кресло напротив:

— Владуся, что с тобой? Ты так похудела! Случилось что-то?!

— Авария. — Я равнодушно пожимаю плечами. — Несколько переломов и ожоги, но все обошлось. Я в норме.

— Господи!.. А как поживает мама? Как сестра? — Ирина Петровна тяжело дышит, но не унимается. — Как мальчик твой?

— У них все хорошо. А как ваш Володя?

— Ну, как… — Она краснеет и тут же спохватывается: — Влад, я на работу опаздываю. Буду часам к десяти. Вечерком. Тогда и поговорим обстоятельно! Занимай комнату. Я очень рада, что ты приехала!

* * *

Комната, что на месяц станет для меня родным углом, представляет собой шестиметровый закуток с окном в скошенном потолке. Через это окно по ночам видны звезды…

Утренний луч ползет по стене, по комоду с вязаной салфеткой под пустой вазой, по хрустальным фигуркам и антикварному будильнику. Его тиканье проникает в мозг, вязнет в нем, отдаляя реальность. Я снова «слышу тишину».

Падаю на кровать и давлю на виски пальцами.

Такой же теплый луч будил по утрам сестру, а она — меня, звонко смеясь и строя многословные планы на предстоящий день.

Без нее просыпаться и бродить по пустому городу стало невыносимо.

Медленно прихожу в себя, откидываюсь на мягкую подушку, пытаюсь дышать и мыслить.

Я ненавижу себя за то, что не призналась Ирине Петровне, как на самом деле обстоят дела. И вечером я буду вдохновенно врать ей в глаза о маме, о «парне», о сестре…

Наворачиваются жгучие слезы.

А что мне остается? Неужели рассказать правду?

А правда в том, что я не желаю общаться с мамой — ее безмолвное осуждение и скорбь бесят до тошноты. Я не желаю общаться с Пашей, который никогда моим парнем и не был. Ну а Стаси — яркого солнышка, самого лучшего человека на земле — по моей вине больше нет в живых.

Я даже не была на ее похоронах — лежала в отключке. Паша — широкая душа — лишь три месяца спустя поддался на уговоры и показал мне страшное фото, сделанное им на телефон. На нем наша Стася спала. С блаженной умиротворенной улыбкой на устах. В подвенечном платье. Со связанными белой тканью запястьями.

Ужасающая картинка до сих пор стоит перед глазами, хотя Паша сразу удалил то фото.

Мы со Стасей были двойняшками — совершенно разными, но единым целым. Мы вместе пришли в этот мир, но она теперь в ином. А моя душа все еще мечется в тишине, в надежде обрести смысл.

Мне нет прощения.

И хрупкие белоснежные руки, связанные на запястьях, снятся мне каждую ночь.

* * *

2

Я умею «слышать тишину» — придумала название для состояния, что с завидной регулярностью теперь случается со мной. Оно всегда нападает внезапно: миг — и звуки уходят, время замедляется, а реальность смазывается. Ослабевшее зрение пытается продраться к свету сквозь рой радужных мушек, дыхание застревает в горле, паника сдавливает сердце. Я словно прохожу через смерть, снова и снова… Но, очнувшись, нахожу себя здесь. В привычном опостылевшем мире.

В душном плацкарте, храпящем под стук колес.

Сбрасываю простыню, сажусь и, борясь со слепотой, натягиваю кеды.

Это началось после месяца, проведенного между жизнью и смертью в отделении реанимации.

Память сохранила лишь обрывки того мучительного времени — вереницу мутных дней, сонный бег капель, струящихся вниз по прозрачной трубке, обжигающую одуряющую боль ожогов и переломов, отупляющее безразличие обезболивающих… И мамины пустые глаза — бесцветные и чужие.

Хмурая проводница помогает выудить из недр нижней полки сумку и велит мне поторапливаться, провожая к выходу.

Переношу вес на хрупкую трость, с трудом спускаюсь на треснувший асфальт глухого полустанка, и поезд почти сразу трогается с места, оставляя меня одну в бодрящей сырости раннего утра.

Воспоминания о маме воскрешают в полуживой душе сожаления и стыд.

Я трясу головой, отгоняя ненужные эмоции.

Мы никогда не были дружны с мамой. Она пахала на трех работах и даже не пыталась наладить с нами контакт, а мы с сестрой тянулись к прекрасному.

Она вечно пилила нас почем зря, особенно доставалось Стасе — за ее легкий нрав, смешливость и «безответственность».

Поэтому, как только позволили финансы, мы собрали пожитки и сбежали «на съемную хату» — в ветхую однушку без горячей воды, где прошли самые лучшие дни моей жизни.

Стася рисовала на заказ, плела из бисера и создавала под маникюрной лампой сказочные украшения из гель-лака, раздобыла у знакомых машинку и оттачивала на мне и Паше мастерство татуировщика. Феникс, раскинувший непрорисованные крылья на моем бедре, чуть выше бордового сморщенного прямоугольника забранной на предплечья и лоб кожи, — тоже вышел из-под ее руки.

Очень часто наш холодильник был пуст, а ужин состоял из макарон и пельменей, и Паша буквально спасал нас от голодной смерти, тайком таская из дома еду, приготовленную его мамой. Но мы были счастливы — пели ночами под гитару, выдумывали номера и образы для Пашиных выступлений, писали для меня контрольные по культурологии, вместе ходили в колледж, а в свободное время лазили по окрестным заброшкам и крышам. Там мы о многом мечтали, лежа на Пашиных плечах и разглядывая огромное вечное небо.

Мы были неразлучны два года. Только практика в колледже искусства и культуры ненадолго разделила нас прошлым летом — Стася бродила по холмам с этюдником, выискивая лучшие места для пленэра, Паша с аккордеоном мотался по сельским клубам, а я, словно легендарный Шурик из фильма, отправлялась собирать по дальним районам народный фольклор.

Каждую минуту телефон в кармане взвивался от сообщений общего чата — мы делились новостями, скучали и ныли в мучительном ожидании встречи.

Никто не подозревал тогда, что очень скоро я все разрушу.

Блаженная улыбка слетает с лица — я в миллионный раз осмысливаю ужасающую явь и задыхаюсь.

Трость оставляет вмятины в грунтовой дороге, солнце выплывает из-за леса, согревая спину. Миновав заросшее деревенское кладбище, я устремляюсь вперед — к серым стенам, проступающим из тумана, к разноцветной палитре садовых цветов в палисадниках, к жизни.

* * *

4

Тяжкие сны затуманили разум и ненадолго сковали тело — сказалась усталость проведенной в дороге ночи.

Просыпаюсь с тяжелой головой.

Мерно тикает антикварный будильник, где-то в коридоре гудит муха, пьяная от духоты.

Тени удлинились и стали гуще — день давно перевалил за середину. В памяти вспыхивают отголоски прошлогодних ощущений — именно так, очнувшись в том июне от полуденной дремы, я торопила время в предчувствии скорой встречи с Пашей и Стасей.

Боль подкатывает к горлу.

Цепляюсь за прохладный металлический шарик изголовья и с трудом поднимаюсь на ноги.

Я целую вечность слоняюсь по дому в надежде отвлечься — разглядываю предметы, запоминаю детали. На полках в гостиной прибавилось безделушек и ажурных салфеток — Ирина Петровна сама вяжет их. На подоконниках расцвели фиалки. За окнами растекается медом природа…

Находиться взаперти надоело. Опираясь о стены, я ковыляю назад, в залитую светом комнату, зарываюсь в нутро сумки, горько пахнущее домом, достаю светлые шорты и топик и напяливаю их. Прихватив верную трость, вываливаюсь на улицу.

Зной выдыхает в лицо опаляющий жар с запахом сена и цветов, по бледным ногам и плечам пробегают мурашки.

Я не носила открытую одежду с прошлого лета — закончился сезон, а вскоре все непоправимо изменилось.

Теперь я не могу позволить себе выставлять напоказ ноги с содранной наживую кожей и руки, покрытые пересаженными лоскутами. Но здесь, на краю небольшой деревни, я не рискую ничем. Тут нет ни души, лишь в прозрачном бескрайнем небе неподвижно зависла черная птица. Отличное место для прогулок.

Трость разрушает комья земли, застревает в мышиных норах, я иду через поле к ракитовым зарослям, скрывающим тихую речку. Ноги дрожат, от пыли и пота щиплет глаза.

Но у меня есть цель — дойти до воды, — и я двигаюсь к ней, отключаясь от выжигающей душу боли и неподъемной вины.

В заднем кармане вибрирует телефон. Лишь один человек до сих пор продолжает писать мне, хотя после больницы я ни разу не ответила на его сообщения.

Стискиваю зубы. Обо мне снова вспомнил тот, кто делает вид, что все хорошо. Тот, кто разукрашивает растерянное лицо белилами и развлекает людей в парке. Тот, кто пытается радоваться жизни.

Достаю телефон и, не взглянув на экран, отключаю.

По инерции я все еще иду, но в ушах нарастает противный писк, «тишина» поглощает сознание, мир бледнеет, превращаясь в картинку за матовым стеклом, и я теряю себя.

Глубоко дышу, справляюсь с ощетинившимися в тревоге чувствами, озираюсь по сторонам — я уже на обрыве, под ним мутные воды реки бесшумно движутся к морю. Пар над зеркальной поверхностью похож на клочья отравленного тумана, он приковывает внимание и утягивает мысли в воронку безысходности.

Я стою высоко, а водоем под кручей не отличается глубиной — на самой середине из потока ила и тины торчат толстые стебли и темные пальцы рогоза.

Безразлично смотрю вниз, оставляю мысли без контроля, и они разбредаются, словно тупое трусливое стадо. Еще шаг — и свобода.

Холодная мутная вода. Удар. Избавление. Конец.

Так действительно будет лучше. Может, за тем я и приехала?..

Я подаюсь вперед.

— Эй, ты! Подожди! — Веселый голос из-за спины пугает до судорог. — Стой. Останься!

Пересиливаю накатившую слабость, оборачиваюсь и вижу стоящего в паре метров парня.

Свободная белая футболка, кеды, руки в карманах голубых драных джинсов… Он сдувает с лица высветленную челку и улыбается.

Безразличие сменяется в душе болезненным комком и взрывается одуряющим стыдом.

— Я не собиралась… — Безуспешно пытаясь прикрыть шрамы, я опускаюсь на землю и растопыриваю над бедрами пальцы, но парень словно не замечает моих увечий. — Ты кто?

— Сорока! — представляется он, показав «козу». — Это как Ворон, но не Ворон. Слушай, это сложно объяснить… Но я могу попытаться!

Не найдя на моем бледном лице энтузиазма, он исправляется:

— Миха я. Можно и так. Зови как хочешь!

Я пялюсь на него и не могу дышать.

— Как давно ты здесь?

— Давно! — Он разглядывает меня, но я не вижу в его глазах омерзения. И осуждения.

И ненавистного сочувствия.

— Что ты вообще здесь делаешь? — Я сдаюсь и расслабляю плечи.

— У меня тут, недалеко, бабушка… — поясняет он буднично, и до меня доходит: парень ничего не знает обо мне, поэтому не собирается осуждать или жалеть. Ему просто пофиг.

Странное облегчение растекается по телу, я смотрю в глаза напротив — синие, словно небо. Завораживающие и пугающие настолько, что приходится отвести взгляд.

— Не подходи близко! — Предостерегающе поднимаю руку, и парень кивает:

— Окей. — И садится на траву.

* * *

5

Новый знакомый устраивается поудобнее, словно ему некуда спешить, открывает рот и тут же захлопывает, так и не придумав тем для разговора.

Над мутной водой звенят комары, в далеких заводях квакают лягушки, июньский день плавно перетекает в сонный вечер.

Пульс постепенно замедляется, и я окончательно обретаю контроль над ситуацией.

Подумаешь. Всего лишь посторонний парень, который решил заговорить со мной.

Странный до ужаса.

Зачем он делает это?

Я рассматриваю его — одежда вполне обычная, но что-то в облике выдает оригинальные взгляды на жизнь. Скорее всего, он бренчит на гитаре, пишет претенциозные тексты и постоянно бухает. У Паши полгруппы таких же «уникумов».

Но этот не напрягает меня — сидит напротив, блаженно улыбается своим мыслям и не достает почем зря.

— Как тебя зовут? — наконец подает голос парень.

— Влада.

— Ничего себе… — Он чересчур удивлен, но удивление не кажется наигранным. — Редкое имя.

— Папа назвал, — неожиданно выбалтываю я. — Мама на такое не способна.

Сорока улыбается и вдохновенно подхватывает:

— Моя — тоже зануда… Даже папаша смылся.

— Та же фигня. Но наш не выдержал воплей новорожденной двойни. — Мне больно так, что заходится сердце, но внезапно нарисовавшаяся перспектива выговориться манит, как освобождение, и я намеренно заговариваю о Стасе: — Мы с сестрой были двойняшками…

— А у меня никого нет… — Сорока грустнеет и умолкает, надолго уставившись в небо над другим берегом.

— Так почему ты Сорока? — прерываю обжигающую тишину, и парень отмирает:

— Э-э… Ну, так вот. Ты фильм «Ворон» смотрела?

Кажется, я что-то припоминаю и киваю:

— Да. Довольно древнее кино.

Потрясенно уставившись на меня, Сорока с обидой тянет:

— Ну… да. Но классика не стареет! — Он вдруг начинает смеяться: — Вообще-то, Сорока — моя фамилия. Но один запредельно крутой и умный чувак, мой друг и брат по имени Ник, сказал, что так нужно подкатывать к телочкам. Типа я загадочный и мрачный чел со своей историей… как в фильме.

Сорока так же внезапно перестает хохотать и признает поражение:

— Забей. Из меня хреновый ухажер. Да и… если бы я, допустим, вернулся… так же как Эрик… Я бы не стал мстить.

Солнечный луч пробивается сквозь темно-зеленую листву и падает на его лицо.

Странное чувство, словно теплое одеяло, укутывает меня. Уют. Спокойствие. Смирение.

Этот парень напоминает мне сестру — та же легкость суждений, бесхитростность и обезоруживающая искренность.

— А что с твоей сестрой? — Словно читая мои мысли, Сорока упирается ладонями в землю и слегка наклоняется ко мне.

Непроизвольно отодвигаюсь:

— Она… погибла. В конце ноября.

— Соболезную.

Он не просит подробностей, не лезет с сочувствием, не осуждает даже после того, как я произношу эту уродливую фразу вслух.

Вместо этого Сорока меняет тему:

— Что это? — Он кивает на мои изуродованные бедра и морщится: — Это ужасно.

Я дергаюсь — прикрываться уже бессмысленно. Беспомощность и стыд перекрывают кислород, но Сорока поясняет:

— Я про татуху. Она… ужасная. Что-за общипанная курица?

Он застал меня врасплох, я тут же вспыхиваю:

— Это Феникс! Просто он не закончен. Это… сестра. Оттачивала навыки. Это память о сестре.

— Не хотел бы я, чтобы обо мне помнили вот таким образом! — перебивает Сорока и хихикает, — честно, это позор для художника! Знаешь, я тоже бью татухи. И руки у меня тоже из задницы. Набил Нику корявые иероглифы на плечо. Не прощу себе, если он так и будет их носить. Кому нужна такая память? Я серьезно. Переделай!

В шоке я смотрю на него, от обиды проступают слезы, но безмятежные пронзительно синие глаза ловят мой взгляд.

В голову ударяет осознание — возможно, я что-то упускаю, разучилась видеть, а он — нет…

Но сейчас мне не больно. Не одиноко, не скучно. Не страшно.

Опускаю лицо, поспешно подавляю в себе давно забытое чувство радости и стираю улыбку, едва тронувшую губы.

— Тебе идет! — тихо замечает Сорока.

— Что?

— Улыбка!

Жар приливает к впалым, вечно бледным щекам, я задыхаюсь от оживших эмоций, породивших в душе хаос.

В ужасе хватаю трость и с огромным усилием поднимаюсь на ноги:

— Я пойду. Мне пора.

Сорока не двигается с места — так и сидит на траве, вытянув длинные ноги. Он кивает:

— Иди. Кстати, классная побрякушка.

Свободной рукой я рефлекторно прикрываю кулон, висящий на груди. Насмешек и над ним я просто не переживу.

Он — тоже память о Стасе.

Такие кулоны сестра делала на заказ, как шутил Паша, «в промышленных масштабах». Ничего из ряда вон выходящего — просто фотографии известных музыкантов или логотипы групп в капле прозрачного гель-лака.

Я ношу на тонком шнурке фото молодого Летова в черных круглых очках. Как символ — мы тоже хотели летать снаружи всех измерений. Хотели свободы, любви и вечной юности. Орали под гитару его песни в три глотки и были уверены, что сможем удержать в руках целый мир.

Над головой заходится кашлем ворона, кривые ивы стонут и роняют в воду холодные слезы. Даже здесь, в сотнях километров от города, я не в силах от себя убежать. Моя жизнь не движется вперед, она теперь тоже лишь память о Стасе…

— Я недавно был на его концерте, — сообщает Сорока, и я взвиваюсь:

— Ты прикалываешься? Недавно — это лет пятнадцать назад? Не смешно. Я не просто так нацепила его изображение. Я знаю, кто это!

В порыве злости я отворачиваюсь и ухожу. Пытаюсь идти уверенно, но слабые ноги не слушаются, по телу проходит крупная дрожь. Ситуацию усугубляет позорный инцидент — я спотыкаюсь о кочку и едва не падаю.

Быстро оглядываюсь — Сороки на берегу уже нет. Только высокая трава колышется, изнывая под напором горячего ветра.

* * *

6

Ивы холодными лапами ощупывают лицо и плечи, я прорываюсь сквозь их строй, выбираюсь на открытую местность и в замешательстве замираю.

Мне казалось, что прошло не больше получаса, но ослепляющий красный диск на две трети завалился за горизонт, ощутимо похолодало.

Тишина звенит и пощелкивает в ушах, я трясу головой, и сознание обретает ясность.

Впереди раскинулось поле. Где-то лают собаки, шумит мотор газонокосилки, попсовая песня льется из динамиков далекого радиоприемника.

Опираюсь на трость и иду.

Солнце исчезает, сгущаются синие сумерки, глаза различают точки холодных огней в розовой дымке и желтые теплые окна ближайших дворов.

Возможно, Ирина Петровна уже дома — готовит очередной кулинарный шедевр, заваривает чай, прихлебывает вино и вглядывается в темную даль. И пусть ее советы пусты, глупы и уже привели к катастрофе, мне очень нужно поговорить с ней.

Над крыльцом горит тусклая лампочка, в круге света бьются ошалевшие мотыльки. Ломая пальцы, отодвигаю щеколду, вхожу во двор и захлопываю кованую калитку. По спине пробегает озноб.

В три шага преодолеваю узкую дорожку, карабкаюсь по крутым ступеням и влетаю в дом. Снаружи остается лишь моя долговязая черная тень.

Но в темной прихожей пахнет духами и жареной картошкой, из кухни доносится шипение масла, тихий голос напевает знакомый мотив… Меня здесь ждут.

— Влада, вернулась? — кричит Ирина Петровна из глубин кухни, и я прислоняюсь к стене, борясь с рыданиями.

— Да, вернулась. Гуляла по окрестностям!

— Тогда мой руки! И за стол! — зовет она.

В ванной с минуту ожидаю, когда потеплеет бьющая из крана струя, а по щекам бегут горячие слезы. В душе будто прорвало дамбу или ледяной затор — она трепещет и болит, но боль эта очищает.

Брызгаю в лицо все еще холодную воду, выпрямляю плечи, заглядываю в бесцветные опухшие глаза, с немым вопросом глядящие из зеркала, шмыгаю носом.

Этот Сорока…

Он не церемонился со мной и сам не понял, что вскрыл чудовищный нарыв у меня внутри. Неосторожно надавил туда, куда нельзя, и вот…

Грязь утекает мутной рекой, а душа наполняется чем-то новым или же давно забытым. Становится ранимой и беззащитной.

Я почти незнакома с тем парнем и теперь боюсь его до дрожи, но завтра снова пойду к реке в надежде на встречу. В надежде на повторение того, что чувствую сейчас.

Утираюсь полотенцем, бросаю его на дно корзины, глубоко дышу и прихожу в себя.

* * *

Кухня освещена лишь золотистой подсветкой над вытяжкой, хрусталь, металл и начищенные поверхности загадочно блестят. Ирина Петровна, улыбаясь, указывает на пустой стул и двигает ко мне фарфоровую тарелку.

— Вот. Новый рецепт. Уж не знаю, съедобно ли… Как прошел день?

Она в приподнятом настроении — судя по всему, свидание с Володей все же состоялось. Наверняка сейчас я услышу подробности.

— Отлично. У вас не может быть по-другому. — Я хватаю вилку и отвечаю совершенно искренне, но улыбка напротив гаснет.

— Влад, так что с тобой стряслось? Почему я ничего до сих пор не знала, неужели нельзя было хотя бы написать?

Кусок встает поперек горла. В такую минуту я не готова врать. Собираюсь с духом и выдавливаю:

— Говорю же, авария. Познакомилась с мальчишками и села в авто. Гоняли по трассе, но водитель не справился с управлением и на большой скорости влетел в столб. Машина загорелась… Не выжил больше никто.

Ирина Петровна потрясенно молчит.

Если она начнет сочувствовать, я провалюсь сквозь землю.

Но она отводит взгляд, тянется к бутылке с вином и щедро наполняет им бокал.

— Тебе сейчас трудно. Но нельзя сдаваться. Знаешь, мой папа спас меня, в последнюю минуту вытянул из воды, когда я упала в озеро. А сам утонул. Он был самым близким и дорогим мне человеком, и… С тех пор я все пыталась бежать — от людей, от себя… — Грустная усмешка застывает на ее лице. — И лишь недавно задумалась: зачем, куда? Жизнь впустую прошла. Папин подвиг — впустую.

Теперь наступает моя очередь отвести взгляд, и я принимаюсь изучать содержимое тарелки.

В прошлом году из наших долгих разговоров я узнала, что Ирина Петровна приехала сюда сразу после института. Продала где-то далеко квартиру со всеми удобствами и купила этот дом.

Она смелая — даже в деревне умудряется отличаться от всех и не обращать внимания на слухи. Она не боится говорить правду и всегда находит нужные слова. Она тоже пережила боль и все понимает…

Нам бы такую маму.

Может, тогда не случилось бы беды.

На миг воспоминания о маме щекочут горло. Должно быть, она до сих пор на работе — готовит для посетителей кафе еду в раскаленном аду кухни или уже вернулась и пьет чай в одиночестве пустых комнат.

А еще яркой картинкой в памяти вспыхивают огромные глаза Паши…

Но я отгоняю морок.

— Ирина Петровна, вам что-нибудь говорит фамилия Сорока? — задаю я главный вопрос этого вечера и с надеждой гляжу в ее лицо.

Она задумывается и качает головой:

— Не знаю таких.

— Бабушка живет на нижнем порядке, у реки. У нее есть внук Миша, примерно моего возраста! — уговариваю я, но Ирина Петровна лишь растерянно пожимает плечами.

— Нет здесь таких, я абсолютно уверена. Может, у них разные фамилии?

— Возможно, — соглашаюсь, и легкое головокружение заставляет откинуться на спинку стула.

* * *

Ночью мне снится мой город — улицы, парки, дворы и тропы, по которым мы гуляли с сестрой. Но в городе из сна другой воздух, другие люди, странные, едва узнаваемые дома… В нем много света и открытых пространств — деревья и кустарники еще не так высоки и густы, и их ветви не закрывают солнце.

Мне снова мерещится чье-то запястье, но в этом сне все хорошо. Теплая рука крепко сжимает мою руку, и я уверенно шагаю вперед.

* * *

7

За завтраком Ирина Петровна непривычно напряжена — молчит, задумчиво потупив взор, но, допив кофе, все же решается:

— Влад, сегодня суббота… В общем, такое дело: мы с Володей по выходным отдыхаем в «Лесной сказке». Это пансионат, отсюда совсем недалеко. Шашлычки, культурная программа, танцы…

— Это здорово! — перебиваю я. — Поезжайте! Я сегодня же соберу пожитки и…

Если откровенно, совесть точит меня вторые сутки. Я не должна была сваливаться как снег на голову и напрягать ее своим присутствием. А еще мне кажется, что она знает, каких проблем я собираюсь ей подкинуть…

— Что ты, Влада, оставайся и живи тут, сколько хочешь! — Отмахивается Ирина Петровна. — Я, наоборот, извиниться хотела.

— Спасибо! — облегченно вздыхаю я. — Постараюсь не спалить дом.

Все утро, развалившись на диване, я присутствую на показе мод и выступаю консультантом по стилю, в результате в дорогу набирается полный чемодан вычурного шмотья.

Справившись с его замками, Ирина Петровна падает в кресло, ежеминутно поглядывает на часы и, вытянув шею, высматривает в окне белую «Приору» Володи.

Я завидую ей. Ровно год назад, вернувшись в огромный шумный город, я точно так же сидела за столиком кафе, барабанила ногтями по столу, теребила яркие пластмассовые браслеты, вздыхала и умирала от ужаса. Когда Паша, загорелый, высокий, чужой и изменившийся за время разлуки, вошел в душный зал, мне натурально стало плохо.

Улыбнувшись, он занял стул напротив и заглянул в мои глаза…

Резко возвращаюсь в реальность и хватаю ртом воздух.

Ирина Петровна покидает наблюдательный пункт, хватает чемодан и объявляет:

— Володя приехал! Влада, будь как дома. Но не забывай, что… — она хохочет, — шучу. До завтра!

* * *

Я снова остаюсь одна.

Щелкаю пультом, но после двухсотого канала с бессмыслицей снова включается первый.

Поднимаюсь и подхожу к полке с книгами, листаю их гладкие страницы, но аннотации, обещающие любовь и страсть, вызывают лишь приступ изжоги.

Стоит хоть раз в жизни отплатить Ирине Петровне добром — я плетусь на кухню, открываю серебристую дверцу холодильника, изучаю содержимое шкафов и полдня готовлю, решаясь на три блюда и десерт.

Стася обожала готовить. Даже тогда, в самый последний день, она умоляла меня остаться дома и посвятить вечер новому рецепту, найденному на просторах интернета. Но я на тот момент была уже изрядно пьяна…

Горло сжимается от удушья, боль бьет под дых, радуга разноцветных мушек взвивается перед глазами. Щелчок — и тишина. Смерть.

Покачнувшись, я хватаюсь за каменную столешницу.

Звуки возвращаются, зрение проясняется, но мир вокруг кажется сотканным из бликов, эха, теней и полутонов.

Я знаю, эти приступы — всего лишь последствия черепно-мозговой травмы. Стоит только возобновить прием таблеток, и я перестану «слышать» эту чертову тишину.

Выключаю газ под недоваренными овощами, забираю трость, обуваюсь в полумраке прихожей и выбираюсь на улицу.

Изнуряющий зной мгновенно прибивает к земле, обжигает тонкую поврежденную кожу, пылью забивается в глаза.

Прогулки в это время суток — плохая идея, но я решительно притворяю за собой калитку и верчу головой, ориентируясь на местности.

Мой давешний дружок Сорока гостит у бабушки, что живет где-то недалеко от реки, на нижнем порядке. Он сейчас нужен мне.

Проклиная никчемные переломанные ноги, изнывая от жары, назойливых мошек и пота, ручьями стекающего по спине, я ковыляю по извилистой тропинке вниз, туда, где почти у околицы под огромными раскидистыми ветлами притаились серые крыши.

Дурное волнение разгоняет адреналин по венам.

«Привет! Помнишь меня? Знаешь, тут такая скука. Не хочешь погулять?» — репетирую вслух тупейшую речь и готова убить себя.

Глупо. Как убого и глупо. Совершеннейший детский сад.

Я совсем разучилась общаться, и парень от души надо мной поржет.

Встаю как вкопанная с намерением вернуться, но вспоминаю, что мне некуда идти — даже дом Ирины Петровны пуст.

Глубоко вздыхаю и шагаю вперед.

С реки тянет стоячей водой и благословенной прохладой, тропинка становится уже, разросшиеся репейники нагло лезут в лицо, из-под резиновых подошв разлетаются испуганные птички.

Справа и слева надо мной нависают заброшенные, местами разрушенные дома, наблюдают, угрюмо пялятся в спину пустыми глазницами разбитых окон…

Через несколько дворов нижний порядок заканчивается, в кустах за ним монотонно бурлит река.

Что за черт? Тут никто не живет уже много лет, к черным просмоленным столбам с шапками вороньих гнезд даже не подведены провода.

Недоумение и страх превращаются в панику, подгоняя меня обратно к жилым домам. Я стремлюсь поскорее убраться из этого жуткого места, схожу с тропинки, спотыкаюсь и спешу к освещенному солнцем полю. Легкие горят огнем, нервы гудят от напряжения, кружится голова.

— Не меня ищешь? — насмешливый голос Сороки раздается прямо над ухом, и я подпрыгиваю. Он стоит передо мной — футболка ослепляет белизной, осветленную челку треплет ветер, синие глаза вглядываются в мое лицо.

Ноги подкашиваются от облегчения, но верная трость не дает упасть.

— Тебя! — хриплю я, и он широко улыбается.

— Я так и знал. Скучно, да? Давай прошвырнемся по окрестностям?

* * *

8

Слегка сутулясь, Сорока вразвалочку идет по широкому полю — руки в карманах голубых джинсов, кривая ухмылка блуждает по лицу. Мне тяжело поспевать за ним, но я терплю и не прошу помощи. А он и не предлагает.

Паша никогда бы не проявил неучтивости по отношению к девушке, но Сороке я благодарна — значит, он не видит во мне немощную уродину. Он не жалеет меня.

И улыбка, давно ставшая невозможной, снова трогает губы.

На миг мне кажется, что вернулись старые времена — те далекие дни, когда я была способна ходить, расправив плечи.

Горячий ветер мечется по бескрайним просторам, закладывает уши и путается в волосах.

Крайние домики деревни остались далеко позади, а мой новый знакомый все идет и идет куда-то…

— Есть одно клевое место! — поясняет Сорока, в очередной раз уловив мою тревогу, внезапно останавливается и кивает на коробки кирпичных строений, виднеющиеся за березовой рощей.

Он уверенно шагает к ним, а я мешкаю. Страх шевелится под ложечкой и проступает липким потом на коже.

Когда-то здесь было сельхозпредприятие — белеют стены заброшенных гаражей, скрипят ржавыми петлями двери, на крыше здания правления шелестят листвой молодые деревца, шумит высокая трава.

Сорока замирает посреди запустения и задумчиво всматривается в черноту глубокого колодца, зияющего в центре забетонированного двора.

Буквально выключившись из реальности.

…и прикидывая, уместится ли там тело…

Несмотря на заманчивую перспективу возможного скорого избавления от всех проблем, внутренности скручиваются в узел от звериного ужаса.

— И что теперь? — я хриплю. — Ты меня изнасилуешь здесь? Или сразу убьешь?

— Что? — Он поднимает голову. — С чего ты взяла?

— Потому что ты вчера соврал! Нижний порядок давно заброшен, ты не живешь там! — Облегчение вырывается криком, почти истерикой, но все, что я вижу — синие бездонные растерянные глаза.

В них мелькает смятение и смертельная усталость, а меня пронзает иголка сочувствия.

— Я не врал… — тихо отзывается Сорока, отворачивается и скрывается за остовом кирпичной стены.

У меня трясутся руки.

С ним что-то не так…

Но на маньяка парень не похож. Подумаешь — сказал неправду. Так даже лучше. Ведь я тоже о многом умалчиваю.

Отгоняю приступ паранойи и, постукивая тростью по растрескавшемуся бетону, бегу следом.

Прямо за зданиями начинается кладбище пожираемых коррозией плугов, сеялок и сельхозтехники, а за ним высится рукотворный холм, из которого торчит старая водонапорная башня.

Сорока уже сидит на склоне, машет мне рукой и солнечно улыбается.

Как только я, тяжело дыша, опускаюсь рядом, он спрашивает сквозь смех:

— Так ты во всем ищешь подвох? Даже меня записала в маньяки? К слову, у меня девушка есть…

Его искреннее веселье выбешивает, и я огрызаюсь:

— Мои мысли как раз логичны. Потому что ты чертовски странный тип!

— Ты тоже, — парирует он, — чертовски странная чувиха. Нужно было взять с собой нож. Для самообороны. Потому что ход твоих мыслей пугает меня!

Не сдержавшись, я прыскаю от вида его глуповатой загадочной мины и патетически вопрошаю:

— Объясни, зачем нужно было переться именно сюда?!

Сорока тут же становится серьезным и поднимает руку:

— Сюда нужно было переться только ради вот этого.

Проследив за его жестом, я застываю с открытым ртом, забыв о необходимости дышать.

Огромное величественное солнце колышется в раскаленной атмосфере, медленно уползает за край земли, заливая небосвод алой холодной кровью. Тишина накрывает мир, замерший в ожидании чуда — ветер стихает в зеленых кронах, кузнечики перестают стрекотать.

Я чувствую неумолимый ход времени и его статичность, окончание дня и начало ночи, безграничность вселенной и необъятные вселенные внутри меня, ноющую скорбь утрат и пульсирующее счастье новых рождений. Украдкой смотрю на темный профиль парня, сидящего рядом, и сердце трепещет, как птица.

Я живу.

Это благодаря ему на короткий волшебный миг я снова живу.

* * *

9

— Завораживает. Обожаю это место… — тихо сообщает Сорока, очнувшись от развернувшегося вокруг волшебства. — В детстве я часто сбегал от бабки, чтобы смотреть отсюда на закат. Кстати, знаешь высотку на улице Горького? С ее крыши открывается потрясный вид. Весь город как на ладони. Я часто на ней бываю.

Я подскакиваю:

— Чтоб меня! Врешь!

— Почему? — удивляется он.

— Потому что мы тоже постоянно тусовались там!

Я готова расцеловать Сороку, и мне отчего-то кажется, что мы знакомы сто лет.

Но он только пожимает плечами:

— Я никогда не видел тебя раньше.

— А я не видела тебя… — Поникнув, молча наблюдаю за последними бордовыми сполохами у горизонта и наползающей из-за деревьев темнотой.

— Если не веришь, сходи к лифтовой шахте третьего подъезда, когда будешь там снова. Я послание ключом нафигачил. Прямо на кирпичах.

— Зачем? — В приступе смутного дежавю на всякий случай хватаюсь за рукоять трости, будто она — единственное, что связывает меня с материальным миром.

— Просто хочется еще многое сказать! Может, мои слова пригодятся кому-нибудь. Кто знает? — Ответ Сороки, такой простой, сокрушает меня.

Моя сестра Стася до самого последнего дня писала послания на разлинованных тетрадных листках, складывала их в самолетики и отпускала из форточки по ветру.

«Почему ты это делаешь?» — недоумевала я, и она смеялась:

«Влада, а вдруг мой самолетик сделает кого-то счастливым? Добра в мире станет больше. А я не закончусь никогда».

Гипнотизируя невидящими глазами даль, я тихо шепчу:

— Сорока, ты напоминаешь мне кое-кого…

— Да? И кого же? — усмехается он; в сумерках больше не видно его лица, но присутствие ощущается еще острее.

Я решаюсь:

— Мою сестру.

Грудная клетка раскаляется от запредельной боли, глаза горят от слез, язык распухает от невысказанных слов.

— Рассказывай, что с тобой случилось, — подначивает Сорока. — Я же вижу — ты хочешь. Давай, мне можно!

Набираю в грудь побольше воздуха и…

Ничего не происходит.

— Я не знаю, с чего начать.

— С начала, — подсказывает парень, и тогда воспоминания вырываются на волю:

— Мы родились в один день, но были разными. Я похожа на маму, Стаська — на отца. Я — приземленная, а она вечно летает… летала… в облаках. В раннем детстве ее обижали, а я пускала в ход кулаки. Мама нас не понимала, пыталась загнать в рамки — часто ругала и даже била, но мы выгораживали друг друга любой ценой… Лет в двенадцать мы начали бунтовать в открытую — красили волосы в яркие цвета, носили странную одежду, общались на выдуманном, известном только нам языке. Мы бились спиной к спине против навязываемых нам стандартов. Вместе разработали и план побега — брались за любые подработки, скопили деньжат и после школы слиняли из дома. Мама звонила и орала, грозилась вычеркнуть нас из своей жизни, но мы не поддались. Такими мы были. Непобедимая армия из двух бойцов… — Я перевожу дух и продолжаю: — А на первом курсе мы познакомились с Пашей — таким же придурком «не от мира сего»… Все же странно, что мы с тобой никогда не пересекались на той крыше. Вероятно, ты его знаешь.

Сорока молчит, и я возвращаюсь в суровую реальность.

— А потом все сломалось. Стася погибла. Мы попали в жуткую аварию, она вылетела через лобовое стекло, а машина вспыхнула. Меня, точнее, то, что от меня осталось, вытащили из огня случайные свидетели ДТП. А на Стасе не было видимых повреждений. Совсем. Просто угодила виском на камень и… Кончилась моя жизнь. Этого не должно было произойти с ней. Лучше бы умерла я!

Пальцы накрепко сжимают трость, пульс зашкаливает. Впервые у меня получилось уместить произошедший с нами ужас в простые слова. Тиски, сковавшие грудь, слабеют, сердце стучит громче.

Наверное, Сороку послал мне бог. Ни с кем больше я не смогла бы поделиться пережитым… И никто не стал бы слушать.

Ветер возвращается и усиливается, резкие порывы пронизывают тонкую ткань футболки, холодят лоб, рябью проходятся по траве. Из-за наших спин медленно выплывает черная туча и зависает над головами.

Воздух наполняется тревогой и электричеством.

— Ты говоришь, что мы с ней похожи? — не обращая внимания на надвигающуюся стихию, вдруг изрекает Сорока. — Вот лично я бы не хотел, чтобы по мне так страдали. Потому что я не нуждаюсь в этом. Это горько — осознавать, что ничего, кроме сожалений, ты не вызываешь. Еще хреновей, если ты не оставил после себя ничего, кроме них. Не оскорбляй ее своей жалостью. Все, что ты можешь сейчас — продолжать жить. Бороться и быть счастливой. За двоих.

Оглушающая тишина опускается на холм.

Молния прошивает голубым лучом небо до самого горизонта, и дождь обрушивается сплошной стеной.

— Пойдем отсюда. — Сорока встает и, не оглядываясь, уходит.

Поднимаюсь на ноги, опираюсь на трость и изо всех сил стараюсь не отставать.

Дождь хлещет по лицу, затекает за шиворот, хлюпает в кедах.

Наполняет землю влагой, а мой разум — новым осознанием.

…Стася не заслужила жалости.

…Я должна жить.

Ориентир в темноте — белая футболка, прилипшая к спине и широким плечам Сороки — искажен пленкой дождя, но я не теряю его из вида до тех пор, пока лай собак и желтые окна деревенских домов не возвещают о скором окончании нашего пути.

Сорока останавливается у околицы и прощается:

— Ну, пока.

— Ты чего? — ною я; перспектива расставания пугает, но Сорока перебивает:

— Мне другой дорогой… Иди, я пока тут постою.

— Мы еще увидимся? — кричу что есть мочи, но чудовищный раскат грома заглушает его ответ.

Он остается в темноте, а я по шипящим комьям земли ковыляю сквозь ливень к дому Ирины Петровны.

* * *

10

Дождь барабанит в окно в крыше пристроя, капли серебрятся на фоне светлеющего неба, стекают слезами вниз и скрываются из виду.

Я не могу уснуть — кутаюсь в одеяла, обнимаю подушку, прислушиваюсь к звукам снаружи и дрожу.

Если закрою глаза — провалюсь в бездонную пропасть вопросов, теорий и предположений, и мой бедный, поврежденный травмой мозг просто взорвется.

Остатками ума я понимаю, что Сорока опасен.

Интуиция кричит: «Остановись!»

Он мутный и странный. В его голове тараканы. Он что-то утаивает. Его что-то гнетет…

Он никогда ни о чем меня не спрашивает — свои мрачные уродливые тайны я выбалтываю ему сама. Он не щадит меня, бывает бестактным и резким, но только рядом с ним, впервые за полгода, я вновь чувствую весь спектр живых эмоций — ужас и восторг, доверие и жгучую обиду, интерес и стыд, радость и тоску.

Сорока мимоходом обронил в моей душе искру, и она с каждым мигом разгорается все ярче, превращаясь в нестерпимый свет, который я не могу вместить и удержать в себе, не избавившись от груза прошлых привязок…

Скорбь по сестре тает, растворяется, как сырой туман в лучах солнца.

Память возвращает меня в позапрошлый январь.

Вечер, мороз выгнал все живое с городских улиц…

Лишь мы втроем дурачимся под задумчивыми бледными лицами фонарей: Стася визжит от восторга, съезжая вниз с огромной горки, и глаза ее сияют ярче звезд. Светлые волосы выбились из-под шапки, шарф развевается на ветру. Залюбовавшись, не успеваю отпрыгнуть в сторону, сестра хватает меня за рукав, и я мешком валюсь на нее. На полной скорости мы сбиваем и Пашу — теплой тяжестью он падает на нас, и мы летим по склону в неизвестность. Смех и восторг пузырьками лимонада лопается и искрится в душе.

Мы уверены: все будет хорошо. Мы проживем сотни лет и никогда не станем старыми, всегда найдем поводы для радости, преодолеем любые трудности.

Мы — искренность, доверие и крепкая дружба на века.

Через каких-то полгода все изменилось, но Стася так и не узнала об этом, до последнего дня оставаясь счастливой.

Именно такой я должна ее вспоминать. И продолжать жить. За двоих.

В этот момент мне кажется, что сестра, где бы она ни находилась, тоже подписалась под этой идеей, и я с трудом справляюсь с ликованием, на которое не имею права.

Выдыхаюсь лишь с наступлением белого невнятного рассвета, даже петухи не встречают его, проспав наступление нового дня на насестах, в тепле надворных построек. На секунду прикрыв веки, я мгновенно выпадаю за грань сна — утреннего одуряющего кошмара.

И вновь вижу крепко связанные запястья.

Беззвучный крик вырывается из груди, царапая горло.

Сбитые костяшки. Рельеф вен.

Но поверх них, вместо белых ситцевых полосок, до синяков натянут прозрачный скотч.

Это не руки сестры.

* * *

11

Как всегда, просыпаюсь с больной головой. По серости за окном невозможно определить, который сейчас час, а антикварный будильник на комоде безбожно врет.

Выбираюсь из плена одеял, вдоль стен прохожу на кухню, умываюсь холодной водой над раковиной, беспомощно осматриваюсь по сторонам. И нахожу для себя занятие — срочно ликвидирую кавардак, оставленный вчера на столе и плите.

Заунывный дождь скребет по стеклам, густая дымка за окном скрывает поля и деревья у реки.

Ежусь и прячу в шкаф последнюю вытертую насухо тарелку, выключаю воду, смахиваю крошки в ведро.

С улицы доносится шум мотора, приглушенные голоса, стук автомобильных дверей и шаги.

Ирина Петровна включает свет в прихожей, чертыхаясь, избавляется от обуви и вплывает в дом, заражая его жизнью.

— Доброе утро, Владуся! — приветствует она и, обнаружив меня, машет рукой. — Не готовь! Я там плов и шашлыки привезла. Я мигом в душ, а потом все организую!

Я киваю.

Глазам снова становится жарко.

Пожалуй, только сейчас до меня по-настоящему доходит, зачем я снова приехала к ней.

Мне хотелось, чтобы она удержала меня от последнего шага.

* * *

Наш день и вечер проходят по давно известному сценарию, но это именно то, что мне нужно сейчас.

Темноту подсвечивает золотистая лампа, встроенная в вытяжку, сквозняки робко трогают занавески, толкают плечами раскрытую кухонную дверь, и Ирина Петровна, сидящая напротив, сетует на испортившуюся погоду: так некстати пошел дождь, даже в «Лесной сказке» стало тоскливо. Она отпивает вино, подливает чай в мою пиалу, вздыхает и задорно подмигивает. Много хохочет, подпирая розовые щеки пухлыми пальцами, рассыпается миллионами баек и историй, случившихся «с ее хорошими знакомыми», переходит на звезд кино и эстрады, а о своем Володе молчит как партизан. Но я понимаю: она абсолютно права в стремлении никого не впускать в свое счастье.

О Сороке я больше не расспрашиваю. Хочу, чтобы наше знакомство тоже осталось тайной для всех.

* * *

Следующим утром, сославшись на отгул, Ирина Петровна остается дома и затевает генеральную уборку. Перемещая по комнатам стремянку, она глубоким поставленным голосом поет песни певицы Натали и скачет по углам, с упорством маньяка уничтожая несуществующую пыль и паутины. Усиленно стараюсь не отсвечивать, но Ирина Петровна ловит мой взгляд, забирает из слабых рук трость, торжественно вручает мне швабру и отсылает в чулан.

Добро пожаловать на трудотерапию…

Матерясь, вставляю ключ в огромный амбарный замок и налегаю на дверь. Та со скрипом поддается.

В чулане страшная холодина, тоска и жуть — единственная лампочка под потолком не способна разогнать застарелые густые тени, живущие за сундуками и шифоньерами добрую сотню лет.

Усердно протираю хрупкие, отливающие радугой стекла и поглядываю на улицу — небо заволокло тучами всех оттенков безысходности, моросивший было дождь окреп до ливня и размывает дороги. Пара шагов по таким — и кеды утонут в жирной непролазной бездонной грязи.

Интересно, чем сейчас занят Сорока? Как далеко он от меня?

Нужно было обменяться телефонами, но это простое решение даже не приходило мне в голову.

Опускаю тряпку и растерянно моргаю, собираясь с мыслями.

Мой телефон так и валяется отключенным, давно не используемый по прямому назначению. В нем лишь фонарик, навигатор, камера, программа для чтения электронных книг, плеер и… хренова туча сообщений от Паши.

Теплого сладкого Паши из запретных воспоминаний, навечно спрятанных под непроглядным илом стыда.

Я до самого вечера разгребаю старье и хлам — узлы, баулы, ворохи чужих писем, подшивки истлевших газет.

Работы на месяц, и я впадаю в уныние до тех пор, пока Ирина Петровна не призывает меня на кухню, где мы до полуночи болтаем ни о чем под аккомпанемент звона чайных ложечек по фарфору и завываний ветра снаружи.

Спать ухожу в скверном настроении, а утром яркий солнечный луч бьет по сонным глазам.

За Ириной Петровной с щелчком закрывается дверь, я вскакиваю с кровати и прислушиваюсь. Так и есть — дождь прошел.

Судорожно мечусь по дому, привожу себя в порядок, хватаю трость и, путаясь в собственных кедах, ковыляю к калитке.

Я не знаю, где искать Сороку, но он нужен мне как воздух.

От поверхности насыщенной влагой земли поднимается пар, капли росы сияют в траве, теплое солнце прогоняет озноб и прогревает почти остывшую кровь.

Через поле я иду к реке.

* * *

12

Завидев меня, вербы вздрагивают от невидимого ветерка, шепчутся и расступаются, словно в испуге.

Сердце выпрыгивает от неясных предчувствий, кровь разгоняется в венах на полную мощь. Я хочу освободиться, сбросить с плеч еще хотя бы малую часть груза.

Внезапный писк в ушах заглушает все остальные звуки и взрывается тишиной — я выхожу на высокий берег и зажмуриваюсь от солнечных бликов, мерцающих на маслянистой зеленой поверхности реки.

Оглядываюсь вокруг, с надеждой всматриваюсь в заросли и разочарованно вздыхаю — здесь никого нет.

Медленно опускаюсь на золотой песок, еще не просохший после затяжного дождя, расслабляю усталую спину и наблюдаю за движением воды — она утекает без возврата, скрывается из виду, проплывает мимо новых берегов. А я остаюсь в неизменной точке пространства, застыв в думах, погрязнув в них.

Нельзя войти в одну реку дважды.

А жаль. Жаль…

Я не знаю, сколько просидела в одиночестве на грани яви и сна, подставив стянутую шрамами кожу теплым лучам, но боковым зрением замечаю неясное движение и что-то светлое справа. Поднимаю взгляд, и облегчение проступает слезами на глазах — Сорока, улыбаясь, садится рядом.

— Привет!

— Привет! Давно не виделись… — пищу я, и он соглашается:

— Да…

Наши ноги в потертых кедах болтаются над мутной водой. На том берегу отрывисто каркает ворона, за преградой из полувековых ветел начинается поле — километры зеленых просторов, за ним шоссе — дорога в большие города. В будущее, в мечты, в жизнь. А на этом берегу есть только тишина. Я и прошлое. И Сорока.

Я и не думала уже, что когда-нибудь снова буду нуждаться в общении с кем-то, что буду по кому-то скучать и радоваться в момент встречи.

Даже если сейчас парень предложит мне прогуляться по безлюдным окрестностям, я соглашусь. Пойду куда угодно. Опасения прошлых ночей улетучились вместе со здравым смыслом, исчезли в свете дня.

Но он молчит, жутко и загадочно.

И тогда прорывает меня.

— Миха, а давай номерами обменяемся? Ты же знаешь, как тут временами бывает скучно. Если бы у меня был твой телефон, мы могли бы просто поболтать… — Я сгораю от стыда, и Сорока глухо отзывается:

— Слушай, ну… у меня же… — Он трет бритый затылок. — Девушка есть. Негоже раздавать номера другим девчонкам.

Я уже слышала о его мифической девушке — неведомой счастливице, но именно сейчас невинная шутка вызывает обиду и злость.

— Как хочешь. Я больше ничего не стану выпрашивать у тебя!

Часто моргаю и отворачиваюсь.

Закусив губу, молча изучаю корявые корни, торчащие из разноцветной слоеной почвы обрыва, и горько усмехаюсь. При всем желании я не смогла бы произвести впечатление на мальчика, ведь от заносчивой красотки Влады не осталось и следа.

— Стоп. Так не пойдет! — Спохватившись, Сорока примирительно поднимает руки. — Я бы дал тебе свой телефон! Правда! Но… у меня его нет.

— Не ври! — Я с сомнением смотрю в синие глаза — ледяную пустоту с темным дном. — В каком веке ты живешь?

— В двадцать первом! — ржет Сорока и, став серьезным, прищуривается: — Что тебя так разозлило? То, что я не дал свой номер? Или то, что у меня кто-то есть?

Я отвожу взгляд. Это происходит снова. Он ничего не рассказывает о себе, но прекрасно понимает, что я впала в зависимость от возможности вывернуться перед ним наизнанку ради секундного избавления от груза вины.

— А тебе кто-нибудь нравится? — не унимается Сорока, вторгаясь на запретную территорию, и я застываю. Если расскажу — сломается еще один барьер, часть боли уйдет, я стану слабой и уязвимой, но освобожу разум для новых мыслей.

— Да… — я решаюсь, и жар заливает щеки.

— Колись! — Сорока устраивается поудобнее, приготовившись слушать.

— В общем… был один парень. — Я глубоко вдыхаю и мучительно выдыхаю. — И есть. Но мы больше не общаемся.

— И что же он натворил? — любопытствует Сорока, но тут же исправляется под моим гневным взглядом: — Ладно, я не прошу подробностей!.. Так как ты поняла, что влюбилась?

Он ждет, и я хватаюсь за спасительную рукоятку трости, собираясь с мыслями.

— Ну… я долгое время не знала, как правильно называется то, что я чувствую к нему. Просто мир становился ярче, когда он был рядом. Хотелось смеяться и плакать… Нравилось смотреть на него и слышать его голос, даже не вникая в смысл фраз. А говорил он всегда нужные слова, остроумно шутил, давал дельные советы, поддерживал. — Горло сдавливают слезы тоски и восторга. — Когда он был рядом, я чувствовала себя… странно. Я далеко не сразу поняла, что, возможно, влюблена. А потом…

— А потом?.. — напоминает Сорока, пристально глядя мне в глаза, и я выпаливаю:

— Да неважно. Мы давно расстались. После выписки из больницы я игнорю его и не читаю его сообщения.

