Энни Пру

Почтовые открытки

Роберте

«Но именно это мне больше всего в нем и нравилось. Он приспособился к тому, что балки падают, а когда они падать перестали, он приспособился и к тому, что они больше не падают».

Дэшил Хэммет. «Мальтийский сокол»[1]

Annie Proulx

POSTCARDS

© Annie Proulx, 1992

© Перевод. И. Доронина, 2022

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

Часть I

1

Блад

Еще не поднявшись, он знал, что уже в пути. Даже содрогаясь от непроизвольного оргазма, он знал. Знал, что она мертва, знал, что он в пути. Даже стоя на дрожащих ногах и пытаясь проталкивать медные пуговицы в тесные петли, он знал: все, что он сделал или о чем думал в этой жизни, придется начинать сначала. Даже если удастся замести следы.

Ему не хватало воздуха, стоя на подкашивающихся ногах, он хватал его ртом, задыхаясь и хрипя. Ошеломленный. Как будто получил удар под дых. Кровь молотом стучала у него в горле. Все вокруг, кроме этого судорожного дыхания и неестественно обострившегося зрения, словно бы перестало существовать. Ряды можжевеловых зарослей текли через поле словно водяные струи; серебристые клены обступали змеившуюся между ними каменную ограду.

Он подумал, что позади Билли стена поднимается вверх по склону, подумал просто так, вспомнив, что иногда чинил ее, укладывая обратно камни, вывалившиеся из-за морозов и разрастающихся корней. Теперь он видел все, как картинку, нарисованную резкими чернильными штрихами: скалы, прошитые сморщенными нитями кварца; покрытые мхом бугры, похожие на приподнятые в удивлении плечи; почерневшую древесину под сгнившей корой; алюминиевый блеск сухостоя.

В стене зияла дыра от вывалившегося камня, размером и формой напоминавшего заднее сиденье автомобиля, под ним – ком земли, обозначающий вход в покинутую лисью нору. О боже, это не его вина, но ведь скажут, что его. Он схватил Билли за щиколотки и оттащил к стене. Не в силах взглянуть на ее лицо, закатил под камень. Ее тело уже приобретало восковую бледность. Текстура ее спустившихся чулок, контуры ногтей светились тем люминесцентным холодом, который свойствен недавно преставившемуся в последний момент перед тем, как его пожрет пламя или вода засосет на дно. Под камнем имелось пустое пространство. У нее откинулась в сторону рука, вялая, со сжатыми пальцами, как будто она держала в ней ручное зеркало или флаг в честь Четвертого июля[2].

Испепеляющий шок инстинктивно нашел разрядку в физическом усилии, это был ответ психики на нежелание сознавать содеянное, на неутихающую зубную боль, на суровую погоду, на чувство одиночества. Он восстановил над ней стену, неосознанно имитируя естественное беспорядочное скопление камней – сработал защитный рефлекс. Когда тело оказалось полностью погребено под камнями, он набросал сверху опавших листьев, веток и сучьев, разровнял ногами и замел веткой след волочения.

Теперь обратно – по полю, держась поближе к забору, но иногда все же невольно оступаясь в сторону. Он не чувствовал собственных ног. Солнце начинало садиться, октябрьский день клонился к вечеру. Столбы забора, обозначавшего границу между полями, мерцали, как отполированные штыри, хмурый свет покрыл его лицо медно-красной маской.

Трава вилась вокруг его ног, лиловатые ости распахивались, выстреливая градом семян. Далеко внизу, напротив тополиной рощи, он видел дом, отлакированный оранжевым светом, – ни дать ни взять картинка, выгравированная на металлической пластине. Провисшая крыша отбрасывала нежную, как цветение плесени, изогнутую тень, от которой листва деревьев казалась гуще.

Добравшись до сада, он опустился на колени и долго-долго вытирал руки о жесткую траву. Плодовые деревья полуодичали от ливней и забившего сад сухостоя. В нос бил запах гниющих фруктов. «Если удастся замести следы», – повторил он, с трудом втягивая воздух через сведенное судорогой горло и видя перед собой не то, что случилось там, у стены, а своего деда, опрыскивающего дерево бордоской жидкостью: длинная струя шипит в листве, облачка отравленной яблонной плодожорки взметаются в воздух, как языки пламени; женщины и дети, в том числе он сам, стоя на лестницах, снимают яблоки; лямка от корзины врезается в плечо; пустые корзины из расщепленной дубовой коры стоят под яблонями; когда они заполняются до краев, мужчины грузят их на тележки и везут в холодное хранилище; старик Роузбой, с голой покатой шеей, в грязной остроконечной шляпе, похожей на снабженный полями допотопный фильтр для патоки, постукивая по днищу бочки, серьезно повторяет снова и снова: «Не надо торопиться, одно гнилое яблоко портит всю чертову бочку».

Вечерняя мгла поднималась от заросших лиственным лесом склонов и обесцвечивала небо, придавая ему вид грязной шелковой юбки. Он видел и слышал все с суровой четкостью; а вот то, что произошло наверху, под стеной, казалось смутным. Койоты, вытянувшись цепочкой вдоль утиного болота, перекликались жуткими завываниями. Перебирая влажной ладонью голые жерди – подпорки для фасоли, он прошел через увядший огород. Мошкара, словно облачка бледной пыли, клубилась вслед за ним.

Возле угла дома он остановился и помочился на почерневшие стебли кентерберийских колокольчиков Джуэл. Семенные коробочки затрещали, как погремушки, и легкий пар дрожащей тенью поднялся у его ног. Одежда не грела. Серые рабочие штаны были испачканы землей на коленях, утыканы застрявшими в ткани семенами травы и шипами ежевики, куртка обсыпана шелухой древесной коры. Расцарапанная ее ногтями шея саднила. Мерцающий образ ее ногтей сверлил ему мозг, он старался прогнать его. Свиристели шуршали в жесткой листве, словно кто-то разворачивал там папиросную бумагу. Из кухни до него доносился голос Минка, похожий на звук шлепающихся пластов распахиваемой земли, ему отвечал приглушенный ровный голос Джуэл, его матери. Казалось, все было как прежде. Билли лежала там, под стеной, но было ощущение, что ничего не изменилось, если не считать его сверхобострившегося зрения и спазма, который он ощущал где-то за грудиной. С провисшего шпагата, натянутого между двумя столбами крыльца, свисали бобовые плети, и он видел каждую прожилку, рассекающую листья, и прячущиеся в тени лиственных складок выпуклости стручков. Трещина на расколовшейся тыкве с измазанной землею «попкой» походила на раззявленный рот. Открывая сетчатую дверь, он раздавил ногой листок.

В углу у входной двери стояла проволочная корзинка для яиц. Из-под корзинки, наполовину заполненной бледными яйцами, сочилась и затекала под рабочие ботинки Минка вода. С гвоздей свисала вонючая рабочая одежда, куртка Даба и его собственная джинсовая куртка с оторванным карманом, напоминавшим разверстую рану. Он вытер ноги о кусок мешковины и вошел.

– Почти вовремя. Вы с Дабом, Лоял, никогда не поспеваете к столу вовремя, всегда вас ждать приходится. Твержу тебе это с тех пор, когда тебе было четыре года. – Джуэл пододвинула ему миску с луком. Ее ореховые глаза терялись за бликующими стеклами очков. Валик мышц, подпиравший ее нижнюю губу, был твердым, как дерево.

На кухонном столе по кругу были расставлены белые тарелки, таким же кругом рот Минка обрамлял жир. Лицо его заросло щетиной, красивой формы губы чуть провалились из-за недостающих зубов. На клеенке цвета яичного желтка лежали тусклые столовые приборы. Зажав в ладони разделочный нож, Минк приготовился резать окорок. Окорок пах кровью. По полу тянуло холодом, где-то в стене сновал хорек. На холме в нескольких милях вдали чердачное окно поймало последний луч света, заполыхало на несколько минут и померкло.

– Передавай тарелки. – Голос у Минка стал глухим после случившейся за несколько лет до того аварии на тракторе, судя по всему, что-то защемилось тогда у него в глотке. Изрезанная вдоль и поперек белыми линиями шея Минка напряглась, он приступил к нарезанию окорока. Надпись на верхней части его фартука гласила: КРЕПКИЙ ОРЕШЕК. Красные ломти шлепались с ножа на тарелки, от жара трещинки на глазури разбегались, как вставшие дыбом волосы. Стальное лезвие ножа было узким от многочисленных заточек. Добравшись до кости, Минк стал действовать осторожно: истончившееся лезвие легко могло сломаться. Взглядом бледно-голубых, как разбавленное молоко, глаз он окинул стол.

– Где Даб? Шалопай чертов.

– Не знаю, – ответила Джуэл. Выпрямившись на стуле, она жесткими, огрубевшими руками, похожими на пучки морковок, вытрясала перец из стеклянной перечницы в форме собачки. – Но вот что я тебе скажу. Кто опаздывает к ужину, рискует остаться без него. Я готовлю еду для того, чтобы ее съедали горячей. А никто даже и не думает утруждаться, чтобы сесть за стол, пока она не остыла. Это всех касается: не пришел вовремя – об ужине забудь. Будь ты хоть самим святым Петром. Мне начхать, если Даб снова сбежал. Он думает, что может приходить и уходить, когда ему заблагорассудится. Ему плевать на труды, затраченные другими. А мне плевать, даже если Уинстон Черчилль со своей поганой толстой сигарой захочет с нами поужинать, мы никого ждать не будем. Если что-нибудь останется, значит, ему перепадет, но я не думаю, что что-нибудь останется.

– И я не думаю, – прищурившись, сказала Мернель. Ее косички, сложенные вдвое петельками, были закреплены резинками для волос, перед сном снимать их было больно, у девочки были слишком крупные для ее лица зубы и фамильные руки с кривыми пальцами и плоскими ногтями, и еще она неуклюже сутулилась, как Минк.

– А вас, мисс, никто не спрашивает. Заработала чуток денег на чечевичных стручках – и считаешь, что можешь в каждый разговор встревать? Вот как деньги портят человека. Хорошо, что меня нечем портить – у меня их нет.

– Я занимаюсь и другими хорошими делами, не только чечевичными стручками, – высокомерно сказала Мернель. – На этой неделе у меня три важных дела. За чечевицу я получила шесть долларов, мне прислал письмо сержант Фредерик Хейл Боттум из Новой Гвинеи, потому что нашел мою записку с пачкой сигарет в посылке, которые мы собирали в воскресной школе, и еще наш класс едет в Бартон на детективный фильм. В пятницу.

– И сколько чечевичных стручков ты собрала за эти шесть долларов? – Минк снял свою рабочую кепку и повесил на ушко́ в спинке стула. Копна волос высвободилась, и ему приходилось постоянно дергать головой влево, чтобы волосы не падали на глаза.

– Сотни. Тысячи. Тридцать мешков. А вот угадай, папочка, что еще! Некоторые ребята сдавали зеленые стручки, и им за них платили по десять центов за мешок. А у меня все были правильные, сначала высушенные на сеновале. Единственный, кто собрал больше меня, это старик из Топандера. Семьдесят два мешка. Но ему же не надо ходить в школу. Он может целый день валять дурака и собирать чечевицу.

– А я-то все гадаю: какого черта там, наверху, везде разбросаны чечевичные стручки. Сначала решил, что это Лоял придумал дешевый корм для коров. Потом, что это что-то для украшения.

– Пап, из чечевицы не делают украшения.

– Нет, конечно, черт возьми. Стручки, шишки, кукурузные зерна, яблоки только добавляют для красочности. Я видел женщин и девочек, которые обычные сенные грабли превращали в украшения с помощью гофрированной бумаги и плюща.

На несколько дюймов приоткрылась дверь, и в кухню просунулось раскрасневшееся толстощекое лицо. В гуще курчавых волос светилась проплешина – как полянка в лесу. Мальчик притворялся виноватым. Встретившись взглядом с Джуэл, он наигранно изобразил страх, бочком протиснувшись в комнату и защищая лицо согнутой рукой, – как будто ожидал удара. У него были мощные бедра и стригущая походка низкорослого мужчины. Он отлично сознавал свою роль домашнего клоуна.

– Мамочка, не бей, я никогда больше не буду опаздывать. В этот раз ну никак не получилось. Правда. Я разговорился с одним парнем, он сказал, что его жена была с теми, кто находился на горе Верблюжий Горб, когда упал тот бомбардировщик, они искали – может, кто выжил.

– Дай-то бог! – вставила Джуэл.

Даб развернул стул и оседлал его, положив единственную руку на спинку, пустой левый рукав, обычно заткнутый в карман куртки, сейчас болтался свободно. За правым ухом была заложена сигарета «Кэмел». На миг Джуэл вспомнила, какими красивыми были его предплечья: упругие мышцы, крупные мужские вены, похожие на прочные изящные ветви. Минк нарéзал ломоть окорока на кусочки и свалил их на тарелку Даба.

Лоялу казалось, что кухня сужается в перспективе, как на картине, где изображены волокнистый окорок, плющ двух оттенков зеленого на обоях, связка кукурузных початков, скрепленная проволокой и свисавшая над плитой, слово «Комфорт» на дверце плиты; на гвозде, вбитом в стену, – старая сумка Джуэл, в которой хранились счета и письма, на другом гвозде – огрызки карандашей в банке из-под пряностей, подвешенной на шнурке; нарисованный Мернель флаг, прикрепленный к двери кладовки; стеклянная дверная ручка-набалдашник; медный крючок и глазок; грязная кретоновая занавеска на провисшем шнурке, закрывающая нишу под раковиной; мокрые следы на линолеуме – все плоское и детальное, но удаляющееся от него, как опавшие листья по течению реки. Ему показалось, что он никогда раньше не видел черных ирландских волос Минка, таких тонких, что он не мог разглядеть отдельных волосинок, цветастого рисунка на мамином фартуке, того, как грузно она наклоняется вперед, ее крючковатого носа и круглых ушей – у них у всех такие же круглые уши, у всех до единого, подумал он, стараясь гнать от себя мысли о том, что́ лежало там, под стеной.

Даб наложил себе в тарелку картофельного пюре, полил его желтой подливкой и, орудуя вилкой, стал есть. Вынутую изо рта жвачку он приклеил к краю тарелки.

– Тот самолет летел над горой. Одно крыло зацепилось за льва, а потом он вдруг перекувыркнулся, крылья у него отломились, потом хвост, а кабину мотало так и сяк, пока она летела полмили до земли. Знаете, что я вам скажу? Это просто чудо, что тот парень выжил, парень был из Флориды, он лежал на снегу, вокруг него – кишки, руки, ноги от девяти мертвецов, а на нем – только несколько царапин и ссадин, он даже ничего себе не сломал. Этот парень раньше никогда не видел снега.

– За какого еще такого льва он зацепился? – спросила Мернель, представляя себе настоящего зверя, живущего в снежных горах.

– Ну, за верхушку горы, она похожа на льва, который приготовился прыгнуть, правда, некоторые считают, что она больше похожа на часть верблюда. Те, кто за льва, хотели назвать ее Крадущимся Львом, а те, кто за верблюда, – Верблюжьим Горбом. Это просто скала там, наверху, из гранита типа А. Выглядит как куча камней. На самом деле не похожа ни на верблюда, ни на льва, ни на дикобраза. Тебя что, ничему не учат в школе?

– Последний год или около того был кошмарным, столько всего страшного случилось. Война. Дочка Чоудеров ткнула себя иголкой в глаз. Это было ужасно. А та бедная женщина в ванне в гостинице! – Джуэл издала свой фирменный жуткий вздох и уставилась куда-то, где произошли эти печальные события, которые она с виноватым видом смаковала. Глаза у нее были полузакрыты, тяжелые запястья покоились на краю стола, вилка лежала на тарелке.

– А как насчет всего глупого, что случилось? – сказал Минк, слова мешались у него во рту с картошкой и окороком, впалые щеки выпячивались, когда он жевал. – Помнишь того дурака, который принес в кухню банку с порохом и поднес к ней спичку, чтобы посмотреть, загорится ли порох? Одна такая глупость – и полгорода в огне, а его брат и вся семья разорваны на куски.

– Черт, это что? – сказал Даб, выуживая что-то из картофельного пюре у себя в тарелке. – Что это такое, черт возьми? – Он продемонстрировал всем окровавленный кусочек пластыря.

– О господи, – воскликнула Джуэл, – выкинь все с тарелки, положи себе другого пюре. Я порезала палец, когда чистила картошку, а потом, когда накрывала на стол, заметила, что пластыря на пальце нет. Должно быть, соскользнул, когда я мяла пюре. Дай сюда, – сказала она, вставая и вываливая пюре из тарелки Даба в свиное ведро для объедков. Она двигалась быстро, ее маленькие пятки при каждом шаге выглядывали из мужских ботинок на шнурках, с наборными каблуками.

– А я уж представил себе на минуту, – сказал Даб, – что картофелины были с тряпичной кожурой.

– Даб! – одернула его Джуэл.

– Нет, я не понимаю, – сказала Мернель. – Не понимаю, что́ бомбардировщик делал возле Верблюжьего Горба. Там, на Верблюжьем Горбе, немцы, что ли?

Даб расхохотался своим дурацким смехом, широко открыв рот. Мернель увидела отросточек у него в глотке, черные гнилые пятна на зубах и голые десны слева, там, где «умельцы» выбили ему зубы.

– Не волнуйся насчет немцев. Даже если бы они переплыли океан, какого ляда им делать на Верблюжьем Горбу? «Ах, Ханс, я ищу эту проклятую ферму и эту опасную Мернель, которая собирает чечевичные стручки». – Ухмылка повисла на лице Даба, как кончик мокрой веревки.

Еда лежала на тарелке Лояла нетронутой, так, как ее шлепнул на нее Минк: кусок окорока немного свешивался за край, пюре возвышалось горкой, словно одинокий айсберг среди замерзшего моря.

Лоял встал, свет керосиновой лампы освещал его по грудь, лицо оставалось в тени. Его испачканные травой сомкнутые пальцы были прижаты к столу.

– Я должен кое-что сказать. Нам с Билли острочертело это место. Сегодня вечером мы уезжаем. Она меня уже ждет. Мы отчаливаем и направляемся на Запад, где-нибудь там купим ферму, начнем все по новой. У нее правильная идея. Она говорит: «Я даже не буду пытаться встретиться со своими. Буду счастлива никогда больше никого из них не увидеть». Она просто уезжает. Хочу расставить все по своим местам, чтобы вы знали. Я пришел на этот чертов ужин не затем, чтобы слушать все это дерьмо про немцев и картошку. Я пришел, чтобы забрать свои деньги и свою машину. И сказать ее родне, что она уехала и не желает с ними даже попрощаться.

Произнеся это вслух, он понял, что именно так им и следовало поступить. Сейчас это казалось настолько просто, что он не понимал, почему раньше так артачился.

Воцарилась тишина. Вокруг стола словно бы повис диссонирующий звук, как будто кто-то вслепую ударил по клавишам пианино отрезком трубы.

Минк привстал, волосы упали ему на глаза.

– Что ты несешь, черт возьми? Это у тебя шуточки такие? Единственное, что я слышу от тебя десять последних лет, это что́ ты думаешь по поводу того, как нужно управлять этой фермой, а теперь ты говоришь, что бросаешь ее, так, будто речь идет о том, чтобы сменить рубашку. За эти десять лет ты мне плешь проел разговорами о том, что́ бы ты хотел сделать с этим местом, как ты мечтаешь заменить джерсейскую породу коров на голштинскую, «купить доильный аппарат, как только нам проведут электричество после войны, и специализироваться на молочных продуктах», приобрести отгонные пастбища и люцерновые луга под покос, построить силосную башню, выращивать больше зерна, сосредоточиться на коммерческом молочном производстве. Это, мол, будет приносить доход. Надо вкладывать время и средства в молочное хозяйство, отказаться от большого сада, от свиней и индюшек, покупать еду – быстрее и экономичней. Не могу поверить, что теперь ты говоришь совершенно другое. Ты же мне все уши прожужжал. А теперь – вот это? И ты думаешь, что я это проглочу, как кусок сладкого пирога?

Эй, мистер, я тебе напомню, что́ еще ты мне твердил. Ты постоянно ныл, что можжевельник захватывает поля, часами талдычил про сад, про то, что разросшиеся корневища, сухостой, дикие елки забивают поросль в сосновом углу, что западные луга три года не кошены, завалены древесным мусором. Вот что ты говорил. Жалел, что в сутках не сорок светлых часов, чтобы успеть побольше сделать.

Лоял его почти не слышал, но отчетливо видел мягкие складки, бегущие от крыльев его ноздрей к уголкам рта, натянутые шнуры сосудов на его шее, думал о блестящих алых струях прямо под кожей, о набухших кровью артериях толщиной с палец, о хрусте ребер – когда он врезал ногой по лисьей груди.

– Ты не можешь бросить нас один на один с этой фермой, – сказал Минк глухим голосом, в котором наряду с гневом послышалась жалость к себе. – Господи Иисусе, у твоего брата только одна рука, у меня не осталось здоровья, после того как меня переехал трактор. Будь я здоров, я бы выбил из тебя эту дурь. У тебя совсем крыша съехала? Скажи на милость, как мы с Дабом одни сможем, черт возьми, доить вручную девятнадцать коров, в том числе двух твоих проклятых голштинок и ту, что лягается? Господи, ненавижу, как она смотрит. Сукин ты сын, мы же просто не справимся.

Черт побери! Ладно, голштинки – хорошие коровы, лучше, чем эти недомерки-джерси. Они дают почти вдвое больше молока, чем джерсейские. – Он с облегчением ударился в старый спор. – Но ты посмотри, сколько они жрут. И молочного жира у них вполовину меньше, чем у джерсейских. Джерси созданы для здешних мест. Наших скудных пастбищ им достаточно, чтобы дела на ферме шли хорошо. Они выносливые. И вот что еще я тебе скажу: не успеешь ты и шагу ступить с фермы, как тебя прихватят за задницу и наденут на тебя мундир. Идет война, если ты не забыл. Работа на фермах сейчас очень важна. Забудь о Западе. Ты что, газет не читаешь? И радио не слушаешь? Пыльный котел[3] высушил и сдул все фермы на Западе. Никуда ты не поедешь!

Даб ловко чиркнул спичкой о ноготь большого пальца и закурил сигарету.

– Мне пора, – сказал Лоял. – Я должен ехать. В Орегон или в Монтану – куда-нибудь.

– «Заведи свою пластинку снова, Чарли, всем нам нравится под нее танцевать», – пропел Даб, выпуская дым из ноздрей.

Джуэл обхватила лицо ладонями и провела ими вниз по щекам, от чего лицо ее вытянулось, и за стеклами очков стала видна красная изнанка нижних век.

– Не знаю… – сказала она. – А как же армейский ужин, который мы устраиваем в субботу вечером? Большой ужин с тушеной говядиной, на армейский лад, с самообслуживанием. И я надеялась, что в воскресенье утром ты меня отвезешь в церковь. Может, останешься? И Билли всегда работает там за повара и раздает еду. Ради этого она должна остаться.

– Именно Билли настояла, чтобы мы уехали сегодня. На то имеется причина. Уговаривать нас бесполезно. – Лоял резко наклонился над столом, в просвете между разошедшимися бортами рубашки показались курчавые черные волосы на бледной синеватой коже.

– Боже милостивый, я все понял! Ты ее обрюхатил. И она хочет сбежать отсюда, чтобы никто не узнал. Для таких, как ты, парней, которые, едучи по глубокой колее, загоняют себя в тупик и потом не могут развернуться обратно, существует название, но я не стану повторять его в присутствии твоих матери и сестры.

– Эй, Лоял, – вставил Даб, – если ты уедешь, ферме хана.

– Да, я знал, что будет тяжело – все равно что вариться в кипящем говне, но не знал, что будет настолько плохо. Неужели вы ничего не понимаете? Я уезжаю!

Он взбежал по лестнице в комнату со скошенным потолком, которую делил с Дабом, оставив позади нетронутый окорок на своей тарелке, перевернутый стул, отлетевший от стола, когда он вскакивал, лицо Мернель, отражавшееся в засиженном мухами зеркале. Схватив старый чемодан, он открыл его и швырнул на кровать. Потом, сжимая в руках скомканные рубашки, с минуту стоял над чемоданом, распахнувшим свой зев, словно в крике. Внизу все больше распалялся Минк, теперь его голос ревел, что-то хлопало и гремело – то ли дверь, то ли что-то в кладовке. Лоял бросил рубашки в чемодан и в этот момент понял, что все сместилось, дорога его жизни отклонилась от основного пути; не в тот миг, когда Билли с глухим стуком рухнула на землю под необузданным слепым порывом его похоти, а сейчас, когда рубашки вялой кучей хлопка упали в чемодан.

В шкафу он нашел спрятанную в ботинок бутылку Даба, покрепче завинтил на ней пробку и тоже швырнул в чемодан; перекинув жесткий ремень через замо́к и застегнув его, он зашагал вниз через две ступеньки; внизу слышался стук молотка, это Минк, сукин сын, заколачивал гвоздями входную дверь, чтобы он не мог выйти.

Несколько секунд – и Лоял оказался на другом конце комнаты, ногой вышиб окно, переступил через осколки стекла и вышел, оставив позади все: свои капканы, выносливых маленьких джерси, двух голштинок с тяжелыми телесного цвета выменами, промасленные тряпки Даба, запах старого железа в глубине сарая и стену там, наверху, перед лесом. Эта часть жизни закончилась. Закончилась в спешке.

* * *

По дороге в город он думал, какой горькой шуткой все обернулось. Билли, вечно зудевшая о том, чтобы уехать, вырваться, начать все сначала, оставалась на ферме. А он, никогда не представлявший себе жизни за пределами фермы, никогда ни о чем другом не мечтавший, покидает ее, вцепившись в руль автомобиля.

Что-то вреза́лось ему в ягодицу, он ощупал сиденье и нашел новую забаву Мернель – закрученную бакелитовую свистульку, покрытую многочисленными сколами от того, что ее долго пинали ногами по полу. Наклейки по ее бокам изображали осликов, несущих корзины с кактусами. Он начал крутить ручку, чтобы открыть окно, но стекло снова перекосило, и открылась только небольшая щель, поэтому он швырнул свистульку на заднее сиденье.

Уже смеркалось, но в низине, где луга оттесняли деревья в стороны, он притормозил, чтобы бросить на них последний взгляд, стараясь заглушить непроизвольные вспышки воспоминаний о том, что случилось. Случилось и стало бесповоротным.

Место выглядело как застывший на открытке пейзаж: дом и хлев, похожие на черных овец в океане полей, небо – как мембрана, поддерживающая последний свет дня; размытые окна кухни, а за строениями – поле, обширное, акров в двадцать, простирающееся к югу, распахнутое на две стороны и пересеченное почти точно посередине водной артерией, словно открытая Библия со страницами площадью по десять акров. Он выудил из чемодана бутылку Даба и глотнул холодного виски. Красивое пастбище, четыре или пять лет ушло у него на то, чтобы довести его до ума, Минк не вложил в него ни капли своего труда, все сделал он сам: осушил болото, обработал землю золой, засеял клевером, три года перепахивал, чтобы восстановить плодородие почвы, раскислить ее, потом посеял люцерну, ухаживал за ней, любовался тем, как растет этот питательный вкусный корм. Вот почему повысилась жирность молока у коров. Минк для этого не сделал ничего, только он, Лоял. Лучшее пастбище в окру́ге. Именно поэтому он и захотел подняться выше можжевеловых зарослей – не затем, чтобы сделать то, чего он, по ее мнению, хотел, а чтобы взглянуть на свои угодья сверху, пусть Билли и было плевать на пастбище, и она не могла отличить хорошее пастбище от плохого.

– Все это я сто раз слышала, – сказала она. – По мне, так оно ничем не отличается от любого другого дурацкого пастбища. – Она покачала головой. – Не знаю, Лоял, получится ли у меня с тобой что-нибудь.

В тускнеющем свете поле выглядело как темно-зеленый мех.

– Ты видишь его в последний раз, – сказал он себе, сунул бутылку Даба в бардачок и тронул машину на первой скорости. Краем глаза он уловил белую точку посреди поля. Слишком большую для лисы и не похожую абрисом на оленя. Ни одного пня в поле тоже не было.

Он был уже в четырнадцати милях от дома, на середине моста, когда пришлось нажать на тормоза, чтобы не наехать на какое-то покрытое шерстью бездомное существо, и тут он вспомнил: пес. Пес наверняка сидел в поле, точно в том месте, где он велел ему сидеть. Он по-прежнему ждал его. Господи Иисусе!

2

Месть Минка

Топая от неутоленного гнева, прихрамывая, Минк метался по дому, расшвыривая вещи Лояла: модель аэроплана, висевшую на гвозде в передней, школьную фотографию в покоробившемся паспарту с позолоченным обрезом – Лоял, единственный в классе мальчик с курчавыми волосами, красивый, – стоявшую среди других рамок и шкатулок для пуговиц на черешневом столике с бортиком в парадной комнате. Ленточки 4H[4] за телят – красные, белые, синие, пришпиленные к куску прислоненного к стенке картона; аттестат об окончании старшей школы, с надписью, сделанной черными готическими буквами и свидетельствующей о том, что Лоял прошел полный курс обучения по ведению сельского хозяйства, агрономии и труду; тяжелый синий учебник по молочному производству, оставшийся от единственного года, который он проучился в сельскохозяйственном училище; сертификат о проведенной культивации пастбища, газетная вырезка с фотографией, на которой мистер Фуллер, окружной агент[5], вручает Лоялу этот сертификат, – все это Минк смел на пол.

Рабочую куртку Лояла он запихнул в кухонную плиту, его оставшуюся нетронутой еду свалил в помойное ведро. Дым просачивался сквозь сотни трещин в плите и, клубясь, стелился под потолком, пока, подхваченный потоком теплого воздуха, не вылетал в разбитое окно. Даб шарил за закрытой дверью кладовки в поисках куска картона, чтобы закрыть оконную брешь, а Джуэл, с красным лицом, сощурив глаза до узких щелочек, колдовала с заслонкой. Печная труба взревела, когда вспыхнул впитавшийся в куртку вонючий креозот, раскалив металл докрасна.

– Господи, ма, ты же раздуваешь огонь в дымоходе, опусти заслонку! – завопил Даб.

В этот момент Минк, внешне уже спокойный, но с горящими злобой глазами, спустился по лестнице с винчестером Лояла калибра.30-.30 в руке, хромая, прошел через кухню и открыл дверь. Даб предположил, что он собирается выбросить ружье в пруд, и решил позднее пошарить по дну картофельными вилами – авось повезет. Наверное, целый день уйдет на то, чтобы вычистить и смазать его, снова привести в рабочее состояние, но оно того стоит, ружье-то хорошее. Если опереть его о подоконник на сеновале, он сможет стрелять и добудет собственного оленя, как все другие. Он развернул картонную коробку, разорвал ее по сгибам, приставил лист к оконной раме и, придерживая левым коленом, стал прибивать гвоздями.

– Завтра я вырежу стекло и вставлю, если кто-нибудь поможет мне его разметить, – бодро сказал он, но лицо его оставалось бледным.

Джуэл, грузно согнувшись, сметала осколки, вывалившиеся куски замазки и пыль, ее цветастое платье задралось, стали видны сморщившиеся хлопчатобумажные чулки телесного цвета, выуженные из развала в «Монтгомери Уорд»[6].

– Ма, стекло попало в еду, им весь стол засыпан, – сказала Мернель. – И на крыльце большие осколки валяются.

– Прежде чем мыть тарелки, сгреби с них все, только не в свиное ведро. Придется отнести и вывалить где-нибудь подальше. Не знаю, могут ли куры клевать стекло, но боюсь, что да. Отнеси за огород.

Из хлева послышался громкий хлопок выстрела, потом еще один и после длинного интервала третий. Коровы подняли рев, как аллигаторы, – непрекращающееся мычание, топот, удары о столбцы стойл. И весь этот шум перекрывал рык «отца Авраама».

– Это черт знает что, – сказал Даб.

– Как можно такое сотворить! – дрожа и прижимая ладони к губам, прошептала Джуэл, наблюдая, как Даб идет к входной двери, сдергивает с гвоздя куртку, потом пересекает кухню обратно и направляется к дровяному сараю.

– Будь осторожен, – бросила она ему вслед, надеясь, что он знает, чего опасаться.

Мернель захныкала, не потому, что ей было жалко коров, а потому, что гнев всегда вырывался из Минка, как мощная струя воды из раскручивающегося шланга. В таком состоянии он мог всех их порубить топором.

– Возьми себя в руки и поднимайся наверх, спать, – сказала ей Джуэл, убирая тарелки со стола. – Быстрее, и без твоего нытья тут забот хватает.

Когда вошел Минк, Джуэл сидела за столом. Она заметила полоску седой щетины у него на щеке, которой еще утром не было. Не глядя, он зашвырнул ружье на крышу посудного шкафа, даже не почистив его, и сел напротив, спокойно положив руки на стол. Растрепанные волосы выбивались у него из-под кепки. Козырек торчал над глазами, как зловещий рог.

– Слава богу, доить придется теперь на две меньше.

На груди поверх рабочей куртки у него тянулась цепочка мелких капель крови.

* * *

Туман поднимался от речки, как театральный занавес. К середине утра деревья все еще стояли склоненными под тяжестью влаги и неподвижными. Все вокруг было покрыто бисерными капельками, от чего кора и листва, земля и вообще все краски природы казались бледными. От того, что Даб и Минк все время ходили туда-сюда, на крыльце образовалась темная дорожка, продолжавшаяся в жесткой траве, где на кончике каждой травинки висели мелкие жемчужинки росы. Крыша хлева растворялась в тумане, свиньи месили ногами кучу навоза, от чего на поверхность черной жижи поднимались воздушные пузырьки.

Минк еще до рассвета был на ногах. Джуэл с трудом продрала глаза, услышав рокот трактора, тащившего туши голштинок к болоту, где им предстояло стать добычей собак, лис и ворон. Тарахтенье мотора эхом отдавалось в тумане, обозначая путь трактора.

«Можно было хотя бы мясо себе оставить», – подумала она, гнев Минка представлялся ей таким расточительным, что она готова была пожелать ему сгореть в его собственном адском пламени, багровом, как окрестный пейзаж, увиденный сквозь красную целлофановую ленточку с сигаретной пачки. Мысль была не нова.

Сколько было в их жизни подобных случаев! Она помнила их все. Сбивающие с ног оплеухи, порки, которые он устраивал мальчикам, такие же, какие сам получал в детстве. Лоялу было, наверное, года три, он ковылял через грязный скотный двор в маленьких красных сапожках, жалобно мыча, как потерявшийся теленок, и цепляясь за подойник. Потом оступился в жидкий навоз, молоко расплескалось. Минк влепил ему затрещину прямо посреди скотного двора. «Я научу тебя смотреть под ноги, поганец! Я научу тебя не расплескивать молоко!» К тому времени, когда Лоял добрался до крыльца, его сломанный носик распух до размеров куриного яйца; две недели малыш ходил крадучись, чтобы не встретиться с Минком, и был похож на енота с черными кругами вокруг глаз. Когда Джуэл, придя в ярость, прибежала в коровник, Минк удивился: «Послушай, их надо учить смолоду. Приходится. Это же ради его собственной пользы. Я сам через это прошел. И голову даю на отсечение, что больше он никогда молоко не расплещет». Так и было.

А Даб! Сколько ему тогда было? Пять? Шесть? Вздумалось ему поесть под столом вместе с собакой, так Минк вытащил его оттуда за волосы, поднял в воздух и, встряхивая, зарычал: «Ты будешь есть нормально из тарелки или нет? Будешь?!»

Но она не могла долго держать на него зла, потому что он остывал так же быстро, как распалялся. Бладовский характер. У Лояла был такой же, взрывной. Только вскипел – и тут же мягкий, как масло.

Минк с Дабом задерживались в коровнике. Кухонные часы показывали девять, когда пришел Даб, с удовольствием, наслаждаясь вкусом горячего цикория, выпил чашку кофе из рябого кофейника, стоявшего в дальней части плиты, другую, со сколами, налил для Минка. Смена настроений в их семье происходила стремительно – словно летали туда-сюда костяшки на счетах. Злоба и напряжение быстро смягчались. Минк старался подавлять свое недовольство привычкой сына вечно где-то шляться и его непобедимым пристрастием к негритянской музыке и тем пластинкам «Роу-бой Хэрри», которые он тайком откуда-то приносил. Еще он ездил в Рутленд, в ресторан «Конг Чау», где в один присест съедал на три доллара овощей под каким-то крысино-коричневым соусом, а по воскресеньям напивался в придорожном баре «Комета» и лапал женщин своей единственной грязной рукой.

Даб, в свою очередь, глотал навязшие в зубах сентенции Минка по поводу невозможности вырваться из тисков тяжкого труда, которые тот вечно бормотал себе под нос, и мирился со святой верой отца в то, что скотоводческий аукцион – самое лучшее развлечение, о каком только можно мечтать. Даб сумел проглотить даже убийство голштинок.

В тусклом свете лампы их заскорузлые ладони соприкасались, как два куска дерева, когда Даб протягивал руку к полному ведру молока и передавал Минку пустое, после чего продвигался вперед, протирал бока и вымя следующей коровы и успокаивал Мирну Лой, которая вскидывала голову, все еще продолжая нервничать. Делая дело, они становились партнерами. Дополнительный груз работы, свалившийся на них без Лояла, сплачивал их. Даб шевелился быстрее; Минк доил и доил без перерыва: четырнадцать коров, семнадцать… руки у него болели, спина разламывалась, и Даб видел, чего ему стоил этот тяжкий труд. Впервые в жизни, глядя на Минка, он пожалел, что у него только одна рука.

Теперь, когда Лоял уехал, в нем поднялось что-то вроде тоски по отцовской привязанности, тоски, о существовании которой в себе он даже не подозревал, которая тихо и мирно дремала где-то глубоко под его кривляньями и отлучками и которая до этого момента никогда не искала удовлетворения. Хотя она и не вытеснила застарелой ненависти и того, что он твердил про себя как заклинание: «Я никогда не стану таким, как он».

Они работали молча, слушая про цены на яйца, вести с ферм, новости с войны, о которых вещал трескучий, засыпанный соломенной шелухой радиоприемник, работавший от большого хозяйственного аккумулятора и стоявший на полке за дверью доильного помещения. Пока работали, пока молоко струями било в ведро, они на время переставали быть отцом и младшим сыном и делались равными по отношению к этому нескончаемому труду. «Мы все наладим, все будет хорошо», – сказал Минк, не отвлекаясь от дойки, мышцы на его руках попеременно напрягались и опадали.

– Три с половиной часа дойки. Я доил, Даб таскал проклятое молоко. Только на молочное производство уходит до семи часов, плюс косьба и молотьба, чистка коровника, навоз нужно по полю разбросать, пока снег не выпал, завтра к семи часам надо отвезти сливки к шоссе, плюс остальные мелочи жизни, такие как копание картошки и заготовка дров. На этой неделе еще предстоит забой скота, придется этим заниматься всю ночь. Если бы я захотел составить список только тех дел, которые надо сделать срочно, в доме бумаги бы не хватило. Да и не знаю, сумел ли бы я карандаш в руке удержать, кажется, мои пальцы уже ничего, кроме коровьих сосков, держать не могут. Вам с Мернель придется заняться курами и снять сколько сможете яблок, еще картошку выкопать. Мернель придется школу пропускать – неделю или больше, пока со всем не управимся. Не вижу другого способа все это провернуть, кроме как перестать спать.

То, что говорил Минк, было правдой. Но от того, как яростно кривился рот Минка, Джуэл разозлилась.

– Если мы будем работать вне дома, придется тебе ужинать чем попало. Я не могу сворачивать шеи курам, ощипывать их, копать картошку, собирать яблоки, а потом идти в дом и готовить большой ужин. Ты не можешь позвать на помощь одного из сыновей твоего брата – Эрнеста или Норманна? – Она знала, что не может.

– Ну, тогда уж извини, если я не смогу заниматься молоком, потому что придется дрова заготавливать. Черт подери, мне нужен плотный ужин, и ты должна мне его готовить. – Он уже орал во всю глотку. – И – нет, я не могу позвать на помощь мальчишек Отта. Во-первых, Норманну всего одиннадцать лет, и силенок у него не больше, чем у мокрой соломины. А Эрни уже помогает Отту, но Отт говорит, что делает он это с такой же охотой, с какой принял бы яд.

В этот момент ей хотелось, чтобы он сам принял яд, и он знал это.

На дорожке, ведущей к дому, послышалось тарахтенье приближающейся машины. Джуэл выглянула в окно.

– Кто б сомневался, что они явятся. Это старуха миссис Ниппл и Ронни.

– Я – в коровник, – сказал Минк, хватая рабочую куртку.

От ссоры он раскраснелся, и Джуэл на миг увидела его молодым: молочная кожа под распахнутой рубашкой, сверкающие голубые глаза и прекрасные волосы. Сила, бурлившая в нем, самодовольный вид, с каким он расхаживал и одергивал комбинезон, чтобы освободить интимные части тела от натирающей ткани…

Они с Дабом дружной командой отправились через заднюю дверь в дровяной сарай. Скрипнула входная дверь. Толстые пальцы миссис Ниппл ухватились за ее край.

– Не стойте там, миссис Ниппл, входите, и Ронни тоже, – крикнула Джуэл, наливая воду в чайник. Когда-то в детстве старушка обожгла губы горячим кофе и с тех пор не прикасалась к нему, а когда пила чай, дожидалась, пока он совсем остынет. – Я так и думала, что мы вас скоро снова увидим.

Миссис Ниппл инстинктивно угадывала чужие невзгоды, как дикие гуси по сокращающейся долготе дня угадывают, что пора улетать. Она за много миль чуяла малейшие признаки раздора.

* * *

– После того, через что ей пришлось пройти, – как-то мрачным тоном сказала Джуэл дочери, – она, наверное, способна почуять, даже если на Кубе что-то будет не так.

– А через что ей пришлось пройти? – спросила Мернель.

– Это я тебе расскажу, когда ты вырастешь. Сейчас не поймешь.

– Скажи, – заныла Мернель, – я пойму.

– Не думаю, – ответила Джуэл.

* * *

– Ронни пошел в коровник поговорить с Лоялом и остальными, – сказала миссис Ниппл, бочком протискиваясь в дверь и мгновенно охватывая взглядом разбитое окно, кучу картофельных очистков в раковине, полуоткрытую дверь дровяного сарая, кривую улыбку Джуэл. Она нюхом учуяла запах ярости, дымок чьего-то отъезда. Сев на стул Минка, она даже сквозь толстую коричневую юбку ощутила тепло сиденья. Не было никакой нужды сообщать ей о том, что случилось. Она знала: Минк убежал в сарай, увидев, что она приехала.

Всем своим видом – от белых колечек перманента, сделанного в «Домашней парикмахерской Коринны Клонч», до блестящих слезящихся глаз, пышной груди, выпирающей задней части, которую не мог сдержать ни один корсет, и кривых ног, дугами расходящихся так далеко от таза, что ее походка напоминала раскачивающееся кресло-качалку, – она напоминала курицу, отложившую тысячу яиц. Даб как-то, хихикая, сказал Лоялу, что расстояние между ее бедрами, должно быть, не меньше трех ладоней и что она могла бы сесть на клайдсдейла[7], как прищепка с выемкой посередине на веревку.

Миссис Ниппл вздохнула, потрогала узкий осколок стекла на клеенке и произнесла, готовя почву для того, что должна была сообщить ей Джуэл:

– Похоже, кругом одни неприятности. Мало того, что приходится развозить собственные бумажные мешки по магазинам, так в прошлом месяце Ронни получил письмо от владельца молоковозов, в котором сообщалось, что они упрощают маршрут. Теперь они не будут подъезжать к каждой ферме. Если мы хотим продавать им сливки, мы должны сами доставлять их к шоссе. Ронни, конечно, это делает, но уж больно утомительная это работа и отнимает кучу времени. Думаю, он на этом много потеряет. Не знаю, как, по их представлениям, мы должны с этим справляться. Или вот еще золовка моей племянницы Иды, ну, вы помните Иду, она проводила у нас каникулы, когда Тут еще была жива, однажды все лето помогала мне по саду, собирала ягоды, яблоки и все такое прочее, и Ронни помогала с сеном. Ну, та самая, которую искусали шершни, свившие гнездо под тыквой. Теперь она живет в Шореме и написала мне, что ее золовку, миссис Чарлз Ренфрю, которая заведует в Бартоне столовой Ю-авто[8] – я там никогда не ела и, думаю, не доведется – и чей муж на фронте, служит в военно-воздушных силах, арестовали. Она застрелила парня, Джима-как-там-его, который работал электриком, из его собственного ружья. Кажется, он шастал, вынюхивал, заглядывал в окна, чтобы увидеть, что она делает, и много чего увидел. Она взяла повара себе в помощники, чтобы он подсоблял ей управляться со столовой, цветного парня из Южной Америки, она не говорила, как его зовут, но этот парень из электрической компании увидел, как миссис Чарлз Ренфрю целуется с поваром, и ворвался к ним с ружьем. Видите ли, он сам к ней неровно дышал. Говорят, она довольно хорошенькая. Так вот, она вырвала у него ружье и застрелила его. Насмерть. Когда ее арестовали, она все признала, но сказала, что это был несчастный случай. У нее шестеро детей, младшему всего четыре года. Бедные детишки. Об этом писали в газетах. Ужасно, правда? – Миссис Ниппл сделала паузу, чтобы дать возможность Джуэл вступить в разговор. Что могло быть хуже многочисленных преступлений миссис Чарлз Ренфрю, выставленных на всеобщее обозрение, и миссис Ниппл рассказала Джуэл эту историю, чтобы дать ей понять: какими бы ни были ее неприятности, бывает и гораздо хуже. Она подалась вперед. Джуэл подвинула ей чашку чая, при этом струйка перелилась через край.

– А у нас тут вчера вечером случился сюрприз, – сказала она. – Лоял встал посреди ужина из-за стола и объявил, что они с Билли уезжают на Запад. Вчера они и уехали. В некотором смысле застали нас врасплох. Но таковы уж нынешние дети.

– Вы совершенно правы, – подхватила миссис Ниппл. – У меня прямо дыхание перехватило. Ронни будет расстроен. Они с Лоялом были не разлей вода. – Она подумала, что было неправильно со стороны Джуэл выложить все вот так прямо и коротко, без подробностей о том, кто что при этом говорил, и заподозрила, что все гораздо глубже. Минк наверняка взбесился. То, как поведала об этом Джуэл, давало основания предположить, что эта история не из тех, что постепенно отступают, скукоживаются и вызывают все меньше разговоров, а через год о них и вовсе все забывают. Эта – из тех, что вызревают со временем. Таких историй куча. Она без труда могла вспомнить одну-две прямо сейчас. Тут дело серьезное. Она никогда не понимала, почему Ронни нравился Лоял, он ничем не выделялся даже среди Бладов, гораздых все делать не так, разве что физической силой да каким-то бешеным трудолюбием. Теперь одному Минку эту ферму снова не поднять, слишком многое против. Достаточно посмотреть, как она обветшала с дедовских времен, когда ее окружал крепкий забор для заботы о рысаках и тонкорунных мериносах, тогда тут держали только трех коров для семейных потребностей в масле и сыре. Миссис Ниппл нравилась Джуэл, но та не следила за чистотой в доме, позволяя мужчинам входить в рабочей одежде и обуви, не обращая внимания на пыль и паутину и слишком гордясь своим молочным хозяйством.

– Ну, Билли-то прямо бредила тем, чтобы убраться отсюда, и не могу сказать, что я ее осуждаю. Но то, что Лоял захотел уехать, удивительно. Он-то парень деревенский до мозга костей. Она еще увидит: можно вырвать парня из деревни, но нельзя вырвать деревню из него. Минку и Дабу одним трудно будет доить всех этих коров. А Даб-то еще здесь или снова куда-нибудь умотал? – Теперь ее голос лился, словно теплый бульон, способный залечить больное горло.

– С тех пор как это случилось, сидит тут как пришпиленный. Но вы же знаете, какой он. Вдвоем им всю работу переделать не под силу. Не смогут они вдвоем обслуживать ферму. Придется кого-нибудь нанимать, наверное.

– Вы никого не найдете. Ронни всю прошлую зиму, всю весну и лето пытался, думаю, он знает всех на двадцать миль в окру́ге, кто может держать вилы в руках, и лучшее, что он смог найти – это школьники и столетние старики на деревянных ногах и с клюкой. Кое-кто пристраивает к работе девочек. Как насчет Мернель? Может, она сумеет доить? Сколько ей – двенадцать, тринадцать? Ее это проклятие еще не настигло? Я, помню, доила с восьми лет. Или вы можете доить, пока она делает работу по дому. Говорят, что коровы нервничают, когда их доит женщина. Лично я никогда такого не замечала. – Старая дама шумно отпила чаю.

– Нет, мэм, я в коровнике не работаю, и дочка моя не работает. Коровник – мужское дело. Если они не справятся, могут кого-нибудь нанять. Я отдала коровнику двух сыновей, этого достаточно. Минк уже пристроил меня и Мернель к тому, что считает своими побочными занятиями.

– Я заметила, что теперь, когда так трудно найти помощника и когда молодые люди на войне, довольно много ферм выставляют на продажу. А уж как цены на сливки скачут! Конечно, пока идет война, это неплохо, но они ведь снова могут упасть. Я слышала, что Дартер продал ферму. Трое мальчиков – на военной службе, четвертый работает на судоремонтной верфи, девочка пошла на курсы медсестер, и Клайд сказал: «Не понимаю, зачем нам торчать здесь, когда мы можем в другом месте зарабатывать хорошие деньги, не загоняя себя до смерти». Говорят, он уехал в Бат, что в Мэне, к сыну, там освоил сварку, и теперь у него хорошо оплачиваемая работа. Жена его, по слухам, тоже нашла неплохую работу, и с учетом того, что они получают и что выручили от фермы, которую продали одному учителю из Пенсильвании, который приезжает только на лето, они неплохо обеспечены. Удивительно, что Лоял и Билли сорвались так внезапно. Он даже ничего не сказал Ронни, а ведь они на этой неделе собирались поохотиться на гусей. Мы главным образом поэтому и приехали – Ронни хотел договориться с Лоялом о времени. Я сказала, чтобы они отстрелили ястребов, которые у меня кур таскают, а теперь вот еще и индюшка пропала. Не знаю, может ли ястреб поднять индюшку, но думаю, они ее оттащили недалеко и съели. Как теперь Ронни будет без Лояла? Они были так близки. А уж как вам без Лояла трудно будет! Уж он-то был работником!

– Что-нибудь придумаем. Но что – не знаю. Знаю одно: ни я, ни Мернель ни в какой коровник не пойдем.

3

В пути

Направившись на север, он быстро доехал до дальнего конца озера. У него был небольшой рулончик денег, деревенских денег, долларовых бумажек, засаленных, измятых, прошедших через десятки рук механиков, батраков, лесорубов. Имелось у него и достаточное количество талонов на бензин, чтобы куда-нибудь доехать. Похоже, никто за ним не гнался, и он не опасался, что когда-нибудь его станут искать. Та стена построена на совесть, думал он, устоит. Если лисы не сделают подкоп. И если никто туда не пойдет. А кому, черт побери, нужно туда ходить? Никому.

На осеннем холоде дороги затвердели и были почти свободны – лишь время от времени встречалось несколько машин. Отличная погода для охоты. Лесовоз, выехавший из чащи, оставил на асфальте рельефную двойную дугу грязи от глубоких протекторов на повороте – видимо, увяз где-то на лесной дороге в мягкой почве. У него было сорок семь долларов, достаточно, чтобы куда-нибудь добраться. Если машина выдержит. Его «Шевроле»-фургон 1936 года находился во вполне хорошем состоянии, если не считать сломанной спинки сиденья, которую приходилось подпирать сзади деревянной крестовиной. Обогреватель испускал струйку воздуха не теплее дыхания летучей мыши, но стеклообогреватель работал исправно. Аккумулятор, правда, был старый, и завести его холодным утром становилось не легче, чем выдоить портвейн из заднего левого соска коровы. Зато протекторы на покрышках еще не стерлись. Колеса он берег. Если машина сломается, он найдет работу. Зайдет на первую попавшуюся ферму и наймется. Что его беспокоило, так это талоны на бензин. У него их хватало на двадцать галлонов – только чтобы пересечь штат Нью-Йорк. И это ему нужно было сделать – кровь из носу.

Он не думал о том, куда едет, – лишь бы подальше. Ему казалось, что направление выбирать не обязательно – нужно просто удаляться от фермы. Идея состояла не в том, что он может направиться куда захочет, а в том, что ему нужно куда-нибудь приехать, куда – не важно. В его голове никогда даже искоркой не вспыхивало желание изучать пауков или камни, работу часовых механизмов или трепет бумажных рулонов, выходящих из-под черных типографских прессов, нанесение на карту высоких арктических широт или пение тенором. Ферма давала ему ответы на все вопросы, впрочем, у него и вопросов-то никогда не возникало.

Запад – таково общее направление. Именно там, как считала Билли, что-то было. Не другая ферма. Она мечтала о каком-нибудь сумасшедшем месте, о работе, связанной с войной, о том, чтобы зарабатывать хорошие деньги где-нибудь на фабрике, если удастся найти такую, на которой ногти не будут ломаться, о том, чтобы скопить немного для начала, ходить куда-нибудь по воскресеньям, делать прически – завитые локоны, разделенные прямым пробором и закрепленные на затылке двумя красными заколками с искусственными бриллиантами. Она хотела петь и неплохо пела, когда выдавался случай. Ходила в «Клуб-52», набитый парнями с базы. Классная, элегантная, как Анита О’Дей[9], она стояла перед микрофоном, держась за него одной рукой, с красным шифоновым шарфом, ниспадающим с плеча, и голос ее лился из конца в конец зала, как вода, перекатывающаяся через камни, – чистый, но немного насмешливый.

Предполагалось, что он найдет там работу. Деньги, по ее словам, хорошие – от доллара в час и выше. На авиационных заводах ребята зарабатывали по пятьдесят, шестьдесят долларов в неделю. Вот они и поедут на запад, но будут придерживаться границы. Она называла города – Саут-Бенд, Детройт, Гэри, Чикаго – вот это места! Чего бы ни хотелось Билли, он старался выкинуть из головы все, что случилось на самом деле. Бензин будет проблемой.

Дорога тянулась вдоль озера параллельно железнодорожному полотну. Вот еще одна возможность – поехать на поезде. Он никогда еще этого не делал, но многие ездили. Даб, например – даже тупица Даб, когда у него срывало крышу, болтался повсюду в товарных вагонах – садился и ехал куда глаза глядят. Возвращался в полном раздрае, вонючий, притаскивал старый мешок, набитый всякой дрянью, волосы от грязи стояли у него дыбом.

«Подарки! Я привез тебе подарок, ма», – говорил он, бывало, вытаскивая какое-нибудь барахло. Один раз приволок тридцать форм для выпечки, к краям которых прилипли остатки яблок, запеченных в вишневом сиропе. Как-то – пять маленьких тюков хлопка высотой дюймов в шесть, с бирками, на которых было написано: «Подарок из Нового Орлеана, хлопковой столицы мира». А однажды – половину дорожного рекламного щита «Бурма шейв»[10] – на ней было только слово «Бурма» – и пытался им втемяшить, что эта вещь прямиком из Бирмы[11]. Еще однажды притаранил пятьдесят фунтов красной глины откуда-то с юга, он и сам не знал, откуда именно.

«Там все вокруг такое, кругом красная грязь. Красная, как кровь. Дороги красные, ветер дует красный, основания домов красные, сады, фермы – все красное. А вот картохи и репы – такого же цвета, как у нас. Никак понять не могу: везде же существует красная картошка, а в краях, где земля красная, ее нет». Он высыпал красную землю на одну из Джуэловых клумб, где мог время от времени смотреть на нее и предаваться воспоминаниям о месте, откуда ее привез.

В темноте позади свет то загорался, то гас, постепенно увеличиваясь в зеркале заднего вида. Лоял услышал свисток, как он думал, где-то у себя за спиной, у переезда, но когда он вывернул из-за плавного поворота к мосту, поезд оказался прямо перед ним, гоня перед собой сигнальный свет по рельсам, которые, содрогаясь, лязгали в нескольких футах от него.

Однако самым худшим был тот случай, когда Даб вернулся с содранной до костей спиной, лицом, покрытым струпьями, похожими на черные островки, и ампутированной левой рукой, от которой остался только обрубок, напоминавший тюлений плавник. Минк и Джуэл, застывшие, в лучшей своей одежде поехали тогда за ним, это был первый раз, когда Минк покидал пределы штата. Даб называл свою культю «мой плавник», старался шутить, но явно был не в себе и подавлен. «Могло быть и хуже», – сказал он, с каким-то безумным выражением лица подмигнув Лоялу. С тех пор он уезжал только один раз, не дальше Провиденса в Род-Айленде, и только автостопом, зайцем на товарняках больше не ездил никогда. В Род-Айленде, говорил он, есть что-то вроде школы, где учат разным трюкам – как управляться без половины частей тела. Там могут человека починить с помощью искусственных кистей, рук и ног, сделанных из разных ремней и алюминия. А еще делают из новой пластмассы пальцы, которые работают так хорошо, что однорукий может играть, как человек-оркестр. Однако вернулся он оттуда таким же, как был, и даже не захотел ничего объяснить. Оказалось, это подразделение Администрации по делам ветеранов, предназначенное для военнослужащих, фермерам же оставалось обходиться своими силами. В любом случае требовалось доказать, как далеко ты продвинулся в той или иной области, до того как стал калекой. А ведь многие покалечились еще в детстве. Взять хоть Минка, вилы проткнули ему бедро, когда мальчишке было всего пять лет, потом две автомобильные аварии, потом он перевернулся на тракторе, потом племенная свиноматка повалила его и наполовину откусила ухо, но вот он тут как тут, хромает, но силен и надежен в работе, как трелевочная цепь. Крепкий орешек. Старый сукин сын.

Углубившись в штат Нью-Йорк на много миль, Лоял съехал на поле, отгороженное от дороги шеренгой деревьев виргинской черемухи. Вот и сломанная спинка сиденья придется кстати, подумал он, вынимая подпорку и откидывая спинку назад – водительское кресло превратилось в узкую кровать. Но когда он скрючился, чтобы лечь, грудь снова стеснило, словно в горло ему забили тупой кол, он стал задыхаться и просидел остаток ночи, уставившись на звезды.

Ни одна из радиостанций, даже французская болтовня и звуки аккордеонов, не ловилась без помех на всем пути вдоль кромки андирондакских[12] хвойных лесов, состоявших из елей и скелетоподобных лиственниц, неподвижно восстававших из серой земли; иногда впереди на дороге возникала мешанина из оленьих ног и фосфоресцирующих глаз, он замечал их с достаточно далекого расстояния, чтобы успеть ударить по тормозам и одновременно нажать на клаксон, наблюдая, как олени уходят, и тревожась о тормозных шлангах и сношенных тормозных колодках. Мимо проплывали домики величиной не больше сарая для инструментов, над их сложенными из камней печными трубами вились струйки дыма; заколоченные деревянные дома; дорожные щиты с надписями: «Воронье гнездо», «Лагерь «Час отдыха», «Убежище», «Ущелье москитов», «Прогулка в сумерках»; мосты, под которыми стремительно неслась вода; гравийные дороги, изрытые выбоинами – не более чем борозды, проложенные через гущу деревьев, извилистые, петляющие, бегущие от реки Святого Лаврентия, находящейся в тридцати милях к северу. Непривычный вид этих мест, их пустынность придавали спокойствие его дыханию. Ничто здесь не имело к нему никакого отношения, ни минувшие события, ни чувство долга, ни семья не давили на него. Угрюмая земля, влажная, как внутренняя поверхность бадьи во время дождя. Стрелка уровня топлива клонилась вниз, и он начал высматривать заправочную станцию. Чем больше он удалялся от дома, тем, казалось, свободней ему дышалось.

Поздним утром он подъехал к «ловушке для туристов»[13] «Большая сосна», расположившейся в ожидании посетителей за длинным изгибом дороги. Он умирал от голода. Четыре или пять старых легковушек и грузовиков стояли здесь, видимо, так давно, что у них спустили шины. Длинный ряд павильонов венчали вывески: «Мокасины маленького индейца», «Арахисовая невеста», «Целебные подушки», «Изделия из кожи», «Продовольственные товары», «Сувениры», «Вы отдыхаете – мы меняем вам колеса», «Закусочная», «Бездонная чашка кофе за 5 центов», «Туалет», «Подарки и новинки», «Ремонт автомобилей», «Червяк и блесна», «Туристский домик». Обзор места был наполовину закрыт, но круглая верхушка бензоколонки отражала свет, пробивавшийся сквозь красный рекламный знак нефтегазовой компании «Тидол». Парковочная площадка была бугристой, как булыжная мостовая, изрытой заполненными грязью ямами и иссеченной колеями так, что напоминала стиральную доску. Имелся тут гаражный бокс с дверью, висевшей на перекошенных петлях и процарапавшей полукруг в гравии. Возле главного здания кто-то сложил штабель пиломатериалов.

Лоял вошел. Деревянная стойка, несколько табуретов, вручную обитых красной клеенкой, три кабинки, выкрашенные в цвет апельсинной кожуры. В воздухе стоял запах сигаретного дыма. Где-то играло радио: «Стрелой пронзило сердце мне, когда расстались мы». Позади прилавка были выставлены образцы мокасин, игольниц, разноцветных перьевых метелок для пыли с ручками, вырезанными в форме елки, брезентовые чехлы для защиты автомобильных радиаторов, фетровые вымпелы, деревянные дощечки с выжженными на них шутливыми высказываниями и девизами, зеленые наклейки на бампер с надписью «Эта машина побывала в Адирондаке», на стене висели головы животных и чучела окуня, щуки и восьмифунтовой форели с квадратными хвостовыми плавниками, на березовых колодах стояли чучела медведя, лося, оленя и дикобраза, размерами превосходящего любую из представленных тут же рысей с выгнутыми спинами, над дверной притолокой грузно ползла королевская змея, и повсюду были развешаны засиженные мухами фотографии мужчин в высоких, по колено, сапогах, со своими охотничьими трофеями.

– Чем могу? – раздраженно произнес женский голос. Его обладательница – толстая женщина со светлыми волосами, разделенными на косой пробор и закрепленными на затылке черным шелковым бантом – сидела в одной из кабинок, вальяжно развалившись в пространстве, предназначенном для троих. На ней поверх домашнего платья с рисунком из морских коньков был надет серый мужской свитер. Перед ней на тарелке лежал квадратный, разрезанный по диагонали на два треугольника сэндвич с куриным салатом, с краев тарелки свешивались полоски бекона, рядом стояли кофейник и сувенирная кружка и лежал открытый журнал. Лоял разглядел заголовок: «Телеграмма пришла тогда, когда у меня были отношения одновременно с двумя».

– Я бы хотел чашку кофе и сэндвич, если у вас найдется такой же, – он указал на ее тарелку большим пальцем.

– Эт-можно, – она поднялась на ноги, он увидел выглядывавшие из-под платья мятые штанины рабочих брюк и измазанные маслянистой грязью рабочие сапоги.

– А «Большая сосна» это вы и есть?

– Почти. Довольно большая, как видите. Миссис Большая сосна. Мистер Большая сосна[14] в Тихом океане, а я здесь, отгоняю медведей от закусочной и чиню машины – насколько это возможно без запасных частей и покрышек. Хлеб поджарить?

– Хорошо бы.

Она вынула открытую миску куриного салата из большого «Сервела»[15], дверца которого вокруг ручки была обесцвечена машинным маслом, шлепнула на гриль три ломтика бекона и положила поджаривать три куска белого хлеба, потом лопаткой прижала бекон к решетке, чтобы из него вытопилось сало. Снова открыла «Сервел», захватила головку латука, как шар для боулинга, оторвала несколько листков и бросила их на разделочную доску. Перевернула бекон, перевернула хлеб, прижала лопаткой. Принесла из кабинки кофейник, налила кофе в чашку с принтом «Сувенир из андирондакской «Большой сосны». Поддела лопаткой ломтик хлеба, зажаренный до узкой черной кромки по краю корки, сбросила его на тарелку, смазала острым майонезом, положила сверху половину латука, шлепнула на него прямо посередине ковшик куриного салата, прикрыла другим тостом, уложив его точно на место, как каменщик укладывает кирпич, снова шлепнула ложку майонеза, потом остаток латука и горячий бекон. Когда последний тост оказался на своем месте, она взяла нож и взглянула на Лояла.

– Наискосок или целиком?

– Целиком.

Она коротко кивнула, приложила нож параллельно краю сэндвича и обрезала подгоревшие корки, после чего достала из холодильника двухдюймовую бутылочку сливок и со стуком выставила все на стойку перед ним.

– Прошу. Не доверяю парням, которые любят наискосок, – это по-городскому. С вас пятьдесят пять.

Он выудил мелочь из кармана, потом сел и принялся за еду, стараясь не слишком набивать рот. Она вернулась к своему журналу, он услышал, как чиркнула спичка, потом долгий выдох, потом почувствовал запах дыма. Женщина была большая, но недурная.

– Чертовски хороший сэндвич, – сказал он. – А можно еще чашечку кофе?

– Угощайтесь, – ответила она, стукнув кофейником по своему столу в кабинке. Он подошел с чашкой, и она, придерживая руку, в которой он ее держал, налила ему еще кофе. Ее пальцы коснулись его пальцев.

Господи! Он же не мылся с… Он отступил было назад, но вспомнил про бензин. Набрав полный рот кофе, попытался расслабиться. Сел за стол напротив нее и чуть склонил голову набок.

– Жалко расставаться с хорошей компанией, – сказал он, – но нужно ехать.

– Куда вы направляетесь?

– На Запад. Решил сбежать с фермы, поступить на какой-нибудь военный завод и немного заработать.

– Я бы тоже хотела. Там хорошо зарабатывают. Даже женщины, им на сборочных линиях платят столько же, сколько мужчинам. Клепальщица Роузи[16]. Но я должна торчать здесь, пока Пайни не вернется, а тут и пяти машин за день не набирается. Уж поверьте, я бы с радостью зайцем запрыгнула к вам на заднее сиденье.

– Боюсь даже подумать, что бы сделал в этом случае мистер Большая сосна. Думаю, моя голова красовалась бы вон там, на стене, рядом с чучелом скунса. – Он почувствовал, как от нее пахнуло холодной кислинкой, словно от дерна из-под камней, и она рассмеялась, одарив его взглядом, но он вынырнул из-под него, подмигнув.

– Миссис Дорогая Сосна, – произнес он задушевно-мягко, – не продадите ли вы мне случаем немного бензина? У меня почти не осталось талонов.

– Что ж, вы остановились в правильном месте, но обойдется это вам в две цены. – Ее голос, напротив, стал тверже, в нем зазвенел металл. Они вышли вместе и склонились над его машиной, пока она наполняла бак бензином. Здесь, на свету, он увидел, что в ней нет ничего особенного, – просто еще одна загнанная женщина, не знающая, как вырваться из сложившихся обстоятельств, умеющая подстраиваться и проявлять твердость одновременно, но готовая поделиться собой с каждым, кто окажется рядом.

– Теперь продéржитесь. – Поддев ногой тершегося вокруг ее ног рыжего кота, она подбросила его в воздух на несколько дюймов. – Отвали, котяра. – Последнее, разумеется, предназначалось ему.

Похоже, она сама не знает, насколько у нее все в порядке. Она может жить здесь в удобстве, вести свое дело, есть большие сэндвичи, у нее сколько угодно бензина, она может с ним химичить, назначать цены, как на черном рынке, обманывать мужа, воюющего на Тихом океане, касаться моей руки, не зная, что́ я, черт возьми, за фрукт, а бедная Билли… господи, где она? Несчастная женщина понятия не имела, как близко она подошла к краю.

– Как насчет небольшого бонуса за бензин? – Она сложила губы бантиком.

– Может, для вручения бонуса лучше вернемся в дом? – ответил он, улыбаясь так, словно зажимал губами гвозди, и действительно ощутил в горле металлический привкус; он едва дождался, пока дверь за ними захлопнется и защелкнется на замок.

* * *

Его руки обвились вокруг стенда с почтовыми открытками – для устойчивости ему не хватало дыхания. Он не совсем отдавал себе отчет в том, что происходит, но внезапно, пытаясь протолкнуть воздух в сдавленные легкие, почувствовал себя так, будто в самый жаркий день копал глубокую яму. Спущенные брюки комком лежали вокруг его ботинок. Он увидел свое грязное белье, и ему захотелось подтянуть их, но он не мог ни наклониться, ни вздохнуть.

– Хорошо смотришься, – сказала она с другого конца комнаты, наблюдая, как он давится, хватая ртом воздух. Она чуть приблизилась. – Говорю: смотришься хорошо, грязный хрипун. Ублюдок. – Она запустила в него тарелкой с остатками сэндвича, которая ударилась в стойку с открытками и упала в его брюки. Он видел ее, грязно-белую, между своих щиколоток, видел застывший на ней жир и красную ленточку бекона. И как его угораздило вляпаться в это? Как же его угораздило? Ведь он ее даже не хотел, ему от нее не было нужно ничего, кроме бензина.

Он с трудом втянул в себя воздух, ногой отшвырнул тарелку, подтянул брюки и со свистом снова вдохнул. Черт, что-то с ним не так. Сердечный приступ или еще что. Он доковылял до двери, в руках было полно открыток. Снаружи дул ветер, воздух был холодным; если ему суждено умереть, то он хотел умереть там, на улице, а не здесь.

– Давай, проваливай, – сказала она. – Считай, что тебе повезло. Повезло, что я не схватила мужнино ружье. Если тебе хватит ума, ты сейчас же уберешься вон и через минуту будешь мчаться по дороге, иначе я возьмусь за ружье. – Она надвигалась на него. Он повернул рычажок на замкé и распахнул дверь.

Парковочная площадка сжималась подступавшими с обеих сторон черными елями, становясь все меньше и меньше, как листок бумаги, который складывают и складывают. Его машина бледным пятном выделялась на фоне деревьев; схватившись за серебристую ручку водительской дверцы, он словно бы ощутил свою связь с распахнувшимся впереди простором. С хрипом и свистом втягивая в себя воздух, он втиснулся в машину, она завелась с ходу, мотор заурчал ровно и плавно, словно льющийся сироп, он дал задний ход, развернулся и выехал на стелившуюся за елями и пихтами пустынную дорогу, от которой в темноту ответвлялись простегивавшиеся москитами просеки, ведущие к лесным лагерям.

Когда он выезжал на дорогу, что-то шевельнулось на поленнице. Он подумал было, что чурбан падает, но оказалось – это рыжий кот, окрасом сливавшийся с древесиной. У них тоже когда-то был кот, такого же цвета – цвета ириски. Лоял помнил, как тот обожал его мать, сидел, бывало, на крыльце и, задрав голову, неотрывно смотрел на нее. Она называла его Спотти и кормила сливками. Не стоило ему тогда тереться о ногу Минка: тот очищал водосток от навоза, был на взводе и сломал ему лопатой хребет.

Через час дышать стало легче. Переднее пассажирское сиденье было сплошь завалено почтовыми открытками, их было семь или восемь десятков, и на всех – один и тот же толстый медведь, высовывающий бурую морду из-за черных деревьев. «Должно быть, цена им долларов восемь», – произнес вслух Лоял и на какой-то миг испытал холодное злорадство.

4

Что я вижу

После того как он выехал из лесистой местности, потянулась ровная земля – раскинувшиеся на многие мили вокруг виноградники с изогнутыми лозами, распятыми на проволоке. Автобусы «Коуч» дребезжали по дороге, покрытой гудроновыми заплатками, с раскрошившимся по краям, смешанным с гравием асфальтом, сквозь который прорастали сорняки; вдоль дороги, клонясь к ней, выстроились пропитанные креозотом столбцы, мерцающие светоотражающей краской. Местность была однообразной, как газон, он ехал мимо туристских домиков с крохотными террасками, на которых стояли металлические стулья, мимо бензоколонок и ветряков, мимо металлических рекламных щитов «Нехи»[17].

Разрастающееся небо. Желтые грунтовые дороги, ответвляющиеся на север и на юг. Гипсовые утки посреди пожухлых лужаек, флаги, плещущие на ветру. Собака, на протяжении сотни футов бегущая рядом с машиной.

В душном тепле кафе «Олимпия» он ест толстые блины с сиропом «Каро». В кофе слишком много цикория. Упершись локтями в стойку, наблюдает за поваром. Какой-то мальчишка паркует возле кафе свой мотоцикл «Индиан» и входит. Сдвигает на макушку защитные очки, под ними – круги белой кожи.

– Чертовы собаки, – говорит он повару. – Я когда-нибудь гикнусь из-за них. Сбил тут одного сукина сына: выскочил неизвестно откуда и хотел цапнуть меня за ногу.

– Так ему и надо, – отвечает повар, продолжая мять лопаткой картошку. – Хорошо бы это был не мой ирландский сеттер. Рыжий. Я живу тут неподалеку, у дороги.

– Может, и он, – говорит мальчишка. – Да нет, шучу. Этот был черный, и случилось это в пяти милях отсюда. Здоровенный такой сукин сын. Размером с корову, не меньше, черт бы его побрал. Уж точно не ирландский сеттер.

В Пенсильвании виноградники более обширные. Лозы уже увядают, кукурузные поля набухают. Плоскость пейзажа своей простотой вызывает у него тревогу. Дорога представляет собой нескончаемый плоский горбыль, прошитый асфальтовыми рубцами, на которых подскакивают стертые колеса, сотрясаются руки и плечи, раз за разом, без конца. Впереди идущие машины время от времени сворачивают с главной дороги на проселки и едут по ним, поднимая столбы пыли. Из радиоприемника доносится лишь треск статического электричества, сквозь который иногда прорываются обрывки фраз. «Джимми Роджерс…[18] молю Господа… с днем рождения… на европейском театре военных действий… прощайте, друзья… «Пиллсбери»… орган меж… Дуз… история… о!.. привет, друзья… Иисус сказал… слушатели пишут нам о…»

Он проезжает мимо старых грузовиков на лысой резине. Беспокоится по поводу собственных покрышек. Сворачивает на боковую дорогу, но из-под колес начинает лететь гравий, и душит пыль. Скрипит на зубах. Когда он трет подушечки пальцев о большой палец, чувствуется твердый песок. Он возвращается на бетонку.

На много миль тянется снегозащитное ограждение. Сапсан сидит на забытом в поле тюке сена. Равнина меняется, меняется цвет земли, темнее, темнее. Молитвы и долгие паузы чередуются в пыльном радиоприемнике. Сквозь осенний дождь дома кажутся трейлерами среди деревьев. Дубы надвигаются на него, проносятся мимо, скапливаясь позади в лесные заросли. Кафе H&C, столовые, заправки «Амоко», GAS 3 MI. ВПЕРЕД. Туман. Легкий ночной туман. В Индиане земля густого коричнево-черного цвета. В темноте исчезает стадо. Улетающие на юг гуси вспархивают из болот, с прудов, над головой – клин, состоящий из сотен птиц. Вода испещерена штрихами их худых шей, перечеркиваемых ныряющими головами и клювами.

В закусочной, склонившись над чашкой кофе, он задается вопросом: как далеко он едет?

5

Мгновенный удар

Этот медведь, как многие другие, прожил короткую и бурную жизнь. Рожденный в конце зимы 1918 года в логове под пнем, он был старшим из двух детенышей – по характеру сварливым и очень упрямым. Однажды он съел останки отравившегося орла и чуть не умер. Во вторую свою осень он с вершины утеса увидел своих мать и сестру, загнанных в углубление скалы охотничьими собаками-медвежатниками. Медведицы визжали от страха и безысходности, но ответом им был лишь сухой треск охотничьих ружей. В том же году охотились на него самого, но ему удавалось спасаться от гибели и даже повреждений до 1922 года, когда пуля, начиненная выметенными из дома гробовщика обломками шурупов, снесла ему левые клыки, сделала психически неуравновешенным и страдающим хроническими гнойниками.

Следующим летом в восточной части его «владений» появился «Охотничий домик» Маккерди – массивный сруб из соединенных «ласточкиными хвостами» еловых бревен и резных кедровых столбов. Нюх медведя был обострен голодом. Однажды он подошел к мусорной свалке, изобиловавшей экзотическими персиковыми очистками, корочками хлеба с остатками масла и обрезками говяжьего жира, который таял у него в горле. С тех пор он начал нетерпеливо рыскать после полудня между деревьями, ожидая помощника повара с бадьей на колесах, заполненной оранжевыми шкурками, подгнившей картошкой, обрезками сельдерея и куриными косточками, залитыми маслом из-под сардин.

Помощником был повар из поселка лесозаготовителей, который учился здесь тонкостям кухни для богатых. Увидев в сумерках медведя, он с громкими криками помчался в дом. Хозяин Маккерди, который в кухне обсуждал с поваром лесной турнедо,[19] лично вышел посмотреть на медведя. Он увидел некое неуклюжее существо с массивными плечами и собачьей мордой и велел своим плотникам построить скамейки на склоне над свалкой. Те оборудовали зону с оградой из очищенных от коры молодых деревцев, определявшей границу безопасности. Гости из тех, кто посмелее, болтая между собой, проходили через березовую рощицу, чтобы посмотреть на медведя. Они хватали друг друга за плечи и в страхе вскидывали руки к горлу, сдавленно смеясь. Медведь никогда не смотрел вверх.

Все лето постояльцы наблюдали, как медведь когтями разгребает мягкий, облепленный мухами мусор. На мужчинах были прогулочные костюмы или фланелевые брюки и свитера с ромбовидным узором, на женщинах – мятые льняные брюки-трубочки и блузы с матросскими воротниками. Они вскидывали свои «Кодаки», замирая при виде блестящего медвежьего меха и отполированных когтей. Оскар Антерганс, смотритель лесных участков, продававший сотни своих фотопейзажей изготовителям открыток, в летнее время снимал медведя возле свалки. Антерганс постоянно ходил по тропе за помощником повара и подбирал упавшие с его подпрыгивающей на кочках бадьи вонючие очистки и яичную скорлупу – то, чего так ждал медведь. Повар сваливал помои остроносой лопатой, швыряя в медведя гнилыми помидорами и половинками грейпфрутов, напоминавшими желтые скальпы.

На второе или на третье лето после того, как Антерганс начал делать снимки медведя, к «Домику» подвели электричество. Однажды вечером медведь не появился возле свалки, не видели его и в последовавшие недели и годы. «Домик» сгорел в новогодний сочельник 1934 года. Дождливым майским вечером 1938-го Оскар Антерганс упал в ванной своей отдельно от него жившей жены и мгновенно умер от удара – кровоизлияния в мозг. Почтовые открытки его пережили.

6

Фиолетовая туфля в снегу

Утопая в снегу, Мернель брела вниз по крутой дороге, снег набился ей в ботинки. Пес бежал по ее следам, то ныряя, то выныривая из-под снега, как будто катался на американских горках.

– Напрасно ты себя умучиваешь, – сказала Мернель. – Тебе никто ни писем, ни открыток не посылает. У безмозглых собак не бывает друзей по переписке. Представляю себе, что бы ты написал, если б мог. «Дорогой друг, пришли мне кота. Гав-гав, Пес».

Позднее Минк стал пользоваться снегоуплотнителем, который город продал ему задешево, когда администрация заменила его снегоочистителем на тракторной тяге. Уплотнитель представлял собой реечный крутящийся барабан, который гладко утрамбовывал снег, после чего грузовик, даже с цепями на колесах, не мог ездить по дороге ни вверх, ни вниз. С ноября, перед большими снегопадами, Минк оставлял грузовик у подножия дороги и каждое утро на тракторе перетаскивал к нему сорокалитровые бидоны со сливками.

– Оставь грузовик тут, наверху, мы же рискуем оказаться в западне на всю зиму. А так у нас будет хоть какой-то шанс, если дом загорится или кто-то сильно поранится. Мы сможем добраться до дороги, – увещевала Минка Джуэл. Джуэл больше всего боялась несчастных случаев и пожара, потому что когда-то видела, как горели отцовские конюшня и коровник вместе с лошадьми и коровами. И еще она видела, как умирал ее старший брат, после того как его вытащили из колодца, сгнившая крышка которого много лет пролежала незамеченной под разросшейся травой. Рассказ об этом событии всегда сопровождался определенным ритуалом: откашлявшись, Джуэл некоторое время скорбно молчала, сплетя пальцы и уложив запястья на колышущуюся грудь, когда она начинала говорить, руки двигались в такт речи.

– Он страшно разбился. Все косточки были переломаны. У того колодца и так глубина была сорок футов, так мало того – сверху брата еще и камни прибили, которые вывалились из кладки, когда он падал. Чтоб достать его, пришлось сначала убрать восемнадцать огромных камней, некоторые весили больше пятидесяти фунтов. Их доставали один за другим очень осторожно, чтобы еще и новые не потревожить. Слышно было, как там, внизу, не умолкая, стонал Марвин: «А-а-а, а-а-а…» А потом Стивер Батвайн спустился вниз, чтобы вытащить его. Это было жуть как опасно. Стенки колодца могли в любой момент обрушиться. Стиверу Марвин нравился. Он тем летом делал для него кое-что по хозяйству, помогал сено заготавливать, и Стивер говорил, что он был хорошим работником. Марвин и впрямь был хорошим работником, всего двенадцать лет, а уже сильный, как взрослый мужчина. Камни, которые вытаскивали из колодца, могли сорваться с петли и дать Стиверу по башке.

Даб всегда смеялся, когда она говорила «дать по башке», а она укоряла его: «Тебя назвали в честь Марвина – Марвина Севинса, так что нечего смеяться».

– Потом в колодец спустили что-то вроде маленького столика с отломанными ножками – обмотали стропами и стали спускать, только меньше чем на полпути он застрял, пришлось поднимать его снова и отпиливать край, чтобы столик прошел в колодец. А Стивер все ждал там, внизу, каждую минуту рискуя схлопотать булыжник себе на голову. Потом он поднял Марвина и уложил его на «столик». Марвин страшно закричал, когда Стивер поднимал его, чтобы уложить на доску, потом опять только стонал. Стивер сказал: единственное, что не давало Марвину развалиться на части, была кожа, а внутри нее – будто охапка хвороста. Когда Марвин, лежавший на доске, показался из колодца, весь черно-синий, покрытый кровью и грязью, с ногами, изломанными, как кукурузные стебли, моя мать потеряла сознание и прямо на месте упала на землю. Куры сбежались и стали топтаться вокруг нее, а одна – я ее потом всегда ненавидела – встала ей прямо на волосы и заглядывала в лицо, как будто хотела глаз выклевать. Мне было всего лет пять, но я поняла, что это злобная курица, схватила палочку и прогнала ее. Марвина принесли в комнату родителей, и один работник – это был молодой парень с фермы Мейсонов – начал смывать с него кровь. Он делал это очень осторожно, но все равно услышал хруст, как будто шуршание бумаги, когда вытирал ему лоб, и понял, что все это бесполезно, поэтому тихо положил окровавленную тряпку в миску с водой и ушел. Марвин умирал всю ночь, но ни разу не открыл глаза. Он был без сознания. А моя мать ни разу не зашла в комнату. Только стояла в коридоре и попеременно то плакала, то падала в обморок. Я много лет не могла ей этого простить.

Последние слова Джуэл словно бы выписывала огромными буквами на щите как инвективу эгоистической черствости своей матери, бабушки Севинс – чтобы все прочувствовали и содрогнулись.

Добравшись до подножия дороги, Мернель вспотела под своим шерстяным зимним комбинезоном. Ведущая в город дорога была пуста и изрыта гофрированными узорами обмотанных цепями автомобильных покрышек. На снегу отчетливо виднелись следы почтового грузовика, а на самом деле старого «Форда»-седана, у которого спилили багажник и приделали вместо него дощатую грузовую платформу на реечных полозьях. Приближение этого транспорта, лязгавшего ослабевшими звеньями цепей, всегда было слышно издалека. Мернель даже по виду следов могла с разочарованием определить, когда почтовая платформа была пуста, – шины неглубоко вдавливались в снежный наст.

Обычно она всю дорогу что-нибудь предвкушала, например, таинственный коричневато-желтый конверт, адресованный ее отцу; когда он вскроет его своим старым заскорузлым перочинным ножом, на стол выскользнет зеленый чек на миллион долларов.

Кое-какая корреспонденция для нее все же имелась. «Фермерский журнал» Лояла, который продолжали доставлять и после его отъезда, рекламная листовка скотоводческого аукциона, открытка для ее матери от Уоткинса с известием о том, что он приедет на первой неделе февраля. Внизу он приписал «если позволите». Еще одна открытка для Джуэл, с изображением медведя, написанная рукой Лояла так мелко, что читать ее не хотелось. Была открытка и для нее, третья в ее жизни адресованная лично ей корреспонденция. Она их считала. Поздравительная открытка ко дню рождения от мисс Спаркс, когда они с Лоялом были в отъезде. Письмо от сержанта Фредерика Хейла Боттума. И теперь эта.

Она не сказала матери, что сержант Фредерик Хейл Боттум попросил ее прислать ему снимок, ее фотку, как он написал, «в раздельном купальнике, если он у нее есть, но и в цельном сойдет. Я знаю, что ты миленькая, по твоему миленькому имени. Напиши мне». Она послала ему фотографию своей кузины Тельмы в купальном костюме, выуженную из жестяной коробки с письмами и фотографиями, хранившейся в кладовке. На снимке Тельме было четырнадцать, ноги и руки у нее выглядели как жерди. Она смотрела в камеру, прищурившись, от чего была похожа на монголку. Атлантический океан у нее за спиной был плоским. Купальный костюм – рыжевато-коричневый, самодельный, сшитый тетей Роузи. Когда намокал, он обвисал, как дряхлая кожа. На снимке он был мокрым и облепленным песком.

На открытке было изображено здание с белыми колоннами, просвечивавшее сквозь шеренгу деревьев, обросших мрачным зеленым мхом. Подпись гласила: «Усадьба на Старом Юге».

Мернель Блад, Сельский округ Крим-Хилл, Вермонт.

Дорогая Мернель, я увидела твое имя и адрес в письме друга по переписке и решила тебе написать. Я девочка, мне 13, у меня рыжие волосы и голубые глаза, рост 5 футов 3 дюйма, вешу 105 фунтов. Мои хобби – коллекционирование почтовых открыток с разными интересными местами и писание стихов. Если мы будем посылать друг другу открытки, можем собрать хорошие коллекции. Я постараюсь доставать симпатичные, не с отелями или – ха-ха – лысыми мужчинами, увивающимися за толстыми тетками.

Твоя подруга по переписке (будущая),

Джуниата Каллиота, Хома, Алабама.

* * *

Пес, увязая когтями, бегал по изрытому снегу туда-сюда: до поворота, там, поднимая фонтан снега, резкий разворот – и галопом обратно к Мернель. Его радость была сравнима с радостью Мернель от получения открытки. На фоне снега собачья шерсть казалась ярко-желтой. Снегоуборщик широко расчистил обочины и сгреб снег в два вала вдоль дороги в преддверии февральских и мартовских метелей. Его ковш сгреб и вывернул на поверхность тысячи веток и опавших листьев, напоминавших кусочки крыльев летучих мышей. Пес снова помчался вперед и на сей раз забежал за поворот.

– А ну назад! Я возвращаюсь домой. Тебя там переедет молочный фургон, – крикнула Мернель, но и сама дошла до поворота ради удовольствия почувствовать под ногами твердую дорогу после полутора миль барахтания в снегу. «Джуниата-Каллиота-Хома-Алабама», – напевала она. Пес катался в свежевывороченных листьях, сметая их беспрестанно виляющим хвостом. Он посмотрел на нее.

– Ко мне, – сказала она, похлопав себя по бедру. – Идем.

Однако пес своенравно побежал прочь от нее, в направлении деревни, она повернулась к нему спиной и зашагала домой одна, корреспонденция лежала в кармане ее куртки. Она почти дошла до мостика, под которым лежал замерзший ручей, когда пес снова догнал ее. Он что-то держал в зубах, но не хотел ей отдавать – как ребенок, принесший подарок приятелю на день рождения. В упорной борьбе она все же вырвала предмет из его мокрой пасти. Это оказалась женская туфля с перепонкой, бледно-фиолетового цвета, испачканная и наполовину забитая листьями, кожа намокла в том месте, где собака держала туфлю зубами.

– Пес, пес, держи! – Мернель сделала обманное движение – замахнулась, как будто хотела бросить туфлю. Пес застыл, не сводя глаз с руки, сжимавшей его добычу. Мернель швырнула туфлю вперед, он заметил место, куда та упала, и рванул по снегу за призом. Так они играли всю дорогу до дома. Последний раз она забросила туфлю на крышу доильни и, напевая, вошла внутрь.

– И что он себе думает, когда забывает писать обратный адрес? – сказала Джуэл, вертя в руках открытку и хмурясь при виде изображенного на ней медведя. – Как, интересно, мы, по его мнению, можем ему отвечать и рассказывать о том, что у нас происходит? – спросила она, обращаясь к Минку. Не стоило ей задавать этот вопрос.

– Даже имени этого сукина сына не упоминай при мне. Ничего не желаю о нем слышать. – Минка передернуло. Плечи его ссутулились под плотной рабочей рубахой со стрелкой от утюга на рукавах. Его волосатые ладони, ритмично высовываясь из-под манжет, тянули коровьи соски́.

– Ты можешь послать ответ «до востребования» в то место, которое указано на штемпеле, – посоветовал Даб.

– В Чикаго? Даже мне ясно, что это слишком большое место, чтобы посылать туда что-то «до востребования».

– Вы весь день собираетесь трепаться или все же поработаем? – вставил Минк, продевая руки в рукава рабочей куртки и застегивая ее на пуговицы. – Я собираюсь устроить смотр коровам и решить, каких из них следует продать, чтобы сократить поголовье до размеров, с которыми мы в состоянии справиться. Если мы вообще в состоянии с чем-то справиться. Сейчас наших проклятых молочных чеков хватает разве что на пару обуви да бензин для трактора. – Кепка с засаленным козырьком нырнула под дверную притолоку.

Даб улыбнулся своей идиотской улыбкой, сунул ноги в рабочие ботинки с болтающимися шнурками и хвостиком последовал за Минком, как дворовая собака.

В хлеву – сладкое дыхание коров, заляпанный навозом пол, соломенная пыль, летящая с сеновала.

– За этих коров надо платить налог и противопожарную страховку. Твоей матери невдомек, но мы давно задолжали по выплатам кредита.

– Подумаешь – новость, – сказал Даб, проходя в темный угол и начиная откручивать ручку насоса. Когда хлынула вода, он стал наполнять ведра, со своим обычным дурацким юмором напевая старый гимн Ассоциации фермеров: «О, счастливая фермерская жизнь». Интересно, пел ли его кто-нибудь когда-нибудь по-другому?

7

Когда у тебя отрезана рука

Эту газетную вырезку Даб три года хранил в выдвижном ящике стола, набитом так, что он еле открывался.

«Марвин И. Блад из Вермонта получил тяжелую травму, спрыгнув с движущегося грузового состава на подъезде к Оуквилю, Коннектикут, и попав под товарный вагон. Он был доставлен в больницу Святой Марии, где ему ампутировали левую руку выше локтя. Начальник полиции Оуквиля Перси Следж заявил: «Люди, которые ездят зайцами в товарных вагонах, обречены на травмы. Этому молодому человеку следовало бы направить свою силу на военные нужды, а вместо этого он стал обузой для своей семьи и общества».

Минку и Джуэл пришлось ехать за ним в Коннектикут, в больницу. Минк посмотрел на пустой рукав вельветового пиджака из благотворительного фонда и сказал: «Ты только посмотри на себя, тебе двадцать четыре года, а выглядишь как развалина, Господи Иисусе. Оставался бы дома, а не шлялся черт знает где – не попал бы в такую передрягу».

Даб ухмыльнулся. Он и на похоронах будет ухмыляться, подумал Минк.

– Нужно, чтобы кто-нибудь зашил мне левый рукав на моих пижамах, – сказал Даб. Но это была не шутка. И когда Даб увидел в Хартфорде на улице винный магазин, он попросил Минка остановить машину возле него.

Трудно открывать бутылку виски одной рукой. Крышка была запотевшей и скользила. Он зажал бутылку между колен, поплевал на пальцы и старался открутить ее, пока пальцы не свело судорогой.

– Ма, – сказал он.

– Я никогда в жизни ни для кого не открывала бутылку с этой отравой и не собираюсь начинать теперь, – ответила та.

– Ма, мне нужно, чтобы ты это сделала. Если не сделаешь, я откушу горлышко этой проклятой бутылки зубами.

Джуэл неотрывно смотрела куда-то за горизонт, крепко сцепив руки. Они проехали еще милю. Машину заполнило тяжелое дыхание Даба.

– Ради бога! – заорал Минк, сворачивая на поросшую травой обочину. – Ради бога, дай мне эту чертову бутылку. – Он изо всех сил крутанул крышку, она издала трескучий звук, и бутылка откупорилась, Минк передал ее Дабу. Воздух наполнился запахом виски, тяжелым, как запах земли после лесного пожара. Джуэл приоткрыла окно; на протяжении последующих двухсот миль их продвижения на север Даб ни слова не сказал, хотя от врывавшегося в окно ледяного воздуха замерз до дрожи, и ему приходилось продолжать пить, чтобы не околеть от холода.

Еще с его младенчества они знали, что он дурачок, но теперь убедились, что он еще и пьяница. И калека.

Стало чуть легче, думал Даб, с тех пор как отбраковали четырех коров. Но они все еще плохо справлялись с вечерней дойкой, которая длилась до половины седьмого, а то и дольше. Он предпочитал пропустить ужин, но вымыться и избавиться от вони, которая пропитывала его в хлеву насквозь. Что он ни делал – принимал ли ванну, с головой ныряя в серую воду, скреб ли руки и шею хозяйственным мылом «Фельс-Напта», пока кожа не начинала гореть, густой запах навоза, молока и животных исходил от него, как жар, когда он танцевал с Миртл. Тем не менее субботними вечерами, покончив с дойкой, он мылся и отправлялся в придорожную забегаловку «Комета». И попробовал бы кто-нибудь его остановить.

Было холодно. Грузовик завелся только после того, как он полчаса держал горячий чайник на аккумуляторе. И вполне вероятно, что он не сможет завести его снова в полночь, когда «Комета» закроется, но сейчас ему было все равно, какое-то радостное нетерпение гнало его, заставляя игнорировать знак «стоп» на перекрестке и не тормозить на крутых поворотах, хоть машину и вело юзом на гравиевом покрытии. Он не видел, какой свет горит на светофорах. Он мчался к теплу «Кометы».

К тому времени как он приехал, вся парковочная полоса была забита. Над крышей закусочной светилась красная неоновая комета, и раскаленные буквы сияли в ледяной ночи. Грузовик Ронни Ниппла с дровами в кузове для лучшего сцепления колес с дорогой и устойчивости машины стоял в конце вереницы легковых машин и грузовиков. Снег заскрипел под колесами, когда Даб резко затормозил прямо за ним. Если что, вероятно, Ронни поможет ему завестись. Или Триммер, если он тут. Даб окинул взглядом ряд машин в поисках лесовоза Триммера, но не увидел его. Дыхание вырывалось, тут же превращаясь в кромку инея на лобовом стекле, там, куда не доставал теплый воздух из обогревателя. Он ругнулся по адресу дверцы, которая из-за разболтавшегося замка не желала защелкиваться и распахивалась снова, сколько бы он ни хлопал ею – мать твою, некогда с тобой возиться! – и побежал к входной двери с обледеневшим стеклом. Звякнул колокольчик, и на Даба во всю мощь обрушился шум, который был слышен даже из-за закрытой двери.

Душная, сизая от табачного дыма комната всосала его в себя. Люди теснились вокруг столов, барную стойку закрывал плотный ряд склонившихся над ней спин и плеч. Музыкальный автомат сиял разноцветными лампочками, ревел и булькал саксофонами. Даб ринулся навстречу вспыхивающим спичкам, мерцанию пивных бутылок, зловещим полуулыбкам опорожняемых стаканов. Остановившись у барного поручня, он поискал глазами Миртл или Триммера.

– Черт возьми, как тебе удается нагнать здесь такую жару? – крикнул он Ховарду, метавшемуся за стойкой туда-сюда. Бармен повернул к нему вытянутое желтое лицо. Обвисшая, обесцвеченная дымом кожа, казалось, скреплялась на нем металлической скобой черных бровей. Губы растянулись в гримасе узнавания, между ними сверкнули влажные зубы.

– Разгоряченные тела! – ответил он.

Какой-то мужчина за стойкой рассмеялся. Это был Джек Дидион. Одной рукой он обнимал сидевшую рядом женщину старше себя, в длинном мешковатом платье с рисунком в виде темно-синих шевронов. Она работала у Дидиона, доила коров и в будние дни носила только мужскую рабочую одежду. Дидион прошептал ей что-то на ухо, и она, откинувшись назад, громко захохотала.

– Разгоряченные тела! Это точно!

Ее поломанные ногти обрамляли черные дуги въевшейся грязи.

Разноцветные бутылки были составлены пирамидой. После смерти жены Ховард снял круглое зеркало с вытравленными по окружности синими птицами и яблоневыми цветками с ее туалетного столика и повесил его на стену позади бутылок, в результате чего количество их удваивалось, создавая впечатление изобилия и вызывая предвкушение.

Маленькая сцена в конце бара пустовала, но микрофоны и ударные инструменты были установлены. Картонный плакат на подставке, написанный буквами, осыпанными блестками, гласил: «Сахарные чечеточники». Пробираясь в мигающем свете между танцующими, Даб увидел Миртл за столиком у стены, она сидела, подавшись вперед, чтобы видеть входную дверь. Он подошел сзади и положил холодную руку ей на затылок.

– Господи! Так и умереть недолго! Ты почему опять задержался? Я уж заждалась.

Ее каштановые волосы были собраны в пучок, из которого выскользнули шпильки, и он съехал на затылок. Губы были обрисованы помадой в форме маленького ярко-красного поцелуя. На девушке был ее секретарский костюм с гофрированной блузкой. Маленькие ясные бирюзового цвета глаза обрамляли песочного цвета ресницы. Лицо с мелкими чертами и плоская грудь создавали образ слабости и уязвимости, и Дабу нравилась эта иллюзия. Он знал, что на самом деле она тверда, как дуб, – такой аккуратный крепкий дубок.