— Стало быть, он тоже тебя любит?.. — предполагает Сорока, и я в ужасе вскрикиваю:

— Ты больной??? — Костяшки обхвативших трость пальцев белеют, страх опаляет все внутри: — Я же теперь инвалид. Монстр Франкенштейна! Посмотри на меня! Одна нога короче другой, на руках и на лбу заплатки, с ног содрана кожа… Я хожу с палочкой. Лол, я пенсию получаю!

Сорока сканирует мое лицо.

— Ну и что? — Он абсолютно спокоен. — Если парень продолжает тебя донимать, значит ему все еще есть что сказать тебе.

Он пялится на меня с безмятежной снисходительностью, и я всхлипываю:

— Он роскошный мальчик. Он не для меня. Все это больше не для меня и должно остаться в прошлом, черт побери!

— Ты не права! — Сорока качает головой. — Ты ни фига не права! Просто послушай, что я скажу тебе!

* * *

13

В предвкушении узнать хоть что-то о нем, я подаюсь вперед, двигаюсь ближе, любопытство и азарт оживают в груди, но тут же улетучиваются под сквозняком разочарования, потому что Сорока объявляет:

— Я люблю свою девушку! — Со смертельной скукой гляжу на него, но он упрямо продолжает: — Каюсь — раньше я велся на внешность, и Ксюху с первого взгляда не рассмотрел. Но однажды она засмеялась и… я забыл имя друга, находившегося рядом. Я видел только ее и тихо охреневал… Это было как вспышка молнии. В тот миг мне захотелось перевернуть реальность. — Сорока мучительно подбирает слова, и лицо его светлеет: — Блин. Вот представь: ты живешь в большом сером городе, ходишь по его грязным улицам, без перспектив, без денег, но внутри тебя бушует любовь. И ты чувствуешь себя невъе… кхм… очень крутым красавчиком, которому все под силу, а любое море — по колено. В драке ты бьешь точнее, убегаешь от ментов проворнее, учебники в шараге читаешь внимательнее, потому что тебе есть за что бороться. Есть что терять. Есть к чему стремиться. Ты уступаешь место женщинам в транспорте или переводишь бабушек через оживленную улицу, потому что хочешь, чтобы хорошего вокруг стало чуть больше. Хочешь, чтобы ОНА жила в мире, где добро обязательно победит. Да, я мало что могу, но я хочу, чтобы ее разноцветные волосы развевались по ветру, чтобы она вплетала в них свои колокольчики и смеялась так же, как тогда, в самый первый день. Чтобы была самым счастливым человеком на земле. Чтобы все ее мечты сбылись! И мне больше ничего не нужно. И дело не в каких-то ее или моих комплексах и предрассудках, не в том, красива ли она по общепринятым канонам… Я выбрал её. А она верит мне. Я никогда больше не посмотрю на других девчонок, потому что знаю теперь, что такое любовь. Любовь — это свет. Он дает надежду. И он сильнее смерти.

Сорока умолкает, погрузившись в неведомые невероятные воспоминания, солнечные лучи отражаются от белой футболки, делая ее нестерпимо яркой, и я отворачиваюсь. Глаза печет, легкий ветерок непривычно холодит щеки. Быстро провожу ладонью по лицу и обнаруживаю на ней мокрый след.

Я тоже чувствую этот свет — душа заходится, сердце замирает. Факт, что у Сороки есть девушка, больше не задевает меня. Я рада за них, счастлива от того, что такая любовь существует, а мне представилась возможность погреться в ее лучах. Посидеть рядом…

— Что, завидно? — Сорока поднимает хмурый взгляд и усмехается. — Но ты такого не достойна.

Я теряю дар речи. Жгучая обида вмиг вытесняет разлившееся тепло, перечеркнув любой намек на зарождающуюся дружбу.

Рукоятка трости вот-вот переломится под нажимом пальцев, я с трудом ослабляю хватку.

Он прав.

Насухо вытираю покрасневшие глаза и соглашаюсь:

— Я знаю. Об этом и толкую.

Сорока обреченно качает головой:

— Да не о том я!.. Ты слишком зациклена на себе и лишаешь любящего тебя человека права быть счастливым. Лишаешь надежды.

Растерянно моргаю и пытаюсь возражать, но он протестующе машет рукой:

— Сейчас ты скажешь, что шрамы — твоя веская причина тусоваться тут, в глухомани, динамить бывшего и корчить из себя страдалицу, пусть так. Но подумай на досуге — если чувак до сих пор не отказался от тебя, это что-то да значит, а? Не кивай на раны, не прикрывайся ими. Не решай за других… Знаешь, я сочувствую ему. Вот я бы никогда не влюбился в тебя. Не потому, что ты ходишь с палочкой. Просто ты не хочешь, чтобы тебя любили. — Он сплевывает, быстро встает и проходится вдоль берега.

А я остаюсь с открытым ртом и с осознанием. Я уродлива не потому, что на теле шрамы. Все гораздо хуже… И этого не спрятать.

Зеленые кроны, узловаты стволы, песчаный берег, поросший пучками травы, синее небо в сетке гибких ветвей — все приходит в движение, плывет и качается. Крупная дрожь сотрясает плечи — я беззвучно плачу, слезы искажают картинку яркого июньского дня.

Сорока, просунув большие пальцы в шлевки джинсов, в нескольких метрах стоит над водой.

Как же я ненавижу его сейчас!

Тело горит от чудовищной боли.

— Действительно, — с моих онемевших губ слетает чужой хриплый голос. — Жизнь и решения других людей не должны зависеть от меня. Ничто в этом мире и не зависит от меня. Я ничего не могу изменить, ничего не в состоянии исправить, и это ужасно. Я отстранилась от близких, оттолкнула их и заставила принять это… Но я просто… пытаюсь казаться сильной. И мне верят, ведь издалека не заметно, как обстоят мои дела. А на самом деле я жалкая. Ты понял это, как только приблизился. Я жалкая. Ну так пожалей меня?!

Последняя фраза отдается в висках, потому что я кричу.

Светлый смазанный силуэт быстро приближается, Сорока садится на корточки, и его шепот раздается над ухом:

— А при чем здесь я? Ты прекрасно знаешь, кто сможет тебя утешить. И ему наплевать на твои шрамы…

Я в ужасе мотаю головой.

Полный бред.

Паша продолжает писать мне лишь потому, что в очередной раз старается сохранить хорошую мину при плохой игре.

Но Сорока не затыкается:

— …А раны будут болеть всегда. Как напоминание, что ты жива. Ты жива!

Я кусаю губу, оборачиваюсь и натыкаюсь на растерянные синие глаза.

— Не обижайся… Сказал как есть, — оправдывается Сорока. — Я всегда говорю то, что думаю.

Он намеренно спровоцировал мою истерику, выволок наружу секреты и избавил от них, промыл мозги, сделав невыносимо больно, но мне по инерции хочется посильнее ударить в ответ.

— Эй, Сорока! Ну а твоя Ксюха… где она сейчас? — я улыбаюсь, приторно и поддельно, но проваливаюсь в черно-синюю пустоту его глаз и в панике иду ко дну.

Сорока отводит взгляд.

— Дома, в городе… — Он увиливает, и я напираю:

— А почему же ты тусуешься здесь, в глухомани? Прячешься от чего-то? Почему ты не в городе, не с ней?..

Над берегом повисает тишина.

В ушах пощелкивает, от пережитого волнения мерзкая холодная слабость расползается по конечностям, кровь отливает от лица. Я жду ответа, но Сорока резким движением смахивает надоевшую челку, встает и вновь отходит подальше. Разговор окончен.

Мои попытки узнать о нем хоть что-то снова потерпели фиаско.

Утопив в мягкий песок верную трость, неловко поднимаюсь и сообщаю:

— Мне пора… Как бы там ни было… Извини. И спасибо!

— Ага, — отзывается он, — еще увидимся. Пока.

* * *

Остаток дня пребываю в дурном настроении — пытаюсь читать, смотреть сериал, убираться, стирать, готовить. Но слова Сороки настигают везде и клюют в темя. Я жалею себя. Я отталкиваю от себя людей. Я прячусь. Позорно прячусь.

Вскакиваю и ковыляю в темный сырой чулан — там кипы старых газет ждут момента, когда Ирина Петровна снова отправит меня отбывать трудовую повинность. Замирая от омерзения, смахиваю тряпкой сухие крылья насекомых и лапки пауков, формирую из истлевших листов стопку, перевязываю ее бечевкой и волоку к веранде.

Опускаюсь на колени, просовываю газеты в мангал, щедро лью сверху жидкость для розжига огня и чиркаю каминной спичкой.

Пламя искрами взвивается в воздух, незнакомые люди на фотографиях съеживаются и поглощаются жадной чернотой.

Всколыхнувшиеся ассоциации пробуждают воспоминания — непроглядный мрак летнего леса, синий купол палатки с отсветами костра. Я сижу на резиновой «точке» и фокусирую зрение то на котелке с остывшей лапшой, то на початой бутылке коньяка, то на гитаре и длинных пальцах Паши.

Мы ушли в поход с ночевкой, а теперь пьяны и орем в черную пустоту песни, срывая голоса. Стася, подняв к небесам тонкие руки, танцует — ее движения, то плавные, то отрывистые, наполнены страстью, лицо спокойно, будто она погружена в транс или глубокий сон. На хрупких запястьях гремят браслеты, светлые волосы разметались по плечам и спине. Она прекрасна.

Песня кончается, гитара смолкает, над поляной повисает тишина. Паша, забыв обо всем, любуется Стасей… Долго-долго. Перехватив мой взгляд, он волшебно улыбается и, растягивая слова, предлагает:

— Давайте еще споем!

Это было в прошлом июне. Прощальная вечеринка перед отъездом на практику. Последние сутки нашей дружбы.

Тогда, будучи еще здоровой и нормальной, я в очередной раз задалась вопросом, почему Паша тусуется с нами.

И ответ прожег, как отлетевшая от пламени искра.

… Из-за Стаси. Ну конечно же!

Он был с нами из-за ее обаяния и тонкой неземной красоты.

Так и есть.

Я подбрасываю спичку в мангал, и она разделяет незавидную участь старых газет.

Паша не выбирал меня. Он не мог выбрать меня.

А этот позер, диванный психолог Сорока, ни черта не знает о жизни, не разбирается в мотивах и поступках людей.

* * *

14

Вытянув покалеченные ноги, я скучаю под навесом веранды и смотрю на далекий лес, подернутый голубой дымкой, на белые громады облаков в прозрачном небе, на суетливых трясогузок, прыгающих по проводам, натянутым между столбами.

Из-за жары и влажности тяжело дышится, испарина выступает на коже мелкими каплями, глаза слипаются — в знойные предзакатные часы даже собаки не лают в соседних дворах.

Меня все еще потряхивает от злости и обиды на Сороку.

И на себя.

Нет, я злюсь только на себя.

А взбудораженные разговором мысли о Паше, которые я так пыталась подавить, вытесняют из головы все другие размышления и думы.

Интересно, как он сейчас живет?

Впервые мы со Стасей увидели его в год окончания школы, летним солнечным утром в фойе колледжа искусства и культуры — у мамы не было денег на дорогостоящие вузы, впрочем, мы бы все равно подали документы именно туда. Хохоча и прикалываясь, мы пробирались сквозь шумную толпу к выходу, когда Стася дернула меня за рукав.

— Глянь, какой качественный мальчик! — В ее взгляде читался шок.

Я тоже обернулась — возле столов приемной комиссии стоял растерянный высокий парень с идеально красивым лицом. Он машинально смахнул со лба русую челку, отливающую медью, и я заглянула в медовую глубину его огромных глаз… Кажется, я выругалась, забыла закрыть рот и так и стояла на месте, пока Стася тайком щелкала камерой телефона и тихонько скулила.

Мы очень быстро выяснили, что зовут красавчика Паша, что он играет на аккордеоне и даже является лауреатом каких-то конкурсов, узнали, в какой группе он будет учиться, разыскали его страницы в соцсетях. На них он не представал таким уж неземным — как и мы, мотался по заброшкам и концертам в клубах, выпивал, тусовался с разными людьми. Когда нужны были деньги — играл в парке вальсы, но больше тяготел к гитаре. Так что в сентябре мы без всякого пиетета решительно подвалили к нему и познакомились. Или он к нам… не суть.

Вокруг нас всегда вертелись интересные личности — творческие, веселые и своеобразные, но Паша выделялся из толпы вечной готовностью прийти на помощь, рассудить, утешить, помочь. Скромность, воспитанность и легкую аристократическую отстраненность он не утрачивал, даже будучи упитым в хлам — и это было удивительно. Когда мы удрали от мамы, Паша собственноручно притащил из отцовского гаража старый кухонный стол, табуретки, телевизор и прочие необходимые в быту предметы. Он же приносил нам еду, когда у Стаси не было заказов, а меня выгоняли с очередной подработки, и в нашем пустом холодильнике вешалась мышь.

Паша подписывался на любые авантюры, в любое время суток был готов сорваться из дома, у него всегда водились карманные деньги… А еще он одной улыбкой мог расплавить айсберг и расположить к себе абсолютно любого человека.

Незаметно мы, трое, стали неразлучными.

— Клево. Ты у нас как друг-***, только не ***! — смеялась Стася, вплетая в его длинную челку атласные розочки канзаши, которые мы с успехом научились делать, а он хохотал, лежа на ее коленях.

В первый год знакомства Паша периодически выпадал из нашего поля зрения, а потом в инсте какой-нибудь курицы из колледжа всплывали их совместные фотки в декорациях популярного в городе паба. Но в понедельник Паша неизменно заявлялся к нам с помятым виноватым лицом и терпеливо сносил все подколы и шутки. Постепенно его загулы прекратились, и мы стали тусоваться вместе семь дней в неделю.

Это Стася придумала для него образ парижского мима для выступлений в парке. А я когда-то собственноручно наносила ему белила на лицо…

После тех посиделок с костром и шаманскими танцами сестры мы разлучились на долгие недели — разъехались по разным концам области.

В прошлом июне — таком же жарком и тоскливом, я впервые узнала, каково это — скучать… Душу тянуло и пекло, я не находила себе места, рвалась домой, считала дни до отъезда. Мне не хватало сестры — я всеми ночами ревела в подушку, и мой опухший вид вызывал у Ирины Петровны массу вопросов. А еще мне не хватало Паши. Настолько сильно, что я тронулась умом. Мне больше не хотелось делить его с сестрой, не хотелось, чтобы он так восторженно смотрел на нее, не хотелось, чтобы он писал ей, отвечал на ее сообщения, смеялся над ее шутками, обнимал ее и улыбался ей. Потому что он стал для меня важнее, чем Стася…

Один мимолетный несерьезный разговор с Ириной Петровной расставил все точки над «и» — я наконец призналась себе в очевидном. Я влюбилась. Давно и бесповоротно.

Судорожно вздыхаю, и пустая болезненная реальность настигает меня — я снова в том же времени года и в том же месте, только триста шестьдесят пять кошмарных дней спустя все здесь непоправимо изменилось. Опираюсь спиной на плетеный подлокотник садовой скамейки и закрываю глаза.

Мой отъезд отсюда напоминал бегство — небрежно побросав вещи в сумку, я опрометью бросилась к станции, как только Паша сообщил в чате, что приедет в город на неделю раньше, чем планировал изначально.

Стася донимала меня печальными смайликами и ныла, что не может оставить незаконченные картины, а я тряслась в поезде, в панике сочиняя слова, которые скажу Паше.

Мне нужно было признаться ему в странном разрушающем чувстве, не поддающемся контролю, освободиться точно так же, как сейчас я освобождаю душу и разум от неизбывной боли в разговорах с Сорокой… Мне, черт возьми, нужно было опередить сестру.

Воспоминания, что недавно уже навещали меня, вспыхивают снова — ранний вечер, усталый город и выгоревшее солнце за высоким пыльным окном кафе, бумажный стаканчик с кофе, салфетки, мои разноцветные ногти, нервно постукивающие по поверхности столика, пальцы, сжимающие браслеты… Я почти ничего не видела от удушающего волнения и ужаса.

Шум торгового центра и голоса людей влетели в раскрывшуюся дверь, Паша, высокий, загорелый, чужой и такой знакомый, вошел в душный зал и направился прямо ко мне. Мир вокруг покачнулся.

Он занял стул напротив и улыбнулся:

— Привет…

А я едва осталась в сознании.

* * *

15

Я запрещаю себе думать об этом, но сон побеждает — сковывает, лишает воли и возможности влиять на происходящее, затягивая меня в цветную картинку давно прошедшего дня.

— Привет, — киваю я Паше, стараясь вести себя как обычно, — офигеть, как же долго мы не виделись… Давай, рассказывай, как прошла практика!

— Уф… — Паша театрально вздыхает, и почти достоверное возмущение сияет в теплых бездонных глазах. — Кажется, я получил свои пятнадцать минут славы. Был приглашенной звездой на празднике в каждой деревне района! Развлекал гостей на свадьбе дочки местного фермера! Играл для бабушек в сельских клубах! Словил звездную болезнь и покатился по наклонной — начал требовать президентский люкс, лимузин, трех молоденьких шлюх в номер… Один фиг, расплачивались со мной пирогами, яйцами и самогоном! Но теперь я точно могу сказать тебе… Влада! Я. Ненавижу. Этот. Гребаный. Аккордеон!

Высказавшись, Паша торжественно откидывается на пластиковую спинку, уводит из-под моего носа стаканчик и отпивает добрую половину. Я улыбаюсь сквозь слезы — именно этого придурка мне так не хватало рядом!

— А ты как? Старые ведьмы поделились с тобой древними знаниями? — Паша перехватывает мой взгляд, прищуривается и подается вперед: — Эй, ты чего?

Над столиком повисает тишина, Паша растерянно наблюдает за мной. Никогда я еще не чувствовала себя так глупо…

— Я скучала… — хриплю я, и тут же отворачиваюсь к окну — за мутным стеклом далеко внизу блестит река, по шоссе ползут разморенные автомобили и троллейбусы.

— Я тоже скучал, — буднично отзывается Паша.

Заправляю за уши разноцветные пряди, хватаю салфетку, складываю ее пополам и разглаживаю края до остроты лезвий.

— Ты не понимаешь. Я скучала по тебе! — бросаю свое бесполезное занятие, быстро смахиваю с покрасневшей щеки скатившуюся каплю, но не рискую смотреть на Пашу.

И снова слышу настойчивое:

— Я тоже!

Его ладонь ложится на мои нервные пальцы и удерживает их.

Я не верю своим ушам, не верю в то, что происходит — должно быть, органы чувств глючат и обманывают меня.

Дергаюсь, верчу головой в поисках рюкзака в приступе крайней необходимости сбежать и больше не показываться Паше на глаза, но он ловит и вторую мою руку.

— Эй… — Он заставляет меня взглянуть на него, наклоняется ближе и шепчет: — Влада, я тоже скучал по тебе. Именно по тебе.

Сердце взрывается, и в самый совершенный и правильный момент моей жизни внезапно вклиниваются посторонние звуки — рев культиватора, крик петуха, шум ветра в кронах яблонь. Сон растворяется в темноте, я резко распахиваю глаза и тут же заслоняюсь от солнца предплечьем.

Кровь все еще грохочет в висках, но кислое разочарование расползается по сломанному телу.

Как я могла уснуть в такой час? Прямо на скамейке…

Рассудок помутился от сна, и слова Сороки о Паше больше не кажутся абсурдными. Хватаюсь за эту почти преступную мысль, даю волю воспоминаниям, и они обрушиваются со всех сторон, не встречая барьеров.

— Я сразу запал на тебя, — внушал мне Паша, сжимая пальцы. — Но, блин, ты не замечала меня. Я не знал, как ты отреагируешь. Не решался. И с каждым днем все сильнее казалось, что признание неуместно и тупо никому не нужно. Прости! Но теперь уже нет смысла скрывать, ведь так?

Я смотрела на лучшего друга и задыхалась, понимая, насколько сильно он изменился сейчас — вместо смешливого пофигиста напротив сидел прекрасный и до дрожи опасный парень, и в его расширенных зрачках горело отчаяние и готовность пойти на все.

И у меня окончательно снесло крышу.

Я покидала кофейню как в тумане — осторожно, словно по тонкому льду, шла за Пашей, и электричество покалывало наши сцепленные ладони.

Не сговариваясь, мы влезли в забитый до отказа автобус. Толпа давила со всех сторон, а Паша стоял очень близко. Выбора не было — я уперлась подбородком в его плечо и тут же почувствовала осторожные руки на талии. Я закрыла глаза и крепко обняла его в ответ.

Мы висли друг на друге и раньше — миллионы раз, но сейчас мои ватные ноги подкашивались, а Паша не мог справиться с дрожью.

От него обалденно пахло. Его дыхание обжигало мою щеку, висок, лоб, а потом обожгло и губы.

Мы целовались в час пик в переполненном салоне, не задавая себе никаких вопросов — все было естественно и так очевидно… Мы ехали в мою ветхую, ненадолго свободную от посторонних квартиру.

Все вышло из-под контроля.

Я надавливаю пальцами на веки, хлопаю себя по щекам, сажусь и, борясь с секундным головокружением, облокачиваюсь на доски стола. Долго разглядываю блестящую букашку, отважно преодолевающую борозды коричневых мертвых волокон и бегущую по кругу в их лабиринтах.

Нужно остановиться — не ковырять раны, не будить ненужную надежду, не думать о возможном и невозможном, но я — с подачи Сороки — продолжаю издеваться над собой и вытаскивать на поверхность то, что почти год было погребено очень глубоко…

Все, что потом происходило между нами в той квартире, было для меня странным и новым, но скованности, недоверия, страха и боли не было. Разум то прояснялся, то затуманивался от осознания — я с Пашей, и мы… Мы будем вместе всегда.

Утром он ушел, а я погрузилась в состояние, которое, должно быть, бывает только после приема тяжелых наркотиков — лишившись равновесия и ориентиров в пространстве, сшибала углы, с опозданием реагировала на звуки, находила себя в самых неожиданных местах квартиры, а мысли возвращались к его глазам, рукам, губам, прикосновениям.

Я литрами глушила кофе, грызла ногти, смеялась и плакала, задыхалась от восторга и разочарования, мучительно ожидая звонка в дверь.

Вечером Паша вернулся. Он смотрел на меня тем же взглядом слетевшего с катушек маньяка, что и накануне, и все завертелось с новой силой.

Это продолжалось неделю — мы мотались по всем нашим местам — крышам, скверам, заброшкам, кафешкам, но теперь уже только вдвоем, заново открывали их, неистово целуясь и никого вокруг не замечая. Или же сутками не выходили из дома, не утруждаясь одеться. Я даже не помню, разговаривали ли мы о чем-нибудь… Ели ли вообще? Спали?

Тяжко вздыхаю, сгорбившись, упираюсь залатанным лбом в пыльную столешницу веранды и сжимаю кулаки.

Стася продолжала забрасывать общий чат сообщениями, что скучает и считает минуты до встречи, а мы отвечали ей, лежа под одним одеялом и давясь от смеха. Или, чаще всего, просто игнорировали ее, отключив звук оповещений.

Иногда я посматривала на пустую кровать сестры, с досадой и злорадством вонзая ногти в Пашину спину, и мысли о мечтательном взгляде голубых глаз, которым она очень часто смотрела на моего парня, тут же рассеивались вместе с угрызениями совести.

* * *

16

Как только мама смирилась и оставила меня после выписки в убогой, но ярко украшенной комнате одну, я поняла, что не справлюсь. Без Стаси невозможно было просыпаться каждое утро, жить и дышать. Мир потух.

Я нашла выход — принялась старательно возводить вокруг себя стену отчуждения, взращивала в душе равнодушие и апатию, подавляла любые эмоции. Намеренно не шла на контакт со знакомыми, не отвечала на сообщения, блокировала страницы в соцсетях, поспешно переходила на другую сторону улицы, завидев кого-то из прошлого. А тех, кто продолжал лезть в мою новую жизнь, я попросту отшвырнула от себя.

Мне казалось, что так будет лучше — я понесу заслуженное наказание, не обременю никого своей инвалидностью, не вызову сочувствия, не услышу обвинений в свой адрес.

Я готова была биться об заклад, что в тех реалиях все делала правильно, но Сорока уверен, что это не так.

Разговоры с ним возымели странный эффект — он неосторожно столкнул меня в пучину паники, ужаса и пугающих мыслей, и она вот-вот сомкнется над головой, но я чувствую эйфорию, словно вернулась в родную среду.

…Некоторое время процесс превращения в хикки не давал сбоев — я сидела дома, завернувшись в плед, и невидящими глазами следила за завихрениями узоров на пожелтевших обоях. Но сердобольная бабка — хозяйка халупы — зачастила с яблочками и апельсинами, гребаным тупым сочувствием и разговорами по душам. Она даже позволила «бедной-несчастной» инвалидке жить в квартире бесплатно до тех пор, пока не найдутся еще какие-нибудь психи, желающие снять почти непригодное для нормального функционирования жилье. Только это обстоятельство останавливало меня от умышленного убийства с особой жестокостью — улыбаясь, я благодарила ее, увиливала от прямых ответов и переводила разговор на тяжелую бабкину жизнь.

Опустив до глаз капюшон, я до нестерпимой боли в искалеченных ногах бродила по городу. В моей памяти он оставался родным и знакомым — молодым, просторным и солнечным. Я любила его, росла в нем, взрослела, влюблялась, рвалась на заполненные воздухом улицы, возвращаясь домой с ворохом впечатлений. А после больницы он стал похож на серого многоголового монстра, раскинувшего мертвые щупальца проспектов и бульваров среди промерзших бескрайних полей. Пустые дворы и площади обдували холодные ветры, до середины весны мели метели, снег завалил крыши, не оставляя никаких надежд на лучшее.

Так было лучше для меня.

Но в апреле на улицы вылез разношерстный и яркий народ — греясь в первых теплых лучах, заполонил скверы и парки, облепил беседки и лавочки. И в каждой смеющейся троице юных прохожих я видела нас — те же улыбки, шутки, смех… Те же прически, шмотки и рюкзаки. В ушах щелкало и пищало, я окликала знакомых незнакомцев, но они проходили мимо меня. По мне. Сквозь меня. И я еще долго не могла прийти в норму, вернувшись в квартиру — в царство Стасиных вещей, обжигающих тайн и навязчивой тишины.

Едва апатия отключалась под напором здравого смысла, я со всей тяжестью ощущала боль и осознавала, что не могу больше находиться в тех стенах. В том городе. Я сходила с ума.

Именно поэтому в один из вечеров я написала Ирине Петровне, схватила сумку и сбежала. Да, я сбежала — мама права.

Я сделала это в попытке выбраться с того света. Или окончательно уйти на тот свет. И только Сорока, внезапно встретившийся на безлюдном пути в никуда, знал, как вернуть меня обратно… А моя иррациональная зависимость от разговоров с этим странным, почти незнакомым парнем — все тот же инстинкт самосохранения. Он включается помимо воли и не поддается осмыслению.

Осторожно встаю на затекшие ноги, покидаю веранду и возвращаюсь в сумрачную прохладу дома. Наполняю холодной водой стакан, медленно выпиваю ее и стираю с глаз невесть откуда взявшиеся слезы. Еле слышно гудит холодильник, кружевные салфеточки и фарфоровые чашки притаились на кухонном столе, за которым было сказано столько ничего не значащих, но таких нужных, добрых и теплых слов…

Я ковыляю в комнату, сажусь на кровать и гипнотизирую взглядом лежащий на комоде телефон. Он успел покрыться слоем пыли — на пластике остаются черные следы, когда я хватаю его. Нажимаю на экран непослушным пальцем, нахожу программу обмена сообщениями и жду пару долгих вдохов.

На тусклом фоне отображается список контактов: знакомые и однокурсники, поклонники и недруги, непонятные левые придурки со случайных вписок.

Стася с букетом белых роз и последний смайлик от нее.

Неотразимый улыбчивый Паша… И почти тысяча непрочитанных сообщений напротив его имени.

— Неужели ты действительно сделал свой выбор? Навсегда… Неужели Сорока прав и такое возможно? — Шмыгаю носом и открываю заброшенный диалог. Я всей душой желаю, чтобы в нем Паша объявил наконец, что встретил другую, а еще лучше — в очередной раз просто послал меня… Но загрузившиеся сообщения не содержат слов — там только фотографии.

Закат, покрытая мхом крыша, виды на городские дали. Бутылка вина, сигарета, гитара и знакомые кеды. Лес и костер, лавочка в сквере, тот самый столик в кафе, брусчатка с нарисованными мелом рожицами, стены покинутого долгостроя, по этажам которого все еще летает эхо наших голосов. Черная перевернутая шляпа с горстью мелочи и мелкими банкнотами внутри, скамейка в обвитой плющом беседке, луна над Пашиным домом, бумажный самолетик, летящий в небо с железнодорожного моста… Все самые яркие, самые радостные места, запомнившие нас троих.

Теперь мой потерянный друг проводит там время один.

Грудь сдавливает тоска, я плачу навзрыд, реву в голос, отчуждение и заторможенность тают, как сугроб в апрельский день, а еще одну освободившуюся часть души и разума заполняют хорошо забытые эмоции и мысли.

Я ведь люблю его. Я все еще люблю его, но ответственность за гибель сестры лежит на наших плечах.

Чертов всезнающий и все понимающий Сорока!

Углубляюсь в дорожную сумку, нашариваю в ней олимпийку, набрасываю ее на спину и завязываю рукава у шеи. Оранжевые лучи проникают в комнату через окно крыши — медленно приближается вечер, но Ирины Петровны все еще нет.

Мне невмоготу сидеть дома.

Забираю трость, иду в коридор, с трудом обуваюсь и направляюсь к калитке.

Мне нужно о многом подумать, многое заново принять, попробовать жить с этим, пусть даже от боли придется дышать через раз.

Длинная синяя тень протянулась на десятки метров вперед, спотыкаясь и упрямо кусая губы, я продираюсь сквозь борозды поля в жуткое заброшенное место с ржавыми остовами плугов и водонапорной башней, вырастающей из холма.

Я хочу встретить там закат. Несмотря ни на что, я хочу поделиться им с Пашей.

* * *

17

С возвышения открывается удивительный вид на лоскутное одеяло леса, поле и озеро вдали, и сознание включается в странную игру, пытаясь отыскать в безлюдной местности признаки присутствия человека. Раскинувшаяся внизу картина кажется мне нестерпимо знакомой, похожей на пейзаж, что мы почти каждый вечер наблюдали с крыши высотки. Только в городе в разноцветных густых кронах тонул старый микрорайон, а за полем блестело белое лезвие пруда.

Я сейчас как дома. Как дома год назад.

И кто-то все еще ждет меня и скучает за гранью несбыточных снов…

— И ты тут? — неожиданно раздается из-за плеча, я вздрагиваю и резко поднимаю голову.

Сорока бесшумно садится рядом, вытягивает вперед длинные ноги и упирается ладонями в теплую землю.

— Мы попрощались, — смеется он, — но ты, кажется, не вынесла разлуки.

— Я шла не к тебе! — Справляюсь с нахлынувшей слабостью и покалыванием в пятках, и подавляю довольную улыбку — я несказанно рада его видеть.

— Хорошо. Хорошо, что не ко мне, — кивает Сорока, в его ледяных глазах дьявольским огнем отражается оранжевое предзакатное солнце, и иголка дискомфорта пронзает мое обугленное сердце.

Я съеживаюсь, но Сорока широко и безмятежно улыбается:

— Это значит, что ты задумалась о чем-то важном. Значит, тебе больше не нужны советы постороннего стремного типа для того, чтобы разобраться в себе…

— Что ты вообще делаешь здесь? — перебиваю невпопад, и Сорока напрягается.

— Если честно, я шел за тобой от самой околицы. Ладно. Прости, что помешал! — Он собирается встать и уйти, и я тут же вскрикиваю:

— Останься!

Сорока удивленно поднимает бровь и прищуривается. Повисает неловкая тишина. Он мучительно раздумывает над чем-то, а я густо краснею.

Что я делаю? Вцепилась в парня — гружу его, изливаю душу, навязываюсь, отвлекаю… У него полно и своих проблем — это видно, но он тратит время на общение со мной.

— На самом деле… — пищу я, прочищаю горло и продолжаю увереннее, — я думала. Много думала над твоими словами. И я хочу рассказать тебе о причине, приведшей меня сюда.

Он ложится на траву и смотрит в полинявшее к вечеру небо:

— Валяй!

Бросаю взгляд на его упрямый подбородок, на грудь, обтянутую белой трикотажной тканью, на вены, проступающие на руках и несущие кровь к запястьям и длинным пальцам.

Страшная ассоциация взрывается в голове, в глазах на миг темнеет, я отшатываюсь и часто моргаю.

Негоже пялиться на людей. Тем более мне — запутавшейся, искалеченной дуре.

— Ну? — напоминает Сорока, и я собираюсь с мыслями.

— Речь пойдет о том парне. О Паше. — Мне тяжело произносить вслух то, что я запрещала себе даже обдумывать, но я намеренно выворачиваюсь перед Сорокой. — Я, он и сестра были лучшими друзьями. До тех пор пока я не призналась ему в любви, а он не ответил, что чувства давно взаимны. Наш роман был коротким, но бурным. Наверное, мое состояние тогда действительно походило на то, о чем говорил ты — я летала по воздуху, ничего не соображала, мир сиял, и только Паша был нужен мне двадцать четыре на семь… И это было ужасно.

— Да неужели? — с сарказмом уточняет Сорока, поворачивается на бок и подпирает ладонью щеку. Сквозь его резкие черты проступает раздражение, и я убеждаю:

— Это так! Если бы не наша бездумная интрижка, сестра была бы жива. Если бы не желания, которые я не смогла побороть, все было бы хорошо! Стася… она ничего не знала о нас. Перед ее возвращением я умоляла Пашу держать язык за зубами. Он не хотел этого делать, и мы поссорились. Сильно. В истерике я даже врезала ему… Почему? — опережаю я назревший у Сороки вопрос и выплевываю обжигающие слова, — да потому, что я видела, как сестра всегда смотрела на него. Я видела, как он смотрел на нее. Она была красивее, талантливее, искреннее и чище меня. Она была лучше меня во всем! Они лучше ладили и больше подходили друг другу!.. Я родилась раньше на двадцать минут и с ясельной группы детского сада защищала Стасю от обидчиков, дралась за нее и стояла горой. А потом я так запросто предала ее — воспользовалась отъездом и впервые в жизни перетянула одеяло на себя. И мысль держать наш роман с Пашей в тайне возникла только потому, что я боялась. Боялась, что она щелкнет пальцами и он забудет обо мне. Ну и кто я после этого, а?..

Сорока проводит ладонью по челке и снова ложится на траву, я не могу определить, слушает ли он меня, но остановиться не могу тоже.

— Я, Паша и Стася продолжили тусоваться втроем, почти как раньше. С той лишь разницей, что двое из нас лапали и щипали друг друга, лизались и дебильно хихикали, когда третья отворачивалась или выходила из комнаты. Мы обманывали, избегали, врали, краснели… Паша больше не заикался о любви, кажется, он так и не простил мне тот скандал, а я начала ненавидеть сестру. Она мешала, не давала уединиться, постоянно таскалась за нами, и меня бесили ее прозрачные, наивные удивленные глаза. Я огрызалась, игнорила ее, обижала, и Стася не понимала, за что я поступаю с ней так… Все это время Паша не оставлял меня в покое — донимал сообщениями, зажимал в углах. Закончилось лето, а осенью дошло до того, что… — Я давлюсь и глотаю горький скользкий ком, выросший в горле. — Мы нашли выход. В колледже Паша сбрасывал мне сообщение, когда выходил в коридор, я тоже отпрашивалась с занятий… Мы бежали в пустую аудиторию или туалет и… В общем, все это было довольно грязно.

Резко выдыхаюсь и замолкаю, но Сорока с интересом ждет продолжения — кривая похабная улыбочка расплывается на его лице.

— А парень-то не дурак… — глумится он. — Да и ты не промах…

— Да пошел ты! — Я взвиваюсь, но не обижаюсь всерьез. Сорока специально выводит меня из себя, дает возможность увидеть ситуацию под другим углом. И никогда не станет жалеть.

— Как-то раз я застала сестру за любимым занятием — она сидела на подоконнике и складывала бумажные самолетики. Рядом с ней в ожидании полета скопилась кучка уже готовых — на их крыльях маркером были написаны мысли, пожелания, мечты. Я машинально взяла один и развернула, и Стася не успела выхватить его из моих рук. Это было письмо. Письмо для Паши. Письмо в никуда. Стася вложила в короткие строчки душу, открыла сердце. Я не помню его дословного содержания, в память врезались только три банальных слова. «Я тебя люблю».

У меня случился шок. Стаська, это чистое существо, смотрела на меня сквозь слёзы, а я трясла ее за плечи и пытала: «Как давно?!»

— Давно, — просто призналась она. — С первого курса. С первого взгляда.

— Почему же ты молчала? Ты ведь тоже ему нравилась… — пораженно шептала я, хотя все и так было понятно.

— Тогда бы не стало дружбы. Ты могла оказаться третьей лишней. Мы всегда были одной командой, я не могла предать тебя…

В тот же день в парке я выцепила Пашу и порвала с ним. Он собирался все рассказать Стасе, убеждал, что так будет правильнее, что нам нужно очистить совесть…

«Если она узнает о нас, я убью тебя, ушлепок!» — заорала я, и на сей раз он меня просто послал. Отвернулся и ушел, и, даже когда мы случайно встречались в колледже, не смотрел в мою сторону. Но продолжал общаться с моей сестрой.

Это было больно.

Он не выходил из моих мыслей ни на секунду, но больше не писал и не звонил. Я нашла новых приятелей, новую тусовку, новые развлечения — начала пить, отключала телефон и пропадала неделями… Приходила в себя на заднем сиденье такси, рядом сидели бледные Паша и Стася, вызволившие меня из очередных неприятностей. Я крыла их матом и рвалась черт знает куда, к веселым чувакам на сомнительную вписку. И в день аварии… — Голос пропадает, раскаяние раздирает грудь, и я беззвучно признаюсь Сороке в том, что полгода мучит меня и убивает. — Стася села в машину к едва знакомым пьяным идиотам лишь потому, что боялась отпускать меня одну.

Я замолкаю и прячу глаза от настороженного синего взгляда. Я не заслуживаю сочувствия и не желаю его принимать.

* * *

18

— Клиническое отсутствие логики… — удрученно вздыхает Сорока и отворачивается, всматриваясь в пустое розовеющее небо. — Очевидно же, что в аварии виноват тот, кто вел машину, а не ты.

— Но… — пытаюсь возразить, но не нахожу слов.

Как бы ни походил этот пейзаж на картинки из привычной жизни, я выпала из нее, нахожусь посреди дикой природы, поглотившей все, что породила цивилизация, и мои тщательно выстроенные и правильные доводы рассыпаются прахом от тихой короткой фразы.

Легкий ветер с привкусом вчерашнего дождя рябью проходится по траве, я поправляю укрывающую спину олимпийку и с тревогой взираю на Сороку. Все живое вокруг молчит, зоркий глаз остывающего солнца над головой наливается кровью.

— Давай я расскажу тебе, как вижу. — Сорока садится и хлопает себя по коленям. — Ты влюбилась в чувака, чувак запал на тебя, все шло к «они жили долго и счастливо». Но — внимание! — тут подтянулись твои комплексы старшей сестры, и ты решила вдруг… уступить парня и благородно отойти в сторону. Ладно. Я сам такой же — чувствую ответственность за всех и вся. Но ты не спросила его мнения, прикрылась благими намерениями и просто выбросила, как ненужную вещь. Вспомни свою сестру. Откинь всю наносную лабуду типа «о мертвых либо хорошо, либо никак» и подумай, так ли идеальна она была? Все мы движимы только своими страстями. Даже человек, стремящийся к недосягаемым высотам, делает это в конечном итоге только ради себя — своего эго, душевного покоя, одобрения, денег, комфорта от мысли, что у близких все хорошо. У тебя была цель — любовь, ты пошла к ней, и никто не имел права стоять на твоем пути. Даже сестра. Видимо, не так уж она и хотела быть с вашим дружком, раз изначально ничего не предпринимала…

Сорока обращает ко мне бледное усталое лицо, и безотчетная невыносимая тоска инеем пробирается за пазуху.

Он здесь не просто так. Почему он здесь?..

— Глупо винить себя в том, в чем нет твоей вины. Все люди слабы. Ты не была причиной ее гибели, — дрогнувшим голосом продолжает Сорока, словно транслируя слова сестры, которые я так мучительно жду все эти кошмарные месяцы. — И интрижка ваша — тоже. Думаешь, сестра винила бы тебя в случившемся? Нет. Никто из нас не хотел бы, чтобы любимые страдали так, как сейчас страдаешь ты!

Первые за вечер слезы обжигают глаза, душу пронзают азарт, ужас и иррациональная уверенность в том, что этот парень способен ответить на все мои вопросы.

Через спазмы пытаюсь вдохнуть и всхлипываю:

— Что же мне делать без нее, Сорока? В какую сторону двигаться дальше?

Я спрашиваю это у него, у Стаси, у себя…

И Сорока начинает орать:

— Ее уже нет. Нет! А ты добровольно отказываешься от будущего. Ты одной ногой в могиле. Но все твои жертвы бесполезные, глупые, жалкие. Она бы не оценила их. Не прикидывайся, будто не знаешь этого! — Он сжимает кулаки, фиксирует внимание на побелевших костяшках, замолкает и вдруг невпопад шепчет: — Вы делаете только хуже. Все вы…

Замерев, словно кролик перед удавом, я пытаюсь принять и осознать его слова. Сорока невидящим взглядом скользит по мне, моргает и, вздрогнув, приходит в себя:

— Какого черта ты вообще сидишь тут и разговариваешь со мной? Уезжай отсюда, вали в город. Перестань трусливо поджимать хвост, разыщи своего парня и будь счастлива! — Он вскакивает, нервно прохаживается по холму, прячет руки в карманы джинсов и застывает на фоне желтых и красных сполохов, словно каменное изваяние.

Волны его отчаяния кипят во мне, ломают и вытесняют из сознания пыльные нагромождения страхов и ненужных заблуждений, с глаз будто спадает пелена.

Все, что сказал мне сейчас Сорока, сказала бы и Стася. Я снова узнаю ее в нем.

Мои плечи трясутся, губы немеют, кожа на щеках горит от соли, я безуспешно вытираю ее рукавом.

Я плачу так, как еще ни разу не плакала.

Не от жалости к себе.

Не от безысходности.

Не от боли.

Не от страха.

Это слезы опустошения, освобождения, примирения с собой.

Сорока пялится на меня сверху вниз, отмерев, в секунду оказывается рядом и осторожно опускается на корточки.

— Я опять перегнул, да? — Он испуганно оценивает последствия своей речи и учащенно дышит. — Прости. Я такой — не могу ходить вокруг да около. Не раз огребал за это! Хочешь, врежь мне тоже! Ну! Хоть палочкой своей… прямо по горбу!

Неловкие извинения в исполнении Сороки провоцируют новый поток хороших слез. Я мотаю головой и улыбаюсь сквозь рыдания.

— Это значит «нет»? — улыбается Сорока и растерянно подытоживает. — Хорошо. Потому что нельзя обижаться на дураков.

Он садится на траву и сконфуженно кряхтит, а мой привычный мутный заколдованный мир окончательно рушится, потому что Сорока, так похожий на Стасю, разрешил мне себя простить.

Я взвиваюсь в беззвучной истерике — слезы заливают все вокруг, тело слабеет и обретает другую силу, переломы и шрамы горят от потребности двигаться.

Оказывается, я все еще хочу жить.

— Эй, что мне сделать, чтобы ты перестала плакать? — умоляет Сорока, и я хрипло и гнусаво отзываюсь:

— Можно тебя обнять?

В шоке он открывает рот и судорожно подбирает слова:

— Блин. Ты же знаешь…

— Ага. Нельзя. Девушка… — Я киваю и глупо улыбаюсь. — Все равно спасибо, Сорока. Благодаря тебе я, кажется, опять могу думать о будущем и даже мечтать. Совсем недавно это тоже казалось мне невозможным…

Сорока пожимает плечами и подмигивает:

— Тогда мечтай!

Набираю в грудь побольше воздуха и громко, до звона в ушах, объявляю:

— Я хочу встретиться с тобой в городе. Хочу быть красивой при этом — подготовиться, навести марафет. Хочу пробежаться без этой чертовой трости по парку так, чтобы волосы развевались, а ветер свистел в ушах. И чтобы ты разрешил до себя дотронуться!

Я замечаю, как напряжение сковывает плечи Сороки, собираюсь исправиться, сославшись на плохое чувство юмора, но он быстро произносит:

— Ты же сама сказала: нет ничего невозможного… Но мне не место в твоих мечтах. Мысли масштабно!

Мы сидим в тишине и снова, как несколько вечеров назад, наблюдаем за окончанием дня.

Алый распухший шар приближается к краю земли, без сожалений погружается в черноту и умирает, тени удлиняются и густеют, из-за спин наползает непроглядная ночь. Но мне не страшно, ведь в этот момент миллионы неведомых глаз с тоской, любовью, надеждой и верой в лучшее, так же как и я, смотрят на горизонт.

И завтра обязательно наступит новый светлый день, а с востока придет новое солнце.

Спохватившись, я нашариваю в кармане телефон и дрожащими пальцами делаю фото. Один клик — и оно улетает к Паше, а я выхожу из сети.

* * *

19

Синие сумерки стремительно укрывают землю плотным платком, дневные звуки смолкают. Боязнь темноты и открытых пространств обострила чувства и оголила нервы, я ежесекундно вздрагиваю и почти ощущаю, как мягкая черная лапа чудовища из детских кошмаров легонько трогает спину… Ежусь и двигаюсь ближе к Сороке.

— Наверное, тебе пора… — В его тоне проскальзывают грусть и сожаление, видимо, сегодняшний разговор сломал барьеры не только в моем сознании.

Мне действительно пора возвращаться, но я не хочу покидать это место, разрушать волшебство момента, терять связь с Сорокой. Я боюсь, что без его плеча боль и отчаяние снова разрастутся до размеров огромного камня и раздавят меня.

— Я уже большая девочка! Могу гулять хоть до рассвета! — поспешно возражаю и улыбаюсь, хотя он не видит моей улыбки.

— До рассвета… — эхом вторит Сорока из темноты и вздыхает: — Ксюха тоже любит гулять до рассвета. Она живет на первом этаже в соседнем подъезде, и, как только моя мать закрывается в комнате, я по-тихому сматываюсь во двор. Стучу по подоконнику, Ксю выходит, и мы долго гуляем по пустым улицам — стреляем сигареты у поздних прохожих и до утра говорим обо всем. Мы разные, но так похожи. До мелочей!

Я закусываю губу. Кажется, я понимаю Сороку.

Мы с Пашей любили кровавые ужастики 80-х и смотрели их часами, пили до густоты крепкий кофе без намека на сахар, ненавидели булки с изюмом, и сестра с радостью уплетала в буфете наши порции.

Мы одновременно произносили одни и те же слова, одинаково шутили, тащились от странных книжек и песен, и Стася, картинно возведя глаза к небу, обзывала нас маньяками и тут же срывалась на смех.

Но даже в минуты доверия и тепла, возникавшего между нами, мне все равно казалось, что Паша больше подходит сестре, и я отступала в тень…

— Где ты нашел свою Ксюшу? — вырывается у меня без всякой надежды, но Сорока на удивление не ограничивается общими фразами:

— Она переехала полгода назад. Издалека. Первым ее заметил Ник, пригласил потусоваться. Так мы и познакомились. Уже потом я узнал, что местная гопота не дает Ксю прохода за черный лак и красные пряди в волосах.

В недоумении поднимаю голову, но Сороку уже нельзя разглядеть — лишь тихий, пропитанный холодной яростью шепот режет, как лезвие:

— Мы в состоянии вечной войны с бычьем, которое ошивается во дворе. Мой брат Ник, чувак энциклопедических знаний, отличается от дворовых, и те с детства гнобили его. Я — вообще отдельная песня. Чужак на районе. Предки развелись, и мы с матерью переселились в этот гребаный зоопарк. Но я, в отличие от Ника, могу дать отпор гопоте и всегда ухожу победителем.

Я напрягаю бесполезное зрение и кутаюсь в олимпийку:

— Не поняла, почему так происходит? За что они поступают с вами так?

Сорока смеется:

— За что? Мы неформалы. Поводов докопаться — масса. Серьга в ухе — пи**р. Крашеная челка или длинный хаер — пи**р. Кеды, рюкзак, косуха… Горе тому, кто забрел в таком виде на район.

Порыв ветра разбивается об уцелевшее стекло и завывает в коридорах умершего здания правления, разбуженная птица срывается с его крыши и, испуганно хлопая крыльями, исчезает во мраке.

Холодок заползает за шиворот, пальцы немеют.

То, о чем говорит Сорока, как минимум странно… Я знаю свой город. Даже после того, как он опустел без Стаси и превратился в окаменевшего спрута, нравы и люди не могли измениться настолько сильно!

— Но я не поддаюсь. И не унываю. И бешусь, если Ник начинает корить себя и грузиться из-за моих разбитых щей. Он умный и обязан прославиться в будущем — ему драки ни к чему. Да и я делаю это не ради него. Я зарубаюсь ради себя. Ради идеи. Понимаешь, если мы поддадимся, то… Тот самый мир, идеальный, открытый, светлый… Он никогда не наступит. А моя девчонка заслуживает лучшего. — Сорока замолкает и продолжает глухо: — Недавно эти скоты подстерегли ее. Затащили в подъезд, порезали рюкзак. Запугивали, унижали… Сломали ей нос и вырвали пирсинг из мочки.

В ужасе я охаю:

— Блин, да что за район? Где такие порядки?!!

— Озерки. А что, разве где-то порядки другие? — невесело усмехается он, и я почти кричу:

— Да! Прошлым летом мы, все трое, красили патлы в синий цвет, гуляли везде, и никто нам не сказал даже слова. Скандал устроила только мать!

* * *

20

— Получается, мама — твой главный враг? — Я слышу тяжелый вздох, но в густом мраке не могу разглядеть даже светлую футболку Сороки. На миг перед глазами вспыхивает усталое лицо матери, и невыносимое удушающее одиночество отдается слабостью в коленях.

Несмотря ни на что, я скучаю по ней, и признание этого факта странно и ново.

Я сочувствую Сороке в его борьбе, сочувствую его девушке… В кромешной темноте, где на полную мощь работает лишь слух, я внезапно обнаруживаю в себе душу — слабую и растерянную, почти забытую, забитую, но живую.

— Получается, так. Кроме нее, меня никто не бил и не притеснял. Временами я ненавидела ее до дрожи и недоумевала, как эта женщина могла породить нас с сестрой? — Я намеренно произношу вслух мысли годичной давности, сравниваю с нынешними и не нахожу ничего общего. — Мать казалась нам черствой. Скучной. Тупой. Дремучей. Свято убежденной, что нужно тянуть лямку, быть как все, не выделяться и не высовываться. Этим она с успехом занимается всю свою жизнь! Она вечно стыдилась нас…

— Моя мать тоже не жалует меня, — подхватывает Сорока. — Но знаешь… сейчас я жалею, что вырос оболтусом. Ведь любая мать хочет для ребенка лучшего и должна реагировать на его закидоны. Другое дело, что ее понимание «лучшего» разительно отличается от моего. Ну и… реагирует она зачастую странно. Но так происходит не из-за отсутствия любви. На самом деле она старается, и ей очень тяжело. Я только недавно додумался до этого и попросил у матери прощения.