– А потому же, почему я всегда задерживаюсь: нужно закончить дойку, вымыться, завести машину, доехать сюда. Мы доили допоздна. Обычно меня это не волнует, но сегодня я чуть с ума не сошел, так не терпелось вырваться. Он, думаю, нарочно так медленно доил. Черт побери всю эту безнадегу.

– Ты ему сказал?

– Нет, не сказал. Он же озвереет. Прежде чем сказать, хочу удостовериться, что все его ружья под замком. Я видел, как он взбесился, когда Лоял уехал, а уж если я скажу, что мы собираемся пожениться и уехать, он вообще с катушек слетит.

– От того, что ты откладываешь разговор, легче не станет.

– Да дело ведь не только в разговоре. Я не могу смыться, пока не буду знать, что он сможет избавиться от проклятой фермы. Я-то считаю, что ее надо продать. Тогда и у меня появились бы какие-никакие деньги. Реальные деньги. Хорошо нам рассуждать: вот, мол, мы уедем, я пройду курс обучения для настройщиков пианино и все такое, но чтобы это случилось, нужны деньги, а у меня их нет.

– Всегда все сводится к деньгам. И все наши разговоры на этом заканчиваются. Никогда по-другому не бывает.

– Но это действительно большая проблема. Он особо не распространяется, но я-то, черт возьми, точно знаю, что он задолжал и по кредиту, и по налогам. Ему нужно ее продать, но он же такой упертый – ни в какую не желает. Стоит мне заикнуться, как он в ответ: «Я-родился-на-этой-ферме-на-ней-и-умру-ничего-другого-я-делать-не-умею». Черт, если я могу научиться настраивать пианино, то он тоже может чему-нибудь другому научиться. Работать на сверлильном станке или еще на чем-то. Хочешь пива? Газировки? Мартини? – произнес он с придыханием, ерничая.

– О, а еще я бы хотела джин и имбирный эль. – Она подтянула съехавший пучок и закрепила его шпилькой.

– Кого мне жалко, так это Мернель. Она запирается в своей комнате и плачет, потому что у нее нет приличной одежды. Она из всего выросла. На днях ей в школу пришлось надеть мамино старое платье. Она вернулась с ревом. Мне так ее жалко, но я ничего не могу сделать. Прекрасно понимаю, что́ она чувствует, когда ее дразнят в школе. Паршивцы малолетние.

– Бедный ребенок. Слушай, у меня есть несколько платьев, юбка, свитер, я могу ей отдать. Очень славный кашемировый зеленый свитер и коричневая вельветовая юбка.

– Милая, она на шесть дюймов выше тебя и фунтов на двадцать легче. В этом-то и проблема. За последние месяцы она так вымахала, что превратилась в длинную жердь. Если б мог, я бы приделал ей тормоза.

– Мы что-нибудь придумаем. Не может же она, бедняжка, ходить в школу в платьях Джуэл. Кстати, у меня для тебя сюрприз.

– Надеюсь, хороший.

– Мне кажется – да. – Красный отпечаток на ободке стакана повторял рисунок ее губ. – Доктор Уилли сегодня получил извещение из «Рейлуэй экспресс»[20]. Это оно!

– Что – оно?

– Сам знаешь. Ты понял, что я имею в виду. Ну, то, для чего тебя измеряли. – Ее лицо залилось краской. Она не могла произнести это слово и после двух лет работы секретарем-регистратором у врача и семи месяцев свиданий с Дабом в его кишащем москитами грузовике летом или зимой, когда ноги отнимались от холода даже при включенном двигателе, когда они целовались и сто раз строили планы на будущее, в которые никогда не входила ферма.

– Ах да, ты имеешь в виду чудо-руку. Протез. Это ты хочешь сказать?

– Да, – ответила она, отодвигая испачканный помадой стакан. Миртл не выносила, когда он так дышал.

– Или крюк, большой блестящий крюк из нержавеющей стали. Я и забыл. Знаю только, что моя подружка Миртл говорит: он, мол, мне нужен, но не может произнести это слово вслух.

– Марвин, не надо, – тихо сказала она.

– Не надо – что? Произносить слово «крюк»? Говорить «протез»? – Его голос разнесся по всей танцплощадке. Он заметил Триммера у барной стойки, увидел, как тот скосил глаза и провел ребром ладони по горлу. Ему сразу стало легче, он расхохотался, вынул из кармана пачку сигарет и вытряс одну.

– Не смущайся, милая. Я тоже ненавижу это слово – протез. Оно похоже на название ядовитой змеи. Его укусил протез. Поэтому-то я так долго ничего и не делал. Не мог произнести его вслух. Молодец, девочка, улыбнись-ка пошире дураку. Я тебе не рассказывал, но месяца через два, после того как это случилось, я почесал на Род-Айленд, в то место, где подбирают такие вещи – крюки, протезы, – только вот не смог заставить себя войти. Мне было жутко стыдно. Увидел девушку, сидевшую за столом, и не смог подойти к ней и сказать…

– Даб! Как дела? – Старина Триммер, мускулистый, кряжистый, теплое белье выглядывает из-под грязной рубашки в красную клетку. От него несло бензином и машинным маслом, лошадьми, по́том и самокрутками. Он подмигнул Миртл из-под тяжелых век и щелкнул языком так же, как щелкал своим запряженным в сани лошадям.

– Триммер! Как сам?

– Настолько хорошо, черт бы меня побрал, что самому невмоготу. Вот приехал поискать какую-нибудь печаль на свою голову, чтобы умерить радость и буйное веселье, окинул взглядом комнату – а тут, как по заказу, вы, голубки́, сидите, глаз друг с друга не сводите. Вот это, полагаю, и есть настоящая любовь, вопрос только в том, сколько времени пройдет, прежде чем она выгонит тебя взашей. Даб, если будет потом минутка, я хотел бы с тобой поговорить.

Два световых пятна появились по краям сцены, потом в центр ее хлынул луч прожектора, осветив грязные провода микрофона и голубые барабаны. На сцену вышел человек с редеющими волосами и острыми, как у дьявола, зубами, в зеленовато-голубом пиджаке, с помятым саксофоном. За ним бочком протиснулись еще два пожилых человека: хромой с перламутрово-красным аккордеоном и шаркающий толстяк с банджо, оба в засаленных зеленовато-голубых пиджаках. Они с отвращением посмотрели в направлении прихожей сбоку от сцены. Оттуда плыли клубы дыма. Минуту спустя подросток в широких коричневых брюках и желтой вискозной рубахе прыгнул за ударную установку, в уголке рта у него все еще дымилась сигарета. Он выдал дробь на малом барабане в знак приветствия, после чего в микрофоне послышался глухой голос саксофониста:

– Добрый вечер, дамы и господа, добро пожаловать в «Комету». Давайте повеселимся. «Сахарные чечеточники» – к вашим услугам, танцуйте, слушайте и наслаждайтесь. Мы начинаем с «Запоздалого прыжка».

– Вернусь через несколько минут, приятель. Сначала мы с мисс Миртл покажем деревенщине, как это делается, – сказал Даб.

Едва они вышли на танцевальную площадку, Дидион крикнул:

– Ну, берегитесь, сейчас искры посыплются!

Ховард подошел к концу стойки, чтобы посмотреть. Барабанщик начал с громкой сокрушительной дроби, за ним один за другим вступили музыканты в зелено-голубых пиджаках – саксофон начал глухо, постепенно переходя к пронзительно-визгливым руладам.

Сначала Миртл и Даб стояли друг против друга, склонившись навстречу, как цапли, двигалась только поднятая рука Даба, вздрагивая и трепеща, словно лоскут ткани на штормовом ветру. Потом он каким-то зулусским прыжком подскочил к Миртл и закружил ее под своей рукой, пока ее юбка не надулась темным колоколом, после чего начал то резко притягивать ее к себе, то отталкивать. Ее лакированные туфли взблескивали, как льдинки. Остальные танцоры стояли поодаль, освободив для них площадку. Даб взбрыкивал словно конь. По лицу его катились блестящие капли пота. Шпильки дождем сыпались из волос Миртл, которые бурным каскадом падали на плечи. Ноги громко отбивали ритм.

– Собирайте банки из-под арахисового масла![21] – завопил Триммер.

– Оленина! Оленина![22] – выкрикивал Дидион, поскольку более восторженного сравнения просто не знал.

К столу, за которым в клубах трубочного дыма сидел Триммер, Даб вернулся с двухквартовым стеклянным кувшином пива. Бока у парня тяжело вздымались, на щеках возле ушей блестели струйки пота, собиравшегося в капли на подбородке. Миртл отдыхала, откинувшись на спинку стула, тяжело дыша, высоко поддернув юбку, чтобы прохладный воздух обдувал разгоряченные ноги, и расстегнув блузку настолько, насколько позволяли приличия. Сначала Даб налил холодного пива ей в стакан, потом стал жадно пить прямо из кувшина. Поставив наконец кувшин в центр стола, он прикурил сигарету для Миртл, затем для себя. Триммер придвинул свой стул поближе к столу.

– Вот это был танец! Я бы так не смог, тренируйся я хоть миллион лет. – Он выбил недокуренный остаток табака из трубки в пепельницу. – Хотел спросить у тебя: вы собираетесь пользоваться старой системой капканов Лояла и не нужна ли вам помощь? Сейчас цены на мех хорошие. Особенно на куний. И лисий. Судя по тому, как ты танцуешь, ты способен догнать и вывернуть зверье наизнанку прямо на бегу.

– Это совсем другое дело. Когда теряешь руку, можно чувствовать себя хорошо и многое делать. Но присматривать за капканами Лояла… Ты ведь про это тоже мало что знаешь, правда?

– Я знаю, что он хорошо зарабатывал на этом. Знаю, что он добывал отличный мех и ему для этого не надо было ездить на Северный полюс. Лисы. В прошлом году он привез на весенний меховой аукцион замечательных лис. С густым, пушистым мехом. Я видел, как он выхвалялся перед всеми, вертя в руках рыжие шкурки с пышными хвостами. Было бы естественно, если бы ты продолжил его дело.

– Нет, Триммер, – ответил Даб, растягивая слова, – про капканы Лояла забудь. Я не смогу делать то, что делал он, сколько б ни старался. Я даже не знаю, где они хранятся.

– Черт, но их ведь не так трудно найти, правда? Где-нибудь на сеновале, на чердаке или в сарае. Я тебе помогу и найти их, и поставить. Тебе надо только в принципе знать – где ставить.

– Того, что умел делать с капканами Лоял, ни ты, ни я не умеем. Он не вывешивал их в сарае и не обкуривал, чтобы избавить от человеческого духа, как делают другие. Еще мальчишкой он научился всему у того бедолаги, который жил когда-то на болотах в лачуге из коры, пониже того места, где растут огромные папоротники.

– Страусники?

– Да, страусники. Лоял ошивался там часами при каждой возможности – по субботам после работы по дому, летними вечерами, после того как заканчивалась дойка. У старика Айриса Пенрина. У него-то он и перенял все его хитроумные способы охоты с капканами, но он был скрытный, никогда не выдавал секретов. Ты же знаешь Лояла – все делал тайно, чтобы никто не видел. Во-первых, он соорудил себе маленькую лачугу на берегу ручья, где держал все, что нужно для ухода за капканами, но не сами капканы. Вот ты послушай и поймешь, что я имею в виду.

Лоял действительно был мастером расставлять капканы, прямо-таки дьявольским гением – знал, как уложить ветки, расположить соломинку или согнуть стебель золотарника так, чтобы лиса, переступая через него, угодила прямо в капкан. Снежные ловушки? Он устраивал их рядом с пучками травы, торчащими из тонкого льда вдоль кромки ручья, куда лисы приходят поиграть на новом льду, или устанавливал в снегу так, что никто никогда не догадался бы, что тут кто-то прошел, или делал маленький сугроб у края леса, на естественном бугорке земли: когда снег замерзал, получалась хитрая ловушка, покрытая снежной коркой, у него таких уловок было еще с две дюжины. Для того чтобы этим заниматься, надо знать лисьи повадки, свою территорию и иметь охотничий инстинкт.

– Ну ладно, понимаю, что он был жуть как ловок в этом деле, но это не значит, что ты или я не можем тоже достаточно хорошо это делать и добывать немного меха.

– Не-а. И я скажу тебе почему. В конце сезона Лоял собирал все капканы и относил их в свою лачугу. Что он с ними там делал, я знаю лишь отчасти. Помню, он разводил костер во дворе, кипятил воду, отскабливал и вычищал все капканы, потом отмывал их в горячей воде щеткой, которой никогда ни для чего другого не пользовался, и всегда был в вощеных перчатках. Резиновые не годятся, даже если ты сможешь их раздобыть. Потом проволочным крюком доставал капканы из воды и клал в большой бак для кипячения белья, который опять же никогда ни для белья, ни для чего другого не использовался, и час кипятил в щелочной воде, после чего опять доставал крюком и бросал в ручей. Там они полоскались всю ночь.

Триммер хотел было что-то сказать, но Даб его остановил, подняв руку. Потом отпил пива из кувшина, глядя, как поморщилась при этом Миртл, и закрепил шпилькой ее снова растрепавшиеся волосы.

– На следующее утро старина Лоял продолжал, оглядываясь через плечо, не шпионит ли кто за ним. Я, конечно, шпионил при любой возможности, когда был маленьким. А он, бывало, идет в свою лачугу, разводит огонь в плитке, берет большое ведро, которое используется только для этой цели и ни для какой другой, набирает в него воды из ручья выше по течению от того места, где мокли ночью капканы, ставит его на плитку и опускает в него фунт чистого пчелиного воска, к которому никто никогда не прикасался рукой, – он лично доставал соты из ульев Ронни Ниппла, клал их в медогонку, не позволяя Ронни даже притронуться к воску, вываривал воск в холщовом мешочке и вымачивал в речной воде так же, как капканы. Когда воск расплавился и вспенился в ведре, он крюком достает из ручья капкан, погружает его на несколько минут в ведро с расплавленным в воде воском, снова достает крюком, несет к березе на опушке леса и вешает на ветку. И все это он проделывает с каждым чертовым капканом. Когда все капканы подсохнут и хорошо проветрятся, он укладывает их в том порядке, в каком собирается использовать на следующий сезон. Для полевых капканов – а при охоте на лис как раз полевыми и пользуются – он выстилает откуда-то принесенное полое бревно надерганной травой. Причем голыми руками ни к траве, ни к бревну никогда не прикасается, для этого у него есть другая пара особых вощеных перчаток, которые он хранит в непроницаемом для запахов холщовом мешочке, потом засовывает капканы в бревно, укладывает на траву, травой же прикрывает, и там они хранятся у него до следующего сезона. То же самое он проделывает с капканами, которые расставляет в лесу, только их он кипятит в отваре коры – коры строго определенного сорта деревьев – и хранит их под каким-нибудь уступом в лесу. И приманки с особыми запахами он делал сам, про них я вообще ничего не помню. Триммер, нам в этом деле ничего не светит, даже если бы я хотел им заняться, потому что я не знаю, где Лоял спрятал свои капканы. И у меня нет никакого желания рыскать по лесу, суя руку во все пустые дупла в поисках ловушек моего брата. Он умел охотиться с капканами, он это любил, ему нравилось осторожно и кропотливо их расставлять, а потом проверять. А я лучше научусь настраивать пианино: сделал работу – получи за нее деньги, и все.

– Матерь божья! – сказал Триммер. – Но я все равно думаю, что мы вполне могли бы зарабатывать на шкурках. Вот скажи мне, на чем еще ты здесь заработаешь, чтобы вы с Миртл могли сделать то, что задумали?

Даб допил остатки пива. Миртл смотрела на него взглядом, значение которого ему было хорошо известно. Без слов она спрашивала его о том же самом. У Даба был ответ для обоих.

– По мне так, если человек не умеет делать ничего другого, он должен делать то, что может. – Он взглянул на Миртл. – Готова снова выйти на танцпол?

Час спустя приехал Дана Суэтт, двоюродный брат Миртл. Разглядев ее сквозь клубы дыма, он растопырил пальцы и дважды поднял правую руку, давая понять, что у Миртл до отъезда десять минут – пока он пьет свой бокал пива. Она танцевала с Дабом последний, медленный танец под грустную прощальную мелодию военных лет, пока мальчик-ударник не начал ускорять темп, стараясь вовлечь престарелых музыкантов в еще один бурный каскад, но те остались равнодушны: устали, хотели поскорей закончить, хлебнуть из своих фляжек, выкурить по «Лаки страйк» и отправиться на боковую.

– Не засиживайся тут, – сказала Миртл напоследок. – Помни, что тебе утром доить. И приезжай в понедельник пораньше в офис. Я запишу тебя на прием, чтобы доктор знал заранее, что ты приедешь.

– Для тебя, о, мой Цветок душистых прерий[23], – все, чего пожелает твое сердечко. – Он отвесил глубокий поклон, в танце подвел ее к гардеробу и, прижав к пахнувшим шерстью пальто, поцеловал, ощутив на языке горечь табака и мускусный привкус джина.

Когда Даб вышел из «Кометы», воздух уже стал обжигающе холодным. Тяжелый снег скрипел под ногами. Даже будучи подшофе, Даб понимал, что грузовик окоченел. Дверца взвизгнула на примерзших петлях. Иней покрывал лобовое стекло и руль. Сиденье напоминало согнутый лист стылого металла. Он нажал педаль сцепления и перевел рычаг переключения скоростей в нейтральное положение. Это было все равно что ворочать ложку в глубокой кастрюле с густым пюре. Повернул ключ зажигания – стартер издал слабый короткий стон и смолк.

– Вот сука, даже одного оборота не сделал.

Ронни уехал часом раньше. Придется «прикуривать» от Триммера. Дабу ничего не оставалось, кроме как вернуться в бар; теперь сама мысль о табачном смраде внутри, вони от спиртного и музыке, обессиленно сочившейся из автомата, казалась ему ненавистной; он заметил, что красный цвет неоновой вывески стал размываться в розовом свечении неба. Неоновые трубки цвета водянистого спелого арбуза пульсировали над его головой. Сквозь эту красноватую пелену просвечивали звезды. Длинные зеленые столбы веером расходились по небесному куполу, холодный воздух колебался в вышине от разрядов электрической бури. Минк всегда утверждал, что слышит треск северного сияния или звук, напоминающий отдаленный ветер. Даб открыл дверь.

– Эй, там северное сияние дает представление.

– Закрой эту чертову дверь! Холодно! – заорал Ховард. Он начал пить часов в одиннадцать. Триммер лежал на трех составленных стульях, вытекшая из уголка рта струйка слюны блестела на щеке.

Даб захлопнул дверь, посмотрел на дрожащий воздух, снег на парковке окрасился в красный цвет, деревья и река сияли в пылающей ночи. Если бы Лоял появился сейчас здесь, на парковке, внезапно подумал Даб, он бы избил его до кровавой юшки, которая лилась бы у него из ушей и черными каплями падала в красный снег. Едва сдерживаемая ярость из-за того, что брат оставил его одного корячиться тут, стояла в горле, как едкая блевотина. Да какого черта! С тем же успехом он может отправиться домой пешком, заодно остынет и алкоголь выветрится. Два часа – и он дома.

8

Летучая мышь в мокрой траве

Лоял пересек границу Миннесоты возле Тейлорс-Фоллс, намереваясь проехать через этот фермерский штат насквозь и добраться до лесов. Он слышал, что в Национальном лесу Чиппева ведется вырубка. Деньги, возможно, и плевые, но ему было необходимо снова побыть на свежем воздухе. Он не мог заставить себя наняться на чужую ферму, но остро нуждался в работе под открытым небом. Продвигаться все дальше через страну, вероятно, доехать к осени до самой Аляски, поработать на рыбоконсервных заводах, да где угодно, только бы не снова в механических мастерских, мужчины срубают сейчас денег больше, чем когда бы то ни было в жизни, и их женщины тоже, но им все равно мало после всех лет депрессии, когда работы не было совсем. Например, этот хорек Тэгги Ледбеттер из Северной Каролины, который ходил так, словно пробирался по колено в снегу, при этом связка ключей, висевшая на поясе, подскакивала у него над пахом на каждом шагу, этот копил деньги по-всякому. Хитрил: незаметно притормаживал работу в течение дня, чтобы подавать заявки на сверхурочные. Подвозил в своей машине других работников на завод, получая с каждого в неделю доллар и талон на бензин, воровал инструменты и детали, скрепки, карандаши, ножницы для резки стали, кронциркули, сверла, рассовывал их по карманам своих зеленых рабочих штанов, затыкал за пояс или прятал в коробку для завтрака с выпуклой крышкой. Он заставлял жену и детей сохранять все, что могло пригодиться на продажу – залатанные велосипедные шины, фольгу, бумажные пакеты, гвозди, отработанное масло, металлолом, вскрытые конверты, старые покрышки. Понемногу приторговывал бензином с черного рынка, мясом свиней, которых держал у себя на заднем дворе. И никогда не хранил деньги в банке. Он покупал земельные участки под строительство домов. На том же заднем дворе у него была ремонтная мастерская, в которой он тоже немного подрабатывал в свободное время.

«Земля – деньги, – говаривал он. – Скоро много военнослужащих вернется с войны, они захотят строиться. Много денег будет переходить из рук в руки. И, разрази меня гром, я желаю получить свою долю во что бы то ни стало».

Лоял устал надевать по утрам вонючую нестираную одежду и вкалывать весь день и далеко затемно в смраде пережженного металла и прогорклого машинного масла; темп работы никогда не замедлялся, она крутилась в три смены, как лотерейный барабан, в котором деревянные бочонки с цифрами бешено вращаются до тех пор, пока барабан не сбавляет темп и из него не вываливается случайный счастливый номер.

В новогодний сочельник Лоял отправился в бар. Он пошел туда вместе с Элтоном и Футом, которые работали в соседней мастерской. Бар был битком набит желающими выпить рабочими оборонных предприятий, которым деньги жгли карманы, и женщинами в блестящих платьях из вискозы, со взбитыми волосами, поддерживаемыми невидимыми сеточками, с пудреницами, спрятанными между грудей, с губами, накрашенными темно-красной, разве что не черной помадой, оставлявшей отпечатки на краешках пивных стаканов, и благоухавшими сигаретным дымом и духами «Вечер в Париже» из крохотных синих флакончиков, купленных в дешевой галантерейной лавке. Когда входил с улицы очередной посетитель, широкая струя холодного воздуха словно палаш рассекала завесу дыма.

Прижатый к барной стойке вместе с Элтоном и Футом Лоял заказал пиво. Элтон, тощий деревенский парень со скрюченными руками и слабым мочевым пузырем, уже через полчаса был пьян в стельку. Фут, медленно потягивая виски, смотрел прямо перед собой. Лоял очутился между ним и женщиной в черном платье, подпоясанном красным лаковым поясом. На голове у нее возвышалась копна фиолетово-черных завитушек. Из декольте в форме верхушки рыцарского щита выпирала верхняя часть напудренной груди. Она курила сигареты «Кэмел» одну за другой, иногда отворачиваясь от Лояла и поглядывая на мужчину, сидевшего слева от нее. Спиной она упиралась в руку Лояла. Ее горячие упругие ягодицы постепенно придвигались и в конце концов прижались к его бедру. Он почувствовал, как твердеет его член, выпирая спереди под его выходными брюками. Так длилось довольно долго, и он начал медленно совершать маневр рукой, пока она не легла на ее тугой зад, тут же прижавшийся к его ладони и начавший ерзать так, чтобы его палец точно вошел в канавку между ее ягодицами. От глянцевой вискозы исходил жар. Он провел рукой вверх-вниз, и с внезапностью упавшего бревна его охватил удушающий спазм страшной силы. Он не мог вздохнуть и, метнувшись назад, в плотную толпу выпивающих, стал рвать на себе воротник рубашки, словно это была висельная петля, обвившая ему шею. Он учуял запах ткани, прожженной кончиком горящей сигареты, потолок из штампованной жести с каким-то грубым рисунком заколебался, потом рухнул и заглотал его.

Придя в себя, он обнаружил, что лежит на столе в окружении склонившихся и глазеющих на него лиц. Самый тощий из мужчин костлявыми пальцами держал Лояла за запястье. Волосы этого скелета, разделенные прямым пробором, были зализаны назад и напоминали металлическую каску. Зубы и глаза у него были словно в золотой оправе, и на пальцах блестели кольца: обручальное кольцо и перстень-печатка на мизинце правой руки. Лоял дрожал и чувствовал, как колотится его сердце.

– Повезло вам, что я оказался рядом, а то затолкали бы вас в угол вместе с другими пьяными. Тут бы вам и конец.

Лоял не мог говорить – у него клацали челюсти, дрожали руки, но теперь он по крайней мере дышал. Когда он сел, толпа, разочарованная тем, что он оказался жив, вернулась к своим стаканам.

– Это адреналин, от него вы дрожите. Я сделал вам укол адреналина. Через полчаса вы успокоитесь. Полагаю, у вас и прежде случались такие припадки?

– Не такие.

– Аллергическая реакция. Наверное, вы что-то съели или выпили. Вот что я вам скажу. Составьте список всего, что вы ели и пили в последний день, и приходите ко мне послезавтра.

Но Лоял знал: это не из-за того, что он съел. Это было из-за прикосновения. Прикосновения к женщине. Ею не должен был быть никто, кроме Билли. Такова цена спасения. Ни жены, ни семьи, ни детей, ни каких бы то ни было других обычных человеческих радостей не будет в его повседневной жизни, ему остается только неприкаянное метание из одного города в другой, только тесный загон одиноких мыслей, жалкое утешение мастурбации, кривобокие идеи и разговоры с самим собой, так легко переходящие в безумие. Там, рядом со стеной, что-то начало тогда разлагаться в грязной непроглядной канаве, которая шла от его гениталий к душе.

* * *

Ласковый день, достаточно теплый, чтобы опустить окно и вдохнуть запах деревни. Черные поля расстилались на много миль кругом, длинные борозды напоминали невысокие волны на в целом спокойном море. Он хотел было заехать на какую-нибудь ферму и спросить, не нужен ли им помощник, но подумал, что вряд ли сможет работать в чужом хозяйстве, не мог представить себя стоящим с обнаженной головой и просящим работы. Он миновал лесопилку, учуяв особый запах свежераспиленного дерева, смешанный с затхлым духом собранных в кучи старых опилок. Ощущал он и дух собственного тела, пропитавший одежду даже сквозь запах хозяйственного мыла и трудового дня, не противный, знакомый домашний запах скомканных простыней и своих сложенных синих рабочих рубах.

Полеводческие фермы простирались до са́мого горизонта, поля рассекались белыми, словно проложенными по линейке дорогами, под прямыми углами огибавшими фермы и создававшими гипнотизирующе упорядоченный вид; единственным отдохновением для глаза были сходящиеся к горизонту линии перспективы и зигзагообразные росчерки птичьих полетов. Многие и многие мили пахотной земли, стелющейся между коренастыми фермерскими домами. Вдали он увидел трактор, прокладывавший множественные четкие ряды параллельных черных извилистых борозд, как будто тракторист повторял изгибы реки, которые держал в голове.

Масштабы здешних ферм вызывали у Лояла странное беспокойство. Его домашние поля площадью в двадцать акров местным показались бы шуткой. По дороге он представлял себе место, которое смутно планировал найти и где хотел бы осесть, – не такое, как у него дома, с неровными, вспученными полями и кислой почвой, со вклинивающимися в них кустарниками и рощами, зато и не с таким однообразным пейзажем под бескрайним небом. Он и не предполагал, что Миннесота такая равнинная. Однако ландшафт не был спокойным. От постоянно то поднимающегося, то стихающего ветра казалось, что по земле пробегает дрожь.

Для собственной фермы ему хотелось иметь небольшой, акров на двести пятьдесят, пологий, как округлость бедра или груди, участок земли с хорошим пастбищем. Он воображал своих голштинок пасущимися в сочной траве, доходящей им до колен. Почва там будет рассыпчатой, без камней. По обоим берегам речки – ровная плодородная пойма для выращивания зерна и луговых трав, а на южном склоне – участок, скажем, акров в пятьдесят, леса, состоящего из прямых деревьев с твердой древесиной, сахарных кленов с низкими кронами и сладким соком. На вершине своего холма он видел рощицу вечнозеленых елей, в темной чаще которых бьет родник, берущий начало из чистых подземных вод. Нужно будет завести трактор, полезная машина. Она себя окупит. Его руки крепко сжимали рулевое колесо, в зеркале заднего вида он лицезрел собственный целеустремленный взгляд и копну черных курчавых волос. Сила распирала его изнутри, требуя выхода.

Через несколько миль после Райса он сбавил скорость, заметив силуэт голосовавшего на обочине человека в раздувавшихся на ветру расклешенных брюках и щегольской матросской шапочке. Солнце раскалило капот машины. Лоял радовался тому, что снова в дороге, что оставил позади грязную мастерскую, и был не прочь взять попутчика. Он притормозил машину. Звук сбавлявшего обороты двигателя приятным эхом отдавался у него в ушах. Матрос был крупным мужчиной с волосами песочного цвета, лицом, напоминавшим картофелину, и маленькими, с игольное ушко, глазами. То, что ему хочется поговорить, стало ясно прежде, чем он сел в машину.

– Не иначе, мне вас сам бог послал, – сказал мужчина. – Я стою тут, брожу вдоль обочины, снова стою уже дня два. Клянусь, черт побери, старина Харри своим видом пугает водителей. Чудесный сегодня весенний день, правда? Я проехал от Норфолка досюда за два дня на трех попутках, везде все с радостью подвозят военнослужащего. Но только не в Миннесоте! Нет, сэр, только не в моем родном, черт его дери, штате, где подозрительность – второе имя каждого. Варяги[24] проклятые. Один парень притормозил было, дал по тормозам так, что гравий из-под колес полетел, но не успел я взяться за ручку дверцы, он меня разглядел и рванул с такой скоростью, словно участвовал в гонках – кто первый доедет до Литтл-Фоллс – и страшно отставал.

– Вы направляетесь в Литтл-Фоллс? – поинтересовался Лоял.

– В конечном итоге, да, но в настоящий момент нет. Собираюсь нанести неожиданный визит своей лучшей половине, моей женушке, в Лиф-Ривер, это к северу от Вадены. Там живет четыре человека, когда я там, я – один из них: дою коров, кошу сено, сражаюсь с соседями. Когда меня там нет, я хочу знать, не занял ли кто мое место. Там, где был, я видел слишком много «дорогих Джонов»[25], полученных, как удар ножа в сердце, это заставляло меня думать о Кирстен; знаю я этих скандинавок, потому что сам женат на одной из них, вот и подумал: а как там Кирстен и Хьюго? Хьюго живет на соседней ферме, мы вместе работали, сено там, заборы, всякое такое – словом, выручали друг друга: у меня сломается борона, Хьюго одолжит свою, у него из сенных граблей зуб вывалится, я дам свои… Так вот, Кирстин написала мне, что у Хьюго где-то в конце марта умерла жена, славная, миловидная, приятная такая и достойная женщина, я ее очень уважал. Ее укусил скунс, когда она прибиралась в дровяном сарае, и она умерла от бешенства. Врач ничего не смог сделать. Ну, я и подумал: что делает Хьюго, если у него ломается топорище? Приходит и берет мое. Что делает Хьюго, если ему понадобятся четырехдюймовые гвозди? Приходит посмотреть, нет ли их у меня. А что сделает Хьюго после смерти жены? Может, придет и воспользуется моей, пока меня нет? Вот я и взял недельный отпуск, от которого у меня уже осталось всего три дня. – Прервав нескончаемый поток слов, он указал на фигуру, топтавшуюся на обочине. – Эй, подхвати-ка этого парня. Он нормальный, я вчера с ним говорил, его никто не подберет до второго пришествия, потому что он индеец, но он нормальный.

Лоял подумал: первый теплый день – и откуда ни возьмись полезли автостопщики. Он проехал тысячу миль и не встретил ни одного, а тут в пределах каких-то двух миль сразу два.

– Вы его знаете?

– Не-а. Он вчера днем проходил мимо меня, остановился, мы поболтали немного. Он только что демобилизовался. Немного другой, но живет неподалеку отсюда. С ним будет веселей. Вы ведь для этого берете попутчиков, правда? Развлечет, расскажет какие-нибудь истории, покажет вам, где они иногда делают татуировки. – Он подмигнул Лоялу, крохотный левый глаз спрятался под толстым веком со слипшимися ресницами.

Проехав мимо мужчины, Лоял сбросил скорость и посмотрел на него в зеркало заднего вида. Черные волосы, зачесанные под Кларка Гейбла, широкое лицо с натянутой на скулах кожей, твидовый пиджак, грязные джинсы и туфли из змеиной кожи.

– В этом пиджаке он, по-моему, больше похож на адвоката, чем на индейца, – сказал он.

– Спасибо. – Индеец скользнул на заднее сиденье и два или три раза кивнул. Щеки у него были гладкими, и пахло от него каким-то пикантным лосьоном после бритья. Но с его появлением в машине словно повис звериный дух. Черные глаза индейца обратились к матросу: – Еще раз здравствуйте, – сказал он.

– Вот вам лишнее подтверждение того, что никогда не знаешь, как обернутся события, Скайз, – ответил матрос. – Имя этого доброго самаритянина мне пока неизвестно.

– Лоял, – сказал тот. – Лоял Блад.

– Третий помощник Донни Уиннер, – представился моряк. – А он – Блу Скайз[26], без дураков, это его настоящее имя.

– Для краткости просто Скайз, – подхватил индеец. – И хватит об этом, пожалуйста.

Лоялу впервые пришло в голову, что эта парочка может быть в сговоре, больно уж они слажены, как два никеля в кармане, как пробка с бутылкой, как карандаш, заточенный с обеих сторон. Ему не нравилось, что индеец сидит у него за спиной, ему не нравилось то, как матрос Уиннер сидит, положив руку на спинку его кресла, вполоборота к нему, словно готов в любую минуту перехватить руль. Он выехал на трассу и направился на север, но с того момента, как индеец сел в машину, все очарование дня ушло.

Индеец сообщил, что едет в резервацию «Белая луна», в пятидесяти милях южнее озера Корк.

Уиннер сказал, что готов сесть за руль, если Лоял устал, но Лоял отказался, он сам будет вести свою машину. Чтобы охлаждать салон, нагревавшийся от жара, зримо поднимавшегося от асфальта, он держал окно открытым.

– Чертовски приятная сельская округа, – сказал он, оглядывая раскинувшуюся по обе стороны дороги плодороднейшую в мире землю, удобренную миллионами слоев травяного перегноя. Фермы располагались на ней гигантскими квадратами, каждый со своей древесной фалангой ветрозащитных полос, в тени которых прятались дома.

– Эти поля такие ровные, – сказал индеец, – что, стоя на подножке автомобиля, можно обозреть их от края до края. Но видели бы вы, что бывает, когда река выходит из берегов и случается наводнение. Это как мираж: дома, сараи торчат из воды, словно посреди океана, воде здесь некуда деться, кроме как разливаться вширь. А когда набегает ветерок, рябь расходится по ней на много миль.

– Должно быть, грязища потом образуется, – сказал Лоял.

– Я знал людей, которые, увязнув в ней, так и не смогли выбраться.

– Это точно, – подхватил Уиннер. – Тонули и задыхались в грязи, а осенью плуг выкапывал их на поверхность, как какое-нибудь старое бревно.

Уиннер шутил. Индеец сидел сзади молча, прикуривая одну сигарету от другой.

К концу утра они увидели, как позади них, на юго-востоке стали собираться грозовые облака. В районе полудня Лоял заехал на заправочную станцию «Тексако» в Литтл-Фоллс.

– Полный бак? – спросил служащий, протирая лобовое стекло мокрой тряпкой. У него были слишком короткие руки, чтобы дотянуться до середины стекла, рубаха вылезла из-за пояса, обнажив волосатый живот, пересеченный грязными складками.

– Да. И проверьте масло и воду.

Лоял дал ему пятерку, но прежде чем он успел сесть за руль, моряк попросил его задержаться на минутку, открыл дверцу и вышел.

– Слушайте, я сбегаю в кафе вон там, напротив, куплю какой-нибудь жратвы. Так мы сэкономим время, сжуем по сэндвичу с ветчиной и запьем пивом прямо на ходу. Сейчас принесу. Это будет мой вклад.

Он перебежал дорогу и заскочил в кафе, выходившее витриной на улицу. На вывеске значилось «Одинокий орел», а под буквами на стекле были нарисованы орел и аэроплан, летящие на закат.

Лоял с индейцем несколько минут ждали, стоя у колонки, но когда на заправку въехал грузовик, Лоял отогнал свою машину на улицу и припарковался так, чтобы Уиннер, выйдя из кафе, их увидел. Они сидели в молчании. Спустя какое-то время индеец открыл свой чемоданчик, достал блокнот и, быстро перелистав несколько страниц, стал что-то писать.

– Какого черта он там так долго возится? Он уже полчаса покупает эти несчастные сэндвичи, – пробормотал Лоял.

Индеец перевернул страницу.

– Он слинял. Я видел, что через минуту после того, как вошел в центральную дверь, он вышел из боковой. И нырнул в улицу.

– Вы хотите сказать, что мы тут сидим его ждем, а он сбежал? Господи Иисусе, почему же вы раньше ничего не сказали?

– Я думал, что вы его тоже видели, но у вас есть свои причины стоять здесь.

Лоял вышел из машины и пересек улицу. О том, что оставил ключ в замке зажигания, вспомнил только тогда, когда был уже внутри кафе. Он тут же выскочил обратно, но машина стояла на месте и индеец по-прежнему сидел в ней на заднем сиденье. Лоял вернулся в кафе. Худой мужчина с искривленными в презрительной ухмылке губами за стойкой резал пирог. Его густые волосы были разделены слева на косой пробор почти у самого уха, остальная копна высилась на макушке а-ля Помпадур. Большие стеклянные глаза были настолько бледно-голубыми, что казались бесцветными. Он держал в руке зубчатый нож с отломленным кончиком лезвия. Под стеклянным колпаком громоздилась пирамида завернутых в целлофан сэндвичей – красные полоски ветчины, что-то серое, наверное, тунец.

– Минут пятнадцать-двадцать назад сюда входил моряк? – спросил Лоял, оборачиваясь, чтобы проверить, на месте ли машина с индейцем. – Крупный такой, грузный парень. Зовут Уиннер.

– Какой-то моряк входил, имени я не знаю, на что оно мне. И сразу вышел через другую дверь. Люди часто срезают тут дорогу. Я повесил табличку «Выхода нет», но толку никакого. Они все равно шастают. Мне это уже осточертело. Как будто шоссе проходит прямо через мое кафе, только никто ничего не покупает. Сегодня же заколочу проклятую дверь.

Лоял посмотрел в окно. Индеец продолжал сидеть в машине. Лоял решил избавиться от него при первой же возможности.

– Вот так подвозишь человека, а он сваливает, не сказав ни слова. Какого черта? Дайте мне два сэндвича. Один с ветчиной, один с тунцом.

– С тунцом нет. Есть с куриным салатом.

– Ладно. Дайте один такой, один другой. И два куска пирога. «Доктор Пеппер» есть?

Он накормит индейца, а потом избавится от него. Тогда тот на него не обидится.

Тощий вытер руки о фартук и медленно положил бутерброды в белый пакет. Куски пирога завернул в вощеную бумагу. Потом звякнул своим старым разукрашенным кассовым аппаратом, который, как подумалось Лоялу, стоял там со времен Вудро Вильсона.

– За все доллар семьдесят.

Лоял сунул руку за деньгами в правый карман брюк и в этот момент понял, почему слинял матрос Уиннер.

– Сукин сын стибрил мои деньги. Ограбил меня, черт его подери!

Тощий вынул из пакета завернутые куски пирога, сэндвичи и, не глядя на Лояла, пожал плечами.

Индеец по-прежнему сидел на заднем сиденье, опустив голову, поглощенный чтением.

Выйдя на тротуар, Лоял несколько раз обшарил все карманы в поисках толстого рулона денег – более шестисот долларов, скопленных им за зиму, весь его запас для начала новой жизни, все его дорожные деньги. Но их не было. Он сел в машину и откинулся на спинку кресла. Индеец поднял голову.

– Знаете, что он сделал? Этот матрос. Обчистил мои карманы. Сбежал со всеми моими деньгами. Должно быть, вытащил их сразу после того, как я расплатился за бензин. За эти деньги я горбатился на вонючей фабрике всю зиму.

После минутной паузы индеец сказал:

– Никогда не держите в кармане больше пятерки. Никогда не храните все деньги в одном месте.

– Ну, не такой уж я дурак. Он не все забрал. У меня в ботинке есть еще сотня, но все остальное он украл. Я мог бы год прожить на то, что он унес. – Подняв голову, он посмотрел вдоль улицы в том направлении, куда, по словам индейца, свалил Уиннер. – Во всяком случае, я знаю, где его искать. Он сказал, что едет домой, в маленькое местечко рядом с Ваденой, Лиф-Фоллс. Там живет его жена.

– Вы имеете в виду Лиф-Ривер, – уточнил индеец. – Но он не оттуда. Разве вы не слышали, как он говорит? Он не местный. Мне он сказал, что едет повидаться со своей девушкой в Северную Дакоту. Якобы она ему написала, что тяжело больна, но он подозревает, что она просто залетела, и хочет проверить. Так он сказал мне.

– Вор и брехло, – ответил Лоял. – Готов поспорить на что угодно, он и во флоте-то никогда не служил. Наверное, украл у кого-нибудь морскую форму. Если я его найду, он никогда больше никому не соврет, потому что я вырву его поганый язык. И мозги вытащу через нос. – Он завел машину и стал медленно ездить по улицам Литтл-Фоллс, останавливаясь, забегая в магазины, в бар «Черная шляпа», продуктовые лавки и спрашивая у всех, не видел ли кто моряка. Индеец сидел на заднем сиденье, переложив указательным пальцем страницу в блокноте. Становилось все жарче. Тротуары постепенно пустели, люди прятались в спасительной тени, сидели на кухонных стульях или старых кушетках, застеленных вылинявшими покрывалами.

Улицы превратились в пустые проселки. В конце короткого переулка они увидели щит с надписью «Парк Линдберг». Лоял завел машину под деревья, выключил мотор, откинул голову назад и закрыл глаза. Ноги и руки у него отекли. По лицу из-под волос на висках струился пот. Ветер дул и дул. В осиновой рощице деревья раскачивались, шипя, словно морской прибой на прибрежной гальке. Индеец запел.

– Вам это кажется забавным? – заорал на него Лоял. – Вы считаете, что человек, которого ограбили и который пытается вернуть свои деньги, – это повод для песен?

– Я пою Дружескую песнь. В ней говорится: «Небо благоволит моей песне». Я хочу быть в ладу с небом. Посмотрите вон туда. – Он указал на юго-восток, где небо потемнело, как синяк, и было испещрено лиловыми пятнами, похожими на гниль в персике. Лоял вышел из машины. Спустя минуту индеец, продолжая тихо напевать, последовал за ним. С осин срывались зеленые мокрые шелковистые листья. Индеец поймал несколько на лету, мягких, как перчаточная кожа, и растер между пальцами.

Пока они стояли, глядя на небо, амплитуда порывов ветра все возрастала. Тучи сгустились, и их изнанку начали пробивать шарики цвета дынной мякоти. Им на головы вместе с градом посыпались мелкие ветки, а в мокрой траве под ногами что-то закопошилось с упорством обреченного. Оказалось – летучая мышь, видимо, раненая, она скрежетала своими игольчатыми зубами. Град сбил ее на землю, он жалил им руки, молотил по крыше машины, как гравий.

– Поглядите туда, – сказал индеец, указывая на самую темную тучу. Из нее свисал чудовищный хобот. Послышался оглушительный рев, и они задохнулись от мощного порыва желтого воздуха.

– Торнадо! Небо снизошло ко мне! – проорал индеец. «Хобот» вращался, как повисшая веревка, и приближался к ним из необозримой дали.

* * *

Заходящая луна, белая как снег, светила Лоялу прямо в глаза. Над ним нависала длиннющая вилка для поджаривания хлеба на костре. Он услышал крики улетающих на север гусей, подумал, что он на ферме, что его придавило рухнувшей каменной стеной, и протянул руку, чтобы попросить Билли помочь ему.

Когда рассвело, появились люди. Они подняли его и, уложив на одеяло, перенесли на матрас, расстеленный в кузове пикапа. Кто-то положил ему на грудь бумажный пакет. По дороге в больницу встречный ветер холодил его босые ноги, он попробовал пошевелить правой рукой и почувствовал боль. Спустя некоторое время до него дошло, что какая-то мясистая мокрая масса зажата у него в левой руке. Что-то твердое и гладкое, как тупой коровий рог. Но у него не было сил поднести предмет к глазам. Деревья мелькали над ним, как сполохи огня, свистулька-окарина выпала из его ладони.

– Странные вещи творит порой торнадо, – сказал врач. Он стоял, склонившись над Лоялом. Его плотно облегавшие голову волосы напоминали усеченный конус, а уши – сложенные лодочкой ладони. Уродливый сукин сын, хотя карие глаза под коровьими ресницами добрые. – Вы слыхали, как солому впечатало в ствол моховника[27] на шесть дюймов и как дома́ сдвинуло с места на два фута, притом что в них ни одна чашка не разбилась? В вашем случае, похоже, вихрь унес машину и аккуратненько стянул с вас туфли и носки. Вам еще повезло, что вас не было в машине. Вероятно, мы никогда не узнаем, что именно вас поранило, но, если можно так выразиться, вам снесло часть скальпа.

Индейца и след простыл.

9

Что я вижу

Лоял едет по дорогам, тени серебристых тополей колышутся на ветру, как шелковые ленточки; бледные кони бродят по полю, как носимые ветром листья; в окне виднеется женщина, надевающая фартук через голову, из выреза для шеи появляется сетка для волос, фартук линяло-голубой, ноги в растоптанных туфлях, без носков, фиолетовые от укусов москитов; мужчина во дворе прибивает к столбу табличку «Крольчатина»; доска, перекинутая через Картофельный ручей; сарай с прогнувшейся крышей, дверь закрыта на массивную цепь; белые кресты, ветряные мельницы, силосные ямы, свиньи, серебристые тополя на ветру, листья, струящиеся по обочине вслед за машиной. Забор. Еще забор. Много миль заборов из колючей проволоки. Три девушки на опушке леса с охапками красных триллиумов в руках, из-под которых свисают вырванные из земли корневые луковицы. Вывеска: «Террариум Сигурда. БОЛЕЕ 100 ЖИВЫХ ЗМЕЙ, ЯЩЕРИЦА-ЯДОЗУБ ДЛИНОЙ 7 фт., АНАКОНДА, ВОДЯНОЙ ЩИТОМОРДНИК, ПЛЕТЕВИДНЫЙ ПОЛОЗ, СОСНОВАЯ ЗМЕЯ, КРЫСИНАЯ ЗМЕЯ» – и сам старик Сигурд, в длинной-длинной робе и кожаном пальто, с сосновой змеей, обвившейся вокруг шеи, стоит рядом, зазывает, заманивает, сыплет обещаниями. Бостонский папоротник на подоконнике. Диван на веранде. На диване – газета. Человек, спящий под трактором, в полосатой тени. Почтовое отделение. «Купите домой деревенский зерновой хлеб». Бархатистый дуб, бахромчатый пекан, кария косматая, черный орех, черный клен, кентуккское кофейное дерево, высокорослая ежевика, клиновидная слива, каштан, мох, лисий виноград, ползучий можжевельник, белая сосна, погребальный холм в форме птицы, белый кедр, ели, пихты, тамариски, луговые тетерева. Семенной клевер. Корова, лежащая среди океана травы, как черный корабль викингов в море; покрытый белой скатертью стол под яблоней, за столом – мужчина без рубашки, с лицом цвета красного дерева и дряблой белой грудью.

В закусочной – крашеные деревянные столы, перед каждым посадочным местом – бумажная салфетка, на салфетке – пустой стакан для воды, вилка, слева от нее – ложка и нож. Простое меню придавлено солонкой и перечницей. Облака в форме языка муравьеда, ястребиного хвоста, катышек от ластика на бумаге, кучек свернувшейся блевотины. Луч фонаря в темноте. Мокрые валуны вдоль берега озера.

10

Потерянный младенец

Мернель почти добралась до черничного болота, до его первых кустов, вдохнула кисловатый запах этого места, который солнце вытягивало из кожистых листьев, голубых стрекоз и ее собственных следов в грязи, когда услышала зовущий ее голос Джуэл, доносившийся слишком слабо, чтобы разобрать слова, было похоже на что-то вроде «со-оло, со-оло», протяжное и скорбное.