— А у тебя были причины?

Сорока задумывается.

— Мой отец ушел, и я сорвался с цепи — поступал ей назло и наперекор. Однажды накирялся до синих соплей и приполз домой в невменяемом состоянии, а у мамы был день рождения. Тетушки, бабушки, накрытый стол… А тут четырнадцатилетний Миха заявляется в слюни пьяный. Мама молча увела меня в комнату, уложила спать, а утром плакала, пока я блевал в тазик. Но я так и не извинился. С тех пор я регулярно давал поводы для слез — потому что хотел побыстрее вырваться из-под опеки и считал себя самым умным. А был дураком. Может, мы с родителями разные, и нам никогда не понять друг друга, но… Признай, ближе у тебя все равно никого нет.

Я слушаю голос Сороки и вспоминаю раннее ноябрьское утро, похмельную тошноту и дурной озноб, выбитую из руки сигарету, мамины глаза, полные презрения и… страха. И обжигающий холод пощечин.

Тогда Стася и Паша расплатились за такси и спешно увели меня в подъезд.

Мои загулы закончились гибелью сестры, но мама весь месяц находилась рядом — сутками напролет дежурила в палате реанимации. Когда кризис миновал, она ежедневно бегала в больницу перед работой, в обед и вечером… А потом молча ходила за мной по поплывшим тротуарам больничного двора, поддерживая под локти — первые шаги на искалеченных ногах давались мне с огромным трудом.

Чертов Сорока снова зрит в корень.

Растягиваю рукава олимпийки, зажимаю их в кулаках и нарушаю молчание:

— Ты прав — было и хорошее. Много хорошего… — Я затыкаюсь и часто дышу, прогоняя светлые мысли, чтобы окончательно не развалиться на части.

— С ней ты тоже не общаешься, так? — допытывается Сорока из темноты, и я сдаюсь:

— Да. В тот день… В день выписки… Она помогла мне собрать вещи, проводила до съемной хаты и впервые поднялась к нам. Ходила вдоль полок, долго разглядывала комнату — Стаськины художества, фотки, самолетики, сувениры… А потом просто позвала меня домой. Вот так вдруг. Представляешь? Предложила вернуться.

В ушах пощелкивает и гудит, но забытая уверенность в себе с каждой секундой крепнет и не дает тишине взять верх. Кружится голова. Я медленно опускаюсь назад, ощущая лопатками и затылком тепло земли.

— И я начала орать в истерике. Вытолкала маму из квартиры, выгнала взашей, матом. Отреклась, вычеркнула из жизни. Потому что нам со Стасей никогда не хватало ее понимания и участия. Никогда… Но в тот момент она признала, что ошиблась. А вот я признать свою вину не могу!

— Теперь можешь. — Тихий шепот Сороки напоминает шелест ветра в высокой траве. — Еще как можешь. Ты давно это сделала. Извинись перед близкими, но только за то, в чем действительно виновата. Остальное просто отпусти. Да, ты не исправишь прошлое, но это не отменяет будущего. Радуйся — оно у тебя все еще есть. Не теряй времени. У тебя впереди миллионы дорог…

Я безрезультатно вглядываюсь в черноту космоса, а вечный холодный космос глазами Сороки смотрит на меня.

Он рядом, но позволяет мне оставаться одной. Наверное, именно поэтому я с такой легкостью доверяю ему все секреты. Наши разговоры совсем не похожи на разговоры на ночных кухнях с Пашей — от Паши исходило опьяняющее тепло, его улыбка затуманивала мозг, позволяла улетать, забывать обо всем и верить, что он решит за меня любые проблемы…

А Сороку даже не нужно видеть для того, чтобы сказанное им достигло сердца.

Сестра не винила бы меня в случившемся.

Возможность вымолить прощение у тех, кто мне дорог, никуда не делась.

Все пути открыты, я свободна!

Завтра же соберу сумку и навсегда отсюда свалю. Поблагодарю Ирину Петровну и вернусь в город. Отрину страхи и боль и попробую жить — с тростью, ранами и ожогами. Попытаюсь смириться с тем, чем являюсь теперь, и исправить то, что еще можно исправить.

Ненужное зрение продолжает шарить по небосклону и цепляется за синеву на оттенок светлее мрака. Ночи в июне коротки — над горизонтом с востока поднимается и расширяется полоса света, окружающий мир приобретает очертания.

Наконец я вижу Сороку — он сидит, обняв колени, светлая футболка натянулась на спине и плечах. Острое сожаление режет в груди.

Я все еще ничего не знаю о нем.

Приподнимаюсь на локтях, набираю побольше воздуха для того, чтобы обрушить на Сороку свое любопытство, но тот оборачивается:

— Мне нужно идти.

Он встает, и я с невероятной проворностью вскакиваю следом:

— Если уеду, как я смогу тебя найти? Где твой дом? Ты так и не сказал! Ты ничего не рассказал о себе!

Сорока медлит и хмуро озирается по сторонам:

— Слушай, я устал. Я должен уйти. Не ходи за мной, ладно? — Он прячет руки в карманы джинсов и сбегает вниз по розовеющему склону. Пара шагов — и знакомая футболка исчезает в мутных клубах предрассветного тумана, разлившегося у подножья и ползущего по полю.

Наклоняюсь, судорожно нашариваю в сырой траве трость и, чертыхаясь, изо всех сил кричу в пустоту:

— Мы еще увидимся, Сорока?! — Но мой голос поглощает белая мгла.

* * *

21

Туман залил все вокруг, ограничил видимость парой метров, особенно плотно сгустился над рекой и старым сельским кладбищем.

Мучительно вглядываясь вперед, я пытаюсь увидеть и нагнать Сороку, но ноги не способны идти быстрее, сломанные кости ноют и умоляют остановиться.

— Ну и черт с тобой! — я рычу. — Я никогда не бегала за парнями, слышишь?!

Утренний мир утопает в безмолвии.

У околицы маячат сонные дома, за забором крайнего из них лениво брешет собака, и лай вновь сменяется шорохом щебенки под кедами и стуком верной трости.

Холодный воздух ключевой водой вливается в легкие. У палисадника с ковром из цветов я мешкаю, закусив губу, осторожно двигаю щеколду, проникаю во двор и бесшумно затворяю калитку. Поднимаюсь по ступеням крыльца и тут же вскрикиваю — бледная Ирина Петровна, скрестив на груди руки, встречает меня в коридоре:

— Ну, и где же вас носило, мадам? — грозно вопрошает она. — Надеюсь, оправдания будут действительно годными, или я за себя не ручаюсь.

Вжимаю голову в плечи — за разговорами с Сорокой я даже не подумала о том, что кто-то станет за меня переживать. Жизнь отшельника все же наложила на личность несмываемый отпечаток, и я сейчас себя просто ненавижу.

— Мне девятнадцать, алло! — пытаюсь наступать, но тут же сдуваюсь и мямлю: — эм… я просто гуляла. Помните, я вам про Мишу рассказывала? Так вот, я гуляла с ним.

— Голова раскалывается… Твое счастье, что для квартального отчета еще не время и я смогу вздремнуть на работе! Проходи. — Зевая, Ирина Петровна скрывается в глубине дома, откуда через минуту доносится урчание кофеварки.

Разуваюсь и просачиваюсь в ванную, раздеваюсь и подставляю макушку под струи прохладной воды.

Совсем как год назад, когда я была нормальным человеком… На периферии зрения мелькают неясные тени, отрывки сновидений взвиваются хороводом — сказывается ночь, проведенная без сна.

— Ирина Петровна, простите меня. Но мне нужно поспать! — мычу я, вплывая на кухню с полотенцем на мокрых волосах.

— Хорошо. Вечером поговорим. Обещаю, убивать не буду! — Она строго смотрит снизу вверх и усмехается: — Ай да Влада! И среди трех с половиной бабусь нашей деревни умудрилась найти кавалера. Что же скажет твой парень?

Мне больше не хочется врать, прикрывая собственную никчемность видимостью благополучия, и я сознаюсь:

— Нет у меня никакого парня. А сестра умерла.

Прислоняюсь к дверному косяку и жду чего угодно — испуга, соболезнований, жалости, но Ирина Петровна вертит в руках пузатый бокал с вином и тихо отвечает:

— Я знаю. — Она не дает мне окончательно впасть в шок и, откинувшись на спинку венского стула, добавляет поспешно: — Я же продвинутая тетка. Как только ты заикнулась об аварии, я нашла в интернете подробности. Потому и рассказала тебе о своем папе.

Солнечный луч ползет по подоконнику, в столбе света сверкают пылинки. В глаза словно насыпали песка, в мозгу отяжелели все мысли.

Мир перевернулся, или с головы на ноги наконец встала я?

Ирина Петровна подавляет улыбку и машет рукой:

— Да ты же спишь на ходу, Владуся! Иди. Мне все равно на работу пора.

Удивление и благодарность растапливают сердце, чтобы не залиться новой порцией хороших слез, я ретируюсь в комнату, где с разбегу падаю на кровать.

Антикварный будильник мерно отсчитывает секунды вечности, по ту сторону стекла плетет паутину тонконогий паук, солнце разгорается все ярче.

Веки наливаются свинцом, тело слабеет, я заползаю под одеяло и проваливаюсь в… прохладу летнего вечера.

…Центр города, толпы людей, пыль, шум моторов, депрессняк, усталость, злость.

Нервы гудят от недавнего семейного скандала. Я бесцельно мотаюсь по родным улицам, но с трудом узнаю местность — те же здания, но серые некрашеные стены давят на башку, а отсутствие перспектив ввергает в досаду. Кусты преграждают путь густыми ветвями, под лавками скопились горы пивных бутылок и сигаретных пачек, площадь, из недр которой в небо взмывал фонтан, спасавший нас в жаркие дни, заставлена полосатыми торговыми палатками. Откуда-то доносится ор и шум.

Поднимаю взгляд и натыкаюсь на огромное сооружение стадиона — у входа дежурят люди в форме, рядом толпятся бритые парни в тяжелых ботинках и подвернутых джинсах с подтяжками.

Ощущение странной безнадеги, опасности и бешеной свободы бурлит в крови.

Пальцы убирают малиновые пряди с лица прекрасной девушки, той, ради которой я живу… Я вижу огромные бездонные озера, полные слез, ссадину на тонкой переносице, тени синяков на нежной щеке, упрямую ободряющую улыбку, и мозг взрывается от отчаяния, а сердце рвется в клочья.

Она что-то говорит мне, пытается удержать, но ее облик смазывается… За заляпанным окном троллейбуса мелькают унылые деревья и кривые домики частного сектора, двери распахиваются, и рваные кеды уверенно ступают по трещинам в асфальте. Передо мной расступаются однотипные многоэтажки спального района, старая надпись из кирпичей провозглашает мир во всем мире, но мои кулаки зудят, а жажда мести и справедливости гонит все дальше в глубину заплеванных дворов…

Перекошенные рожи, шелуха семечек под ногами, угрозы и смех. Я бью первым.

Бью еще и еще, и не чувствую ничего, кроме холодной ярости.

Удар по затылку, сноп зеленых стекляшек летит на серый бетон, и я выключаюсь.

Вздрагиваю, прихожу в себя, обливаюсь холодным потом и осознаю, что все происходит не со мной, но искаженная реальность сна трясиной затягивает назад.

Я вновь открываю чужие глаза и сквозь черную пелену различаю сверху люк колодца. Единственный и недостижимый путь к спасению… В нем розовеет закатное небо.

Руки крепко, до синяков, связаны скотчем, теплая кровь расцветает пятнами на белой ткани любимой футболки. Невозможность пошевелиться злит, адская боль разрывает тело, картинка двоится и ускользает, голова кружится, силы уходят. Я больше не знаю, кто я… Тоска, неизбывная тоска поглощает краски, забирает радость, воспоминания, мечты и мысли, оставляя лишь черноту самого черного оттенка.

Нет.

Мне нельзя умирать, я должен жить. Мне так много еще нужно сделать.

Одуряющая слабость и страх накатывают холодной волной, ноги дергаются.

Нет. Нет.

Нет!!!

— Нет! — всхлипываю я, взвиваюсь на подушках и тупо пялюсь на окно в потолке.

Антикварный будильник тикает, паук плетет свою паутину…

Ужас разогнал пульс, привкус железа щекочет в носу.

Сажусь на край матраса, прячу лицо за ладонями и пытаюсь дышать.

Это были не руки сестры.

Черт побери, это… это…

Просто дикий сумасшедший кошмар.

Тянусь к брошенной у изножья олимпийке, достаю из кармана телефон, включаю его и, прищурившись, смотрю на время.

Семнадцать сорок. Так и есть — я проспала весь день, не купила билет и завтра уже никуда не уеду.

Но подспудно я рада — задержавшись еще на сутки, я смогу лишний вечер пообщаться с Ириной Петровной, смогу отложить великие свершения, что ждут меня в городе, смогу еще хоть раз увидеть Сороку…

От пережитого сна озноб ползет по коже, я повожу плечами, отгоняя его.

И замечаю маленький конвертик оповещения в уголке тусклого экрана — ответ от Паши на мое вчерашнее сообщение.

Считаю до трех, провожу по значку, и из диалога выпадает картинка — закат, густые кроны тополей старого района, зеленое поле и пруд вдалеке. Вид, что мерещился мне вчера с холма. Вид, родной и знакомый, окружавший нас в минуты самых нежных поцелуев на крыше.

Сердце пропускает удар. Все закончилось плохо, но сейчас… я очень хочу домой.

А Сороку чуть позже найду в соцсетях.

22

Я за пару минут укладываю в сумку немногочисленные вещи, прячу ее под кровать, выхожу во двор и занимаю скамейку под навесом веранды.

Теплый воздух прогоняет озноб и туман из мыслей, но темная тревога сна все еще гнездится под ребрами дурными предчувствиями.

На этот раз в моем теле словно гостила другая душа — яростная и огромная — и оставила после себя в груди дикую боль. Чувства, что недавно ее переполняли, в новинку для меня.

Любовь. Отчаяние. Грусть. Радость.

То, что должен чувствовать по-настоящему живой человек.

Я стараюсь не думать о том, чем займусь после возвращения и что буду говорить выброшенным из моей жизни людям, долго созерцаю кривые яблони за забором, поля и далекий синий лес — картинку, так напоминающую работы сестры.

Стася рисовала очень красивые пейзажи — состоящие из воздуха и света, похожие на кружева; даже вечерами на крыше она находила местечко потише и творила — делала наброски в своем блокноте, пока мы с Пашей смеялись над шутками друг друга, сидя чуть ближе, чем подобает друзьям.

Мне страшно уезжать отсюда и возвращаться в город, но Сорока прав — я заживо себя хороню. А я должна, хотя бы ради Стаси, перестать трусить.

Ветер треплет яркую ткань пляжного зонтика, сметает со стола сор, разгоняет флюгер на крыше — создает видимость жизни, пока хозяйка этого большого уютного дома отсутствует.

Эмоции никак не придут в норму, мысль, что меня, возможно, все еще любят, что во мне нуждаются, сжимает горло, и глаза предательски жжет.

Хочется прямо сейчас быть полезной, сделать для Ирины Петровны хоть что-то.

Я встаю и ковыляю к чулану, на сей раз с облегчением обнаруживаю торчащий из скважины огромного ржавого замка ключ, поворачиваю его и решительно ступаю в холодный сырой полумрак.

Нашариваю выключатель, и тусклая лампочка загорается под потолком.

Я старательно отбываю повинность — выгребаю из углов мусор и высохшие останки пауков и насекомых, закусив губу, упрямо тащу ведро и швабру, содрогаясь от омерзения, протираю пол. Я должна загладить вину за ночные прогулки с Сорокой.

Должна загладить вину за свое бездействие, холодность и никчемность.

За помыслы, с которыми ехала сюда…

Выбиваюсь из сил, медленно опускаюсь на колени, двигаю к себе пыльную стопу пожелтевших газет, хватаю несколько верхних и тут же роняю, уставившись на черно-белое фото под заголовком.

«Жестокое убийство в Озерках».

Взгляд мечется по странице и застревает на дате — 1 июля 2003 года.

Со старой фотографии широко и светло мне улыбается Сорока.

* * *

Ватное безвольное тело плавает в кипятке, и тут же по коже бьют тонкие струи ледяной воды, голова раскалывается, в ушах шумит.

— Влада, ты как? — С трудом разлепляю тяжелые веки и фокусируюсь на бледном лице Ирины Петровны. — Потерпи, я Володю за фельдшером отправила.

— Что случилось? — скрипит мой голос.

— Температура у тебя под сорок, деточка! Я тебя в чулане нашла. Болит что-нибудь?

Я закрываю глаза, и черные строчки статьи мелькают перед ними, рассыпаясь на полчища бессмысленных букв.

«В прошлую субботу, в заброшенном коллекторе, расположенном на территории АО «Вторчермет», был обнаружен труп молодого человека с многочисленными ножевыми ранениями и травмой головы. Погибший опознан, им оказался девятнадцатилетний студент колледжа С., пропавший неделей ранее. Подозреваемые задержаны, ведется следствие».

Озноб скручивает мышцы, из груди вырывается стон, мокрое полотенце ложится на лоб, я всхлипываю.

«…Я недавно был на его концерте…

…У меня нет телефона…

…Я никогда не видел тебя на крыше…

Иди, мне другой дорогой…»

Я не смогу найти Сороку в соцсетях.

Его там нет.

Он… давно умер?!

* * *

23

Тишина забивается в уши и нос, всасывается в кровь, вызывает оцепенение.

Зажившие раны ноют, но я не в силах прочувствовать боль, проснуться, открыть глаза — виной всему бледный фельдшер и мутное содержимое шприца, что он отправил в путешествие по моей вене.

Разум все еще пытается осознать то, чего не может быть, но вокруг уже оживает призрачная реальность прошедшей весны — маленькая комната, заставленная Стасиными сувенирами, пакеты с вещами, пропитанными запахом хлорки, эхо от захлопнувшейся за мамой двери, оборвавшаяся на полуслове истерика и мои бессильно сжатые кулаки.

Я только что перешагнула черту, наговорила маме ужасных вещей, настолько ужасных, что даже она не нашлась с ответом, разочарованно сжала губы, отвернулась и молча ушла.

После стольких лет я наконец отделалась от нее. И осталась одна.

Так мне и надо. Пусть она продолжает жить дальше, а я буду умирать.

Впервые за долгое время натягиваю не больничную одежду, а любимый спортивный костюм, заждавшийся меня в пыльном шкафу, медленно опускаюсь на пол и понимаю вдруг, что не могу плакать.

За окном завывает мартовская метель, на кухне гудит и кашляет древний холодильник, тени сгущаются, квартира погружается во мрак.

Загорается голубоватый экран телефона, я вздрагиваю, но заставляю себя прочитать сообщение, пришедшее словно из далекого прошлого.

«Привет, Влада. Ты не берешь трубку, и, в общем, я тебя понимаю. Я не буду говорить о произошедшем — не потому, что не хочу, а потому… что еще не время. Но ты останешься в курсе того, как я живу и чем дышу. Я ничего не жду, просто помни, что ты всегда можешь ответить».

За текстом следует вереница фото — припорошенная снегом брусчатка набережной и следы, оставленные грязными ботинками, тлеющая сигарета в длинных пальцах, бродячие городские коты на сломанных скамейках и черные птицы над серыми скатными крышами. Одиночество, тоска и любовь Паши ко всему, что окружает. Все как обычно. Все хорошо.

— Почему ты не забываешь обо мне, черт тебя подери. Почему ты не мучаешься? Что тебе нужно?!! — рычу я, задыхаясь и ненавидя себя за внезапную радость и облегчение, принесенное Пашиным сообщением.

Я не имею на это права.

— Пошел ты… — шепчу непослушными губами и отбрасываю телефон, словно он способен ударить током.

* * *

— Ты зачем поднялась? — восклицает Ирина Петровна, едва завидев меня, и роняет блестящую вилку в раковину. — Как ты? Как самочувствие?

Она выключает воду и пристально всматривается в мое лицо.

— Мне лучше! Намного лучше! — воодушевленно вру и, навалившись на трость, вхожу в кухню. — Что-то готовите? Давайте я помогу…

— Без тебя справлюсь! — Она морщится. — Ох, и напугала же ты нас… Влада, я видела, что ты собрала сумку. Но, может, повременишь пару дней с отъездом? Куда ты в таком состоянии…

Еще один быстрый настороженный взгляд пронзает меня, и давящая тревога возвращается шелестом истлевших газет.

Сорока…

Мой единственный друг Сорока, которого я обрела здесь, кто ты?

Отстраненный и одинокий, заново показавший мне краски жизни и рассказавший простую правду о смерти так, словно действительно принял ее…

Но этого не может быть!

Мне показалось, ведь так? На желтом выгоревшем фото был не он. Я перегрелась на солнышке, не принимала лекарства… да и той злополучной газеты в чулане сегодня, придя в себя после нескольких дней забытья, я не нашла.

Шумно вздыхаю, занимаю стул у окна и непослушной рукой прислоняю трость к подоконнику.

— Да, спасибо, что разгребла завалы в той жуткой комнате. Они там еще от прежних хозяев остались, а я продолжала ее захламлять. Но на неделе мы с Володей все же избавились от старья. Благодаря тебе! — Ирина Петровна ободряюще подмигивает, вытирает руки о кухонное полотенце и прищуривается: — Кстати… Сорока, Сорока… У меня твой вопрос все в голове вертелся, пока я не увидела старую статью. Я вспомнила! На нижнем порядке женщина жила, лет пятнадцать назад ее внука похоронили здесь, на местном кладбище. Мальчишку совсем. Вся деревня тогда пришла ее поддержать. Помню, как его мама проклинала виновников, клялась никогда не прощать, умоляла сына подняться, убивалась… А я в шоке стояла поодаль и удивлялась его необычной фамилии на табличке…

Летнее утро темнеет и плывет, тишина превращается в нестерпимый писк и заглушает голос Ирины Петровны, кровь отравляет тошнота.

Парень по фамилии Сорока, убитый пятнадцать лет назад в Озерках, нашел здесь свой последний приют. А у меня поехала крыша — должно быть, виной тому травма, депрессия и игнорирование назначений врача.

Воспаленный мозг сам придумал повод к отпущению грехов, и я с радостью воспользовалась моментом. А моего нового друга Сороки и того, что он пытался до меня донести, никогда не существовало…

Так зачем я все еще хожу по этой земле?

Хватаюсь за край стола, ослепленно моргаю и шепчу онемевшими губами:

— Я не могу. Не могу больше здесь оставаться. Незачем…

* * *

24

Подошвы утопают в пыли, ремень дорожной сумки натирает кожу, пальцы намертво сжимают теплую рукоятку. В бессмысленном стремлении угнаться за длинной сиреневой тенью я ковыляю к станции. Впервые за долгое время у меня есть цель — до наступления ночи втиснуть себя в душное нутро проходящего поезда, добраться к утру до города и запереться в квартире. Об отдаленном будущем я стараюсь не думать, хотя оно с ужасающей ясностью несется прямо на меня… На сей раз я завершу задуманное. Скорее всего, через пару недель бдительные соседи заметят неладное, и полиция вскроет дверь.

Соль обжигает щеки, горчит на языке.

Ирина Петровна, словно почувствовав мой настрой, заперла замок и категорически отказалась выдать ключи, и мне пришлось ударить по больному.

«Дай пройти! Да кто ты такая, чтобы указывать мне? Ты ни хрена не можешь изменить, и поэтому пьешь. По-твоему, это жизнь? Разгреби сначала свои проблемы!» — визжала я, и Ирина Петровна сдалась — молча распахнула дверь и вернулась в глубины дома.

Я не хотела так поступать, но еще не придумала лучшего способа оттолкнуть от себя дорогого человека. Надеюсь, она навсегда забудет обо мне — неблагодарной калеке. Надеюсь, она не станет плакать.

Останавливаюсь, утираю пот со лба, шмыгаю носом.

Теплый ветер гладит плечи, солнце по-доброму смеется надо мной, синева небес заглядывает в лицо, как бы я ни старалась отвернуться…

Будто друг, знающий про меня все.

Из легких вырывается судорожный вздох.

Сорока…

Невозможно. Неужели мой больной мозг придумал его?

Новый порыв ветра подталкивает в спину, улетает вперед и теряется в шуме и скрипе столетних деревьев деревенского погоста — прямо посреди поля за околицей высятся горбатые ветлы с шапками вороньих гнезд и частокол серого забора.

По никчемному слабому телу проходит крупная дрожь, но я срываюсь с места и, не чувствуя привычных ран и тяжести багажа, спешу к покосившимся воротам.

Я мечтаю, чтобы тишина разразилась монотонным писком, и Сорока появился передо мной, опровергнув происходящий абсурд.

Принимая ожоги от охраняющей чужой покой крапивы, петляю по заросшим тропинкам, но здесь царит обычная тишина — умиротворенная, сонная, вечная.

Посторонние люди безучастно наблюдают за мной с портретов, потревоженные птицы, хлопая черными крыльями, взмывают ввысь.

Окончательно заблудившись, я озираюсь вокруг. Никого…

Страх копошится в желудке, растекается по венам.

Что я делаю здесь? Того проницательного, надежного и понимающего Сороки не существует — его породило мое воображение. Я бродила по лугам и говорила сама с собой. Мне пора лечиться.

По инерции делаю еще пару шагов вглубь, и зрение цепляется за знакомую улыбку и насмешливый взгляд. На доли секунды я чувствую взрыв одуряющей радости и облегчение, но тут же впечатываюсь в стену осознания, теряю равновесие и падаю на колени, жадно шаря глазами по огромной фотографии, табличке с датами и притаившимся в траве пластмассовым цветам. Через стекло с мутными разводами Сорока приветливо скалится мне из давнего прошлого. Никакой это не глюк. Это — он. Он!

— Так ты… — Дыхание сбивается, картинка подергивается туманом и уплывает, — ты… все же… есть? То есть я хотела сказать… — Я глотаю ком, ставший поперек горла.

Его нет.

Нет в живых много лет, но оглушающее чувство потери накрывает меня гигантской волной и вновь позволяет ощутить сердце, что истошно колотится под прижатой к груди ладонью.

— Почему ты помешал мне спрыгнуть с обрыва? Зачем вообще разговаривал со мной? Зачем стал для меня… другом? — Как только я произношу это чертово слово, горе вмиг вытесняется злостью. — Если обратная дорога все же существует, почему ко мне пришел ты, а не Стася???

Я беззвучно плачу, икаю, всхлипываю, плечи вздрагивают.

За прошедшие полгода я так и не набралась смелости навестить сестру, хотя Паша регулярно у нее бывал. Она ни разу не снилась мне — разве что ее хрупкие бледные руки не выходили из памяти и стали навязчивым ночным кошмаром.

Я не должна была выжить и не должна сейчас жить, так почему Сорока явился мне и пытался убедить в обратном?

…Не потому ли, что только чудо могло меня спасти, и оно произошло?..

— Ты еще не уехала? — Слух все же подводит — выдает желанную галлюцинацию, веки опускаются и поднимаются, добавляя четкости светлому пятну, возникшему совсем рядом.

Сорока, в неизменной белой футболке и голубых джинсах, садится на скамеечку у ограды и, опустив голову, с интересом пялится на свои кеды.

Хочу вскочить и бежать без оглядки, но не могу — сумка тянет к земле. Онемев, разглядываю реального, близкого и дорогого мне призрака.

Он не смотрит на крест, не замечает своего имени, выбитого золотом на черном фоне, держится расслабленно и спокойно — наклоняется, затягивает развязавшийся шнурок, откидывается на спинку, проводит ладонью по высветленной челке и улыбается. Точно так же, как на фото…

И я с ужасом понимаю, что он не осознает, где находится.

* * *

25

Этот жалящий тугой клубок чувств знаком мне — раньше мы часто наведывались в полночь на городское кладбище или бродили по заброшкам, которым аборигены приписывали дурную славу. Липкий страх, азарт и восторг заставляли сердце биться чаще, и пронзительная жажда жизни захлестывала нас. Крепко сцепив ладони, мы все шли и шли вперед до тех пор, пока кто-то первым не переходил на бег. Тогда мы со всех ног неслись обратно в цивилизацию, и звонкий смех безумной троицы тревожил угрюмое безмолвие окрестностей.

Я и сейчас на грани срыва и вопля, но лишь улыбаюсь непослушными губами в ответ на ясную улыбку Сороки.

С трудом поднимаюсь, сжимаю коленями трость, яростно отряхиваю пыльные джинсы, дую на прилипшие ко лбу влажные пряди и вешаю на плечо тяжеленную дорожную сумку.

— Как видишь. Уезжаю сегодня. — Я стараюсь, чтобы голос звучал ровно. — Скоро поезд. Иду на станцию.

Сорока молча кивает. Розоватый луч предзакатного солнца отражается в его бездонных глазах. Еще миг — и я словлю обморок…

— Я просто хотела сказать тебе… — Я не даю тишине затянуться и поглотить мой разум, прогоняю слабость и дурноту и почти кричу: — Ты был прав! Нужно попытаться склеить то, что еще можно склеить. А если не получится — начать с чистого листа. Да, прошлого я не исправлю, но это не отменяет будущего…

— Зачем же ты пришла сюда? — Вопрос Сороки ставит в тупик. — Поезд отходит в половине девятого, а ты не доковыляешь до станции и до десяти!

Я снова смотрю в его безмятежно спокойное лицо, но периферическое зрение фиксирует точно такое же лицо на старой фотографии справа. Перехватываю трость, переношу на нее вес и уверенно выдаю:

— Пришла навестить друга. Что тут странного?

Сорока скрещивает на груди руки и медленно качает головой:

— Ничего… Да я и сам люблю слоняться по кладбищам. Тут тихо, можно о многом подумать. Почувствовать себя живым… — Он снова надолго замолкает, будто подбирая слова. — Кстати, о странном. Я сейчас встретил в поле мужика с косой. Он пер прямо на меня, так что мне пришлось отпрыгнуть, чтобы не покалечиться. Я обложил его матом, но он не услышал. Я что, такой незаметный?

Слезы выжигают горло, но я не даю им пролиться, и смеюсь:

— Ну, лично я тебя вижу и слышу!

«Почему я вижу тебя и слышу?..» — мысли бьются в беззвучной истерике, но бодрый голос Сороки вклинивается в их поток:

— Меня выбесил этот мудак. Я пошел за ним, чтобы объяснить, что он неправ, отобрать косу… но у самой околицы отключился. И нашел себя уже тут. Наваждение! И голова болит зверски.

— Тебя же… по ней ударили! — Я мгновенно затыкаюсь. Фраза похожа на глупый прикол, но Сорока бледнеет.

— Возможно, в детстве мать роняла! — Он отшучивается, но энтузиазм быстро сходит на нет. — Я вообще в последнее время какой-то мутный — постоянно гружусь, силюсь что-то вспомнить и не могу. Меня мучает дежавю, преследуют навязчивые сны, будто я пытаюсь с кем-то завести разговор, войти в деревню, повидаться с бабкой, но у меня не получается. А когда я просыпаюсь, то не могу понять, где явь, а где кошмар… Знаю, звучит бредово. Ладно. Поезд скоро. Пошли отсюда!

Сорока встает и шагает к распахнутой калитке ограды.

Крупная птица, сверкнув просмоленными перьями, устраивается на разлапистой ели неподалеку и хрипло каркает. Светило стремится к горизонту, время утекает как вода. Все, что у меня есть — несколько минут наедине с Сорокой, и их нужно по максимуму использовать.

— Ты часто бываешь в этих местах? — окликаю я и увязываюсь следом.

— Я каждое лето тут.

— А… в другое время года?..

Сорока останавливается:

— Не слежу за датами.

— Поехали со мной? Прямо сейчас! — Я догоняю его и умоляю: — Разве тебе не нужно вернуться? К девушке, к другу, к маме…

— Да. Нужно вернуться… — Он отводит глаза. — Но не к ним.

— Тогда… куда же?! — До треска рукоятки напираю на верную трость, но не унимаюсь. Ожоги наливаются болью, легкие горят.

Сорока напрягается, раздраженно прищуривается, словно я — назойливая муха, посягнувшая на его комфорт… Но, встретившись с моим взглядом, он признает поражение и шепчет:

— Не знаю.

Отчаяние и одиночество мечутся в черном космосе его зрачков, обрамленных холодной синевой радужки.

Я тоже сдаюсь — моргаю, и по щекам текут горячие капли. Он пристально смотрит на меня.

— Сорока, я не хочу расставаться. Ты так помог мне. Я отвечу тебе тем же. Скажи, чего ты хочешь? — Рыдания эхом разносятся над кладбищем, застревают в ветвях, парализуют связки и обрываются всхлипом.

— Покоя, — тихо отвечает Сорока, нависая надо мной.

— Почему?..

— Потому что я устал. Мне паршиво тут. Потому что… все должно идти своим чередом.

Даже сейчас я не могу продраться сквозь его печаль к истине. Его сознание живо, но блокирует травмирующий опыт. Или же… Он специально уходит от ответов.

— Миха, ты ведь все знаешь. Ты понимаешь, что происходит… — Я указываю на портрет позади нас и вновь хватаюсь за трость. — Оглянись. Пожалуйста! Подумай и cкажи: что я могу сделать для тебя?

Он исполняет мою просьбу, разворачивается и, покачиваясь, вплотную подходит к кресту. Пятится назад. Прячет руки в карманы джинсов. Ветер треплет волосы на макушке, белая футболка натянулась на широких плечах. Он надолго замирает, а я жду.

Крапива шумит, гнется к земле, ветлы стряхивают оцепенение и с протяжным скрипом расправляют затекшие конечности. Но порыв стихает, колдовство рассеивается, мир вновь становится статичным.

Сорока возвращается, его лицо безмятежно, на губах блуждает привычная ухмылка. Но в синих глазах я вижу тоску. Неизбывную смертельную тоску, наполнившую его душу в темном глубоком колодце снов, перечеркнувшую надежды и планы, вытеснившую жизнь…

— Как тебе помочь??? Скажи, что мне сделать??? — задыхаясь, повторяю и повторяю я, протягиваю к нему руку в надежде ощутить живое тепло, но пальцы рассекают пустоту. Ворох незнакомых образов и чужих переживаний взвивается в памяти, на миг я слепну и беспомощно отступаю к выходу.

Сорока перебивает:

— Уезжай. Вали отсюда и не возвращайся. Мертвое — мертвым. Живое — живым.

Его слова подхватывает ветер, силуэт меркнет в предзакатных лучах, растворяется и исчезает в сплетении светотеней.

Я остаюсь одна, лишь ворон с высоты с интересом взирает на происходящее.

Перевожу дух, вытираю слезы, а в переломанном теле зудит решимость. Я обязательно помогу Сороке вернуться туда, где его место. Так же как он помог мне остаться там, где я должна быть.

* * *

26

Лязгая внутренностями, поезд ползет сквозь черную ночь, поглотившую мир.

На полках плацкарта блаженно сопят уснувшие пассажиры, голые пятки подрагивают под стук колес, подушки надежно прячут кошельки, билеты и документы.

За перегородкой подвыпившие мужики, перебивая друг друга, травят байки о военной службе, спорят, матерятся и чокаются горлышками пивных бутылок.

Я пялюсь в маслянистую темень за окном, но вижу лишь собственное лицо с провалами глазниц, освещенное тусклыми дежурными лампами.

Прикрываю простыней изуродованные ноги, поудобней устраиваю локти на прохладной столешнице, глотаю остывший чай, и подстаканник дребезжит в онемевшей руке.

Нервы гудят от пережитого потрясения, сознание сопротивляется и включает защитный механизм — чем ближе я к городу, тем сказочнее, иллюзорнее и невозможнее становится тихая деревня, ее проклятые окрестности и все, что случилось со мной там.

И я поддаюсь, отключаюсь от проблем, на короткий миг верю, что в гостях у Ирины Петровны мне всего лишь приснился странный сон… Но новая, упрямая решимость, поселившаяся внутри, не дает забыться — я возвращаюсь домой другим человеком.

Огромным валуном на сердце давят незавершенные дела, грудь кислотой прожигает вина.

Впрочем, один чудовищный косяк исправить еще не поздно. В полумраке нахожу телефон, провожу пальцем по теплому экрану и быстро отбиваю сообщение. Пара коротких фраз, но Ирина Петровна поймет, что у меня больше нет намерений сдохнуть и беспокоиться обо мне не нужно… Но я не собираюсь извиняться за сказанное — Сорока на своем примере доказал, что шоковая терапия бывает полезной. Возможно, она лишний раз задумается о своей жизни и предпримет хоть что-то, чтобы ее изменить.

Мысли о Сороке перекрывают кислород. Где он сейчас, в какой реальности? Один и в темноте…

Закусив губу, я пристально рассматриваю призрачное отражение в стекле и судорожно вздыхаю. В памяти воскресают его слова, взгляды, жесты. Я мучительно ищу подсказку.

Итак, что я знаю о нем?

Я знаю, что в начале нулевых он жил с мамой в Озерках — рабочем районе, расположенном за рукотворным прудом, выкопанным еще в позапрошлом веке для противопожарных нужд. Знаю, что он увлекался панк-роком, был неформалом, любил тусоваться на крыше высотки в Центре, которая и по сей день остается для молодежи культовым местом. Знаю, что он доставлял много проблем матери, о чем искренне переживал. Знаю, что он больше жизни любил свою девчонку Ксюшу, живущую по соседству, а его другом был парень по имени Ник…

Их постоянно доставало местное быдло, но Сорока давал отпор.

Он был обычным мальчишкой — разве что более рассудительным, мудрым и спокойным, чем сверстники. Он умел расположить к себе, поддержать, утешить и защитить. А еще он, как никто, умел улыбаться…

Трясу головой, и грусть, спутавшая мысли, отступает.

В общем-то, ни фига я о нем не знаю. Как не знаю причин, мешающих ему упокоиться с миром.

Как же при таких раскладах помочь ему? С чего начать?

Мужики за стенкой давно сотрясают тишину богатырским храпом, а я все смотрю и смотрю на нечеткие силуэты кустов и деревьев, проносящихся снаружи, и напрягаю мозг.

Пазл не складывается. Я упускаю что-то важное. Что-то, лежащее на поверхности, — очевидное и простое…

У горизонта возникает бледная розовая полоска, поезд, набрав на перегоне скорость, на всех парах несется к ней. Рассвет наступает стремительно — тьму разрезает новое ледяное солнце, за чахлые березки и частые столбы цепляются длинные тени, в низинах стелется белый ядовитый туман.

Из него проступают первые склады, заборы с колючей проволокой, бесконечные ряды рельсов, отцепленные вагоны, цистерны, сонные обходчики в оранжевых жилетах, замершие у путей.

Из бетонной пыли и летнего смога ко мне со всех сторон подкрадывается город — урчит клаксонами и моторами машин, подмигивает далекими фарами и фонарями.

Осознание ударяет кулаком в лоб — я вернулась домой, я новая, другая, но на мне лежит груз нерешенных старых проблем.

Отчего-то перед глазами возникает Паша — кривая скептическая улыбочка, накрепко прилипшая к идеально красивому лицу, вдруг расцветает в искреннюю и нежную, способную растопить любые льды…

Ощущаю легкое головокружение, хлопаю себя по щеке, оглядываюсь на спящих попутчиков и, прикрываясь простыней, натягиваю джинсы.

* * *

Трость гулко стучит по серым заплеванным ступеням подъезда, сумка по-свойски упирается в бедро. Морщась, я взбираюсь на нужный этаж, поворачиваю в замке ключ и толкаю знакомую дверь. Из притихшего нутра квартиры пахнет сыростью и тоской. Избавляюсь в прихожей от кедов и тяжеленной ноши, устремляюсь в комнату и рывком раздвигаю ночные шторы.

Яркий свет раннего утра озаряет пыльную мебель, стены с пожелтевшими обоями, Стасины сувениры, картинки, фигурки из бумаги, фотографии… Забавные мелочи, что так любила сестра.

Верчу каждую из них в руках, вдыхаю запахи, глажу прохладные поверхности, и как наяву оживают радостные моменты прошлого. Мы всегда были только вдвоем, а потом нас стало трое… Но даже в моменты, когда мое сердце томилось, болело и истекало карамелью в присутствии лучшего друга Паши, я была счастлива.

Подхожу к зеркалу, исписанному маркером цитатами из песен, сбрасываю одежду и заставляю себя смотреть — старательно изучаю чудовищные шрамы и заплатки, впалые щеки, торчащие из-под голубоватой кожи ключицы и ребра, привыкаю к новой себе…

Монстр Франкенштейна.

Сорока говорил, что Паше нет дела до моих повреждений.

Но Паша их не видел.

Я снова с содроганием наблюдаю за уродом из зазеркалья, и взгляд застревает на Фениксе — непрорисованном, странном, жалком.

Стася бы непременно завершила его, если бы была жива…

— Что-за общипанная курица? — Слова Сороки долетают до меня из глубин небытия и застают врасплох.

— Это Феникс! Просто он не закончен. Это… сестра. Оттачивала навыки. Это память о сестре, — оправдываюсь я.

— Не хотел бы я, чтобы обо мне помнили вот таким образом! Честно, это позор для художника! — Веселый смех Сороки тревожит, злит и приносит облегчение. Я улыбаюсь.

— Тебе идет улыбка…

Я вздрагиваю, и, чтобы удержать равновесие, хватаюсь за массивную раму. Назойливый писк в ушах сходит на нет.

Медленно прихожу в себя, глубоко дышу, ковыляю к форточке и впускаю в помещение свежий воздух с привкусом гари.

* * *

Город просыпается, оживают соседи — врубают перфораторы и пылесосы, грохают оконными рамами и входными дверями.

Глотаю остывший черный кофе, сушу полотенцем волосы — оно безнадежно испорчено, но пряди сияют зеленым, красным и синим, совсем как в прежние времена. На удивление быстро нахожу в допотопном трельяже хозяйки нашу со Стасей косметичку и, наклонившись к бледному отражению, густо подвожу выцветшие пустые глаза.

Облачаюсь в джинсы и бордовую рубашку поверх топа, втискиваю в карманы телефон, ключи и банковскую карту, забираю трость и вытряхиваюсь наружу.

Сорока прав — Стасе не нужна жалость.

Она заслуживает большего.

И этот уродливый недо-Феникс сегодня превратится в совсем другую птицу.

* * *

27

Атмосфера большого города резко отличается от вязкой тягучей повседневности глухой деревни. По проспектам носятся сквозняки, слепят бликами витрины, миллионы звуков сливаются в монотонный гул.

Меня так давно не было здесь — тогда, в больнице, из комы вернулась и на долгие месяцы заняла мое место лишь пустая покалеченная оболочка.

Я не помню, как сопливая весна сменилась летом, не помню, как деревья окутала легкая зеленая дымка свежей листвы, не помню, в какой из дней зимнюю обувь в прихожей потеснили любимые кеды.

А мой город продолжал жить.

Замираю и подставляю солнцу лицо. День обещает быть жарким, но я не могу снять рубашку или закатать рукава…

Мимо спешат незнакомые люди, улыбаются радуге в моих волосах, с сожалением поджимают губы, замечая трость. И тут же забывают.

Изнывая от духоты, продолжаю путь, безуспешно тяну за ручку дверь уже третьего салона красоты и с досадой отступаю к тротуару — он тоже закрыт.

Вдоль шоссе в ряд выстроились обесточенные троллейбусы, толпа штурмует автобусы — коммунальная авария оставила без электричества всю Центральную часть.

— Говорят, свет есть только в Озерках… — сетует продавщица мороженого под разноцветным пляжным зонтом, щелкает зажигалкой и, обреченно вздыхая, переворачивает лист глянцевого журнала.

Озерки…

От упоминания местности, где жил Сорока, покалывает кончики пальцев.

Не это ли — знак свыше? Поиски ответов нужно начать именно оттуда.

В иррациональной уверенности, что не кто иной, как Сорока, направляет меня, я ковыляю к поребрику, взмахиваю рукой и вместе с десятком озлобленных офисных работников втискиваюсь в переполненную маршрутку. Повисаю на поручне, прячу трость за спиной и терплю в невозможной жаре и тесноте еще шесть остановок.

Озерки находятся у черта на рогах, я не знаю, есть ли там салоны, где могут сделать годное тату, но возвращаться домой побежденной, так и не реализовав планов, не хочется.

А ощетинившаяся интуиция шепчет, что именно там я найду так нужную мне и Сороке зацепку.

* * *

Рабочий район встречает меня рядами безликих одинаковых многоэтажек. Каждый из этих домов, как брат-близнец, похож на стоящего рядом и мог привидеться мне в ужасном сне, закончившемся в колодце… В виске навязчиво пульсирует жилка, перед взором взвиваются мушки, зной испепеляет, неподвижный воздух обволакивает тело горячим густым киселем.

Борюсь со слабостью и козьими тропами шагаю в глубины старых дворов.

Мы несколько раз забредали в Озерки — в морозном январе катались на коньках по глади замерзшего пруда — единственной местной достопримечательности, аномально жарким маем загорали на его бетонном ограждении и бегали в кофейню у набережной, а гулким октябрем, прогуливая занятия, расшвыривали ботинками ворохи сухой листвы в посадках.

Здесь ни черта не изменилось даже со времен Сороки — те же трещины в асфальте, те же переполненные урны, сломанные лавочки и выцветшие граффити, оставленные футбольными фанатами на заборах.

Из форточек доносится шипение воды, веселая попса, запахи щей и жареной картошки.

Они знакомы мне, как дежавю, как забытое воспоминание о прошлой жизни или далеком детстве.

Наворачиваются слезы, но я не даю им пролиться и подпортить макияж.

От жары челка прилипает ко лбу, по спине катится пот.

Но внезапный порыв ветра закручивает вихрем песок и пыль, взмывает вверх и врезается в открытую раму. Грохот и звон нарушают размеренность летнего дня, мелкие стекляшки сыплются мне под ноги и искрами разлетаются на многие метры вокруг.

Удар, осколки, тупая боль в затылке… Меня поводит, но спасительная трость не дает потерять равновесие. Хромая, я добираюсь до скамейки и опускаюсь на нее.

Дышу ртом, осматриваясь вокруг.

«МИРУ — МИР!» — гласит надпись, выложенная красными кирпичами по фасаду.

Это здесь… Это произошло здесь.

На этом самом месте Сорока получил подлый удар со спины, потерял сознание и нашел себя связанным в колодце на территории промзоны.

Приступ оглушающей тишины выключает все звуки. Я прикрываю ладонями уши, моргаю ослепшими глазами и вздрагиваю от другой яви…

Разбитые в драке кулаки зудят, перегар вырывается в зимнее небо облачками пара, пейзажи плывут и качаются, подкатывает тошнота, и рвота фонтаном льется на покрытый льдом бетон крыльца. Словно побитая собака, прижимаюсь к стене и дрожу, готовясь сдохнуть, но родной голос окликает:

— Миша! Ну где ты пропадал? Я так переживала! Пойдем домой! — И я давлюсь мятной жвачкой и стыдом.

— Все отлично, ма… С Новым годом! — мямлю и ржу невпопад.

Пахнущий ванилином воротник щекочет нос, руки матери настойчиво втаскивают меня в теплую темень.

Чужая реальность гаснет, но тут же зажигается майскими звездами и желтой лампочкой фонаря.

Ночь утопает в пьяном запахе черемух и сирени, тело горит, от предвкушения плавится асфальт под подошвами драных кедов.

Ураган рвется из груди, ребра выламывает любовь. Размахиваюсь, камешек ударяет о подоконник, и штора отодвигается, являя прекрасное лицо самой удивительной девушки.

— Сорока, не светись, отец увидит! — читаю по ее губам и отступаю в тень.

Сквозь монотонный писк прорывается рев мотора, шелест листьев, урчание голубей, мир возвращается ко мне ярким солнцем и мурашками под влажной тканью рубашки.

Осколки разбитого ветром стекла деловито сметает дворник, по дороге ползет машина. Трость, прислоненная к лавочке, терпеливо ждет хозяйку.

Прямо перед собой я вижу наглухо закрытое окно, под которым, умирая от желания, когда-то томился Сорока, и три ступеньки подъезда, куда, поджав хвост, он возвращался после новогоднего загула.

Я уверена: это подъезд Сороки, а рядом, в соседнем, жила его Ксю, и это открытие шокирует. Что со мной? Что со мной происходит?

— С тобой все в порядке? — В раздумья вклинивается чей-то вопрос. Рядом топчется разукрашенная татушками деваха с пирсингом в брови.

— Перегрелась… — хриплю, и она предлагает:

— У нас кондиционер в салоне. Пошли! — И указывает на яркую вывеску с надписью «Tattoo» над переделанным из квартиры нежилым помещением.

* * *

28

Стены темного тесного салона изрисованы граффити, заклеены афишами, портретами татуированных фриков, полароидными фотками и дипломами в дешевых рамках. В углу, в массивном потертом кресле, обретается чувак с бумажным стаканчиком в руке, невероятно похожий на сериального Рагнара Лодброка — он на миг задерживает на мне прозрачный взгляд и тут же теряет всякий интерес.

Я тоже игнорю придурка — отворачиваюсь и, пошатываясь, прохожу внутрь.

Но что-то в облике незнакомца неуловимо трогает за живое, располагает, вызывает странную эйфорию…

В замешательстве я замираю.

Отголоски тишины молоточком постукивают в ушах — ощущение перевернутой реальности недавних видений присутствует и здесь.

Во мне растет и крепнет желание подойти к парню поближе.

Он намного старше и покрыт татуировками, и даже я, не получившая должного родительского воспитания, знаю, что таких субъектов нужно избегать, но оцепенение не дает пошевелиться.

От толчка в спину прихожу в себя, матерюсь и ускоряю шаг — девчонка заботливо усаживает меня на кушетку и исчезает за ширмой с языками пламени.

Приказываю себе не пялиться на загадочного человека, неспешно потягивающего кофе в своем углу, верчу головой и погружаюсь в думы.

Теперь я знаю, где Сорока жил, но так и не приблизилась к разгадке.

Что делать дальше? Что предпринять?..

В единственном окне, до половины загороженном рекламным баннером, виднеются серые тучи — невесть откуда взявшийся ветер в считанные минуты нагнал их несметное полчище.

По стеклу уныло ползут первые капли. Похоже, область надолго накроет ненастье — дождь прибьет к земле траву на лугах, размоет грунтовые дороги, разведет непролазную грязь, в которой увязнут старые кеды…

Из груди вырывается судорожный вздох.

«Сорока, пожалуйста, потерпи!..»

Девчонка возвращается, вручает мне бутылку с водой, направляет пульт на плоский телевизор у входа, и сонное дыхание кондиционера заслоняют лязгающие звуки тяжеляка.

— Пей. Может, скорую вызвать? Выглядишь так, будто увидела призрака.

Я вжимаюсь в обитый кожей подголовник и потрясенно разглядываю девчонку, но та лишь чавкает жвачкой и вопросительно изгибает бровь.

— Нет, все хорошо! — невесело усмехаюсь, внушительным глотком воды прочищаю горло и утираю пот со лба. — Вообще-то, я… к вам и шла! Вы можете исправить старую татуировку?

— Тогда тебе к нему! — улыбается девчонка и отваливает к стойке администратора. — Ку-ку! У нас клиент! — звенит ее голос.

«Викинг» нехотя покидает кресло, подходит к кушетке, занимает пустующий стул и не моргая смотрит сквозь меня.

— Чего бы ты хотела?

Стандартный вопрос порождает смятение, взрыв эмоций и ступор. Ворохи чужих мыслей рваными бумажками взвиваются в башке.

«Поговорить… Мне нужно с тобой поговорить!..»