– Что? – крикнула она и прислушалась. Ответом ей было лишь едва слышное глухое долгое «соо-лоо». Это не походило на ее имя. Если выкрикивать издали ее имя, слышится что-то вроде «не ве-ерь». Она вошла в заросли черничных кустов и сорвала несколько ягод. Они были еще фиолетовыми и кислыми. Прищурившись, она посмотрела на небо, вспомнив тускло-медный цвет, которым оно окрасилось во время затмения в прошлом месяце, и солнце оставалось видимым, хотя совершенно белым. Мернель была разочарована, она надеялась увидеть черное небо с огненной короной, прожигающей дыру во тьме, наступившей посреди утра. Но ничего подобного ей увидеть не довелось. Скорбный клич донесся снова, она сорвала пригоршню ягод вместе с листьями, сунула в рот, жевала всю дорогу обратно к дому, пока взбиралась на холм, и выплюнула уже у самого забора.

Джуэл стояла во дворе, под пенсильванской черемухой, и, приложив ладони ко рту ковшиком, звала, звала… Когда Мернель появилась в поле ее зрения, Джуэл замахала ей рукой: быстрее, быстрее.

– Война кончилась, президент Рузвельт сказал по радио, и ребенок потерялся. Ронни Ниппл только что приходил за помощью. Они просят нас помочь искать малыша. Это сын его сестры Дорис. А Минк с Дабом договариваются с Клончем насчет продажи еще нескольких коров. Убила б себя за то, что не умею водить машину. Вот она стоит, а мы должны пройти мимо и топать пешком. Дорис приехала на неделю, сегодня всего первый день – и вот тебе, пожалуйста. Видимо, они так уткнулись в радиоприемник, слушая про то, что японцы капитулировали и люди, спятив от радости, танцуют и вопят на улицах, что забыли о мальчике, он только ковылять научился, крошка Ролло – помнишь, они как-то приносили его к нам прошлым летом, он тогда еще не умел ходить – никто даже не заметил, как он вышел. Ронни, конечно, ругает всех на чем свет стоит, орет на сестру: «Ты почему за ним не смотрела?!» Они с ней никогда не ладили. В общем, я ему сказала, что мы отправимся на поиски, как только я тебя вытащу из черничных кустов, а он пообещал подобрать нас по дороге, если увидит, возвращаясь от Дэвиса. У Дэвиса есть телефон.

– Ура! Больше не нужно будет собирать жир, жестяные банки и относить в церковь старую одежду. А что, если стручки чечевицы тоже больше не понадобятся?

– Скорее всего. И карточки на бензин, говорят, очень скоро отменят.

– Когда ты меня звала, было совсем не похоже на мое имя. Что-то другое слышалось.

– Да я кричала: «Ролло, Ролло!» Думала, если он забрался далеко, то мог оказаться где-нибудь в тех кустах. Но, похоже, там его нет.

– Ма, от их дома досюда – две мили. – Видимо, события этого дня поглотили все остальное. Может, мальчик должен был потеряться, чтобы закончилась война?

Они шли пешком под августовским полуденным солнцем. Несколькими днями раньше городской трактор заново посы́пал дорогу гравием, и камешки больно впивались в ступни через тонкие подошвы туфель. В отдалении слышались громкие крики, завывание сирен, автомобильные гудки, колокола, с ферм у подножия гор – выстрелы в воздух, которые напоминали звук досок, падающих с высоты на штабель.

– Еще по радио сказали, что скоро в магазинах появятся швейные машинки, ведра и ножницы. Не могу дождаться. Надоело резать ножницами со сломанным лезвием, под ними все скручивается. – Пчелы жужжали в золотарнике, росшем вдоль заборов. Быстро перебирая и громко топая ногами, волоча за собой свою веревку, их догнал пес. – Вот паршивец, – сказала Джуэл, – я думала, что хорошо его привязала. – Над пыльными кустами золотарника витало ощущение, что уже слишком поздно. Монотонный скрежет цикад прошивал расстилавшееся поле. Травинки торчали, как копья.

– Он может помочь искать ребенка. Как бладхаунд. Поведу его за веревку. – Мернель представила себе Ролло заблудившимся в кустах золотарника, раздвигающим ветки слабыми детскими ручками, а воздух вокруг кишит пчелами; или мокрое от слез отчаяния детское личико в мрачной лесной чаще; потом она представила, как пес обнюхивает наст из опавших листьев и вдруг стремительно бросается вперед, как бывает, когда он учует запах кролика, тянет ее за собой, и они героически находят ребенка. Она несет его к матери сквозь снежную пургу, а пес бежит рядом, все время подпрыгивая и норовя лизнуть ножку малыша, и она говорит: «Повезло ему. Еще час – и он бы не выжил». Температура опускается ниже нуля. И вот уже Дорис рыдает благодарными слезами, а миссис Ниппл достает свою заначку и вручает Мернель десять долларов со словами: «Я бы за внука и миллиона не пожалела».

– Поверить не могу, что мы топаем по этим камням, в то время как у нас во дворе стоит машина с удобным сиденьем, которую я не умею водить. Господи, как жарко. Ты бы, Мернель, поскорей научилась водить машину, чтобы не застревать на этой ферме. Я давно хотела это сделать, но твой отец сказал – нет, и до сих пор не желает, чтобы его жена ездила куда захочет. Кроме того, у нас тогда был тот «Форд», который заводился снаружи рукояткой, и отец говорил, что можно руку сломать, запуская ею стартер.

Дорожка к дому Нипплов была гладкой и твердой, с узкой полоской травы посередине. Клены отбрасывали на нее неподвижные тени. Старый Тут Ниппл каждый год в марте надрезал деревья, но Ронни не делал сироп и вечно грозился со дня на день порубить все деревья на дрова. Зимой, когда гололед и снежные бури ломали огромные сучья и те падали на дорожку, он клялся, что обязательно сделает это в первый же погожий день. Но никогда не делал.

– Ма, скажи считалочку, ну как твой дедушка говорил.

– О, когда это было! Он так овец пересчитывал, это старая-старая считалка. Дай-ка попробую вспомнить. Ян. Таян. Тетера[28]. Метера. Пимп. Сеттера. Летера. Ховера. Довера. Дик. Ян-и-дик. Таян-и-дик. Тетера-дик. Метера-дик. Бамфит. Ян-и-бамфит. Таян-и-бамфит. Тетера-бамфит. Метера-бамфит. Гиггот. Вот! Дальше я никогда не знала. Только до двадцати.

– Бамфит! – повторила Мернель. – Бамфит! – Она начала смеяться, как всегда, когда слышала эту считалку. – Ой, бамфит! – верещала она сквозь смех.

– Постой, – сказала Джуэл, тоже смеясь, – постой. Овец после первой стрижки он называл «ярочками»! А мелких овец – «дружочками». Он говорил…

– Ярочки! Бамфит! – не умолкала Мернель.

– А бабушке, его жене – рот у нее был прямой, как гвоздь поперек лица, – один раз кто-то дал ящик грейпфрутов. Она понятия не имела, что это такое, никогда раньше грейпфрута не видела. И знаешь, что она с ними сделала?

– Отдала один бамфит ярочкам?

– Если будешь умничать, не скажу.

– Ма! Скажи! Что она с ними сделала?

– Она их сварила. Целый час кипятила, потом выложила на блюдо и сверху на каждый плюхнула кусок масла. И знаешь что? Они съели их за милую душу, горячими, с маслом. А дедушка сказал: «В хозяйстве ничего не должно пропадать».

Показался фруктовый сад, потом сарай с прогнувшейся и накренившейся передней стеной. Джуэл задыхалась, идя в горку. На незащищенном деревьями отрезке дорожная пыль, мелкая, как мука, вылетала из-под ног на каждом шагу. Она остановилась отдышаться, глядя на поля Нипплов. Кусты виргинской черемухи были белыми от пыли. Астры.

– Посмотри, как можжевельник наполз на пастбище, – сказала она. – Всего за каких-то два года. Когда я думаю о том, какого труда стоило Лоялу не давать ему разрастаться на наши поля, у меня дрожь по всему телу пробегает. Наверное, очень скоро можжевельник и наши поля захватит. Надеюсь, теперь, когда война закончилась, мы сможем найти какого-нибудь помощника. Хотя, скорее всего, ребята, которые вернутся с войны, не захотят работать на чужого дядю. Наверняка им осточертело подчиняться. Всем захочется быть самому себе хозяином. И Лоял, я думаю, не захочет батрачить на Западе. Вот увидишь, он скоро вернется. И поднимет ферму.

– Я почти не помню, как он выглядит. Высокий. Волосы смазаны бальзамом «Чарли» из диких трав. Курчавые. Когда я была маленькая, он возил меня на спине у поросенка. А помнишь, как он подарил мне на день рождения голубой кукольный сервиз?

– Они с Дабом вместе тебе его подарили.

Западная стена хлева Нипплов была испещрена тысячами мух, еще несколько тысяч их кружило над навозной кучей и копошилось в ней. Дом стоял в юго-восточном конце фермы, зимой там по утрам было много солнца, а летними днями его укрывала тень от хлева. Подойдя к крыльцу, они увидели через москитную сетку миссис Ниппл, стоявшую на веранде, раскачивавшуюся с пятки на носок и рыдавшую в кухонное полотенце. Вдоль всей веранды выстроились ее герани в банках из-под топленого сала и насквозь проржавевших эмалированных чайниках. За сброшенным на пол радиоприемником тянулся предательский провод.

– Мы пришли помочь в поисках, – сказала Джуэл, открывая сетчатую дверь. Навощенный линолеум блестел, как поверхность воды. – Мернель подумала, что собака может оказаться кстати. – Пес, вычесывавший блох, выглядел довольно глупо.

– Ронни поехал к Дэвису вызвать подмогу по телефону. Дорис снова ищет в хлеву. Там мы посмотрели в первую очередь, но она говорит, малыш так обожает коров, что именно там мог спрятаться. Он не мог уйти слишком далеко на своих маленьких ножках. Прошло всего несколько минут, как мы видели его – мы все стояли вокруг радиоприемника и слушали новости про конец войны и про то, что в Нью-Йорке все шумно веселятся на улицах, – как Дорис вдруг говорит: «А где Ролло?» (Миссис Ниппл не могла удержаться, чтобы не рассказать все в подробностях.) Ну, мы с ней стали его искать – наверху, внизу, в кладовке, в подвале, Ронни все еще слушал радио, а потом Дорис увидела, что дверь с веранды открыта, мы вышли и стали искать снаружи, потом в хлеву. Тут уж Дорис совсем обезумела и заставила Ронни поехать к вам и к Дэвису. С тех пор прошло уже больше часа, а о малыше ни слуху ни духу! Я сказала Ронни: «Мы теряем время, потому что у нас нет телефона. Я хочу, чтобы у нас был телефон».

Миссис Ниппл дала псу понюхать свитерок Ронни. Он взял его в зубы и стал трясти, как будто это была игра, пока Мернель не отобрала его и не вывела пса на улицу, приговаривая: «Ищи! Где он? Ищи малыша! Где он? Приведи малыша домой!» Пес, топая, забежал за угол дома и поднял ногу, окропив камни, которыми была обложена клумба миссис Ниппл.

– Ну, давай, ищи, – скомандовала Мернель, но пес сел на землю и уставился на нее глупым взглядом. – Найди ребенка, или я тебя убью, – зашипела она. Пес робко завилял хвостом и посмотрел ей в глаза. – Вот тупой придурок, – ругнулась Мернель и привязала пса к перилам крыльца. Пес засунул нос под ступеньки и стал обнюхивать землю под ними, словно она была надушена редкими духами. Мернель отправилась в хлев.

Дорис, взобравшись на сеновал, причитала: «Ролло, выйди к мамочке, солнышко», хотя Мернель не могла представить себе, как бы маленький ребенок вскарабкался наверх по скользким, стершимся перекладинам крутой лестницы. Она заглянула во все темные коровьи стойла и увидела, что Дорис уже переворошила там всю соломенную подстилку, потом поискала под столом в доильне, в старом помещении для упряжи и затянутых паутиной лошадиных стойлах, на столбцах которых были вырезаны имена: «Воск» и «Принц». Шаги Дорис над головой перемещались из угла в угол, потом – к настилу, по которому сено спускали вниз. Ее черное отчаяние заполняло собой весь хлев. Мернель вышла во двор и посмотрела на кучу навоза. Ролло мог упасть в эту жижу и утонуть в коровьем дерьме. Она про такое где-то слыхала. Джуэл рассказывала, что с кем-то это случилось. Девочка со страхом приготовилась увидеть посиневшую свесившуюся головку и измазанные ручки. Но в навозе копались только куры. От навозной кучи она видела, как ее мать и миссис Ниппл бродят по некошеной траве в саду, тяжелыми, печальными голосами выкрикивая: «Ролло! Ролло!»

Когда во двор въехала машина Ронни, набитая мужчинами в рабочей одежде, Дорис выбежала к ним со слезами, чтобы сообщить, что ребенка так и не нашли. Мужчины рассредоточились и стали прочесывать скошенный луг по направлению к подлеску, где протекал ручей шириной в десять футов, с песчаным дном и бурлящей ледяной водой, бившей из-под земли. Дорис, вдруг вспомнив о воде, помчалась за ними.

Джуэл и миссис Ниппл, выйдя из истоптанного сада, пошли в летнюю кухню с сетками на окнах и керосиновой плиткой, располагавшуюся за торцом веранды, Мернель последовала за ними. Руки у них были исцарапаны острой травой. Миссис Ниппл налила всем по стакану воды. Несколько капель упало в железную раковину, до блеска отполированную миссис Ниппл тряпкой, смоченной керосином.

– Не понимаю, – сказала она, глядя через окно на Дорис, бегущую вслед за мужчинами, спотыкаясь, приземляясь на колено, снова вставая и бросаясь вперед, и на Ронни, сердито оборачивавшегося к ней и кричавшего, чтобы она не ходила за ними. Как будто вероятная реальность могла оказаться страшней неизвестности. – Как он мог всего за несколько минут уйти так далеко?

Водяной насос издал тонкий жалобный звук.

– Иногда малыши удивляют нас, – ответила Джуэл. – Помню, Даб добрался аж до са́мой дороги, пока я собирала яйца, а ведь он тогда еще и ходить не умел. Всю дорогу, целую милю, прополз. С ним такое постоянно случалось.

Насос взвыл зловеще-пронзительно.

– Господи, что это? – воскликнула миссис Ниппл. Вода из ее накренившегося стакана капала на пол.

– Вроде, это ваш насос, что-то с ним не так.

– Насос никогда в жизни не издавал такого звука, – сказала миссис Ниппл. – Это мальчик, он где-то там, под летней кухней. Ролло! РОЛЛО! – завопила она в отверстие раковины. И в ответ они услышали какой-то булькающий вой. Джуэл послала Мернель сказать Дорис и мужчинам, что они слышат голос ребенка из-под пола летней кухни возле водяного насоса, но как до него добраться? Разбирать пол? Миссис Ниппл то, склонившись над раковиной, кричала в отверстие что-то ободряющее, то тыкала ножом в доски пола. Потом подошла к тому месту, где труба насоса выходила на поверхность и вокруг которого под задравшимся линолеумом доски были мягкими, как сыр. На изгибе тускло-красной ручки насоса виднелось клеймо «Маленький гигант».

Джуэл, наблюдавшая, как Мернель, с нечеловеческой энергией, свойственной только детям, мчится вверх по склону холма к ручью, услышала позади себя громкий звук чего-то ломающегося и обернулась. Одна нога миссис Ниппл по самое бедро ушла под сгнивший пол, другая согнулась, как у кузнечика, пережав мышцы. Она висела на бортике раковины, держась за нее одной рукой, а в другой крепко сжимая нож. Снизу доносились жуткие визги.

– Вытащите меня, я на нем стою! – кричала миссис Ниппл, но, прежде чем Джуэл успела дотянуться до нее, миссис Ниппл вместе с насосом и раковиной опустилась на Ролло.

* * *

– Маленького сукина сына сильно помяло, но он выживет, – сказал за ужином Даб. – Притом, какой на него свалился груз, могло и раздавить в лепешку, но, похоже, тяжесть опускалась на него медленно, аккуратно, а не рухнула враз, а старушка вроде как присела на корточки, приземляясь, так что он легко отделался. Старушке досталось больше, чем ему. Она нашпигована ржавыми гвоздями, как игольница. Ее хотели оставить на день-два в больнице, но она не согласилась.

– Как подумаешь, что под всем этим образцовым хозяйством была такая гниль… – воскликнула Джуэл. – Хороший им будет урок. – Ее очки с мутными, в грязных пятнах стеклами лежали на столе. Она потерла переносицу, словно скобка телесного цвета соединявшую два красных овала.

– Но как он туда попал? – спросила Мернель, вспоминая доносившиеся из-под пола плач и вой, миссис Ниппл, лежавшую на заднем сиденье машины Ронни с окровавленными коленями, младенца, вопившего благим матом на коленях Дорис, сидевшей на переднем сиденье, и Ронни, гнавшего машину по подъездной аллее и кричавшего: «С дороги!»

– Заполз, – ответил Даб. – Насколько можно понять, он забрался под крыльцо, оттуда – дальше, под веранду, дополз до узкого места, где не смог развернуться, а поскольку его никто никогда не учил ползать задом наперед, то он и дул вперед, пока не добрался до конца, до места, где под летней кухней находится насос. Запомни Мернель: своих детей всегда учи ползать задом наперед.

– Ты горазд рассуждать о детях и ползании. А я помню, как ты больше мили прополз по грязи до самой дороги и недокумекал, как вернуться обратно, – сказала Джуэл.

– Нет, – ответил Даб, – если я чего и недокумекал, так это уползти дальше.

11

Желтоцветы

Ронни с красными после похорон глазами наклонился и поставил фарфоровую собачку в центр стола, на почетное место. Потек от портвейна у него на подбородке был какого-то густого цвета, словно он угодил подбородком в блюдо с раздавленной черникой.

– Когда поняла, что умирает, – пробормотал он, обращаясь к Мернель сквозь распухшие губы, – она сказала, что хочет, чтобы это было у тебя. Сказала, что твой пес был на правильном пути, когда обнюхивал землю под ступеньками крыльца. Может, если бы кто-нибудь обратил тогда на него внимание, все обернулось бы по-другому, так она сказала. – Он подвинул собачку вперед указательным пальцем, потом повернулся и пошел к машине.

На подоконнике тикал будильник Лояла. Все смотрели на фарфоровую собачку. Ее бесстрастная морда и неуместно розовая блестящая окраска обвиняли. Миссис Ниппл молча взывала: если бы только вы заметили, что́ пытался показать вам пес, я была бы сегодня жива, а не лежала бы в закрытом гробу из-за того, что лицо у меня почернело от заражения крови.

– Не думаю, что пес учуял что-то, кроме метки, оставленной другой собакой, – сказал Минк. Он похлопал Мернель по руке, это, насколько помнила Мернель, было первым ласковым жестом с его стороны с тех пор, как она заболела свинкой и у нее так кружилась голова от высокой температуры, что она не могла идти, тогда он на руках отнес ее наверх по лестнице и уложил в постель. Джуэл убрала собачку в кладовку, засунув ее за какие-то пустые банки.

* * *

После полудня Мернель пошла к ферме Нипплов. В нижней части фермы, там, где стоял, пока не сгорел, их старый дом, расстилалось поле. Несколько золотарников сбежали когда-то из цветника и, не встречая препятствий, за тридцать лет захватили три или четыре акра тощей земли. Миссис Ниппл называла их желтоцветами.

Сейчас они были в цвету – волнующийся океан желтых метелок. Мернель пошла через плещущее поле, оставляя за собой дорожку сломанных стеблей. Примерно в середине она остановилась и представила себя точкой на колышащемся желтом просторе, подумала о миссис Ниппл, которая никогда больше не проедет мимо своих желтоцветов, никогда больше не будет сидеть рядом с Ронни на пассажирском сиденье и никогда больше не скажет ему: «Как же тут красиво».

Мернель посмотрела на небо, безоблачное и синее. Пока она на него смотрела, синеву усеяли фиолетовые точки. Она услышала медленное мощное дыхание. Небо.

«Миссис Ниппл теперь ангел», – сказала Мернель и представила себе прозрачного, окруженного сияющим ореолом ангела, восстающего из закопанного под землю черного тела миссис Ниппл, но не смогла удержать этот образ в воображении, переключившемся на тело, разлагающееся в земле, на микроскопических, невидимых клещей, пожирающих гниющие останки, обгладывающих до блеска кости умерших животных, высасывающих огонь из заготовленных бревен и росу из травы, она как будто видела все испарения, идущие от растений и животных, камней и дождя. Куда все это уходит, подумала она, все эти реки менструальной крови и крови, пролившейся из ран от сотворения мира? Она представила глубокое неподвижное озеро свернувшейся крови. Быть убитой ржавыми гвоздями! Она побежала сквозь желтоцветы, срывая на ходу цветочные головки, топча слабые, гнущиеся стебли, выдергивая и отбрасывая их с корнями, с которых веером осыпа́лась земля. Прибитые растения безмолвно пригибались и восставали снова, сливаясь с колышущейся массой.

12

Билли

Из далекого далека Лоял думал о Билли, о граде ее жалящих поцелуев, о ее маленьких туфельках с бантиками, ее острых ногтях и локтях, о коленях, которые она подтягивала к груди каждый раз, когда, взяв его руку, вела ею вниз по своему животу, к развилке, о том, как его заскорузлые пальцы цеплялись за волокна ее вискозного платья.

«Нет, ни за что! Я не дам себя поймать. Я выберусь отсюда и кем-нибудь стану. Я не собираюсь закончить свою жизнь на вашей проклятой ферме, задавая помои свиньям и в сорок лет став похожей на столетнюю старуху с огромным животом и кучей детей. Я зашла с тобой достаточно далеко, а теперь, если я тебе нужна, остаток пути ты пройдешь со мной. Лоял, там, снаружи, столько денег, что ты даже не можешь себе представить. Они падают с неба, единственное, что ты должен сделать, это встать в нужном месте и подставить руки. А здесь – не то место, которое нам нужно, мой дорогой».

Несмотря на острые колени и локти, Билли излучала жар, как раскаленная сковорода. Ее ярко-рыжие волосы, когда она их расчесывала, потрескивали от накопленного в ней электричества; ладони у нее всегда были горячими, даже зимой, и когда она облизывала губы острым язычком, этот скользящий лучик выстреливал прямо ему в пах струей желания. Она могла стать лучшей в мире, если бы так упорно не сопротивлялась этому.

До Билли он встречался со школьной учительницей Мэй Спаркс, крупной, широкозадой, с волосами почти такого же цвета, как у Билли, но Мэй начесывала их крупными завитками на уши, как наушники. Что-то привлекало его в девушках с рыжими волосами. Все думали, что он женится на Мэй. Он вспомнил ее плоские низко свисающие ягодицы и полные веснушчатые груди, похожие на блюдца со сметаной, обрызганной медом. Она легко заваливалась на спину, как кресло-качалка на ветру. С ее щедрых губ никогда не слетало «нет». Своими кувырканьями они сломали переднее сиденье в машине. И вокруг Минка с Джуэл она растекалась, как тающее масло; всякий раз, приходя, помогала стряпать обед, чтобы показать, какой полезной может быть в хозяйстве, обнимала Мернель, спрашивала: «Какой город столица Небраски?» – и Мернель, опустив голову, смущенная тем, что ее учительница переместилась от школьной доски на кухню Бладов, словно была простым человеческим существом из крови и плоти, очень тихо отвечала: «Омаха», вдыхая сладкий аромат пудры, исходящий от кожи учительницы.

Билли он встретил перед домом Отта – Минк велел ему забрать оттуда Джуэл после карточной игры. И больше он ни разу не взглянул на Мэй, не ответил ни на одно ее письмо, а завидев ее в деревне, сворачивал с улицы.

Ветер дул тогда всю неделю, заметая пылью холодный солнечный свет. Желтые и багряные листья метались на деревьях, хотя срывалось еще не много. На седьмой день ветер утих, и в субботу к полудню, ко времени карточной игры, настал штиль, небо затянулось тонким слоем облаков, похожим на марлю, сквозь которую пробивался бледный свет.

В рассветной тишине с больших деревьев начали падать листья, они падали и падали весь день, ложились на молодые деревца и дальше соскальзывали с них по веткам и стволам. Листья, шурша, терлись друг о друга, срывались, и тяжелые черенки увлекали их вниз. На лету они задевали ветви, издавая едва слышный чмокающий звук.

Тогда он и увидел ее впервые. Под шорох опадающих листьев. Направляясь через этот медленный листопад к дому своего дяди.

– Поезжай к Отту, привези свою мать с этой дурацкой карточной игры. И побыстрей! – крикнул ему Минк из доильни. – Поторапливайся!

Под деревьями, упершись колесами в склон холма, стояло четыре пустых машины. В нижних окнах дома сиял свет, в коровнике было темно, но от ближнего пастбища доносились коровьи колокольчики и улюлюкающие голоса сыновей Отта.

Лоял накатом проехал мимо припаркованных машин, вырулил к началу дорожки и остановился перед синим «Студебеккером»-купе. Прислонившись к его крылу, стояла женщина, курившая сигарету и наблюдавшая за тем, как он подъезжает. Несмотря на тень, падавшую от деревьев, он рассмотрел все: заостренное лисье лицо, нарядное жоржетовое платье с круглым белым воротничком, маленький жакет с рукавами-фонариками, полные губы, накрашенные едва ли не черной помадой. Он не видел только волос, заправленных под золотистый тюрбан, накрученный на ее голове. У нее был необычно гламурный вид, как с журнальной рекламы, странный и прекрасный; разодетая до чертиков, она стояла перед деревом, с которого свисала шина, служившая качелями, на траве, заляпанной утиным пометом. Он вышел из машины.

– Разрази меня гром, – сказала она. – Разрази меня гром, если это не мистер Лоял Блад собственной персоной. У меня нет слов.

Он никогда прежде ее не видел.

– Спорим, что ты меня не помнишь. Спорим, что ты не знаешь, кто я. – Она сверкнула мелкими острыми зубками и подмигнула ему. – Вспомни-ка пикник в восьмом классе. В Берде, у пруда Рок. Лесная земляника. Несколько человек собирали дикую землянику, ту девочку, что собирала ее рядом с тобой, звали Беатрис Хэнди, это была я. Из Боннет-Сорнерс. Я тогда сразу втюрилась в тебя. Но теперь меня зовут Билли. Не называй меня Беатрис, если тебе жизнь дорога. А я бы тебя всегда узнала. Во всей округе нет другого такого красавца.

И он вспомнил ту землянику. Господи, да, он ее вспомнил, вспомнил облегчение, которое испытал, улизнув от хихикающих и пронзительно кричавших странных детей из других местных школ, вертевшихся у переносных столов со стопками картонных тарелок, придавленных баночками с горчицей и пикулями. Он ушел в березовую рощу, только бы быть от них подальше, и нашел там полянку красных звездочек. Он помнил, что долго собирал ягоды. В стороне от остальных. Ему было тринадцать лет, и он собирал ягоды один. Съел ли он тогда хоть один хот-дог? Он покачал головой.

На крыльце Отта уже стояли женщины, тянувшие руки назад, к рукавам подаваемых им пальто.

Билли затянулась сигаретой, блеснув накрашенными ногтями.

Он тоже вытряс сигарету из своей пачки и прикурил.

– Ты ведь в старших классах не училась в Крим-Хилле? Я бы тебя не забыл.

– Не-а. Мы два года прожили в Олбани, там живут мои тетя и дядя. Олбани, штат Нью-Йорк. Цивилизация. Но когда мне исполнилось шестнадцать, мы вернулись сюда. Я бросила школу и пошла работать. С тех пор сама зарабатываю себе на жизнь. Работала в «Хорас-Питтс» в Барре, «У Мичема» в Монпелье, в магазине скобяных товаров, в «Корсетах от «Лакост», чаще всего продавщицей, но в «Лакосте» – помощницей помощника закупщика, потом я снова работала в Барре, в «Бифштексах с кровью» у Бобби, и официанткой в «Ла фуршете». В Монпелье я работала у адвоката, мистера Стоувела, выполняла обязанности секретарши до прошлой весны, когда мистер Стоувел попытался навязать мне еще кое-какие секретарские обязанности, тогда я ушла. Той весной я начала заниматься тем, чем занимаюсь и сейчас и чем хотела заниматься с тех пор, как мне исполнилось десять лет. Пою. Я пою в вечернем клубе. Куда и направлюсь после того, как отвезу маму домой. Это на всякий случай, чтобы ты не подумал, что я всегда хожу такой расфуфыренной. «Клуб-52». Ты должен приехать послушать меня. И сказать, что ты думаешь о моем пении. Дам тебе подсказку: я чертовски хорошо пою и собираюсь куда-нибудь отсюда слинять.

В коровнике Отта зажегся свет.

– Ты женат, Лоял? Может, у тебя уже полдюжины детишек, а?

Он хотел шутливо ответить: «Нет, пока бог миловал», но не смог, сказал только:

– Нет. А ты?

– Нет. Я чуть было не вышла замуж, но не случилось. Я вовремя соскочила.

Джуэл и миссис Ниппл уже плыли к ним, не переставая махать еще остававшимся на крыльце и просовывающим руки в рукава пальто дамам и крича: «До свиданья, до свиданья!»

По какой-то причине она выбрала его.

* * *

Лежа на больничной койке, он невольно вспоминал. Сначала он просматривал записную книжку индейца и не позволял себе думать о доме, но образы фермы, как огромные рекламные щиты вдоль дороги, наплывали, стоило лишь на миг забыться болезненным сном, в который он погружался и из которого тут же выныривал, и в этом сне он никак не мог свернуть с дороги, чтобы избавиться от этих видений.

В кошмаре полузабытья он охотился за куропаткой, а за ним гналась снежная лавина. Он преследовал птицу, раз за разом спугивая ее, она отлетала далеко, увлекая его в глубину густого хвойного леса, поглощавшего свет. Снег замел все ориентиры, выбелил ястребиные утесы. Он не мог понять, где находится, и окоченевшими руками сжимал старое ружье.

Оказавшись на краю неизвестного болота, он стал подниматься на какую-то возвышенность, продираясь сквозь заросли дикой ежевики и кленов в десять футов обхватом, почти мертвых, если не считать уцелевших верхних ветвей. Снег прорывался сквозь мертвую листву. Лоял съехал в овраг, по которому протекал ручей, пошел вдоль него на тусклый свет вдали и уперся в забор из колючей проволоки, проржавевший и кое-где порванный буреломом.

Это был забор, сделанный Минком: проволока в четыре ряда, на один больше, чем у всех других, знакомые плоские скобы, торчавшие из бочки у коровника. Чувство своего места, до́ма захлестнуло его. Пройти вдоль забора не составляло труда. С близкого расстояния он даже в полутьме узнал дальний угол лесного угодья и ощутил слабый запах дыма от яблоневых дров, исходивший от кухни, находившейся в миле оттуда.

Лежа на больничной койке, он стоял посреди невидимого пейзажа и ощущал озоновый дух свежевыпавшего снега на своей шерстяной куртке – последние памятные белизна и запах снега.

Его кровь, моча, фекалии и семя, его слезы, волосы, блевотина, чешуйки кожи, его молочные зубы, срезанные ногти, все выделения его организма остались в той земле, стали ее частью. Трудом его рук она изменила свой рельеф: запруды на крутом рве, тянущемся вдоль дороги, сам ров, сглаженные поля – все это было эхом его самого́ в ландшафте местности, ибо ви́дение и сила труженика остаются и после того, как труд свершен. Воздух был заряжен его возбуждением. Подстреленный им олень, лиса, попавшая в капкан, умерли по его воле, по его свершению, и их отсутствие в пейзаже – дело его рук.

И Билли.

Последняя встреча с Билли прокручивалась у него в голове, как растрескавшаяся пленка, дергающаяся в старом проекторе. Изображение вибрировало, в дрожащем свете плыла бесконечная череда деревьев, нависавших над полем.

13

Что я вижу

Май. Джуэл через кухню выносит корзину мокрого выстиранного белья, выходит через грязное крыльцо во двор. Бельевая веревка, вся в узелках, провисла, на голом столбе, словно осиное гнездо – мешочек с прищепками.

Она развешивает рабочие комбинезоны и голубые рубашки, поглядывая на свои поднятые руки, потом на привычный пейзаж вдали: все те же разбегающиеся поля, заборы, зубчатые горы на востоке – все то же самое, что она увидела, первый раз развешивая здесь белье тридцать лет назад. По ветвям пенсильванской черемухи скачут птицы, моясь под стекающей с листьев дождевой водой. Коровник потемнел от дождя, как черная патока; к стене доильни прислонены разные инструменты. Окно затянуто паутиной, на которую осела мякина. Вороны носятся и галдят в лесу, таская перья из гнезд друг у друга. Джуэл снова вспоминает старую учительницу музыки из Беллоуз-Фоллс, которая утопилась в гостиничной ванне, навалив на себя тяжелые тома энциклопедии и пристегнув поясом руки к груди.

Даб с Минком выгоняют коров на выпас; Даб, в рваной растрепанной одежде, сдвигает столбцы ограды, отделяющей скотный двор от пастбища, Минк стегает коров по заляпанным присохшим навозом бокам медным шестом для штор. Он медленно наклоняется, поднимает из навоза оброненный шест и возвращается в коровник, приволакивая ногу. Прищепка ломается, когда она силой старается насадить ее на черные джинсы, на которых заплатки выделяются, как свежевспаханные поля.

Часть II

14

В Мэри-Магге

Механически переставляя ноги широким шагом, взбираясь вверх по тропе, Лоял прокачивал через себя горный воздух, который немного отдавал озоном, как бывает после разряда молнии. Он обжигал легкие и запускал его утренний кашель, вместе с которым Лоял отхаркивал каменную пыль.

Вверху, у входа в шахту, слышалось цоканье копыт Берговой мулицы. На западе красным светом горела вершина Медного пика. Деревянные шпалы старой дороги для рудных вагонеток отражали фиолетовые и розовые лучи. Сама гора, черная, скошенная, как сдвинутая карточная колода, вспыхивала оранжевым светом.

Берг при желании мог въезжать наверх в своем грузовичке, но ездил на мулице по имени Перлетт, названной в честь старшей дочери. Каждый раз, произнося «Перлетт», Лоял представлял себе его маленькую дочку, худенькую печальную девочку с заплетенными в косички рыжими волосами, глядящую из чердачного окошка на дорогу, ведущую к Мэри-Магг. Интересно, нравилось ли ребенку зваться одним именем с мулицей?

Сменный мастер Дево тоже находился наверху, чуть в стороне от входа в шахту варил кофе в жестяной кастрюльке. Он мог бы взять бумажный стаканчик с кофе в столовой, но предпочитал варить его сам, кичась трудными послевоенными урановыми временами, когда он бродил по плато Колорадо со счетчиком Гейгера за спиной. Подождав, пока осядет гуща, он начинал пить прямо из кастрюльки, пачкая губы сажей; потом, пытаясь стереть, он только втирал ее глубже в бледную кожу и желтую бороду. Из-за короткой шеи и сутулых плеч Дево чем-то напоминал мышь-полевку.

– Для меня возвращение в Мэри-Магг, – говорил он своим особым голосом, сладким и зернистым одновременно, как мякоть груши, – было облегчением после этих красных аргиллитовых пластов на Плато и после наушников. До сих пор слышу во сне их треньканье.

Дево вернулся оттуда с лицом цвета дубленой кожи, в отличие от бледных, как земляные черви, шахтеров. Он не был тут новичком, протрубил на Мэри-Магге все чертовы тридцатые. Когда Рузвельт во время войны закрыл золотые рудники, Дево пошел в армию взрывником. Шахты открыли снова в 1948-м, но к тому времени он был пристегнут лямками к своему счетчику Гейгера, тревожным сном спал под открытым небом с койотами, мечтая во сне о затишье под землей и слыша, как поскрипывает кровать, когда его жена переворачивается на другой бок. Компактный, как складной нож, он отупел от такого образа жизни.

– Господи Иисусе, с семнадцатилетнего возраста я столько лет провел под землей, что на том Плато чувствовал себя так, будто с меня содрали кожу до самого мяса. Миссис Доулвуди думает, что я вернулся в порядке одолжения ей, но, богом клянусь, я бы работал тут и за просто так, лишь бы больше не торчать под открытым небом. У меня весь день перед глазами плавали красные пятна, мои старые вечно прищуренные глаза стали слезиться. Слишком ярко, слишком жарко, и словно все вокруг за тобой наблюдает. Ветер не прекращается никогда, как приставучий ребенок, который все время дергает тебя за рукав и канючит: «Папа, купи конфетку». Вот это я ненавидел и на ферме. Попытался было – пять лет на фермерство положил. Целый день сидишь на тракторе или натягиваешь проволочный забор, а ветер швыряет всякий мусор тебе в лицо, залепляет волосами глаза, срывает с тебя шляпу, уносит ее в соседний округ и смеется, глядя, как ты стараешься ее догнать. – Он опустил голову и пробормотал куда-то себе в колени: – В шахте не так уж плохо. И я скучал по своей старушке. По крайней мере, теперь я могу ездить на выходные домой и спать со всеми удобствами, а не в грязи на голой земле.

В девичестве миссис Доулвуди звали Мэри Магг. Престарелая, хромая, с набегающими на уши волнами седых волос, она приходила на шахту каждую пятницу и с хозяйской величавостью сидела позади кассира, пока тот раздавал чеки. Ее муж Девитт Доулвуди погиб еще до войны в автокатастрофе в Покипси, штат Нью-Йорк. В ходе поездки по сбору денег направлялся к своему кузену, производителю табельных часов «Хронос». Шахте требовалось новое оборудование. Миссис Доулвуди сочла, что то была рука Бога, выразившего таким образом свое отношение к новому оборудованию. Как-то накануне грозы она велела Дево установить два насоса на Медном пике: один допотопный, с двойными ручками, другой – новый, электрический, фирмы C. J. Brully. «Пусть Господь решит, нужно ли нам новое оборудование», – сказала она. Однако молния за целый месяц не ударила ни в один из насосов. В конце концов Дево приколотил оба к столбу в горах и взорвал старый небольшим зарядом динамита, чтобы продемонстрировать необходимость установки электрических насосов. Но миссис Доулвуд все равно не сомневалась, что это глупая затея.

Мэри-Магг была шахтой, работавшей в месте залегания твердых пород. Старинная дробилка откалывала низкосортную руду от пласта, а полотно конвейера доставляло ее в помещения, где золото отделяли от блестящих фрагментов скалы. Много золота миновало толчею[29]. На всех крупных разработках уже перешли на новые шаровые или стержневые дробилки. Мэри-Магг была не из тех шахт, где работали высокооплачиваемые «братцы Джеки»[30], все эти твердолобые корнуольцы трудились где-нибудь в Южной Дакоте, на Хоумстейке[31], где своими белыми, не знающими солнечного света ртами выговаривали себе условия, чтобы озолотиться от тамошних скал, подчиняли остальных горняков своей воле и заставляли их выколачивать металл из камня, пусть даже кровавой ценой; или в Мичигане, на Анаконде, выдалбливая из камней медь со свойственной им суровой неукротимостью: вместо сердца – горящий уголек, кулаки – из гранита, сами – сладкоречивые и охочие до крови. Никто из них не работал на Мэри-Магге. Для нее их труд был слишком дорог.

Магг, маленькая разработка, которая привлекала к себе изгоев и калек, была на 30 процентов пустопорожней – и в смысле золота, и в человеческом смысле, как выражался Дево. Но никогда нельзя было сказать заранее, на что здесь можно наткнуться и кто в итоге может стать миллионером. «В том-то и беда», – сказал Берг, когда Дево его не слышал; они-то знали: маленькая Мэри-Магг сама была калекой.

Берг привязал Перлетт к сосне и налил ей в таз воды из бурдюка. Он молча смотрел мимо Лояла. В облике Берга было нечто брутальное, притом что он обращался с мулицей ласково и вечно что-то бормотал ей. У него были выцветшие усы, как два увядших буковых листка, свисавших из-под ноздрей. Таз все лето имел и второе предназначение. В нем он мылся вечером, перед тем как спускаться вниз. Лоял скорей бы сдох, чем стал мыться в Перлеттовых слюнях, но Берг не мог обойтись без мытья в конце рабочего дня. Для человека, когда-то занимавшегося фермерством, он был слишком привередлив. Утверждал, будто его веснушчатая кожа свербит после целого дня, проведенного среди камней. Однажды, ясным февральским днем, когда светлое время суток заметно удлинилось, он вышел из шахты в конце смены и развел костер на груде камней, потом, когда огонь затух, выгреб угли и воздвиг над раскаленными камнями навес из жердей и двух кусков брезента, которыми обычно накрывал Перлетт. Его голые ноги и руки длиной своей напоминали поршни от колес локомотива. Все наблюдали, как он в сумерках выскочил из своей доморощенной сауны – светящийся столб, окутанный пропахшим мулицей паром. Бросившись на землю, он стал кататься в снегу, пока не покрылся инеем и не стал похож на обсыпанный сахаром пончик.

– Одно слово – варяг, – сказал тогда Дево.

Булькающие звуки двигателя эхом метались туда-сюда между Медным пиком и плоскостью горной выработки под Мэри-Маггом. Грузовики и легковые машины судорожными рывками взбирались на уровень выше Лемона. Разворотный круг и стоянка для машин находились на сотню футов ниже входа в шахту. Грубые ботинки горняков топотали по тропе, слышались смех, кашель и звуки плевков. Сначала появлялись шляпы, потом головы и плечи, подпрыгивающие на каждом шагу. Лоял видел блестящие струйки крови, уже вытекавшие из мясистых ноздрей Огурца, и его руку, держащую пропитанную кровью тряпку, которой он промокал их. Никто не мог выговорить его неудобопроизносимого иностранного имени. Ближе всего по звучанию было слово «огурец». Дево бросил окурок на землю и затоптал его своей маленькой ступней, но дым все еще поднимался вверх.

– Ему надо бы найти другую работу, раз он не переносит высоты, – сказал он. – Меня тошнит, глядя на его красные сопли. – Дево сказал это, когда Берг не мог его услышать, тот утаптывал свою «кофейную» площадку и протирал изнутри кастрюльку пучком травы. Дево повысил голос: – Это поденщики. Те, которые на подряде, знают, где работают.

Берг и Огурец два года протрубили вместе. Лоял был новичком, перешел к ним из породоуборочной бригады с почасовой оплатой, договорившись с Дево.

– Мне нужен шанс заработать больше, чем я зарабатываю сейчас. Я коплю на ферму. Возьмите меня в бригаду контрактников, а? – Он не мог сдержать дерзости в голосе, давая понять Дево, что Мэри-Магг для него лишь промежуточное звено между сегодня и завтра.

– Ну, не знаю, эти ребята сами составляют свои бригады. Кстати, тебе должно хватать того, что ты зарабатываешь, у тебя ведь ни жены, ни детей. – Тем не менее, он сказал что-то Бергу, и тот кивнул.

Разговоры Берга сводились к воспоминаниям о погоде, земле и сезонным работам на его бывшей ферме, он вел их с буйволоподобным Огурцом; ворчливый фриз[32], в свою очередь, заикаясь, талдычил что-то про корабли, детей и дом. У него был расщепленный большой палец, огромный, широкий, с двумя грязными ногтями, налезающими друг на друга. Лоял помалкивал.

Жене ненасытного Огурца редко удавалось накормить его досыта. Он съедал громадные куски свинины, крекеры, клинья сыра, потом жадно набрасывался на бутерброды в ланч-боксах с выпуклыми крышками и, проглотив кусок, всегда облизывался, как собака на пикнике. Как-то Лоял угостил его овсяным печеньем, которое принес с собой из пансиона, от Дэйва. Старик Дэйв, продавец аккордеонов и гармоник, хорошо зарабатывал на этом, пока его не охватила золотая лихорадка и он не ударился в золотоискательство. Пьяное падение закончилось переломом таза.

– А что еще делать в субботу вечером, кроме как напиться и сломать себе задницу? – вопрошал он.

Кости срослись неподвижно, как отлитая из металла конструкция, поэтому он ходил, словно цирковая собака на задних лапах. Всю оставшуюся жизнь ему было суждено работать поваром в лемонском пансионе. В печенье он добавлял кедровые орехи.

– Это придает ему вкус ничуть не хуже ваших снобских фаршированных оливок и черной икры, – говаривал он.

Несколько дней спустя Лоял нашел печенье на каменном выступе у тропы, ведущей вниз по склону. Сначала он сказал себе, что Огурец положил его там и забыл, но потом припомнил, как Огурец и Берг сдавленно хихикали на обратном пути, и в горле у него застряло злобное ругательство. Мое угощение недостаточно хорошо для него, видите ли! Проклятый иностранец.

У Огурца была куча странных привычек. Возвращаясь в Лемон после смены, они заглядывали, бывало, в «Ульманс пост», промыть горло от каменной пыли.

– Принесите-ка мне «Рыжую лису», – сжимая деньги в кулаках, засунутых в карманы, рассеянно бормотал Огурец в спину тем, кто выходил из машины. Кто-нибудь приносил ему бутылку. Огурец брал пиво, прикладывал край крышки к рамке спущенного окна, сшибал крышку ребром мясистой ладони, двумя глотками опорожнял бутылку и сидел с недовольным видом, зажав пустую бутылку между колен. А в другой раз мог выскочить из машины, вбежать в паб, вытащить деньги из обоих карманов и вернуться, волоча ящик пива.

– Пейте. Пейте! Не обижайте меня отказом!

Однажды Лоял даже видел, как Огурец подрался с человеком, который не хотел пить его пиво.

* * *

Вентиляционная дверь шахты ниже по склону запотела, пыль на площадке перед нею была истоптана следами. Отвесные скальные стены блестели. Поношенная джинсовая одежда на людях обвисла вялыми складками. Все прислушивались к слабому поскрипыванию деревянных опор. Рычал вентилятор. Берг начал ломом оббирать стенки забоя, молясь, чтобы сверху не обвалилась рыхлая порода, которая могла образоваться после вчерашнего взрыва. Вторая смена откатчиков вытаскивала руду наружу. Пока он работал, мелкие осколки камней сыпались на крупные обломки под ногами, а потом огромная плита, каменный монолит весом в двести фунтов, грохнулась вниз, подняв клубы пыли.

– Господи Иисусе, вот уж вечная головная боль, черт ее побери, – рассмеялся Берг, продолжая мысленно молиться. Скала заскрипела.

– Эти проклятые скалы – главная причина, по которой все хотят работать с корнуольцами, – в сотый раз сказал Берг Огурцу. – Они смыслят в руде и в скалах так, словно те с ними разговаривают. И когда они говорят, что что-то не так, лучше прислушаться к ним, потому что они свое дело знают. Я работал с одним парнем, Поуисом, на «Двух птицах» в Мичигане. На медном руднике. Это была моя первая работа после того, как я потерял свою ферму. В тридцать шестом году. Шахта была мокрая, грязная, опасная как черт-те что, и платили всего ничего. Но Поуис был хорош, умен, как дьявол. Понятия не имею, что он делал на рудниках. Он мог стать кем угодно. Родом из Корнуолла. Цитировал Шекспира, стихи. Говорил, что работает на рудниках с тех пор, как научился сам штаны надевать. Занятно, некоторые из этих парней такие умные – читают на латыни, рассуждают о философии, а все равно лезут под землю, в шахты. Однажды мы бурили пласт, и вдруг возник негромкий трескучий звук, как будто кто-то картон рвал, мы и внимания не обратили. А Поуис как завопит…

– Берг, я слышал это уже двести, может, триста раз. Это про то, как он спасся благодаря тому, что пускал ветры? Или про то, как он одной рукой поддерживал крышу, а другой ковырял в носу?

– Ага, – сказал Берг. – Ладно, давай немного поработаем и заработаем. Надо сегодня это доделать.

Желтый свет от налобного фонаря плясал по камням. Лоял надел было респиратор, но эта штуковина, похожая на резиновое рыло, мешала ему, и он снял ее, оставив болтаться на шее. Вот что за черт: двое парней работают рядом, один весь день в респираторе и все равно у него силикоз, а другой никогда его не носит, и у него все в порядке. Он видел это собственными глазами.

Знакомый запах мокрой скалы, металлический привкус наэлектризованного воздуха, грохот дробилки, ряды глубоких отверстий вдоль плоскости забоя, расплывающиеся вдали, часы, проведенные в холоде. Лоял посмотрел на Берга. Даже в грибного цвета конусе шахтерского фонаря он видел, что Берг снова разговаривает сам с собой. У Берга были какие-то «повернутые» идеи. Например, он верил, что мертвые горняки возвращаются из ада в те шахты, где они погибли, их бесплотные искореженные тела слоняются по ним, а иногда, если резко обернуться, можно на миг увидеть, как кто-то из них, выпорхнув из скалы на свою дневную экскурсию, кривляется у него за спиной, насмешливо указывая в сторону сокровищ. Время от времени он так и делал: подпрыгивал и резко оборачивался.

– Все хорошо? – спросил Лоял.

Если он заговаривал первым, они отвечали.

– Ну, во всяком случае, шурфов много. Завтра увидим, когда разберем. Им придется закрыть этот забой на реградацию[33] довольно скоро, может, на следующей неделе. Те ребята, которых мы видели, думаю, готовят нас к переводу на уровень Б.

– Я собирался через пару месяцев бросить все это, – сказал Лоял. – Может, попробую то, чем занимался Дево, этой урановой фигней. Мне хочется наружу так же сильно, как ему хотелось снова под землю. Тут, внизу, у меня такое чувство, будто я провалился в вечную тьму.