Я задыхаюсь, краснею, ерзаю по кушетке, выискиваю местечко для трости, роняю бутылку, а парень терпеливо ждет. От него буквально веет холодом, одиноким космосом, наглухо замурованным глубоко внутри.

— Эм… эм… Ну… — заикаюсь и блею я, — я хочу… наколоть птицу. Сороку.

В ледяной пустоте прозрачных глаз загорается огонек жизни, но тут же гаснет.

— Окей. Хороший выбор. Сорока сулит приятные встречи, счастливую любовь и брак. Сейчас я покажу тебе пару эскизов. — Парень достает из плетеной коробки планшет и раскрывает папку с изображениями птиц в ярких бусах.

— Нет! Не так! — спохватываюсь я, мне непременно нужно донести до мастера свой замысел. — Представьте, если бы кто-то пришел с того света и вернул надежду… как Ворон! Вы смотрели этот фильм?..

Настороженный взгляд «викинга» прожигает насквозь, и я тут же затыкаюсь.

— Да, смотрел. — Он щелчком включает лампу и возвращается к поискам подходящего рисунка.

Присутствие красавца туманит мозг — его движения спокойны и отточены. По рельефным бицепсам и предплечьям, завораживая красотой, расползаются кельтские орнаменты, черепа, розы, фразы на латыни. Но гармонию линий и цветов нарушает партак, расплывшийся по правому плечу — блеклые серо-синие иероглифы.

Почему тату-мастер не удосужился ничего сделать с ним? Неужто он бережет его по той же причине, что и я — Стасиного Феникса?

— Эта татуировка дорога вам? — вырывается у меня.

Парень поднимает голову, и испуг сковывает каждую клетку моего тела.

— Простите… — Я мучительно сжимаю кулаки, но «викинг» неожиданно мягко поясняет:

— В те дремучие времена не у всех был доступ к интернету. Мой друг скопировал где-то эти иероглифы. Предполагалось, что они означают: «Настоящая смелость заключается в том, чтобы жить, когда нужно жить, и умереть, когда нужно умереть». Естественно, набил он их неправильно. В итоге они не означают ничего.

Он улыбается, лицо озаряется лучами тонких морщин — такие бывают только у добрых смешливых людей…

— Итак, куда ты хочешь свою птицу? — Он резко мрачнеет, волшебство рассеивается, а я сникаю.

Ноги… Отчего-то я не подумала наперед, что в салоне придется снимать штаны и пугать окружающих уродливыми рубцами.

С шумом втягиваю воздух и закусываю губы, ищу глазами девчонку — может, она снова спасет меня, но та лишь барабанит ногтями по стойке и подпевает группе из клипа. Осторожно ступаю на пол и расстегиваю пуговицу на джинсах.

— Я попала в аварию, — поясняю и оголяю бедра. — Доктор сказал, что шрамы заживут, станут не так заметны… Вот. Этот Феникс. Можно его перекрыть?

Стыд обдает щеки нестерпимым жаром, но «викинг» не выдает никаких эмоций и молча протягивает мне планшет.

На экране, раскинув обрамленные белым крылья, застыла сорока с потусторонней тоской в синих глазах.

* * *

29

Машинка жужжит, несколько часов подряд назойливо жалит кожу, но я терплю. Эта боль — ничто в сравнении с мокнущими ожогами, стоном выкручивающих мышцы переломов и швами, наложенными на куски живой плоти.

День плавно перетекает в промозглый вечер, в единственное окно на все лады барабанит дождь.

Девчонка у стойки, изнывая от безделья, что-то чертит шариковой ручкой на тыльной стороне ладони и зевает.

Монотонное пощелкивание моторчика напоминает о вечерах в нашей ветхой съемной квартире, о Стасе, с видом инквизитора выбивающей причудливые узоры на плече Паши, о смирении и ужасе, застывших в его медовых глазах.

Паша стал ее первым подопытным кроликом, и пытка затянулась на четыре сеанса. Какие только словесные конструкции не вылетали тогда из его уст! Но он не соскакивал — после занятий шел к нам и стойко сносил уготованные ему лишения…

От ярких картинок недавнего прошлого становится смешно и уютно.

Я с необъяснимой нежностью наблюдаю за тату-мастером, склонившимся над работой. Он овеян ореолом неприступности и опасности, но продолжает тратить на меня свое время, и я ощущаю в душе тепло — у нас есть мгновения, прожитые вместе.

Идеально прорисованная черно-белая птица внимательно изучает потолок, блестящие перья заслонили блеклые линии и на треть скрыли Феникса сестры. Я в последний раз скорблю над ним, но новорожденная сорока мне нравится больше.

Я осторожно отпускаю эту привязку, а с ней — вину, жалость и сожаления, и чувствую чистый восторг.

Да Стася и сама бы восхитилась шедевром, расцветающим на моем бедре, а молчаливый «викинг», его создающий, наверняка завладел бы ее восприимчивым сердцем!

Жизнь продолжается, наполняется новыми цветами и оттенками, и я все еще могу быть свидетелем этого чуда.

Как же был прав Сорока, как же я благодарна ему теперь…

Аккуратно, чтобы не размазать макияж, стираю слезу и концентрируюсь на боли — машинка продолжает клевать и жалить ногу.

Парень выхватывает из упаковки салфетку и без слов передает мне. Я снова вижу сплетения орнаментов, цветов и черепов, выползающих из резиновой перчатки на предплечье и нелепые иероглифы…

Комкаю салфетку с разводом туши и, кажется, врубаюсь — чувства, что разбудил во мне этот странный человек, схожи с теми, что возникают при встрече с повзрослевшим другом детства — изменившимся за много лет, но все еще любимым.

Тянет на откровения, я облизываю пересохшие губы и нарушаю молчание:

— Вы — очень крутой художник… А знаете, моя сестра тоже была художником. Этого Феникса набивала она — оттачивала навыки. Ей больше удавались пейзажи маслом, а в желании освоить искусство татуировки был меркантильный интерес — художникам тоже иногда хочется кушать.

Тонкие губы «викинга» трогает еле заметная ухмылка. Он не прерывает процесс, не подает вида, но слушает. Зато скучающая девчонка, подперев кулаком подбородок, внемлет каждому моему слову.

И мне хочется поделиться с этими совершенно посторонними, но близкими людьми радостью и мудростью, всем тем, что донес до меня мой друг Сорока.

— Моя сестра погибла, и я долго носилась с этой уродливой птицей как с писаной торбой. Забивала себя чувством вины, скорбью, самобичеванием. Жизнь превратилась в ничто, шла самотеком, вынесла меня прямиком к обрыву над речкой. Я стояла там и смотрела вниз, но один светлый человек сумел удержать меня от последнего шага. Знаете, почему я пришла сюда? — Я киваю на тату. — Потому что он сказал, что не хотел бы, чтобы о нем помнили таким вот образом. Сказал, что подобной жалостью я унижаю сестру, своей жертвенностью делаю ей хуже… Сказал, что я должна не скорбеть и покрываться плесенью, а жить. А это безобразие свести к чертям!

— Что за гуру просветил тебя? — ахает девчонка.

— Сорока! — выпаливаю, и тут же исправляюсь: — На хвосте принесла…

Жужжание прекращается. Полоснув меня ледяным взглядом, «викинг» встает, стягивает перчатки и швыряет их в мусорное ведро. Проходит к креслу, набрасывает серую толстовку, скрывается под капюшоном и, хлопнув дверью, шагает в дождь.

Внезапная резкость спокойного и предельно собранного парня обожгла, как крапива, и я едва не плачу.

— Мудак, — констатирует девочка, вылезая из-за стойки, решительно направляется ко мне и замирает над незавершенным рисунком. — Вау. Это авторская работа… Его личная! Считай, что тебе повезло. Обычно он не дарит такое клиентам с улицы.

Пораженно моргаю, отыскиваю бутылку, отвинчиваю крышку и тушу пожар в горле прохладной водой.

Что происходит? Неужели этот псих тоже уловил странные вибрации в воздухе и расчувствовался?

Девчонка опускается на колени, достает из коробки бинт, в несколько слоев складывает его и закрепляет пластырем поверх тату.

— Чтобы не травмировать. Но сразу же сними дома, — поясняет она и принимается за уговоры. — Не обращай внимания. Я бы его уволила, но… Он реально крутой мастер, постоянный участник международных тату-конвенций. Его ждут в лучших салонах Европы. А еще он — только вдумайся — кандидат исторических наук! У него в башке гигабайты информации…

— Что же он забыл в Озерках? — Я морщусь, слезаю с кушетки и осторожно втискиваюсь в джинсы. Несмотря ни на что, мне было весело в гребаном цирке, где хозяйкой числится девчонка примерно моих лет, а татухи бьет отмороженный гений.

— Да черт его разберет… — вздыхает моя спасительница, отряхивает камуфляжные джоггеры и прилипает к окну, продолжая делиться наболевшим: — Говорит, что его все устраивает. Он живет неподалеку. Вон, смотри! Курит у лавочки!

Девчонка скачет к двери, высовывает наружу взъерошенную голову и, впустив в помещение аромат сырости и прибитой пыли, пронзительно вопит:

— Когда назначить следующий сеанс?

Не удостоив ее ответом, парень отщелкивает окурок и скрывается в подъезде.

— Ник! — Яростный визг девчонки взрывает мозг, покачнувшись, я присаживаюсь на кушетку. Обрывки разрозненных мыслей складываются в одну — простую и предельно ясную. Ник… Лучший друг, брат Сороки. Чувак энциклопедических знаний, который обязан был стать великим…

Вместо этого он носит уродливый партак на плече и прозябает тут, в Озерках.

« … Я набил Нику корявые иероглифы на плечо. — Сорока буравит меня невозможно синим взглядом и блаженно улыбается, в зарослях ив за его спиной шумит мутная река. — Не прощу себе, если он так и будет их носить. Кому нужна такая память? Я серьезно…»

Я сдавленно матерюсь.

— Ты же сможешь прийти в четверг? — умоляет девчонка. — Я поговорю с ним. Оставь телефон, я позвоню…

Медленно поднимаюсь, и верная трость помогает не упасть. Добираюсь до стойки администратора, подношу к терминалу карту, словно робот, царапаю цифры на клочке бумаги и киваю девчонке, но не разбираю ее слов. Накрыв разноцветные патлы рубашкой, выхожу под мерзостный дождь и плетусь по лужам к остановке.

Таких совпадений не бывает… Это Сорока передал мне часть своих воспоминаний и привел сюда. Скользнувшая сквозь пальцы пустота вместо живого тепла и вереницы чужих впечатлений — впервые это случилось на кладбище, когда я пыталась прикоснуться к нему.

У меня миллионы вопросов к его лучшему другу, и я обязательно вернусь, чтобы получить ответы на них.

* * *

30

Мы с сестрой ночи напролет сидели на обшарпанном кухонном подоконнике и разговаривали на серьезные и даже страшные темы — препарировали их, вычленяли важное, собирали заново, и они больше не вселяли ужаса. Непреклонный будильник, предстоящий с утра тест, недосып и круги под глазами в эти секунды совершенно не волновали нас.

— Как думаешь, что будет с нами, когда мы умрем? — однажды шепнула в темноту Стася, и я, гордясь собой, повторила пройденный на религиоведении материал.

Я не верила в то, что несла тогда, но сейчас знаю точный ответ.

Умерев, мы станем звездами, чистым синим небом, ласковым ветром, теплым дождем, солнцем, землей, огнем, водой. Мы останемся в глазах любящих людей тоской и светом, и память об ушедших будет вечно согревать живые сердца…

И только Сорока много лет неприкаянным бродит по этой земле, а я не знаю, как ему помочь.

Неудобная табуретка скрипит и стонет под тяжестью сломанного тела, на столе, в пиале с отколотым краем остывает кофе. За прозрачными лентами ливня расплываются окна соседних домов, фонари и деревья.

Сегодняшний вечер я посвятила уборке — мы со Стасей никогда не были фанатами порядка, но после трагедии и моего анабиоза, затянувшегося на полгода, квартира окончательно превратилась в пристанище пыли и пауков, опутавших углы истлевшими кружевами паутин.

Я упорно начищала потемневшие чашки, протирала Стасины сувениры, выметала из-под древней мебели сор и крошки, трясла половики, надраивала полы. Хата преобразилась и даже стала походить на человеческое жилище…

На самом деле мне просто нужно было забыться, избавиться от беспокойства, разросшегося до паники, но замороженный друг Сороки так и не покинул моих мыслей.

Глотаю горький кофе и ковыряю ногтем столешницу.

Я все еще не представляю, как к нему подступиться.

Тату, подаренное им, чешется и вызывает дискомфорт, но прикасаться к незавершенному рисунку нельзя. Неловко встаю, открываю форточку, подставляю лицо прохладному воздуху и вдыхаю запах дождя — сырой и обволакивающий горло.

Взрослый парень с дырой вместо сердца, отгороженный стенами, привыкший к пустоте — он уверен, что не нуждается в помощи, но его вид и манеры кричат об обратном.

Три недели назад я была точно такой же — вязла в болоте безысходности, изводила себя и научилась находить в этом особый кайф.

Прижимаюсь лбом к прохладному стеклу и мучительно пытаюсь вспомнить рассказы Сороки. Он наверняка оставил подсказку, вот только как ее отыскать!..

Вязкую ночную тишину нарушает жужжание входящего сообщения.

Отвлекаюсь от безрадостных дум, нахожу его источник и заношу палец над белым конвертиком в углу экрана — возможно, Ирина Петровна простила меня и ответила, или же…

Это Паша. Он до сих пор достает меня, не желая принять правду.

Прячу телефон в карман пижамных штанов и, закусив губу, в потемках пробираюсь в комнату.

Тело помнит радость, томление, тепло, эйфорию от его присутствия, но здравый смысл тонким сверлышком зудит в мозгу. Совершенные ошибки не вытравить, не искупить…

То, что начиналось как сказка, закончилось катастрофой — мне пришлось поплатиться за содеянное всем, что было дорого, а он… Он вышел сухим из воды.

Приставив трость к изножью, опускаюсь на непривычно жесткую кровать, укрываюсь тонким одеялом, зажмуриваюсь. Назойливо тикают настенные часы хозяйки, дождь барабанит по оцинкованному козырьку соседского балкона, ночь рассеивается, подступает мутный рассвет.

Мечусь и вздыхаю, оберегаю подживающую татуировку, стиснув зубы, пережидаю ломоту в костях, изнываю от пота, кружусь в водовороте событий и эмоций…

Ледяной пустой взгляд тревожит и не дает покоя.

…Ник — молчаливый, странный, мрачный, чужой… Поехавший.

— Чувак, ты вообще нормальный? — едва ворочаю парализованным языком, вытягиваю ватные ноги в покоцанных кедах и блаженно улыбаюсь.

Задницу греет раскаленная солнцем крыша, но остывающий красный шар уже ощутимо завалился к горизонту. Я сижу на сверкающем стекляшками рубероиде и рассматриваю длинные тени антенн, сиреневые шапки деревьев, окровавленное лезвие пруда вдали. Я люблю эту крышу — все проблемы тут кажутся несущественными перед взором грозного космоса, наблюдающего за нами сквозь непрочную оболочку атмосферы.

Худой бледный парень в полосатом свитере и драных джинсах, явно косящий под Кобейна, заправляет за уши светлые патлы, запрокидывает голову и глушит «Три топора» прямо из горла.

— Когда это я был нормальным? Ни фига. И я это… уже в слюни, — признает он, яростно кивает и протягивает мне бутылку.

Перенимаю ее, от души прикладываюсь к вонючему пойлу, громко рыгаю, и мы ржем.

— Короче, это все хрень. Мы уделаем их, чувак, вот посмотришь! — клянусь я, переведя дух.

— Аминь! — Чувак не вяжет лыка, но показывает «козу» и лыбится.

— Скалься… А ты знаешь, что смех без причины — признак дурачины?.. — поучаю беззлобно, и он отмахивается:

— Да брось! Хочешь, я тебе прямо сейчас даты правления наших царей перечислю? Я вчера экзамен на «отлично» сдал.

— Пошел ты, ботан! — Я снова присасываюсь к бутылке, упираюсь ладонью в шероховатое покрытие и любуюсь видами.

Кроны дальнего лесопарка щекочут брюхо угасающего светила, теплый ветер трогает лицо, ласточки со звоном носятся в облаках… На крыше классно.

У меня в последнее время вообще все ништяк — закончил год без трояков, сгонял на концерт Летова, нашел потрясающую девчонку, и она ответила мне взаимностью. Даже с мамой не конфликтую — я молодец… Кажется, я многое переосмыслил и осознал.

Но разборок дома все равно не избежать — сегодня я надрался. Потому что вот у этого чувака днюха, а я — единственный приглашенный.

Икаю и разглядываю своего брата по разуму, в его окосевших прозрачных глазах читается экстаз и полное слияние с природой.

Пусть у него в башке куча познаний, не нужных в повседневности, а с упоротого фейса не сходит улыбка, пусть его преследуют косяки, неприятности и проблемы, но рядом с ним жизнь становится лучше. Я порву за него любого, и мне по фигу последствия. Я хочу, чтобы мир никогда не стер эту улыбку с его загадочной рожи.

Последние капли портвейна царапают глотку, и я с сожалением отставляю бутылку.

Сейчас мы втиснемся в люк, дружно слезем с чердачной лесенки, аккуратно спустимся вниз, не заблевав лифт. Виновато потупившись, пройдем мимо бабушек у подъезда, при необходимости отвесим им поклоны и покаемся в грехах, и отвалим в родные Озерки.

И мне плевать на живущих там уродов. Ведь там меня ждет моя Ксю — ее родители уехали по делам, и у нас впереди вся ночь…

Любовь не вмещается в груди, становится такой огромной, что ее, кажется, хватит на целую вселенную, хотя я — всего лишь ничтожная пылинка, обитающая на ее задворках.

Мой брат ложится на горячую поверхность крыши, поднимает руки и орет сорванным голосом в небеса:

— Come as you are, as you werе, аs I want you to be… — И я задыхаюсь от озарившего меня молнией прозрения.

Кем мы станем, когда повзрослеем?

Пьяные мысли путаются.

Сейчас мы на пике — любви, дружбы, красоты, юности и здоровой злости. Сейчас мы, как гребаные боги, можем все!

Этот идиот, мой брат Ник, точно станет кем-то запредельно крутым.

Ксю, моя Ксю, непременно будет счастлива и спасет человечество — ее заботы и нежности хватит на всех.

Ну а я…

Я прислушиваюсь к эфиру, но там тихо.

Насчет себя предположений у меня пока нет.

Но мне хочется поймать настроение этих мгновений и сохранить его на многие годы вперед. Чтобы те, кто придут сюда после нас, знали, что был такой — Сорока. Что были Ник и Ксю.

Шарю в кармане джинсов, достаю связку ключей, встаю и, шатаясь, подхожу к выходу лифтовой шахты. Падаю на колени и пропахиваю острием первую борозду на серой кирпичной кладке.

* * *

31

Посторонние звуки — хор птичьих голосов и шелест метлы дворника — вклиниваются извне и выключают картинку.

Виды Центра и спальных районов заслоняют желтые стены с выцветшими обоями, а закатное небо превращается в беленый потолок со стыками плит.

Справа темнеет пустая кровать Стаси, на полках блестят ее мелочи. Я дома.

Впервые за долгое время чувствую себя отдохнувшей — комнату озаряет яркое солнце, в золотых лучах сверкают пылинки, я греюсь в тепле одеяла и отличного настроения.

Его причина — утро без дождя. И широкая улыбка бледного мальчишки из сна.

На краю сознания мерцают сполохи чужих, но пронзительно ярких эмоций — доверие, отчаяние, надежда, радость вопреки всему. Что-то нехорошее произошло, что-то неизвестное надвигается. Но не пугает.

Да пошло оно!

Опираюсь на локти, сажусь, смотрю в одну точку, а ликующее сердце стучит в горле.

Я снова была в мире Сороки — в городе серого бетона, трещин в асфальте, устаревших лозунгов, траншей и заборов… А тот худой патлатый мальчишка в красно-черном свитере… это ведь…

Ник!

Догадка пробирает до мурашек.

Мрачный парень из салона, набивавший мне тату, не имеет с ним ничего общего. Кроме удивительных глаз.

Опираясь о мебель и косяки, бреду на кухню, гремлю посудой, зажигаю газ под старинной сковородой, засыпаю в кофеварку остатки молотого кофе. За подгоревшей яичницей, ингредиентами к которой разжилась накануне в магазине на углу, пытаюсь осмыслить сновидение.

Моя любимая крыша, вечер, лето много лет назад…

Необъятный пылающий закат, бледная луна, мысли, мечты и планы будоражат и разгоняют дурную кровь.

Пьяный влюбленный Сорока и его друг Ник — беззаботный и счастливый всем несчастьям назло.

И я знаю, кем он был для Сороки.

Его улыбка обезоруживала, стирала границы, ломала к чертям все барьеры. Этот мальчишка нуждался в защите, но излучал невероятный свет. Он был генератором ненормальных идей, и захолустье, именуемом Озерками, благодаря его неуемной энергии превращалось для нерушимого братства из двух человек в Вудсток, Британию 70-х, Сиэтл 90-х.

Ник придавал смысл непростой жизни Сороки.

А теперь не видит смысла в своей.

Неловкое движение — и тарелка с завтраком летит на обшарпанный пол. Чертыхаюсь, поднимаюсь со стула и смиренно направляюсь за веником.

Отрывки чужих воспоминаний мельтешат, пульс грохочет в ушах.

Где-то там, между явью и снами, оставшийся навечно молодым Сорока ищет покоя и ждет…

И я неизбывно, мучительно и безответно скучаю по нему — по словам и взглядам, по ночным разговорам, по хорошим слезам, по его молчаливому присутствию рядом.

Черно-белая сорока саднит под тонкой тканью пижамы, от вопросов и гипотез трещит голова, но я не нахожу верного направления. В четверг я снова встречусь с Ником, я знаю теперь, что он был другим, но разве он нынешний позволит посторонней девчонке расковырять свои раны?

Выбрасываю осколки и остатки пищи в мешок, ополаскиваю пиалу под шипящей студеной струей, воскрешаю детали ночного видения, но уже не помню чего-то существенного и важного.

Тревога, сплоченность, юность, мечта…

Переживания Сороки удивительно схожи с моими собственными, теми, что раскрашивали будни нашей троицы в прошлом — тогда казалось, что впереди нас ждет долгая счастливая жизнь, но Стасе не суждено было ее прожить.

Благодаря новому другу я приняла утрату и учусь мириться с ней.

А Ник, он…

Телефон вновь жужжит, испытывает на прочность мою выдержку, и я проигрываю.

Нахожу его, нажимаю на экран, и из прилетевшего конвертика выпадает фото — синее небо, резная листва вязов, вереницы парящих на нитках треугольных флажков…

На миг теряю контроль, глупая слеза катится по щеке — мне никогда не забыть этот вид с обвитой плющом парковой скамейки. В обжигающем душном лете на ней мы с Пашей целовались — долго и нежно, так, что болели мышцы и горели губы, а после бесцельно бродили по лабиринтам улиц. Мы не хотели тогда думать, что сказка когда-нибудь закончится.

И не было грязи в наших побегах с пар и страсти в пустых помещениях учебных корпусов — азарт подгонял, чувства резали больнее бритвы. Мы тонули, вязли и умирали друг в друге, и такой живой, как тогда с ним, я не была больше никогда.

Быстро вытираю лицо рукавом пижамы и сворачиваю картинку.

Покидаю залитую солнцем кухню, в потемках щелкаю выключателем, раздеваюсь, с трудом забираюсь в ванну и задвигаю мутную шторку в разводах известковых отложений.

…Мы спонтанно срывались и пропадали, а ничего не подозревающая Стася стояла на крыльце и ждала, ждала, ждала…

Вздыхаю через спазм, до упора выкручиваю кран с синим ободком, и тысячи ледяных игл впиваются в кожу. Переломы ломят, ожоги горят, но я терплю, и тело перестает чувствовать, а в мозгах воцаряется пустота.

Зубы отбивают дробь, я ступаю на скользкий кафель, провожу по забрызганному зеркалу полотенцем и долго разглядываю разноцветные пряди — они слиплись на лбу, обнажив ужасный шрам.

Уродина…

Сжимаю бессильные кулаки.

То, что было, не повторится ни при каких условиях. Мой друг Паша уже никогда не станет мне другом или любимым. И отправлять ему фото заката с холма было большой ошибкой.

* * *

Весь день я пытаюсь соединить в цепочку образы из реальности Сороки, его слова, собственные ассоциации, но не нахожу ответа. Я топчусь где-то рядом, брожу вокруг да около, но продолжаю тупить — бесцельно наблюдаю за разморенными зноем прохожими, причудливыми ватными облаками, домом, загородившим вид на ТЭЦ.

Его кирпичные стены вырастают из земли и возвышаются над ясенями уродливым монстром.

…Рука, ключ, борозды на кладке…

— Если не веришь, сходи к лифтовой шахте третьего подъезда, когда будешь там снова. Я послание ключом нафигачил. — Алые сполохи отражаются в безмятежной синеве взгляда, время остановилось, природа ждет наступления ночи, а Сорока делится откровениями: — Просто хочется еще многое сказать! Может, мои слова пригодятся кому-нибудь. Кто знает?

Я вздрагиваю от нового озарения.

Крыша! Лифтовая шахта. Третий подъезд. А вдруг послание Сороки сохранилось?

Возможно, оно укажет на причину, по которой Сорока остается здесь, и я смогу ему помочь?

Шарахаюсь по квартире, натягиваю вчерашние шмотки, рассовываю по карманам телефон и мелочь, в спешке нашариваю трость…

И немею от мгновенного разочарования — я слишком быстро забыла о том, кем являюсь сейчас.

Ведь для того чтобы открыть обитый металлом люк и проникнуть наверх, нужно, цепляясь за перекладины и отталкиваясь от них, взобраться по лесенке.

И мне ни за что не преодолеть ее на своих убитых конечностях.

— Вот черт!

Ищу варианты, листаю список контактов — ребята из нашей прежней тусовки не звонили и не писали мне много месяцев: никто не хотел связываться с ненормальной сестрой Стаси. А те левые люди из прокуренных вписок, где я провела всю осень, вряд ли вообще помнят меня.

Но пластиковый корпус разражается вибрацией во влажной ладони, из конвертика сообщения вылетает очередная фотография — мелочь, смятые купюры на дне черной шляпы и парковая брусчатка под ней.

Паша сейчас там — как и прежде, играет для отдыхающих вальсы на аккордеоне. Он точно сможет помочь — подаст руку и вытащит меня на эту гребаную крышу. Больше мне от него не нужно ничего.

Вываливаюсь в прохладный сырой подъезд и хлопаю дверью. От волнения мутит и колотит, но ради достижения цели я готова еще раз смело взглянуть Паше в лицо и выдержать все, что он нагородит.

* * *

32

В старом парке многолюдно и шумно — смех детей сливается с воплями взрослых, катающихся на аттракционах, криками ласточек, разрезающих небеса, и музыкой, льющейся из запрятанных в листве громкоговорителей.

Я была здесь в день бегства в глухую деревню. Тогда же я в последний раз общалась с мамой… Кафе, где она трудится поваром, находится неподалеку, но я пока не готова к расспросам с пристрастием.

Поудобнее перехватываю трость и ускоряю шаг. Мне предстоит другая — вынужденная встреча, а все помыслы направлены на поиск письма из прошлого.

Дорожка разделяется на три узкие тропы, в просвете между кустарниками виднеется декоративный мостик над лужей и выложенная брусчаткой смотровая площадка с беседкой, обвитой плющом.

Ноги подкашиваются, мозг подыскивает массу поводов к бегству, но я приказываю себе держаться.

Мне нужна только услуга.

«Я не отниму у тебя много времени. Всего лишь улыбнись злобным бабушкам у подъезда, очаруй их и помоги мне попасть на крышу — ты проделывал это тысячи раз…» — репетирую речь, с которой подвалю к Паше, и рукоятка трости скользит в липкой ладони.

Я до последнего надеюсь, что Паши нет на излюбленном месте, но он там…

Словно влетев в невидимую стену, останавливаюсь и поспешно отступаю в тень раскидистого вяза.

Из своего укрытия я наблюдаю, как высокий парень в гриме мима развлекает публику — пальцы в белых перчатках порхают над клавишами и кнопками аккордеона, улыбка намертво прилипла к выбеленному лицу, над площадкой разливаются щемящие душу произведения классиков, фривольные мотивчики и современные мировые хиты.

Мелочь падает на дно шляпы, парень кивает, но не прерывает мелодии.

Воспоминания раздирают меня на части.

Я помню, как мы с сестрой впервые водружали на модную стрижку этого парня фетровый котелок — краденый реквизит колледжа, завязывали на шее платок и ржали как кони, мешая соседям спать.

Помню, как он учил нас обращаться с аккордеоном, но толку не вышло — Стася, используя экзотический инструмент на манер синтезатора, наигрывала «Кузнечика», а я растягивала меха.

Помню, как по весне нас скосил грипп, и Паша все выходные мерз в парке, чтобы потратить заработанные деньги на лекарства.

Я всхлипываю, подбородок дрожит.

С Пашей связано множество светлых моментов и множество темных. С ним накрепко связана моя жизнь.

Осторожно сажусь на край ближайшей скамейки и натурально подглядываю — он заметно похудел, но плечи кажутся еще шире. Стал более сдержан в жестах и движениях, но это сделало его еще загадочнее и привлекательнее.

Мой бывший друг повзрослел — из мальчишки превратился в мужчину, и осознание бьет в покалеченный лоб черенком проверенных граблей.

Его судьба больше не связана с моей…

Я смотрю на притихших девчонок, с восторгом взирающих на уличного музыканта, и кислятина поднимается из желудка.

Мне ни черта не известно о нем сейчас. Возможно, у него появилась девушка.

Пусть ни на одной из присланных им фотографий не было намека на новые отношения, но подозрение режет по живому, и я ожесточенно ковыряю заусенец.

Совсем недолго, но этот красавец был только моим — взгляд обжигал черным огнем, а губы шептали клятвы, когда мы…

Я закашливаюсь, отворачиваюсь, обращаю лицо к небесам, светлеющим за сеткой веток и трепещущих разноцветных флажков, и глубоко дышу.

К чему копаться в позорном прошлом, если я здесь только ради Сороки?

Музыка расслабляет, мысли улетучиваются — Паша ненавидит аккордеон, но владеет им в совершенстве. Я вновь погружаюсь в водовороты звуков, плыву на их волнах, пробую на вкус.

Тени удлиняются, семьи с детьми и гуляющих старичков сменяют влюбленные пары, солнце подползает все ближе к серым кубикам домов на горизонте.

Вальс смолкает.

Паша снимает с плеча широкий ремень, укладывает аккордеон в футляр, стаскивает алый платок с шеи, избавляется от перчаток, осматривается и выключается из реальности, глубоко задумавшись над чем-то.

Могу поклясться — он стал другим. Кого-то похожего я встречала совсем недавно…

Но маленькая белокурая девочка, топая балетками по плиткам, подбегает к нему и протягивает желтый махровый цветок, сорванный с клумбы. Паша мило улыбается в ответ.

Он в норме. Ну конечно же он в норме!..

Я встаю и, покачиваясь, шагаю вперед.

Паша рассеянно мнет стебель ненужного подарка, пялится в телефон, забирает с асфальта шляпу, прячет мелочь в карман и отходит к газону. Наклоняется над фонтанчиком для питья, смывает грим, вытирается салфеткой и засовывает пожитки в рюкзак.

До спазма в солнечном сплетении втягиваю воздух и решительно выступаю из тени.

— Привет.

Паша разворачивается, скользит по мне равнодушным взглядом, но тут же застывает и бледнеет.

Я вижу его идеальное лицо с привычного ракурса, и не могу сладить с эмоциями.

…Крепко сцепленные руки, ужастик на экране, один на двоих кофе без намека на сахар. Морозное утро, пустое кафе, мороженка и гамбургер в промасленном пакете. Слезы обиды на несправедливость мира, поздний звонок и нужные слова. И теплые долгие объятия, когда очень плохо… Он был отличным другом.

Страх и первое робкое доверие, прикосновения горячих губ, дрожь и соленый пот на коже. Восторг и трепет, нежность и настойчивость, стоны, вздохи и стук двух сошедших с ума сердец… Он был потрясающим любовником.

Потом у меня была возможность сравнить, но ни один из посторонних парней с пьяных вписок не смог вытеснить его из моих отравленных алкоголем мыслей.

Паша возвышается надо мной, смотрит в упор, и время замедляет ход. Я чувствую невыносимую легкость в теле, кажется, что подошвы отрываются от земли, а раны больше не тянут и не тревожат…

Но спустя долгий волшебный миг прошлое валуном падает между нами.

То, что началось с обмана, не могло закончиться идиллией.

Я оскорбляла и унижала парня, подарившего мне сказку. Я изменяла ему, чтобы выбить клин клином.

Он терпел до последнего, но даже металл способен устать.

После этого мы виделись лишь раз, в палате — февральские вьюги завывали за окнами, из моей вены торчала трубка, пульсирующую боль холодили повязки, простыня скрывала израненное тело.

Тогда Паша рассказал мне о похоронах и, поддавшись на уговоры, показал страшное фото Стаси.

Я разразилась истерикой, посчитав его присутствие там верхом цинизма. Я очень хотела, чтобы он поскорее ушел.

С тех пор и до самой встречи с Сорокой я не отвечала на его звонки и сообщения.

Прошли месяцы — мучительные, пустые, безликие…

Паша стал еще красивее, а я превратилась в монстра Франкенштейна.

— Какими судьбами? — очнувшись, буднично и холодно отвечает он. Хочется дать ему по смазливой роже, растормошить, обнять и разреветься, но шрамы и трость, на которую он деликатно не обращает внимания, живо напоминают, что мы теперь на разных звеньях пищевой цепочки.

— Я получала твои фотки, — брякаю и съеживаюсь, потому что такой Паша мне не знаком.

— А я получил твою. — Он цепляется за шлевки джинсов, нервно смотрит куда-то поверх моей головы, а я вглядываюсь в его медовые глаза, но не нахожу в них тепла.

Задыхаюсь от потрясения, но трость не дает рухнуть на брусчатку.

Повисает тишина.

О чем это я? Увидела его и забыла о деле?

— Мне нужна твоя помощь, — я обретаю дар речи, и Паша настороженно поднимает бровь. — Помоги мне попасть на нашу крышу. Я очень прошу тебя.

* * *

33

— Так ты пришла только за этим? — Паша горько усмехается, и я уверенно киваю.

— Конечно!

Видит бог, я не вру. Еще в начале дня эта версия соответствовала действительности.

Паша хмурится, нервно переступает с ноги на ногу, еще внимательнее высматривает что-то позади меня, явно подбирая слова для отмазки.

Не надо было приходить. Не надо было ворошить никому не нужное старье.

Я отступаю, от раздражения сводит челюсти.

Черт с ним. Попробую справиться сама.

Эта лесенка — ничто в сравнении с многокилометровыми прогулками по полям в убивающий все живое полуденный зной. И жесткими сеансами психотерапии в исполнении призрака.

Захлебываясь обидой, я раскрываю рот, чтобы навсегда попрощаться со своим бывшим другом и бывшим, но он тихо бросает:

— Окей. Жди здесь. — И быстро отходит к оставленным на траве вещам.

Еще несколько секунд я не верю своим ушам — эта короткая ничего не значащая фраза прозвучала так, будто мы все еще близки, и стены из ошибок и невысказанных проблем между нами не существует.

Паша наклоняется, забирает рюкзак и футляр, вешает их на плечи и прямо по газону направляется в глубину парка. Стучится в разрисованную мультяшками будку, что-то говорит билетерше и вручает ей музыкальный инструмент и вещи.

Очень скоро он налегке возвращается и машет мне:

— Пошли.

Рыжую брусчатку под резиновыми кедами сменяет серый асфальт, парковые ворота остаются позади — прямо по курсу раскинулись загазованные городские джунгли.

В груди екает — мы вдвоем идем по вечерней улице… Совсем как в прошлом году, только наши пальцы не сцеплены.

Над деревьями розовеет безоблачное небо, в желтой дымке смога мигают огоньки дальних микрорайонов. Еще час — и на наши головы свалятся летние сумерки.

Паша невидящим взглядом провожает ползущие по шоссе машины и ни слова не говорит — не травит идиотских баек, не рассыпается в комплиментах, не делится новостями.

Молчание изводит, лишь стук трости и шарканье моих шагов разбавляют чудовищную неловкость — никогда раньше ее не возникало рядом с этим человеком.

— Как проводила время? — наконец он вспоминает о манерах и ставит в тупик тупым вопросом.

— Нормально, — отзываюсь без всякого энтузиазма. Даже разговор о погоде был бы уместнее, чем эти пустые слова.

Он не должен знать об инвалидности, скандалах с мамой, бегстве в деревню, попытке суицида и встрече с Сорокой. Он не должен знать о том, что его больше не касается.

Снова повисает дурацкая пауза.

К счастью, за поворотом нас встречает двор с яркими клумбами в палисадниках и кустами шиповника у деревянных скамеек.

Под осуждающие взгляды местных бабушек Паша невозмутимо распахивает металлическую дверь с неисправным домофоном, пропускает меня в прохладу чужого подъезда, и я становлюсь чуть ближе к цели.

В подъехавшем лифте мы, не сговариваясь, занимаем противоположные углы — Паша рассеянно пялится на цифры голубого табло над рядами кнопок, а я не могу оторваться от его напряженных мышц, сжатых губ и мрачного цепкого взгляда.

Метаморфоза, произошедшая с ним за полгода, пугает.

Паша больше не милый мальчик, что сходу решал наши проблемы и с ангельской улыбкой совершал огромные глупости. Он какой-то… замороженный.

Я вздрагиваю.

Да чтоб меня… Он же напоминает Ника!

Уясняю и перевариваю этот факт, но металлический голос объявляет номер самого верхнего этажа, и серебристые створки разъезжаются.

Паша шагает к лестнице, я следую за ним и тут же впадаю в ступор — горячие ладони привычно ложатся на талию, легко поднимают меня и подталкивают к открытому люку. По сломанному телу проходит разряд, я едва не роняю трость, упрямо карабкаюсь наверх, и Паша, убедившись, что я больше не нуждаюсь в поддержке, тут же убирает руки. Покачиваясь, я стою на черном мягком рубероиде, ветер треплет разноцветные пряди, глаза слезятся, что-то бешено бьется о ребра.

Он тоже выбирается на крышу, отходит к ржавому ограждению и замирает, обозревая виды.

Трясу головой, пытаюсь справиться с нахлынувшими чувствами, но не могу — его прикосновение столько долгих месяцев спустя снова столкнуло меня с обрыва.

Я люблю его. В своих руках он до сих пор держит мое сердце и волен выбросить его и разбить.

За краем бетонной плиты, частично разрушенной дождями, открывается необъятный простор: серые строения в пене зеленой листвы, лента шоссе и зеркало пруда у горизонта.

Этот пейзаж напоминает густой лес и озеро, которыми мы с Сорокой любовались с холма в закатные часы. Мне даже на мгновение кажется, что он здесь — отрешившись от суеты, наблюдает за ходом больше не властного над ним времени…

Внизу урчат моторы автомобилей, отсветы алого солнца блестят на стали поручней и антенн, встревоженные птицы сигают с проводов и разрезают воздух ножницами острых крыльев.

Трогаюсь с места и бреду к невысокому кирпичному сооружению, испачканному граффити и сажей от спичек.

Видение взрывается чистым восторгом, пьяной слабостью и прохладой металла, сжатого в пальцах. Это здесь. Сорока нацарапал послание здесь.

Я падаю на колени, шрамы тянут и жгут.

Заправляю за уши растрепанные волосы, склоняюсь над кладкой, нашариваю в кармане телефон и включаю подсветку.

На кирпичах, под слоем пыли, разводами едкой зеленой краски и плесени я различаю еле заметные буквы, пережившие много зим и лет.

«Никогда не забывай, кем ты был, когда был счастливым.

21.06.2003.

Сорока was here».

Снова и снова вчитываюсь в слова, оставленные Сорокой, глажу их ладонью, ощупываю каждую выемку и дрожу, словно он сам ожил передо мной, стал осязаемым и дал возможность к себе прикоснуться.

Но радостное волнение сменяется горьким разочарованием.

Устало сажусь на шершавый рубероид и смотрю в небеса, что видел когда-то Сорока.

Даже если я уломаю Ирину Петровну простить меня, приеду в деревню и разыщу автора этого изречения, он все равно не сможет прояснить его смысл.

Мертвое — мертвым. Живое — живым. Может, это и было главным его посланием?

Может, я должна забыть его и двигаться дальше по миллионам дорог?

— Помнишь, что мы делали здесь в прошлый раз? — Паша бесшумно опускается позади и обдает ароматом знакомого парфюма.

Я не оглядываюсь, но по коже бегут мурашки.

— Да. Мы пили вино из горлышка, а Стася рисовала, — отрезаю раздраженно. Я не намерена устраивать ностальгические посиделки и обсуждать с ним прошлые прегрешения.

— Нет, тогда Самолетика не было с нами. — Паша называет мою сестру ласковым прозвищем, которое сам же и прилепил, и я каменею.

Тогда ее здесь действительно не было — были только мы вдвоем.

Не хочу отвечать. Не хочу об этом даже думать.

Теплые сильные руки обвивают мои худые плечи, я сопротивляюсь и вырываюсь, но не имею возможности сбросить их. Закрываю глаза, смиряюсь, расслабляюсь… И обнаруживаю себя в правильном, гармоничном, совершенном мире, где все и вся находится на своих местах.

Стук сердец в унисон. Мечта. Любовь. Вечность…

Я схожу с ума.

— Ты считаешь это нормальным? — подаю голос, но он срывается.

— Да, — выдыхает Паша в мои волосы.

— После всего, что случилось, ты считаешь это нормальным?!

— Да.

Шрамы горят под одеждой. Отчаяние вырывается стоном. Я хочу, чтобы Паша освободил меня отрицанием, и продолжаю подводить его к нужному мне варианту:

— Ты предпочитаешь носить розовые очки и делать вид, что все хорошо? — Выворачиваюсь из объятий, переношу вес на трость и встаю, но Паша мгновенно вырастает рядом.

Мы оказываемся лицом к лицу, я вижу его губы слишком близко.

Поднимаю взгляд и тону в глазах, полных отчаяния, незаданных вопросов, невысказанной боли и злости. В голове гудит.

…Сейчас он убьет меня.

Но Паша подается вперед и снова крепко меня обнимает.

Судорожно вдыхаю его тепло, тонкий запах мяты и хвои и что-то еще — родное и нужное, как кислород. Колени подкашиваются.

— Мои родители уехали. Пойдем ко мне? — Твердая грудь вибрирует под ухом, стук сердца, живущего в ней, убаюкивает, усмиряет страхи, распаляет томление, отключает мозг.

Паша приглашал меня к себе и раньше. Что плохого в том, чтобы зайти к нему в гости еще раз?

Ведь возвращение в черное нутро моей пустой квартиры по-настоящему пугает, а между нами уже ничего не может произойти.

* * *

34

Я знаю, так быть не должно, мы не заслужили счастья.

Отношения с Пашей — это наш эгоизм, неприглядная сторона, возымевшая верх над совестью и моралью, ошибка, приведшая к страшным последствиям.

Но он заслоняет меня от усилившегося ветра, невесть откуда притащившего клочья первых туч, не дает замерзнуть, не дает опомниться и возразить.

— Мать наготовила на целую роту, — продолжает он спокойно и просто, я слышу, что он улыбается, — они с отцом уехали на дачу, а мне с этим жить. Там все, что ты любишь. Даже тот несъедобный салатик из яблок и чеснока.

В самые тяжелые времена безденежья и голода, когда у Стаси не было заказов, а меня выгоняли с очередной подработки, Паша тайком таскал приготовленную мамой еду и смеялся над моими вкусовыми извращениями, пока мы с сестрой поглощали ее на своей убогой кухне. Те времена, полные надежд и планов, навечно остались в памяти звоном апрельской капели…

И я сдаюсь — зарываюсь носом в тонкую ткань светлого свитера, обхватываю талию Паши и чувствую его пальцы в своих растрепанных волосах. Это как вернуться домой.

Рыдания сотрясают тело, слезы оставляют мокрые разводы, я умираю.

— Пойдем? — тихо предлагает Паша, и я шепчу:

— Ладно.

Ветер раскачивает ржавые антенны — те скрипят и стонут, серое одеяло стремительно укрывает небо, встревоженные стрижи дребезжат и пружинами срываются в бездну воздуха, света и надвигающегося дождя.

Паша размыкает объятия, идет к выходу, останавливается и ждет.

Я мешкаю — смотрю на его силуэт на фоне отчаянно яркого заката и снова теряюсь.

Паша стал до дрожи, до остановки сердца красивым. Но другим.

Другим…

Неясная догадка, не оформившаяся в мысль, шевелится в подкорке. Сорока привел меня сюда не просто так.

Сорока и обещание, данное ему — вот что до этого момента удерживало меня на поверхности, и я не должна отступать.

— Подожди. Я сейчас! — Отключаюсь от морока, вызванного Пашиным присутствием и, опираясь на трость, возвращаюсь к лифтовой шахте.

Порывы усиливаются, тучи тянут мохнатые лапы к остывающему солнцу, на отдалении ворчит гром и сверкают молнии.

Прищурившись, я перечитываю слова, нацарапанные на этих кирпичах парнем, умершим пятнадцать лет назад, но смысл послания снова ускользает. Оно пафосное и резкое, так похожее на Сороку.

Но чем оно сможет ему помочь?

Выругавшись от безысходности, навожу на едва различимые буквы камеру с подсветкой и сохраняю фото в памяти телефона.

* * *

Внизу, у благоухающих шиповников, обступивших скамейки, уже сгустились синие сумерки, бабушки разошлись смотреть сериалы, природа замерла под грозовым небом, из темных подворотен и подвалов раздаются вопли кошек и трели сверчков. Атмосфера пропитана электричеством, благоуханием ядовитых цветов с примесью гари и прибитой пыли.

Заплаканные фонари освещают путь, мы неспешно движемся по разбитому асфальту и тоже молчим в ожидании бури.

Меня колотит от предчувствия, мутит от неизвестности, но я смиренно ковыляю рядом с Пашей, иногда задевая его плечом и рассыпаясь в извинениях.

Внезапный дождь обрушивается плотной шторой — тысячи холодных капель бьют по башке, просачиваются сквозь одежду и стекают под ней, вызывая желание кричать от омерзения. Морщась от потоков, застилающих глаза, виновато поглядываю на Пашу — из-за моих переломов мы не можем бежать, и он вынужден мокнуть. Но мой бывший друг безмятежно шагает по мутным лужам и не реагирует на развернувшееся вокруг светопреставление.

Он мог бы с легкостью донести меня на руках — раньше он часто проделывал это под наш дружный смех. Мы со Стасей тоже пытались его поднимать, но у нас ничего не получалось…

Но Паша больше не переходит границ. Он не жалеет меня, но с готовностью разделяет тяготы.

Выходит, я ошибалась — он никогда не собирался унижать меня жалостью? И боль, намертво вмерзшая в его огромные глаза, громче всяких слов кричит о страдании?..

Дышу ртом, глотаю грязную воду, терплю от нее оплеухи, но не желаю верить собственной интуиции.

Я не могу поверить ей.

Потому что мои шрамы никогда не исчезнут, и той, кто утешит его, мне не стать.

Сквозь пленку ливня виднеется спасительный подъезд. Родители редко оставляли квартиру в Пашином распоряжении надолго, и каждый раз, когда я приходила сюда в те сумасшедшие месяцы, мы опрометью неслись в спальню.

Зачем я снова пришла?

Мысли путаются.

Паша открывает дверь, деликатно пропускает меня вперед, и я шагаю в холодное неосвещенное помещение. От движения оживают голубые лампы над электрощитками, тени и мельтешащие мотыльки.

Через двенадцать гулких ступенек Паша поворачивает ключ в замке, щелкает выключателем у порога, и я оказываюсь в привычной тесноте прихожей. Мебель, абстрактный рисунок на обоях, прабабушкины часы с маятником — в ней все осталось неизменным.

Зубы стучат, в кедах хлюпает, со скользкой одежды, облепившей кожу, на пол льется вода.

— Заходи, Влада. Ты дома. — Паша сбрасывает обувь, на ходу стягивает через голову свитер и скрывается в комнатах.

Приставив трость к стеночке, я с трудом разуваюсь и, озираясь, прохожу в уют и тепло его квартиры.

Все здесь пронизано любовью, добром и надеждой — так заведено в семье Паши. Для него очевидным и простым является то, что мне всегда казалось сложным и ненужным.

Паша выруливает из спальни, на нем только джинсы, и я делаю вид, что в мире нет ничего интереснее ковра под ногами.

— Вот. Дуй в ванную. — Он протягивает мне футболку и полотенце. — Где шампунь — знаешь. Кричи, если что.

* * *

Демонстративно громко запираюсь на щеколду и перевожу дух. Сбежать не получится — в такую погоду даже такси не приедет на вызов.

— Ненормальная! — говорю я бледной тени в зеркале, быстро раздеваюсь и, сотрясаясь всем телом, становлюсь под душ. Задергиваю шторку, до предела выкручиваю оба крана и погружаюсь в блаженство. Струи шипят, обдают паром, успокаивают, согревают кровь.

Щедро лью на рубцы гель для душа с ароматом дыни, растираю его по плечам, груди и шее, и палец путается в тонком шнурке.

Стасин кулон. Он всегда со мной и не требует внимания, но именно сейчас вклинивается в мои намерения и освежает девичью память.

Что же я делаю?

Моя сестра любила этого парня и умерла… А я, голая, греюсь в его душе.

Тишина закладывает уши, заслоняет внешние звуки нестерпимым писком, озноб пробегает по позвоночнику, зрение отказывает.

Пошатнувшись, я прислоняюсь спиной к запотевшему кафелю, шарю по нему ладонями, и шторка с морским принтом исчезает.

* * *

35

…С холма открывается удивительный вид на дальние дали — темный сказочный лес, серебряное озеро, кровавый закат. Сорока выплевывает злые слова, и они режут по живому:

— Ее уже нет. Нет! А ты добровольно отказываешься от будущего. Ты одной ногой в могиле. Но все твои жертвы бесполезные, глупые, жалкие. Она бы не оценила их. Не прикидывайся, будто не знаешь этого! — Он сжимает кулаки, разглядывает побелевшие костяшки, замолкает и вдруг невпопад шепчет: — Вы делаете только хуже. Все вы…

Замерев, словно кролик перед удавом, я пытаюсь принять и осознать его слова. Сорока невидящим взглядом скользит по мне, моргает и, вздрогнув, приходит в себя:

— Какого черта ты вообще сидишь тут и разговариваешь со мной? Уезжай отсюда, вали в город. Перестань трусливо поджимать хвост, разыщи своего парня и будь счастлива!

Будь счастлива…

Нестерпимо горячая вода кусает покрасневшие стопы, я дергаюсь и снова обнаруживаю себя в ванной Паши.

Закрываю краны, опускаюсь на корточки, обхватываю руками колени и упираюсь в них подбородком.

Внезапно настигнувшее воспоминание вселило ощущение, что именно тогда Сорока поделился со мной чем-то личным, но я не услышала, не поняла…

Синие потусторонние глаза смотрели на меня с горечью, надеждой и верой, но я была слишком зациклена на своей боли, не замечая, что он тоже захлебывается ею.

«Сорока, ты — огромная дыра в моем сердце… Ты — словно память о чем-то утраченном, но самом важном… Помоги же мне. Дай намек!» — я борюсь с саднящей тоской, прижимаю к груди кулак и давлю до тех пор, пока не ослабевает спазм в горле.