– Это бывает. Ребята, которые раньше проводили много времени под открытым небом, капканы ставили или в лесу работали, в шахте себя никогда не чувствуют хорошо. Тебе повезло, что у тебя нет семьи. Дети – вот что держит нас в шахте. Я всегда думал, что у меня все получится, вот только разработаю хорошенькую жилу, но жила быстро иссякла, все навалилось на меня, и вот он я, застрявший в шахтах, наверное, уже до конца жизни. Эй, Огурец, Дево когда-нибудь рассказывал тебе, почему он ушел с урановых разработок?

Берг слишком легко сдался, подумал Лоял.

Огурец закулдыкал со своим комковатым акцентом:

– Я слыхал от него две версии. Что ему не понравилась местность: Нью-Мексико, Колорадо, Долина монументов[34], Аризона, Юта – сплошной песчаник.

– Карнотит[35], – подхватил Берг. – Господи, парни там миллионы сколачивают. – Лоялу нравилось думать об этом: поиск, неожиданная удача – и до конца жизни делай что хочешь. – Помнишь Вернона Пика года два назад? Девять миллионов!

Берг много чего знал.

– А Дево нашел окаменелое бревно – почти чистый карнотит. На нем одном он поимел тринадцать тысяч. Да даже если тебе и не повезет найти что-то крупное, правительство гарантирует твердую цену до тысяча девятьсот шестьдесят второго года. В тех местах повсюду существуют пункты закупки руды. Господи, там столько преимуществ, тебя практически финансируют, обеспечивают любую помощь, какая только потребуется. Если бы на меня свалились такие деньги, я бы уехал на северо-запад, купил бы себе катер и ловил бы рыбу. Большого морского лосося. – В глазах – мерцание тоски, голос – словно трижды перекрученная узловатая проволока.

Огурец издал свой пульсирующий, как насос, смех.

– Ты – в лодке? Берг, тебе бы подошел только один вид судна: гребная шлюпка на приколе в гавани.

– Да что ты, черт возьми, в этом понимаешь?

– В судах-то я как раз хорошо разбираюсь. Я родился на море. На Шкипероге[36]. Ты даже не знаешь, где это. Рыбацкие лодки! Я работал на пассажирских лайнерах. До войны.

– Бьюсь об заклад, ты работал на «Титанике», разве нет? Господи, я бы скорее провез чемодан с динамитом через Йеллоустоун, чем сел бы в лодку, которой правил бы ты, Огурец.

– А что Дево сделал с деньгами? Этот сукин сын ведь стал богат, – сказал Лоял. Гневно.

Бур вонзился в камень и стал грызть его, выплевывая пыль.

– Про это разное говорят. Например, слыхал я, что он отдал их миссис Доулвуди, вложился в Мэри-Магг. А еще я слышал, будто он в одночасье все проиграл в блек-джек в Лас-Вегасе. Огурец, ты когда-нибудь бывал в казино?

– На кой мне это черт? С меня хватило неприятностей, чтобы заработать деньги, стану я искать способ выбросить их на ветер. – Он надолго закашлялся. Где-то позади него послышалась легкая дробь мелких каменных осколков.

– Плохо, – сказал Огурец. – Не огородили как следует. Если как следует огородить, осколки не сыплются. – Он очень осторожно постучал рейкой в потолок.

– Все огорожено, – возразил Берг. – Эй, какого черта ты вообще уехал со своего Сквипе-Рога или как там его?

– Шкиперог. Остров. Это остров в Северном море. Я там работал на судах, ясно? Много лет. Был счастлив. Но один раз в Осло я проходил мимо гадалки, там их называют «дукер». Она говорит: «Ты умрешь из-за воды». А она свое дело знает. Поэтому я уехал в Америку и нанялся работать на шахту.

– И ты веришь в это дерьмо?

– Да, Берг, верю. Эта гадалка сказала одному матросу: «Берегись вина». Он рассмеялся, потому что не пил ничего, кроме воды, чая и кофе. А в Палермо они стояли под погрузкой, и на него упал ящик. А в ящике были бутылки с вином. Вот и не верь после этого. – Более глубоких соображений он приводить не стал.

– Свисток на обед, – сказал Берг, имитируя режущий звук фабричного гудка. Они уселись втроем под Берговой стенкой. Когда была охота, он умел подражать звукам, издаваемым мулами, лошадьми и всеми автомобилями всех марок на любой скорости.

– Эй, а сколько вообще правительство платит за уран?

– Я слыхал, что гарантированный максимум семь долларов двадцать пять центов за фунт. А сколько фунтов приходится на тонну, зависит от месторождения. В среднем получается четыре фунта на тонну. Но в Канаде есть богатое месторождение, где выколачивают по восемьдесят фунтов из тонны. У меня есть журнал со статьей про это, «Аргоси» называется, тебе будет интересно взглянуть.

Лоял посветил фонарем на ряд шурфов, просверленных на двенадцать футов внутрь скалы.

– Не сла́бо. Думаю, Бергу хватило бы на лодку, – сказал он.

– Ага. А тебе – на ферму. Если ты до сих пор маешься дурью купить ее.

– Я просто хочу иметь небольшое местечко, где смогу работать на себя.

– Таких не бывает, – ответил Берг, открывая свой ланч-бокс и доставая термос. Едва он успел открутить крышку, как они почувствовали, что земля под ними вспучилась и послышался рев обваливающегося туннеля. Пол взбрыкнул. Поднялась удушающая пыль. Крышка от термоса Берга звякнула, ударившись о камень.

Налобный фонарь Огурца шмякнулся о стену и потух. Лоял лежал на спине, и на него в облаке пыли сыпались мелкие камни. Берг ругался, луч его фонаря метался из стороны в сторону – видимо, он старался оглядеться. Лоял почувствовал ледяной холод и подумал: может, у меня сломан позвоночник? Он слышал, что, когда ломается спина, человек не испытывает особой боли, но чувствует онемение и холод, не может двигаться. Он не хотел пробовать. Берг продолжал суетиться, ругаясь и освещая фонарем обломки. Послышался страшный стон. Лоял подумал было, что это Огурец, но потом понял, что звук доносится из-под вентилятора, глухой, будто на его источник навалились тысячи тонн камней.

– Огурец? Ты жив? У тебя кровь?

– Я уронил свою свиную отбивную, – ответил Огурец. – В воду уронил.

Тут Лоял понял, что холод – это ледяная вода, которая на дюйм затопила туннель и в которой он лежит.

– Черт побери, откуда эта проклятая вода? – В его голосе слышалась паника. Он встал, дрожа всем телом. Вроде ничего у него сломано не было. Вода доходила ему до щиколоток, одежда на спине насквозь промокла. Саднило колени. Вода прибывала отовсюду: проступала на потолке и стенах тысячами крохотных капель словно пот собиралась в струйки, стекала на пол и скапливалась под ногами.

– Господи, господи, господи, – стонал Огурец. – О Господи Иисусе, вода! Утонуть, да еще в темноте!

– Мы не знаем пока, насколько все серьезно. Возможно, там, наверху, все в порядке и нас уже стараются достать отсюда. – Голос Берга звучал напряженно, но без паники. Они на несколько секунд задержали свое прерывистое дыхание и прислушались, не доносится ли сверху ухающий звук молотков. Скала заскрипела. Тяжелые капли все падали и падали, эхом отдаваясь по всему продолжавшему затопляться забою. Лоял вдруг почувствовал неестественное спокойствие. Интересно, они утонут или их раздавит камнями? В любом случае они умрут под землей.

Бергу уже доводилось попадать под завалы. Он знал правила.

– Надо беречь батареи. Не включайте фонари, их нам должно хватить на несколько дней.

– Дней?! – ахнул Огурец.

– Да, старый ты сукин сын. Под завалом можно продержаться и несколько недель, если у тебя есть вода. А она у нас есть. Давайте пробираться к верхнему концу забоя, как можно выше над водой.

В темноте они шли вброд по затопленному дну штрека, пока не достигли сухой полоски скалы в том его конце, где работали утром. На ощупь они определили, что ширина сухой части пола – около трех футов, едва хватит, чтобы присесть. Лоял выудил из кармана шнурок, измерил им ширину суши и сделал узелок. Берг шарил руками в поисках инструментов. Вода неумолимо прибывала. Капли барабанили вокруг и сливались, грозя смертельной опасностью. Вода наступала на полоску суши.

– Глубина этого забоя тридцать футов. Чтобы его полностью затопить, требуется чертовски много воды, – сказал Берг.

– Ага, и что надо делать? Проползти вверх по стене, как муха, и засесть там, наверху? Или плавать по кругу? Можно устроить соревнования по плаванию. Я тебе скажу, что мы будем делать – изображать «поплавок мертвеца»[37]. Никто никогда нас не откопает. Мы – в могиле, Берг. Говорил я тебе: брать третьего человека – плохая примета. Теперь сам видишь! – Огурец говорил раздраженно, потом смачно сплюнул в темноте, словно Берг обманом заманил его в эту смертельную дыру.

Они стояли лицом к воде, спиной к стене. Лоял старался не прислоняться. Камень высасывал тепло из тела. Когда ноги у него начали подгибаться, он сел на корточки. Вытянув руку, можно было коснуться воды. Час проходил за часом. Огурец что-то жевал и причмокивал. Должно быть, нашел свою отбивную.

– Ты бы приберег еду. Неизвестно, сколько нам здесь торчать, – сказал Берг. Огурец ответил зловещим молчанием.

Лоял очнулся в обморочном страхе. В онемевших ногах начинало покалывать, колени были словно чурбаки с загнанными в них клиньями. Огурец мычал какую-то песню на незнакомом языке. Чтобы сохранить равновесие, Лоял вытянул руку, до воды оставалось не больше дюйма. Она уже подступала к стене.

– Берг, я собираюсь включить фонарь – посмотреть, есть ли еще сухое место. – Он знал, что другого сухого места нет. Колеблющийся свет налобного фонаря отражался в море, раскинувшемся до са́мого тупика, где камни завалили проход. Прежде чем снова выключить свет, он навел его на Огурца, тот стоял, опершись предплечьями о стену и прижав лоб к мокрым ладоням. Вода заливалась ему в ботинки, кожа на них почернела от влаги и блестела, как лак.

– Экономь свет, черт тебя подери, – рявкнул Берг. – Дня через два ты готов будешь убить за свет. Не понимаешь, что сейчас ты расходуешь его зря?

Невозможно было понять, сколько времени прошло с тех пор, как они очутились в завале и выключили свет. Часы были только у Берга. Вода уже залила их обувь. Лоял чувствовал, как разбухли его ступни в осклизлых ботинках, плотно забив их вонючей плотью. Суставы стали узловатыми, мышцы от холода сводило судорогой. Послышался какой-то нарастающий звук. Сначала Лоял подумал, что сыплется каменный щебень, но потом сообразил, что камешки входили бы в воду беззвучно, как ножи. Чуть позже он догадался, что́ это была за «трещотка»: Берг и Огурец мелко клацали зубами, его и самого холод пробирал насквозь, пока тело не начало дрожать.

– Вода такая ледяная, что вытягивает из нас все тепло. Холод убьет нас прежде, чем мы утонем, – сказал Берг. – Если бы удалось найти какие-нибудь инструменты, молоток и зубило, например, у нас был бы шанс выдолбить площадку, на которой можно было бы стоять, а потом высекать ступеньки, чтобы выбираться из воды.

Они принялись шарить по дну вдоль стены, там, где работали утром, но попадались лишь бесполезные сверла, потом ланч-бокс Лояла, набитый размокшей бумагой и хлебным мякишем, однако кусочки ветчины все еще были съедобны, и он сжевал один, а другой положил в карман куртки. Молотки для дробления камня, зубила и прочее нужное лежало в деревянном плотницком ящике с ручкой-перекладиной. Все они это знали, но не находили ящика, даже когда вошли в воду по колено и стали осторожно водить ногами по дну.

– Если я на него и наткнусь, я ничего не почувствую, – сказал Лоял. – Господи, у меня так болят ноги, что я не понимаю, хожу я или стою на месте.

– Я сам нес сюда этот ящик, – сказал Огурец. – Прямо ощущаю его тяжесть в руке. Но не помню, где поставил. Может, там, за рельсовым путем? Хорошо помню, как мы по нему ехали.

Лоял едва не физически ощущал всю тяжесть нависающей над ними и оседающей каменной массы толщиной в полмили.

Огурец бормотал:

– Должен быть где-то здесь. Может, я подумал, что нам инструменты сегодня не понадобятся?

В темноте они напрягали невидящие глаза в направлении рельсового пути в надежде разглядеть ящик с инструментами, наверняка погребенный теперь под завалом. В кромешной тьме красные пятна и вспышки плясали у них перед глазами. Вода медленно прибывала.

Спустя долгое время, не меньше восьми или десяти часов, как казалось Лоялу, он заметил, что боль в ступнях, икрах и бедрах сменилась холодным онемением, которое подступало к паху. В полуобмороке, он прислонился к стене, потому что уже не мог стоять. Берга мутило в темноте, а между рвотными позывами он так сильно дрожал, что голос вырывался из него мелкими толчками. Огурец, по другую сторону от Лояла, в той же темной сырости дышал тяжело и медленно. Повсюду вокруг продолжалась монотонная капель.

– Берг, включи фонарь и скажи, который час. Это поможет нам сохранять хоть какое-то представление о времени.

Непослушными пальцами Берг нащупал кнопку на фонаре, но не мог рассмотреть циферблат, потому что часы дергались и скакали на его трясущейся руке.

– Господи! – сказал Лоял, придерживая пляшущую руку Берга. Часы показывали десять минут третьего. Дня? Ночи? Два часа утра после обвала или на сутки больше?

– Огурец, как ты думаешь, сейчас два часа дня или ночи? – спросил он и посмотрел на Огурца, широко расставившего ноги, прижавшего руки к скале, чтобы снять с ног вес тела, и опустившего голову. Огурец обернулся на свет фонаря, и Лоял увидел кровавые потеки под его черными ноздрями, пропитавшуюся кровью рубашку и доходившую ему до колен воду, окрашенную кровью. Огурец открыл рот, и между окровавленными зубами показался бледный язык.

– Тебе легче. У тебя детей нет.

Лоял отвел фонарь, ему не оставалось ничего, кроме как стоять в своем полуобморочном состоянии и ждать, слыша, как кровь капля за каплей вытекает из Огурца.

Теперь он знал: во время последних вспышек сознания, когда спина ее выгибалась дугой, что он принимал за исступление страсти, но что на самом деле было судорожной попыткой сбросить с себя его смертоносное тело, в те долгие-долгие секунды каждым умирающим атомом своего тела Билли проклинала его. Она желала ему сгнить заживо – страдание за страдание, – прожить худшую из всех возможных жизней. И она уже увела его из родного дома, заставила жить среди чужих, в чуждой обстановке, лишила шанса иметь жену и детей, обрекла на нищету, всадила в него индейский нож, а теперь гноит ему ноги в воде посреди кромешной тьмы. Она искорежит и изломает его до последней клеточки. «Билли, если бы ты могла вернуться, ничего этого не было бы», – прошептал он.

Лоял очнулся от того, что окунулся под воду. Не мог стоять: распухшие ступни не чувствовали опоры. Он понимал, что нужно снять ботинки, эту расползавшуюся кожу, стискивавшую плоть, распустить стягивавшие ее шнурки – наверное, их придется разрезать. Хватая ртом воздух, он пригнулся к воде и нащупал правый ботинок. Раздутая нога выпирала над ним, как квашня. Корчась от судорог, он стал под водой тянуть кончики шнурка, пытался развязать мокрые узлы. Спустя долгое время, много часов, как ему показалось, он вытащил-таки шнурок из дырочек и начал высвобождать ногу из ботинка. Боль была адская. Нога забила собой ботинок плотно, как кол, вогнанный в землю. Господи, если бы он мог видеть!

– Берг! Берг, мне нужно включить фонарь. Чтобы снять ботинки. Берг! У меня ноги раздулись до невозможности.

Берг молчал. Лоял включил налобный фонарь и увидел, что он, припав к стене, наполовину повис над маленьким выступом, опираясь на него коленями, принявшими на себя часть тяжести его тела.

Под мутной водой Лоял почти не видел своих ботинок, а их надо было разрéзать. Встав на ноги, он выключил фонарь, пока нащупывал нож в кармане. Открыть складной нож оказалось очень трудно, а еще трудней сесть – скорее, упасть – обратно в воду и разрéзать толстую кожу. Он старался как можно меньше пользоваться фонарем, пока, задыхаясь, со стонами, пилил ее. Наконец проклятые ботинки были сняты, и он отшвырнул их в темноту, где они с тихим всплеском шлепнулись в воду; Берг справа от него тяжело вздохнул. Ноги онемели. Они ничего не чувствовали.

– Берг! Огурец! Снимите ботинки. Мне свои пришлось разрезать.

– С-с-с-лишк-к-к-к-ом холодно, – сказал Берг. – Ч-ч-ч-ерт-т-т-овски холодно. Н-н-не могу.

– Огурец, скинь ботинки. – Огурец не ответил, но было слышно, как кровь капает в воду: кровь-кровь-кровь-кровь-кровь-кровь…

Говорить, думать стало трудно. Лоялу снились длинные изнуряющие сны, от которых он старался, но не мог очнуться. Несколько раз ему казалось, что он сидит в кресле-качалке возле кухонной плиты, прижав к груди спящего ребенка, у которого от его свистящего дыхания на головке шевелятся светлые волосики. У него сердце щемило от нежности к младенцу, пока его мать, вороша дрова в очаге, не сказала небрежно, что это не его ребенок, что это – дочка Берга и что из его собственной жизни все подобные радости вырваны, как листки из календаря, и навечно для него потеряны.

Потом он будто бы спросил у Берга, который час, но свет от фонаря был тусклым, а часы всегда показывали десять минут третьего.

– Остановились, – сказал Берг. – Часы ос-с-становились.

– Как ты думаешь, сколько мы здесь уже пробыли? – Теперь он разговаривал только с Бергом и стоял ближе к нему.

– Несколько дней. Пять, м-м-может, четыре. Если ты их услышишь, нам нужно будет стучать, чтобы они поняли, что мы тут еще живы. Перлетт. Надеюсь, они з-з-за ней присмотрят.

– Перлетт, – повторил Лоял. – Она твой единственный ребенок?

– У меня их трое. Перлетт. Джеймс. Абернети. Д-д-для краткости – Берни. Кроха еще. Каждую зиму болеет. – Берг направил слабый свет на стену. Уровень воды понизился на два дюйма. – У нас есть ш-ш-шанс, – сказал он. – Так или иначе, шанс еще есть.

В умирающем свете, направленном туда, где стоял Огурец, была пустота. Они звали его, стуча зубами, но в ответ не доносилось ни звука. Огурец находился за пределами круга света и был безмолвен.

Когда наконец послышался глухой отдаленный стук, они, заплакав, принялись колотить мокрыми обломками камней в стену. В темноте, чуть в стороне от них, Огурец перекатывался в восьмидюймовой шахтной воде, снова и снова, словно в поцелуе, касаясь губами каменного пола, как будто благодарил за то, что обрел дом.

15

Записная книжка индейца

Он несколько лет носил записную книжку индейца с собой, пока не начал писать в ней. Книжка была в мягкой обложке – узкие полоски змеиной кожи, сшитые швом в крупную елочку, страницы – со скругленными уголками. Почерк у индейца был кошмарным; буквы с наклоном в разные стороны, без верхних линий, но с длинными болтающимися подстрочными хвостиками, слова наползали друг на друга, пропущенное вставлялось над уже написанными предложениями. Некоторые страницы выглядели странно. На одной, например, Лоял прочел:

жертвоприношения

плач

голодание

тюрьма

сны и видения

путешествия

На другой ломаные предложения гласили: «Мертвые живы. Власть приходит от жертвоприношений. Пошли мне хорошие мысли, умерь мои необузданные желания, укрепи мое тело, не позволяй мне есть неправильную пищу. Солнце и луна будут моими глазами. Дай мне увидеть белый металл, желтые стебли, красный огонь, черный север. Прокрути мои руки 36 раз».

Интересно, жертвоприношения – это скальпы? – промелькнуло в голове Лояла под ковбойской шляпой.

Фраза о мертвецах, продолжающих жить, привела на память Берга, с его идеей о возвращающихся призраках шахтеров, и его дочку, какой он ее себе представлял, реальней, чем в любых рассказах Берга. Дети Берга со вкусом снега во рту, подумал он. И сам Берг, ковыляющий где-то на алюминиевых ногах. Он слышал, что в маленькой больнице в Афрейтсе, куда доставили Берга, медсестра разрéзала шнурки на его ботинках, потом начала снимать левый с его ноги. Ботинок хлюпнул, и вместе с ним, прилепившись к стельке, отвалилась разбухшая, как губка, нижняя часть ступни, оголив блестящую кость. Лоял не помнил, отвезли ли его самого в ту же больницу. По крайней мере, он все еще мог довольно хорошо ходить, во всяком случае, он не потерял ни ступни, ни пальцы на ногах, хотя было ощущение, что боль навсегда поселилась в костях его ног.

Были в книжке рисунки птиц, сделанные выцветшими теперь чернилами, страница с рисунками оказалась мятой и испачканной, как будто раскрытая на ней книжка когда-то упала на пол и ее несколько дней, пока кто-то не поднял, топтали ногами. Но бо́льшая часть книжки оставалась свободной, словно индеец недавно начал ее в продолжение того, что было написано в предыдущих. Заголовки некоторых страниц представлялись весьма полезными:

Доход

Расходы

Места, где я был

Достопримечательности

Сны

Дни рождений и похороны

Фокусы

Медицинские соображения

Неприятности

На странице про дни рождений индеец написал: «Мой сын Ральф родился 12 августа 1938 года, умер от диареи 11 августа 1939 года». Из достопримечательностей он отметил только «костры у дороги» и «маленькие блестящие штучки».

Лоял зачеркнул записи индейца. На странице «Дни рождений» он написал собственные имя и дату рождения, а потом имена и дни рождений своих родственников. Ему было тридцать шесть лет. Неуверенно, едва касаясь бумаги карандашом, он вывел: «Билли», но тут же стер запись. Сидя в исподнем на краю кровати, он хотел написать что-нибудь про часы, но на целой пустой странице смог накарябать только неуклюжую обкромсанную фразу: «Часы, которые я ей подарил».

У нее были дрянные маленькие часики, которые плохо ходили. Он подарил ей нечто потрясающее, стоившее ему половины денег, вырученных за добытый в течение зимы мех, – «Леди Лонжин» с циферблатом не более десятицентовика в диаметре и крохотными бриллиантиками, отмечающими каждый час. Шесть лисьих шкурок он отнес миссис Клонч, которая сшила ей меховой жакет в качестве его рождественского подарка, Билли называла его «пушистик». Она любила прийти куда-нибудь в этом жакете и сделать так, чтобы из-под рукава были видны часики на ее запястье. Выглядела на миллион. И очень следила за своими вещами, постоянно чистила их.

Он тогда помогал Туту с сеном. Старый хрен все еще цеплялся за своих лошадей – Дождя и Облако. Они таскали подводу вдоль валков. Он сам и Ронни вилами подавали сено Туту, а тот укладывал его на подводе. Жара была невыносимая, все обливались по́том. Мернель шла за ними и граблями подбирала оставшиеся пучки. Тут пообещал ей пятьдесят центов за день работы. Тут с Ронни уже распрягали лошадей, а он забрасывал последние охапки на сеновал, с трудом разбирая головоломку, сложенную из них Тутом. Только тот, кто укладывает скирду, знает, где какая охапка лежит. От удушающего запаха травы и воздуха, пронизанного пылью и сечкой, кожа у него горела и зудела. Прибежала Мернель, сказала, что Билли приехала на своей машине и что они собираются ехать купаться на Рысий пруд.

Вот он видит Билли, она стоит, наклонившись, гладкие, без единого волоска ноги упруги, он видит, как взблескивают ее ногти, когда она заворачивает часики в чулок и запихивает их в носок туфли, туфли ставит аккуратно рядом, а на них кладет сложенное вискозное платье и тонкое полотенце в коробке из-под мыльных хлопьев. Мернель выбегает из воды, поднимая фонтан брызг.

– Билли, пожалуйста, можно я надену твои часики, пока ты плаваешь? Ну пожалуйста!

Билли колеблется, но все же говорит – да. Мернель, надев часы, подставляет руку солнцу и сидит, красуясь, пока они плывут к затопленному скальному выступу. Вода нежнейшая. Он рассказал ей про щуку длиной около пяти футов, которая бродит под этим выступом. Под водой ее плоть кажется зеленоватой.

Позднее Мернель бросается вслед за ними, и низкий четкий голос Билли вопрошает: «Ты положила часы обратно в туфлю точно так, как они там лежали?» Мернель словно палкой огрели. Она поднимает руку из воды, циферблат так запотел, что она даже не может рассмотреть бриллиантики.

Билли несколько секунд держит часы в руке, пока Лоял уговаривает ее: ничего, мол, страшного, они отнесут их хорошему ювелиру, потом смотрит прямо в глаза Мернель и швыряет их в воду. Без единого слова.

Той зимой он часто писал по ночам, иногда всего несколько строчек, иногда – пока ветер, сотрясавший оконную раму, вконец не выстуживал ему руки. Писал о том, что планировал сделать, записывал тексты лирических песен, фиксировал проделанные им расстояния, что ел и что пил. Погасив свет, он видел синеву ночи в квадратах оконных стекол, комковатую землю, поблескивавшую фосфоресцирующими металлами, размывающий все очертания ветер и звезды.

Записная книжка индейца. Его книжка.

16

Чем они больше, тем выше огонь

Доклад начальника пожарной охраны о пожаре 1951 г.

«Расследование, проведенное Эрлом Л. Фрэнком, заместителем начальника пожарной охраны. Дело 935 Минктона Блада, Крим-Хилл, Вермонт, о пожаре, имевшем место 11 декабря 1951 года. Сгоревшая собственность: коровник и девять коров. В ходе тщательного расследования Марвин Блад, сын владельца, был арестован по обвинению в предумышленном поджоге, в котором признался, и был осужден на тюремное заключение сроком от одного до трех лет в государственной тюрьме в Виндзоре. В своих показаниях он заявил, что его отец, Минктон Блад, подговорил его поджечь коровник в обмен на получение половины страховой суммы. Минктон Блад был арестован, свою вину признал и был осужден на тюремное заключение в государственной тюрьме сроком не менее двух, не более четырех лет. Страховка от пожара в сумме $2000 была получена. Продолжаются попытки взыскать деньги обратно».

* * *

Никогда еще так темно в коровнике не было. В лампе керосина осталось на самом донышке, и она своим тусклым светом мало что освещала в холодной предутренней мгле. В одном из стойл хлестнула по полу коровья моча. Слышалось нервное топтание копыт, атмосфера в коровнике была хуже, чем накануне. Минк на ощупь прошел в доильню, наклонился к ведрам, налил горячей воды из чайника в помывочное ведро для Даба. Из ведра поднялся столб пара. Он нащупал тряпку. В коровнике отвратительно воняло аммиаком, гнилой соломой и мокрым железом. Он услышал, как открылась дверь. Даб. От его руки, державшей вторую лампу, сочился мутный свет.

– Здесь холодней, чем у снеговика в заднице. Господи, ну почему холод пришел так рано? Как будто сейчас январь. Еще пять таких месяцев, и я свихнусь окончательно и начну хохотать по-обезьяньи: «ИУУ-ИУУ-ИУУ!» – Даб изобразил обезьяний хохот.

– Еще раз завопишь так, черт тебя дери, и я отхожу тебя поленом. Сегодня меня так и подмывает, как никогда.

Повисла мертвая тишина, в которой, смешиваясь, клокотали гнев и ярость обоих.

– Тебя подмывает? Я правильно услышал? Тебя ПОДМЫВАЕТ? Старый ты сукин сын, это меня подмывает. Попробуй только поднять на меня руку, я с тебя скальп сниму. – Лампа дрогнула в руке Даба. Он повесил ее на гвоздь возле давно не работавшего – батареи сели – радиоприемника, подхватил щетку, ведро с горячей водой, уже почти остывшей, и принялся обрабатывать теряющих терпение коров, продвигаясь вдоль стойл, – счищать запекшийся навоз с их боков и промывать вымена, утыканные кусочками сечки и того же навоза. Свет тускло отражался от его лысеющей головы, губы беззвучно шевелились. Он схватил очередную корову за хвост, и та не нашла ничего лучше, как хлестнуть его кончиком этого вонючего хвоста по шее. Тем утром она лягнула его, когда он протискивался рядом с ней, потом навалилась на него всей свой тяжестью, придавив к стоявшей рядом другой корове. Она облизывала собственные бока насколько могла достать, сдирая щетину до крови.

– Да что с тобой сегодня, черт подери? – пробормотал Даб. Он взял болеутоляющий бальзам и смазал им язву на коровьем вымени. Так же, как каждое утро и каждый вечер, подумал об электричестве, о том, что́ они могли бы сделать, будь оно у них. Последняя в ряду корова мычала. Минк не заморачивался насчет имен, но Даб всем коровам дал имена кинозвезд, и эту, со спиной, широкой, как столешница, и глазами навыкате, звали Джоан Беннетт.

– Да будет, будет тебе вода, подожди минутку. – Теперь он двигался в затейливом ритме: оттаскивал, подхватив у Минка, ведро с пенящимся молоком в доильню, переливал его в бидон через марлю, набирал полное ведро воды из-под крана над каменной раковиной и подцеплял крюком пустое ведро для молока. Вернувшись в коровник, он ставил ведро с водой перед очередной коровой, поддевал крюком пустое от предыдущей и на обратном пути в доильню менял Минку полное ведро на пустое. Почти всегда случались сбои. Вода из-под крана текла медленно, и ему приходилось ждать возле раковины, между тем как Минк орал, чтобы он поторапливался; иногда корова, вероятно из-за того, что старые руки Минка были слишком грубыми, не хотела давать молоко, и Даб стоял, прислонившись к стене, прислушивался к глухому звуку струи, бьющей в ведро, и на слух определял уровень его заполнения.

Он мечтал о радиоприемнике, работающем от вилки, втыкаемой в розетку, и дающем хороший звук, о яркой лампе под потолком, чтобы сделать повеселей эту проклятую старую нору, о том, как легко работалось бы с доильным аппаратом, водяным насосом и водопроводом, протянутым вдоль стены перед стойлами, – как у Фелпса на другом берегу озера. Электричество было уже у всех в округе. Если бы только жизнь у него и у Миртл была чуть более легкой и радостной. Он не винил ее за то, что она уехала. Все у них шло не так. Линию электропередачи проложили на двадцать миль южнее, через реку на восток, к границе, а на западе – за тридцать – тридцать пять миль от них. Он верил в бред, который Лоял втемяшивал старику – насчет электричества, которое придет к ним сразу после войны. «Главный приоритет – фермам», – вычитывал он из газет. Смешно. Главный приоритет был у городов, любых городов, где есть гаражи, склады, магазины со всякой всячиной. Шесть лет прошло после войны, а электричество до них все еще не дошло. А тут другая война подоспела. В Корее, черт знает, где это. А если этот вонючий Макартур добьется своего, то им придется воевать с Китаем. А это история еще лет на сто. Стадо хирело, потому что Минк не пустил к себе представителей государственной аграрной программы. Лучше бы он поступил так же, как дядя Отт, – тот избавился от своей здешней фермы сразу после войны, купил другую, хорошую, в Уоллингсе, подключенную к линии передачи. Теперь у него есть электричество, он улучшил свое стадо и стал не хуже Лояла рассуждать о родословных и производительности. И сейчас он доит четырнадцать коров, которые дают в среднем более тысячи фунтов четырехпроцентного молока в месяц, и хорошо зарабатывает. В коровнике – ни одной мухи, он их травит, распыляя ДДТ. Приобрел новый темно-бордовый «Генри Джей»[38] в дополнение к пикапу «Форд-47» с пробегом менее пятнадцати тысяч миль. Сам Даб не стал бы покупать «Генри Джей». Имей он такие деньги, как у Отта, он бы купил «Бьюик Роудмастер», большой, 152-сильный, с восьмицилиндровым двигателем и автоматической коробкой передач. Представитель государственной аграрной программы и немного электричества могли бы спасти их с Миртл.

О, Миртл, я ведь пытался, думал Даб. Он так и слышал, как уговаривает ее, уговаривает себя, после того как директор школы настройщиков отказал ему в приеме («Мистер Блад, вы, конечно же, понимаете, что в нашем деле нужно иметь абсолютный слух, к тому же это… это призвание, которое требует значительной силы со стороны настройщика, он должен быть совершенно здоровым»), как убеждает ее, что еще несколько месяцев – и старик поймет, что они должны уехать и жить самостоятельно, всего пара месяцев, чтобы осмотреться и найти что-нибудь другое, чем он способен заниматься. Черт, он ведь силен как бык, может одной рукой поднять пианино, что и продемонстрировал сукину сыну, приподняв один конец рояля на восемь дюймов и отпустив, от чего инструмент грохнулся, зазвенел и крышка на нем с треском захлопнулась.

Меньше чем за год он перепробовал все работы, о каких только слышал, но ветераны войны хлынули с фронта и заграбастали все лучшие места. Работодатели и смотреть не хотели на однорукого фермера. В том привлекательном объявлении из штата Нью-Йорк предлагалось выгодное место наемного работника: «Требуются: женатые мужчины, малосемейные, имеющие опыт работы с чистопородными голштинками. Необходимо умение обращаться с доильными аппаратами «Де Лаваль». Условия работы и проживания выше средних. Десятичасовой рабочий день, шесть дней в неделю. Льготы на картофель, молоко, уголь, овощи. $150 в месяц. Характер и квалификация тщательно проверяются». Миртл написала письмо за него – они оба притворялись, будто он отвечает всем требованиям, о протезе в письме не упоминалось – и когда пришел ответ с приглашением на собеседование, отправилась на него. Это была их единственная общая вылазка, они ехали на пароме через озеро Шамплейн; свежий ветер развевал волосы Миртл и сдувал вощеную бумагу от съеденных сэндвичей в темную воду, бурлившую в кильватере парома. Доналд Фелпс. Черные буквы на красном почтовом ящике. Гладкая подъездная дорожка, посыпанная гравием. Проволока на заборе натянута туго, как линейки на нотном стане. Фелпс показывает ему свой образцовый коровник с флуоресцентным освещением, с доильным залом на четырех коров, оборудованием из нержавеющей стали. Он вздрогнул, увидев крюк, но ничего не сказал. Очень воспитанный. Доналд Фелпс был из тех, кто предоставляет тебе повеситься самому.

«Итак, мистер Блад, всем претендентам на место, а у нас их было немало, мы предлагаем продемонстрировать свое умение работать с доильным аппаратом «Де Лаваль», чтобы я мог увидеть, как вы с ним управляетесь. Сейчас как раз настал такой момент», – сказал он, взглянув на часы; это был первый фермер с часами на руке, какого довелось видеть Дабу. Сияющие детали доильного аппарата лежали в стерилизаторе из нержавейки. Даб уставился на вакуумные трубки и пневматические детали.

– Я справлюсь с этим, – жутковато хохотнул он. – Просто у нас дома нет электричества, поэтому у меня пока не было возможности научиться этой премудрости. Но я сообразительный, о, я очень ловкий и могу одной рукой орудовать лучше, чем другие двумя. Мне нужна эта работа, и я буду очень стараться. – Он тараторил так, что слюна вылетала изо рта вместе со словами. Но все напрасно. Фелпс только покачал головой и открыл дверь, за которой стоял солнечный день. Миртл и миссис Фелпс беседовали во дворе, скрестив руки на груди, чтобы защититься от ветра. Говорила в основном Миртл, что-то рассказывала, возможно, о своей работе в кабинете врача, или о плавании через озеро, или об их ребенке. Она выглядела счастливой, пока не увидела его, точнее, того, как он шел через двор.

Спустя две недели он поехал на автобусе в Гротон, Коннектикут, дорога туда занимала целый день. «Компании «Электрик Боут»[39] срочно требуются опытные механики и электрики для работы на верфи и в море, кровельщики, чертежники. Шестидневная рабочая неделя».

Двадцать минут ушло на заполнение анкеты. Собеседование заняло меньше двадцати секунд. «Нет. Только здоровые И опытные. ПРЕДПОЧТЕНИЕ ветеранам. Вы не годны для этой работы. Какого черта вам взбрело в голову, что вы подходите?»

Но он не сдавался. Компании «Элмор Грейн» требовался торговец зерном, и он решил, что сможет выполнять эту работу: принимать наличные и зашвыривать стопудовые мешки в кузов грузовика. Он приступил в ноябре, на следующий день после сильного урагана. Люди распиливали поваленные деревья и чинили размытые дороги, а Даб в Элморе весь день сражался с мешками. Вернулся он как раз к дойке. Его уволили на второй день. Крюком он пропорол три мешка из четырех; желтое зерно сыпалось из кузовов на дорогу, привлекая стаи птиц и даже несколько амбарных крыс.

* * *

Минк чувствовал себя медлительным, как улитка. Молоко толчками изливалось из коровьего вымени, между струями повисали секунды тишины. Коровы топтались и мычали. Сегодня утром они по бог знает какой причине особенно нервничали. Вспышка памяти из далекого прошлого: они с Оттом лезут на дощатый забор, с ними мальчишка, похожий на хорька, то ли Гордон, то ли Ормонд, его отец и еще какие-то соседи перегнулись через забор. Много мужчин, низкий гул голосов. На соломенной подстилке – свинья. Это был калибр.22. или.30-.30. Дело было серьезным, но не покидало ощущение, что все разрешится благополучно; плохо, конечно, но это судьба, такова жизнь. Однако он не мог вспомнить, что там произошло на самом деле. До глубокой ночи он лежал без сна, пытаясь вспомнить, что же тогда случилось с этой свиньей, вот и сегодня утром он продолжал думать об этом. Машинальное натягивание на себя одежды, стон зимних ступенек, треск известковой накипи в чайнике – все это казалось невыносимым. Кухня представлялась ему кроличьей клеткой, а сам он – кроликом, затаившимся в тишине.

А вот и Даб затопал в сарае: скрежет ведерной ручки по его самодельному деревянному протезу с крюком, сварганенным из старой распорки, загнутой на одном конце, намеренно грубый и тяжелый, легкий крюк из нержавеющей стали, за который они отдали кучу денег, был выброшен в реку после последней ссоры с Миртл. В бормотании Даба была какая-то одичалость, как много лет назад у того седого деревенского идиота, Брюси, Брюси Бизи, визгливо требовавшего печеных яблок, как младенец – сиську. Время от времени Минк слышал те же нотки в голосе Даба. Чего он хотел? Чтобы кто-нибудь сказал ему, что все будет хорошо? Пора бы ему уже все понять, калеке, разведенному, отцу, который никогда не увидит своего сына. Всегда был дураком. Да еще с периодическими запоями.

Прислонившись лбом к корове, он выдаивал, выдаивал, выдаивал остатки молока. Он еще до конца сам не понимал того, о чем думал. Эта корова его доконает. Усталый и не выспавшийся, поскольку бо́льшую часть ночи силился вспомнить, что же за беда случилась тогда со свиньей, он пытался придумать, как бы ему соскочить с дорожки, ведущей под уклон. С каждым годом он все беднее, работа все тяжелее, цены все выше, а шансов выкарабкаться из всего этого все меньше. Все стало совершенно другим. Он не мог к этому привыкнуть. Когда он был ребенком, тоже существовали бедные люди. Черт, да все были бедными. Но жизнь как-то шла, вроде того как колесо водяной мельницы вращается под напором проточной воды. Родственники и соседи приходили на помощь без всякой просьбы. Где они, черт возьми, теперь, когда его затягивает под черную воду? Отт переехал, Ронни больше хозяйством не занимается, Клайд Дартер все распродал и растворился где-то в Мэне. Банк перешел в другие руки, выкуплен какой-то большой фирмой из Берлингтона, сукины дети. Доверы хранили сено в старом доме Бечелдера, тюки забили всю кухню и переднюю комнату, завалили лестницу, выталкивая стойки из-под перил. Минк помнил Джима Бечелдера так, будто видел его еще вчера вечером: иссеченное морщинами обветренное лицо и нос репой, он словно бы опять слышал, как тот разговаривает с лошадьми жалостливым голосом. И прошлое накатило на него со всеми его запахами – лошадей, дубов и припарки из льняного семени. Ушли лошади, ушли с ними и люди.

Но как из всего этого выбраться? Даб со своим визгливым голосом – обуза; Мернель, которая постоянно канючит про поход в кино и в парикмахерскую «Виктория», чтобы сделать завивку; и Джуэл, которая в основном помалкивает, но демонстрирует, что́ она думает, тем, что смотрит в сторону, когда он пытается что-нибудь ей сказать, и дергает головой, словно отмахиваясь от мухи.

А теперь еще и это. Он не мог поверить, что старится. Его руки, шишковатые бедра, опухшие плечи выглядели так же, как прежде, но каждый сустав горел огнем. Артрит. Он согнул его мать в три погибели. Она много лет просидела, скрючившись в своем кресле, и вечно криком кричала от боли, просила принести ей бутылки с горячей, обжигающе горячей, насколько только можно горячей водой, чтобы облегчить терзавшую ее изнутри боль, которая гнула и гнула ее позвоночник, как ивовый прут, который вплетают в корзину. И, представив себе мать, изогнувшуюся крюком от боли, он наконец вспомнил про ту свинью на соломенной подстилке: она судорожно раздирала себе бок, пока кишки не стали кольцами вываливаться наружу, и она, волоча за собой по земле, топтала их, а потом свалилась на солому, закатив обезумевшие глаза и продолжая изо всех сил пытаться прокусить себе бок. Вот и эта корова взбрыкивает и лягает задней ногой, пытается дотянуться до болячки у себя на боку… Минк перестал доить, встал и внимательно осмотрел выпученный коровий глаз, заметил слюну, струей вытекающую из коровьей пасти.

Теперь у него оставалась в запасе всего пара трюков. Хитрых уловок.

– Ты знаешь, что теперь делать, – сказал он Дабу.

– Закончить с этой проклятой дойкой, потом накормить этих проклятых коров, – приглушенно донесся из сарая голос Даба.

– Нет, я имею в виду ферму вообще.

Звук льющейся струи смолк, Даб вынул ведро из-под крана.

– Ты хочешь сказать – продать ее? Это было бы самым разумным, что ты можешь сделать. Я тебе талдычу про это уже черт знает сколько времени. Сделай то же, что сделал Отт, купи ферму с электричеством. Сюда его никогда не проведут.

– Не продать. Разве ты не знаешь, сколько нам надо будет выплатить по закладной? Даже если бы удалось загнать эту ферму по самой высокой цене, какую можно выручить за хозяйство таких размеров, даже если бы в ней было электричество и бог знает что еще, после выплаты по закладной того, что мы получили бы чистыми, вряд ли хватило бы на покупку теплых наушников. А ведь электричества тут нет и в помине. Да даже если бы это была идеальная ферма, мы бы ничего не выручили. Это истинная правда, и теперь ты ее знаешь. Мы останемся ни с чем, продав ферму. Никакой прибыли нам не видать. Так что это не выход. Неужели ты думаешь, что я не ломаю себе над этим голову каждый день с тех пор, как сбежал этот сукин сын? У нас ничего нет. На что, как ты думаешь, мы с твоей матерью должны будем жить? У нас, черт возьми, ничего нет.

– А коровы?

– Коровы. Коровы. Вот поэтому-то нам и придется придумать что-то другое. Причем быстро, будь я проклят. Иди сюда, я тебе кое-что покажу. Увидишь, почему коровы – не наш горшочек с золотом. Может, даже до твоей тупой головы дойдет, что мы оказались в ситуации, из которой нужно как-то выкручиваться.

Он указал на корову: она стояла, вытянув шею вперед, язык свешивался у нее из пасти набок. Глаза превратились в белые шары. Минк жестом обвел ряд стойл. Прислонившись к двери, Даб уставился на коров, которые, громко мыча, силились просунуть головы между опорами.

– Черт, что это с ними?

– Думаю, ложное бешенство. Они подхватили инфекционный энцефалит.

– Ты хочешь, чтобы я поехал за ветеринаром?

– Ты самый тупой сукин сын, какого я видел на своем веку. Нет, я не хочу, чтобы ты поехал за ветеринаром. Я хочу, чтобы ты принес ружье и пять галлонов керосина.

17

Фермерская страховая касса в Уипинг-Уотере

Фермерская страховая компания Уипинг-Уотера занимала три комнаты над магазином скобяных товаров «Энигма». Деревянные половицы громко скрипели. Паровые батареи под окнами так пыхали жаром, что и в ненастные дни служащие чувствовали себя уютно и сонливо.

В первой комнате миссис Эдна Картер Каттер – секретарь, регистратор, справочное бюро, сторожевой пес, комнатная садовница, подавальщица кофе и поставщица провизии, бухгалтер, предсказательница погоды, агент по снабжению, банковский курьер, почтовый дистрибьютор и контролер – сидела в кресле из кожзаменителя в окружении двух сотен домашних растений в горшках. Они занимали все горизонтальные поверхности: коровяк, традесканция, гавайский шпинат с лиловыми листьями с островов Южной Атлантики, с дюжину африканских фиалок, араукария в огромном горшке, эсхинантус, обвивающий картотечный шкаф, другой шкаф – в объятиях комнатного винограда, фатсия в вазоне за дверью, заросли диффенбахии рядом с подставкой для зонтов, бостонский папоротник – гигант коллекции, протянувший свои ветви над копировальным аппаратом Гестетнера. Большинство растений были подарены ей в память об ее умершем сыне Верноне, которого в Нью-Йорке переехал пьяный моряк на угнанном такси.

Кабинет мистера Плюта, управляющего, находился за приемной, его окно выходило на старый загон для скота. В кабинете стояли дубовый письменный стол, три стула, два картотечных шкафа и дубовая вешалка с медными крючками. В верхнюю часть двери было вставлено матовое стекло, через которое можно было рассмотреть только удлиненную тень Плюта, когда он подходил к окну. Это он подарил миссис Каттер бостонский папоротник.

Третья комната была поделена низкими панелями из целотекса на три кабинки, в которых сидели страховщики и следователи, когда находились в конторе. В каждой кабинке имелись стол, стул, картотечный шкаф и телефон. Когда хозяева кабинок вставали, они могли посмотреть в глаза друг другу, но сидя, они исчезали почти полностью, если не считать завитков поднимающегося к потолку сигаретного дыма или скрепок, которыми они иногда швыряли друг в друга.

Перс Пейпумс был вторым по старшинству после мистера Плюта сотрудником конторы. С 1925 года он сменил три дубовых стула вследствие своей привычки качаться на задних ножках, пережил великое наводнение 27-го года, эпидемию пожаров на фермах в тридцатые, исходил много миль по буреломам после урагана 38-го года, проверяя заявки о разрушениях и ущербе. Когда Плют бывал в отъезде, Перс замещал его. Как старейшина страхового дела он высказывал глубокие суждения по поводу урегулирования претензий.

Джон Магул был добродушно-веселым толстяком, бывшим парашютистом-десантником, который раздулся, как шар, уже через несколько недель после того, как снял военную форму, он умел хорошо говорить, хорошо слушать и отлично продавать. Три недели из четырех он проводил в разъездах. Возвращаясь, чтобы оформить добытые им страховые полисы, он обычно находил комнатные растения у себя на столе и на своей части подоконника, относил их в комнату миссис Каттер и укоризненно-молча стоял перед ней с цветочным горшком в руках, с которого свешивались колышущиеся ветви.

– О, мои цветы! Надеюсь, вы не против. Мне просто хотелось дать им немного солнца, и я забыла, что вы на этой неделе будете в конторе. По утрам ваше место хорошо освещается солнцем.

Третий стол занимал следователь Вик Бейк, энергичный и толковый молодой человек двадцати двух лет, для которого это было первым местом службы. С лицом, напоминавшим ковшик картофельного пюре, и слабым телом, он был гением по части налаживания связей. Из-за врожденного искривления шеи он ходил, выставив лицо вперед и чуть-чуть склонив голову набок. Еще не битый жизнью, если не считать небольшого врожденного увечья, он все человеческие поступки делил на попустительство и филантропию. Неподкупный, ябеда в детстве, учительский любимчик, завоевавший немало золотых звезд, теперь он пробовал себя на роль покрупнее. Плют, который чуял его амбиции и считал человеком бескомпромиссным, поручил ему поглубже вникнуть в тему «пожары подозрительного происхождения» и отрядил неотступно следовать за пожарными инспекторами и терроризировать прокурора штата своими подозрениями и добытыми доказательствами.

В ста милях к северу, у него дома, многочисленная семья Вика теснилась в доме, пропахшем прачечной. Отец еще до рассвета уезжал колесить по сумасшедшим маршрутам. Пятеро братьев отправлялись на работу на прядильную фабрику. В Уипинг-Уотере у Вика была своя комната с ванной в маленьком пансионе у реки. Ему она казалась верхом роскоши.

Теплым февральским утром он направлялся в контору сквозь стелющийся туман, в котором терялась снежная корка. Рыхлый лед хрустел под ногами. На протоптанной дорожке ему встретились синяя нитка, марка, два размокших сигаретных окурка и обледеневший гвоздь.