Держась за скользкий край, выбираюсь из ванны и смотрю на собственное отражение в обрамлении серебряной рамы — разноцветные пряди, острые ключицы, уродливые шрамы и тени на тонкой коже.

Когда-то я была чистой, честной, открытой, доброй. Прекрасной, легкой и невесомой, как белые крылья бумажных самолетов с признаниями в самом важном. Но я изменилась, сделав несчастными близких.

«Никогда не забывай, кем ты был, когда был счастливым».

Догадка трогает сердце, на миг мне кажется, что я ухватила смысл… С недоумением и восторгом пялюсь на отрешенное существо в зеркале, и оно оживает.

Нельзя забывать о том, кем тогда я умела быть. Даже если все пошло кувырком, нельзя погружаться в болото.

Давно умерший мальчик написал эти слова будто специально для меня. Встав на моем пути к аду, он дал мне шанс откатиться назад и вернуться к жизни.

Воодушевленно вытираюсь мягким махровым полотенцем, ожесточенно сушу им волосы, ищу джинсы — я не могу предстать перед Пашей «во всей красе», но они оплывают грязными лужицами в корзине для белья.

Отлично.

Значит, Паша увидит, в кого я превратилась. Значит, он поймет наконец, что нам не по пути, и по миллионам своих дорог я пойду одна.

Мне даже не терпится посмотреть на разочарование, шок и омерзение, которое он испытает, и позитивный настрой сменяется досадой.

Решительно просовываю руки в длинные рукава и тону в неожиданно огромной футболке — она явно не Пашина. Этот мешок нереальных размеров из тех вещей, что предусмотрительно хранят в шкафу на случай незапланированных гостей…

Футболка опускается ниже коленей, прикрывает незавершенную сороку с безднами внимательных глаз и уродливые шрамы, спасая от провала.

Паша даже в такой ситуации остался собой и, словно нарочно, позаботился о моем комфорте.

Бодаю лбом прохладную дверь, заправляю за уши слипшиеся пряди, глубоко втягиваю влажный горячий воздух и, уняв глупый страх, выхожу.

Паша в домашних шмотках, висящих на нем как на модели, ошивается на кухне — замерев, всматривается в ливень за окном и не обращает внимания на агонию кипящего чайника.

Хватаясь за стены, бросаюсь к плите, кручу ручку конфорки, избавляю чайник от мучений, и истошный свист прекращается.

Паша оборачивается, и я нервно улыбаюсь.

Парень тоже натягивает улыбку, приглашает меня к холодильнику и широко раскрывает его:

— Вот. Доставай все! Нужно это прикончить. Порадуем матушку…

Прогоняю чудовищную неловкость, склоняюсь над гостеприимным нутром, забитым кастрюлями, сковородками и склянками с разнообразной едой и, офигев от такого изобилия, кошусь на Пашу.

В его глазах сияет священный ужас.

— Жалуется, что я редко ем и сычую дома, — сетует мой бывший друг, включая привычный сарказм. — А раньше ее не устраивало, что я пропадаю у вас и жру за троих.

Не могу удержаться и хихикаю, и он усмехается — нарочито цинично и обворожительно. Так, как умеет только он.

* * *

Микроволновка напряженно гудит, в ней что-то угрожающе пощелкивает, дом сотрясает оглушающий грохот грозы. Нагрузив посудой подносы, мы тащим их в Пашину комнату, переставляем содержимое на стеклянный столик у дивана и возвращаемся на кухню для следующего захода.

Опьянев от эйфории, я хвостом следую за Пашей, стараюсь не споткнуться о половики и пороги, хотя не отставать тяжело.

Но сегодняшний вечер выпал из времени и переместился в то прошлое, когда я еще ни в чем не уступала этому парню. Когда не было ран. Когда все были живы, и я была целой.

Перетащив в спальню все содержимое холодильника, мы занимаем диван, болтаем ни о чем, стучим вилками, но пища не лезет в глотку.

За окном шумит листва, порывы ветра и раскаты грома выламывают рамы, шлепки дождя бьют в стекло.

Паша сегодня явно не в ударе, красноречие то и дело изменяет ему — повисают неловкие паузы, и нам нечем их заполнить. Не сговариваясь, мы почти одновременно роняем столовые приборы на пол и тянемся за ними. Краснеем, делаем лишние жесты, пялимся на окружающие предметы, но те сконфуженно молчат.

Ужас обваривает нутро кипятком, от зноя все вокруг искажается и плывет. Я не знаю, о чем сейчас думает Паша, но не решаюсь на него посмотреть.

Задерживаю дыхание, чтобы не дышать слишком громко, но стук взбесившегося сердца сдержать не могу. Поворачиваюсь, чтобы сморозить очередную глупость, и застываю при виде прекрасного и до дрожи опасного парня. В его расширенных зрачках горит отчаяние и готовность пойти на все.

Чувства, сплетенные в тугой узел, ухают в солнечное сплетение, от желания ломит тело, ноет живот, кружится голова.

— Давай что-нибудь посмотрим, — умоляю я в истерике.

— Прости. Ноут давно сломан, — извиняется Паша, на его щеках пятнами проступает румянец.

Он в упор смотрит на меня, и я не отвожу взгляд.

Тогда он подается вперед и впивается в мой рот поцелуем.

Откинувшись на подлокотник, мы яростно прижимаемся друг к другу, и для меня не существует больше ничего, кроме его прикосновений и сбивчивого шепота.

Его губы обжигают и изводят, лишают воли, а руки настойчиво стаскивают одежду и гладят искалеченные шрамами бедра.

Осознание заливается ушатом холодных помоев за шиворот, я пытаюсь оттолкнуть Пашу, но он не отстраняется и не останавливается.

Его шокируют мои увечья, если он увидит их…

— Выключи свет, — тихо прошу я и одергиваю футболку.

* * *

36

Глубокий сон без сновидений тревожат звуки дождя. Капли падают в листву, разбиваются о крыши, стучат по оцинкованным подоконникам и асфальту, но я изо всех сил оттягиваю момент пробуждения.

Плотно прикрыв веки, ловлю давно забытые ощущения — тепло сцепленных рук, приятную усталость, болезненную слабость, быстрый бег новой крови по венам. Прижимаюсь ухом к горячему громкому сердцу Паши, и явь исчезает…

…Пластмассовые браслеты гремят в такт движениям тонких запястий, пальцы с разноцветным неоновым маникюром разглаживают сгибы линованной бумаги, маркером выводят на ней золотые буквы, откладывают готовый самолетик на подоконник — скоро ему предстоит первый и единственный полет из открытой форточки.

— Систер, тебе опять нечем заняться? — ржу я, дергаю за крыло тот, что ближе к краю, и ворох его собратьев разлетается по комнате.

Стася подскакивает, пытается выхватить причудливо сложенный лист, но я всегда была проворней и сильнее — увернувшись, в два прыжка выбегаю в прихожую и разворачиваю его.

Испуг Стаси позабавил, и я хочу во всеуслышание зачитать слова, призванные поднять настроение неведомому счастливчику…

Пробегаю глазами по строчкам и замираю от ужаса.

«Пашка, я тебя люблю. Ты — лучший человек на земле».

Смотрю на раскрасневшуюся сестру — растерянность, тревога и обида проступают в ее чертах.

Она срывается с места, но я ловлю ее за плечи:

— Как давно?! — Мне хочется, чтобы ее признание в любви к моему парню оказалось глупой шуткой, но она шепчет:

— Давно. С первого курса… С первого взгляда.

— Почему же ты молчала?! Почему???

Я вздрагиваю, просыпаюсь, щеки холодят слезы. Встреча с сестрой взорвала разум и обернулась открытием.

Она все про нас знала… Но изображала неведение.

Утопая в мягкой подушке, изучаю потолок, маленькую комнату, тусклое робкое утро, лоскут серого неба с завихрениями черных туч…

Перевожу взгляд на безмятежно спящего рядом красавца и невольно любуюсь правильным профилем, острыми скулами, длинными ресницами и губами, умеющими отключать разум.

На его шее горят яркие засосы.

Меня забрасывает в прошедшую ночь, в сумасшествие стонов и клятв, данных не по-настоящему.

После расставания с Пашей я назло себе раздавала такие же клятвы десятку случайных парней с пьяных вписок и с садистским удовольствием рассказывала об этом сестре. В его присутствии.

Он бледнел от злости и разочарования, ему было больно. Он мог бы убить меня рано или поздно, но авария разом все прекратила.

Приподнимаюсь на локтях, и плед сбивается, обнажая уродливые заплатки на коже.

Мои отметины, напоминание о том, что я не смогу вернуться в прошлое, что чудес не бывает. И что вовремя выключенный свет однажды не выручит.

Паша не должен заметить их.

Осторожно выскальзываю из тепла и, сшибая плечами углы, шаркаю в ванную.

Прикрываю за собой дверь и сражаю хмурым взглядом бледное отражение — на его шее и груди тоже цветут засосы, в глазах застыли мольба и неверие. Оно не хочет отсюда уходить.

Отрываюсь от печального зрелища и лезу в корзину для белья — на ее дне скользкими мокрыми комками лежат пострадавшие от вчерашнего ливня вещи.

Всхлипывая, шипя и вздрагивая втискиваюсь в джинсы и на все пуговицы застегиваю рубашку.

На полке в прихожей обнаруживаю свой телефон и отключаю его. Паша наверняка захочет выяснить отношения… Или же вообще не вспомнит обо мне.

А я не знаю, какой из двух вариантов окажется страшнее.

Напяливаю сочащиеся жижей кеды и, щелкнув замком, позорно сбегаю.

Эта ночь была ошибкой.

Мне всего лишь хотелось убедиться, что Паша ничего не забыл. Я вновь, пусть всего на несколько часов, ощутила себя желанной, нужной и любимой.

Заполучила его. А он… воспользовался мной.

Мы не разрешили проблем.

Нет. Все стало только хуже.

* * *

Следующие дни я запрещала себе думать о нем — ненавидела, любила, умирала от тоски и сожалений. Каждый вечер в подъезде слышались знакомые шаги, и настойчивый звонок разрезал тишину. Но я не подавала признаков жизни.

Возможно, Паша присылал и сообщения, но мой отключенный телефон давно пылился в нижнем ящике Стасиной тумбочки.

А потом мой бывший друг исчез со всех радаров.

Город накрывает ночь, в глазницах домов зажигаются лампочки, над антеннами клубятся грозовые тучи с невнятными белыми вспышками в черном нутре.

Наверное, мальчик наигрался. Наверное, он понял, что нам не по пути. Из легких вырывается вздох облегчения, но горькая досада давит на плечи.

Плотно задвинув шторы, с ногами взбираюсь на скрипучую кровать, водружаю на пузо треснутый поднос, ем консервы прямо из банки и запиваю их остывшим кофе. Мрак в радиусе метра рассеивает голубое свечение дисплея старого тормозного ноутбука, два года назад купленного Стасей в ломбарде. Дата в правом нижнем углу пугает — завтра двадцать первое июня, четверг.

Завтра в Озерках, в странном месте, именуемом тату-салоном, я вновь встречу наглухо закрытого молчаливого Ника и попытаюсь его разговорить.

Я в сотый раз осмысливаю написанные Сорокой строчки. До меня дошло: в тот далекий день на крыше он попросил друзей быть счастливыми, не терять себя в суете и проблемах, жить на всю катушку, мечтать, ценить каждый миг.

Но как это может вернуть его душу свету?

Гуглю подробности давнего убийства, но поиск выдает только сухие строчки криминальных сводок. Пятнадцать лет назад трое отморозков нанесли множественные ножевые ранения студенту колледжа и бросили в колодец умирать…

В сердце саднит незаживающая рана.

Сорока, вольготно раскинув по бедру резные крылья, пристально глядит на меня, совсем как птицы со старого погоста, наблюдавшие за нашим последним разговором.

Год назад с этим ноутом под мышкой я бродила по тем же лугам и холмам, забредала даже на кладбище, но тогда Миха не явился мне. Тогда я еще не постигла потерю, не узнала «тишину», не нуждалась в чуде и не могла его увидеть.

Кто знает, не стоял ли он за моей спиной, когда я, сидя на берегу зеленой реки в зарослях ив, искала в сети инфу о местных преданиях для отчета по учебной практике.

Перелопатив кучу сайтов, я все же смогла тогда подготовить доклад, за который потом получила «отлично» и удостоилась похвалы куратора.

Кликаю по синему ярлыку на «рабочке», отставляю поднос и, сгорбившись, углубляюсь в чтение легенд и поверий, свидетельств о паранормальных явлениях — встречах с духами и призраками, научных обоснований краеведов и историков.

В тексте доклада есть даже комментарий практикующего экстрасенса:

«…Одной из причин, удерживающих Душу умершего на земле, — утверждает он, — являются родственники погибшего, страдающие по безвременно ушедшему близкому им человеку. Физическая и душевная боль одинаковы по своей силе. Боль утраты и переживания близких привлекают внимание Души умершего, притягивают Душу своими энергиями и эмоциями и не отпускают. Душа испытывает боль, не меньшую, чем боль во время горения физического тела, но не может освободиться…»

«…Вы делаете только хуже. Все вы… — злой шепот Сороки долетает из задворок памяти. — Я устал. Мне паршиво тут. Потому что… все должно идти своим чередом…»

Осознание пронзает молнией. Потрясенно втыкаю в экран, судорожно заправляю волосы за уши, и кусочки безнадежно рассеянного пазла собираются в картинку.

Страдания и скорбь живых по ушедшему близкому человеку… Вот что держит Сороку здесь!

Он не может уйти и чувствует из-за них чудовищную боль.

Вот почему он так упорно заставлял меня вытравить ее из себя!

Захлопываю ноутбук и буравлю взглядом непроницаемую ночную тьму. Мутит, по телу ползут мурашки.

Один из виновных — Ник. Это он не отпускает погибшего лучшего друга. Это он мучится и забивает на себя. После смерти Сороки его жизнь сошла с нужных рельсов и покатилась по неправильному пути.

Мы оба после утраты живем неправильно — погружаемся на дно, убиваем в себе надежды, не видим солнца, не ценим времени, отведенного нам на земле…

Мы живем не так, как должны были жить!

* * *

37

Теперь мне ясно, зачем Сорока привел меня на крышу — он хотел напомнить Нику, кем тот был. Хотел, чтобы его друг воскресил в себе стремления и мечты и был счастливым, несмотря ни на что. Чтобы жил…

И не держал тут больше Сороку.

Того же хотела бы для нас с Пашей и Стася — золотые строчки на крыльях так и не познавшего полет самолетика кричали об этом.

Мы тоже должны быть счастливыми. Пусть по отдельности, но должны.

Опираюсь ладонями о подоконник, разглядываю проезжающие внизу машины и людей, не по погоде надевших ветровки. Этим летом невыносимая жара ведет жестокую войну с ураганами и ливнями, от вчерашнего дождя не осталось и следа, лишь кое-где парят еще не высохшие лужи.

Волнение превращает кровь в густой кисель, мышцы немеют, мысли расползаются, как пугливые тараканы.

Сверяюсь с монотонно тикающими часами хозяйки, но они не проявляют милосердия — пора выходить, ковылять к остановке и ехать в Озерки.

За очередной порцией боли. За черно-белой мудрой сорокой, которая окончательно разорвет связь между неприглядным Фениксом и Стасей и освободит мою сестру.

За новой встречей с Ником.

Пульс заходится.

Я так и не определилась, с чего начну разговор. Придется импровизировать, и это хреново — «викинг» может прихлопнуть меня одной левой, если я сунусь на запретную территорию.

Глубоко вдыхаю и выдыхаю, поправляю рукава тонкой блузки, забираю трость и телефон и героически хромаю в темноту прихожей.

* * *

Серые коробки Озерков жмутся к чахлым посадкам, отделяющим их от заводов промзоны, на берегу здешнего пруда на разноцветных мотивах покрывал загорают аборигены, изнуренные зноем и духотой.

Троллейбус тарахтит, переводя дух на светофоре, рывком трогается с места и с натугой движется дальше. Он похож на меня — не может обмануть свою природу, крепко держится за спасительные провода и ни на что не способен без них.

Металлический голос призывает пассажиров быть взаимовежливыми, но перепалка кондуктора с безбилетником выходит на новый виток. Покидаю место для инвалидов, цепляясь за поручни, двигаю к средней площадке и, с трудом преодолев две крутые ступени, наступаю подошвами на проросшую сквозь асфальт траву.

Старый район навевает безотчетную тоску, ностальгию по былому, прожитому не мной…

Тянет пылью, бензиновыми выхлопами, стоячей водой и канализацией.

Углубляюсь в загаженные дворы, и чувства ощетиниваются в тревоге.

Я каждую секунду ожидаю наступления «тишины», противного писка в ушах и заброса в сознание Сороки, но этого не происходит.

Надпись о мире остается позади, меня окружают однотипные дома с полотнами развешенного на сушилках белья и хламом на балконах. Напротив подъезда Сороки агрессивно переливается вывеска тату-салона.

Мигрень обручем давит на виски, блузка липнет к вспотевшему телу, на лбу выступает испарина. Опускаюсь на доски сломанной скамейки, озираюсь по сторонам и меня обволакивают заунывные шансонные мелодии, шипение воды и масла, запахи щей и гниющего мусора с близлежащей помойки.

Здесь, в этой беспросветной черно-белой реальности, взрослели и боролись за право быть собой двое мальчишек — Сорока и Ник.

Бесшабашный юный Ник из сна вопреки всему заставляет меня улыбнуться.

Я не подготовилась к разговору, не подобрала к нему ключ. Но человек, обладавший такой улыбкой, не может быть плохим и навредить мне.

Поднимаюсь и, стиснув зубы, направляюсь к белой пластиковой двери.

Созданная кондиционером прохлада обдает лицо и пробирается под влажную одежду, из полумрака проступают кирпичные стены с плакатами, фото и дипломы, шторка с языками пламени и восторженная физиономия девчонки.

— Ты все же пришла! — Она выскакивает из-за стойки администратора и до треска ребер обнимает меня.

— Привет! — Осторожно отстраняюсь и плетусь следом за ней.

Я сканирую помещение в поисках Ника, но кресло в углу пустует.

Проследив за моим взглядом, девчонка поясняет:

— Он скоро будет. Пошел за кофе. За тот закидон он поплатился, отвечаю! Я неделю жестко выносила ему мозги!

— Проехали… — Я присаживаюсь на кушетку и, пользуясь случаем, пытаюсь выведать подробности. — А он всегда такой?

— Ну… в общем да. — Девчонка возводит очи к потолку и чавкает жвачкой.

— У него есть семья? — вырывается у меня; я тут же затыкаюсь, но вопрос не смущает девчонку.

— А что, запала? — Она заговорщицки подмигивает: — Он не женат. У него есть сын, но они не общаются…

Раскрыв рот, перевариваю услышанное, но данная информация едва ли сможет мне пригодиться — Ник даже тут не достиг ничего и облажался — вот и вся песня.

Волна горячего воздуха и городского шума врывается извне, звенят китайские колокольчики, на пороге появляется Ник. Кивнув, он без всякого интереса проходит к своему столику, отпивает кофе и отставляет стаканчик.

Я улыбаюсь, душа трепещет от радости, рвется к другу, мечется и зудит. Щипаю себя за локоть, переключаюсь на плитку под ногами, считаю ее количество вдоль комнаты и поперек.

Предельно собранный, закрытый, устрашающе спокойный Ник обрабатывает руки антисептиком, вскрывает бумажный пакет, извлекает иглы, натягивает резиновые перчатки. Его действия доведены до автоматизма.

Встаю, стаскиваю джинсы, прислоняю трость к изголовью и удрученно плюхаюсь на кушетку — мандраж скручивает внутренности, меня ощутимо трясет.

Ник неотвратимо приближается, щелчком включает лампу, с пристрастием оценивает часть нанесенного им рисунка, садится на стул и смотрит в упор.

— Готова?

Убивающий все живое лед парализует.

— Да… — пищу я, и он приступает к делу.

Антисептик холодит кожу, жужжащее жало впивается в бедро. Закусив губу, я наблюдаю за каплями крови и черной краски, проступающей над новыми линиями, за уверенными движениями Ника, за хитросплетениями орнаментов на его предплечье, испорченных выцветшим партаком.

Это партак — материальное свидетельство существования Сороки на земле. Но наш общий друг достоин большего.

Он оставил после себя иной след — яркий свет в душах. А нам нужно стать лучше и чтить его память именно так.

Птица оживает, обретает оперение, лапы, хвост и опору в виде еловой ветви.

За стеклом наполовину завешенного баннером окна виднеется розовеющее небо — вечереет, скоро салон закроется.

Время, драгоценное время истекает.

Мне нужно заговорить с Ником. Сейчас или никогда.

— Я бы хотела… — хриплю я, и Ник хмуро ждет продолжения.

Прочищаю горло и решаюсь:

— …Поговорить о Сороке.

Он напрягается, выключает машинку, устало откидывается на спинку и изображает учтивость:

— Она готова. Будут еще какие-то пожелания?

Я сопротивляюсь мрачному ледяному взгляду, но, не в силах его выдержать, моргаю и тихо шепчу:

— Не о птице. Я хотела бы поговорить о Сороке. О твоем брате Михе.

Ник дергается, бледнеет и прищуривается, силясь разглядеть подвох. Холодная ненависть пригвождает меня к кушетке. От ужаса тошнит, застыв, я жду своей участи.

Мгновение — и ненависть сменяется пустотой.

— Пошла ты. — Ник покидает стул, избавляется от перчаток, забирает со столика кофе и громко хлопает дверью.

Девчонка кроет «викинга» матом, опускается на колени, чем-то брызгает на саднящий рисунок, извиняется и тараторит инструкцию по обращению со свежей татуировкой. Я не слушаю.

Быстро застегиваю джинсы и, на ходу прикладывая карту к терминалу, под офигевшие возгласы хозяйки салона ковыляю вслед за Ником.

На пределе возможностей переставляю искалеченные ноги, налегаю на трость, задыхаюсь, проклинаю себя и плачу от бессилия, но его широкая спина, обтянутая темной футболкой, стремительно отдаляется.

Сегодня, 21 июня, в четверг, я должна была избавить Сороку хотя бы от части боли…

Пронзительный писк взрывается в голове. Раскаленную жарой подворотню вытесняет кровавый закат над крышей высотки на улице Горького.

Металл, сжатый побелевшими пальцами, выгрызает в кирпичах цифры: «21.06.2003».

…Сегодня мой брат — именинник, а я — единственный приглашенный гость…

Упираюсь тростью в гравий засыпанной дорожниками выбоины и часто дышу. Еще миг — и Ник скроется за исписанным граффити бетонным забором.

— С днем рождения! — ору я, срывая голос, и он приобретает знакомые, не мои интонации, а губы расплываются в чужой кривой ухмылке: — Load up on guns and bring your friends! Или ты так и свалишь, ботаник?!

Ник спотыкается, замирает, оборачивается…

Я показываю ему фак, проваливаюсь в черный тоннель и перестаю существовать.

* * *

38

Рев перфоратора, сотрясающий пространство — первое, что я улавливаю, вернувшись в сознание. В нос ударяет терпкий дым сигарет, смешанный с незнакомыми запахами чужого жилища — геля для душа, спиртного, сырости и хвойного ароматизатора.

Распахиваю глаза и нахожу себя лежащей поперек широкого дивана. Надо мной нависают стены стального цвета, металлические стеллажи с книгами и огромный телевизор на кронштейне, отражающий розовое солнце.

Толстый слой пыли покрывает предметы, словно те давно не интересуют живущего здесь человека.

Перфоратор смолкает, воцаряется благословенная тишина, лишь капли из неплотно завернутого кухонного крана отсчитывают тягучие секунды.

Сонно осматриваюсь, и едва уловимая тревога давит на переносицу.

Интерьер не знаком мне, но красно-белые трубы и угол панельной пятиэтажки за окном кажутся родными и привычными — хочется валяться здесь часами, пялиться в потолок и фантазировать на темы фильмов, песен, поездок, событий, людей… На тему будущего и его неизведанных долгих дорог, на тему жизни и смерти. Потому что на жесткой продавленной тахте, стоявшей когда-то на этом месте, я не раз просыпалась по утрам с сушняком и адской головной болью, и до колик в животе ржала над опухшей рожей друга…

Да вот только мне не приходилось бывать здесь раньше.

Я подскакиваю.

В груди жжет и пульсирует, будто в ней вновь побывала чья-то бескрайняя сильная душа, оставившая после себя невыносимую пустоту.

Тень на полу приходит в движение, боковым зрением замечаю чье-то присутствие на балконе и задыхаюсь от испуга — за стеклянной дверью спиной ко мне стоит здоровенный блондин в темной футболке и жадно курит.

Ник… Его удаляющийся силуэт, мой вопль и средний палец, продемонстрированный этому мрачному типу, проносятся кадрами порванной кинопленки.

Я выключилась, и этот отбитый придурок приволок меня к себе домой!

Матерюсь и судорожно ощупываю пуговицы и молнии — лифчик на месте, джинсы и блузка застегнуты. Мне ничего не грозит — Ник видел мои шрамы, и едва ли они могли вдохновить его на подвиги.

В однообразие монотонно падающих капель врывается новая порция грохота — мебель трясется, стекла разражаются дребезжанием, в ушах звенит, я морщусь. Я бы давно подралась с неспокойными соседями, но замороженный хозяин этой квартиры никак не реагирует на шум.

Он в три затяжки уничтожает сигарету, пристально смотрит на оранжевые облака над антеннами, плющит окурок о пепельницу, проводит ладонью по волосам и, схватившись за перила, концентрируется на происходящем внизу.

Устраиваюсь поудобнее и погружаюсь в размышления.

Итак, я у Ника. В последний момент мне удалось его зацепить.

Но что я на самом деле видела перед тем, как упасть в обморок?

…Убитые грязные кеды и голубые джинсы с дырами на коленях, трещины и камешки в асфальте, ниши с переполненными мусорными контейнерами, лучшего друга Ника, одиноко бредущего по улице… Но на стройной долговязой фигуре того Ника болтался свитер в черно-красную широкую полоску, украденный из сэконд-хенда, его спутанные патлы не были сбриты на висках, как не было и короткого хвостика, что сейчас венчает его макушку.

Тот Ник был воспоминанием Сороки.

Как и слова, которыми я его окликнула. Как и неприличный жест. Как и цитата известной песни, так хорошо знакомая ему…

Потом ребята где-то раздобыли вино, поехали в Центр и поднялись на крышу.

Было ли сегодняшнее видение забытой частью моего сна про послание, или это сам Сорока подкинул мне его?

Соседи берут передышку — нежно постукивают молоточками, жужжат дрелью.

Раскрывается балконная дверь, и Ник вваливается в гостиную.

Рефлекторно вжимаюсь в подлокотник и взвиваюсь под его кипящим холодной яростью взглядом.

Диван со скрипом прогибается, Ник садится на его край, поворачивается ко мне, разглядывает, словно диковинную зверюгу, явно раздумывая, как со мной поступить.

Я ежусь. Внезапно до меня доходит, что парень слишком раздражен и обладает слишком внушительными габаритами. Ему ничего не стоит меня убить. Меня и искать-то никто не станет.

— Очнулась? — интересуется Ник, его бровь вопросительно изгибается, губы растягиваются и застывают в леденящем душу оскале. Я окончательно поддаюсь панике.

Я не знаю, насколько сильно закоротило его мозги после гибели Сороки. Я не знаю, на что он способен.

Тупая обреченность загнанного зайца придает сил.

— Да, очнулась, — пищу от ужаса и улыбаюсь. — Еще раз поздравляю тебя с днем рождения…

Ник взрывается — лицо багровеет, костяшки сжатых до хруста пальцев белеют. Он бьет кулаком по обшивке и выплевывает:

— Твою мать, да кто ты такая?

Подлокотник впивается в поясницу, отрезав путь к бегству, веко подрагивает от тика, в горле пересохло, но я продолжаю смотреть на сгорающего от гнева парня и притворяться, что не боюсь.

— Меня зовут Влада.

Он резко подается вперед и хватает меня за ворот блузки. Раздается треск рвущейся ткани, горячее дыхание обдает кожу, ледяные глаза буравят насквозь.

— Говори, почему ты выкрикнула именно это? Ты была там тогда?! — рычит друг Сороки.

Я готова снова грохнуться без чувств, но мысленно твержу одно и то же:

«Это же чертов Ник. Он не может навредить никому, кроме себя… Успокойся. Успокойся!»

Улыбаюсь еще шире и невинно хлопаю ресницами:

— Даже если бы я была свидетелем вашего общения с Сорокой, я бы не запомнила. Лол. В тот год мне было четыре.

Ник бледнеет, ослабляет хватку и с мучительной настороженностью сканирует меня.

— Откуда ты знаешь Сороку? — Я улавливаю в его голосе нотки отчаяния, с достоинством поправляю воротник и продолжаю, стараясь не выдать волнения:

— Ты видел мои шрамы, когда набивал тату. Я заработала их в аварии, в которой погибла моя сестра. Так вышло, что в той машине она оказалась из-за меня. В общем... — Я приступаю к самому главному. — Я собиралась покончить с этой дерьмовой жизнью, но Миха явился мне наяву и помешал.

— Ты что городишь, дура? — шипит Ник, выискивая во мне признаки помешательства.

Я смиренно соглашаюсь:

— Да, я дура. ЧМТ и месяц комы — что с меня взять? Но, Ник, я действительно говорила с ним так же, как общаюсь сейчас с тобой… Постарайся услышать. И я смогу тебя убедить!

Ник вальяжно откидывается на кожаную спинку, расслабляет плечи и, глядя на плафоны выключенной подсветки, ядовито усмехается:

— Какая-то ненормальная соплюха затирает дичь, и я должен поверить?

В голове гудит. Я всматриваюсь в его темный профиль на фоне сумерек, укутавших город, и пытаюсь отдышаться.

Он не выгнал меня взашей. Не ударил. Не послал.

Теперь все в моих руках!

Двигаюсь ближе и, отделяя паузами каждое слово, громко шепчу:

— Но ведь ты уже мне веришь. И сгораешь от любопытства. Если это не так, почему я здесь, а не валяюсь в отключке на улице?

* * *

39

Ник молчит. Нет ничего хуже неопределенности, а он не выдает никаких эмоций.

Мой апломб разом сдувается, я растерянно моргаю, от бессилия ковыряя заусенцы. Все-таки я еще недостаточно мудрая для душеспасительных разговоров со взрослыми дядями.

Но если он откажется продолжать диалог, я вцеплюсь в него железной хваткой — закачу истерику, буду кричать и драться. Я помогу Сороке, и Нику помогу тоже. Потому что мое собственное сердце разрывается от боли при виде того, кем он стал.

— Ну, давай. Попробуй. Убеди меня, — выдает Ник с насмешкой.

Я не вижу ни капли заинтересованности, но внезапно улавливаю в прозрачных глазах что-то похожее на надежду. Она помогает воспрянуть духом.

Бледные сполохи на стенах исчезают, солнце окончательно скрывается за соседним домом, комнату стремительно заполняет темнота.

Ник шарит по дивану, находит пульт, и яркий голубоватый свет загорается со всех сторон, заставляя меня на миг зажмуриться.

Тереблю край блузки и принимаюсь рассказывать:

— Он похоронен в трехстах километрах отсюда, на кладбище глухой деревни, на родине бабушки. Я собирала там фольклор в прошлом году, а в этом — решила там сдохнуть…

Ник теряет терпение, и я вскрикиваю:

— На нем светлая футболка и голубые джинсы. У него высветленная челка, синие глаза и обалденная улыбка. Он любит Летова и перед смертью успел побывать на его концерте. А еще он любит свою девушку Ксю.

Друг Сороки примораживает меня к месту быстрым взглядом — в нем растерянность, боль, вина, ненависть… Неверие, удивление и шок.

Он никогда не был заносчивым крутым мачо, каким пытается казаться. Он всегда был открытым и улыбчивым мальчишкой с чистой огромной душой. Я задела его за живое и могу окончательно сломить именно сейчас.

— Мы виделись почти каждый день — я бродила по полям и лугам, и он незаметно присоединялся к прогулкам. Он стал единственным, кто сумел разговорить меня. В то же время он рассказал многое и про себя, про свою жизнь… И смерть.

Ник продолжает пялиться в пустоту, но крепче сжимает кулаки на последнем слове. Любая его реакция радует меня.

— Знаешь, Ник. — Я перехожу на дружеский тон, которым обычно трепалась с Пашей и сестрой. — Сорока не переживал за себя, был доволен тем, что имел, и никогда не хватал звезд с неба. Но ты был его надеждой. Твой внутренний мир, твои идеи, твои знания позволяли ему отодвигать границы, летать высоко, мечтать о глобальном. Он говорил, что ты — запредельно крутой и умный чувак, он верил, что тебя ждет интересная жизнь. Что ты выберешься отсюда и положишь несправедливую реальность на лопатки. Он готов был защищать тебя до последнего. Бескорыстно. И еще… ему было стыдно за этот партак.

Я киваю на выцветшие иероглифы, начертанные на плече Ника, и горячие слезы ручьями устремляются по щекам. Стираю их ладонями, но они текут с новой силой.

— Если я вру, придумай своими супермозгами хоть одно объяснение, откуда я могу все это знать? Откуда я знаю, что он называл тебя ботаном? Что ты слушал «Нирвану», что рожден двадцать первого июня? И зачем вообще мне ворошить твое прошлое?!

Напряжение звенит натянутой струной, пульс грохочет в ушах, но тут происходит необъяснимое.

— Не знаю, — признает Ник, прищуривает покрасневшие глаза, достает из кармана носовой платок и бросает его мне. — Но я не могу во все это поверить. Ничего личного, я слишком крепко держусь за разум. Потому что если отпущу, мне придет конец.

Хватаюсь за платок, комкаю его, впадаю в ступор от внезапной откровенности парня, и хриплый голос вырывается из сведенных спазмом связок:

— Хорошо. Тогда просто выслушай.

— Валяй, — соглашается Ник, и я заливаюсь новыми, хорошими слезами.

— Я не сразу поняла, кто он. Общалась с ним на равных, как с живым. Даже чуть-чуть запала — это немудрено… Потом я много думала о том, почему Сорока возникал там. И нашла объяснение. Он понял, что я вижу его, и как мог просил о помощи. Ему паршиво, Ник. Ему очень паршиво.

Ник шумно вздыхает, пристально рассматривает металлические плафоны, и холодный свет, льющийся с потолка, подчеркивает острые скулы и темные тени, делая его похожим на гипсовую статую. Я замечаю, что у него дрожат пальцы. Он молча выдвигает ящик притаившейся за диваном тумбочки, достает початую бутылку с дорогим пойлом и прикладывается к ее горлышку.

Я продолжаю осторожно продвигаться вперед.

— Ник…

Он поднимает глаза.

— Расскажи мне о нем.

— Что рассказывать? — Он снова пьет, вертит бутылку в руках, читает название на этикетке. Упирается локтями в колени и трет висок.

— Кем он был. Как жил. Что именно тогда произошло? — умоляю и становлюсь свидетелем чудесного превращения — Ник убирает шипы.

Из жестов уходит резкость, из позы — напряженность, из мимики — настороженность.

С ногами залезаю на диван, тянусь к коньяку, и Ник передает мне его.

Спиртное обжигает внутренности, согревает кровь, туманит мозг. Развязывает язык и размывает барьеры. Я мгновенно пьянею, и Ник становится живым — это зрелище невыносимо прекрасно.

— Сорока был отморозком, — начинает он свое повествование. — В девятом классе перешел в нашу школу и единственным из всех осмелился ходить по району с зеленым ирокезом. Он никогда не врал, но не видел краев — всегда говорил человеку в лоб все, что о нем думал. Из-за этого не раз попадал в переделки. А еще он обладал нехилым даром убеждения — любого гопника мог заставить поверить в то, что тот — английская королева.

Ник указывает на коньяк, и я возвращаю его. Сделав глоток, он отставляет бутылку на пол и откашливается:

— Ну а я был дохляком-отличником, которого прессовали с начальных классов. Свои же, дворовые. Я бегал от них, передвигался окольными путями, но когда попадался — огребал до полусмерти. Новенького, Сороку, я поначалу тоже дико боялся. Но однажды нам случилось разговориться на перемене, и оказалось, что он слушал то же, что и я. Для меня это было чем-то невероятным.

В то веселое время гопота ходила табуном, ошивалась возле подъездов, сшибала с таких, как я, деньги, снимала обувь и шмот. Избивала за один косой взгляд или неправильный ответ.

Но Сороку они не трогали. Не знали, чего от него ожидать — настолько он был иным. Он пер напролом, никогда не отступал, стоял до последнего.

Со второго полугодия десятого класса мы стали постоянно тусоваться вместе, и я наконец получил возможность самовыразиться.

Я тогда бредил «Нирваной». Косил под Кобейна — отрастил хайр, воровал в сэкондах «бабушкины» кардиганы и полосатые свитера, носил кеды и драные джинсы — как мог, обозначал протест. Мне хотелось жить своим умом, не подчиняться порядкам, установленным местным тупым стадом. Я специально нарывался, потому что всегда знал: Сорока прикроет.

Идеи бурлили в голове, кровь кипела. Мы читали Кастанеду и дискутировали до потасовок, жрали всякое дерьмо, расширяли сознание и размышляли о впечатлениях, ржали, бродили по лесам. Находили новую музыку и с восторгом слушали, ездили на «собаках» в соседние области, разживались там кассетами, дисками и распечатками книг, побывали на всех культовых фестах в две тысячи втором…

Ник улыбается — недолго и не мне, но я не могу совладать с пьяными мыслями. Он ослепительно красивый. Сколько бы он ни скрывался, ранимость, доброта, потерянность, одиночество, невесомость проступают сквозь холод. И я любуюсь им, потому что он обладает потрясающей притягательностью. Он действительно запредельно крутой человек. Или мог бы им быть.

Соседи окончательно сдались — усмирили перфораторы и дрели, вода в кране давно отсчитала полночь, за окном упала черная штора непроглядной тьмы.

Меня развозит от осознания — мы разговариваем с Ником. Так же как когда-то с ним говорил Сорока.

И я ощущаю волшебное единение душ, радуюсь и печалюсь, негодую и удивляюсь, и снова возвращаюсь в странные яркие времена чужой юности, которые я почти не застала.

— После школы Сорока пошел учиться на сварщика, а меня, золотого медалиста, без проблем зачислили на истфак. Мы стали реже пересекаться. Быдланы встречали меня у подъезда — затирали про понятия, задавали сакраментальные вопросы о прикиде и ориентации, жизненных приоритетах и авторитетах, — он ухмыляется, — но мне до поры удавалось слинять.

За неделю до смерти Сорока зависал где-то с Ксюшей, а я закрывал сессию. Возвращался вечером по району — как всегда, «при параде». До меня снова докопались трое орлов. Я послал их, и меня повозили по асфальту мордой.

Благодаря Ксю Сорока очень изменился — стал жестко зарубаться за справедливость, мыслить масштабно. Считал, что никто не вправе ограничивать свободу другого, верил, что нужно начать с малого, и тогда рано или поздно «маятник качнется в правильную сторону».

Он узнал про тот инцидент и поодиночке выловил каждого из моих обидчиков.

Ник переводит на меня взгляд, в нем вспыхивают отчаяние и вина. Проклятая вина.

— Я чувствовал, что это кончится плохо, — оправдывается он, — старался не светиться во дворе. Но Миха окликнул меня той фразой, что сегодня выдала ты. И днюху мою мы все же отметили — взяли в ларьке портвейн, уехали в Центр и накидались на крыше.

Я поминутно помню тот день.

Потому что тогда мы виделись в последний раз.

* * *

40

Парень шуршит картонной пачкой, вытягивает сигарету и нервно прикуривает от серебристой зажигалки. Глубоко затягивается, задерживает отраву в легких, выпускает ее и стряхивает пепел в пепельницу, ощетинившуюся окурками у ножки дивана.

Его взор устремлен в прошлое, он заново переживает события тех дней и сгорает от тупой боли.

Я знаю, каково это — мучиться от раскаяний и забивать на себя, превращаясь в ничто. Но я также знаю, как манит перспектива выговориться. Даже если ты намеренно возвел вокруг себя неприступные стены, отвадил близких и не нацелен на жизнь, ты жаждешь подобного разговора — эту простую истину объяснил мне Сорока.

— Что было потом? — Я прикасаюсь к разрисованному орнаментами предплечью, и Ник выныривает из воспоминаний.

— Дальнейшие события я восстановил по свидетельствам причастных. — Он снова подносит сигарету ко рту и втягивает дым. — После крыши Сорока направился к Ксюше, та не открыла ему. Тогда он кое-как добрался до дома, грандиозно огреб от матери и завалился спать. Утром они снова повздорили. У них вообще часто такое бывало. Нина Ивановна впоследствии очень корила себя…

Ник выдыхает, и сизые завихрения танцуют под потолком.

— Сорока был порывистым парнем — собрался, хлопнул дверью и ушел. В тот день, двадцать второго июня, на стадионе проходил футбольный матч — наша команда билась за Премьер-Лигу, вся милиция сосредоточилась в Центре. Он случайно наткнулся на Ксю — та бродила по городу. И увидел на ее лице синяки.

Ксюша расплакалась и раскололась: накануне вечером ее сильно избили. Затащили в подъезд, сломали нос, вырвали серьгу из уха. Ей никто не помог — родители были в отъезде, а соседи, все как один, не слышали криков на лестнице. Эти твари отыгрались на его девчонке. А Сорока зверел, когда дело касалось нас.

Ник наклоняется, тушит сигарету о стеклянное дно, цепляет бутылку за горлышко и снова делает щедрый глоток.

— Естественно, чувак не выдержал… — Ник трет висок. — Рванул в Озерки, чтобы поквитаться. Его уже ждали там. Подлый удар по затылку, семь ножевых. Столкнули в колодец за гаражами, где он мучительно умирал несколько часов. А очевидцев произошедшего так и не нашлось…

Цепкие когти смертельного ужаса, разъедающая печаль и чернота самого черного оттенка — те страшные минуты я прожила вместе с Михой.

Аскетичный интерьер комнаты колышется и плывет, и только растерянный взгляд живого теплого человека, лучшего друга Сороки, удерживает меня от обморока.

Ник подводит итог:

— Так вышло, что вся эта хрень завертелась из-за меня. Невинная девочка пострадала. А чувак погиб. Обнаружили его лишь неделю спустя. Мы все тогда сбились с ног…

Тени на бледном красивом лице Ника проступают еще явственнее, но я не позволяю ему отгородиться и отвлекаю как могу:

— Что стало с убийцами?

— Все трое проходили по сто одиннадцатой, части второй. Дали по восемь лет. Но каждый из них получил свое — одного посадили на перо на зоне, другой загнулся от цирроза, а третьего до смерти забили собутыльники сразу после освобождения.

Глажу вспотевшей ладонью подлокотник, и злорадная улыбка трогает губы. Сорока давно простил своих убийц и… «не стал бы мстить», но я ощущаю ликование от того, что справедливость восторжествовала. Этих скотов больше нет на свете. За жизнь моего друга и несбывшиеся мечты его близких они поплатились своими никчемными жизнями…

Меня осеняет запоздалое прозрение: возможно, девушка Сороки до сих пор страдает и уничтожает себя так же, как это делает Ник?

— А что с Ксю? — вырывается у меня.

Ник вздрагивает, словно от удара током, опускает глаза и чиркает зажигалкой. Пристально смотрит на огонь и долго подбирает слова.

— И ей, и мне угрожали во время суда, и Ксюша… переехала. Ее семья почти сразу сменила место жительства.

— Где она сейчас? — напираю я, Ник прикуривает новую сигарету и на пару мгновений скрывается за завесой серого дыма.

— Работает бариста в кафе в торговом центре на набережной.

— Как она?

Он пожимает плечами:

— Никак…

За стенкой разражается лаем собака, где-то воет сирена, вода, наполнив невидимую емкость, с журчанием стекает в раковину, и посторонние звуки вновь поглощает глубокая вязкая ночь.

Едкий запах табака щекочет горло, впитывается в поры, накрепко прилипает к одежде и волосам.

— А как справлялся ты? — тормошу я Ника, он размазывает окурок и распрямляет спину.

— А мне было похрен — я сам искал смерти. У меня… — Он давится признанием. — Было три попытки суицида, но каждый раз успевала вовремя мать. Потом я два года ставился хмурым — тот период вылетел из моей жизни. Я бросил универ, бродяжничал, воровал — в общем, это было дно. Я бы сдох в конечном итоге, но попал в реанимацию с передозом. Отец влез в долги, отправил меня в рехаб, и там… — Ник словно натыкается на незримое препятствие и резко меняет тему. — Сейчас я в норме. Восстановился и окончил экстерном универ, поступил в аспирантуру и защитился. Рисую, освоил искусство тату. Перерыв длится двенадцать лет, но я не зарекаюсь — бывших наркоманов не бывает.

Оглушенно разглядываю Ника и скатываюсь к кошмарному осознанию — усталость, уныние и безысходность придавили этого парня к земле, и он едва ли когда-нибудь снова взлетит. Страдание Сороки разливается по моим венам, пульсирует в моих шрамах, сливается воедино с моим и становится невыносимым…

Но что-то в рассказе Ника не дает мне впасть в отчаяние. Что-то светлое проскользнуло в его кривой ухмылке, когда он вспоминал о прошлых ошибках.

— Ник… но ведь было же что-то, что вернуло тебя назад? Что-то послужило стимулом, и ты не пропал!

Он лишь горько усмехается, забирает коньяк, взбалтывает остатки мутного пойла, приканчивает его и пустыми потухшими глазами смотрит на меня. Я меняю тактику.

— Ник, ты крутой художник. Спасибо тебе за шикарную птицу, за то, что ты подарил мне частицу себя! Я знаю, тебя приглашали в Европу. Так поезжай! Нужно ехать!

— Зачем? — перебивает он. — Смысл?

Донышко бутылки со стуком опускается на пол, Ник натягивает маску безразличия и поглядывает на часы, намекая, что аудиенция окончена.

Не ведусь на спектакль и спокойно выдерживаю ледяной прищур.

— Ник, посмотри, как ты живешь… — взываю я к нему и не позволяю отвернуться. — Я жила так же. Сидела в углу, покрывалась пылью. Гнила заживо. Меня могло спасти только чудо… Я не признавалась себе, но подспудно ждала его! Оно случилось — тот, кто отпустил мои грехи, нашелся… Ты ведь тоже ждешь чуда, Ник. Много лет ждешь.

Фразы царапают и жалят, перекрывают кислород и душат, но Ник, застыв, слушает. В ушах щелкает и пищит тишина, и я уже не могу контролировать их поток:

— Знаешь, что сказал мне Сорока? Он сказал, что глупо винить себя в том, в чем нет моей вины. Ник, ты не был причиной его гибели! Ему не нужны твои страдания. Вспомни, как его бесило, когда ты грузился из-за его разбитых щей! Потому что он жил своим умом. Он ничем не жертвовал, защищая вас — это был его выбор. Он считал, что ты должен прославиться в будущем и драки тебе ни к чему… И бился он не за тебя. Он зарубался ради себя. Ради идеи. Он не поддавался им, потому что считал, что тогда идеальный мир с дорогами, открытыми для всех, никогда не наступит… Он просто не мог иначе!

Ник прерывисто вздыхает, смахивает что-то со щеки, и на ней остается мокрая полоса. Закусывает губу, запрокидывает голову, сжимает кулаки — я режу по живому, и он терпит из последних сил. Но мне известно теперь, что эта боль очищает. Освобождает от непосильного груза и расчищает пепелище для новых всходов…

— Это ты держишь его здесь, — припечатываю я. — Твоя тоска. Твои неудачи. Твое самоуничтожение. Отпусти его, Ник. Перебей тату, уезжай, живи счастливо! Если можешь вытянуть себя за волосы — тяни. Помоги ему уйти и стать тем, кем он хочет быть. Помоги, как он тысячи раз помогал тебе!

Я лезу в боковой карман джинсов, ломая пальцы, достаю телефон, жму на кнопку включения, и он оживает. На экране, на выщербленных ветрами и временем кирпичах, проступают слова.

Протягиваю телефон Нику и, подавляя сердцебиение в глотке, шепчу:

— Вот. Это послание для тебя. Вспомни и осознай! Сорока… Он ведь достоин большего?

* * *

41

Кофеварка, уважаемая мной и сестрой за почтенный возраст, беспрерывно урчит уже много часов. В башке катается пудовая гиря, тело дрожит, как желе, тошнота распухает в желудке — похмелье убивает меня до самого вечера.

А литры крепкого до густоты кофе не избавляют от кислого чувства стыда.

Ранним утром Ник набросил поверх футболки толстовку, вручил мне трость и помог спуститься во двор.

Он молча курил в ожидании такси, а я топталась на месте, не зная, куда деть неловкие руки.

Мои нервы гудели от облегчения и бессонной ночи, эйфория растекалась теплом по конечностям, а давно забытое ощущение свернутых гор электричеством покалывало пальцы.

Я сделала все, что смогла — растормошила замерзшего друга Сороки и увидела его настоящим. Прочувствовала его ад и уловила сомнение в глазах — под бледным рассветным небом, нависшим над серыми стенами многоэтажек, передо мной стоял мальчишка с огромной душой, которому когда-то было все по плечу.

Мой старый друг, мой брат, запредельно крутой чувак Ник!

И мне хотелось плакать.

Ник метко забросил окурок в урну и замер, а я позорно покраснела — невидимые узы, что связывали нас в пьяном дурмане поздней беседы, с рассветом рассеялись, и обоих сковало напряжение.

Но он больше не скрывал от меня волнения — я все же помогла ему. И он помог мне — избавил от результатов неудачного эксперимента сестры, взамен подарив свой рисунок — свой крик, свою боль, свою мудрость.

По непостижимому стечению обстоятельств он тоже стал мне другом.

— Сегодня дата, — откашлялся Ник и пояснил, — ровно пятнадцать лет.

— Как его нет… — подхватила я одними губами, и потеря резанула лезвием по сердцу.

Белое такси с черными буквами на боку мелькнуло на повороте, и я не выдержала.

Откровения, бессонница, коньяк и недостаток воспитания сыграли свою роль — я бросилась к Нику на шею и обняла его. Вцепилась ногтями в спину, уткнулась носом в пахнущую сигаретами ткань футболки, и переломанные ноги подкосились от отчаяния — я не хотела с ним расставаться. Ник тоже осторожно сомкнул на моих плечах руки.

Мы обнимались под недовольными взглядами спешащих на дачный автобус пенсионерок — крепко, долго, двусмысленно. Его живое сердце колотилось у моего уха, и я вслушивалась в глухие удары. Каждый думал о своем.

Мы скучали по Сороке, поминали его, оплакивали, отпускали прошлое и спасали друг друга. Плевать, как это выглядело со стороны.

Снова отхлебываю кофе, морщусь и часто дышу, стирая с опухших век слезы.

Вероятно, мы больше не увидимся — не будет повода. Но отныне я буду скучать по нему.

Не тоской Сороки, а своей собственной — огромной и чистой тоской.

Изо всех сил надеюсь, что Ник сделал нужные выводы, и Сорока, где-то там, на своем зеленом холме, спокойно улыбается вечности…

Скрип качелей влетает в открытую форточку вместе с ароматами желтых цветов, раскрывшихся в палисадниках. Июнь подходит к концу. Время неумолимо идет вперед, оставляя позади поколения и эпохи.

И пусть я тоже всего лишь ничтожная пылинка, обитающая на задворках вселенной, я бы хотела прожить отмеренный мне срок ярко. Я бы хотела дарить любовь людям. Ведь ее настолько много, что она не вмещается в груди.

С опаской и недоумением кошусь на телефон, лежащий мертвым грузом на столе — в квартире Ника он разразился ворохом сообщений о Пашиных пропущенных звонках трехдневной давности, но теперь упорно молчит.

Паша больше не звонит мне и не присылает фотографий.

Тоска изнутри давит на ребра — мне сейчас не хватает его до воя. Не хватает его сдержанных ухмылок, таящих в себе лавину сарказма, огня и страсти, его деликатности, заботы и надежных широких плеч, за которыми можно спрятаться от любого ветра.

Похоже, на сей раз все действительно закончилось.

Я так торопила наступление этого момента. Но отчего же тогда мне так страшно и мучительно одиноко?..

Глотаю ком, ставший поперек горла, споласкиваю пиалу под ледяной струей, покидаю кухню и, держась за углы, перебираюсь в необжитую комнату.

В сваленных в углу коробках нахожу Стасину лампу для маникюра, разноцветные гель-лаки, формочки и цепочки, заказанные когда-то ею в интернет-магазине, и пытаюсь творить.

Но лак растекается бесформенной лужицей, кулон выходит безобразным — все же талантов сестры у меня нет.

Я вздыхаю.

Зато у меня есть другие таланты — упрямство, настойчивость и упертость, граничащие с отмороженностью. И дар убеждения — не хуже, чем у Сороки.

Я провела ночь в компании бывшего наркомана — пьяного мутного взрослого парня, умудрилась не пострадать и расстаться с ним абсолютно счастливой.

Возможно, я сделала для Сороки достаточно и должна расслабиться. Но интуиция кричит, что это не так.

Он не ушел.

Еще чья-то неизбывная боль держит его на этом свете. Она мечется в моей груди, ноет, изводит, свербит…

Окончательно признаю поражение, прячу Стасины принадлежности обратно в коробку, шаркаю в прихожую и бросаю бракованный кулон в мусорное ведро.

Возвращаюсь, разматываю наушники, заглушаю музыкой мысли и вытягиваюсь на кровати.

По потолку ползут сиреневые тени и розовые солнечные пятна, на город опускаются осторожные сумерки.

Рефрен песни нашептывает просьбу простить, веки тяжелеют, глаза закрываются…

Меня забрасывает в непроглядную тьму благоухающей сиренями и черемухами майской ночи.

Над городом дымят трубы и взрываются салюты, а я боюсь дышать, не делаю резких движений и плавлюсь, улавливая трепет сидящей рядом девчонки.

Листья кустов, окруживших нашу лавочку, золотит свет фонаря, в пальцах тлеет одна на двоих сигарета. Девчонка жмется ко мне и заходится в восторженном вздохе:

— Я люблю тебя, Сорока. Ты даже не представляешь, как сильно я люблю тебя…

Крыша съезжает, как от хорошей затяжки забористой дури, кулаки наливаются силой, сердце грохочет, мозг отказывает. Пьяные мысли забредают не туда и обжигают кипятком, но я стараюсь быть мужиком и ни о чем таком не думать…

Только не сейчас. Не во время ее признания.

Я просто балдею, уплываю от кайфа и опускаю руку на ее хрупкую талию. Она вздрагивает, льнет еще ближе и всхлипывает:

— Сорока, я совсем двинулась: теряю лежащие на видном месте вещи, проезжаю остановки, не слышу, что говорят преподы в технаре. Маме дома приходится по сто раз меня окликать. Перед глазами только ты… Я не знаю, что мне делать. Но мне нравится чувствовать это. У меня появился смысл просыпаться по утрам. Если ты бросишь меня, ты будешь последним уродом, Сорока!

Я хмыкаю. Такого не случится. У меня никогда больше не будет других девчонок.

Я нашел ее. Мне охрененно.

— А если ты влюбишься в кого-нибудь другого? — шучу в ответ, и она фыркает как ежик.

— Ты больной?

Беззаботно смеюсь и еще крепче ее обнимаю.

Сверчок отправляет в космос сигналы, ветер гоняет по асфальту скомканный фантик, под подошвами кедов хрустит битое стекло.

Я задумываюсь о ее жизни без меня…

Вообще-то я часто размышляю о том, каким бы был мир, если бы я умер. Эта фигня постоянно выбивает меня из реальности и очень напрягает.

Вот и сейчас я представляю, что меня нет, а мою Ксю обнимает кто-то другой.

Горечь поднимается из желудка, ярость заливает все вокруг красной краской, зубы сводит. Я зверею. Но в памяти вспыхивает ее улыбка — нежная, светлая, способная растопить любой лед…

И я сдуваюсь.

Я или кто-то еще — не все ли равно, если с ним она будет счастливой?

За ее благополучие я бы не раздумывая шагнул в огонь.

— Ксю. — Я отщелкиваю окурок и шепчу в ее теплое ухо: — Если по какой-то причине я не смогу быть с тобой рядом, ты… не теряй смысла. Найди достойного чувака и люби его. А я всегда буду желать тебе счастья.

* * *

42

Грохот ползущих вверх рольставен, эхо голосов, лампы, вспыхивающие в темных помещениях — торговый центр просыпается и заполняется людьми. Прислонившись к стене, я уже полчаса смиренно жду момента, когда суровый охранник откроет доступ к эскалатору.

Я пришла слишком рано — всему виной сон, сморивший меня накануне и внезапно прервавшийся до наступления рассвета. Непроглядный мрак сменился розовой дымкой, проступили очертания предметов, новый день озарил комнату — а я все сидела на кровати и размышляла.

Все дело в Ксю. Отрывок чужой реальности привиделся мне не просто так — это Сорока указал направление.

Мне нужно встретиться с ней и совершить чудо — втереться в доверие к незнакомой взрослой женщине и попытаться поговорить.

Снова разбивает мандраж.

Как она выглядит? Кем она стала? Влачит ли жалкое существование и забивает себя виной, или превратилась в равнодушную толстую загнанную мать семейства? А может она все давно забыла и живет припеваючи, и я неверно истолковала подсказку?

Корю себя за то, что не выведала у Ника больше подробностей о любимой девушке Сороки и умираю от безысходности. Малодушно собираюсь слинять, но охранник смотрит на часы, отделяется от стула и вальяжно отстегивает ленточку, преграждавшую путь к ожившей металлической лестнице.

Делаю шаг, ступенька подо мной устремляется вверх и минуту спустя ныряет под зубчатую металлическую кромку. Я хромаю к фудкорту, сквозь прозрачную крышу освещенному лучами утреннего солнца.

Кофейня расположена в отдельном помещении — я без труда найду ее даже на ощупь, потому что сотни раз пила в ней кофе без намека на сахар в компании Паши и недовольной нашим выбором сестры. И в день моего признания мы с Пашей уходили именно отсюда.

Стеклянные двери бесшумно разъезжаются перед носом, прохладное дыхание кондиционеров гладит по щекам, забирается за шиворот и вызывает мурашки. На мне застывают удивленные взгляды двух молоденьких девушек в черных топах и фартуках. Еще одна девушка, стоя ко мне спиной, тщательно протирает блестящие поверхности, рычаги и краны кофемашины.

Никто из них не похож на Ксю из снов Сороки — я с позорным облегчением вздыхаю и ковыляю к витрине. Бессонные ночи не пошли на пользу — мелькают тени снов, веки слипаются, в животе урчит. Нужно взбодриться, перекусить, вернуться домой и завалиться в постель.

А завтра в поисках Ксю я обязательно приеду сюда снова.

— Мне, пожалуйста, большой капучино без сахара, — хриплю я, опираясь на стойку, и высокая стройная девушка оборачивается.

…Блики майского солнца на бледной коже, влажный ветер, тепло сцепленных рук, обещания, мечты, надежды, планы…

Ворох ассоциаций взвивается ярким конфетти и медленно оседает. Кружится голова, душа сходит с ума от тоски, боли и счастья.

Безмятежные бездонные зеленые глаза напротив лучатся тихим светом.

Хочется взять ее за тонкие прозрачные запястья, обнять и, удерживая лицо в ладонях, утонуть в изумрудном взгляде… Хочется утешить ее, стереть все пролитые из-за меня слезы. Хочется любить ее до потери сознания…

И пусть ее волосы собраны в тугой хвост и больше не струятся разноцветными прядями, пусть она старше той девчонки, что я знал, но я… я…

— Что, серьезно? — вопрошает девушка звонким чистым голосом из идеального, доброго, волшебного несбывшегося прошлого. — Вот прямо ни ложечки?

Наконечник трости царапает пол, писк в ушах стихает. Я моргаю. Это же...

— Шутка. Я все поняла. Один капучино без сахара. Что-нибудь еще? — Она учтиво вскидывает брови, и я что есть мочи щипаю себя за локоть.

«Сорока, мне нравятся парни!» — чертыхаюсь и отвлекаюсь на черную доску с написанным мелом меню.

Наугад тычу в изображение ванильного пончика, забираю заказ, стучу тростью по кафелю, отваливаю к дальнему столику и падаю на пластиковый стул.

Концентрируюсь на трещинах и потертостях на столешнице и с досадой признаю — я ошиблась. Расколоть Ксю будет сложно.

Из-за некстати слетевших с катушек чувств Сороки.

Из-за того, что она, в отличие от Ника, не скорбит.

Эта Ксю… совсем как Паша! Радуется жизни, сияет и цветет, а Миха погиб.

Горечь и обида за него обжигают сердце — он так безоглядно любил ее… Он, черт возьми, ее боготворил!

Подпираю подбородок кулаком и исподтишка слежу за девушкой Сороки — та лишь лучезарно улыбается новым клиентам, внимательно выслушивает их, обдает емкости паром, готовит кофе и рисует сиропом узоры на пенках.

Это не она держит здесь Сороку. Это не она…

Я могла бы устроить скандал — заорать, что в моем стакане волос, что тут отвратительно обслуживают и всячески притесняют инвалидов, но гнев плюхается в пуховую подушку Сорокиной нежности, и я молча ловлю губами трубочку.

Кофе согревает дрожащее от недосыпа нутро, растекается по венам и капиллярам, дарит спокойствие и уверенность. За стеклянной дверью набирает обороты жизнь, но толчее и суете внешнего мира ни за что сюда не пробраться.

Осматриваюсь по сторонам — с потолка свисают знакомые матовые плафоны, подоконники заставлены горшками с искусственной травой, из невидимых динамиков раздается приглушенная музыка. Тут ни черта не изменилось с прошлого года, из жизни выпала только я.

Втягиваю через соломку божественный напиток и снова с пристрастием разглядываю Ксю.

Она выглядит моложе своего возраста. Она красива. Она слишком уж беззаботна, и… у меня нет повода завести беседу.

В поле зрения попадает приклеенное к прилавку объявление: «Требуется временный помощник». Похоже, сама судьба дает мне шанс подобраться к этой красотке и выяснить, кто же еще страдает по Сороке столько долгих лет.

Встряхнуть ее. Просто напомнить…

Вгрызаюсь в истекающий сливками пончик, одним глотком приканчиваю остатки кофе и, выбросив по пути посуду в контейнер, шаркаю к стойке.

— Я хочу к вам наняться. Это возможно? — со скучающим видом осведомляюсь я, и девушка улыбается:

— Да.

— Есть одно но! — Я многозначительно трясу тростью, официантки брезгливо косятся на меня, но Ксю лишь пожимает плечами:

— Если считаешь, что справишься, то… ты нас очень выручишь! — Она без стеснения проходится по мне взглядом, но в нем не мелькает ни сочувствия, ни омерзения. — Моя помощница закрыла сессию и уезжает на пару недель. Так что… подходи завтра к девяти. Я введу тебя в курс дела.

* * *

43

Июль окончательно вступил в свои права — днем от зноя плавится асфальт, горячий воздух колышется над тротуарами, и даже заход солнца не приносит облегчения. Спать приходится без одеяла, с открытым настежь окном, под заунывные завывания кровожадных комаров над ухом.

Я вынуждена в несусветную рань просыпаться по будильнику, ковылять в душ, зажмурившись, терпеть ледяные струи на коже, подводить глаза и усмирять разноцветные патлы резинкой у исписанного маркером зеркала.

В эти минуты я жду, что веселое лицо Стаси, по обыкновению, отразится рядом с моим, и она отпустит ядовитую шуточку по поводу отсутствия у меня вкуса… И получит подзатыльник и пару ласковых от старшей сестры.

Так было всегда — опаздывая на подработку, я носилась по квартире, а Стася зевала, сладко потягивалась и уходила досматривать сны.

Воспоминания свежи, но не ранят, лишь дарят отличное настроение. За это я всю оставшуюся жизнь буду благодарна Сороке.

Я пытаюсь думать о нем и помнить его, но после встречи с Ником мысли неизменно соскакивают на простые злободневные темы — на переполненные в утренний час-пик автобусы, приближающиеся выходные, рецепты блюд из интернета, покупку продуктов, интересную помаду в каталоге, крутые ботинки на распродаже, новые сезоны сериалов, которые я еще не видела. Я так много всего пропустила!.. И Сорока уже не всецело владеет моим разумом, словно его влияние ослабло, боль поутихла, и вдалеке забрезжил свет…

Но иногда, долгими одинокими жуткими ночами, я мечусь в постели, сгораю от смятения, ужаса, одиночества. Я захожусь в немом крике, но вижу лишь россыпи пронзительно-синих звезд на черном платке небосклона. Они глазами Сороки глядят сквозь меня. Как напоминание — он все еще здесь.

Только ради него я стоически сношу ранние пробуждения, нападки невзлюбивших меня официанток и радушные улыбки начальницы — участливой, оптимистичной и правильной Ксю.

А еще под ребрами поселилась ноющая тоска, и привычный интерьер кофейни располагает к ней — я ежеминутно думаю о Паше. Просматриваю телефон в надежде получить от него хотя бы фото, но их нет… Это его незримое присутствие до появления Сороки держало меня на поверхности, а теперь я тону.

Он вычеркнул меня из сердца и двинулся дальше. Это наилучший вариант развития событий, но наша последняя ночь, шум ливня и шепот его признаний все чаще настигают и вытесняют из головы все другие мысли. После той внезапно случившейся ночи не было ни одного дня, чтобы я не думала о нем.

Закусив губу, щедро насыпаю в какао шарики маршмеллоу, вручаю его сияющим от предвкушения детям, до блеска начищаю витрины, выкладываю в них пончики и чизкейки, сверяю сроки годности на упаковках зерен, даже пытаюсь создавать на крепкой кофейной пене рисунки, но выходит не очень.

Ксю наблюдает за моим очередным фиаско и беззлобно ржет.

— Ксю, я обязательно научусь! — пускаюсь в оправдания, но зеленые глаза чуть дольше обычного задерживаются на моем лице, и его заливает краска.

Как я могла назвать девушку Сороки именем из ее неформальной беззаботной юности?

— Не Ксю, а Ксения Николаевна! — блеют официантки, но, нарвавшись на мой уничтожающий взгляд, затыкаются.

Они начали первыми — во всеуслышание напомнили, что рубашка, скрывающая руки, не предусмотрена униформой, что моя трость постоянно падает и пугает клиентов, что я хромаю и мешаю работать… И только Ксю не задала ни единого вопроса.

Вот и сейчас она молчит — берется за салфетку и смахивает со стойки несуществующую пыль, а я, проклиная себя за неосторожность, отваливаю к холодильнику.

* * *

Работа в кафе не сахар. Иногда здесь бывают запары — студенты массово стекаются после окончания занятий и образуют очередь за «кофе с собой», а вечером столики оккупируют влюбленные парочки. Стараюсь не смотреть на трепетных барышень с томными взорами и их красивых опасных мальчиков, готовых на все.

А еще я все чаще думаю о маме — о том, как опухают после напряженной смены ее больные ноги, о том, как тяжело она дышит, поднимаясь на третий этаж… Она не отказалась от меня, когда я опутанным трубками овощем лежала на больничной кровати, кормила с ложечки, заново учила ходить. Наверное, нужно навестить ее, но я не могу решиться — все жду какого-то знака свыше.

Чтобы окончательно не раскиснуть, всю неделю шпионю за Ксю, но та не оставляет зацепок. За это время я узнала, что она никогда не опаздывает и покидает кофейню последней. В перерывах кормит кошек и голубей у служебного входа, курит, мечтательно глядя в небеса, любезничает с посетителями и помогает старушкам донести сумки до транспорта, но не распространяется о себе. Напрягаю слух в надежде услышать ее телефонные разговоры, но она извиняется и прячется в дальнем углу подсобки, а официантки кудахчут наперебой, делая мою миссию невыполнимой.

Я никак не могу смириться с такой Ксю.

Сорока любил ее. А она…

* * *

За окнами хлещет косой дождь, поливает крыши припаркованных внизу автомобилей, разноцветные зонтики редких прохожих и рекламные тумбы. Стоянка у ТЦ почти пуста, в кафе и на фудкорте за стеной нет ни одного гостя. Официантки одновременно пожаловались на температуру и сбежали домой, и я вдохновенно протираю столики — за мной никогда не водилось усердия, но иначе я рискую свернуться калачиком на полу и захрапеть.

Окончательно выбившись из сил, опираюсь локтем о стойку и достаю из кармана фартука телефон.

Он давно уже стал для меня бесполезным немым куском пластика. Сообщений нет…

Дождь разгоняется, ползет по стеклу прозрачными нитями, выводит депрессняк на новый уровень безысходности.

Раскрываю старую папку и рассматриваю Пашины фоторепортажи о жизни — крыши, выщербленный ветрами бетон заброшек, цепочки следов на снегу, черные птицы, сигареты в тонких пальцах, монеты на дне фетрового котелка.

Настойчивая рука дотрагивается до моей сгорбленной спины, я оборачиваюсь и натыкаюсь на приветливую физиономию Ксю, всегда готовую выдать душевную улыбку.

— Влада, давай выпьем корпоративного напитка за счет заведения? — предлагает она заговорщицки. — Спишем недостачу на усушку и утруску.

Я офигеваю, но соглашаюсь:

— Давайте, Ксения Николаевна. — Пыхтя, взбираюсь на барный стул и шмыгаю носом, прогоняя дурацкие слезы.

— «Давай, Ксю», — поправляет она и ставит на столешницу большой капучино с торчащей из крышки соломинкой. — Мне еще далеко до пенсии.

— Спасибо… — мямлю, не поднимая головы — боюсь, что чувства Сороки снова выпрыгнут как черт из табакерки, и я спугну наклюнувшуюся дружбу.

— Плачешь. Тебя что, бросили? — без обиняков начинает Ксю.

— Скорее я, — поясняю и морщусь от обжигающего нёбо кофе.

— Почему? — не унимается Ксю, уперев подбородок в ладонь, и я вскидываюсь.

— В некотором роде я… ну… инвалид. А он — полноценный парень. Шикарный парень.

— Проблема только в этом? — Ее глаза сканируют меня, кажется, Ксю действительно не понимает главного.

Я раскрываю рот, но не нахожу слов — она будто касается моей души. Держит в руках мое сердце, как пугливую мелкую птицу — бережно поглаживает и ни за что не навредит…

Это морок.

Это опыт Сороки, его любовь и абсолютное доверие к ней.

Но меня разбивает внезапная откровенность, и я во всех подробностях рассказываю историю о дружбе втроем, тайном романе с Пашей, моих изменах, загулах, скандалах и гибели сестры. Прошлым летом это началось здесь, пусть здесь и окончится.

Мне почти не больно, лишь где-то в глубине пульсирует что-то живое и трепетное.

— Понимаешь, недавно я снова переспала с ним. Потому что люблю… — каюсь я, заканчивая исповедь, и дрожащими пальцами комкаю стаканчик. — Но… мы не походим друг другу. Он не страдает. С ним все хорошо.

Ксю сверлит меня неподвижным взглядом, и в нем внезапно раскрывается двойное дно — за тихим светом разверзается бездна сожалений, печали и ужасающей боли. Я дергаюсь — то же самое я видела в глазах Сороки и Ника. И в своих бесцветных глазах, отраженных зеркалом.

— Влада, мне посчастливилось много волонтерить в юности. Просто чтобы не сдохнуть. Просто чтобы не сойти с ума… — Ее голос срывается. — Так вот. Иногда веселый и улыбчивый человек приходит домой и вскрывает вены. И близкие потом искренне недоумевают и корят себя…

Стойка уезжает, и я хватаюсь за нее, чтобы не упасть. Ксю сейчас говорила о себе, о своем состоянии? Нет, это невозможно. А мне пора бросать дурную привычку судить других по себе.

— Ты не знаешь, через что тому парню пришлось пройти. Ты не знаешь, какие бесы его сжирают. Ты хоть раз обсуждала с ним случившееся? — убеждает она, и я сознаюсь:

— Никогда.

Ксю смотрит на настенные часы и хлопает себя по коленям:

— Ладно. Гулять так гулять. Слушай, раз уж сегодня так тухло, давай закроемся чуть раньше? Девчонок нет, нас никто не сдаст… Перед тобой мастер душеспасительных бесед. Пригласишь в гости?

Я давлюсь от удивления, Ксю склоняется над кофемолкой, отсыпает в пакетик кофе и подмигивает:

— Ночь долгая!

А я не могу вдохнуть от радости, разлившейся в груди. Мне так нужна родственная душа. Подруга. Сестра. Друг. Разговоры до утра…

Я незаметно смахиваю слезу и неловко спрыгиваю со стула.

* * *

44

В этой убогой убитой квартире сто лет не бывало посторонних, но девушка Сороки вот так запросто пришла ко мне в гости. Я растерянно пялюсь на Ксю и сомневаюсь в собственной вменяемости.

Она восторженно рассматривает фотографии в рамочках и Стасины сувениры, читает надписи на зеркале и узнает цитаты из песен, обращает внимание на мой кулон и расцветает:

— У моего парня когда-то был значок с такой фотографией. Он носил его на рюкзаке.

У меня разбивается сердце. Ксю упомянула Сороку, и в ее глазах отразился тот нестерпимый волшебный свет, что исходил от него, когда он рассказывал мне о любви к ней.

Она осторожно возвращает на полку очередную милую вещичку и объявляет:

— Что ж. Пора выпить!

Мы выдвигаемся на кухню, достаем из пакетов краденые сладости и раскладываем их по тарелкам.

— Ого! Раритет! — Ксю с почтением гладит древнюю кофеварку и барабанит по ней ногтями. — Не посмею потревожить ее покой. У тебя есть турка?

— Не знаю… — С готовностью устремляюсь на поиски нужной посуды, но в хозяйкиных шкафах такой экзотики не обнаруживается.

— Пофиг. — Ксю вытягивает сверху большую кастрюлю. — Будем пить эспрессо! Литрами!

За ненадобностью меня временно оттесняют в самый угол, я покорно опускаюсь на стул и наблюдаю за манипуляциями Ксю.

Она оказалась на удивление легкой в общении — ее позабавило отсутствие горячей воды в моем жилище, ведро для подогрева, ковшик на гвоздике в ванной и мое обыкновение принимать ледяной душ. А еще — Стасина толстовка до коленей с изображением Патрика и Спанч-Боба, которую я ношу вместо домашней одежды.

У нее нашлась куча бородатых историй из собственного опыта, их итогом стал вывод, что я живу в царских условиях.

…Ей приходилось видеть жилье и похуже!..

В ней больше нет ничего от той растерянной слабой девочки и распухшим от синяков лицом, чей вид вытолкнул Сороку за грань отчаяния. И в то же время она осталась прежней.

Желтая лампочка освещает тесное пространство, отражается в эмали двухконфорочной плиты с рытвинами сколов, ручках кастрюли и потускневших пиалах, в которых лопаются мелкие пузырьки крепкой пены. В открытую форточку влетают звуки автосигнализаций, лай собак, сквозняк и шум дождя.

Ксю выдыхает в ночь белый дым, тушит окурок о Пашину пепельницу, возвращается к столу и, отхлебнув кофе, одергивает слишком короткие рукава.

— Класс! — Похоже, ей действительно нравится эта дурацкая пижама не по размеру, и я, забив на субординацию, отзываюсь:

— Все лучшее — гостям!

Спустя пару часов общения и литра выпитого кофе я окончательно подпала под ее влияние и могу поклясться: мы — лучшие подруги, сестры, братаны, кореша, закадыки… Она играючи выводит меня откровенностью на откровенность, и мое доверие не имеет ничего общего с любовью Сороки к этой девушке.

У нее есть талант располагать к себе людей.

Или же это… профессионализм? После выписки меня точно так же пытался разговорить присланный из колледжа психолог.

Я вздрагиваю от внезапного подозрения, и скользкая пиала с грохотом падает на пол. Кофе темной лужицей расплывается по обшарпанным доскам, затекает в щели между ними и с шипением подползает к сплетенному Стасей половику.

Выругавшись, тянусь за тряпкой, покидаю нагретый задницей стул и опускаюсь на колени. Ксю в последнюю секунду спасает половик, отбросив его к стене. Полуночную тишину нарушает ее забористый мат и звонкий смех.

Успешно ликвидирую аварию и осторожно поднимаюсь на ноги. Толстовка задирается, и над чудовищным шрамом расцветает терпеливая мудрая сорока — подарок Ника.

Ксю охает и меняется в лице.

Рефлекторно одергиваю край толстовки, но понимаю — Ксю поразил не шрам.

— Круто? — Бросаю тряпку в раковину и прислоняюсь к прохладному кафелю. — Это сорока. Ее сделал один талантливый парень из Озерков. Художник. В память о моем друге.

Ксю бледнеет и тихо шепчет:

— Он подослал тебя ко мне?..

Радость вспыхивает в груди, но тут же сменяется испугом. Очертания предметов двоятся. Она почувствовала Сороку тогда, в кофейне. Она до сих пор надеется на чудо, как и Ник…

— Поэтому ты назвала меня так, как называли лишь самые близкие? — Ксю пристально разглядывает мое лицо, щелкает зажигалкой, от тонкой сигареты в ее пальцах исходят ядовитые испарения.

Я не готова и судорожно соображаю, с чего начать — с Сороки, спасшего меня на берегу, с его страданий, с его послания… Но Ксю лишь мягко продолжает:

— Ладно, извини. Просто навеяло. Я схожу с ума.

— Вообще-то, мне нужна была работа, и только… — бурчу я, пряча за недовольством облегчение, шагаю к подоконнику и, закусив губу, с трудом усаживаюсь на него.

— Да, знаю, но… Я уже неделю присматриваюсь к тебе, Влада. — Ксю затягивается и стряхивает пепел на хрустальное донышко. — Что-то не дает мне покоя. У тебя не было старшего брата?

В ее зеленых глазах тлеет уголек болезненной надежды, острого подозрения, неверия, и я стыдливо отворачиваюсь.

— Нет. — Мотаю головой, и она горько усмехается:

— Ну конечно же… Я брежу. Он был единственным. Да я и не об этом хотела поговорить.

Она тушит окурок, садится на Стасино место и подпирает худым плечом трухлявую раму.

— Ты хотела со мной поговорить? — Я напрягаюсь.

— Ну… да. Поэтому я здесь. — Ксю мнется, поправляет резинку на макушке, снова одергивает куцые рукава. — Не сочти за наглость, но это мой долг. Как человека, как, черт возьми, гражданина, как друга в перспективе…

— Ты меня пугаешь. — Стараюсь обратить все в шутку и разрядить обстановку, но она качает головой:

— Наши девочки, официантки, они… ведут себя по-скотски.

— Все нормально, я привыкла! — заверяю я, но Ксю перебивает:

— Нет, Влада. Ты очень крутая. Я сейчас искренне! Теперь я знаю твою историю, и… нечаянно увидела, что ты пытаешься скрыть. — Она кивает на бордовые лоскуты кожи на моих бедрах. — Твои раны — это не так уж страшно. Это твоя жизнь, твоя история, ее не нужно стыдиться. В некотором роде они — твое счастье, потому что теперь рядом с тобой не будет случайных людей. Шрамы, как лакмусовая бумажка, сразу выведут на чистую воду негодяев и притянут к тебе только обладателей чистых сердец. Ты сказала, что смирилась со смертью сестры и отпустила ее благодаря другу… Так что ты молодец.

К горлу подступает комок. Ксю искренне сопереживает мне, жалеет и поддерживает, и это не то, чего я так боялась. В ее сочувствии нет ничего унизительного.

— Спасибо… — Стираю со щеки каплю, переполняюсь благодарностью, и слезы вырываются сплошным потоком. Сорока не ошибался — эта девушка могла бы спасти человечество. Ее заботы и нежности хватило бы на всех…

Она легонько гладит меня по руке и тихо продолжает:

— Я тоже перенесла смерть любимого человека и живу с ней уже много лет.

* * *

45

В тишине натужно гудит холодильник, дождь стучит в стекла, слезы превращаются в рыдания, плечи сотрясает крупная дрожь.

— У меня уже получается спокойно говорить о его смерти. — Ксю долго смотрит на свое отражение в черном глянце ночи. — Но я больше жизни любила его.

Она расслабляется, губы трогает улыбка.

— Тогда было совсем другое время. Опасное. Странное. Жесткое и жестокое, но… самое лучшее.

Я жила в другом городе, имела кучу друзей и увлечения — сочиняла стихи, была вокалисткой в группе, бунтующим подростком и головной болью родителей. Но перед Новым 2003 годом тяжело заболел дед, и родители перебрались поближе к нему, подобрав относительно дешевый вариант в районе под названием Озерки — ты знаешь, где это… Я тогда даже не предполагала, насколько «весело» там окажется. Мутные личности ходили табунами, поигрывали ножами-бабочками, околачивались у подъездов, сально ухмылялись, орали гадости вслед… Все мои друзья остались в сотнях километров, и я задыхалась от одиночества — интернет был медленным и дорогим, мобилы имелись не у всех. Не смейся!

Пришлось перевестись в местный технарь, где в первый же день меня оттаскали за разноцветные волосы — я тогда выглядела примерно как ты.

Каждую вылазку на улицу сопровождало улюлюканье своры гопников. Меня тошнило от одного их вида, хотелось убивать. Это продолжалось раз за разом, пока… из подъезда мне навстречу не вышел Курт, мать его, Кобейн!

Это явление было настолько аномальным, что я приняла его за галлюцинацию. Но оказалось, что этот чувак — мой сосед Никита. Он так улыбнулся, что жизнь снова обрела краски. В тот день он прогулял занятия — мы уехали в Центр, забрались на крышу высотки на улице Горького и несколько часов проболтали ни о чем и обо всем. Ник растопил мое сердце и потряс своими знаниями — при такой неформальной внешности он оказался отличником. Он был… неприкаянным, нервным, но бесконечно интересным — его голова вечно выдавала больные идеи, которые наполняли смыслом пустоту, окружавшую нас.

Я завороженно слушаю Ксю. Все, что она говорит, мне известно, но под таким ракурсом кажется странным и незнакомым. Оказывается, Ник был и ее другом…

— Я стремительно влюблялась. — Она откашливается. — Шла по району с прямой спиной, не реагировала на насмешки, стойко сносила подножки и тычки, потому что вечером меня ждала новая встреча с Ником — понимание с полуслова, легкость, комфорт.

Но в один прекрасный день люк распахнулся, и на крыше появился его друг.

Ксю переходит на восторженный шепот:

— Он сразил меня. Я смеялась над шуткой Ника, но моментально забыла обо всем. Синие глаза, широкая улыбка, уверенность в каждом движении… Он навис надо мной, прищурился и быстро представился: «Сорока».

По дороге домой он взял меня за руку, и я просто пошла рядом с ним.

Между нами искрило — мозг отключался, слух отказывал, зрение подводило.

Вскоре выяснилось, что мы живем рядом. Он приходил, бросал камешек в окно, и я линяла на улицу. Прогулки были волшебными — мы ночи напролет говорили о простых и сложных вещах, смеялись, мечтали, умопомрачительно целовались… Переспали мы через неделю после знакомства, но это было естественно — я поняла, что выбор сделан, и не собиралась больше никого искать.

Сорока держал в кулаке весь мир, мог защитить, разговорить, очистить от боли и направить. В девятнадцатилетнем мальчишке таилась такая мудрость, что я и сейчас, в свои почти тридцать пять, постичь не могу.

В нем было что-то запредельное — то, что мне так и не удалось ухватить. Он ярко горел, торопился жить, словно знал, что не задержится здесь надолго.

Ксю скрывает лицо за ладонями и тяжело дышит. Она плачет.

Не решаюсь ее прерывать, по коже ползет озноб. Для нее Сорока и был самой жизнью…

— Наши отношения продлились три месяца. — Ксю снова закуривает и прячет скорбь за маской спокойствия. — Но они были кристально чистыми, честными, настоящими. Я жила за его широким плечом и забыла об осторожности. С Сорокой даже Озерки начала нулевых казались раем — над грязью и трещинами в асфальте мы летали. Но однажды меня сильно избили. — Ксю стягивает клипсу и демонстрирует изуродованную мочку. — И Сорока не смог остаться в стороне. Он пошел на разборки один, его уже ждали трое. Он погиб. А я… так и осталась висеть в воздухе.

Ксю прислоняется лбом к стеклу, вдыхает и выдыхает дым, и ее бледное отражение исчезает в его завихрениях. По ту сторону стеной стоит дождь, ночь и настоящее, а Ксю все еще находится в прошлом.

— Его обнаружили не сразу. Неделя прошла в бреду — надежда, бессилие, ужас, снова надежда, но… Чуда не случилось. После похорон я долго искала его в других людях — упрямо, безумно, невыносимо. Хваталась за незнакомых прохожих, сидела под его дверью, жрала какие-то таблетки, чтобы спать.

Поступали угрозы, но я их не помню. Мы переехали, но я все глубже и глубже погружалась в пучину небытия — не ела, не разговаривала, ничем не интересовалась. Свет померк.

Как-то раз я бесцельно каталась в троллейбусе по Кольцевой, четко осознавая, что мне скоро придет конец… И увидела в салоне объявление: в кризисный центр, куда направляли людей после попытки самоубийства или безутешных родственников, требовались волонтеры. Я с великим рвением принялась за работу — она меня спасла. Мне было плохо, но в моих силах было помочь тем, кому еще хуже. После технаря я год помогала в клинике для наркоманов. Именно в этих учреждениях я научилась говорить. Не замалчивать проблему — иначе крышка. Там я заново научилась жалеть, сочувствовать, раскрываться и получать поддержку в ответ. Мне нельзя унывать! Потому что за меня отдали жизнь…

Ксю избавляется от истлевшей до фильтра сигареты, спускается на пол, шагает к столу, откусывает половину овсяного печенья, старательно жует и запивает холодным кофе.

Она мурлычет от удовольствия, и я смеюсь сквозь всхлипы — настолько неподдельны и забавны ее эмоции.

— Мне очень мало нужно для счастья, — поясняет она и озирается по сторонам, — кстати, где твой телефон?

— Что? Зачем? — теряюсь я, не поспевая за ее умозаключениями, но в мою ладонь уже ложится теплый пластик его корпуса.

— Я многое повидала и уверена — твоему парнишке непросто сейчас! — Ксю снова царапает меня цепким профессиональным взглядом. — Не стыдись себя, Влада, прими новый расклад. Напиши ему одно простое сообщение. Вам нужно поговорить.

Я поддаюсь порыву — забираю телефон, дрожащими пальцами отбиваю короткий текст, и на экране остаются влажные следы.

— Он ответит! — заверяет Ксю. — Он выйдет на связь. Все будет хорошо. Не смей больше плакать.

* * *

46

В актовом зале духота и гул, кто-то кашляет, кто-то ржет, усиленный колонками визг директрисы эхом разносится по помещению и с размаху бьет по башке. Учебный год закончен, сессия сдана, впереди практика… и желание покинуть этот чертов колледж возросло до предела.

Мы решили устроить отвальную, мотануть с ночевкой в лес — Пашина гитара, палатка и спальники уже свалены горой в нашей тесной прихожей.

А завтра с утра всех ждет сбор на вокзале, путешествие по краям и весям и три недели прелестей сельской жизни.

Стася, прислонившись к стене, увлеченно сдирает с ногтя неоновое покрытие, я обмахиваюсь свернутой в трубочку тетрадкой и изнываю от нетерпения. За окнами колышутся зеленые кроны тополей, куски ваты плывут по синему небу, а здесь, в «храме науки», продолжается тупой никому не нужный концерт.

Директриса брызжет слюной от восторга, приглашая на сцену «красу и гордость… лауреата… настоящего таланта…», и из-за кулис, в обнимку с аккордеоном, выходит Паша.

Публика, состоящая из скучающих студентов, встречает его свистом и улюлюканьем.

Я тоже усмехаюсь — Паша ненавидит аккордеон и подобные мероприятия и, не скупясь на выражения, высказал это руководству учебного заведения, да только отвертеться от позора все равно не сумел.

Он вешает на плечо ремень и с отсутствующим видом зажимает аккорды. Раздается удивительная мелодия, и земля замедляет вращение. Я смотрю на него во все глаза, качаюсь на волнах волшебства, не могу оторваться от красивого лица, длинных изящных пальцев, порхающих над клавишами и кнопками, прямой как струна спины, строгого костюма и галстука-бабочки. Душа трепещет, как стрекоза на иголке.

В зале воцаряется тишина, а я стою с открытым ртом и не могу въехать в происходящее.

Этот парень — не закадычный друг, которого мы пришли поддержать и утешить впоследствии пивом. Он — идеал с обложки модного журнала, недосягаемый кумир, звезда…

Стася хлопает пушистыми ресницами и бесцеремонно толкает меня в плечо:

— Ты тоже видишь это? Пашка… охренеть… Охренеть!!!

Мы еще долго приходим в себя, ожидая его у крыльца колледжа. Наконец он прорывается сквозь толпу и легко сбегает по ступеням — сложенный пиджак болтается на руке, белая рубашка расстегнута, улыбка сияет и разгоняет мой пульс.

Стася с воплем бросается к нему, едва не сбивает с ног, он сгребает ее в охапку и кружит в объятиях. Я смотрю на них, и обида выхолаживает все тепло.

Это наш ритуал, я следующая… но подойти не решаюсь. Мнусь поодаль, не понимая накрывших меня болезненных эмоций, и ловлю Пашин быстрый пронзительный взгляд.

Стася идет впереди и рассуждает о вещах, необходимых в походе — о спичках и гитаре, заряднике и спирали от комаров; за ней, периодически спотыкаясь, модельной походкой вышагивает Паша. Я замыкаю строй.

Внезапно дорогая ткань плюхается в пыль — Паша роняет пиджак и мешкает, и я по инерции пролетаю мимо.

Но тут же слышу дыхание у уха — он нагоняет меня, и большая теплая ладонь крепко сжимает мою.

Сердце взрывается на миллионы стекляшек, колени слабеют… Я просто иду рядом с Пашей и уверяю себя, что это по-дружески.

Вздрагиваю и просыпаюсь — в ванной раздается шум воды и забористый мат новой подруги, Стасина кровать уже заправлена, а моя пижама сиротливо болтается на полированной спинке. Ночной разговор возвращается в мысли и полностью занимает их, но сон все еще туманит мозг.

Паша… Не я, а Паша тогда сделал первый шаг.

И я не сомневалась — потому что наши чувства были честными, чистыми, настоящими. В произошедшем нет его вины. Нас тянуло друг к другу, поэтому Стася ушла в сторону. Как и Ник, ставший свидетелем любви Сороки и Ксю.

Нахожу под подушкой телефон и, морщась от яркого солнца, всматриваюсь в тусклый экран.

Непрочитанных сообщений нет.

Но я благодарна Ксю за сказанные слова — нужные, своевременные, во многом повторившие слова Сороки. Она согрела мою душу, разложила все по полочкам, показала мир с другой стороны.

Паше не лучше, чем мне, и этим объясняется его разительная перемена — потухшие глаза, молчание, скованность и исступленная больная страсть той ночи. Выходит, еще не все потеряно для меня, и я осторожно пробую свыкнуться со шрамами и заново довериться ему.

* * *

Я весь день проверяю папку входящих, но Паша не отвечает. Дыра в груди разрастается до размеров черной пропасти, я разрываюсь на части, я так боюсь потерять его навсегда…

Из ступора меня выводит все та же Ксю:

— Влада, подмени ненадолго! Сгоняю к девочкам на первый этаж. — Она растерянно вертит в руках сим-карту. — Не работает, а я не звонила маме. Только не вздумай рисовать! Стаканчики подавай закрытыми, а детям клади побольше зефирок.

— Как скажешь! — С готовностью встаю за стойку, и официантки переглядываются — теперь мы с Ксю на «ты», и сей факт их изрядно раздражает.

Ксю вешает фартук на крючок и убегает, изящно огибая столики фудкорта, а я с восторгом пялюсь на ее стройную фигуру.

Она классная. И дело даже не в красоте — Миха не выбрал бы ее, не будь у нее внутреннего стержня, чистой души и светлой энергетики. Она похожа на Стасю, но намного сильнее ее. Она хранит в себе чудовищную боль, преданность и любовь, но помнит, «кем была, когда была счастлива» и живет на всю катушку.

Так почему же Сорока все еще здесь?

Я вновь впадаю в отчаяние. Совсем скоро окончится срок подработки, вернется постоянная помощница Ксю, а я в тупике и никак не могу из него выбраться.

Стеклянные створки плавно разъезжаются, впустив в прохладный уют кофейни шум торгового центра и запах картошки-фри, в зал входит пожилая женщина и худой бледный пацан лет одиннадцати. Он сразу направляется к стойке, и я напрягаюсь — мой первый клиент оказался ребенком, от них только и жди беды!

Пацан подходит вплотную и настороженно буравит меня огромными, удивительно знакомыми, прозрачными как лед глазами без дна.

Не могу сдержаться и широко скалюсь — я рада ему, как старому другу, и с удовольствием угощу пончиком за свой счет, но он включает игнор и упорно стремится заглянуть мне за спину.

— Вы не видели мою маму? — холодно осведомляется он. — Она ночевала у подруги, а теперь мы не можем до нее дозвониться.

…Мама…

Меня поводит.

Цепляюсь за угол столешницы и ошалело моргаю.

Этот пацан — вылитый Ник…

«…Я бы сдох в конечном итоге, но попал в реанимацию с передозом. Отец влез в долги, отправил меня в рехаб, и там…» — кривую ухмылку Ника сменяет нормальная человеческая улыбка…

«…У него есть сын!» — доверительным шепотом сообщает девчонка с пирсингом и щелкает жвачкой.

«…Это он послал тебя ко мне?..» — бледнеет Ксю, вытягивая из пачки сигарету…

Фразы заевшей пластинкой повторяются и повторяются в голове.

Она говорила не о Сороке…

От разочарования мутит, из желудка поднимается горечь, тело сотрясает дрожь. Еще миг — и под кедами разверзнется пол.

Ну конечно же…

Клиника, куда Ник попал спустя два года после смерти друга.

Ее волонтерство.

Их роман, прерванный Сорокой, именно тогда разгорелся с новой силой!

— Больная, — констатирует пацан и отваливает к своей бабушке, — она не отвечает, ба!

— Костя, разве можно так говорить! — Раскрасневшаяся Ксю вбегает в помещение и, пробуксовав на подошвах, тормозит возле женщины. — Мам, прости, симка сдохла. Я не сразу заметила. Переволновались? — Она заправляет за уши выбившиеся пряди, смиренно сносит упреки, склоняется и целует паренька в светлую макушку.

Распугав официанток, я в ярости вваливаюсь в подсобку и, сшибая углы, хватаю верную трость — ноги моей здесь больше не будет.

Она притворялась. Узрела на горизонте инвалидку в депрессии, решила испытать мощь своего дара внушения и почти убедила, что я достойна любви.

С грохотом роняю швабру, опрокидываю и пинаю ведро, но Ксю вырастает передо мной и преграждает путь.

— Влада, слушай, я…

— Ты всю ночь твердила о доверии к людям. О своей безумной любви к Сороке! — выплевываю, и рот кривится от яда, — Ксю, я знаю Ника. Это ведь его сын?

Она молчит.

— Ксю, как ты могла???

Официантки косятся на нас, явно не просекая, что происходит. Утираю злые слезы и тяжело дышу — Ксю ведь тоже не догадывается о причинах, приведших меня сюда и давших право так психовать.

Но она скрещивает руки в защитном жесте, нервно кусает губу и отводит взгляд.

— Иди домой. И возьми выходной на завтра. Поговорим потом?

Я не двигаюсь с места.

— Возьми выходной, — умоляет она, разворачивается и опрометью вылетает из кофейни.

* * *

47

Расталкивая плечами медлительных попутчиков, пробираюсь в глубину тесного салона, падаю на ободранное место для инвалидов и прислоняю трость к дребезжащей стенке. Раны, с которыми я почти смирилась благодаря ночному разговору с Ксю и ее ободряющим словам, ноют и доводят до исступления, переломы орут в голос, все мое никчемное тело, не рассчитанное на километры, что я намотала сегодня по улицам, напоминает мешок сломанных костей.

На меня скорбно глазеют, косятся на трость, мысленно жалеют калеку. Все потому, что я плачу — не скрываясь, горько, навзрыд. Утираю сопли рукавом, отворачиваюсь к окну, и рыдания вновь накрывают мутной волной.

Мимо проплывает мой город — темные скверы, высокие стены, пыльные обочины, фонарные столбы. Губы дрожат.

Такой растерянной, одинокой и преданной я не чувствовала себя никогда.

Ксю и Ник — за короткий срок эти недоповзрослевшие дети стали для меня отдушиной и вселили веру, что чистые, не испачканные грязью люди все еще существуют.

Ник вызвал искреннее восхищение, сострадание и желание помочь, а на вечно позитивную милую Ксю мне захотелось быть похожей…

Я гордилась ими. Я надеялась на них.

А теперь мне до ожога, до онемения в легких больно.

Ксю убедила меня в необходимости поговорить с Пашей, разбередила нарывы, выдавила гной. На несколько часов заставила поверить, что даже со шрамами я достойна счастья. Толкала речи о великой силе любви, о том, что и скорбящий может улыбаться. А сама врала. Безбожно врала.

Того, о чем она так убежденно рассуждала, в этой реальности не существует.

Она крутила интрижку с Ником! С лучшим другом Сороки!

Интересно, когда это началось? Возможно, они обманывали его точно так же, как мы с Пашей — мою сестру… А Миха, ничего не подозревая, мечтал сделать легче и ярче их жизнь.

Сердце рассыпается на части, заходится в судороге, сбивается с ритма.

Парень, оставшийся в прошлом — я знаю, как он любил их. Знаю, потому что чувствовала его чистую любовь своей собственной душой. Он хотел для нее идеального мира. Он хотел для него открытых дорог. Он был готов умереть за Ника и Ксю!

Он за них умер.

Ничего не вижу от слез, ловлю ртом загазованную духоту и обливаюсь горячей жалостью к белобрысому худенькому мальчику с прозрачными глазами, искавшему маму в кафе. И с удивлением осознаю, что не держу зла на его глупых родителей.

Грязное стекло вибрирует у залатанного лба, пейзажи центра расплываются разноцветной радугой и сменяются унынием промзоны. Вытираю распухшие щеки, всхлипываю и задыхаюсь.

Они забыли. Они давно забыли, кем были когда-то. Значит, у Сороки нет шансов вернуться к свету. Он так и будет сидеть на холме, смотреть на диск алого солнца и невозможную черноту космоса, слушать тишину и ждать, ждать, ждать…

Механический голос объявляет мою остановку — с трудом протискиваюсь к выходу и покидаю автобус с непоколебимой решимостью собрать пожитки и отправиться к Сороке. Мне нужно с ним поговорить. Нужно увидеть его безмятежную улыбку, услышать утешение, понять, куда двигаться дальше. Кроме него не осталось никого, кому я могла бы доверять.

Подворотни наполняет синий газ сумерек, по цепочке зажигаются сонные фонари, сквозь дворы тянутся зыбкие тени, и я ускоряю шаг. Порыв ледяного ветра устраивает бардак на голове, с окраин веет болотной сыростью, от неясной тревоги по коже ползет озноб.

Чертыхаюсь, останавливаюсь у ржавой бельевой сушилки, роюсь в кармане джинсов и заранее достаю ключи от квартиры — на спинке скамейки возле подъезда сидит сгорбленный тип в растянутой толстовке. Явно из тех, что рыщут по окрестностям и нервно выискивают закладки в траве.

Ковыляю мимо, и трость отстукивает ровный ритм — нарик не собирается нападать. Судя по напряженной позе, ему вообще не до меня.

Благополучно миную скамейку и облегченно вздыхаю, но чья-то цепкая клешня хватает меня за плечо, рывком тянет к кругу света и заставляет развернуться.

Охаю, сдавленно матерюсь и напарываюсь на наполненный злобой и надеждой взгляд медовых глаз.

Паша…

— Что ты здесь делаешь? — Пячусь назад; его пальцы спускаются к запястью и тисками смыкаются на нем.

— Я получил твое сообщение. Хочешь поговорить? — сквозь зубы цедит Паша. — Так говори. Ну? Или опять сбежишь, спрячешься и отключишь свой гребаный телефон? — Я пытаюсь вывернуться, но он соскакивает на асфальт и преграждает мне путь к спасению.

Таким Паша представал передо мной лишь дважды — ноябрьским утром, сидя возле отчаявшейся Стаси в такси, и в день, когда он послал меня.

Проклинаю Ксю за ее подлые советы и огрызаюсь:

— Уже не хочу. Мне нечего тебе сказать!

Паша отшатывается, как от оплеухи, но не ослабляет хватку. За прошедшие полгода он превратился в заржавевшего робота, отбитого одержимого психа. Похоже, он тоже тронулся умом и будет преследовать меня, пока я гоняюсь за призраками.

— Отпусти! — шиплю, но он игнорит мою просьбу и уперто мотает головой:

— Окей. Тогда говорить буду я.

Острая иголка страха и нежности пронзает сердце. Оно неподконтрольно мне и рвется наружу. Оно не может без него жить… Но разум понимает — такая, как я, ему не нужна.

— Начинай! — Я вскидываюсь, хотя ватные ноги подкашиваются. — Только побыстрее, я спешу…

— Я тебя люблю, — перебивает он и не моргая смотрит мне в глаза.

Шансов соврать и выдержать его горящий ненавистью взгляд просто нет. Подошвы отрываются от земли, я вот-вот взлечу… но трость, скрипнув, тут же напоминает о существовании гравитации и моих уродливых заплаток.

— Тогда… как быть с тем, что я переспала с дюжиной парней практически на твоих глазах? — Я пытаюсь свалить Пашу самым чудовищным аргументом, и он освобождает запястье из плена, прячет руки в карманы толстовки, прищуривается и хрипло отвечает:

— Я забуду. Я хочу помнить только хорошее.

В изумлении рассматриваю его идеальное лицо. Это Паша. Мой лучший друг, мой герой, будущее… которое было возможным до шрамов. Горечь сожалений и одуряющее бессилие мгновенно прогоняют гипноз.

— Да пошел ты! — отрезаю я, чтобы окончательно привести себя в чувство. — Любви нет! Мы расстались, нам больше не по пути.

* * *

48

Паша отступает, всматривается в черноту двора, глубоко вздыхает и вновь оживает, словно персонаж компьютерной игры после перезапуска:

— Если это так, почему ты снова пошла со мной? — Он прищуривается и выдает кривую циничную ухмылку, но я-то знаю — это всего лишь защитная реакция. Ему невыносимо больно. Эта ведьма Ксю была права.

Мои внутренности горят, нервы натянуты до предела, руки дрожат. Паша специально провоцирует скандал, задевает за живое, и я взрываюсь:

— Урод, ты же сам все начал. Обнимашки на крыше, намеки… Ты развел меня! Ты опять воспользовался тем, что я не могу тебе отказать! — Я ору так, что ломит виски. Бабка с гигантской клетчатой сумкой наперевес ковыляет по тротуару и, осуждающе цыкнув, сваливает во тьму. Но соседи давно наградили нас с сестрой статусом шалав, общественным порицанием меня не остановить, и я продолжаю сыпать обвинениями:

— Ты всегда отлично подстраивался под обстоятельства — притворялся святым, прикрывался дружбой, но спал со мной. Ты бы вечно обманывал Стасю, не прекрати я все это!