Войдя в контору, Вик аккуратно поставил свои черные галоши носками впритык к стене, повесил прорезиненный поплиновый плащ на вешалку, потом порылся не в кабинете Плюта, который был заперт на два замка, а в столе миссис Каттер, взял там ключи от картотечного шкафа и два леденца от кашля «Братья Смит», чтобы рассосать их, пока будет читать письма, изучил записи в регистрационной книге, после чего направился в каморку Перса, просмотрел папку со спорными исками и мысленно поставил красные галочки на двух делах. Старик Хаки утверждал, что кавалер ее дочери разжился порохом, а потом – подумать только! – в полночь явился на ферму Хаки «Удобрения и семена» и поджег ее. Сотрудникам добровольной пожарной службы не удалось установить, откуда начался пожар. Тут попахивало поджогом. А это что? Аукционист аукциона крупного рогатого скота Рубен Куильям. Сгоревший дом. Ничего очевидно подозрительного, однако Куильяма только что бросила жена, вероятно, он был пьян и поджег дом ей назло. Надо будет осмотреться там, поговорить с соседями Куильяма. Перс слишком мягок, он штамповал такие заявления к оплате.

Вик достал папку «Оплаченные заявления» за январь, просто чтобы лишний раз проверить. Порой сомнения возникают задним числом. Тут все на первый взгляд было нормально. Но вот этого иска он не помнил: «Керосиновая лампа случайно упала в сено. Телефон отсутствует. До ближайших соседей – миля. Дорога завалена снегом». Должно быть, Перс сам все проверил и не удосужился показать Вику. Ох уж эти захолустные не электрифицированные, не имеющие телефонной связи фермы: случись что – им конец. Странно, однако, что хозяевам не удалось вывести из коровника ни одной коровы. Он изучил наспех составленный пожарным инспектором план коровника, на котором было обозначено место, откуда начался пожар – за пределами доильни, футах в двадцати от двери и примерно в шести от водяного насоса. Похоже, возможность вывести хоть несколько коров у них была. Так же, как возможность вылить ведро воды на очаг огня. Довольно большая страховая выплата – $2000. Он занес фамилию погорельца в блокнот: Минктон Блад. Вероятно, имело смысл съездить туда и осмотреться. Это никогда не поздно сделать.

18

Что я вижу

Широкая улица, открывающаяся в оба конца города, клубится пыль, телефонные столбы торчат, как гвозди, на фоне синего неба. «Добро пожаловать в Моаб, штат Юта, урановую столицу мира». Он заглядывает в магазинные витрины. За неоновым щитом «Реализация урана, коммерческая аренда» – подъемные краны.

В мини-маркете «У Бака» – «Урановый дайджест», «Урановый старатель», «Справочник-каталог урановых шахт». Плакат, приклеенный к стеклянной двери, сообщает: «Конкурс «Мисс атомная энергия». Первая премия – 10 тонн урановой руды». Он подсчитывает в уме: это около $280. Той, кому повезет. Еще объявление: «Тэтчер Соу, риелтор, урановый брокер» и рядом – объявление помельче: «Ранчо на продажу».

В Гранд-Джанкшн он идет вдоль черной ограды, спускается в полуподвальный этаж, пропахший мужским потом и свернутыми в рулоны картами. Вдоль улицы цвета хаки припаркованы пикапы. Большинство имеют прицепы с прикрепленными сзади на цепях газовыми баллонами. И повсюду люди в пыльной, мятой одежде, сующие никели в красные автоматы с кока-колой. Каски глубоко надвинуты, сложенные ковшиком ладони прикрывают зажженные спички от ветра, над ними вьется лентой сигаретный дымок. Он видит сотню правительственных чиновников с именными бейджами, машины Корпорации по атомной энергии, оборудование поисково-разведочного управления. В витрине магазина – россыпь черных камней. «Походные принадлежности и уран: листинг, торги»[40].

Старатели, вернувшиеся с белых утесов, тщательно изучают новейшие карты аномалий, ведут разговоры о том, чтобы попытать счастья где-нибудь еще. Города содрогаются от двигающихся по улицам пыльных, помятых джипов с оторванными выхлопными трубами, бульдозеров и экскаваторов-погрузчиков. Грузовики с открытыми реечными кузовами, груженные мешками с рудой. Вдоль дорог и на полях – сваленные кучами отбракованные керны[41]. Окурки сигарет, проволока и пыль, пыль… Ни одной захудалой женщины. Пыльные посадочные полосы, маленькие белые самолеты, управляемые ветеранами военно-воздушных сил в рубашках с закатанными рукавами, они счастливы, что снова могут летать. Карты аэрофотосъемки. Рэпид-Сити, Шейенн, Ларами, Бердок, Дьюи, Прингл, Уинд-Ривер, Грантс, Сликрок, Грин-Ривер, Часка-Дистрикт, Остин, Блэк-Хиллз, Биг-Хорнз, Биг-Индиан-Уош, Биг-Бивер.

Может, и Биг-баст[42].

19

Узник одиноких сердец

Биман Зик занимал нижнюю койку и верхнюю позицию. Всегда. Но с сокамерником ему не повезло, это был унылый старый фермер, который только и делал, что сидел на его койке, трещал пальцами и неотрывно смотрел на дверь. Этот ублюдок вообще не разговаривал. И кому нужна такая старая кляча с заскорузлой шкурой? Только не Биману Зику, который мечтал о еде, приправленной укропом, охоте на щуку и любви.

Сын, о, тот был другой. Лучше бы Зика поместили в одну камеру с сыном. У парня была только одна рука (преимущество), и он уже лысел (очень плохо, но кому в темноте это видно), зато какая задница, мягкая и сладкая, как рождественский пудинг. Но сын сидел в камере с французиком, а французик, несмотря на годы, проведенные на лесозаготовках, где единственным занятием было валить деревья и иметь друг друга, был из вечно стоящих на коленях католиков, он почти стер губы, целуя сначала висевший у него на шее золотой крестик, а потом фотографию своей толстой жены и дочерей. Жен. Кто-то однажды заметил, что у него было два комплекта фотографий, и это были фотографии разных женщин. Потом все выяснилось. Одни фотографии были из Литтлтауна, который в Нью-Хэмпшире. Другие – из квебекского Роберваля. В общей сложности тринадцать дочерей, и ни одного хоть бы захудалого сына. Как-то там, в королевстве, он спер кондак[43] в одной маленькой мастерской, потом, выпив полведра картофельной браги, впал в ярость и проломил этим кондаком заднюю стену дома лесопромышленного барона Жан-Жана Путра, который был в отъезде. Французика нашли голым, лежавшим на шелковых простынях в окружении разбросанных в серебряных рамках, перечниц, расшитых шарфов, щеток для волос из красного дерева, восковых свечей, гравированных ножей для разрезания бумаги, пустых бутылок из-под шампанского, книг в кожаных переплетах, шнурков с кисточками от звонков для вызова прислуги, хрустальных ваз, птичьих чучел, пилочек для ногтей с перламутровыми ручками, тростей, флаконов с духами, пуховок для пудры, лаковых туфель, сфальцованной кремовой бумаги, импортных авторучек, нотных листов и телефонного справочника города Ойстер-Бэй, Лонг-Айленд. Единственное, что он произнес: «Позвоните мне когда-нибудь».

Ничего этого Зик не мог рассказать старику-фермеру. То есть рассказать-то было можно и это, и многое другое, но какой толк? Тот не слышал ничего, кроме дьявола, что-то кричавшего ему в ухо, если именно это он быстрым шепотом без конца повторял себе под нос. Биман Зик не мог разобрать ни слова. Поэтому с фермером никто, кроме надзирателя, не общался, предоставив ему упражняться в одиночестве. Говорили, будто то ли сын хотел убить его, то ли он – сына, поэтому их держали врозь. Ходили такие слухи, и так думал Биман Зик, вот почему он, как и все, был удивлен, когда старик повесился.

Биман Зик очнулся тогда от самого сладкого последнего часа сна. Он еще дремал на теплой подушке, не желая полностью просыпаться и пытаясь понять, что за шум он слышит в полудреме. Как будто кто-то храпел или разговаривал низким сдавленным голосом, потом – какой-то смачный шлепок, словно прорвало какую-то пробку, потом – звук чего-то льющегося, сопровождающийся каким-то грохотом, и глухой лязг водопроводных труб. Биман Зик и прежде слышал завывание в водопроводных трубах. Он вскочил с постели и уставился на старого фермера, извивавшегося в петле, сделанной из рукава собственной рубахи, сама рубаха была привязана к водопроводной трубе, голыми ступнями он сучил по стене, штаны пропитались мочой.

– Охрана! – завопил Биман Зик. – У нас тут танцор!

Но к тому времени, когда старика вынули из петли, он свой танец уже закончил.

* * *

С чемоданом из кожзаменителя, бившим его по ноге, в плотно облегающей торс клетчатой куртке, покачивая головой вправо-влево, вправо-влево, Ронни Ниппл шел по майской тропе. Его запылившийся синий «Флитлайн Аэроседан» остывал на дороге. Квакши трещали в болоте, и даже в закрытой кухне их неотступная болтовня била по ушам.

– Джуэл, Мернель, печальное время пришло, но жизнь продолжается. – Его голос звучал с невероятной мягкостью, на подбородке блестело грязное пятно.

– Ронни, не надо разговаривать с нами как распорядитель похорон. С меня довольно. Жизнь не продолжается, во всяком случае так, как она шла раньше. Что нам нужно, так это помощь в том, чтобы как-то справиться с этим кошмаром. К нам каждый день ходят люди из страховой компании и из банка. Он оставил нас в пиковом положении. У нас нет денег, нам некуда идти, мальчиков с нами нет. Раньше мальчики могли наняться в помощники на какую-нибудь соседнюю ферму. Молодым, которые начинали вести свое хозяйство, старики протягивали руку помощи. А теперь… Если ты не поможешь нам найти какой-нибудь выход, я не знаю, что я сделаю. – Она хлюпнула носом и поплакала немного на фоне лягушачьего кваканья. Переплела пальцы. Ее обручальное кольцо стерлось до ширины проволоки. – О, я просто не знаю. Когда я была девочкой, у нас было столько тетушек, дядюшек, двоюродных, троюродных братьев и сестер, свойственников. И все жили поблизости. В те времена все они были бы уже здесь. Мужчины сбивали бы из досок столы. Каждая женщина принесла бы свою стряпню, ну, не знаю – печенье, жареных цыплят, пирожки, картофельный салат, пироги с ягодами, они всегда приносили, когда были какие-то общие посиделки, или церковные праздники, или у кого-то случалась беда. На похоронах моего брата Марвина, помню, дети бегали вокруг, смеялись, матери на них шикали, они немного затихали, а потом начинали снова. А мы втроем просто сидели – и все.

Мернель сонно раскачивалась на стуле, уставившись в окно на обугленный остов сгоревшего коровника. Она была совершенно безучастна к разговору. Иван-чай уже пророс сквозь пепелище. Лягушачий гвалт сводил с ума. Сорняки заполонили все вокруг – мальва, клоповник, земляной плющ, вонючая двурядка. Куст барбариса возле старой собачьей могилы, с блеклыми цветками, над которыми трепетали мотыльки.

– Джуэл, вы всегда по-дружески относились к моей матери, когда она в этом нуждалась. Вы знаете, о чем я говорю. Мне неизвестна вся та история – ну, когда папа умер, – но кое-что мама рассказывала. И я буду другом вам и Мернель. – Его голос дрогнул и стих. Он сидел за столом, бумаги, разложенные на стершейся клеенке, напоминали дрейфующие по морю лодки, коричневатый кухонный свет сеялся на его руки.

– Когда мы с ней часами сидели и разговаривали за этим столом, я и представить себе не могла, что однажды мы окажемся в одинаково тяжелом положении. Твоя мать была порядочной женщиной с доброй душой. Стоило кому-то заболеть, как она тут же спешила на помощь: приготовить ужин, постирать. Я в эти последние недели часто думаю: будь она здесь, она бы поняла, что я переживаю, – сказала Джуэл, думая о том, что Тут и Минк оба позорно убили себя. Хотя позор был разным. Она снова, как и рано утром, ощутила что-то вроде любопытства по поводу собственной смерти, добровольную полуготовность поразмыслить о том, какой та могла бы быть, однако это ощущение пришло и тут же ушло – как непроизвольное сокращение мышцы.

– В общем, я поизучал ваши бумаги и пришел к выводу, что мы сможем вытащить вас из этой трясины. Конечно, совсем остаться в стороне вряд ли получится.

– Ронни, я хочу, чтобы ты знал: я считаю тебя очень порядочным соседом.

Мернель состроила гримасу собственному отражению в окне, часто заморгав и растянув губы в притворном смирении так, что верхние зубы нависли над нижней губой. Квакши продолжали громко верещать. Голубоглазки[44] подмигивали, сирень источала дурманящий аромат.

– Все сложно, и вам будет нелегко это пережить. Придется разделить ферму на три части. У меня есть два покупателя, и мне удалось спасти дом и пару акров земли, чтобы вам было где жить и разбить огород. – Он набросал чертеж на обратной стороне конверта. Теперь ферма приобрела очертания мужских брюк: каждая штанина – отдельное владение. Кончик шариковой ручки прочертил разделительные линии. – А также кусочек сада, чтобы вы могли продолжать печь пироги и делать яблочное пюре. Отт предложил по-честному хорошую цену за пахотную землю и выпас, тот, что благоустроил Лоял, может, сейчас он даже столько и не стоит. И я нашел врача в Бостоне, который хочет купить лесной участок с сахарными кленами и построить на нем охотничий лагерь. Между участками Отта и доктора вы можете делать все, что хотите, и это освободит вас от долгов. Джуэл, я вам все распланирую. Придется смириться с присутствием чужих людей на вашей земле, и у вас останется не слишком много: крыша над головой, маленький сад, может быть, восемь сотен долларов наличными. Кому-то из вас придется искать работу, может, и обеим, пока Даб там, где он есть. Но так уж оно бывает. Не мне вам рассказывать, Джуэл: когда обрушивается беда, приходится выкручиваться как только можно.

– Как это по-доброму со стороны Отта протянуть руку, по крайней мере, часть фермы останется в семье, – ответила Джуэл. Горькие слова рвались из нее наружу, но голос дрогнул и затих. – Эта ферма принадлежала Бладам еще со времен Войны за независимость. Я никогда не узнаю, почему Минк не пошел к Отту, почему он не верил, что за ферму можно что-нибудь выручить. – Она почти шептала, думая о том, что Отт мог помочь Минку, войти в его бедственное положение и подсобить. Ведь братья всегда подставляют плечо друг другу.

– Ну, Джуэл, это вы теперь знаете, что такое рынок. Минк понятия не имел даже о том, что рынок вообще существует, рынок недвижимости. Вы ведь тут жили обособленно. Многое просто пропустили. Перемены. Дело же не только в том, что́ ферма приносит сама по себе. Есть люди с хорошими деньгами, которые хотят иметь место для летнего отдыха. С красивым видом – на горы, на воду. Это важно. Ферма с коровником прямо напротив дома спроса не имеет, а вот если привлекательный вид, это другое дело. – Слово «привлекательный» в его устах прозвучало неуклюже.

Подразумевалось, что он-то, Ронни, кое-чему научился и кое-что умеет. Джуэл вспомнила, каким он был много лет назад: чумазым мальчишкой, носившимся по лесу вместе с Лоялом, он был его хвостиком, безо всяких амбиций, насколько она видела. А вот посмотрите на него теперь, на его пиджак, портфель, туфли на каучуковой подошве. Она подумала о Лояле, затерявшемся где-то на просторах мира, о Дабе, запертом в тюрьме.

Должно быть, Ронни думал о том же. Его пальцы вяло шарили по бумагам, складывали их уголок к уголку.

– У вас есть связь с Лоялом?

– С год назад он написал, что работает где-то на шахте. Я хотела сообщить ему про Минка, но он никогда не указывает обратный адрес – может, переезжает все время с места на место.

Лоял говорил, что любит охотиться с Ронни, потому что тот всегда понимал, о чем он думает, никогда не было нужды останавливаться, чтобы что-то ему объяснить, или подавать сигналы жестами. Он все понимал без слов.

– А этот врач из Бостона, он хоть приличный человек?

– Доктор Франклин Сол Уиткин. Кажется довольно славным. Лет сорока – сорока пяти. Аккуратный. Говорит спокойно. В очках. Немного полноватый, румяный. Кожник, специалист по кожным болезням.

– Не бог весть что, вряд ли на это можно жить, ты как думаешь?

– Думаю, очень даже можно, во всяком случае, доктор Уиткин ездит на большом «Бьюике» и носит золотые часы. И может позволить себе купить сотню акров вашей земли. Конечно, ему нужно и право проезда до самой вершины холма.

– А что это за фамилия такая – Уиткин?

– Думаю, немецкая или еврейская.

– Понятно, – сказала Джуэл и медленно вздохнула. С тем же успехом он мог бы сказать и «китайская».

В кухне ничего не изменилось, подумал Ронни. Грязная рабочая кепка Минка все так же висела на крючке возле двери, ведущей в пристройку. Тот же линолеум, плющ ползет по стенам там же, где всегда. Полбуханки хлеба на исцарапанной доске, рядом с ней – нож с отломленным острием; раковина полна потрескавшихся тарелок. Сам он, женившись, выкинул все старые кухонные принадлежности, затянул сосновые доски напольным покрытием «Армстронг», чтобы малыш ползал по чистому полу, купил комплект мебели из хрома и огнеупорной пластмассы «Формика», установил новую комбинированную газовую плиту. Старую летнюю кухню переоборудовал под свой офис по торговле недвижимостью: письменный стол, три стула, телефон, стоившая больших денег фотография во всю стену: осенние горы. Он думал: известно, что скажет Лоял, когда вернется и увидит, что ферма продана. Он не станет винить ни себя, ни Минка, ни Даба, ни Джуэл, ни Мернель; он будет винить Ронни Ниппла. Впрочем, что толку загадывать наперед?

* * *

Ронни вернулся через два дня, он словно вышел из пелены ласкового дождя с бумагами, принесенными ей на подпись: акты, векселя и документы, освобождающие от залога. Земляной червь, извивавшийся рядом с его рифленой подошвой, застрял в ее бороздке. Однако его шариковая ручка никак не желала писать, сколько бы они ни черкали ею по обратной стороне конверта. Пришлось Джуэл принести старую изгвазданную перьевую авторучку Минка с зеленым корпусом и почти без чернил, чтобы поставить подпись. Фермы больше не было. Только дом на островке в два акра земли остался держать оборону.

– Ронни, я хочу научиться водить машину, – сказала Джуэл. – Как мне это сделать? У меня есть машина, и она должна ездить. Я твердо решила научиться.

– Джуэл, я скоро вас научу. Нет смысла платить кому-то чужому, когда есть соседи. Это хорошая идея. Вы сможете выезжать. Я сегодня заберу аккумулятор и заряжу его. Знаете, ходят слухи, что консервная фабрика набирает работников. Я слыхал, что они принимают пожилых женщин. Не знаю, как вы отнесетесь к такой работе, но вы могли бы каждый день ездить туда и возвращаться домой. Во всяком случае, подумайте. – От явно испытанного им облегчения в комнате словно бы стало теплее. Пожилая соседка может стать страшной обузой. Но если у нее что-то будет впереди… – И вам понадобится телефон, Джуэл. Я позвоню, скажу, чтобы к вам кого-нибудь прислали.

– Если бы ты знал, как часто я жалела, что не умею водить. Все уже давно стало бы по-другому, если бы я могла выезжать с фермы и где-нибудь работать, но Минк и слышать об этом не желал. Каждый раз, когда я хотела куда-нибудь съездить, с ним случался припадок.

Она вспомнила карточные вечера у жены Отта и как они с Минком за несколько дней до этого начинали спорить. Изо дня в день, ложась в постель, он как будто натягивал на себя гнев вместо ночной рубахи, но в этом случае она не боялась ему возражать.

– Мне плевать, как ты там поджимаешь губы и выплевываешь слова, я все равно поеду играть в карты, – яростно шипела она в темноте. Они привыкли в постели разговаривать шепотом с тех пор, когда Лоял был маленьким.

Минк поворачивал голову на плоской подушке и шипел в ответ:

– И какого такого черта мне этому радоваться? Какое это имеет отношение к цене на бобы? Конечно, приятно, наверное, потащиться в субботу на вечеринку и послать работу куда подальше, просто чтобы хорошо провести время. Ты ведь даже играть-то ни в какую карточную игру не умеешь. И ты ждешь, что я все брошу, повезу тебя туда и буду там слоняться без дела, чтобы потом привезти обратно? Да если бы мне взбрело в голову послать к чертям собачьим все дела и отправиться куда-то там веселиться… – Он замялся, подыскивая подходящее сравнение такому легкомысленному поведению. – Иди ты хоть в преисподнюю и играй там хоть в кегли.

Она подавила смех, представив себе, как Минк в заляпанных навозом ботинках, мрачный, стоит перед дорожкой для боулинга, держа шар словно бомбу в своих узловатых ручищах. Картинка ее рассмешила. Она поперхнулась от смеха и зарылась лицом в подушку, вздрагивая плечами.

– Черт тебя дери! Если уж тебе так плохо, давай, иди! Только бога ради, не реви. Валяй! Кто тебя держит?

Но Джуэл не могла остановиться. То, что он принял ее смех за плач, делало ситуацию еще смешнее. Минк, играющий в кегли, и она, рыдающая от того, что не может пойти на дурацкую карточную вечеринку…

– О, о, о! – стонала она. – Давно я так не хохотала.

Он издал горький вздох мужчины, у которого кончилось терпение.

– Теперь я понимаю, откуда у Даба его идиотские выходки.

Она уже почти спала, когда он снова зашептал:

– Как ты собираешься поехать туда и вернуться? Я не могу оторвать столько времени от дойки.

– Я поеду с миссис Ниппл. Ронни ее повезет. А Лоял привезет нас обратно, чтобы Ронни не пришлось ехать второй раз. У него ведь тоже коровы, как ты знаешь. В пять часов. Там все будет происходить с часу до пяти. А ужин я приготовлю утром – вкусное рагу из курицы или еще что-нибудь, чтобы легко было разогреть, когда вернусь.

– Ну ладно, что с тобой поделаешь.

Она засыпала, сопя, едва ощущая его тепло рядом, тяжесть его руки у себя на пояснице, теснее прижимаясь к нему, встраивая его согнутые острые колени в свои подколенные чашечки…

– А как насчет Мернель? Было бы неплохо, если бы она тоже научилась. – Ронни, все еще тянувший свою волынку про обучение езде на машине, вернул ее к действительности.

– Сомневаюсь, что она заинтересуется. У Мернель что-то свое на уме. Она мне ничего не говорит, поэтому я не знаю, что именно, но она половину времени проводит у себя в комнате, а другую половину – у почтового ящика, ждет машину БДСМ[45]. Она тяжело восприняла то, что случилось. Когда Минка арестовали, бросила школу. А с тех пор как его не стало, почти не разговаривает и не делится со мной своими секретами.

* * *

Уже через восемь дней после отправки письма, даже понимая, что это слишком рано для ответа, Мернель не могла заставить себя не думать о том, что он, еще не вскрыв конверт, почувствует: ее письмо особое. Вероятно, ему пишут сотни девушек, и ему требуется время, чтобы разобрать почту, даже при наличии помощников. Но она знала, что он делает это сам. Он привык все делать сам.

Об этом писали на первых полосах двух, а может и больше, газет. История излагалась в шутливом тоне, из него пытались сделать придурка. Но она видела глубже.

Узник одиноких сердец ищет жену

Рей Макуэй, 19-летний сортировщик пиломатериалов с фирмы «Стройматериалы Фредетте» в Берлингтоне, вошел в редакцию «Рупора» и заявил, что хочет дать объявление о поисках жены. «Мне нужен кто-нибудь такой же одинокий, как я. Я с детства сирота и живу один в меблированной комнате. Мне трудно встречаться с девушками из-за режима работы. Я называю себя «узником одиноких сердец». Работать я начал с шести лет, корообдирщиком в лесу. Сбежал, когда мне исполнилось 16, бродил по свету, был в Мэне, доходил до самой Канады, побывал в Мексике и Техасе. Но здесь – мой родной штат. Я хороший работник. И я чувствую, что где-то там есть юная девушка, такая же одинокая, как я, и что мы с ней могли бы быть счастливы вместе. Надеюсь, что она напишет мне через «Рупор».

* * *

На фотографии, помещенной рядом с заметкой, был изображен молодой человек со взъерошенными волосами, стоящий возле штабеля строительных досок. Позади расстилается озеро. Брюки порваны на коленях. Обшлага рукавов клетчатой куртки обтрепаны. Лицо бледное, но спокойное. Несмотря на смазанную типографскую краску газетной фотографии, было понятно, что парень одинок. Мернель достаточно насмотрелась в зеркало на себя, чтобы точно знать это.

Ответ пришел утром в четверг. Дождь не переставал лить ровной стеной, размывая подъездную дорожку. Она шла пешком в расстегнутом черном клеенчатом плаще, полы которого раздувал ветер, делая ее похожей на жука, готовящегося взлететь. Выпрыгивавшие из-под каблуков ее ботинок мелкие кусочки гравия обстреливали голени. На открытке был изображен вид мыса Ред-Рок-Пойнт, вдающегося в озеро Шамплейн. Место для письма было заполнено мелким, но абсолютно разборчивым почерком, хотя и с орфографическими ошибками. Текст был таким же серьезным, как ее письмо к нему. Позади столба с почтовым ящиком чернели, ветвями рассекая небо, мокрые ольховые деревья.

* * *

В девять часов утра в субботу Мернель вытирала миски для хлопьев и думала: что сказать Джуэл? Из раковины шел неприятный запах. Она могла бы сказать: «Я уезжаю от этой вонючей раковины». Или: «Что мне здесь делать, сгнить в этом проклятом месте?» Одежда была приготовлена. Синяя юбка, темно-синяя, разве что не фиолетовая, которая почти не линяла и не выгорала на солнце, вися на бельевой веревке, и белая блузка с пуговками в форме крохотных жемчужных сердечек. Она приготовила лимон; вымыв голову, она прополощет волосы с лимонным соком, это придаст им красноватый оттенок. «Маленький вулкан», – шепотом сказала она себе, вспомнив какое-то кино. Мернель могла сказать: «Вы с Дабом живете как свиньи. А я хочу жить в приятном месте, как у миссис Уидмейер, которая привела в порядок Бетчелдерову дыру. Душ со стеклянной дверью. Ковры. Столовое серебро с розочками на ручках и соответствующие тарелки с синей каймой и золотыми полосками».

Даже про себя ей трудно было объяснить это Джуэл так, чтобы та поняла, почему Мернель необходимо уехать любой ценой. Слова клокотали внутри и складывались в два глупых предложения: что она уезжает с кем-то, кого не знает, и что этот кто-то дал объявление в газету, что ищет себе жену. Она слышала, как Джуэл возит шваброй по лестнице и как грузовик натужно взбирается по склону холма. Это дядя Отт возит в свои новые владения все новую технику и оборудование. Два дня назад пригнал бульдозер – неповоротливую, покрытую грязью машину, которая заводилась с таким клокотанием, словно вспугнули целую стаю индюшек. Бульдозер съехал с колеи и стоял в колючей молодой траве, пыхтя среди поля одуванчиков, такой же желтый, как они.

– Интересно, что он собирается делать с этой штуковиной? – сказала Джуэл. – Говорит, что хочет сеять зерно. Никогда не видела, чтобы фермеры использовали бульдозер для пахоты или сева. У Лояла бы случился припадок, если бы он увидел такое на своем поле.

Со стороны палисада послышался звук мотора, работающего на холостом ходу, потом шаги на крыльце и стук в дверь. Слава богу, не Отт, тот всю жизнь входил без стука.

– Здравствуйте. Я ищу Мернель Блад. – Ровный голос, в котором слышалось упорство.

Швабра Джуэл замерла на лестнице. Через сетчатую дверь ударило майским жаром и запахом травы, к сетке с внешней стороны прижались белые цветы, за которыми угадывалась человеческая фигура. Мернель узнала ее по газетной фотографии. Поток воздуха хлынул в кухню, наполнив ее запахом жасмина и кислым духом выхлопного газа от заикавшегося во дворе автомобиля. Сквозь сетку она видела мух, клубившихся над черемуховыми ветвями, и изогнутый контур синего металла.

– О господи, я же не готова. Я же не вымыла голову.

– Я не мог ждать до вечера, – сказал он. – Просто не мог ждать.

Сетчатая дверь тихо скрипнула под его дрожащей рукой.

Джуэл, прислушивавшаяся на лестнице, почти обо всем догадалась.

20

Надгробие в форме бутылки

Он придержал для нее дверцу автомобиля, и она скользнула на сиденье позади водителя – грузноватой женщины с седыми кудрявыми волосами, каскадом рассыпавшимися по ее спине, и глазами чайного цвета.

– Это миссис Гринслит. Она – корреспондент «Рупора», та самая, что писала о нашей истории.

– Называйте меня просто Арлин. Точно, это моя история, и я хочу сделать продолжение. Именно поэтому вы, детки, и являетесь сегодня гостями «Рупора». В программе обед, и вечером просмотр фильма; вы, мисс Блад – не возражаете, если я буду называть вас Мернель? – можете бесплатно пожить у меня, пока вы, ребятки, не определитесь, что будет дальше. Мы живем втроем: я, мой муж Перл и его брат Руби. Они не имеют ничего против того, чтобы я привела в дом отчаянно смелую шпагоглотательницу. Для репортера это самое обычное дело. О, Мернель, вы не поверите, о каких только историях мне не приходилось писать. Пока мы вас ждали, я как раз рассказывала Рею о том, как в прошлом году в город заявился удивительный водитель грузовика без обеих рук, он управлял машиной ногами, и я проехала с ним до самого Монреаля. Обратно вернулась на поезде. Это было просто невероятно, как он управлялся с рулем и всем прочим. Он тоже у меня останавливался. Спал в той же кровати, в которой будете спать вы. Я написала о нем большой документальный очерк. Это моя специализация – жизненные истории. Поэтому ваша история, история двух юных душ – как раз для меня. Да, чего я только не навидалась на своем веку. И в собственной жизни, и в чужих. Все эти истории входили в мою жизнь самым естественным образом. Я родилась в штате Нью-Йорк, но когда мне было три года, моя семья переехала на другой берег озера. Выросла я в Роузс-Пойнте. Мой отец был алкоголиком. Знаете, когда он умер, мама заказала ему надгробие на кладбище в Барре в форме бутылки виски. Высотой в шесть футов. Года два назад я повезла туда своих знакомых, и что вы думаете – его украли. Я написала про это очерк под названием «Украденное надгробие», и в газету пришел отклик, в котором говорилось, что некий джентльмен из Амхерста, штат Массачусетс, преподаватель колледжа, использует его в качестве кофейного столика. Полиция его нам вернула. Массачусетская полиция. Конечно, нам пришлось ехать туда на грузовике с открытой платформой, чтобы привезти надгробие обратно. Мой муж сказал этому преподавателю несколько «теплых» слов. Не буду их воспроизводить. Мой муж – из тех, за кем не заржавеет. Но больше всего удивило меня то, что надгробия не было на месте около двух лет, а моя мать об этом даже не знала. И как он только увез этот тяжеленный камень? Он нам этого не раскрыл, только сказал, что не на грузовике. Еще я писала о стрельбе по летучим мышам. Знаете, что это? О, думаю, вы не читаете «Рупор», потому что это была одна из самых нашумевших историй, какие когда-либо в нем печатались. Не счесть, сколько писем мы получили тогда от читателей. Речь шла об одном клубе охотников и рыболовов, которые однажды в выходные решили пострелять по тарелочкам, но в клубе тарелочек не нашлось и достать их было негде. А у одного из этих ребят, видите ли, на чердаке жили летучие мыши, ну вот, он пошел туда днем, когда они спят, засунул их в коробку с дырками – чтобы не задохнулись, и привез в клуб. А потом они выпустили этих летучих мышей и стреляли по ним, как по тарелочкам. Однако пришлось с этим делом покончить после того, как один человек оказался ранен, – мыши ведь летают низко. Знаете, мистер Файл, Фред Файл, это главный редактор «Рупора», подумал, что вам, ребята, может быть, захочется после кино пойти на танцы; ужин – в «Бове», это итальянский ресторан, ешьте все, что пожелаете, сколько угодно, лазанья там чудесная – потом кино, забыла, что за фильм, а, нет, вспомнила – «Я могу достать вам это по оптовой цене», с Айрин Данн[46] или еще с кем-то. Комедия, говорят, очень смешная. Но вот танцев сегодня нигде нет, так что, может, вы просто погуляете по городу? Пешком. Вам очень важно узнать друг друга. Я уже говорила Рею, пока мы вас ждали, что это самое главное на свете – узнать человека, и, возможно, самое трудное. Один из лучших моих очерков был о молодом человеке, влюбившемся в подругу своей матери, которая – подруга – была, наверное, лет на двадцать пять старше него, уже седая и все такое, но он был от нее без ума. Разумеется, он знал о ней только то, что видел, когда она приходила к его матери. Во время этих визитов она была очень ласкова, и, полагаю, именно этим ему понравилась. Его мать пила и не слишком хорошо с ним обращалась. Так вот, в один прекрасный день эта подруга приходит в гости к его матери, а он встает перед ней на колени и заявляет: «Я люблю вас»; она решает, что у него крыша поехала, вскакивает и направляется в кухню, чтобы привести его мать, но он хватает ее, и она вырывается от него так резко, что он идет к себе в спальню, берет ружье, возвращается и со словами «Так не доставайся же ты никому» стреляет в нее. Наповал. А мать при этом сидит и потягивает чай со льдом. Отсюда мораль: прежде чем привязываться к человеку, постарайся получше узнать его. Правда, Рей?

Мернель и Рей Макуэй сидели на заднем сиденье, как статуи, ощущая тепло тел друг друга и прислушиваясь не к неумолчному потоку речи миссис Гринслит, а к собственному дыханию. Сквозь отдающий плесенью запах автомобильной обивки Мернель улавливала аромат мыла, шампуня, соснового дерева, теплой кожи и жвачки «Дентайн». В животе у нее урчало, от чего было страшно неловко и хотелось съежиться.

* * *

На кухне шмель, по ошибке принявший щель между противомоскитной сеткой и рамой, в которую она была вставлена, за вход в нирвану, бился в окна, стремясь снова вылететь в знакомый мир, близкий и видимый, но отделенный от него некой злобной силой.

Мернель вернулась через неделю и, громко хлопнув сетчатой дверью, зашла на кухню спиной: в руках у нее была круглая картонная коробка с покупным тортом, так густо обсыпанным кокосовой стружкой, что, казалось, будто он покрыт мехом. Треск выхлопа во дворе прекратился, лязгнули дверцы машины.

– С Днем матери, мама! Это от меня и Рея. Миссис Гринслит тоже приехала.

Она обняла Джуэл за талию.

– Ну, рассказывай все новости, – сказала Джуэл, пораженная тем, как изменилась Мернель, и испытывая чувство вины оттого, насколько мало беспокоилась о ней в ее отсутствие. На Мернель был голубой костюм с длинной юбкой и розовой блузкой из вискозы. Туфли на высоких каблуках, на лице – косметика. Черные волосы были подстрижены, перманентная завивка напоминала шлем из овечьей шерсти. Она казалась выше ростом и даже еще более неуклюжей, но в ней появилась уверенность, которая отчуждала ее от прошлой, детской жизни.

– Скажу быстро, пока нет Рея и миссис Гринслит: мистер Трублад отказался нас поженить, – быстро зашептала Мернель. – Сказал, что мы – объект публичного внимания, поэтому он поженит нас только тогда, когда мы лучше узнаем друг друга, примерно через год. Как он выразился, «поспешный брак – быстрый развод». Рей ему врезал, и он позвонил шерифу. Нам всем пришлось проехать в офис шерифа в Биллитауне, и миссис Гринслит все это описала. Когда очерк вышел в «Рупоре», мы стали получать кучу писем от других священников, которые готовы нас поженить немедленно, в том числе и от священника из Роузс-Пойнта, который отпевал отца миссис Гринслит, когда тот умер. Так что я решила, что туда мы и поедем. Тем более что Рей хочет посмотреть на надгробие ее отца. Вот мы и направляемся теперь туда и хотим, чтобы ты поехала с нами. Потом миссис Гринслит привезет тебя обратно. А мы с Реем собираемся в Монреаль на медовый месяц. Нашу поездку частично оплатит «Рупор». Хотя Рей не хочет, чтобы они что-то платили. Он накопил кое-какие деньги.

Джуэл поставила чайник, чтобы сварить кофе. В кухне началась суета. Миссис Гринслит доставала бумажные тарелки, пластмассовые вилки и ножи, приговаривая:

– Привет-привет-привет! Вот и мы. – Мернель перебирала треснутые тарелки, чтобы отобрать четыре получше. – А еще есть мороженое. Клубничное. Сливочно-ореховое. Новый вкус. Вам понравится.

Вошел Рей с букетом, обернутым вощеной бумагой; протянув его Джуэл, сказал: «Это не от «Рупора» и улыбнулся. Улыбка расколола пополам его напряженное лицо, обнажив плохие зубы. Букет состоял из дюжины роз цвета вареных креветок. Она развернула бумагу, зеленую, как только что распустившиеся тополиные листочки, и налила воду в кувшин.

– Мне уже много лет никто не дарил цветов. Я имею в виду – купленных в магазине, – добавила она, вспоминая нагретые солнцем охапки ромашек и дикого горошка, фиалок на коротких стебельках и увядающей сирени, которые приносила ей Мернель.

– Очень рад, что могу это сделать, – ответил он ей и сел рядом с Мернель. Мернель вручила Джуэл пакет в оберточной бумаге с цветочным рисунком. Та с преувеличенным восхищением расхвалила красоту упаковки, погладила ее рукой и отложила в сторону. На ярлычке значилось: «Две пары нейлоновых чулок, размер 60, 15 ден., цвет «пикантный бежевый». Угощаясь тортом, Джуэл из-под полуопущенных век посматривала на Рея, на его незапоминающееся лицо, тонкие руки и жадные глаза. Она с грустью вспоминала своих мальчиков – озорного Даба и красивого Лояла, потерявшихся или застрявших на месте в своих жизнях, между тем как этот парень двигался вперед. Рей отрезал еще кусок торта, Мернель с обожанием смотрела на пилящее движение его руки. Кокосовый иней заволок их вилки. Миссис Гринслит болтала без умолку. Джуэл почувствовала, как она одичала в своем одиночестве, но улыбнулась и самым любезным голосом сказала, что торт – просто объедение и что она, конечно, поедет с ними в Роузс-Пойнт, чтобы присутствовать на их бракосочетании, после чего они с Мернель отправились на чердак искать какой-то шелковый платок, отороченный кружевом ручной работы.

– Его подарили матери твоего отца, когда она выходила замуж, это была семейная ценность, доставшаяся ей в наследство. Кажется, его привезли еще из Ирландии. Он очень старинный.

Они уселись на пыльные чердачные стулья перед сундуком, набитым старыми учебниками, странными одеяниями, семейными документами и фотографиями, были там и рваная шкура бизона[47], и ветхий зонтик от солнца.

– Не думаю, что могу сказать тебе что-нибудь такое, чего ты сама уже не знаешь, – произнесла Джуэл. – Есть вещи, которым никто не может научить, ты узнаешь их сама.

– Ну, – сказала Мернель, – не то чтобы я много знала, но я доверяю Рею. Знаю, что он никогда меня не обидит. Я ни разу не видела, чтобы он вышел из себя. – Ее голос дрожал. Он звучал ниже, чем обычно, как будто она каждый день пела много часов подряд. – Я хочу сказать: то, что я выросла здесь, на ферме, кое-чему меня научило. Но есть кое-что, о чем я давно хотела спросить. – В ее голосе послышалось желание подольститься. – Насчет миссис Ниппл. Что случилось у миссис Ниппл с Тутом, о чем ты никогда мне не рассказывала?

– О господи, сейчас неподходящее время, чтобы об этом вспоминать. У тебя радостный момент в жизни, а это такая жуткая история, что и ангела приведет в уныние. Это бы и тебе день испортило, и бедная миссис Ниппл в гробу перевернулась бы. Да и мне бы она весь день омрачила, если бы я стала ее раскапывать. Давай-ка пойдем вниз и хорошо проведем сегодняшний день.

– Должно быть, это что-то ужасное, – сказала Мернель, слегка надувшись. «Ей еще много такого предстоит узнать», – подумала Джуэл.

– Я бы сказала, что так оно и есть. А теперь пойду надену свои новые чулки, чтобы не посрамить невесту. И еще одно мне нужно тебе сказать. Деньги, оставшиеся от продажи фермы после уплаты долгов и всего прочего, я поделила поровну между мной, тобой, Дабом и Лоялом. Это не много, каждому достанется около двух сотен, но хоть что-то. Я бы на твоем месте положила свою долю в банк или еще куда-нибудь вложила бы, Рею ничего не говори, он парень славный, но просто у тебя должна быть своя маленькая заначка. Никогда не знаешь заранее, вдруг эти деньги тебе когда-нибудь понадобятся.

– Ма, оставь эти деньги себе. Мы с Реем на себя заработаем.

– Обо мне не беспокойся. Может, голова у меня и седая, но порох в пороховнице еще остался. Ронни учит меня водить машину, так что я смогу работать. Ты тоже должна научиться как можно скорее, Мернель. У тебя жизнь станет совсем другой.

– Ма, у нас даже машины нет. Мы разъезжаем с этой репортершей, миссис Гринслит, и если нам когда-нибудь удастся от нее отделаться, я буду так благодарна, что и на четвереньках с радостью поползу. Но Рей копит. Я тоже хочу найти работу. А где ты собираешься работать?

– На самом деле у меня уже есть две работы. Забавно, правда? Ронни возит меня туда и обратно в качестве уроков вождения. Если бы вы приехали вчера, вы бы меня здесь не застали. Я ездила на работу на консервную фабрику. Там надо просто резать овощи, которые привозят на грузовиках. На прошлой неделе была одна морковка. Но говорят, что у них есть все: брокколи, сельдерей, бобы. А по вечерам я вяжу гольфы для «Лыжного магазина» или что попросят для магазина «Даунхилл». Длинные такие гольфы, сама узоры придумываю и наверху делаю яркие отвороты. Например, с красными сердечками-валентинками, как на той шапочке, которую я тебе связала, когда ты была в восьмом классе, в магазине все от них в восторге. Его держат две женщины, так младшая из них, Джоу-Джоу, сказала, что повезет мои гольфы с валентинками в Нью-Йорк. Она считает, что они будут хорошо продаваться. Забавно вязать шерстяные гольфы летом, но они говорят, что так устроена торговля. В любом случае, мне заработка вполне хватает. А где вы собираетесь жить?

– Мы нашли квартиру. Свой дом нам еще долго не осилить. Это старый большой дом возле озера, он поделен на восемь квартир. Там такие огромные окна. На занавески понадобится много-много ткани, но я не хочу, чтобы в доме были голые окна.

– Просто покрась несколько простыней в тот цвет, который тебе нравится, и сшей их вместе. Этим можно занавесить самые большие окна в мире. Послушай, Мернель, сбереги эти деньги для себя – на какой-нибудь непредвиденный случай. Или они могут стать началом для накопления денег на образование. Для ваших детей.

Но Мернель рассказала о деньгах Рею Макуэю по дороге в Роузс-Пойнт, шепотом, на ушко, пока миссис Гринслит на переднем сиденье болтала о надгробии своего отца и безруком шофере. Джуэл видела, что эта женщина была никудышным водителем, она на каждом повороте резко давила на тормоз и забывала переводить рычаг переключения скоростей, пока машина не начинала брыкаться.

21

Езда

Как только Ронни обучил ее премудростям выжимания сцепления и переключения скоростей, стало казаться, что она водит машину много лет. Джуэл обладала особым чутьем, к августу водительские права уже лежали в ее новой коричневой сумке, и она смело выезжала на дороги, по которым никогда прежде не ездила. Боялась она только того, что машина заглохнет на подъеме в потоке движения и она устроит затор, пока будет заводить ее снова, зальет мотор, забудет поставить на тормоз, покатится назад и врежется в «Скорую помощь».

Сперва она держалась прямых равнинных дорог, но несколько недель спустя начала выбирать такие, где нужно было огибать углы, или уговаривала свой драндулет дотащиться до вершины холма, чтобы оттуда, в новых очках, окинуть взглядом панораму. Последовательность жизни нарушилась: когда она ехала за рулем, ее задушенная юность разворачивалась перед ней, как лента с раскручивающейся катушки.

Становилось понятно, что́ находили в здешних «видах» чужаки. Когда куда-нибудь едешь, хочется увидеть что-то новое, когда ведешь машину, часами не отрывая глаз от дороги, хочется дать им возможность оглядеться по сторонам, до самых краев земли, чем дальше, тем лучше. Всю жизнь она воспринимала хохлатую линию холмов на фоне неба как нечто незыблемое, теперь увидела, что ландшафт переменчив, что он разворачивается по мере движения автомобиля, что сочетания утесов, воды и деревьев никогда не повторяются. Вид – это нечто большее, чем скопление гор и их чередование с долинами, большее, чем рифленые пласты света.

Когда она повернула ключ зажигания и под восхитительный шорох гравия под колесами вырулила с подъездной аллеи на большую дорогу, у нее впервые во взрослой жизни голова закружилась от ощущения собственной силы. В радиоприемнике Бинг Кросби пел «Розовый цвет вишни, белый цвет яблони», а ее сердце пело от радости. За рулем ей казалось, что она снова молода и сидит в кино. Она никогда и не догадывалась, какое это удовольствие самой выбирать, куда свернуть, по какой дороге поехать, где остановиться. Как приятно, когда несущийся навстречу поток воздуха овевает лицо и с легкостью, словно детские локоны, взбивает жесткие, как проволока, волосы. Казалось, что все вокруг принадлежит ей. Интересно, думала она, возникает ли у мужчин, когда они едут за рулем своих автомобилей или грузовиков, такое же чувство легкости, ощущение, будто все горести сметены одним взмахом хлыста? Мужчины ничего не знают о безнадежном однообразии, день за днем, месяц за месяцем, все тех же узких комнат, истоптанных тропинок до бельевой веревки, до огорода и обратно. Их выучиваешь наизусть. Все твои мысли ограничены проблемами разбитого окна, нащупыванием мелочи в потрепанных карманах куртки, прокисшим молоком. И никуда не деться от забот. Они тащатся за тобой, когда ты смотришь на себя в зеркало, клубятся над снегом, забивают грязную раковину. Мужчины не могут представить себе жизнь женщины, похоже, они, как в религию, верят в то, что женщин отупляет инстинкт наполнять мокрые рты младенцев, что им на роду написано сосредоточиваться на мелочах жизни и посвящать им все свое внимание и что все для них начинается и заканчивается отверстиями тела. Она сама в это раньше верила. И теперь, в синеве ночей, задавалась вопросом: не было ли то, что она чувствовала сейчас, не восторгом езды, а ощущением свободы от бешеного гнева Минка? Он загнал ее жизнь в угол.

Когда она возвращалась после своих поездок, во время которых ей доводилось насмотреться на дома, вписанные в сотни разных пейзажей – одни у дороги, другие посреди купы деревьев, словно брошь на груди холма, – ее собственный дом представал перед ней неряшливой грудой бесцветных досок со сползающим, как размякшая сливочная помадка, крыльцом.

Она замечала, как меняется окружающий пейзаж. Ронни был прав, менялось все. Деревья разрослись. Ей не нравилось, когда дорожные бригады обрезали переросшие ветви кленов. Слезы текли у нее, когда они спиливали сами деревья, чтобы расширить дорогу, теперь заасфальтированную до самого Почтового тракта. Деревня расползалась беспорядочно, мужчины срубали стареющие вязы и выкорчевывали пни огромными бульдозерами. Улицы разливались, как реки в половодье, до самых домов. Блестели металлические крыши. На свалке истребители крыс наугад стреляли по кучам шиферных обломков, пули рикошетили и отскакивали назад. Город торговал лесоматериалами у водосбора над долиной, и гнусавый стон бензопил приходилось терпеть уже два года. Сплошные вырубки оставляли холмы голыми, как выскобленная свиная шкура. Старый общинный выгон превратился в парк с дорожками и бетонными скамейками, уже на вторую весну своего существования начинавшими крошиться. Военный монумент – странная пушка, торчащая из бетонной глыбы, – дулом указывал на методистскую церковь. Он за один год осыпался до ржавого металлического каркаса. Ей претило, что мальчишки гоняли на своих мотоциклах по утрамбованному участку земли, где, покосившись, еще стояла старая деревянная резная эстрада, которая теперь выглядела насмешкой.

Новые люди. Новые люди приобрели старый универмаг, открыли новые магазины, превратили коровники в гостиницы и деревообрабатывающие мастерские. Они въезжали в фермерские дома, рассчитывая приспособить свои жизни к здешним комнатам, свою обувь – к здешним лестничным ступенькам. Ей они казались насекомыми, сбросившими твердую оболочку и ненадолго оставшимися уязвимыми – пока не нарастет новый хитин.