Паша резко подается вперед, сверлит меня пустым взглядом, и я съеживаюсь — он реально похож на поехавшего отморозка. Но мой бывший друг, кажется, не собирается меня убивать — нервно проводит ладонью по волосам и быстро произносит:

— Самолетик все знала.

— Что??? — От внезапного головокружения я налегаю на трость и задыхаюсь, но Паша продолжает хладнокровно вонзать ножи в мою спину:

— Я рассказал ей. Сразу после того, как мы с тобой расстались. Стаська не удивилась, сказала, что давно заметила неладное, пообещала, что обязательно помирит нас. Но не успела…

Строчки, написанные сестрой золотыми буквами на крыле бумажного самолета, ее смятение, растерянность, спрятанную за улыбкой обиду, одинокую хрупкую фигуру, ждущую нас на крыльце колледжа я не сумею забыть никогда… Паша сознался первым. В отличие от меня он повел себя порядочно и попытался все исправить. Но я не могу этого признать.

— У тебя нет совести. Как ты мог? — Истерика перекрывает доступ кислорода, и я тихо пищу. — Ты представляешь, как ей было плохо? Ты хоть день переживал из-за того, что случилось?..

Промозглый ветер приводит в движение узор теней на асфальте, шумит в листьях кленов, грохает рамой на высоте, пробирается за шиворот. В подвалах вопят коты, в квартирах окружающих нас домов гремят позывные новостных передач, гудят голоса, дружно стучат по тарелкам ложки.

— Да кто ты такая, чтобы судить других? — Паша срывается, но, отдышавшись, сбавляет обороты, разжимает кулаки и переходит на дружеский будничный тон. — Она была моей подругой, а ты… моим смыслом. Врачи еще неделю после похорон готовили твою маму к худшему, твердили, что шансов у тебя нет. Переживал ли я? Я подыхал. Не знал, куда себя деть. Ходил по краю крыши, стоял на табуретке с петлей на шее, но так и не решился — кишка тонка. Ездил в больницу, сидел в справочном до тех пор, пока санитарки пинками не выгоняли меня на улицу. День и ночь просил всех богов, чтобы ты выкарабкалась, чтобы и я смог жить дальше. И чудо все же случилось — мы оба стоим сейчас здесь. Так что страдать и гнить заживо я больше не собираюсь.

У меня слабеют колени, кипяток разливается внутри, подступившие рыдания давят на переносицу — этот парень всегда был для меня лучшим человеком на земле.

Он обязательно станет чьим-то счастьем, надежной стеной, верной жилеткой и любящим сердцем, но покрытый шрамами уродливый монстр ему не пара.

И хоть мне сейчас до одури страшно и грустно, я решаюсь:

— Паша… Давай я покажу тебе кое-что. Скажешь ли ты после этого, что готов быть со мной? — Прислоняю трость к ограждению палисадника, расстегиваю пуговицу на манжете, аккуратно закатываю рукав и шагаю к свету.

Я давно должна была расставить все точки над «и», отпустить его на все четыре стороны, забыть… но Паша лишь усмехается и пожимает плечами:

— Не надо. Я видел их.

— Видел? — Я впечатываюсь в его фразу, словно в глухой забор, шатаюсь, испуганно озираюсь по сторонам, но не нахожу опоры. Паша подхватывает меня под локти, туманит мозги близостью и знакомым тонким ароматом, усаживает на скамейку и устраивается рядом.

— Как только появилась надежда, я постоянно начал тусоваться под окнами реанимации — обкуривался до блева, пил дерьмовый кофе из автомата, мерз так, что не мог разогнуть пальцы и ждал. Твоя мама спускалась и ругалась, но я не уходил, пока отец не затаскивал меня за шкирку в машину. Мне позарез нужно было к тебе попасть. Когда тебя перевели в палату, Тамара Андреевна сама подошла ко мне и сказала, что есть некоторые проблемы. Ну… что ты никогда не станешь прежней. Что мне нужно хорошо подумать над этим и отвалить, если я не готов к трудностям. Я ответил, что мне пофиг. В общем, она договорилась с персоналом, и меня провели в отделение. Подспудно я ожидал какого-то ужаса, но, блин… В момент, когда я стоял над твоей кроватью и сгорал от бессилия и ненависти к себе, ты открыла глаза.

Паша замолкает, откидывается на дощатую спинку, запрокидывает голову, долго смотрит в черные небеса над крышами домов, и я ощущаю его спокойное родное тепло.

— Ты можешь тонуть в своей боли и дальше. — Он выпрямляется и обращает ко мне безмятежное лицо. — Но с меня ее хватит. Я буду вытаскивать тебя, сколько потребуется. Потому что всегда вытаскивал. Потому что по-другому не умею. И мне не интересны другие варианты. Они не для меня.

Сумрачные глубины двора подергиваются туманом, в ушах отзывается голос Сороки: «…Я выбрал ее. А она верит мне. Я никогда больше не посмотрю на других девчонок, потому что знаю теперь, что такое любовь. Любовь — это свет. Он дает надежду».

Моя вывернутая наизнанку душа пульсирует и не вмещается в клетку ребер, я пытаюсь усмирить ее, дышу ртом, царапаю ногтем обшарпанные доски, безуспешно борюсь со слезами и вскакиваю, но Паша ловит меня за полу рубашки и возвращает на скамейку.

— Останься! — Он осторожно дотрагивается до моей руки, вкладывает в нее что-то маленькое и гладкое, пристально смотрит в глаза и тихо шепчет: — Останься со мной. Навсегда.

В ушах гудит, испуг разгоняет все мысли. Паша поднимается, быстро набрасывает капюшон и уходит в ночь, не дожидаясь ответа.

Крепко сжимаю пальцы, но уже мучительно ясно осознаю, что Паша только что сделал.

Он предложил жить дальше. Вытаскивать друг друга из бед и депрессий, любить и беречь, помогать и защищать, вместе идти по миллионам дорог — в горе и в радости, пока смерть не разлучит нас… Потому что вдвоем легче. Потому что так проще хранить воспоминания, которые нельзя забывать.

Кусаю губы, давлюсь слезами, стираю их рукавом, и черная тень с готовностью повторяет за мной резкие дерганые движения. Пульс заходится и замирает, сотни иголочек покалывают тело. Под электронные сигналы сверчка, отдаленные звуки сирен и лай собак в ужасе раскрываю ладонь.

В призрачном свете фонаря на ней блестит желтое колечко.

Меня сокрушают раскаяние и нежность, благодарность и вина, тоска и нестерпимо светлая огромная любовь… Потоки хороших слез текут по щекам, вырываются наружу стоном, судорогами, дрожью, спазмами. Я реву как ненормальная, и душа освобождается от застарелой боли. Окончательно, бесповоротно и навсегда.

* * *

49

Дождь шепчет миллионы заклинаний, в распахнутую форточку влетает ночная прохлада, тени ветвей и отсветы фонарей нежно гладят стены.

Беспрестанно ворочаюсь под тонким одеялом, дышу через раз, но не могу унять бушующее в солнечном сплетении тепло.

Слова Паши звенят в ушах.

Из-за меня он прошел через страшные испытания, но, вопреки всему, готов забыть все плохое. Он видел мои шрамы, но протянул руку.

Кольцо, сосланное в Стасину тумбочку, прожигает фанеру пыльной полки, притягивает мой взгляд, пугает до колик, смущает и смешит.

«Ты совсем тронулся умом?.. Как же мы будем жить?.. Твоя мама свалится в обморок, стоит тебе заикнуться об этом…» — внутренний голос репетирует возможные варианты, но мозг отказывается ясно мыслить.

«Останься со мной. Навсегда…»

Я икаю.

Паша высказался и скрылся в темноте, а что теперь делать мне?!

Я никогда не стремилась создать семью, и, как только воображение забредало не в ту степь, морщилась от омерзения, представляя кастрюли с борщом, грязные носки под диваном, жирного самодовольного дядьку, с которого надлежало сдувать пылинки… Стася была солидарна со мной и клялась, что ни за что и никогда не выйдет замуж.

Но мой лучший друг Паша совсем не похож на того дикого мужика из наших страшилок. Он талантливый, отзывчивый, веселый, деликатный и до мурашек красивый. Вместе мы выпутывались из любых передряг, отрывались по полной, глядя друг на друга, забывали обо всем на свете… Он никогда не давал меня в обиду и своей надменной улыбочкой, внезапно превращавшейся в широкую и искреннюю, сводил на нет любую неприятность.

Значит, все не так уж и страшно, верно?

Дело за малым — дать ему знать, что я…

Прерывисто вздыхаю и, чтобы утихомирить хаос внутри, изо всех сил давлю на грудь кулаком.

Черт. Что я… согласна?

Комкаю безвольную подушку, зажмуриваюсь до разноцветных клеточек и точек, мотаю головой, но даже в полустертых воспоминаниях, вылезших из потайных углов прошлого, Паша предстает идеальным и понимающим, и неизменно занимает мою сторону.

«…Я всегда буду желать тебе счастья…» — чуть громче дождя шепчет Сорока из далекой майской ночи.

Вокруг загорается новая чужая реальность — промзона, поле, вышки ЛЭП, провода, кусты вдоль дороги, трубы, ползущие на брюхе к горизонту… Солнечные блики на ряби мутных ручьев и серебристой фольге теплоизоляции, лохмотья желтой стекловаты в ее прорехах, ошметки грязи на обшарпанных «гадах» и красивая девочка с малиновыми прядями в волосах, идущая рядом. Влажный холодный воздух прилипает к лицу, запах талого снега разрывает легкие, весна отравляет кровь, ударяет в башку, зудит в теле.

На лысой березе каркают птицы, за пазухой Ксю надрывается воплем котенок.

— Малыш, не плачь! Теперь все будет хорошо, обещаю! — приговаривает она, шмыгает покрасневшим от ледяного ветра носом и ежится — налетевший шквал наверняка пронзает ее ветровку насквозь. Она утопает в грязи, задыхается от усталости, но время от времени расстегивает куртку и заглядывает за воротник, беспокоясь об усатой мелюзге.

Ксю подобрала этого заморыша на проезжей части в Центре — замерзшего, голодного, жалкого… После посещения ветлечебницы у нас не осталось даже мелочи, и теперь мы пешком тащимся в Озерки, чтобы торжественно вручить его Нику.

Котенок судорожно машет когтистыми лапами, цепляется за ее свитер, лезет вверх, хрипит, и Ксю пускается в уговоры:

— Мы почти пришли. Там тебя ждет полная миска еды, теплый дом и хороший добрый человек. Он будет рад с тобой подружиться!

Глаза щиплет. Я стал сентиментальным, почти как моя мать. Но то, как Ксю, не задумываясь о возможных последствиях, ринулась под несущиеся по шоссе машины, пролетела по лужам, спасла зверя, а теперь самоотверженно оберегает его, по-настоящему восхищает меня. Она — беззащитная и хрупкая, и в общем не способная за себя постоять, только что совершила подвиг. Я разглядываю ее яркие локоны, спутанные ветром на макушке, и приятная дрожь вибрирует за ребрами, щекочет горло, делая меня слабым и странным.

Внезапно я въезжаю и обжигаюсь об истину, что теплилась на задворках разума с момента знакомства с этой девочкой, а теперь вырвалась наружу снопом ослепительного света…

Я переверну за нее весь мир.

Сбрасываю косуху и укрываю ею узкие плечи Ксю.

— Сорока, ты же замерзнешь! — Она поднимает офигевший взгляд, зеленый и таинственный, как заводи реки, притаившейся за бабкиным деревенским домом.

— Все нормально! — Я пресекаю ее сомнения, скрываюсь за капюшоном нефорского балахона и подставляю спину по-весеннему жаркому солнцу.

Котенок снова вопит, Ксю отвлекается, ускоряет шаг, и размякший чернозем чавкает под ее сапогами.

Аромат сигарет и карамели слабеет и рассеивается… и я бросаюсь следом за ней.

Пусть мы вместе всего неделю, но мне крайне важно сказать ей кое-что.

— Ксю! — Я нагоняю ее и на ходу шепчу в теплое ухо: — Оставайся такой всегда. Мне ничего больше в этой гребаной жизни не нужно.

Она улыбается так, что я не могу вдохнуть и сладить с поехавшей крышей, спотыкаюсь и едва не падаю…

Отстаю, незаметно утираю со щеки дурную слезу, озираюсь вокруг — по прозрачному небу плывут перья бледных облаков, серые великаны градирен отбрасывают километровые тени на вспученный рыхлый снег, из проталин торчат первые желтые цветы.

Хочется заорать, сдирая глотку, сорваться и бежать, разбивая подошвами тонкий лед, упасть в черную жижу и умереть от радости, счастья, восторга…

Я только что осознал. Я понял. Этот нестерпимый свет во мне — это и есть любовь.

…Резко сажусь на кровати и ощутимо ударяюсь локтем о рукоятку отдыхающей тут же трости. Мне требуется несколько минут, чтобы прийти в себя, выбраться из урагана чувств, закрутившего Сороку, осознать собственную реальность, вспомнить вчерашние события…

За окном слишком ярко и шумно для раннего утра, но добрая фея Ксю умоляла не приходить на работу. Немею от стыда, тянусь к телефону, подключаю его к сети, и тот, опережая мои намерения, жужжит оповещением о входящем сообщении.

«Влада, прости! Ради Бога, не думай, что ты — мой проект по спасению очередного страждущего. Это не так. Я искренне хочу помочь и переживаю. История про моего парня Сороку — чистая правда. Да, потом я ошиблась, и это не красит меня. Жаль, что так вышло. Давай поговорим».

Я хватаюсь за еще один чудом выпавший мне шанс найти зацепку. И, черт побери, попросить прощения — нельзя было осуждать ее, не дав возможности все объяснить.

Да, Ксю не забила на жизнь и будущее, но огромная боль Сороки отдается эхом в моей сонной душе и ломит поврежденные кости. Она все же потеряла что-то важное в непрерывном потоке прошедших лет. А Сорока продолжает ждать момента, когда она вновь станет абсолютно счастливой девочкой из сна…

«Окей. Приезжай вечером», — отправляю в ответ, выбираюсь из плена одеяла и хромаю к Стасиной кровати. Рывком дергаю полированную дверку и с опаской разглядываю тонкое колечко с сияющим гранями камешком.

Паша предложил мне жить дальше.

Он ждет моего решения.

Чтобы не взвизгнуть от ужаса, прикрываю ладонью рот, захлопываю тумбочку и быстро линяю из комнаты.

* * *

50

Отголоски сна мартовским ветром холодят кожу, слепят солнечными бликами, оглушают звуками моторов. Любовь Сороки теплым оловом плавится в груди, превращается в мою собственную и затягивает в мутный водоворот эйфории. Пашины слова все еще тревожат слух.

«…Я буду вытаскивать тебя, сколько потребуется. Потому что всегда вытаскивал. Потому что по-другому не умею…»

Хлопаю себя по щеке, но адекватнее не становлюсь, а губы растягиваются в непонятной глупой гримасе.

Будущее надвигается лавиной важных событий, но разве не о нем я мечтала до того, как погрязла в разъедающей всепоглощающей вине?

Даже бледное существо из зазеркалья сегодня удивило и испугало меня. Его прежде бесцветный пристальный взгляд теперь приобрел оттенок стали и уверенность. Вдвоем будет легче. Мы справимся. Стася все знала и собиралась помирить нас. Она хотела, чтобы мы с Пашей были вместе.

И я спешу сказать ему, что определилась с ответом, что иначе и быть не могло, но в последний миг позорно трушу и тихонько прячу телефон в карман толстовки.

Старательно готовлюсь к визиту Ксю — раскрываю настежь окна и впускаю в затхлую квартиру сквозняки с запахом цветов и мазута, извлекаю из шкафа кастрюлю, до блеска начищаю Пашину пепельницу и оставляю ее на обшарпанном подоконнике.

Долгожданный и внезапный стук в дверь пугает до слабости в коленях. Упираясь в стены, шаркаю в прихожую, колдую над замком, и на пороге, в квадрате пыльного света, возникает девушка Сороки.

— Привет! — едва не реву от облегчения и радости, и Ксю протягивает мне пакетик с логотипом кофейни.

— От нашего заведения… Привет! — Она шагает в прихожую, избавляется от обуви, вешает пиджак на крючок и остается в джинсах и топе. — Извини за вторжение. Постараюсь не задерживать и не грузить душеспасительными беседами. Пришла попросить прощения. И по возможности все объяснить.

— Ксю, я… — пробую вклиниться в ее заученную речь, но она тараторит, как заведенная:

— Неудобно получилось. Хотела поддержать тебя, но все вышло из-под контроля. Я много лет ни с кем вот так не откровенничала, но наши истории настолько похожи, что меня занесло на повороте. И ты… очень-очень напоминаешь мне кое-кого.

Я вздрагиваю. Ксю не может забыть взгляд Сороки, которым я наградила ее в кафе, бьется над нелогичной невозможной загадкой, изводится и не спит ночами — поэтому она здесь.

— Хватит оправдываться! Это я влезла не в свое дело. — Сторонюсь и приглашаю ее к столу, где в ожидании притаились пиалы и корзинка с печеньем. — После аварии я стала настоящим психом. Удивительно, что все еще находятся люди, готовые меня терпеть.

— Не скромничай… Если бы это соответствовало действительности, я бы не пришла.

Ксю проходит на кухню, наполняет кастрюлю ледяной водой, щелкает зажигалкой у конфорки. Засыпает коричневый порошок, и спустя несколько минут над эмалированной кромкой вздымается крепкая ароматная пена.

На правах помощницы подаю Ксю заляпанную прихватку, подношу пиалы, обжигаясь, расставляю их на салфетки и удовлетворенно занимаю скрипучий табурет. Ксю устраивается напротив.

— Отлично выглядишь! — В ее тоне нет обиды, лишь участие, навсегда разрушившее стену моего отчуждения. — Неужели жизнь налаживается?

Дую на горячий напиток, заливаюсь краской и киваю:

— Ну… да. Жизнь определенно налаживается.

Ксю улыбается. Эта улыбка и сияющие изумрудные омуты в обрамлении густых ресниц убийственно прекрасны. Навсегда сгинувшее сердце Сороки оживает, бьется как сумасшедшее, обливается нежностью и печалью. Солнце жарит на полную мощь, играет в русых волосах Ксю, обращая их в золото.

Я все еще вижу ее глазами Сороки… И в его сне она была другой.

Меня сковывает болезненное отчаяние, горькое разочарование, злость, тупое бессилие… Те же чувства, что отравляли душу во время разговоров с Ником, так и не ставшим величайшим чуваком на земле.

Припоминаю все его и ее оговорки, намеки и полутона и задыхаюсь от прозрения — Ксю притворяется!

Она кажется самодостаточной и искренней, прячется за маской благополучия и спокойствия, но тоже увязла в непроходимом болоте. Безысходность, уничтожающая Ника, точит и ее.

Она должна была стать счастливой, но не стала… Веселый человек, неожиданно для всех вскрывший вены — это ее возможная судьба!

Пиала падает из ослабевших рук и царапает донышком столешницу. Перехватываю ее у самого края, прихожу в себя и ошарашено смотрю на Ксю.

— Дай угадаю. Паша ответил? — Она прищуривается, достает из пачки сигарету, и пространство кухни наполняется едким дымом. — Обещай, что не откажешь этому мальчишке. И, раз уж я здесь, давай начистоту. Признайся, это ведь Ник попросил тебя поговорить со мной?

В ее чертах проступает резкость, а я мучительно закашливаюсь.

— Ксю, мы не настолько хорошо знакомы, чтобы он просил меня об одолжении! Он всего лишь парень, который набил мне тату.

— Свой собственный эскиз! Не отпирайся, ты ведь специально устроилась в кафе? — Я улавливаю ее испуг, замешательство, сомнения и надежду. — Ну, и как у него дела?

Нестерпимо яркий летний вечер за ее худыми плечами затуманивается, тоска Сороки рвется наружу, я не должна врать ей, но не нахожу нужных фраз…

Голос срывается:

— Неплохо. Наверное… То есть… он в порядке!

Получив подтверждение своих подозрений, Ксю беспощадно плющит окурок.

— Не представляю, что он тебе наплел, но передай ему, что ничего не изменилось. Давай, осуждай меня. Это справедливо! — Я открываю рот, чтобы возразить, но замечаю ее слезы и затыкаюсь. — Когда я снова встретила Ника, он был на дне. Я, в общем-то, тоже… — Она водит пальцем по выпуклым бокам пиалы. — Каждое утро заставляла себя просыпаться и жить. Ник заканчивал курс реабилитации в рехабе, где я пропадала все время. В терапию подопечных входили занятия общественно полезным трудом, беседы с психологами, священниками и соскочившими наркоманами. Но к таким, как Ник, волонтеров подпускали только на стадии стойкой ремиссии — чтобы, не дай Бог, не поддались на уговоры и не передали дозу… Я слышала, что в группе самых трудных есть отбитый парень, способный умозаключениями загнать любого профессионала в тупик, но даже предположить не могла, что это Ник. Мы столкнулись случайно — он брел по территории, я бежала в дальний корпус по поручению врача. Я едва устояла на ногах, а он изменился в лице. Я не сразу узнала его, но мир мгновенно обрел краски. Потому что… Ник был частью безоблачного прошлого. Лучшим другом Сороки. Он был и моим другом. Мы обнялись. А потом… разрыдались. — Ксю стирает ладонью борозды потекшей туши и шумно вздыхает. — Нам было легко вдвоем. Всегда. Два чертовых года мы загибались, и встреча показалась чудом. Мы тайком гуляли по затерянным между старыми корпусами дорожкам, говорили ни о чем и обо всем, подолгу молчали, сидя на лавочке… Рядом с Ником боль отпускала. Получалось дышать. Можешь не верить, но… не было никакой интрижки! Ник стал моим спасением. Он твердо решил завязать, а я задалась целью помочь ему. А это… случилось всего раз. После выписки Ник пригласил меня в Озерки, навалились воспоминания… В тот день нам было особенно плохо, и я поддалась порыву. Конечно, так утешают друг друга только моральные уроды, но я и не претендую на святость…

Натужно гудит холодильник, назойливо шипит соседское радио, во дворе горланят дети. Ксю нервно постукивает маникюром по пластику стола и кусает губы. Я плачу вместе с ней.

Четыре недели назад самобичевание чуть не столкнуло в бездну и меня.

Она наклоняет пиалу, наблюдает за кофейной гущей и задумчиво продолжает:

— Воспитывалась я в строгости, но всегда являлась источником неприятностей. Сама посуди — разноцветные патлы, колокольчики в косах, увлечение панк-роком, странные друзья… Парень — неформал, травля, избиение, его страшная смерть, суд, угрозы, новый переезд… Тяжелая депрессия, помощь сирым и убогим, и — вишенкой на торте — незапланированная беременность от наркомана. Родители были в шоке. Все, что я делаю, до сих пор считается неправильным. Костя живет у мамы — она не доверяет мне. Ну а я… осваиваю новые горизонты. Теперь в кофейне. И кажется, это мой потолок.

— А Ник? — Меня захлестывают эмоции. — Разве он не способен снова спасти тебя?

Ксю грустно усмехается:

— Ник предлагал нам стать семьей. Много раз. Но это невозможно. Мы слишком никчемные, и… между нами всегда будет стоять Сорока.

* * *

51

Жестокие и бессмысленные слова режут по живому. Ксю ерзает на неудобной табуретке, сметает несуществующие крошки и съеживается, будто ожидая удара. Я все еще помню ее юной, но… одновременно вижу в ней свое возможное будущее — растерянность, бессилие, сожаления и сотни вопросов без ответов.

То, что приключилось между ней и Ником — любовь. Другая — сквозь боль утраты, скорбь, вину и раскаяние, — но тоже сильная и настоящая. Ксю нужно признаться в этом самой себе, и тогда Сорока уйдет с миром!

— Ты любишь его? — Мой вопрос застает девушку врасплох, но я наступаю: — Ты ведь любишь Ника!

— О чем ты? — Ее губы кривятся. На контрасте с бесстрашием и искренностью, когда-то присущими ей, зрелище кажется мерзким — та, что в юности рисковала собой, спасая попавшего в беду котенка, сейчас с легкостью и упорством маньяка калечит жизни двоих людей, оправдывая свои заблуждения памятью о погибшем парне, который не желал ей такой участи.

«…Если чувак до сих пор не отказался от тебя, это что-то да значит, а? Не кивай на раны, не прикрывайся ими. Не решай за других… Я сочувствую тому чуваку, он — настоящий герой. Вот я бы никогда не влюбился в тебя. Не потому, что ты ходишь с палочкой. Просто ты не хочешь, чтобы тебя любили…» — фраза Сороки, наполненная горечью и презрением, выносит мозг.

Ксю… Никогда бы не подумала, что эта беззаботная красавица с упоением разрушает себя.

— Какая теперь разница? — мямлит она. — Это просто было, и все. Я не имею права сожалеть о случившемся, ведь появился Костик.

— Но ты сожалеешь? — уточняю осторожно, и Ксю взвивается:

— Сорока умер из-за меня. Я каждую секунду проживаю, осознавая это. И моя совесть нечиста! Даже ты осудила нас, узнав правду.

Я стараюсь сохранить спокойствие и подаюсь вперед:

— А как твой сын относится к Нику?

— Слово «папа» не сходит с его языка… Ох. Вот только посмей рассказать об этом своему дружку! — Ксю тянется к сигаретам, но я перехватываю пачку и проворно засовываю ее в карман толстовки.

— Единственное светлое пятно в жизни Ника — это вы. Он живет только ради вас! — выпаливаю я и попадаюсь на крючок цепкого, полного ярости взгляда.

— Что вас связывает? Откуда тебе известны такие подробности? Ник не мог рассказать…

— Он и не говорил. Я сама все поняла! Твоя любовь вытащила Ника со дна! Спаси его еще раз. И себя заодно! — умоляю я, но Ксю прерывает мою тираду.

— Прекрати! Я даже в глаза ему посмотреть не могу!

— Так сделай это. Ты все в них прочитаешь! Разве не ты убеждала меня в необходимости вторых шансов?

Ксю резко отодвигает пиалу, нервно приглаживает волосы и озирается по сторонам с явным намерением уйти. Доверие и хрупкая дружба, возникшие между нами, к чертям рушатся, и я в отчаянии выпаливаю:

— Ты хорошо помнишь Миху?!

Она замирает и прищуривается, собираясь с мыслями, но я не позволяю прервать мою речь.

— Миха бы не оценил и не принял твоей жертвы. Он не хотел, чтобы по нему так страдали. Он не нуждался в этом. «Горько осознавать, что ничего, кроме сожалений, ты не вызываешь. Еще хреновей, если ты не оставил после себя ничего, кроме них!» — цитирую я Сороку. — Не оскорбляй его своей жалостью, Ксю. Хватит.

— Ты что городишь? Ник там совсем с дуба рухнул? — Она вновь порывается встать, и я ору:

— Ник здесь ни при чем! — Тишина пощелкивает в ушах, тошнота скручивает желудок. — Это он послал меня к тебе!

— Кто «он»? — шепчет Ксю, на ее щеках проступают красные пятна.

— Сорока.

Кровь вмиг отливает от фарфорового лица.

— Ты издеваешься??? — шипит Ксю в беззвучной истерике. — Сорока? Где??? Где он???

— Пятнадцать лет назад его похоронили на родине бабушки, в трехстах километрах отсюда… — начинаю повествование, и она в ужасе пялится на меня:

— Но ты его видела?

— Я сама была одной ногой в могиле. Уехала из города в глушь, хотела умереть. Он помешал… Он являлся, когда я бродила за околицей в ясные дни и вечера, но держался поодаль. Я не понимала, что он не живой. Мы просто разговаривали о многом… как друзья. — Погружаюсь в теплые воспоминания, но скулу обжигает оплеуха, в черепе разражается звон и дребезжание, привкус крови горчит во рту.

— Ты хоть понимаешь, насколько это низко?.. — Ксю прячет руку под стол, словно совершила что-то непозволительное, и ее голос срывается.

— Белая футболка и драные джинсы. Светлая челка и синие глаза. — Я потираю пульсирующий ушиб и улыбаюсь сквозь слезы. — Красивая улыбка. Мудрость и спокойствие человека, сумевшего постичь суть вещей и явлений. Все его разговоры были лишь о тебе, Ксю. Сорока, он… не осознает, что прошли годы, он вне времени. Он лишь хочет, чтобы твои разноцветные волосы развевались, чтобы ты вплетала в них колокольчики и смеялась так же, как в день вашего знакомства. Чтобы была самым счастливым человеком на земле, и все твои мечты сбылись!

Ксю дрожит как под порывом ледяного ветра. Беззащитная, потерянная, слабая… моя Ксю…

Тишина взрывается оглушающим писком, и воспоминания Сороки вытесняют меня из собственного тела.

Я столько всего не успел ей сказать. Столько всего не успел сделать. Я оставил ее одну… Я…

Сверху падает черная портьера душной майской ночи, наполненной пьяным запахом черемух и сирени… и я выкрикиваю, воспринимая лишь отголоски чужих интонаций:

— Поклянись, что не закроешь душу. Если по какой-то причине я не смогу быть с тобой рядом, ты… не теряй смысла. Люби. А я всегда буду желать тебе счастья!

Образы исчезают, оставляя меня в кромешной темноте сырого колодца — без опоры под ногами, без зрения, без имени, без собственного я… Отчаяние, одиночество, страх, ужас, боль раздирают на части, лишая возможности выбраться. Но спустя вечность в люке над головой зарождается робкое мерцание — оно нарастает, заливает все вокруг ярким слепящим светом, и я вздрагиваю, обнаружив себя за родным кухонным столом. Зеленые глаза, опухшие от слез, устало смотрят на меня.

— Ник не настолько осведомлен, ведь так? — отдышавшись, хриплю я, стираю со лба липкий пот, глотаю остывший кофе, и он кажется мне напитком богов. — Помнишь, ты несла ему котенка и представляла, как этот мальчик обрадуется питомцу? Ты без колебаний выбрала Ника ему в хозяева, потому что доверяла и не сомневалась — он не обидит, позаботится, полюбит. Вы всегда были на одной волне. Если бы он не ушел в сторону, Сорока бы не встал между вами! Он бы никогда не встал между вами!

Ксю сжимает кулаки, до синяков впиваясь ногтями в ладони, медленно поднимается и, пошатываясь, идет в прихожую. Трясу головой, хватаю трость и подрываюсь следом.

— Сорока очень мучится, Ксю. Он не может упокоиться, пока ты несчастна. Отпусти его. Пересмотри свою жизнь. Вспомни, кем ты можешь быть и дай Нику шанс. Понимаю, звучит дико, но… Просто поверь мне!

Она снимает с крючка пиджак, оборачивается и без всяких эмоций произносит:

— Я была у Сороки в конце мая. Там только крест. Трава и птицы. И тишина. Во что я должна поверить?

— Ты не можешь его увидеть!.. — Осознав, какой бред несу, я замолкаю.

— Влада, не приходи, — задыхается Ксю. — Больше не приходи в кофейню.

Хлопает дверь, квартира погружается в безмолвие. Без сил сползаю на пол и разглядываю серый потолок. Гул холодильника перекрывает звуки клаксонов и городской шум, влетающий в открытую форточку, долгий день близится к закату.

Но тяжкий груз больше не давит на плечи — стал невесомым и упорхнул, словно шарик с гелием. Мышцы расслабляются, губы расплываются в улыбке… Смех вперемешку с рыданиями вырывается из горла.

Прислоняюсь к прохладной стене, достаю из кармана телефон и, порывшись в папках, отправляю Ксю послание, вычерченное на кирпичах.

— Никогда не забывай, кем ты была, когда была счастливой, — шепчу я вдогонку. — Никогда не забывай…

Раны не зудят и не тянут, тело заполняет ощущение полета. Неужели… я достучалась, и Ксю все же услышала меня?

Встаю, ковыляю в комнату и с грохотом раскрываю полированную тумбочку. Нахожу кольцо, притаившееся в ее недрах, и нанизываю на безымянный палец. Фокусирую камеру на нежном золотом блике, нажимаю на экран. Щелчок — и фото улетает к Паше.

Я согласна.

Я больше никогда не оттолкну любовь и не заставлю страдать живых и ушедших близких.

* * *

52

Маршрутка, подпрыгивая на ухабах, летит по трассе. Мимо проплывают поля и кусты, нестерпимо яркое солнце прожигает занавеску. Прикрываю глаза и дремлю, прижавшись щекой к теплой груди Паши, в ней спокойно и уютно бьется сердце. На фоне опущенных век мерцают красные сполохи, осознание содеянного жжет и опьяняет — полчаса назад мы были в ЗАГСе, и строгая тетенька, косясь на трость, мой лоб со сбившейся челкой и красавца, стоящего рядом, поджала губы и приняла заявление о наших серьезных намерениях. Прерывисто вздыхаю, тону в приятном запахе парфюма, устраиваюсь поудобнее, и Паша гладит мои волосы.

Я ждала ответа всю бессонную ночь — изводилась, мучилась, сгорала от догадок и подозрений, захлебывалась в волнах ужаса, но он молчал. Настойчивый стук, заставивший меня выпутаться из одеяла, раздался лишь под утро. Не глядя в глазок, я распахнула дверь и чуть не рухнула от облегчения — на пороге, буравя меня мрачным взглядом, стоял осунувшийся бледный Паша.

— Я получил твое сообщение… — Его медовые глаза оттаяли, он улыбнулся, и мир расцвел.

Я шагнула голыми ступнями на прохладный бетон площадки, встала на цыпочки и повисла на Паше. Задохнулась от головокружения, отключилась и снова ожила.

Спустя месяцы Паша вновь вошел в нашу комнату, долго стоял у стены, окончательно принимая, что Стаси здесь нет — больше никогда не раздастся звонкий смех, не упорхнут в окно бумажные самолеты.

Наверное, мне пришлось намного легче — в этой ветхой непригодной для проживания квартире сохранились вещи сестры, осколки воспоминаний о ней то и дело собирались воедино, и ощущение присутствия становилось почти явным. А у Паши не было ничего, кроме удушающего, убивающего все живое одиночества.

Он обернулся к зеркалу, исписанному цитатами из песен, и выдал кривую ухмылку:

— А помнишь, как хозяйка хваталась за сердце? Орала из-за этого убитого трельяжа — «бесценной семейной реликвии». Тогда соседки напели ей, что вы водите сюда мужиков. И тут состоялся мой триумфальный выход из ванной в одном полотенце!

— Да уж! Из-за тебя мы были на волоске от выселения и вольной участи бомжей! Зато теперь эта чудесная женщина позволяет мне не платить за хату.

— Мы будем платить! Я устроился на нормальную работу, — заверил Паша и подмигнул: — Ищи паспорт. Заявление само себя не подаст.

Маршрутка снова подпрыгивает на ухабе и ускоряется, и я выныриваю из дремы. Отлипаю от Паши, устраиваюсь на сиденье, продираю глаза и узнаю местность — когда-то ради острых ощущений мы совершали сюда частые вылазки.

Ну а сейчас мы здесь потому, что на выходе из Дворца бракосочетания Паша преградил мне путь и, спрятав руки в карманы джинсов, выдохнул:

— Влада, давай кое-куда съездим?

Я пыталась отшутиться, но от его игривого настроения не осталось и следа — в чертах проступила предельная собранность и жесткость.

— Куда? — пропищала я, и тут же холодком под ребра прокралось предчувствие. Городское кладбище…

— Мы должны рассказать новость Самолетику. Нужно это сделать, Влада.

Прислоняюсь лбом к пыльному стеклу. Паша прав: мне действительно нужно найти в себе силы и навестить ее. Человека, который был рядом еще до рождения и свои последние секунды провел, вцепившись в мою руку.

Стася не боялась смерти, заигрывала с ней — сидела на подоконнике и болтала ногами на высоте нескольких метров, гуляла по краю нашей крыши, много рассуждала и выдавала взаимоисключающие суждения — считала себя атеисткой, но верила в загробный мир. Она была убеждена, что нам предстоит яркая, веселая, долгая жизнь, и на склоне лет мы будем вязать носки, обзывать друг друга «старыми кошелками» и ожесточенно сражаться на клюшках.

Восемь месяцев прошло без нее. Восемь месяцев пустоты, ежедневного вязкого, беспробудного лютого кошмара.

— Наша остановка. — Легонько трогает меня Паша, и я с готовностью нашариваю верную рукоятку. Он встает, вешает рюкзак на широкое плечо и, убедившись, что я нашла опору, направляется к выходу.

Путаясь в собственных кедах, прыгаю на асфальт, догоняю Пашу, и трость оставляет едва заметные вмятины в пыли разбитой дорожки.

Пахнет сыростью, хвоей и мхом, тени ветвей рисуют причудливые узоры, тысячи ушедших людей взирают на нас с фотографий и гравюр.

Вскоре старые кварталы заканчиваются, перед нами расстилается залитое солнцем поле новых секторов с многочисленными холмиками и пятнами траурных венков.

Мне предстоит убедиться в простой истине — новое пристанище Стаси теперь здесь, увидеть его воочию, и ужас парализует переломанное тело.

Она мертва. Ее больше нет.

Но безмятежная улыбка Сороки всплывает из недалекого прошлого и вселяет уверенность — где бы Стася ни находилась сейчас, наша связь никогда не прервется…

Борясь с рыданиями, ковыляю следом за Пашей между оградами, прохожу в раскрытую калитку, замираю и пару минут не решаюсь поднять голову.

У резиновой подошвы суетится желтый жучок с клеточками на панцире, к трости прилипли комья грязи, из почвы лезет диковинная травинка. Но на пятачке, отгороженном коваными витыми прутьями, чисто и прибрано — черная земля взрыхлена, украшена ворохами искусственных цветов. На косой перекладине золотом сияет табличка.

«Анастасия», — я застреваю на странном сочетании букв. Это имя никогда не подходило ей.

В детском саду меня притесняли из-за мальчишеского имени, и сестра категорически отказалась быть Настей — проявила невиданное упрямство, и даже мать сдалась.

Стася лукаво поглядывает на меня с огромной фотографии, готовясь отпустить остроумную, но до жути обидную шутку.

— Привет, Самолетик! — Паша наклоняется, избавляет холмик от проклюнувшегося сорняка, выпрямляется и мучительно всматривается в ее лицо. — Глянь, кого я привел. Я же обещал: мы обязательно помиримся. Кстати, спасибо, что замолвила за меня словечко… там.

— Привет… — шепчу и выдвигаюсь вперед. Раскаленный воздух колышется и расходится волнами, подкатывает дурнота. Я пришла сказать Стасе, что не буду скорбеть и попробую стать счастливой, но голос подводит, а губы немеют. Я реву…

Узнаю хорошие слезы — давлюсь ими, слабею, роняю трость и опускаюсь на колени.

Паша скользит по мне быстрым взглядом, на миг прищуривается, но не бросается на помощь — он знает, что я не нуждаюсь в жалости.

Вместо этого парень усмехается и тихо продолжает:

— Твоя программа-минимум выполнена. И перевыполнена. Такое дело, Стаська. Мы решили пожениться.

Я кошусь на портрет сестры и могу поклясться — лукавое выражение на нем меняется на счастливое. Это иллюзия, такое случается, когда очень нужно себя обмануть. Но именно сейчас я уверена, что Стася радуется, слышит, видит и чувствует нас. Так же как чувствует настроение близких Сорока.

— Расписываемся через месяц, — гнусавлю я, утирая сопли рукавом. — Сама посуди: кому я нужна? А Паша, он же… наше все. Мое все. — Стиснув зубы, встаю, отряхиваю колени и клянусь: — Я больше не буду косячить, систер… Постараюсь распорядиться жизнью правильно. Впереди миллионы дорог, и мы выберем верную. Обязательно выберем верную…

Мы еще долго стоим, мысленно рассказывая Стасе о самом сокровенном, задаемся вопросами, прячем покрасневшие глаза, молча прощаемся и уходим. Город мертвых провожает нас пристальными взглядами, выпускает за ворота, остается позади.

Я всего лишь сделала то, что давно должна была сделать, но небо вдруг стало прозрачней и выше, а воздух — чище. Паша любуется пронзительно-синими далями, его челка отливает медью, а мое сердце заходится от его потрясающей красоты.

— Тамара Андреевна планирует установить памятник, — задумчиво произносит он. — Макет уже готов, остались последние штрихи. Стасе бы понравилось.

Упоминание о маме сродни удару под дых — я шиплю от внезапной фантомной боли, невыносимой и резкой.

— Как она? Ты ее видел?

Паша кивает.

— Я иногда прихожу сюда. Естественно, мы видимся и о многом говорим. На похоронах я ее не узнал, но когда появилась надежда на твое выздоровление, ей стало намного лучше.

Стыд, словно крутой кипяток, обжигает и уничтожает меня. Вместо благодарности, поддержки и утешений, я наговорила маме ужасных вещей, оскорбила, в истерике выгнала. Я никогда не посмею появиться перед ней. Я не заслуживаю прощения.

Закусив губу, разглядываю кипенно-белые ватные облака. Спотыкаюсь о кочку и налегаю на трость; Паша реагирует — на мгновение замедляет шаг, но, убедившись, что я в норме, тут же возвращается к своему привычному темпу. Выбиваюсь из сил, изнываю от зноя, но не отстаю — я буду с ним и в горе, и в радости даже после смерти. Перехватываю трость, на ходу сбрасываю ненавистную рубашку, остаюсь в одном топе и связываю на талии рукава. Легкий ветерок приятно холодит шрамы, но Паша будто не видит их — в медовых глазах тлеет умиротворение и спокойствие.

Сегодня один из тех дней, что меняют судьбы и запоминаются навечно. Сегодня мы по-настоящему счастливы.

И мы никогда не забудем, кем являемся сейчас…

— Спасибо, что согласилась! — Паша останавливается, раскрывает объятия, и я бросаюсь в них, ощущая его мятное дыхание у губ: — Я очень сильно тебя люблю.

— Спасибо. — Дрожу я, вцепившись в его футболку. — Спасибо, что вытащил меня.

* * *

Только вернувшись в привычную городскую суету и шум, я вспоминаю об оставленных на время проблемах, и тяжелый диалог с Ксю выползает на передний план.

Смогла ли я помочь Сороке? Я прислушиваюсь к себе, но не слышу даже отголосков запредельного ужаса и тоски, терзавших его неупокоенную душу. Значит ли это, что Ксю все поняла и готова поговорить с Ником?

Маршрутка тормозит на парковке ТЦ, и я дергаюсь от внезапного озарения:

— Паш, а давай кофе выпьем? В кафешке под куполом. Как раньше…

Паша хватает рюкзак, сжимает мою ладонь, и мы, вслед за другими пассажирами, выбираемся наружу. С реки тянет тиной и стоячей водой, стеклянные двери торгового центра беспрестанно вращаются, поглощая и выпуская на волю потоки людей.

В диком волнении схожу с эскалатора, пробираюсь через галдящий фудкорт, и прозрачные створки разъезжаются перед носом, приглашая нас в прохладный уют кофейни.

Я сразу обращаю внимание на плотную фигуру бариста за стойкой — это не Ксю…

Занимаю кресло напротив Паши, озираюсь по сторонам, выискивая ее, но вижу только перекошенные рожи официанток — они оценивают парня рядом со мной и презрительно морщатся при виде шрамов на моих предплечьях.

Одна из них, Лера, не совладав с нервами, срывается с места и, обмахиваясь пластиковым подносом, подваливает к нам:

— Что будете заказывать? Инвалидам без очереди.

— Я похож на инвалида? — отзывается Паша и обворожительно скалится. — Мило. Тогда мне доппио. Черный, как моя душа. И без намека на сахар. Моей благоверной — то же самое.

Лера багровеет от досады, но невинно хлопает ресницами:

— Влада, здравствуй! Кстати, Ксения Николаевна уволилась сегодня утром. Забрала вещички и смоталась. Разве ты не в курсе? — Она просекает мое замешательство и неискренне сокрушается: — Неужели она тебе ничего не сказала?

* * *

53

Впервые за три десятка лет убитая квартира на отшибе переживает грандиозный ремонт — форточки плотно прикрыты, духота замкнутого пространства пропитана запахами сырой бумаги, побелки, краски и клея. Пол застелен газетами в кляксах и белых разводах, завален рулонами и лоскутами обоев, разнокалиберными кистями и валиками. В углу, за стремянкой, притаилась спортивная сумка с вещами Паши. Его испачканное мелом лицо всплывает в памяти и вызывает улыбку.

Начать нашу историю с обновления интерьера предложил именно он, чем растопил сердце престарелой хозяйки — дотошная бабка сдалась и благословила нас на великие дела.

Жизнь бьет ключом, вытесняет рефлексию, дурные мысли и самобичевание — все, что не давало дышать и тянуло в пропасть. Вечера наполнены веселыми приколами и хохотом, долгими пристальными взглядами и тишиной, искренними разговорами по душам и теплыми объятиями за просмотром сериалов. А короткие ночи проходят без сна. Мы бледны и изрядно измотаны, но нас адски, непреодолимо тянет друг к другу.

Слабость и отголоски приятной боли разливаются по телу.

Глотаю кофе и, уперев ладони в подоконник, смотрю на опустевший тротуар. Минуту назад, мечтательно глядя вдаль на трубы ТЭЦ, по нему вразвалочку прошел Паша и скрылся за углом.

Вздыхаю и на миг зажмуриваюсь. Этот неотразимый мальчишка, мой лучший друг Паша, скоро станет моим мужем…

Работа, быт, общий бюджет, проблемы, решаемые сообща. Взрослая игра, в которую мы пробуем играть, больше не пугает. Она нравится мне. Возможно, я сошла с ума.

Лишь одно обстоятельство портит кровь — Ксю проигнорировала добрую сотню сообщений, а потом и вовсе отключила телефон.

Не теряю присутствия духа, ищу знаки свыше и стараюсь не волноваться. В последние дни мир Сороки не вклинивается в мою реальность, не тревожит сон. Означает ли это, что он обрел все, в чем так сильно нуждался?..

Раздражая официанток, мы с Пашей часто забредаем в кофейню торгового центра, но мои робкие надежды тают с каждым днем. Ксю исчезла со всех радаров.

Невыносимо осознавать, что хрупкая дружба рассыпалась. Что девушка, не пожалевшая для меня слов поддержки, доброты и участия, ушла из ветхой квартиры, недоумевая и презирая. Подействовали ли мои речи? Уловила ли Ксю боль, одиночество и ужас безвременно покинувшего ее Сороки? К чему она в результате пришла?

Вопросы множатся, в очередной раз провоцируя головную боль.

Если Ксю все же прислушалась к моим бредовым речам, освободила себя и Сороку, открыла сердце и решилась изменить будущее, подтвердить это сможет только замороженный молчаливый парень, покрытый татуировками. Ник.

Я подношу пиалу к губам и густо краснею.

В ту странную ночь я и он пересекли незримую черту — слишком нуждались друг в друге, слишком сблизились и раскрылись, слишком двусмысленно обнимались. Снова заглянуть в его ледяные глаза и не сгореть от стыда — почти невыполнимая миссия. Но иных вариантов нет.

Черно-белая сорока, вызвавшая бурный восторг у обнаружившего ее Паши, темнеет на бедре, привлекает внимание, и мозг внезапно выдает блестящую идею: я ведь могу заявиться в салон в качестве клиента! Условиться с Ником о новом тату и под шумок выведать подробности о Ксю и изменениях в его личной жизни.

Нетерпение зудит и покалывает в кончиках пальцев — я скучаю по Озеркам, по людям, которых встретила там, по жизни, прожитой вместе с ними. По однотипным постройкам, бетонным заборам, трещинам в асфальте и розовому небу. По несбыточным мечтам, что обязательно сбудутся у других. По Сороке…

Одним глотком допиваю кофе, стираю едкую слезу, выискиваю в завалах шорты и топ, без стеснения влезаю в них. Прихватив трость, выбираюсь в прохладу подъезда и ковыляю вниз.

* * *

Троллейбус тарахтит на светофоре, дергается и устремляется вперед. Девушки на соседнем сиденье громко обсуждают мои шрамы — спорят, кривятся, предполагают… Дискомфорт жалит, желание прикрыться, вскочить и сбежать проходится противным холодком по телу, но я мысленно считаю до десяти и отворачиваюсь к окну.

«…Твои раны — это твоя жизнь, твоя история, ее не нужно стыдиться. В некотором роде они — твое счастье, потому что теперь рядом с тобой не будет случайных людей, — чистый голос Ксю звучит в подкорке и удерживает от резких движений. — Шрамы, как лакмусовая бумажка, сразу выведут на чистую воду негодяев и притянут к тебе только обладателей чистых сердец».

Отключаюсь от посторонних раздражителей, рассматриваю серые обочины, кривые узловатые деревья, столбы, выкрашенные у оснований белым и красным, первые строения жилого микрорайона. Поднимаюсь и, лишив зевак бесплатного развлечения, на ближайшей остановке покидаю раскаленный салон.

Мимо переполненных мусорок, буйно разросшихся кустов, белья, трепещущего на веревках, я иду к дому Сороки.

Полуденное солнце нещадно припекает макушку, горячий ветер обжигает поврежденную кожу, пот катится по спине. Ищу взглядом привычную яркую вывеску с надписью «Tattoo», но вместо нее вижу лишь осиротевший безликий фасад.

На крыльце стоит девчонка с пирсингом в брови и задумчиво пялится в пустоту.

— Привет! — Запыхавшись, я взбираюсь на ступеньку и улыбаюсь; девчонка фокусирует на мне колючий взгляд и хмуро отвечает:

— Если ты с претензиями, то Ника тут нет. И не будет.

— А… почему?.. — растерянно раскрываю рот, и она меняет гнев на милость:

— Помнишь, я говорила, что на прошлой тату-конвенции ему поступила куча предложений? Оказывается, этот нехороший человек повелся на «самое выгодное», заранее подготовился, выправил документы… И все это — за спиной такого лояльного и понимающего работодателя, как я, представляешь? — Девчонка возмущенно поднимает бровь. — В общем, он свалил. В Лондон. Кто он после этого, а?

Я отшатываюсь. Разочарование бьет под дых, тошнотворным комком сжимается в желудке, сводит скулы. Чтобы не упасть, переношу вес на трость и хватаюсь за перила.

Ник уехал… Внял моим мольбам и решил начать с чистого листа. Ради погибшего друга попытался изменить жизнь, но никогда не будет по-настоящему счастливым.

Потому что Ксю опоздала.

Мы все опоздали. И Сорока не сможет попасть туда, где он должен быть.

* * *

54

— Хорошо, что я в прошлом году аппаратный маникюр освоила. Придется возродить старую страничку в «Инсте», дать рекламу в соцсетях, — деловито сообщает девчонка, распахивает дверь и подталкивает меня внутрь. — Ничего!.. Сменю вывеску, найму лэшмэйкера, стилиста-визажиста, парикмахеров, администратора…

Я замираю в проеме. В помещении странно светло — сквозняк качает раму раскрытого настежь окна, больше не завешенного баннером, кирпичные стены избавлены от дипломов и фотографий, демонстрировавших работы Ника. Я не справилась и подвела его. Подвела Сороку. Подвела всех.

Девчонка проворно несется в подсобку, возвращается с ведром, тряпками и шваброй, роется в углу, с грохотом сгружает в кресло стопу пластиковых рамок, роняет одну из них на ногу и матерится:

— Дипломы я этому придурку в задницу засуну! Пусть только заявится снова!

— Хочешь сказать, он вернется? — Я стряхиваю оцепенение и решительно подхожу к ней.

— Вернется? — Щелкает жвачкой девчонка. — Куда же он денется? Это у Ника все «на мази», а они взяли туристическую путевку на полмесяца.

— Они?!

— Ну да. Фифа с разноцветными волосами и пацан. Типа девушка и сын Ника, которых никто никогда не видел. Явились сюда на той неделе… После стольких лет свалились как снег на голову!

Сердце колотится в горле, от облегчения я едва не падаю в обморок. Она говорит о Ксю… Ксю была здесь!

— Что-то с чем-то! — Растрепанная хозяйка салона продолжает свою гневную тираду. — Оказывается, наш отморозок может быть нормальным! Умеет смеяться и даже изъясняться по-человечески!

— Что они решили? — хрипло перебиваю я, и она возводит очи к потолку:

— Фифа плела о каком-то втором шансе, о возможности быть вместе, улыбалась, как дура и подталкивала к нему мальчишку. Ник сначала напрягся, потом обнял их. И все дружно заплакали. Даже я, блин, всплакнула… — Сбивчивый рассказ прерывается тяжким вздохом. — Потому что он заслужил нормальное отношение — никто, кроме него, не откликнулся и не пришел сюда, когда я так нуждалась в поддержке. Жалко с ним расставаться… Но он ждал именно их, ничего не менял, покрывался пылью. Уж я-то знаю: два года была очевидцем его заскоков. В общем, они разговаривали до закрытия. Условились сначала прощупать почву — найти школу для мальчишки и работу для его матери, а уж потом окончательно перебраться за бугор. Вот такой хэппи-энд.

Девчонка переходит на посторонние темы, а я ослепленно моргаю.

Все закончилось. Неожиданно и предсказуемо. Легко, но так непросто!

В глубине души я знала, что Ксю обязательно вернется к Нику. Как бы она ни старалась, такую любовь невозможно убить, не искалечив себя. Она прислушалась к моим словам, а я — к ее. Если бы мы не вняли им, столько людей страдало бы в одиночестве!

— Кстати! Тебе, случаем, не нужно трудоустроиться? Открыта вакансия! — Пронзительный голос вырывает меня из раздумий, пальцы в массивных серебряных перстнях с черепушками указывают на плоский экран телевизора. — Обязанности — справляться вот с этим чудом техники, принимать звонки, записывать клиентов, угощать их чаем и кофе.

Золотой луч ползет по плиткам пола, гладит мои лодыжки, отражается в зеркале, прислоненном к кушетке. Освещает потайные углы небольшой комнаты и изгоняет из них застарелые тени. Здесь тоже ремонт и новая жизнь…

— Не откажусь, — быстро киваю я. — Было бы замечательно!

Я действительно рада свалившейся удаче — будет чем заняться теперь, когда дела завершены. И деньги не помешают новой ячейке общества — оставаться никчемным жалеющим себя инвалидом рядом с Пашей я попросту не имею права.

— Тогда ты принята. Вот. — Мне торжественно вручают мокрую тряпку. — Помоги. Как тебя зовут?

— Влада, — отзываюсь, и девчонка церемонно пожимает мое запястье.

— Круто. Я — Настя.

Весь день мы наводим чистоту и говорим обо всем на свете. На радостях выбалтываю новость о предстоящей свадьбе, и тут же получаю в подарок купон на торжественную прическу и макияж. Официально приглашаю Настю на наш скромный праздник, и она клятвенно обещает прийти. Рассказываю подробную историю своих шрамов и узнаю о долгой борьбе Насти с тяжелой болезнью и полной победе.

Я верю: судьба неспроста послала мне девочку с именем сестры. Я чувствую — мы подружимся.

Нашими усилиями помещение вычищено до блеска, украшено рекламой шампуней с моделями неземной красоты, разделено на зоны стеллажами и нитяными шторками с мерцающими бусинами.

На прощание Настя сжимает мои хрупкие ребра в медвежьих объятиях:

— Спасибо, Влада! Жду на открытии!

* * *

Неохотно покидаю салон, глубоко вдыхаю сырой воздух окраин и, подставив лицо заходящему солнцу, бреду к остановке. Жара ушла, в подворотнях сгущаются сумерки, в мусорных контейнерах возятся бродячие коты. В теплом нутре многоэтажек оживают телевизоры, загорается уютный свет, мелькают темные тени.

Теперь мои друзья обрели долгожданное счастье — каждый свое. Не время унывать, но грусть сковывает плечи, а дурацкая обида раскаленной головешкой жжет в груди.

Ник и Ксю были частью мира Сороки, но, внезапно и навсегда, стали частью меня самой.

Они в порядке сейчас… И больше никогда не вспомнят о посторонней искалеченной девочке, что искренне тянулась к ним, пытаясь вернуть их судьбы на правильный путь.

Сшибая тростью щебенку, я ускоряюсь — в проеме виднеется остановочный павильон, край шоссе и красные глаза габаритных огней убегающих вдаль авто. Губы немеют, досада — сродни той, что случалась лишь в детстве по вине несправедливых взрослых, грозит выплеснуться наружу плачем. Мне нужно уткнуться в Пашину грудь и прорыдаться — просто так, не объясняя причин. Иначе я рассыплюсь на части.

Телефон в кармане шорт разражается короткой вибрацией; на ходу достаю его, провожу пальцем по экрану и из конвертика входящего сообщения выпадает фотография.

Дрожащими от волнения пальцами увеличиваю ее и всматриваюсь в каждую деталь.

…Разноцветные пряди, изумрудная радужка в обрамлении пушистых ресниц, улыбка, способная создать гармонию в самом страшном хаосе… Ксю — счастливая, сияющая, прекрасная девчонка из сбывшихся снов — посылает мне воздушный поцелуй. К ней жмется восторженный бледный мальчишка, а за ним вполоборота стоит Ник — расслабленный, спокойный, идеально красивый. В резких чертах нет боли, в прозрачном взгляде — обжигающего льда.

Уродливый партак на его правом плече перекрыт свежим тату — точно воссозданными буквами послания Сороки, излечившего всех нас.

«Никогда не забывай, кем ты был, когда был счастливым», — читаю, и душа звенит от счастья.

Не только моя — наши души.

«Влада, СПАСИБО! Ты — ангел. Мы любим тебя!» — надпись под фото подмигивает смайликами, переливается сердечками и расплывается в потоке хороших слез.

Ласточки, скрипя, носятся над антеннами, ветер шумит в кронах тополей, клаксоны разрезают вечернюю тишину. Миллионы звуков сливаются в единый и сильный голос города. Города, где кто-то был юным и до меня.

— Сорока, это ты — ангел. И, куда бы ты ни направлялся отныне, пусть твоя дорога будет светлой, — шепчу я в вечные небеса. — Ты свободен. Спасибо тебе за все.

Прячу телефон, вдыхаю полной грудью, не ощущаю ран и почти лечу.

Впереди темнеет разрытая коммунальщиками траншея — осторожно ступаю на дощатый временный мостик, и тот пружинит от каждого шага. Принимаю влево, вежливо пропуская невысокую женщину, идущую навстречу, ее усталый взгляд безразлично скользит по мне. Синий, поразительно знакомый взгляд. Он пронзает и выворачивают душу, с корнем вырывает сердце, оставляя лишь пустоту потерянного смысла, тоску и боль непрожитой жизни, вопросы без ответов, одиночество долгих ночей…

Нестерпимый писк взрывается в мозгах. Выпускаю из ослабевших рук трость, прикрываю ладонями уши, зажмуриваюсь и различаю чей-то стон, вырвавшийся из моего рта:

— Мама…

Колени подкашиваются, и я разбиваю их, со всего маху впечатавшись в грязные доски настила.

* * *

55

— Как ты можешь?!! Где твоя совесть? — громкий голос матери давит на барабанную перепонку и заставляет накрыть ухо подушкой.

Надо мной с грохотом раскрывается форточка, утренняя прохлада влетает в комнату, провоцируя тошноту.

— Ма, дай поспать… — хриплю без всякой надежды. Подушка слетает с моей головы, и порция новых упреков автоматной очередью прошивает череп.

— Нет уж, потрудись выслушать и сделать выводы!

Выбираюсь из-под одеяла, со стоном сажусь и молча сношу все нравоучения.

«Алкоголик», «дурак», «нахал», и вообще — тупиковая ветвь человечества…

Обреченно соглашаюсь со всем, поднимаюсь и, шатаясь, бреду на кухню.

Мутит. От яркого солнца ломит виски.

Дрожащей рукой достаю из шкафчика стакан, наполняю холодной водой и жадно присасываюсь к живительной влаге. Мама увязывается следом, продолжая выговаривать, какой я все же придурок и сколько крови у нее выпил.

Признаю: вчера мы с Ником знатно надрались, но наказание несоразмерно проступку.

Скрываюсь в комнате, задвигаю шпингалет, падаю на диван, и стены кружатся веселой каруселью. Кажется, я сейчас отброшу коньки.

Снова накатывает тревога — вчера мы с Ксю условились встретиться, но на стук и камешки в стекло никто не ответил. Пришлось поцеловать запертую дверь и отвалить ни с чем.

Чертово похмелье превратило меня в овощ, но я должен узнать, что стряслось, почему так внезапно изменились наши планы.

В прихожей жужжит молния, звенят ключи — мама собирается в продуктовый и напоследок припечатывает:

— Миша, поговорю я этим Никитой. Непутевый, и друга непутевого завел. Впрочем, есть в кого, да?

Монолог прерывается щелчком замка.

— Да, ты права. Я такой в отца, мам, — отзываюсь в пустоту, и настроение окончательно летит коту под хвост.

Есть темы, которых лучше избегать, но мать постоянно использует запрещенные приемы. Она убеждена, что такие доводы каким-то образом прибавят мне ума, но они вызывают лишь злость и гнев.

Осторожно покидаю свою нору, умываюсь в ванной ледяной водой, приглаживаю стоящую дыбом челку и долго смотрю на бледную ублюдочную физиономию в зеркале.

Только на детских фотографиях я был безусловно счастливым. Отец пригонял иномарки из Германии, неплохо зарабатывал, и я гордился им до умопомрачения. До тех пор пока он не собрал манатки и не смылся к любовнице. От веселого разговорчивого папаши не осталось и следа — вместо него раз в неделю к нам заявлялся наглый мудак, орал и запугивал. Мать много плакала, а потом сдалась — разменяла квартиру в Центре, отдала ему часть денег, и мы переехали в этот гребаный район.

«Озерки — страна чудес, зашел в подъезд, и там исчез!» — я вспоминаю любимую поговорку местного быдла и морщусь.

Я никогда не хотел походить на этого мудака, но ничего не могу поделать с умением забалтывать людей и скалиться не по делу. Кажется, мать права — толку из меня не выйдет.

То ли дело мама — учит детишек «разумному, доброму, вечному», много читает, увлекается кулинарией… и никогда не вдается в мои проблемы.

До сих пор помню, как она внушала, в очередной раз выволакивая меня за шкирку из кабинета директора: «Миша, пойми: люди друг другу братья, а не волки!»

Ну да. До первой драки впятером на одного.

Наклоняюсь над умывальником, до упора выкручиваю кран с синим ободком и подставляю затылок под обжигающую холодом струю. Пробирает озноб, я матерюсь, но похмелье тут же отпускает, возвращая мне способность ясно мыслить.

Первое время в Озерках я загибался от отчаяния — вернувшись из школы, ложился на диван и мечтал, что текущая звездная дата станет для меня последней. Я сдохну, разом развязавшись со всеми траблами, и отец и мать поймут наконец, что были неправы.

Но безрадостные думы почти сразу перетекали в иную плоскость, и я задавался вопросом: каким на самом деле будет мой последний день?

Пойму ли я, что он — последний?

Будут ли донимать предчувствия скорой смерти, будет ли грустно и тяжело на душе, будет ли идти дождь? Будет ли у меня возможность завершить все дела на земле и исправить ошибки?..

Смешно, но я до сих пор не нашел на него ответа.

Я взрослел и видел растерянность в глазах мамы, неуверенность, нежелание и неспособность что-то изменить. А еще — промзону и болото, грязные дворы, тупые ухмылки «хозяев жизни», фингалы на роже местного ботаника, алкашей в подворотнях, безнадежность, беспросветность, дно.

И мне захотелось выразить протест. Пофиг, что его смысл не просек никто, кроме меня. И Ника — того самого ботаника, с которым я стал тусоваться позже.

«Миша, а у тети Марины Коля в мореходное поступил», «Миша, а Алеша Петров на хорошей скромной девушке женился», «Миша, а Антон с пятого так не одевается»… «Миша, а ты вообще чем планируешь заниматься в будущем?» — мать пыталась меня вразумить, но делала только хуже, раздражала до зубовного скрежета.

Потому что приведенные примеры были ни о чем: Коляну при иных раскладах грозила статья за хулиганство, Лехина избранница банально залетела, а Антон — быдлан, проживающий на пятом этаже, носил исключительно спортивные костюмы и брился «под ноль». И никто из них уж точно не пытался осмыслить свое предназначение.

Влезаю в любимые драные джинсы и белую футболку — нужно дойти до Ксю и убедиться, что с ней все в порядке. И станет легче. Нужно прошвырнуться по Центру и проветрить мозги. Можно даже посмотреть матч, заняв место подальше от фанатского сектора. Ника трогать не буду — дохляк наверняка до сих пор обнимает унитаз и ловит подзатыльники от отца.

А с остальным я разберусь. Позже.

Впустив в квартиру запах лета и подъездной сырости, в прихожей возникает мама.

— Куда намылился? — устало вопрошает она, вешая на дверную ручку пакет с продуктами. — А завтрак? Там пирожки, я молоко принесла.

— Обойдусь. — От упоминания о еде меня едва не выворачивает прямо на коврик.

Сверкнув уничижительным взглядом, мама скрывается на кухне.

Точно такое же разочарование в ее глазах я видел, когда впервые выкрасил зеленкой патлы, сбрил виски и поставил ирокез. Или когда навешал упырю из новой школы. Или когда решил не идти после одиннадцатого в универ. Или когда вырулил из-за угла, обнимая Ксю…

Я привык — после ухода отца скандалы сотрясали наше семейство несколько лет, из-за любой мелочи разгоралась грандиозная перепалка. Мать плакала, но я не уступал — лишь сильнее раззадоривался от ее слез.

«Титул» урода в этой семье мне передался по наследству.

Но Ксю, выслушав мои жалобы, однажды сказала, что конфликты случаются не из-за равнодушия — мама просто не хочет меня отпускать, все еще пытаясь исправить. Мама делает это из лучших побуждений, боится за меня, любит и переживает.

Ксю показала мне, каким может быть мир, если смотреть на него без агрессии, стараться понимать окружающих, принимать их со всеми недостатками и ошибками и прощать.

И я вдруг осознал, что мама… осталась в перевернутой с ног на голову реальности, без прежних ценностей и идеалов, без средств к существованию, с сыном-подростком, которого предстояло поднимать в одиночку. Ей хотелось бы, чтобы я вырос успешным, стал подтверждением ее правоты, самым главным утешением. Чтобы я был с ней заодно и всегда поддерживал, в назидание бросившему нас отцу. Чтобы я был счастливым в ее понимании слова «счастье».

Между нами наступило перемирие. Я старался как мог — застилал диван, выносил мусор, молчал в тряпочку, лишний раз не отсвечивал, даже мыл за собой посуду. Но вчера все похерилось.

Нельзя было так напиваться. Я твердо решил — это было в последний раз.

Из кухни слышатся тихие всхлипы, и меня сокрушает вина.

Стаскиваю незашнурованные кеды, отшвыриваю их в глубину обувной полки, взъерошиваю волосы и вздыхаю.

Нормальный сын сидел бы с ней за столом, жевал испеченные ею пирожки и делился всем, что радует и гложет, а не огрызался, маясь с бодуна.

Неужели она не достойна даже такой малости?

Отступаю в комнату, достаю из тумбочки тетрадь, вырываю из середины двойной листок и заношу над клеточками огрызок простого карандаша. Рука трясется, но грифель, скрипя и крошась, послушно выводит:

«Ма, я никогда не смогу сказать этого вслух… Потому что не приучен. Потому что дурак.

В общем… Прости меня. Прости меня за все — за недоразумения, боль, слезы и бессонные ночи. За скандалы и выходки, за грубые слова, за то, что не оправдал ожиданий и не стал таким, как хотела ты. Но я многое понял. И всегда в глубине души понимал: ты желаешь для меня самого лучшего.

А знаешь, сейчас у меня есть все, о чем я мечтал. Наверное, это и есть счастье. Пусть мы по-разному его понимаем, но я тоже хочу, чтобы ты была счастливой.

Прошлое не изменить, и сожалеть о нем не стоит, поэтому… отпусти меня, ма. И живи. Живи долго-долго. Для меня лучшим подарком будет твоя улыбка. Я люблю тебя и буду любить, несмотря ни на что.

Миша. 22.06.2003».

Смахиваю слезу и ухмыляюсь — сентиментальностью я точно пошел не в отца. Складываю записку вдвое и, прислушиваясь к пыхтению чайника, мимоходом прячу ее в толстый том произведений Булгакова — любимого маминого писателя.

Я еще раз оглядываюсь на ее темную фигуру на фоне залитого светом окна, завязываю шнурки на кедах и, хлопнув дверью, ухожу. Вечером я обязательно съем все ее пирожки и с набитым ртом расскажу о том, как прошел мой никчемный день…

Визг шин смешивает краски, солнечное утро меркнет и исчезает, в сознание вклинивается летний вечер — темнеющее небо, ряды балконов, ветви деревьев, испуганные глаза женщины, за секунду постаревшей на целую жизнь.

— Девочка, что с тобой. Господи! Скорую, скорую! — приговаривает она, беспомощно оглядываясь.

— Нет! — Я стряхиваю с окровавленных коленей сор и комья земли и пытаюсь встать. — Просто обморок. У меня бывает. Простите.

Женщина подает мне руку и помогает обрести опору под ногами, наклоняется и вкладывает в ладонь пыльную трость.

— Ты маму звала. Живешь поблизости? — Она пристально разглядывает меня, лишая всякой возможности соврать — так могут смотреть только мамы. Паника мешает связно мыслить.

— Нет, нет. Я тут работаю. Все отлично, я дойду до остановки, — лепечу еле слышно, разваливаясь на части от чувств Сороки.

Он не ушел… Он все еще здесь.

И причина тому — его мама.

Мама…

Синие глаза Сороки на лице незнакомой женщины с пристрастием изучают меня.

Нельзя уходить. Нельзя.

— Эм… — Я хватаюсь за шанс, как за спасительную соломинку, и признаюсь: — Мне действительно не очень. Но сейчас я напишу своему парню. Вы не могли бы побыть со мной до его приезда?

Что-то теплое сползает по шее. Только сейчас я понимаю — это слезы. Потоки раскаяния, тоски, отчаяния. Кто попросил эту женщину остаться со мной — я или ее погибший сын?

Тишина пощелкивает в ушах, голова кружится, содранные колени саднят и ноют, дышать тяжело. Я жду ответа так, что замирает сердце.

Она решительно берет меня под локоть и указывает на дом, где жил когда-то Сорока:

— Вот что, детка. Здесь моя квартира. Сообщи парню адрес и дождись его у меня.

* * *

56

Спотыкаясь, я плетусь по поросшему травой тротуару, разглядываю впереди идущую женщину, и невыносимая нежность и тоска растекаются по венам.

Мама…

К собственной матери я никогда не испытывала такого тепла — разве что в полустертых светлых воспоминаниях раннего детства вспыхивали ее смеющиеся глаза, и от этого без причины захватывало дух.

Но сейчас я переживаю комок несвойственных мне острых эмоций, будто спустя много лет вернулась туда, где когда-то было хорошо.

Родной заплеванный подъезд. Родная дверь, обитая черным дерматином. Родной запах, родной тусклый свет в тесной прихожей. Женщина разувается, ободряюще кивает мне, проходит на кухню, а я прислоняюсь спиной к стене. Здесь все по-прежнему, даже обои. Мы клеили их в ту весну, когда я готовился к выпуску, но они уже пожелтели на стыках. Сколько же я здесь не был? Что со мной произошло?..

Писк в ушах вытесняет все другие звуки, вибрирует и звенит, становится нестерпимым, но внезапно стихает.

Глубоко дышу и заново обретаю зрение. Я в квартире Сороки. Я дома…

— Входи! — приглашает его мама. Избавляюсь от обуви и медленно иду за ней в неизвестность.

Ломит виски. Такого сильного приступа со мной не приключалось еще никогда. Разве что в жаркий июньский день, когда ноги сами понесли меня к реке и встрече с ее сыном.

Оглядываю старую мебель гостиной, стеллажи с множеством книг, тяжелые шторы, цветы на подоконнике. Все до уютных мурашек знакомо мне — будто не было пятнадцати долгих лет. Будто время замерло. Замерла жизнь.

— Извини, я не прибиралась. — Женщина поспешно убирает с журнального столика вязание, перекладывает думки, разглаживает шерстяной плед. — Устраивайся.

Уняв дрожь в теле, занимаю краешек дивана, выуживаю из кармана шорт телефон, быстро отправляю Паше сообщение, что задержусь — совершенно случайно нашла работу.

Прохладная ладонь ложится на покалеченный лоб, выцветшие глаза, так похожие на глаза Сороки, с беспокойством всматриваются в мое лицо:

— Ты очень бледная. Возможно, все же стоит вызвать скорую?

Шумно сглатываю и кисло улыбаюсь:

— Нет. Небольшая слабость. Но это сейчас пройдет.

— Как тебя зовут?

Сердце пронзает иголка боли.

…Мама, это же я…

Она стоит надо мной, и одиночество Сороки ледяным февральским ветром завывает в груди.

— Влада.

— Очень приятно, Влада, — сквозь вату пробивается ее голос. — Я — Нина Ивановна. Тетя Нина. Ты голодна? Сейчас чайку поставлю. У меня и пирожки есть. Старый очень удачный рецепт.

— Что вы, не нужно беспокойства! — пытаюсь протестовать, но она скрывается в проеме. Суетливая, худенькая, седая. В ней почти невозможно узнать молодую красивую женщину из видения, что свалило меня с ног во дворе.

Во мне взвивается здоровая злость — на Миху, на себя, на несправедливость жизни. Ведь это он обещал матери быть здесь, говорить с ней по душам и есть гребаные пирожки. В тот вечер он должен был вернуться. Он должен был выжить — повзрослеть, взяться за ум и превратиться в надежного сильного мужчину. Должен был создать семью и каждые выходные наведываться сюда, а его неродившиеся дети должны были с воплями носиться по этим комнатам и выгонять из них затхлую скорбную тишину.

Мысли меняют траекторию и являют вечер моего бегства в деревню — переполненное кафе, мамино усталое лицо, серебряную прядь, выбившуюся из-под колпака, и глубокие морщины.

Я обвиняю Сороку в том, в чем нет его вины, но не решаюсь навестить собственную мать — забежать без причины, расспросить о делах, посвятить в свои, выпить какао с ее фирменными оладьями, которые, несмотря на обиды, мы со Стасей уплетали за обе щеки.

Нервно поднимаю голову, и испуг бьет под дых.

С портрета на стене, как из окна параллельного мира, на меня пялится Сорока. Кривая улыбочка, широко распахнутые глаза, знающие обо мне все. Точно так же он смотрел на меня в дни нашего странного общения, когда я пребывала в полной уверенности, что разговариваю с живым… Снова наворачиваются слезы.

Нина Ивановна возвращается, склоняется над столиком, переселяет на него фарфоровые чашки и румяные пирожки с медного подноса. Проследив за моим взглядом, она поясняет:

— Это сынок мой. Миша.

— Вот как… — мямлю я, соображая, как правдиво изобразить неосведомленность, но она садится в кресло напротив и опережает возможные расспросы.

— Нет его. Уже очень давно.

Душа разрывается от ужаса, я не желаю верить услышанному, хотя видела его могилу, читала статью в старой газете, узнала истории его друзей и прошла вместе с ним через смерть.

— Сочувствую, — хриплю, ослабевшей рукой тянусь к чашке и глотаю обжигающий чай, и мама Сороки монотонно продолжает:

— Убили его. Много лет прошло. Извергов тоже нет на свете.

* * *

57

Ее бескровное лицо превращается в маску.

Над чаем весело вьется пар, загадочно поблескивают ложечки, на тумбочке среди клубков громко тикают часы, отсчитывая вязкие секунды душного летнего вечера.

А навещал ли ее кто-нибудь после гибели Михи? Была ли у нее возможность выговориться и избавиться хотя бы от части груза?

— Я тоже сестру потеряла. Правда, не так давно… — нарушаю молчание, и Нина Ивановна ахает:

— Бедная детка. Что стряслось?

— Авария. Но я пытаюсь жить дальше. Учусь на ошибках. Работаю над собой. Благодаря неравнодушным людям. — Я смело смотрю на черно-белое фото; оно неуловимо меняется, словно Сорока одобряет мои намерения, и я решаюсь: — Расскажите о нем?

Забираю из вазочки пирожок, жую, но не ощущаю вкуса — я делаю это, потому что Миха их очень любил.

Его мама болезненно вздыхает:

— Миша был сложным мальчиком — на все имел собственное мнение, не признавал авторитетов. А еще он был очень добрым. С раннего детства кулаками отстаивал справедливость, защищал слабых, нередко возвращался домой в ссадинах и синяках. Мы переехали сюда в конце девяностых, и у Миши сразу начались проблемы с местными ребятами. Меня вызывали к директору, песочили на родительских собраниях… Как педагогу, мне было горько осознавать, что он вырос таким. Я стыдилась, ругала его за странные увлечения, за неподобающий внешний вид. Он не реагировал — завел дружбу с непутевым соседом Никитой, вечно где-то пропадал, иногда выпивал. Да и девочка, Ксюша, появившаяся незадолго до его… смерти, мне не нравилась. Как же несправедлива я к нему была… — Она комкает салфетку и долго рассматривает ее. — Думала, что упускаю сына, поэтому продолжала давить. А он — бунтовать. Я обидела его накануне. Сорвалась, накричала, и он ушел. Его искали. Очень долго искали. Надеялись, даже когда надежды уже не осталось.

Мне больно возвращаться в прошлое Сороки и узнавать новые детали, но я не даю себе расклеиться — моргаю, закусываю губу и внимательно слушаю, чтобы найти ответы.

— Он взрослел без отца, в лютое страшное время. Я многого ему недодала, но он никогда не высказывал недовольства. Жалею, что не пыталась понять. Что не приняла его окружение. Надо было расспросить ребят, чем Миша жил в последнее время, о чем думал… Да вот только не до того мне было. Я долго проклинала извергов, сотворивших такое, желала им страшных мучений — казалось, что им мало дали, что все кругом куплено и справедливости нет. И друзей его винила — из-за них Миша ввязался в драку и погиб. Никите при встрече плевала в лицо, а девочка — та почти сразу переехала… Лишь потом, когда убийц не стало, я поняла, что годы пролетели. И уже никогда не узнать, с чем он ушел. Только и остается просить прощения. Я каждый день прошу у него прощения.

Ровные буквы чужого почерка пляшут поверх разлинованных строчек… Она не нашла его письмо, не прочитала. Не вняла его просьбе, не поняла, так и не отпустила.

Ее страдания сплелись в непробиваемый кокон, сквозь стенки которого не проникает воздух и свет. Она мучится, и ее сын не может найти упокоения.

Как ты можешь, ма… Что ты делаешь?..

Я вскакиваю с дивана, опускаюсь на разбитые колени и крепко обнимаю ее.

— Тетя Нина, я ничего не смыслю в семейных узах, но недавно сообразила кое-что, — бормочу в ее пахнущее ванилином плечо. — Мы, дети, до определенного момента живем словно на других планетах. И лишь потом понимаем, что всегда шли дорогами, проторенными вами. Ваш сын не винил вас ни в чем! У него просто не хватило времени сказать об этом. Просто не хватило времени…

Осторожно отстраняюсь от беззвучно плачущей женщины и замолкаю, подыскивая нужные слова.

— Можете не верить… Это чудо или знак свыше, но… — Я указываю на черно-белую сороку, раскинувшую крылья на моем бедре. — Я знаю Никиту. Он рисовал эту птицу. И Ксению знаю — подрабатывала в кафе, где она трудилась. Они выросли достойными людьми. Они оба помнят и любят вашего сына, и говорят о нем только хорошее. И я по странному совпадению сейчас здесь! Так что… Наверное, Миша хотел бы, чтобы вы об этом услышали.

— Ну надо же… — шепчет мама Сороки, утирая мятой салфеткой припухшие веки. — Они помнят о Мише?.. Спасибо! Спасибо, что рассказала.

С невероятным облегчением поднимаюсь на ноги — теперь я знаю, что должна предпринять, поэтому спешно меняю тему:

— Поразительно. У вас такая огромная библиотека!

— Да. Раньше я любила книги. — Мама Сороки встает, медленно проходит вдоль стеллажей, проводя ладонью по блестящим разноцветным корешкам. — Но уже пятнадцать лет не осиливаю серьезных произведений. Не получается погрузиться в их мир, а избавиться — не поднимается рука.

Она замирает у закрытой двери с круглой металлической ручкой, распахивает ее и щелкает выключателем. Под потолком загорается тусклый светильник.

— А здесь Мишина комната. Все осталось как было при нем…

Ступаю на жесткий половик, оцениваю обстановку и мгновенно узнаю ее — сколько тем и планов обдумал здесь Сорока, сколько событий пережил, сколько чувств испытал…

Плакаты Летова — их подарила девушка, торговавшая атрибутикой в палатке на кассетном развале. На одном из них сияет автограф — тот концерт был незабываемым и крутым. Сломанная гитара — Ник нашел ее на какой-то свалке, и Сорока не оставлял надежд когда-нибудь починить инструмент. Рифмы, написанные маркером прямо на обоях — в них он рассказывал миру обо всем, что гложет. Одежда в шифоньере — дюжина футболок, балахоны, драные джинсы и косуха. Незаметно глажу надежную кожу, не боящуюся даже лезвия ножа — эта вещь никогда не подводила владельца.

Кружится голова. Присутствие Сороки сильно настолько, что кажется, будто он вот-вот нарисуется на пороге и, пройдя сквозь меня, уляжется на любимый диван.

Нина Ивановна обводит стены пристальным взглядом, и в нем мечется безысходность. Она всем сердцем желает разгадать, понять, почувствовать, что было на душе у сына перед гибелью, но не находит ни единой зацепки.

— Вот так, — неуверенно произносит она. — Скромно. Но он ничего не просил. Никогда ничего не просил.

— Тетя Нина, а можно я буду заглядывать к вам? — Как могу отвлекаю ее от тяжких навязчивых мыслей и подталкиваю к гостиной. — Мне уже лучше и нужно идти, но я могу забегать в обеденный перерыв или после работы. Я хотела бы прочитать ваши книги.

Женщина вздрагивает, приходит в себя и улыбается широкой светлой улыбкой:

— Детка, я только рада буду.

По спине пробегает холодок, но Нина Ивановна плотно притворяет дверь в комнату Михи:

— Подожди минутку, Влада. Ты такая хорошая девочка. Я тебе пирожков заверну.

Она торопится на кухню, на отдалении раздается шорох пакетов, звон посуды и шум воды.

Мне выпадает шанс — неожиданный и удачный. Адреналин вскипает в крови, и я крадусь к стеллажу.

Третья полка, второй том слева… Булгаков. Бордовый переплет с золотым тиснением.

Ломая ногти, вытягиваю тяжелую потертую книгу, перелистываю пахнущие сыростью страницы, перетряхиваю ее. Сложенный вдвое листок вылетает белым самолетиком и бесшумно приземляется к моим ногам.

Непослушными пальцами поднимаю его и быстро разворачиваю.

«Ма, я никогда не смогу сказать этого вслух…» — шаги приближаются, я срываюсь с места и подсовываю письмо под вязание, лежащее на тумбочке. Рано или поздно она возьмется за него. Рано или поздно она узнает, с чем Сорока уходил и какой была его последняя воля.

— Вот. — Нина Ивановна протягивает мне теплый пузатый пакет. — Кушайте на здоровье. Приходи, Влада. Ты всегда сможешь меня застать.

Задыхаюсь от горячей, разрушающей все дамбы волны слез, киваю, сердечно благодарю маму Сороки и обещаю непременно навестить ее. С чувством выполненного долга прощаюсь и, прихватив трость, по гулким лестничным маршам медленно спускаюсь к выходу.

Снаружи сгустились сиреневые сумерки, во всю мощь разгорелись фонари.

Останавливаюсь, всхлипываю и гляжу на свой узкий размытый силуэт в отражении заляпанных окон. Ради Сороки я опять прошла через невозможное, но чем-то новым, непривычным и светлым наполнилась и моя душа. И мне хочется поскорее вернуться в жизнь с множеством дорог, по которым все еще могут пройти израненные ноги, и к людям, у которых еще не поздно попросить прощения.

Моя мама тоже проводит в одиночестве нескончаемо долгие вечера. В ее квартире тоже живет скорбь по покинувшим ее дочерям и затхлая уродливая тишина. И некому их прогнать.

Я не навещала маму два беззаботных счастливых года. Я считала, что нам не по пути.

«…Любая мать хочет для ребенка лучшего и должна реагировать на его закидоны. Другое дело, что ее понимание «лучшего» разительно отличается от моего. На самом деле она старается, и ей очень тяжело. Я только недавно додумался до этого и попросил у матери прощения…» — твердит мне Сорока сквозь непроглядную черноту недавней июньской ночи. Отставляю трость и вытаскиваю из кармана телефон.

— Паша… — умоляю я, как только в трубке раздается его голос, — а давай к моей маме поедем? Прямо сейчас. Ты и я. У нас есть для нее новости! И вообще. Мне многое нужно ей сказать.

* * *

58

Черные тучи клубятся над бетонным забором и крышами складов, ледяной влажный ветер с запахом мазута гоняет по заплеванному перрону скомканные бумажки и окурки, задирает юбки не по погоде одетых девушек, превращает мою прическу в разноцветное гнездо.

Ливень грозит обрушиться на притихший в ожидании город, но меня греет тяжелая надежная косуха Сороки, объятия Паши и взгляд его медовых глаз — задумчивый и спокойный.

С трудом отрываюсь от него и вижу низкие хмурые небеса над нашими головами — недосягаемые, огромные и непостижимые. Отсюда, из привычного кокона тепла и любви, я любуюсь ими, и дух захватывает. Жизнь с миллионами дорог кипит вокруг, и то, что я чувствую сейчас — это и есть счастье.

Наворачиваются слезы. Я прячу пальцы в слишком длинных жестких рукавах и зарываюсь носом в ткань Пашиной ветровки.

Три дня назад я навестила Нину Ивановну — мы долго болтали в гостиной под портретом безмятежно взирающего на нас Сороки, и, глядя в ее посветлевшее лицо, я уверилась — мать нашла последнее письмо сына.

Она охотно делилась планами: впервые за много лет сделать ремонт, восстановить полуразрушенный деревенский дом, возродить сад. Посадить во дворе березу в память о ее мальчике.

В прихожей она протянула мне несколько книг и увесистый объемный сверток.

— Я заметила, что она понравилась тебе. Миша был бы не против. Он приснился мне в ночь на пятницу именно в ней и был таким радостным… Так что вот. Ступай. Но обязательно приходи снова.

От улыбки, так похожей на улыбку Сороки, закружилась голова. Привалившись к холодной стене подъезда, я быстро развернула шуршащую бумагу и обнаружила аккуратно сложенную кожаную куртку с заклепками, перевязанную бечевкой. Прощальный подарок Сороки. Еще одно материальное доказательство его существования на земле. Его благодарность мне. Мне…

Я всхлипываю, и объятия Паши становятся чуть крепче.

Когда он рядом, все становится на свои места.

Прикрываю веки и вспоминаю наш нежданный вечерний визит к моей маме — ее растерянность, по привычке принятую мной за враждебность, немногословность и тяжелый вздох.

— Зачем пришли? — без обиняков спросила она, едва мы разместились на узком кухонном диване, и я задохнулась от разочарования.

— Пойдем отсюда. Нам здесь не рады.

Но Паша сжал мою ладонь и обворожительно улыбнулся:

— Тамара Андреевна, мы специально нагрянули к вам. Влада говорила про ваши крутые оладьи. Было бы неплохо их попробовать. Очень хочется есть, если честно.

Более глупого объяснения слышать мне еще не доводилось, и мама вдруг рассмеялась:

— Раз так — ждите!

Перед нами возникли тарелки, над конфоркой вспыхнуло синеватое пламя, завизжал миксер, зашипело масло в сковороде.

Отблески сороковаттной лампочки сияли на позолоченных кромках чашек, сложенных над раковиной — я узнала крайнюю, с цветочком. Стасину. И свою — с зайцем и волком. И салфетки на полках, связанные неумелыми детскими руками на уроках труда. И маленьких девочек с алыми бантами на выцветшем фото, сделанном фотографом передвижного цирка. Все эти годы мама ждала нас. Ждала нашего возвращения.

— А знаете, мы ведь женимся… — Мама вздрогнула и закашлялась, но Паша продолжил забалтывать ее, не давая опомниться: — Вы сами сказали, что нужно определиться в приоритетах. Мы определились. Лучше меня все равно никого нет. И лучше Влады… тоже.

— Ох и дураки… Совсем еще дети. На что жить собираетесь? И где?

Ее взгляд скользнул по мне — встревоженный, полный надежды, болезненный и цепкий.

— Мы нашли работу, ма. Пока поживем на съемной. — В наши тарелки опустились первые румяные блинчики, и слезы подкатили к горлу. — Все будет хорошо. Вот увидишь.

Она отступила на шаг и снова вздохнула:

— Ну что я могу сказать, молодежь. Вы никогда меня не слушали. Да вы же в сто раз умнее и мудрее меня. Вперед — набивайте собственные шишки. Только приезжайте вот так. Хоть изредка.

С грохотом вскочив из-за стола, я кинулась к маме.

— Я не могу так больше, ма. Прости меня. Прости меня за все, ма…

Она не разразилась рыданиями, не просила прощения, не утешала. Остаток вечера прошел за сдержанными разговорами, но я теперь точно знаю, что могу в любое время прийти к ней. Молча посидеть в давно опустевшей детской. Вымыть посуду и пол, приготовить ужин, дождаться ее с работы. Поинтересоваться делами и услышать привычное «да что ты заладила…» Просто знаю, что у меня есть мама.

Я навсегда потеряла Стасю, но обрела новых дорогих мне людей, тех, что напоминают о себе счастливыми улыбками из далекого Лондона, пометками в пахнущих сыростью произведениях классиков, вариантами дизайна ногтей в три часа ночи и нежными поцелуями в макушку.

Ксю была права: шрамы притянули ко мне обладателей чистых сердец — бескорыстных, добрых, самых лучших. И каждый из них имеет шрамы — пусть не на коже, но на душе.

А я приняла себя в этом теле и уважаю его — за стойкость. За то, что боролось и выжило. За то, что я все еще здесь — стою рядом с Пашей, люблю, жду и мечтаю о будущем.

Первые капли расплываются на асфальте, дождь усиливается, покрывая его темной гладкой пленкой. Поезд неторопливо ползет к платформе.

Паша размыкает объятия, набрасывает капюшон, вешает на плечо дорожную сумку и берет меня за руку. Всматриваясь в номера на окнах, мы спешим за толпой, и моя трость постукивает в такт ударам, раздающимся в груди.

Проводница проверяет паспорта и билеты, подгоняет провожающих, но мы топчемся у вагона, пока позволяет расписание.

— Уверена? — Паша прищуривается. — Я буду скучать.

Я моргаю и широко улыбаюсь:

— Брось. Всего пара дней. Я должна пригласить ее на свадьбу, иначе наживу себе врага.

— Отзвонись, как доберешься.

— Окей.

Паша забрасывает сумку в теплое нутро вагона, помогает мне взобраться по лесенке и ободряюще скалится на прощание. Я киваю. Сжав зубы, протискиваюсь к своему месту, прячу под сиденье багаж и трость и, облокотившись на столик, протираю запотевшее стекло.

Долго смотрю вслед удаляющемуся Паше, кутаюсь в косуху, взъерошиваю мокрые волосы. Я не хочу уезжать, но Ирина Петровна так и не откликнулась на сообщения. Мне нужно извиниться за жестокие слова, даже если она не держит зла.

А в сердце теплится другая надежда — непостижимым образом убедиться, что Сорока нашел свой покой — светлый, безбрежный, вечный.

Покачнувшись, поезд лениво трогается с места, размытый заплаканный пейзаж, состоящий из серых бетонных коробок и рядов колючей проволоки, приходит в движение.

Попутчики шуршат пакетами и фольгой, распространяя ароматы домашней еды, заводят робкие разговоры, гремят ложками и подстаканниками.

Разматываю наушники и отключаю посторонние звуки, прибавив громкость почти на максимум, хоть приступы тишины давно не тревожат меня.

Склады за окном расступаются, оттесняются перелесками и полями, робкий красный закат за клочьями туч сменяется сумерками и ночной тишиной. Теперь в черном зеркале окна я вижу лишь свое лицо с упрямыми скулами и горящие глаза.

Через несколько часов я приеду туда, где встретила друга, оттолкнувшего меня от края.

* * *

59

Из-за леса выплывает малиновый диск нового солнца, остатки туч рассеиваются, день обещает быть ясным и теплым. Но пока в траве сияют капли росы, в низине над рекой клубится белый туман, студеный воздух вырывается изо рта облачками пара.

Впереди притаилась деревня — домики с серыми крышами утопают в зелени садов и безмолвии, но я стремлюсь не туда.

Трость вязнет в сырой жирной почве, подошвы тонут в грязи, широкая лямка дорожной сумки давит на плечо. Поднимаю жесткий кожаный воротник, дую на замерзшие ладони и, глубоко вдохнув, сворачиваю к покосившимся воротам старого погоста.

Я не знаю, чего ожидать, но Сорока, задумчиво рассматривающий свои пыльные кеды, встает перед глазами. В нашу последнюю встречу я была слишком потрясена, ринулась помогать ему, искать ответы, и не попрощалась. А теперь я не чувствую его — эмоции погасли, мысли утихли, сны ушли. Но Сорока не мог так просто оставить меня, он должен подать мне знак!

Шагаю по узкой тропинке, продираюсь сквозь кустарники, перепрыгиваю поросшие осокой кочки. Испуганные птицы, хлопая черными крыльями, срываются с крестов и взлетают ввысь.

На сей раз я быстро нахожу его последнее пристанище — скрипит раскрытая калитка, на пластмассовых цветах и портрете блестят капли ночного дождя. Опускаю сумку на деревянную лавочку, озираюсь по сторонам в надежде увидеть светлую футболку и синий взгляд, услышать насмешливый голос, уловить присутствие моего друга, но ощущаю лишь спокойствие, умиротворение летнего утра, ароматы сырости, хвои и яблок, дуновения ветра и холодные борозды на щеках.

Я столько раз рвалась сюда из пыльного города в минуты отчаяния, была уверена, что застану Сороку, и он даст мне дельный совет, но сейчас отчетливо понимаю: его здесь нет.

Значит, мне удалось помочь ему. Все вернулось на круги своя, многие люди обрели счастье. И я стараюсь не плакать, хотя рыдания сводят горло.

— Привет, Миха. — Я подхожу к портрету, стираю рукавом влагу, и Сорока сосредоточено глядит сквозь меня. В этом фото нет ничего от него — знакомые черты кажутся застывшими, отстраненными, чужими. Жизнь, которая закончилась. Прошлое, которое давно ушло…

Отступаю назад, роюсь в сумке, зажигаю тонкую восковую свечку и, прикрывая ладонью дрожащий огонек, вставляю ее в баночку из красного пластика, принесенную кем-то.

— Спасибо тебе. За новых друзей. За этот день. За подарок… Где ты сейчас? — Я закусываю онемевшие губы. — Надеюсь, ты обрел вечный покой. А я буду помнить. Всегда буду тебя помнить.

Мне тяжело находиться здесь и делать вид, что в душе нет скорби и боли и разочарования от того, что он никогда не услышит этих слов. Что здесь теперь просто деревья и поле. И он не придет. Больше никогда не придет.

Я забираю багаж, разворачиваюсь и ухожу.

Несколько часов блуждаю по окрестностям — через заброшенный нижний порядок бреду к реке, долго смотрю на зеленые воды, уходящие к морю, на разноцветные слои почвы обрывистого берега, просторы и извилистую нитку шоссе — путь в большие города. И почти слышу: «Останься!»

Резко оборачиваюсь, но это слух подводит меня.

Долго сижу на теплом склоне холма, в одиночку любуюсь далеким лесом и серебряным озером у горизонта, вспоминаю разговоры по душам, хорошие слезы, робкие помыслы о будущем, ставшем снова возможным. Мне не хватает Сороки. Его отсутствие здесь явственно до головокружения, до удушья.

Но он остался в памяти, чтобы мы не забывали себя. И я вдруг понимаю, что Сорока везде — в лучах солнца, шуме дождя, цветах и травах, в свете холодных звезд, ветре в облаках. Он в моем сердце.

* * *

За заборами звенят цепями собаки, визжат бензопилы, стучат молотки. Выбившись из сил, шаркаю к дому Ирины Петровны, и смутная тревога пробирается за шиворот: я не вижу флюгера над красной крышей, пляжного зонта в саду и тарелки спутниковой телеантенны над окном.

Осторожно отворяю кованую калитку, прислушиваюсь и тихо ступаю на мощеную камнями дорожку.

Во дворе меня встречают многочисленные коробки, баулы и части разобранной мебели — я узнаю металлические ножки стола, за которым мы вели ежевечерние беседы, дверцы кухонных шкафов, книжные полки и мягкие бархатные кресла из гостиной хозяйки.

Преодолеваю три ступеньки и настойчиво нажимаю на кнопку звонка.

Ирина Петровна распахивает дверь — бледная, похудевшая. Она удивленно разглядывает мое лицо и охает:

— Владуся! Какими судьбами! — Ухватив за ремень завязанной на талии косухи, она втаскивает меня в прохладу прихожей и выдает тапочки. — Ты почему без предупреждения? Мы ведь чуть не разминулись!

Избавляюсь от сумки, трости и промокших кедов и следую за ней в дом.

— Вы не отвечали на сообщения, вот я и… — Пялюсь на голые стены, остатки мебели в чехлах, гардины без штор, и эхо разносит отголоски моей фразы по пустым комнатам.

Ирина Петровна усаживает меня на накрытый белой тканью диван и опускается рядом.

— А что я должна была ответить, Влад? Мне нечего было сказать… — Она смотрит в упор, и я краснею. — Обидела ты меня, соплюшка. И разозлила. А потом я задумалась — почему так близко к сердцу приняла твою истерику?

— Простите! — бормочу я, но она не дает мне пуститься в раскаяния.

— Да потому, что ты была права. Я бы так и торчала здесь, потихоньку спиваясь. Но жизнь одна, и нельзя так бездумно плыть по течению. В общем, дом я продала. Сегодня часть вещей увезет к себе Володя. А завтра… все. Передаю по акту ключи.

— Неужели моя заслуга в том, что вы решились на такие перемены? — Я рада новостям. Несмотря на то что мне нравилось бывать у Ирины Петровны, это место не подходило ей.

— Не только… — Она медлит и нервно крутит золотой перстень на мизинце. — Я ведь беременна. Под старость лет.

— А сколько вам? — пораженно шепчу и пытаюсь прикинуть ее возраст.

— Сорок два. Володе на десять лет меньше.

Я подпрыгиваю и принимаюсь увещевать:

— Вы будете хорошей мамой! Я мечтала о такой… И Володя, он же вас любит! Разница ничего не значит. Я вот тоже замуж выхожу. Несмотря на шрамы.

В ее глазах загорается любопытство:

— За того мальчика?

— Да. Приехала пригласить вас с Володей на скромный праздник. Ничего особенного — ЗАГС и посиделки с шашлыками на природе. Мы пока еще не заработали на пышное торжество.

За разговорами мы упаковываем остатки вещей, готовим еду в единственной уцелевшей кастрюле, плотно обедаем и до позднего вечера гоняем на веранде травяные чаи.

После душа отправляюсь в полюбившуюся мне комнату для гостей. На мое счастье, в ней осталась кровать — Ирина Петровна справедливо заметила, что эта рухлядь не переживет переезда.

Сушу волосы полотенцем, поправляю длинную футболку Паши, сажусь и утопаю в мягкой перине. Из джинсов, висящих на тронутой ржавчиной спинке, достаю телефон и отправляю Паше ворохи смайликов с пожеланием спокойной ночи.

Влезаю под одеяло и сквозь окно в потолке смотрю на квадрат темного неба с россыпями звезд.

Завтра меня подбросят до узловой станции, и я вернусь на электричке домой.

Нам с Пашей предстоит напряженная неделя — нужно выбрать кольца и платье, завершить ремонт, приступить к работе. А потом — жить и находить радости в привычной повседневности: гулять по паркам, пускать самолетики с крыши, пить черный кофе в уютной кофейне, разговаривать по душам. Любить друг друга до старости — в горе и в радости, и ничто не сможет разлучить нас.

Уставшие веки смыкаются, тело цепенеет, меня поглощает вязкий сумбурный сон.

Сказочная явь взрывается радугой в мутных струях фонтанов, пронзительными криками стрижей над крышами, урчанием моторов и гулом людских голосов.

Вокруг мой город, но он отличается цветом фасадов, старыми домиками на месте огромных новоделов, буйной растительностью вместо аккуратно подстриженных кустов. «С Новым 2003…» — поздравляет обрывок потухшей гирлянды, свисающей с проводов.

В этом городе непривычно много воздуха и света.

Не похожа на себя и я.

Разноцветные локоны развеваются на ветру, струятся по спине и плечам, подол легкого платья гладит колени — я бегу на здоровых сильных ногах, и чья-то теплая рука крепко сжимает мою руку. Сбитые костяшки, рельеф вен, белая футболка на широких плечах… Сорока. Он материален. Он жив, и я дотрагиваюсь до него!

Пьяный аромат цветов заполняет легкие, слезы катятся по щекам, невозможная любовь не вмещается в груди, вырываясь из нее визгом восторга.

Сорока оглядывается и подначивает:

— А быстрее слабо? — Он тянет меня за собой.

Захожусь звонким смехом, разгоняюсь и кричу:

— Мне ничего не слабо!!!

Кварталы сменяются пустырями, странно одетые хмурые люди расступаются перед нами, мелькают надписи и лозунги на бетонных заборах, под подошвами хрустит бутылочное стекло.

— Мое желание исполнилось: я без трости, и ты жив! Как такое возможно?!! — Я спотыкаюсь и едва не падаю, Сорока замедляется и отпускает мои пальцы.

— Нет в этом мире ничего невозможного! — Он переводит дыхание и, смерив меня загадочным взглядом, вдруг раскрывает объятия. — Ты такая красивая… Мы хотели обняться. Так давай!

Зажмуриваюсь и, задохнувшись от радости, бросаюсь в них. Но осознаю вдруг: наше время на исходе. Сейчас мы прощаемся навсегда.

— Пожалуйста, пойдем со мной. Я покажу тебе наш новый город. Там тебя ждут… — Я захлебываюсь рыданиями и дрожу; в прекрасное сновидение врываются крики петухов, разговоры Ирины Петровны и Володи, но я продолжаю исступленно умолять, уткнувшись в плечо Сороки: — Я прошу!

Между явью и сном он целует меня в макушку, отстраняется, прячет руки в карманы драных джинсов и долго смотрит мне в глаза.

— Нет, Влада. Дальше беги без меня. — Он сдувает с лица высветленную челку и широко и светло улыбается. — А я навсегда останусь там, где был счастливым.

* * *

Ушедшим слишком рано посвящается.

Конец.

февраль 2019 — май 2020.

Content

Услышь мою тишину

1

3

2

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59