Местные, те, кто прежде был на что-то годен, работали где-нибудь на стороне. Робби Горди, делавший простые, но вполне приличные стулья из кленовой древесины, прочные, как железо, теперь трудился на новой фабрике по производству теннисных мячей, между тем как молодой парень, Хаббардкиндл, приехавший из Род-Айленда, начал строгать неуклюжие сосновые стулья. Драл за них втридорога, и ему платили. Он придумал себе хитрый знак в виде стула, висевшего над входом, и разместил рекламу в газете. Нужно было знать Робби Горди, чтобы понимать, что он ничего такого делать не стал бы.

Джуэл впервые за всю свою взрослую жизнь осталась сама по себе, в одиночестве, вкус которого ощущала как необычный, но сладкий вкус тропического фрукта. Первыми ушли готовка еды три раза в день и выпечка дважды в неделю. Она перехватывала что-нибудь на скорую руку – холодную картошку, вчерашний суп, бутерброды, которые Минк ненавидел как «городскую еду». В машине для отжимания по понедельникам больше не хлюпали огромные кучи выстиранного белья. По утрам она спала до шести.

Тишина в доме ее не беспокоила. Одну за другой она закрыла все двери, ограничив свое жизненное пространство лишь кухней и бывшей свободной комнатой – для сна. В тот день, когда ей сообщили про Минка, она забрала свою подушку из их спальни и перенесла в комнату, предназначавшуюся прежде для гостей, где стояла железная кровать, покрашенная белой краской, застеленная покрывалом в цветочек, и на полу лежал сплетенный из разноцветных лоскутов коврик. Матрас был жестким, но его непривычность казалась правильной. Тишина, глубокая, как в заброшенной угольной шахте. Когда, просыпаясь утром, она видела на поблекшей стене узор из лучей света и ощущала запах, исходивший от маленького вышитого саше, лежавшего под подушкой, она уже ощущала себя в совсем другой жизни.

22

Дерматолог в диком лесу

Доктор Франклин Сол Уиткин, сорока семи лет, сутулый, типичный горожанин, но с детства одержимый фантазиями о дикой природе, сидел на каменной стене, созерцая хаос купленного им пейзажа. Всего было слишком много перед глазами. Спутанные ветви. Впечатляющие, но бессмысленные нагромождения древесных обломков. Трава цвета печеного теста. Купы деревьев – словно безмолвные цветовые взрывы хрома и шафрана. Горы, испещренные темно-бордовыми царапинами, расщепленные утесами, сверкающие вкраплениями слюды. Кричащий свет. Он поднял голову, небо кишело темными точками. Когда он углублялся в лес, земля накренялась под ним, деревья роились вокруг, как тучи комаров, воздух приобретал землистый цвет, и он сбивался с дороги. Чтобы снова сориентироваться, он всегда возвращался к этой стене; линейная неуклонность ее покрытых лишайником камней служила ему спасательной веревкой посреди дикой природы.

Вскоре после того как купил участок, он поехал обследовать его, чтобы спланировать строительство охотничьего лагеря. Идея пришла ему в голову еще в четырнадцатилетнем возрасте, когда он рассматривал фотографии Тедди Рузвельта в какой-то бревенчатой комнате, украшенной головами и шкурами зверей. Свою мечту он назвал «Вудкрофт», полагая, что «вуд-крофт» – это нечто вроде «лесного логова».

«Это будет не просто охотничий лагерь. Это будет лагерь для отдыха по выходным для всех нас», – говорил он Матише. Она приезжала с близнецами всего два или три раза. Но его сводный брат Ларри Джей, владелец галереи в Нью-Йорке, человек с сотней разных интересов и тысячей друзей, очень возбудился по этому поводу. Ларри, сын первой жены его отца Джоланы, был на семь лет старше. Они даже не были знакомы, впервые повстречались только на похоронах отца. Неизвестно, кто рассказал Ларри о его новых владениях, но он позвонил из Нью-Йорка и долго болтал о расслабляющих осенних выходных, сезонах охоты на оленей, о прекрасных собаках, которые будут бежать впереди них и бросаться на добычу. Ни один, ни другой ни разу в жизни не охотился.

– Нет, в самом деле занятно. Ни один из нас ничего не знает о лесах. Ни один из нас ничего не знает друг о друге. Тем не менее нам обоим нравится это место. И мы оба в детстве мечтали о лесной хижине. – Не глядя на Уиткина, Ларри стоял посреди деревьев, падающие листья порхали вокруг его лодыжек. – То, что кто-то из твоих родственников владеет этой землей – совсем друге дело, не то что просто поехать покататься на лыжах или остановиться в вудстокской гостинице или даже погостить у друзей или снять дом на лето… – Они сами были ошеломлены, описывая свои чувства. Эта собственность была – как слуховая трубка для тугоухих, благодаря которой они могли лучше понимать друг друга.

* * *

Первый раз, прибыв вступать во владение новой собственностью, Уиткин взял с собой жену и детей; они миновали просевший посередине фермерский дом, стоявший на полпути к вершине холма, заросли полегших спутанных бобов, камень, оставшийся от основания старого хлева, и, проехав через поля, добрались до кленов с густыми кронами.

Он намеревался отремонтировать старое помещение, где прежде варили кленовый сироп, но от него почти ничего не осталось. Лишь на обрушившихся стенах плясали пробивавшиеся сквозь листву солнечные блики. Дверь ушла в землю. Подоконники и куски дранки, изгрызенные дикобразами, прогнившие, валялись на полу, как рассыпавшаяся карточная колода. Сохранились лишь стойки стенного каркаса размером два на шесть.

Они поставили новую палатку под кленами и выложили круг из камней. Постепенно свет под деревьями стал тускнеть, и в конце концов их объяла темнота. Лишь слабо мерцала палатка. Кружки́ света от фонариков Кевина и Ким мелькали в лесу между деревьями, как живые существа.

– Эй вы, двое! Прекратите светить, а то батарейки сядут и нам придется спать в темноте.

Все расселись вокруг костра. Когда в лесу хрустнула ветка, Уиткин сказал им не волноваться: в здешних местах опасных животных нет, но сам со страхом подумал о медведях. Никому из них до тех пор не доводилось спать под открытым небом. Ким обмочила во сне свой спальный мешок, увидев страшный сон.

– Я услышала, как совсем рядом дышит что-то большое.

– Это были всего лишь мы, наше дыхание.

– Нет-нет. Вы ды́шите спокойно. А это дышало страшно – вот так.

Уиткину было неловко слышать имитацию собственного сексуального пыхтения, вырывавшуюся из невинного горла дочери. После того как близнецы заснули, они с Матишей предались бурной, воинственной любви, и молнии спального мешка издавали под их руками угрожающий грызущий звук. Незнакомый запах палатки, всхлипы детей во сне вызывали бурление у него в крови. Он упирался локтями в твердую землю. Ветер шевелил листву. Зажав в ладонях разметавшиеся волосы жены, он тяжело дышал в их светящуюся копну.

Несколько раз за ночь он просыпался от внешних звуков, но, встав на колени, расстегнув молнию на дверном клапане, в одном белье высунувшись наружу и посветив в темноту, ничего не увидел. Когда он выключил фонарь, вновь сомкнувшаяся тьма показалась извечной и безбрежной.

Утром Матиша захотела уехать домой.

– Потому что спальный мешок Ким промок. Потому что мне нужно принять ванну. Потому что я почти не спала всю ночь. Я совершенно разбита. Позже, – сказала она. – Приедем позже – когда лагерь будет построен и можно будет спать в доме. В палатке мне жутковато, и дети еще недостаточно взрослые. От меня несет, как от копченой селедки.

– Я уже достаточно взрослый! – закричал Кевин.

– Еще нет, милый, – ответила Матиша.

– Мы вернемся сюда, дорогой, не волнуйся, – пообещал Уиткин и пропел: – «Баббети, баббети, детка, пока»[48].

– Не называй меня так! Ненавижу, когда меня называют деткой!

Но больше они сюда не приехали, поэтому он взял с собой сводного брата. Под моросящим дождем они снесли останки дома и сожгли гнилые доски. Ларри открыл бутылку шампанского, и они выпили ее, топчась вокруг вонючего костра.

– Ого-го, – сказал Ларри. Его плотные джинсы были все в грязи. Походные мокасины скользили по мокрым листьям. Уиткин видел что-то от отца в черных с рыжеватым отливом волосах Ларри и его маленьких полных губах, похожих на две розовые капсулы. Но – никакого сходства с ним самим. Со стороны их можно было принять за просто знакомых.

Всю неделю Уиткин разговаривал со своими пациентами о шелушащейся коже, о родинках, таящихся в кожных складках, о покрасневших, как раки, ушах дорожных рабочих, о сыпи и зуде, крапивнице и опоясывающем лишае, о капиллярных гемангиомах и в процессе разговоров, прикрываясь стоявшими у него на письменном столе фотографиями Матиши, Ким и Кевина в тройной рамке-складне, рисовал. Он рисовал бревенчатый деревенский дом с маленькими окошками. Ему хотелось, чтобы вдоль всей восточной стены тянулась терраса, где можно было бы спрятаться от палящего солнца летним днем и где было бы приятно пить кофе по утрам. А вот скребок для обуви. У него в гараже уже несколько лет валялся такой, никому не нужный, ждущий своего деревянного крыльца. Он тщательно соединял на рисунках торцы бревен «ласточкиными хвостами». Крыльцо в две ступеньки. Дощатая дверь с коваными чугунными петлями. Он пририсовывал две темные ели по обе стороны дома, хоть тот и находился посреди кленовой рощи. Ели стояли по другую сторону участка, там, где не было дороги.

Эскизы интерьера были великолепны. Он рисовал потолочные балки, камин с горящими в нем поленьями, кофейный столик из цельной древесины. Над камином он подвешивал охотничье ружье, а сбоку – картину: два охотника в каноэ целятся в лося.

Ларри смеялся, когда он показывал ему свои рисунки, но смеялся по-доброму.

– А где кухня? Тут ни раковины, ни холодильника, ни посудного шкафа. Это немного непрактично, Фрэнк. Я люблю камины, но в камине еду не приготовишь, если не насадишь ее на вертел. Ты когда-нибудь пробовал жарить оладьи на вертеле? Что нам потребуется, так это плита. Ты не поверишь, но она у меня есть. Очень красивая, квадратная, такой облицованный темно-зеленой эмалью куб. Произведение искусства. Привезена из Дармштадта. Мне ее прислал один тамошний торговец. Я попросил его найти мне какую-нибудь работу того очень странного парня, Йозефа Бойса[49]. У меня есть – точнее сказать, была – клиентка, собиравшая немецкое послевоенное искусство, она прослышала о Бойсе, захотела приобрести его произведение, какое угодно, и попросила прислать его прямо сюда. Она понятия не имела, чем именно занимается Бойс. Плита – вот что прислал торговец. И набита она была большими кусками сала. Художник работал с салом. Ну, я доставил посылку в квартиру клиентки. Она живет в Бока-Рейтоне. Неделю спустя – телефонный звонок. Звонит моя клиентка, она в ярости. Что это за вонючая штука, набитая салом, стоит у нее в холле? Я объясняю: это, мол, заказанное ею произведение искусства. Она: это отвратительно! Я велела своей уборщице вынуть все сало и выкинуть плиту, приезжайте и забирайте ее. Что я и сделал. С тех пор эта проклятая плита так и стоит у меня в галерее – поруганное произведение искусства. Это чрезвычайно дорогая плита, и мы можем ее использовать.

По пятницам Уиткин просыпался до рассвета, предчувствуя поездку на север как восхождение на высокую гору, как будто север находится на большей высоте. Так оно и было, он в этом не сомневался. Он загружал свой «универсал», пока Матиша еще спала, и в восемь был уже у себя во врачебном кабинете. Последний пациент приходил в полдень, после чего Уиткин отправлялся в путь. Но, оказываясь в лагере, он начинал чувствовать себя неуверенно. Словно дорога между двумя его жизнями была самой реальной на свете вещью и словно сама поездка значила больше, чем пункт назначения.

23

Земельные участки Отта

В ноябре, в день зарплаты, направляясь домой с картонной коробкой китайского рагу на сиденье, слушая по радио органную интерлюдию, Джуэл подняла голову, посмотрела на поле Лояла – теперь Отта, – и у нее перехватило дыхание.

Вечерняя тень надвигалась на поле, захватывала болотистые низины и распространяла темноту скал за пределы их физических оболочек, клещами смыкала ее от равнины до макушек деревьев на самой вершине, пока светлым не остался лишь веер лучей заходящего солнца на горизонте. Холодный свет струился по прокопанным бульдозерами дорогам, которых еще утром здесь не было. Туда-сюда, вверх-вниз дороги рассекали поле на сорок лоскутов площадью по пол-акра, слишком маленьких для чего бы то ни было, кроме могильных участков, подумала Джуэл.

Пока она, дрожа от гнева, сворачивала на развилке к дому, веер света в вышине померк и рассыпался, как сгоревшая бумага, оставив лишь узкие светлые кромки на отвалах земли вдоль новых дорог. Металлических ворот при въезде на поле больше не было, на их месте зияла открытая пасть и стоял одинокий фанерный знак: «Земельные участки Отта и Стоянка домов-прицепов». Внизу крупными красными цифрами – номер телефона. Не Отта. Ронни Ниппла.

24

Снова записная книжка индейца

Он написал вопрос в записной книжке индейца – покоробившемся, скрепленном спиралью блокноте со скошенным оранжевым обрезом. Было ли у меня все хорошо до Билли? Он знал непристойный ответ на него.

Часть III

25

Райский сад

Ярра был взволнован.

– Он прислал. Я знаю, что он прислал. Черт, там, внутри, чек, я не думал, что он пришлет. Но он прислал. Хорошо составили список имен. Этот не из того же, из которого та женщина, что прислала сотню? Конечно, из того же. Хороший список.

Его порк-пай[50] был воинственно надвинут на нос, поэтому ему приходилось задирать подбородок, когда он смотрел на Даба. Желваки на его лице ходили ходуном, будто он вечно жевал невидимый кусочек хряща.

– Ты открывал его?

– Нет, конечно, я его не открывал. На нем же написано твое имя, ты что, думаешь, я читаю чужие письма? – С выражением оскорбленной добродетели он взмахнул конвертом перед лицом Даба.

– Тогда откуда ты знаешь, что в нем деньги? – Даб ощущал себя так, словно находился под водой. Стены в номере мотеля были голубыми, как вода в бассейне. На шатком столе стояла его бутылка виски и лежали рулон марок, шариковая ручка, стопка конвертов, стопка мятой почтовой бумаги, список адресов и ответы – все эти письма можно было уже смести на пол.

Дорогой мистер Рэндалл,

мне рекомендовали Вас как человека, которому можно доверять и который может заинтересоваться великолепной возможностью заработать деньги. Поскольку я знаю, что Вы человек занятой, перейду сразу к делу: без какой бы то ни было моей вины я в настоящее время являюсь политическим узником и нахожусь в мексиканской тюрьме. Здесь дела делаются совсем не так, как в Соединенных Штатах, и мне дали понять, что если я смогу собрать $300, меня из тюрьмы выпустят. Свобода! Самое сладкое в мире слово! Разумеется, я не прошу Вас просто так, на свой страх и риск, предоставить мне $300, но совершенно конфиденциально могу сообщить, что располагаю большой суммой денег, около $350 000, зарытой в США, в месте, известном только мне; и если мне удастся освободиться отсюда, я поделюсь этой суммой пополам с человеком, который выручит меня из беды. Здесь, в этой жуткой тюрьме, эти деньги мне ни к чему. Крысы одолевают. Если бы я смог достать $300, я был бы свободен уже в следующую минуту. Я знаю, что Вы – соотечественник, которому можно доверять, и если Вы перешлете мне эти $300, чтобы обеспечить мне свободу, мы вместе отправимся туда, где я спрятал свои деньги. Как доброму самаритянину, Вам воздастся пятьсоткратно за Ваше вложение. Поскольку посылать такое письмо за границу рискованно, я организовал особый способ доставки лично в руки. Пошлите деньги в простом коричневом конверте или денежным переводом на имя мистера Марвина Э. Блада, 1408 Лайли-Гарден-авеню, Майами, Флорида. Он передаст их лично надежному другу, который скоро отправляется в Мексику по делам.

Искренне Ваш,

Джозеф У. Макартур (дальний родственник генерала Дугласа Макартура).

Ну и работенка.

Но это место, Флорида, было местом для него – блеск роскоши, пряный вкус и смекалистые люди. Здесь он чувствовал себя живым. На север он больше никогда не вернется.

– А я поднес его к окну и увидел просвечивающий чек, – объяснил Ярра.

Даб вскрыл конверт перочинным ножом. Из сложенного письма выскользнул чек на пятьсот долларов.

– О боже! Мы сорвали джекпот. Этот парень прислал на две сотни больше, чем мы просили. Ты только послушай: «Дорогой мистер Макартур. Может, это безумие с моей стороны откликнуться на Ваше предложение, но я рискну. Думаю, Вы меня отблагодарите. Я и сам бывал на дне. Посылаю $300, чтобы вызволить Вас из «мексиканской тюрьмы», и еще $200 – чтобы помочь Вам начать карьеру в какой-нибудь законной области. Я слышал, что во Флориде люди сколачивают состояния на торговле недвижимостью и профессиях, связанных с туристским бизнесом. Может, это поможет Вам сделать первый шаг.

Искренне Ваш,

Дж. Дж. Рендалл».

– Вот это да! Он знает, что это развод.

– Да. И все равно послал деньги. Вот это человек! – Даб плавал в море удачи.

– Вероятно, он сам отсидел срок, знает, каково это. Может, просто украл что-нибудь в супермаркете или сделал еще что-то в этом роде. А может, огрел старушку по голове и спер у нее деньги на кошачий корм.

– Да. А может, человек просто хочет протянуть кому-то руку помощи. Или он богач, для которого пять сотен – ничто. Есть такие люди. Похоже, в Палм-Бич такие водятся. В обратном адресе значится Палм-Бич. Там по ночам без пропуска даже по улицам ходить не разрешается. Очень, очень уж богатые люди там живут.

– И держатся за это место. Палм-Бич. Богатые семьи отправляют туда своих дебилов. Там климат теплый, так что их тупицы не замерзнут насмерть, потому что огонь разводить не умеют.

– Ладно, не язви. Пошли. Обналичим эту штуковину.

– Я закажу себе самый лучший в городе обед, стейк с луком и грибами, а потом свалим из этой чертовой помойки. Как насчет Лос-Анджелеса? Только бы подальше от этой дыры. – Одутловатое лицо Ярры немного ожило, приобретя цвет стертой ступни.

– Я подумаю.

– Думай поскорей. Пошли.

– Я бы предпочел кубинский сэндвич[51], очень я их люблю.

Во время еды, вгрызаясь в пряную свинину, Даб перечитывал письмо. Поджаренная хлебная корка царапала нёбо. Письмо. Какая там недвижимость! С тех пор как ему не удалось стать настройщиком, он и не думал чем-нибудь заняться. Только выманивал деньги с помощью мошеннических писем. Дурак!

– Ярра, ты знаешь, что я когда-то хотел стать настройщиком роялей?

– Да ну? И что случилось?

– Ничего. Ничего, – повторил он задумчиво. Это не обязательно должна быть недвижимость. Он может стать кем угодно. Даб попытался вспомнить, какие бывают профессии, но на ум приходили только те, с которыми он сталкивался каждый день, – официант, ресторанный администратор, почтовый служащий, управляющий мотелем. Ничем подобным он заниматься не хотел. Где, черт возьми, узнаю́т о «призваниях»?

Поздно вечером его наконец осенило: надо посмотреть в телефонной книге, узнать, чем вообще занимаются люди. Он встал, проигнорировав сдавленный вопрос Ярры с соседней кровати, взял телефонную книгу, удалился в ванную комнату, уселся на холодный унитаз, вокруг которого шныряли тараканы, и принялся листать желтые страницы, размышляя, чего он мог бы добиться в качестве агента по усыновлению, частного сыщика, ассенизатора, торговца бриллиантами, рисовальщика вывесок, заведующего яхтенной стоянкой, санитара, поставщика полотенец, техника по обслуживанию теннисных кортов, обработчика помещений для удаления табачного запаха, канатного мастера, продавца книг, аналитика дорожного движения или татуировщика. Заглянул в раздел «Недвижимость». Черт побери! Там были целые страницы оценщиков, застройщиков, менеджеров по продажам. Он пришел в возбуждение. Существовало несколько школ по подготовке работников сферы недвижимости. Здесь, в Майами. Утром надо будет позвонить в одну из них. Просто так, черт возьми. Но он был взбудоражен и не мог спать.

Ярра бесил его. Он желал ехать в Лос-Анджелес прямо сейчас. Он желал кукурузные хлопья, бекон и оладьи на завтрак. Ему не нравился Майами. Он ненавидел испанскую речь, говорил, что тут слишком много негров, слишком жарко, что у него кожа обгорает просто от того, что он ходит по улицам, что машину облепляют жуки, все лобовое стекло залеплено жвачкой, что он ненавидит фрукты, что здесь неправильные святые и что надо поскорее убираться отсюда ко всем чертям.

Оставив Ярру в закусочной поливать кукурузный хлеб тростниковым сиропом, Даб вышел на улицу купить кубинского кофе и пару сладких чуррос[52]. Укромная телефонная будка на задворках яхтенной марины, в квартале от закусочной. Он позвонил в две школы недвижимости. В третьей никто не ответил. На слух ему понравилась девушка из Института недвижимости Южной Флориды, и он перезвонил ей снова.

– Мы с вами разговаривали десять минут тому назад? Я рада, что вы позвонили снова? – Каждая фраза звучала у нее как вопрос. – Потому что мне пришло в голову кое-что другое. Видите ли, мы проводим полугодичный курс обучения, в конце которого вы получаете лицензию, дающую право только торговать недвижимостью? Но. Существует настоящий колледж по подготовке работников сферы недвижимости – майамский двухгодичный колледж низшей ступени. Там читаются очень хорошие курсы по всем этапам бизнеса, если вы серьезно настроены продвигаться в этой сфере? Не только торговать? Но. Заниматься инвестициями, застройкой, ценными бумагами. Вы можете днем работать, а вечерами учиться. Я не должна вам всего этого рассказывать, но по голосу слышу, что вам было бы интересно это узнать?

– Да, мне очень интересно. Я как раз раздумывал над решением. А еще мне хотелось бы знать ваше имя и когда вы заканчиваете работу. Я хотел бы вас угостить за вашу помощь. И познакомиться.

– Мистер Блад, у меня для вас сюрприз. Вас ввел в заблуждение голос. Я – шестидесятидвухлетняя бабушка, и моему мужу не понравилось бы, если бы я поскакала в питейное заведение с незнакомцем. А о колледже я знаю, потому что моя дочь окончила его семь лет назад. Она уехала в Хьюстон. Работает там в крупной компании, занимающейся развитием недвижимости. Так что, как видите, это реально. Но за приглашение спасибо. А теперь до свидания и желаю удачи.

Ярра выглядел неприятно. Он стоял на тротуаре, посматривая то в один, то в другой конец улицы, впечатывая кулак одной руки в ладонь другой и демонстрируя мускулистые предплечья. Жилистые руки, джинсы Levis, жесткие, как металл. Его порк-пай был сдвинут на затылок. Он поглядывал на часы. Наверное, решил, что я от него сбежал, подумал Даб. С минуту он колебался, ведь деньги были у него, но в конце концов подошел сзади и похлопал Ярру по плечу.

– Где ты шлялся, черт возьми?

– Звонил по телефону. Строил планы.

– Да? Единственный план, который есть у меня, это слинять отсюда. У меня в хлебе оказался таракан. Мерзость. Меня чуть не вывернуло прямо на стол. Я просто хочу убраться отсюда.

– Давай обсудим. Мне здесь нравится.

– Нравится?! Ты что, любитель латиносов?

– Не знаю, просто мне здесь хорошо. Тут все время что-то происходит, и есть ощущение, что у каждого есть шанс. Ну, это как каждый день ходить на ска́чки.

– А меня воротит от Майами. В Лос-Анджелесе лучше. Там климат мягкий и ровный, не такая потовыжималка, как здесь. У меня в ЛА есть связи. Мы продолжим свое дело. Накупим шикарных письменных принадлежностей. Заживем! Эй, Голливуд! Еще парочка таких чудесных писем, как вчерашнее, и все будет в ажуре.

– Я не хочу в ЛА. И не хочу больше писать письма. Мы разделим эти пять сотен пополам, но я останусь здесь. Собираюсь поступить в колледж по недвижимости. У меня сегодня встреча в приемной комиссии.

Ярра прекратил жевать воображаемый хрящ.

– О, о, о! Так ты у нас принц. – Он уперся правой рукой в бедро, а левой как бы взбил свои жесткие волосы. – О, сэр, простите мои дурные манеры, я думал, мы ровня, но вижу, что ошибся. Не знал, что путешествую с принцем. Какого черта? В любом случае радости от тебя мало. Ты обычный парень с фермы, ошарашенный блеском огней. Отдавай мои двести пятьдесят, и я ухожу.

– Двести двадцать пять – вчера я дал тебе двадцать пять после того, как мы обналичили чек.

– Ну да. Мы ведь ничего не забываем, правда? А скажи-ка мне, кто подал тебе идею с этими письмами? Я. Кто надоумил, как провернуть аферу? Я. Кто достал тебе список адресов? Я. И ТЕПЕРЬ кто получает по яйцам и остается с носом? Я. Знаешь, что я тебе скажу? Ничего у тебя не выйдет. Ты не из тех, у кого выходит.

– Задница ты. Но если тебе от этого станет легче, я дам тебе двести пятьдесят. – Единственное, чего он хотел, так это избавиться от Ярры. С каждой минутой он все больше прикипал к Флориде, ощущал ее зажигательный ритм.

– А как насчет «Фольксвагена»? Кому он достанется?

Поток прохожих обтекал их с двух сторон: женщина с красными ногтями, выглядывавшими из босоножек, чернокожая женщина в платье с рисунком из лиловых орхидей, чернокожая женщина в униформе с сумкой из «Вулворта». Пара низкорослых кубинцев с животами, выпирающими под гуайаверами[53], с волосами, растущими на шеях, окутанных густым сигарным дымом, засмотревшись на двух блондинок в тесных бриджах и балетках, наткнулись на него. Какой-то турист поднял на руки ребенка, державшего за уши надувного кролика. Карлик в красной жилетке, трое в касках с обнаженными торсами и волосами, выбивающимися над ремнями синих джинсов, мужчина с красными стеклянными кольцами на всех пальцах, микасуки[54] с тяжелым взглядом, в оксфордах[55] и желтой рубашке проплывали мимо, а они стояли посреди улицы, брызгая слюной друг на друга, и их голоса тонули в шуме дорожного движения.

– Ладно, давай повозим его по торговцам подержанными машинами, посмотрим, что за него дадут. Выведем среднее. Тебе нужна машина? Ты мне отдашь мою половину ее стоимости. Мы ведь покупали ее пополам. А можем продать и поделить деньги. Так нам обоим, по-моему, будет лучше. В ЛА ты можешь поехать на автобусе.

За черный «Фольксваген» они выручили две сотни, и Ярра в тот же день отбыл на автобусе в Мобил, Новый Орлеан и далее на запад.

– Счастливо оставаться, придурок! – проорал он, высунувшись из окна автобуса и показав Дабу средний палец.

* * *

Мистер Бент вошел в класс тигриной походкой. С минуту, показавшуюся очень долгой, он молча стоял перед слушателями. Загар у него на лице был оранжево-красным. Валик мышц над верхней губой, выбелив ее край, делал мужчину похожим на хитрую обезьяну. Мешки под глазами были тускло-синими. Волосы, разделенные справа пробором, пышной челкой громоздились над левым глазом. На нем был белый льняной костюм с бледно-желтой нейлоновой рубашкой. Ее расстегнутый воротник лежал поверх костюмного, и когда мистер Бент наклонялся вперед, Даб, сидевший в первом ряду, мог видеть эмблему в виде короны, вышитую слева на нагрудном кармане. Сейчас он как раз наклонился к ним и проникновенным голосом произнес:

– Я миллионер. Кто из вас хочет стать миллионером?

Похожая на кубинку женщина рядом с Дабом взметнула руку вверх и держала так, не опуская. Другие тоже начали поднимать руки. Даб колебался, потом подумал: «А какого хрена и мне не стать миллионером?» и тоже поднял. Только руки грузного мужчины с печальным выражением лица остались покоиться на столе.

– Как вас зовут, сэр?

– Джон Коркорис.

– Что ж, Джон, если вы не хотите стать миллионером, зачем вы здесь?

Все засмеялись и опустили руки.

– Ну, я был ныряльщиком за морскими губками, в моей семье – мы живем на Ки-Уэсте, в Тарпон-Спрингсе – все занимались этим из поколения в поколение, но с приходом синтетики спрос на губки пропал, и я подумал: может, мне заняться недвижимостью? Я никогда не думал о том, чтобы стать миллионером. Просто хочу зарабатывать достаточно, чтобы содержать семью и жить с удобствами.

– Мистер Коркорис, я предлагаю вам выйти в коридор и еще немного подумать. Если через пять минут вам не захочется стать миллионером, будьте любезны, направьте свои стопы в какую-нибудь иную сферу. Я сочту за личное оскорбление для себя, если все находящиеся в этой комнате не решат двигаться к этой цели любой ценой. Вы СМОЖЕТЕ ЕЕ ДОСТИЧЬ. Вы пришли сюда из разных слоев общества, у вас разные судьбы, разный возраст – вот вам сколько лет? – обратился он сначала к прыщавому парню, потом к пожилой женщине с желтоватой проседью в волосах. – Ну вот: двадцать два и шестьдесят три. У кого-то из вас печальное прошлое, других постигло падение с вершин былого богатства и славы. Тем не менее все вы здесь, в этом классе, объединенные общим мотивом – стремлением добиться успеха, сколотить состояние, заработать миллион. А я здесь для того, чтобы научить вас, как это сделать. Девиз этого класса – «Я отказываюсь покоряться судьбе, которую предназначила мне жизнь. Я САМ буду творцом СВОЕЙ судьбы». На других занятиях вас будут обучать заключению сделок и передаче прав имущества, составлению контрактов, проверке регистрационных записей, брокерским операциям и операциям по ипотечным кредитам, но Морис Шеридан Бент научит вас тому, как стать миллионером.

Коркорис тоже поднял руку.

26

Пуля Вулфф

Он кочует по пыльному плато Колорадо, вдоль формации Моррисон[56], от Уинты, штат Юта, до Вайоминга, через Большой водораздел, через газовые горы, хребет Гремучая змея, бассейн Паудер-ривер, бассейн Ширли, Крукс Гэп[57], внимательно изучая места обнажения горных пород, соляные размывы под поверхностными маркирующими пластами, обходя по краю пласты окаменелой древесины, высматривая сверкающие оранжевые и желтые вкрапления. Он до малейших тонкостей разбирается в особенностях непрерывного потрескивания счетчика Гейгера, слоняется по суровым барам и салунам. Повсюду ощущается электризующее предчувствие быстрых денег. Господи! Как это возбуждает его.

Вместе с толпой провонявших по́том «крыс пустыни»[58] изучает новейшие правительственные карты аномалий. Однако он угодил как раз под сокращение федеральных расходов. Закупочные пункты закрыты, гарантированные цены отменены. Предприимчивые парни использовали вертолеты и аэропланы, чтобы облетать плато со сцинтилляционными радиометрами[59] стоимостью в полторы тысячи долларов. Для одиноких старателей-землекопов настали трудные времена. Но, черт возьми, он продолжал мерить землю шагами.

Цены снова поднялись, достаточно высоко, чтобы на сей раз крупный бизнес вошел в дело, начав разработку тощих руд. Спекуляция желтым кеком[60]. Разговоры о производственных масштабах. «Крысы пустыни» исчезли. Теперь это был крупный бизнес, глубокие шахты, кислотное выщелачивание, химическая экстракция, геолого-разведочные компании, ядовитые отходы и хвосты[61], песчаная взвесь, удушающая водные артерии, отравленная рыба и горы дохлых, зловонных отбросов.

Он находил до черта костей, зная, что именно надо искать.

Кости, морские раковины, окаменелые деревья сами по себе притягивали его сильнее, чем большой куш. Однажды он нашел на дне ущелья три гигантских обветренных позвонка – счетчик Гейгера бешено заверещал. Сначала он принял их за камни. Но выкопав первый из них, понял, что́ это. Позвонок был тяжелым, насыщенным ураном. Неделями он разъезжал на машине с коробкой этих обернутых газетой костей в багажнике, пока не отправился к скупщику Доналду, державшему в Южной Дакоте склад оборудования – бар – продуктовый магазин для окрестных ранчо.

Доналд-Старьевщик, чудак с косматыми усами, свисавшими над пухлым ртом, с подбородком, плавно перетекавшим в шею, и волосатыми ушами, пригласил Лояла в заднюю комнату широким жестом руки с перламутровой запонкой на манжете рукава. Глубокий шрам на правой щеке, ковбойская шляпа с загнутыми полями и вмятиной на тулье строго посередине, длинный-длинный торс в ковбойке, заправленной в вылинявшие джинсы, стянутые ремнем тисненой кожи с пряжкой, на которой изображено заходящее за зубчатый горный хребет солнце… Он давал хорошие деньги за кости, особенно если ты мог нарисовать карту места, где их нашел. Что Доналд имел с этого, никто не знал. Но он каждые полгода менял свой пикап. Вместо того чтобы менять масло. Носил ковбойки ручной работы. А его задняя комната была битком набита ящиками костей, в которых каждое лето рылись археологи и палеонтологи из восточных музеев и университетов, льстивыми голосами умоляя Доналда найти им провожатых до тех мест, где были найдены особо ценные экземпляры. Доналд был контрольным пунктом, отправной точкой для начинающих.

Лоял заметил выражение, появившееся на лице Доналда, и понял, что́ оно означает: совет продать эти кости ради урана.

– Я хочу, чтобы они попали к специалисту из какого-нибудь музея ископаемых. Если бы я хотел продать их ради урана, то мог бы сделать это сам, – сказал он.

– Если оценить их по содержанию урана, ты получишь больше.

– Я хочу, чтобы они попали в руки тех, кто изучает ископаемые, чтобы они сказали, кому эти кости принадлежат.

– Да это я и сам могу тебе сказать. Они принадлежат утконосому динозавру; бьюсь об заклад, ты нашел их где-то возле Лэнс-Крика. Там полно скелетов утконосых динозавров. Там и в Канаде, в Ред-Дире, провинция Альберта. Хочешь увидеть, как они выглядели?

Доналд покопался в книжном шкафу и нашел замусоленный журнал «Лайф» с поблекшими цветными иллюстрациями.

– Вот, смотри. Это твой пресловутый утконосый динозавр. – На картинке были изображены грязно-коричневые существа, по грудь в воде. С их морд свисали мокрые водоросли. – Вот что ты нашел. Они бродили по болотам. Для того чтобы ходить по суше, были слишком тяжелыми, поэтому им приходилось плавать. Рост у их детенышей составлял больше тридцати футов. Твоя находка – не редкость. За уран выручишь больше. Слово даю.

– Мистер, я нахожу кучу костей. И эти не желаю продавать ради урана. Если бы хотел, давно бы уже это сделал. Меня интересуют кости, а не уран. И меня интересуют эти утконосые.

* * *

Чудно́ получилось с этой щепкой. В кузове его пикапа с незапамятных времен стоял деревянный ящик. Он бросал в него образцы руды и каменные молотки до тех пор, пока борта ящика не треснули и не отвалились. Рассыпавшиеся камни, кости, инструменты, трубки, катаясь по дну кузова, производили при езде такой грохот, что эхо разносилось на милю вокруг.

– С ума сойдешь от этого шума.

Свернув с дороги под сень тополей, чтобы устроить ранний привал и заодно навести порядок в кузове, Лоял шарахнул по отвалившемуся борту ящика обухом топора, приговаривая:

– Ну, раз уж ни на что другое ты не годен, можно будет хоть кофе сварить.

Словно ужаленный, ящик выстрелил двухдюймовой щепкой, которая воткнулась во внешний угол правого глаза Лояла, пригвоздив веко к глазу. Его пронзила нестерпимая боль, как будто в глаз всадили раскаленный штырь. Он доковылял до водительской дверцы, сел и здоровым глазом посмотрел в зеркало заднего вида. Судя по всему, щепка вошла не слишком глубоко. На приборной доске лежали плоскогубцы. Надо попробовать вытащить ее. Ему ведь предстоит проехать шестьдесят с лишним миль до Тонг-Болта, где есть хоть какая-нибудь клиника.

Отогнав эту мысль, он дрожащими пальцами левой руки оттянул веко и, корчась от боли, зажал плоскогубцами торчавшую щепку. Кровь учащенно стучала у него в висках, нос ощущал близкий запах металла от плоскогубцев. Оценив угол, под которым щепка вошла в веко, он резко дернул ее. Горячие слезы залили ему лицо. Он надеялся, что это были слезы. Однажды он видел, как камень попал собаке в глаз и как из опустевшей глазницы сочилась кровянистая жидкость. Боль не прекратилась, но стала терпимой. Он откинулся затылком на подголовник и подождал. Пораненный глаз ни черта не видел. Может, и не увидит никогда больше.

Через какое-то время он открыл бардачок и достал коробочку с бинтом. Она была измятой и грязной оттого, что годами валялась вместе со свечами зажигания и спичечными коробка́ми, но рулон внутри оказался в неповрежденной синей упаковке. Он наложил бинт на глаз, обернул повязку вокруг головы и закрепил петлей за правым ухом. Потом завел мотор и направил машину к шоссе. Обзор был теперь однобоким, смазанным, и ему казалось, что он едет сквозь розовый туман. Пыль, поднятая его грузовиком, когда он сворачивал с дороги, еще не улеглась.

В клинике – стеклянная дверь с наклеенными на ней буквами. Приемная полна стариков, сидящих со сложенными на набалдашниках своих тростей руками и глядящих на него выжидающе. Девушка за стеклянной стеной со сдвижной панелью. Отодвинула панель. Кудрявые волосы, глаза – как тыквенные семечки.

– На что жалуетесь?

– Мне щепка в глаз попала. Я ее вытащил. Но глаз ужасно болит.

– Посидите немного. Доктор Гоулмен вас скоро примет. В настоящий момент вы единственный неотложный пациент. В мужской диспансерный день здесь всегда сумасшедший дом. А сегодня вы – уже третий пациент, требующий неотложной помощи. Первой была женщина, открывшая дверцу своего фургона и сломавшая себе ею два передних зуба и нос, молодая женщина, пришлось вызывать хирурга-стоматолога. Потом – мужчина, которому кто-то из его работников оттяпал пальцы лопатой, когда он выкапывал кости динозавра. И теперь вот вы. А день еще в разгаре. Дурацкий какой-то день. Некоторые наши постоянные амбулаторные пациенты ждут уже больше двух часов. Вы можете заполнить карточку или хотите, чтобы я заполнила ее под вашу диктовку?

– Я сам.

Однако сам он сумел написать только имя, потом откинул голову назад, закрыл глаза и сидел, прислушиваясь к тяжелой болезненной пульсации под веками, пока сидевший рядом с ним пожилой мужчина не потряс его за руку.

– Я вырос в этих краях, – шепотом сказал он. – Мой старик-отец был геодезистом. Из старых добрых времен. Двенадцать детей, я – третий по счету. И теперь – единственный, оставшийся в живых. Хотите я вас повеселю? Расскажу вам кое-что очень смешное, это про то, как умер мой отец. Мы возвращались домой в темноте, я, старик-отец и моя сестра Розали. Не знаю, где были остальные. Розали и говорит ему: «Папа, а почему мы не видим здесь ни львов, ни тигров?» Папа отвечает: «Потому что они здесь не водятся. Львы и тигры живут в Африке», и мы входим в свою лачугу. На следующий день отец идет производить разведку где-то высоко в горах и не возвращается домой к назначенному сроку. Через несколько дней его жена, это его вторая жена, я ее никогда не любил, говорит: «Он должен был уже вернуться, а его все нет. У меня такое чувство, что с ним что-то случилось». Она и не знала, как была права. Его нашли в горах с теодолитом, флажками и всем прочим, все было разбросано по земле. Грудь расцарапана когтями, а вокруг повсюду – следы огромных кошачьих лап. И Розали сказала: «Это был тигр», и никто никогда так и не смог ее разубедить. Ну, что вы об этом думаете?

Но Лоял молчал, пока старик снова не потряс его за руку:

– Эй, приятель, вас вызывают. Вы можете идти?

– Конечно.

Но пол качался у него под ногами, как палуба корабля.

В кабинете сидело какое-то чудовище: левая рука в коконе бинтов, на ногах – хлопающие баскетбольные кеды, всклокоченная борода, мокрая от слюны, которой он брызгал, ругаясь.

– Какого черта с вами случилось? – Вопрос пролаял пациент, а не врач – невзрачный мужчина с самым широким обручальным кольцом, какое доводилось когда-либо видеть Лоялу. Лоял изложил историю со щепкой в одной фразе.

– Что за хрень? – сказал Пуля Вулфф, пока Гоулмен промывал раненый глаз физиологическим раствором. – Что за гребаная фигня?

– Вы бы шли, Пуля, – сказал Гоулмен, – вместо того чтобы донимать других пациентов. Но я хотел бы, чтобы вы побыли в городе еще несколько дней, мне нужно вас понаблюдать. В отеле «Кинг-Конг», думаю, вам будет вполне удобно.

– Конечно, вы так думаете, – насмешливо сказал Вулфф, здоровой рукой выцарапывая из кармана испачканной кровью рубашки согнутую сигарету и прикуривая. Почти весь табак из нее высыпался, и бумага вспыхнула как факел. Он облокотился на стол, наблюдая, как Гоулмен промывает Лоялу глаз.

– Повезло вам, мистер… – Лоял чувствовал исходивший от лампы жар и несвежее дыхание врача.

– Блад. Лоял Блад.

– Думаю, вам повезло.

– Это точно. Никогда еще так не везло: вогнать щепку в глаз.

Вулфф рассмеялся:

– Вот и я про то же. Эй, вы крабов любите?

– Пожалуйста, не разговаривайте, – пробормотал Гоулмен, низко склонившись к Лоялу и всматриваясь. Наконец он наложил ему на глаз повязку телесного цвета и закрепил ее пластырем, который больно стягивал волосы.

– Крабовые ножки – подарок Аляски человечеству. В «Короле Конге»[62] получают королевских крабов – думаю, поэтому гостиница так и называется – замороженными, самолетом, два раза в неделю и готовят их так, что пальчики оближешь. Ешь – и кажется, что ты умер и попал на небеса. Приглашаю вас поужинать со мной сегодня в «Кинг-Конге». Крабовыми ножками. Croix de Guerre[63]. Поговорим о наших военных ранах. Сравним наши достижения. Вы расскажете мне об уране, а я вам – о костях динозавров. Вас, док, я бы тоже пригласил, но вы вечно говорите о кишках и свищах.

– Вы что-то знаете о динозаврах?

– Знаю ли я что-то о динозаврах? Открою вам маленький секрет: никто ничего не знает о динозаврах. Безумные идеи, дикие теории, пижоны, которым только сценарии для фильмов сочинять. Слыхал я, как они вопят, стоя перед известняковым вырубом и засунув палец в задницу. Строят предположения, дерутся, страдают от змеиных укусов, вручную переворачивают тяжелые камни на много миль вокруг, наезжают на других парней… – Он играл бровями, как Граучо Маркс[64]. – А вот что делаю я. Связываюсь с ребятами из университетов и музеев. Нахожу ископаемые, выкапываю их, передаю на восток палеонтологам и предоставляю им разбираться, кто кого ел, сколько кому зубов для этого требовалось и какое латинское название кому следует прилепить. Всю зиму они пишут мне письма, они большие мастера в этом деле. Потом, летом, приезжают со своими помощниками и студентами старших курсов. Я варю им кофе. Вырубаю породу, гружу ее на грузовик. Заползаю в пещеры. Хотите работу? Как раз имеете прекрасный шанс. Тому парню, который до сих пор копал вместе со мной, лучше бы уже пересекать границу Калифорнии, иначе завтра он будет покойником. В том, что делал, он понимал столько же, сколько какой-нибудь железнодорожный проводник понимает в балете. А с вами мы составим прекрасную команду: Одноглазый и Однорукий. Может, случайно выкопаем что-нибудь особенное, чтобы больше не надо было работать.

Поглощая сладкое крабовое мясо, Лоял рассказывал о своих урановых скитаниях, о геологах и урановой смолке, о том, что все прибирают к рукам инвесторы горнодобывающих компаний.

– Они как вонь над говном, – сказал Лоял. – Когда я начинал на Плато, это было индивидуальное старательство. Ты находил нужные пласты, знал свой показатель фона и шел туда, сверяясь со старым тикающим счетчиком Гейгера. Был другой хороший способ: забираться под утесы и осматривать отколовшиеся обломки. Так Вернон Пик нашел свое «Спрятанное сокровище»[65]. Он ничего не знал о старательстве, был болен, на грани срыва, изнурен. Остановился отдохнуть у подножия утеса и увидел, что его счетчик выскакивает за шкалу. Вернул его к самому низкому значению, оно опять скакнуло до самого верха. Постучал по нему – показатель все равно держался на верхней отметке. С минуту он думал, что счетчик сломался. Потом сообразил, что этот кусок скалы отвалился от утеса, взобрался на него со своим счетчиком и нашел! Теперь Вернон Пик – урановый миллионер. Продал свое месторождение за девять миллионов долларов.

Что еще я делал? Тщательно изучал карты, искал названия вроде Ядовитый ручей или Каньон плохой воды. Знаете зачем? Потому что уран часто находят там, где залегают селен или мышьяк.

Глядя на Пулю, Лоял тоже выжал лимон на крабовое мясо.

– А Чарли Стин нашел свой «Ми Вида» в Большом индейском каньоне. Говорят, он заработал на нем шестьдесят миллионов. А еще был водитель грузовика, который начал разрабатывать заброшенный медный горный отвод, «Хэппи Джек», со своим двоюродным братом и, черт побери, наткнулся на залежь урановой руды стоимостью в миллионы долларов. Один парень ехал к кому-то чинить резервуар для топлива и проколол шину. Пока он ее чинил, включил счетчик Гейгера. Ну и – сами понимаете. Таких историй куча. Некоторые так и разбогатели. Я однажды нашел очень перспективный участок. Застолбил его, но не измерил как следует, там было шестьсот на полторы тысячи футов, а я что-то напутал. Оказалось, один парень все время за мной наблюдал. Поехал я в город с полными мешками руды, чтобы зарегистрировать заявку, а он незаконно захватил мой участок и зарегистрировал права раньше меня, потому что я не измерил его как надо. Мне казалось, что там пятьсот на пятьсот футов. Век живи, век учись. В другой раз я нашел место с, как мне казалось, бедной рудой, продал его «Уратексу» за десять тысяч. По тем временам неплохо заработал. Купил себе новенький хороший джип-вилис, новый спальный мешок, еды всякой, купил за тысячу долларов и установил на джип сцинтиллятор и стал ездить искать что-нибудь еще. Я был уверен, что мне наконец повезет. Господи, я исколесил в своем джипе по Плато пятьдесят тысяч миль. А потом мне стало скучно. Не знаю почему. Я утратил интерес. Тысячи парней по-прежнему бродят там – прыщавые юнцы и водители автобусов – все в сапогах от змеиных укусов.

Он поворошил салат в своей тарелке.

– Вот что действительно доставляет мне удовольствие, так это кости. Я буду вручную ворочать окаменевшие стволы, но кости найду. Уран – это, конечно, хорошо, но я ненавижу возить руду на приемные пункты. Теперь я вожу найденные кости Доналду, в Споттед-Дик.

– Доналду?! – воскликнул Пуля. – Во-первых, как пить дать он вас обдирает как липку, во-вторых, там, где теперь находится мистер Доналд Би, он еще очень долго не сможет покупать никаких костей. Доналд в тюрьме. – Вулфф высосал мясо из крабьей ножки и запил растопленным маслом из кувшинчика. Губы и подбородок у него залоснились.

– Как это случилось?

– Автокатастрофа со смертельным исходом при отягчающих обстоятельствах. Две недели назад. Он очень прилично набрался в собственном баре и поехал за чем-то домой – там всего-то футов шестьсот по дороге – только вот поехал он по встречной. В разгар дня. Столкнул с дороги лошадь, девочке, ехавшей на ней, почти оторвало ногу. А Доналд поехал дальше. Потом сказал: думал, мол, это перекати-поле. Девочка истекла кровью. На Доналде – ни царапины. А девочка эта была дочкой нового владельца «IR & S». Я слышал, какая-то компания парней собирается поджечь тюрьму, где Доналд ожидает суда, – чтобы сэкономить на судебных расходах. Как насчет стейка «море-суша»[66]? Думаю, я еще способен нанести кое-какой ущерб стейку, а потом собираюсь выпить полбутылки виски и отправиться на покой. Рука начинает болеть как про́клятая. А как ваш глаз?

– Болит как проклятый.

– Официант! Два двойных виски и два стейка из вырезки, средней прожаренности.

* * *

Три лета он время от времени копал с Вулффом. Вулфф показал ему то, что он называл профессиональными хитростями.

– Два правила, Блад. Доставай ископаемые фрагменты из земли и вези домой в как можно лучшем состоянии. И записывай все, до мельчайших подробностей, о местности и пласте, в котором они найдены, о положении, в котором они лежали, и всю эту информацию прилагай к находке. Вот, пожалуй, и все.

У Пули он научился терпению, перенял умение неторопливо производить зрительный обзор, чуять насквозь кремовые и густо-красные агреллитовые обелиски[67], крошащиеся персиковые утесы, белые ущелья, разъедающие берега потоки молочного цвета воды, лиловые насыпи и купола магмы – и все это под палящим зноем, давясь от желания глотнуть что-нибудь, кроме отдающей резиной воды из фляги.

– Черт тебя дери, Блад! Если ты не можешь отличить кроличью челюсть от ступни пятнадцатого размера, то ты занимаешься не своим делом.

Известковая пыль, мелкий песок обезжиривали кожу, вызывали воспаление глаз. Жар струился от выбеленной земли, как электрический ток. Зачастую они выходили на свой промысел после дождя в надежде, что потоки дождевой воды, стекающие в высохшие русла и углубления, смоют поверхностные слои песчаника и обнажат ископаемые останки. Он научился ходить, низко склонившись к земле, всматриваясь в выступы-гребешки и бугорки, могущие оказаться оголившимися костями. Он разгребал муравейники ради крохотного зуба или косточки грызуна, очищал от песка раковины, покрывал шеллаком хрупкие кости, извлеченные из выветренных склонов, а потом, на месте ночевки, они с Пулей сидели и очищали их от земляной корки зубными щетками и упаковывали обернутые бинтами находки для отправки на восток.

Кабина грузовика напоминала воронье гнездо: она была завалена рулонами геологических карт, отпечатанных бирюзовой и оранжево-розовой красками. По полу катались пустые пивные бутылки. Его кепки были заткнуты за спинку сиденья и солнцезащитный козырек. По всей приборной доске валялись сломанные темные очки и пакеты от сухих крендельков. Кузов точно так же был забит старательским оборудованием, пластырями, мешками, стамесками, рулонами туалетной бумаги, газетами, галонными банками клея, шеллака и алкоголя, метелками и кисточками, катушками изоляционных лент, упаковками зубочисток, стоматологическими инструментами, блокнотами. Подо всей этой кучей лежала записная книжка индейца – скрепленный спиралью дешевый блокнот с засаленными разлинованными страницами. Изредка он делал в ней записи.

* * *

Каждый сентябрь, за несколько дней до начала сезона охоты на лосей, они паковали свои принадлежности и направлялись на север. У Пули была своя хибарка в Черных холмах[68], оттуда они ходили на лося в сосновый лес, пока не утоляли свою охотничью жажду или пока не выпадал первый большой снег, сгонявший их вниз. Пуля, обладавший безошибочным внутренним компасом в тех местах, где искал ископаемые останки, совершенно терялся в лесистой местности.

– Не понимаю, как это получается: деревья меня водят, спускаюсь в какой-нибудь чертов овраг и хожу по кругу. Из-за деревьев все вокруг выглядит одинаково. И вдаль не видно. Не по чему сориентироваться, чтобы определить, где находишься, просто прешь вперед. – Отчасти, как думал Лоял, такая дезориентация происходила у старого охотника за ископаемыми из-за того, что в высоких широтах он спал мертвым сном. По утрам выползал из постели и не меньше часа клевал носом над чашкой черного кофе, прежде чем неуверенно возвращался к жизни. В холодный кофе он добавлял сгущенное молоко.

«Концентрированное молоко «Карнейшн», лучшее в мире, расфасовывается в маленькие красные баночки; никаких петелек, никаких соломинок, просто проткните дырочку в этой штуковине».

Он отправлялся в горы поздним утром и к полудню уже не знал, где находится. Однажды, когда он отсутствовал весь день и всю ночь, Лоял нашел его только по звуку выстрела из его исцарапанного старого ружья калибра.30–06. Он ответил ему выстрелом и пошел на звук, пока не увидел его едва ковыляющим по сухому руслу в разваливающихся ботинках, со сломанным запястьем на импровизированной перевязи.

– По крайней мере, кое-что я усвоил, – сказал Пуля. У него так пересохло во рту и язык так распух, что слова едва можно было разобрать. – Я понял, что нельзя стрелять из проклятого охотничьего ружья, как из пистолета. Черт побери, я просто направил дуло вверх, как пистолет, и нажал на курок. Как индейцы на картине «Последний бой Кастера»[69]. И в кино я такое видел. Было такое впечатление, что мне напрочь оторвало кисть от руки.

В один год, когда двух-трехдюймовый снежный покров укутал землю, которая еще накануне чавкала слякотью, заливавшей грузовики до самых кабин, Лоял вышел рано, осторожно закрыв за собой дощатую дверь, приглушившую сопение Пули. Серый воздух, пахнувший смолой, ударил в ноздри после спертого духа внутри хибарки. Он ощутил острый прилив жизненных сил и направился на север. Менее чем в миле от их стоянки он заметил следы лосей, пять или шесть животных прошли здесь крупной рысью. Пройдя по следам несколько сотен ярдов, он увидел орешки лосиного навоза; они были еще чуть теплыми на ощупь, он пустился в долгое преследование и на исходе утра увидел молодого самца, стоявшего в лесу и глядевшего назад, словно в ожидании смерти. Лоял вскинул ружье, и лось упал так грациозно, будто много раз репетировал эту часть пьесы. Все оказалось вот так просто.

Когда он добрался до хибары, небо, сплошь затянутое облаками, было унылым, как провисшая проволочная сетка. Внутри горел свет. Ему казалось, что плечи у него глубоко прорезаны лямками, на которых он тащил заднюю часть туши. Он надеялся, что Пуля в достаточно хорошей форме, чтобы помочь ему притащить переднюю половину, потом увидел черное очертание лося помельче под деревом. Вулфф сидел за столом, поглощая консервированные спагетти. По его бороде стекали струйки соуса. Ощущался запах красного вина.

– Подстрелил кого-нибудь?

– Да. Как ты его сюда притащил? Эй, Пуля. Я имею в виду того лося?

– Это было чудо. Я пошел прямо по лесу за домом и минут через десять наткнулся на чертовски крупного лося. Я так офигел от неожиданности, что даже ружье не сразу зарядил. Он просто стоял у меня по борту. И не видел меня. Ну, я наконец достал из кармана патроны, вставил в ружье, поднял его, а оно, сука, не выстрелило. Только щелкнуло. Лось услыхал и бросился наутек. Тогда я переломил ствол и знаешь, что сделал? Вставил в него вместо проклятого патрона тюбик бальзама для губ. – Он рассмеялся грубым булькающим смехом. Как боров с перерезанным горлом, подумал Лоял, который уже раз двадцать слышал байку про губной бальзам, и не только от Пули.

– Но вижу, ты все равно его подстрелил. Я-то хочу знать, как ты его в одиночку дотащил сюда.

– Ах это. Да, это тоже забавно. Я был так ошарашен, что пошел обратно, а по дороге наткнулся на твои следы, но не только я: будь я проклят, если какой-то лось тоже не увидел отпечатки твоих мокасин и не окочурился от сердечного приступа, представив, что ты где-то рядом. Почему бы тебе не подтянуть стул к столу и не открыть банку спагетти? – Пуля был добродушным старым шельмецом.

После сезона охоты они расходились, и зимой каждый следовал своим путем. Лоял нанимался на временную работу – ухаживать за овцами или крупным рогатым скотом, пока снег не сойдет с гор. Пуля отправлялся в Лас-Вегас.

– Вот увидишь, я вернусь с гораздо большей кучей денег, чем в прошлом году, – самодовольно заявил он. – Я веду чудесную, честную жизнь. Там, в Вегасе, у меня прачечная. Мой партнер из местных, Джордж Уошат – как тебе фамилия для парня, работающего в прачечной[70]? – управляется с нею летом, пока я брожу по горам, осенью я приезжаю с огромным лосем на крыше пикапа, не потому что так уж люблю лосятину, но выглядит шикарно, Джордж отваливает в Палм-Спрингз, где у него тоже какое-то дельце, а я управляю прачечной, строго по правилам – да, мэм, нет, мэм, – не трачу честно заработанные деньги на игру, забочусь о двух своих многоквартирных домах, собираю плату с жильцов, провожу время с детьми, Барбарой и Джози, встречаюсь с бывшей женой и подружками. Моим девочкам сейчас тринадцать и пятнадцать, но у меня в чулке уже скоплено достаточно, чтобы они могли поступить в лучшие колледжи страны. Они умные девочки. Наверняка многого добьются. Джози хочет стать ученым, но в какой области, еще не решила. Подумывает о биологии. Изъявила желание следующим летом поехать со мной копать. Барбара играет на пианино не хуже Либераче[71]. Кроме шуток, она действительно отлично играет.

Каждую весну месяц уходил на то, чтобы они снова притерлись друг к другу. Поначалу они работали рядом, но никто не мог долго продержаться рядом с Пулей, не почувствовав себя измочаленным. А Пуля жаловался, что Лоял достает его своей молчаливостью.

– Господи, конечно, это надежно иметь работящего и спокойного партнера, но я чувствую себя так, будто обязан разговаривать за двоих. Задаю вопрос, а ты только хрюкаешь в ответ. И мне приходится отвечать на него самому.

Лоялу осточертевало слышать, как Вулфф произносил одни и те же две фразы, когда они оказывались в новой местности. Либо: у меня такое ощущение, что в этой скале есть ископаемые, либо – мой всенаправленный инстинктивный локатор обнаружения динозавров говорит, что здесь ничего нет.

Постепенно они расходились все дальше и дальше, пока не приходилось кричать, чтобы понять, где находится другой.

Собственное ощущение того, где надо искать, Лоял объяснить не мог. Это напоминало заманивание в ловушку: отчасти инстинкт подсказывал, какими путями могли двигаться животные в данной местности, отчасти способность чувствовать многотысячелетний ландшафт, иррациональное понимание, подсказывавшее, где могли находиться озера и места, куда животные приходили поваляться в грязи, где в том исчезнувшем мире располагались карстовые воронки и расщелины.

– Черт возьми, ископаемые можно учуять носом, – говорил Пуля.

– Это верно, – отвечал Лоял. – Они пахнут, как горелая мука.

Но что ему действительно нравилось, так это следы. Сколько раз он останавливался как вкопанный и оттаскивал Вулффа от того, чем он в тот момент занимался!

– Какого дьявола? Это всего лишь следы. – Его обклеенные пластырем руки застывали, скрюченные, как когти, и он стоял, уставившись на следы. – Мы не можем раскапывать каждый след, это же целая цепочка, понимаешь? Ты что, хочешь, чтобы мы раскопали две сотни отпечатков ног, каждый величиной со стиральную машину?

– Я хочу проследить, куда они ведут. Это не имеет отношения к костям. Кости мертвы, это просто останки, а следы – посмотри, они живые, как будто живое животное их оставляет. Похоже на охоту. Мы преследуем это животное, я прямо чувствую, как оно идет куда-то по своим делам еще до того, как первые люди вышли из небытия. – Его самого удивляла собственная одержимость. – Видишь, как вот здесь передняя часть стопы углубилась в землю, а пятки совсем не видно? Чьи бы следы это ни были, это существо бежало. А посмотри на размер отпечатка. Целый фут. Какая-нибудь зверюга с красными глазами и огромными когтями. Как бы тебе понравилось, если бы такое выскочило прямо на тебя из кустов? А может, за ним гнался какой-то еще больший гигант, и он улепетывал от него со всех ног? Пуля, ты только представь себе это, только представь!

– И чего ты так заводишься? – Тем не менее Вулфф написал Фэнти Хорсли из Американского геологического музея Бейнеке, что с ним вместе копает один чудак, которого интересуют следы, и нет ли, мол, кого-нибудь, кто захотел бы, скажем, совершить экспедицию протяженностью с милю по цепочке следов.

После бурной дискуссии, оставшись за недостатком доказательств каждый при своем мнении, они устроили привал. Накал страстей доходил у них до точки кипения, и спор превращался в матч по перекрикиванию друг друга благодаря Пуле, который вырос в Южной Дакоте и считал себя знатоком степных трав; бывало, он резко ударял по тормозам, выскакивал на обочину и срывал пучки травы в подтверждение своей точки зрения.

– Смотри сюда, Блад, это хохлатый ковыль, кустовой злак, растущий в прохладный сезон, я всю жизнь видел его, а это зеленый ковыль, или трава-дикобраз. Видишь, у нее длинные стебли, как колючки дикобраза.

– Ну, не знаю, Пуля, по мне, так эти выглядят как иголки с маленькой ниточкой в ушкé, а те – как иголки дикобраза.

– Я тебя люблю, Блад, но ты невежда. И упрямец. Не думай, что я забыл, какую чушь ты нес насчет степного тетерева. Это же здесь практически национальная птица, а ты являешься неизвестно откуда и начинаешь спорить о том, какие они издают звуки. Да я найду тебе сотни людей, которые подтвердят, что они издают звук, похожий на тот, который получается, когда дуешь поверх горлышка пустой бутылки, а ты приходишь сюда бог весть откуда и с буйволиным упорством не желаешь прислушиваться к голосу разума. «Звучит как окарина». Какой хрен вообще знает, что такое окарина?

– Любой, кто не вырос в южнодакотском курятнике и не оканчивал школу в Бэдленде[72], знает, что окарина появилась, чтобы приманивать степных тетеревов. Рой Орбисон придумал ее именно для этого. Почему бы тебе не спросить у своей умной дочки, которая играет на пианино, у маленькой Барбары, что она по этому поводу думает. Это убедит тебя раз и навсегда.

– Клянусь богом, я спрошу, думаешь, нет?

Но Барбара никогда не слышала курлыканья степного тетерева, не видела, как тетерев бежит по своему клочку земли, насупившись, раздув оранжевый зоб, и издает клич, похожий на звук воздушного шара, по которому водят пальцем. Когда Пуля, против ее воли, притащил ее в мартовские прерии посмотреть на тетеревов, она порадовалась тому, что он не живет с ними весь год. Он чувствовал ее сопротивление, и минут пять-шесть они молча сидели в холодном джипе, наблюдая, как ветер скользит по блестящей траве, торчащей из-под снега. Пуля прочистил горло.

– Ты знаешь, я сделан не из того теста, чтобы ладить с большинством людей. – Он почесал затылок. – Похоже, я глажу их против шерсти.

Барбара ничего не ответила, и они поехали обратно в город. Когда они остановились перед синим домом хозяина ранчо, он печально добавил:

– И все равно, тебе следовало бы как-нибудь на днях послушать степных тетеревов.

– Да, папа. Пока.

27

Безумные глаза

Хорсли и его жена Эмма назначили им встречу в Медисин-Боу. Эмма сидела за рулем «Лендровера». Трое студентов теснились на заднем сиденье, как щенки в корзинке. Хорсли полулежал, развалившись на переднем пассажирском сиденье и выставив в окно ногу в пыльном инженерном сапоге. Когда «Ровер», расшвыривая гравий из-под колес, остановился, Хорсли выпрямился и открыл глаза, радужки которых были словно бы усыпаны перчинками. Эмма, загоревшая почти до черноты за два месяца раскопок в Аризоне, была до шишковатых локтей украшена серебром и бирюзой. На всех пальцах сверкали кольца, а на кофейном лице лучились глаза. У Хорсли и студентов кожа была академического цвета вареного риса.

– А, вот и ты, старый сукин сын! – Хорсли выскочил из машины, подошел почти вплотную к Пуле и потрепал его по плечу. В его пластмассовых очках все отражалось, как рисунок на бумаге. – Слушайте все, этот парень знает ответы на любые вопросы, какие у вас есть. И варит отличный кофе. – Хорсли болтал и прыгал вокруг, с его рукавов сыпалась пыль; вы только посмотрите, ни дать ни взять шут гороховый, подумал Лоял. Пуля, похоже, был рад встрече, но Лояла тошнило от обоих.

Они съели чили в походной кухне. Лоялу на зуб попал маленький красный камешек. Зуб болезненно запульсировал. Пуле предстояло везти Хорсли, Эмму и двух студентов в Ланс-Крик[73]. Лоялу достался третий студент, тот, который интересовался цепочками доисторических следов. Эмма улыбнулась, когда Пуля заговорил о следах, и скользнула большим пальцем по зажатой в руке эмалевой зажигалке. Механический карандаш оттягивал карман ее шелковой блузки, приоткрывая грудь слева.

Лоял знал, который из студентов поедет с ним, – толстый курчавый юнец с холодными безумными глазами за стеклами очков. Луч света, проникавший сквозь окно, опоясывал его затылок, как повязка. Глаза напоминали костяные пуговицы.

Какого черта он должен нянчиться с этим молокососом?!

* * *

Пока они ехали по белым дорогам, Безумные Глаза не смотрел на окружающий ландшафт. Орел кружил над пересохшим руслом ручья. Под фиолетовым небом они взбирались к овечьим пастбищам басков[74]. Лоял указал на подрагивавшую в солнечном мареве массу овец вдали и носившуюся вокруг них точку – пастушью собаку. Еще выше среди валунов можно было разглядеть кибитку пастуха. Студент ничего не отвечал, только листал свои записи. Песок скрипел на закручивавшейся от жары по краям бумаге.

Дорога огибала промоины. Безумные Глаза держался рукой за приборный щиток. Вилорогие антилопы вреза́лись в изгородь, не в состоянии ни перепрыгнуть через нее, ни пролезть снизу.

– Проклятые овцеводы, – проорал Лоял, пытаясь перекричать скрежет надрывавшегося мотора. От раскаленного воздуха во рту пересохло.

Около полудня они подъехали к устью каньона. Место было помечено сложенной Пулей горкой пустых пивных банок. Жар рикошетил от бесцветных скал. Ничто не шевелилось. Небо наваливалось на них, земля выталкивала наверх. Зубная боль волком грызла челюсть Лояла. Он пошел вдоль каньона, показывая на следы, цепочка которых тянулась футов на пятьдесят, после чего внезапно уходила вниз, под скалу – как будто древний зверь провалился в какую-то подземную полость.

Безумные Глаза шел вперед. Останавливался. Пот струями стекал по его желтушным щекам. Плотничья рулетка скрипела по камню, когда он замерял сами следы и расстояние между ними в длину и в ширину. Он готовил гипсовый раствор, отливал формы, его фотоаппарат жужжал, разматывая пленку. Опустившись на колени, он трогал следы пальцами, как будто хотел проверить их свежесть. Но с Лоялом он не разговаривал и на него не смотрел.

– Порядок. Куда дальше?

Они переходили с одного места на другое; Безумные Глаза обшаривали землю из-за стекол очков в проволочной оправе, поврежденный зуб Лояла отбивал барабанную дробь в унисон тошнотворно пульсирующей крови.

– Порядок. Куда дальше? – Блокноты студента балансировали у него на колене, а он вытирал шею комом туалетной бумаги.

– До следующего пункта слишком далеко. Проедем часа два, разобьем лагерь и начнем завтра с утра пораньше. Придется пешком идти вверх миль пять. Там следы утконоса.

– Откуда вы знаете, чьи они? – Безумные Глаза сидел, высунув руку в окно, ее пальцы свисали к раскаленному желобу дождевого стока. Машина, трясясь и подпрыгивая, двигалась на юго-запад по пыльным дорогам.

– Ну, кое-чему я научился в том деле, которым занимаюсь последние три года. – Он был сыт по горло. – Пуля говорит, что это следы утконоса. Еще несколько человек подтвердили это. Я прочел несколько книг на эту тему, в том числе Хауэлла, Суиннертона и Клеменса. Клеменс копал здесь у нас в Ланс-Крике два года назад. Мы возили по этим местам большинство ваших так называемых экспертов. Все они хорошо знают Пулю.

– Что вы хотели сказать этим «так называемых»? Эти люди – лучшие в своей области.

– Многое не сходится между экспертами, книгами – и следами. Они не видят проблему. – Теперь сопляк внимательно слушал его. Он развернулся к нему на своем сиденье, от бившего в лицо солнца его лицо исказила гримаса, напоминавшая личину горгульи.

– Какую? Какую проблему? По вашему мнению.

– Проблему утконоса. На всех картинках этот паразит изображен с ногами, расходящимися в стороны, как у ящерицы. Все эксперты утверждают, что животное просто таскалось вразвалочку от одной грязевой ямы к другой. Но я смотрю на его следы, на расстояние между его ногами и, судя по этому, вижу, что они не соответствуют такому представлению. Сдается мне, что основной вес животного располагался гораздо выше, что ноги у него вовсе не расходились в стороны. Господи, да стоит измерить расстояние между его ногами. Если бы у этого паразита ноги были как у ящера, следы выдавались бы на два фута дальше с каждой стороны. И нет слéда от волочащегося хвоста. И еще по отпечатку стопы можно понять, что передвигался он с довольно большой скоростью, что никак не подходит толстопузому болотному ползуну.

Безумные Глаза судорожно искал что-то в своих записях, листки блокнота отрывались и падали на пол.

– Стойте! Ради бога, остановите машину. – Безумные Глаза молотил Лояла по плечу. – Это же моя теория. Это то, что я пытаюсь показать. – Он стукнул кулаком по сиденью. – За этим я сюда и приехал. Это точь-в-точь моя идея. Для этого я и провожу все эти замеры. Вот, я вам кое-что покажу, смотрите.

Он развернул рисунок, выполненный шариковой ручкой на линованной бумаге. Животное, нарисованное нервными штрихами, выглядело сильным и энергичным. Утконос стремительно бежал по сухой равнине. Его мощные ноги работали, как ноги лошади. Мускулистый хвост тянулся сзади вровень с телом.

– Что скажете об этом? – В окно ворвался горячий воздух. Пульсация в зубе Лояла, казалось, сотрясала всю машину. Наверняка снова нарыв. Он достал из стоявшего в кузове холодильного ящика два пива, одно протянул Безумным Глазам. На ночь придется раскопать ви́ски на дне.

– В этом больше смысла, чем в старом простофиле-грязекопателе. Думаю, это – в самую точку. Признаюсь, когда впервые увидел тебя там, в Медисин-Боу, я подумал, что ты ни рыба ни мясо, теперь беру свои слова обратно. Должно быть, ты занимался охотой или ставил капканы?

– Охотился на уток. На гусей. Я вырос в Айове, и мой папа был охотником на водоплавающих.

– Вот это – дело. Большинство тех ребят – специалистов, приезжающих сюда, – являются специалистами по распознаванию костей, они знают литературу, у них головы, как у Эйнштейна, но они никогда не охотились и не ставили капканы, и у них нет чутья на то, как думают и ведут себя животные.

– Ой, – сказал Безумные Глаза. Капелька слюны вылетела у него между зубов, – у меня есть куча других занятных идей.

– Я буду вести машину, а ты рассказывай. До темноты надо еще довольно много проехать.

Все было бы хорошо, если бы не зуб. У Безумных Глаз действительно есть идеи. Но насколько ловко он умеет орудовать плоскогубцами?

– Ты когда-нибудь удалял кому-нибудь зуб?

Студент развернулся всем телом и с довольным видом уставился на Лояла.

– Это Хорсли вам сказал, да? Вот сукин сын.

– Что сказал?

– Ну, насчет зубоврачебной школы. Что я учился на дантиста, до того как переключился на палеонтологию. Как раз изучение зубов меня в ней и заинтересовало.

– Он мне ничего не говорил, но это – лучшая новость за сегодняшний день. У меня всю челюсть дергает так, что глаза на лоб лезут.

– А насколько вы выносливы?

– О, мне уже доводилось и плоскогубцами зубы выдирать. Ты это имеешь в виду?

– Нет. Нам в зубоврачебной школе показывали фильм про то, как в каком-то племени мальчикам выбивают зубы большой палкой в качестве кульминации обряда инициации. Всегда хотел попробовать.

28

Стержень жизни

– Я жить не могу без этого места. – Ларри, единокровный брат, Ларри, сидящий в сумерках на пеньке и пьющий темно-красное вино из высокого бокала, как итальянец. Невероятно, что это место может так много значить для него. Он преувеличивает. Ему свойственна повышенная эмоциональность. В мире искусств все эмоциональны. Конус зодиакального света[75] на западе померк. Пес лежал перед ними в ожидании, когда ему нальют воды. Слишком глуп, подумал Уиткин, чтобы дойти до ручья и попить из него. В бакенбарде у Уиткина застряло перышко.

Сидя на крыльце, он ощипывал птицу, гримасничая и обнажая в гримасе выпуклые зубы, не в состоянии избавиться от сознания, что он терзает плоть. Как будто какая-то часть его в некой растерянности воспринимала птиц как своих крохотных пациентов. Перья слипались в его неприятно пахнувших руках. Сегодня попался вальдшнеп. Их осенний перелет проходил через эти места. Они с Ларри не ожидали здесь этих птиц с длинными клювами и большими глазами, мелькающих в листве: один вспорхнул и исчез, потом другой, потом еще два, потом остальные. Но они подстрелили трех, Ларри подстрелил. Это были первые вальдшнепы, которых когда-либо убивал один из них. Уиткин держал хрупкие тельца, смотрел в остекленевшие глаза. Дрозды тоже здесь пролетали – тысячи птиц в воздухе, как туча комаров, как перчинки в миске молока.

– Когда-то дроздов ели, – сказал Ларри, заметив, что пес учуял шуршание птичьей стаи в лесу. – На рубеже веков их подавали в лучших ресторанах. В «Дельмонко». Подавали на тостах. Считалось, что дрозды – это деликатес. Изыск. Изысканная закуска.

Луна медленно плыла вверх, демонстрируя обгоревший край – как десятицентовик, упавший в золу камина. Ее свет омывал руку Ларри, его очки и эмалевые глаза собаки.

– Тебе нравится их убивать? Я имею в виду птиц, охотиться на птиц, тебе это нравится? – Уиткин и сам не знал, зачем задает этот вопрос. Он не любил выслушивать разговоры о том, что чувствуют другие люди. Утомительно.

Брат ответил уклончиво:

– Это же охотничий лагерь. Мы хотели стать охотниками на птиц. Купили ружья, штаны с начесом и охотничьи куртки. Собаку. Собака дорогая, и ее обучение недешево обошлось. Ты идешь, пес бежит впереди. Находит, указывает. Ты вскидываешь ружье, делаешь шаг. Они взлетают, и тебя охватывает возбуждение.

– Но когда ты стреляешь и попадаешь в птицу, когда она бьет окровавленными крыльями и пытается взлететь, тогда что?

Их близость достигла высокого уровня, однако ответ, еще до того как он его услышал, не вызвал у него ничего, кроме уныния.

– Тогда сразу несколько ощущений, почти одновременно. Ликование, потому что я попал, я убил неуловимое существо, на которое охотился. Восторг, триумф, пусть и малый. И, разумеется, одновременно печаль от того, что такое прекрасное создание, со своей жизнью, своими радостями, мертво. Я испытываю вину за то, что именно я испугал, а потом убил его. И еще злость, злость на воображаемого некто, который может сказать мне: «Это было подло. Почему ты не оставил птице жизнь? Неужели нельзя было утолить свою кровожадность с помощью фотоаппарата или альбома для рисования?» Никто мне ничего такого еще не говорил, но я уже приготовил ответ. К тому же я предвижу званый обед и восторги гостей: «О, вы застрелили эту жилистую птицу собственными руками? О, как это волнующе!» А позволь спросить, что ты чувствуешь в связи с птичьей охотой?

– Ничего. Я ничего не чувствую. – Он испытывал привязанность только к этому месту, и птицы значили для него ровно столько же, сколько дикие грибы, они не имели индивидуальности и были лишь частью целого. Холодное смятение невольно охватывало его. Холодность по отношению к собственной жизни.

Семья стала ему безразлична. Здесь, в этом охотничьем лагере, теперь находился стержень всего. Здесь с ним был Ларри, который так же, как и он, знал об оскверненных городах, битком набитых поездах и охотничьих лагерях иного рода. О местах, предназначенных для убийств. Именно Ларри находил дорогу сквозь многие мили зарослей кустарника, именно он всегда сохранял самообладание, когда они среза́ли дорогу по искалеченным камнепадами хребтам. Уиткин с каждым шагом все больше терял душевное равновесие.

У него дух захватывало при виде коричневого нароста чаги, светящейся коры, сплетения кожистых листьев, раскрывшихся стручков. О, прочь, прочь, думал он, душный мир холодных металлических столов, человеческой кожи, дыхания, разящего страхом, носов, распухших от раковых опухолей, миссис Макреди с ее скрюченными пальцами ног в белых туфлях, топчущих ковер. Его пробирала дрожь от самого себя, от собственного равнодушия, унылого тона, от своих рук в умывальной раковине, напоминающих двух безволосых белых животных, наползающих друг на друга, от струи жидкого антисептического мыла, выстреливающей из бутылки, от гладких страниц медицинских текстов, фотографий разлагающейся плоти, обеденного стола, ощущения пустоты при взгляде на Матишу и детей, словно это были чужие дети, словно свои черты и привычки они унаследовали не от него, а из какого-то иного источника.

Только единокровный брат понимал атавистические устремления, которые обуревали его, когда он стоял под деревьями, когда под порывом ветра ветка над головой издавала звук гобоя. Стоило ему углубиться в лес настолько, чтобы лагерь скрылся из виду, и он оказывался в древних временах, которые манили его, но которых он ни в коей мере не мог постичь. Его ощущение принадлежности к этому месту не имело объяснения. Онемевший от ощущения потерянности, он всматривался в изгибы коры, рылся в закручивающихся листьях в поисках знака, перебирал и перебирал их, пока молодые деревца не обламывали ветку и не отшатывались от него всем стволом. Он слышал какую-то тихую дробь, песнопение. Но что они могли означать? Стержень жизни, крохотный, плотный, темно-красный, был спрятан в этих бормочущих лесах. Как ему их понять?

29

Ошеломленный и снова утративший покой

Пуля сказал, что тот студент с очками в проволочной оправе насмерть захлебнулся собственной блевотиной. Хорсли написал ему об этом в письме.

– Да, сэр. Видно, ветром задуло его сигнальную лампочку. Связался с обдолбанной рок-н-ролльной компанией, которая одевается в грязные лохмотья и ночами напролет бьет в бубны. Накачался наркотиками, заснул на спине, его вырвало, и он захлебнулся – так рассказал Хорсли. Проклятые хиппи, всех бы перестрелял. Но знаешь что? Этим летом профессор Элтон Круллер хочет приехать сюда раскапывать болота в поисках утконосов. Круллер – крутой. Очень-очень крутой. У него идея, что в конце мелового периода их смела с лица земли смертоносная звезда.

Ну почему, черт возьми, подумал Лоял, все всегда заканчивается у него несчастьем? Язык скользнул к тому месту, где когда-то был гнойный зуб. Безумные Глаза. Ему нравился этот парень, нравились его сосредоточенность и своеобразный юмор. Их план вместе поработать над большим проектом, нанести на карту все известные цепочки следов, сделать слепки, сфотографировать, чтобы доказать проворство утконосов, их умение быстро бегать, – все теперь коту под хвост. А ведь он впервые приблизился к тому, чтобы сделать что-то значимое. На Круллера ему было насрать.

Проведя еще две недели на раскопках с Пулей, он решил, что костей с него хватит. С этим покончено. Пуле нужны были черепа и бедренные кости. А Лояла волновали следы, но без Безумных Глаз поиски утратили фокус. Он потерял покой, как будто новость о смерти студента послужила спусковым крючком, приведшим в движение его тягу к кочевью.

– Наверное, мне пора, Пуля. Я думал об этом весь последний год. Ухожу, позанимаюсь чем-нибудь другим.

– Какого хрена? Мы только наладили дело. Чем, черт возьми, ты собираешься заниматься таким, что будет лучше? Тут ты сам распоряжаешься своим временем, получаешь хорошие деньги, работа интересная. Ты ее любишь, я всегда знал, что любишь. У нас сложилась отличная команда, скотина ты эдакая.

– Я это знаю.

Но Пули ему будет недоставать меньше, чем Безумных Глаз. Он едва знал парня, но хранил его рисунок на помятой бумаге: бегущий утконос – и ни одного болота вокруг.

30

Возмущения небесных тел

Лачуга в восемнадцати милях к северу от ранчо, которое они купили в пятидесятых, была местом, куда, по словам Бена, он ходил пить. Чтобы избавить Верниту от созерцания не стоящего на ногах пьяницы, за которого она вышла замуж.

Пьяница был низкого роста, с широкими плечами и грудной клеткой, похожей на литавру. Голова покрыта упругой массой белых волос. Тусклые глаза, покоящиеся в провисших гамаках плоти, смотрели безо всякого любопытства, как глаза уличных музыкантов, тем не менее любой мог бы сказать, что лицо Бена все еще сохраняло свежесть молодости, – возможно, благодаря улыбающимся красным губам. Верхняя изгибалась двумя заостренными арками. Выпуклые ноздри покрывала паутинка синих сосудов. Его голос, в котором слышалась русская мрачность, завораживал.

– На эту лачугу я набрел в те времена, когда искал подходящее место для маленькой обсерватории. Да ты уже это слышал, Лоял. Мне нужны были настоящая темнота и безветрие. Вернита хотела иметь свое пространство – помещение для лаборатории, кабинет, где она могла бы писать, и большую кухню. Ну и красивый вид, конечно. – Его слова вышагивали из глотки довольным басом, пальцы вертели невидимую пробку. – Мы нашли ранчо, и поначалу все шло хорошо. Вернита все лето изучала медуз в море Кортеса[76]. Возвращалась осенью, чтобы писать, и я был чертовски рад ее видеть. Пока ее не было, я проделал отверстие в крыше сарая для обустройства временной обсерватории и наметил несколько мест, где можно было поставить основную. Но, друг мой Лоял, потом я запил. После недельного запоя протрезвел и месяц работал, а потом снова пошел вразнос. У меня был постоянный график. Не знаю, насколько ты сведущ в астрономии, но кое-что я тебе скажу: невозможно вести точные астрономические наблюдения и подобающим образом делать записи, если ты пьешь. Ведение записей – душа и сердце астрономии. Если записи прерываются, какой в них толк?

Он взмахивал пальцем, отмечая каждый свой разумный довод. Лоял был вынужден согласиться.

– Но в моем хитром пропитанном алкоголем мозгу вызрела идея: если периоды, когда я не в себе, и периоды трезвости, когда я могу скрупулезно работать, сменяют друг друга последовательно, то мои записи все же имеют определенную ценность, поскольку в них будет своя закономерность. Такова моя логика. И так я работаю. В моих трудах есть бреши, но они имеют регулярный характер. – Его улыбка стала лукавой. – Когда Вернита здесь, как сейчас, мой график меняется. Я иду в лачугу, как ты знаешь. Или еду в Мехико. Как ты знаешь. – Он доверительно понижал голос до шепота: – Лачугу я купил перед войной. И с тех пор прихожу сюда, как матрос, возвращающийся из плавания. Периодически. Последовательно. По графику. – Этот его клокочущий смех!

Он начал, как только лачуга появилась в поле зрения – словно переступил границу более терпимой страны. Извлек бутылку из нагрудного кармана рубашки, того, что над сердцем – в знак сердечности желания, – опрокинул ее и насладился тем, как ви́ски омывает горло. После этого сделал долгий выдох облегчения – маленькое удовольствие.

– Оставь дверь открытой, – сказал он Лоялу. Из темноты бревенчатой лачуги дверной проем, как раму, заполнял отливавший золотом пейзаж. Ветер был огненного цвета. – Выпей. Раз уж ты проделал со мной столь долгий путь сюда, почему бы тебе не пройти его до конца? Сегодня своего рода веха. До сих пор мне еще никогда не требовалась помощь, чтобы подняться с земли. Часики тикают. – Шишковатая рука, наливавшая Лоялу, была более твердой, чем когда-либо за последние недели, синий шрам от молотка, тянувшийся через все пальцы, приобрел фиолетовый оттенок. Пьет, чтобы поддерживать душевное равновесие, подумал Лоял. Ветер хлопал дощатой дверью.

Деревянный пол, бревенчатые стены, стол, скамья, единственный стул, несколько треснутых креманок и чайных чашек. Никакой кровати. Спать полагалось, просто свернувшись в спальном мешке на полу или там, где упал и отключился.

Через открытую дверь Бен смотрел на увядающую траву, скалы и причудливых пыльных призраков; возможно, он запоминал этот горизонт, затейливый рисунок гор или облака, похожие на белые языки пламени, вырывавшиеся из небесной горелки. Ненастье клином надвигалось на них. Он сел на скамью и навалился на стол. Не отрывая взгляда от дверного проема, он наливал, наливал, наливал, пил, с улыбкой глядя в стакан и отмечая, что ветер поднимается все сильней, разговаривал с Лоялом, потом сам с собой и продолжал пить, теперь медленно, набирая полный рот виски до установленного самим предела. Тягостные путы ослабевали. Стонал ветер.

– Знаешь, – сказал он, – можно так привыкнуть к тишине, что бывает больно снова услышать музыку. – Лоял не припоминал, чтобы сквозь ветер когда-нибудь слышал музыку. Ветер с самого начала сам становился единственной музыкой. Он исключал любые музыкальные вкрапления. Лоял попытался вспомнить мотив песни «Мой дом среди полей»[77], но все воспоминания уносил ветер. Он завывал одновременно на три голоса, свистя сквозь зубы по углам лачуги, вокруг поленницы, улетая далеко в ночь и возвращаясь широкими стонущими кругами.

Бен то и дело плескал виски в треснутые стаканы.

«И где ясное небо весь день»[78], – мурлыкал себе под нос Лоял на унылый мотив ветра.

– Я – пережиток вымирающего вида, астроном-любитель, – взревел голос Бена. – Я не принадлежу ни к какому университету. Не завишу от публикации статей, набитых не поддающимися пониманию математическими формулами. Не посещаю никаких собраний Национальной ассоциации астрономов. Это плата. Я плачу́ свою цену за возможность думать свободно! Мне не предоставят времени ни у одного большого телескопа! Мой любительский статус отсекает меня от больших телескопов! (Академики годами стоят в очереди, чтобы воспользоваться ими.) Я довольствуюсь тем, что имею, а они – нет. Успехи мои скромны. И придет – если уже не пришел – день, когда астроному-любителю не останется ничего, кроме как указывать на Луну собравшимся на барбекю у него на заднем дворе знакомым или завистливо аплодировать успехам технологически оснащенных коллег. Кисло звучит? Нет. Ничто не препятствовало мне вступить на академическую стезю. Разве что Депрессия, война и мое маленькое хобби. Это началось давно. Я давно практикую это свое маленькое хобби. Я учился еще в магистратуре и только начинал свой путь, но клубный бандитизм (клубное панибратство?) разъедал меня изнутри, как кислота. Знаешь, что я имею в виду? Тех, кто играет в гольф. И, конечно, я уже тогда был пьяницей. Я ненавидел похлопывания по спине, поблажки друзьям, междоусобные распри и тупое надувательство. Пять лет я прослужил на флоте, где, разумеется, ничего подобного не существует. Безгрешный флот! Демобилизовавшись, я был готов к чему-то новому и женился на Верните, во всеоружии, чтобы исполнять роль мужа и отца. Ни в какой иной области звездная роль мне не светила. Что меня спасло – или сгубило – так это наследство. Оно позволило мне стать тем, кто я есть на самом деле, – сварливым алкоголиком, у которого случаются моменты просветления, когда он может проявлять дальновидность и заглядывать в суть вещей, видеть как небесный ход времени, так и мелочные перетягивания соломинок между мужчинами и женщинами.

Его красные губы выписывали слова, мозг содрогался в черепной коробке.

– Друг мой Лоял, мы с тобой ладим. Мы устроим чертовски хорошую обсерваторию. – Рука наливала, лицо растрескивалось морщинками цвета яичного желтка. Тень от двери устремилась в комнату, комната погрузилась в черную яму. – Мы теряем небо, уже потеряли. Большинство людей не видит ничего, кроме солнца, удобно расположившегося там, чтобы посылать им канцерогенный загар и хорошие дни для гольфа. Жалкие олухи понятия не имеют о Магеллановых Облаках. Не знают, что такое туманность Конская голова, кольца Сатурна, напоминающие воротник из металлических украшений на шее бенинской принцессы, огромные черные дыры взорвавшейся материи – затягивающие воронки космического пространства, вибрирующий свет пульсаров, звездные взрывы, неправдоподобно тяжелые карликовые звезды, красные гиганты, спиральные галактики. Я уж не говорю об ура-патриотическом рейсовом сообщении с Луной, о капсулах с лающими собачками, плывущих в невесомости среди осколков планет, или о мелочных и дорого обходящихся космических «пощечинах», которыми обмениваются державы, – как будто пудингами друг в друга кидаются. Представь себе, Лоял, государства – как пудинги. Нет, изучение космического пространства должно открывать непостижимо странные, самые экзотические реальности, с какими когда-либо сталкивался человеческий разум. В космосе ничто не кажется невозможным. Ничто не является невозможным. Все загадочно и удивительно в той лишенной человеческого присутствия пустоте. Вот почему астрономы не водят компаний ни с кем, кроме себе подобных, – потому что никто, кроме них, не видел тех тайн, какие видели они. Их радость – это внушающая страх радость, которую они находят во взрывах звезд, в галактической смерти. Им ведом тусклый свет звезды, мерцающий сквозь наше мерзко загаженное небо, тысячи лет преграждающее ему дорогу.

Такое случается зачастую по ночам, когда небо ясное, думал Лоял, но продолжал слушать.

– Когда ты смотришь в небо, ты смотришь в глубь времени, потому что то, что ты видишь, это существует не сейчас, это все настолько древнее, настолько отдалено во времени, что человеческий мозг пугается и съеживается при его приближении. Послушай, угасание – удел всех биологических видов, включая наш. Но прежде чем уйти, мы, может быть, на миг увидим ослепительный свет. Я почувствовал… я почувствовал… – Он замолчал. Взволнованный голос ушел в себя, перешел в шепот. – И еще кое-что скажу. Есть в тебе какая-то чокнутость. Какая-то хрень. Я не знаю, что именно, но чую. Ты невезучий. Обречен на потери. У тебя центр тяжести смещен. Бежишь старательно, но никуда не добегаешь. Думаю, это для тебя нелегко. – Он смотрел на Лояла. Его старые черные глаза смотрели на Лояла. Крохотные желтые прямоугольнички – отражения открытой двери – манили Лояла войти. Он глубоко вдохнул, выдохнул. Начал говорить, остановился. Начал снова.

– Я могу это вынести, – пробормотал он. – Все не так уж плохо. У меня отложено немного денег. Так чего, черт побери, ты ожидаешь?

Они сидели в темноте, густой абрикосовый проблеск молнии озарил дальние скалы.

– В другой раз, – сказал Бен. – Вот, лучше выпей еще стаканчик скорбной водички.

* * *

Ветер истощил себя. Утреннее небо было – как синее стекло, верхушки сосен касались его твердой поверхности. Если бы он бросил камень, тот разбил бы ее, если бы дохнул на нее перегаром виски, она бы расплавилась. Под этим куполом орел облетал большой круг. Коротко прокричал луговой трупиал[79]. Лоял помочился на опунцию. Небо покачнулось. Блестящие капли мочи на остриях колючек представились ему взблесками бутылочного стекла; Бен покачивался рядом с ним, лицо у него было вогнутым, как после удара – зубной протез остался на столе.

– Ни одной женщины за все это время, – сказал Лоял. – Я не могу находиться близко к женщинам.

Бен не ответил, растоптал ногой пучок полыни. Ядовитая вода выстрелила из его многострадального мочевого пузыря. Его пьяные невидящие глаза смотрели сквозь стеклянное небо и видели черный хаос за его издевательским блеском.

– Что-то происходит. Я начинаю задыхаться, как тяжелый астматик, стоит мне только подойти к ним слишком близко. Если я что-то испытываю к ним. Ну, ты понимаешь. Это из-за того, что случилось давным-давно. Из-за того, что я сделал. – Осколки стекла виделись ему повсюду: стеклянные травинки и листья, круглые хрупкие стебли из красного стекла, насекомые, похожие на цветные капли расплавленного стекла, застывшего в плотном воздухе, мелкие камешки под ногами из грубого стекла. Стоя босиком, он видел корки между пальцами ног, ногти, изувеченные дешевой обувью, дряблую кожу на предплечьях.

– Я же вижу: ты прямо бросаешься в объятия неприятностям. Наказываешь себя работой. И двигаешься без цели – лишь бы в другое место. Узнаю́ в тебе члена клуба. Не представляю, чтобы ты обратился к мозгоправу.

Он нес околесицу. Лоялу казалось, что гортань Бена искромсана стеклом, которого он наглотался накануне вечером. Он чувствовал его и в собственных легких и горле. Господи, как будто у него в глотке полно крови.

– Нет. Я в них не верю. Жизнь калечит нас по-разному, но в конце концов достает каждого. Вот что я думаю – каждого. Достает, достает и в один прекрасный день побеждает.

– Вот как? Если тебя послушать, так человек должен вставать и вставать, пока настанет момент, когда он встать не сможет? Значит, вопрос только в том, на сколько тебя хватит?

– Что-то в этом роде.

Бен хохотал до тех пор, пока его не вырвало.

31

Тут Ниппл

Сидя за столом перед трехстворчатым окном своего трейлера, Джуэл видела трейлерный городок внизу. А если отодвигала занавеску с цветочным рисунком в ванной, – то старый дом, уже припавший на колени. Крыша прошлой зимой проломилась под тяжестью снега. Отт хотел сжечь его, называл бельмом на глазу, которое портит вид трейлерного городка, нависая над ним, как деревянный утес, но она не могла отпустить дом и летом каждый день, хромая, тащилась к нему, чтобы поддерживать старый огород на заднем дворе, хотя сурки и олени вытаптывали его, нанося большой ущерб, и огород зарастал сорняками. У нее сильно распухали щиколотки. Скоро он совсем одичает, думала она.

«Сколько моего труда вложено в этот огород на протяжении большей части моей взрослой жизни, чтобы он выглядел так, как мне нравится! Нет, я не отдам его опять дикой природе. Кто мне нужен, так это какой-нибудь парнишка, который расставил бы капканы вокруг изгороди. Я спрашивала у этой толстухи, Марии Суэтт, которая живет в трейлерном городке, не знает ли она мальчика, который умеет ставить капканы, но она сказала – нет. Лоял и Ронни, бывало, всегда ставили капканы, даже когда были еще маленькими. Лоял зарабатывал на мехе немало денег. Еще бы мне пригодилась пара кузовов хорошего перегноя из куриного помета или коровьего навоза. Огороду нужно удобрение, но попробуй заставь Отта вспомнить и привезти его. Никто в окру́ге больше не держит ни кур, ни коров».

Ее овощи мельчали. Она все еще выращивала помидоры, свеклу, кое-что другое, но картошку и кукурузу больше не сажала.

«Их легче купить. Мне хватит одного бушеля кукурузы, чтобы готовить себе суккоташ[80] и суп-пюре для густой похлебки. Если Мернель с Реем приедут, они привезут дюжину свежих початков, купят у придорожных торговцев. В старом приходском доме поселились какие-то ребята из Нью-Джерси, они в последние годы выращивают «серебряную королеву». Если не разбегутся – ходят такие слухи – и если лето не выдастся холодным, я смогу и дальше покупать у них кукурузу».

Она отвозила овощи на консервную фабрику, где ей разрешали консервировать их вместе с коммерческим сырьем. Рей с одним парнем со склада пиломатериалов привез ей морозилку и установил во второй спальне, которой она никогда не пользовалась, но держала ее на случай, если вернется Лоял. Два года она пыталась привыкнуть к морозилке, но ей не нравился вкус овощей, замороженных до ледяного хруста. Тогда она вернулась к консервированию, а поскольку не имела ни подвала, ни кладовки, складывала банки в выключенную из сети морозилку. Мясо и кур она покупала в магазине IGA[81], но жаловалась, что у них нет ни вкуса, ни запаха.

– Мернель, помнишь, каких хороших кур мы выращивали? Я прямо чувствую вкус тех здоровенных петушков, каждый тянул на семь-восемь фунтов, вижу, как он лежит на блюде, с хрустящей корочкой, начиненный хорошим хлебом. От одного запаха слюнки текли. Мне всегда нравилась наша еда, и я скучаю по всему, что мы растили на ферме. Взять хоть говядину. Твой дедушка каждый год держал двух бычков на убой. У нас было два больших забойных дня, один в октябре, другой – в начале декабря, даже во время Депрессии, когда много людей голодало, я готовила мясо. Закатывала в банки. Тушила, а потом закатывала. Ничего нет нежней и вкусней, чем домашняя тушеная говядина. Ее не купишь за деньги – только за любовь. Ничего вкуснее не ела. Или оленье мясо. Его мы тоже готовили по-особому. Лоял, Даб и дедушка, бывало, заготавливали нам оленину. Сейчас люди, те, что живут на равнине, что делают, добыв оленя? Просто режут мякоть на «олений» ростбиф и стейки, жалуясь, что они жесткие или слишком жирные, и закладывают в морозилку. Делают его этим еще жестче. А мы готовили оленину так, что она всегда была нежной, как заварной крем, а жир можно было легко снять, если подержать мясо в холодном месте, перед тем как готовить.

Трейлер с его сподручно организованными пространствами и шкафами ей нравился. Но иногда она вспоминала свою старую кухню: семь шагов от раковины до стола, туда-сюда весь день. Это была идея Рея, чтобы она переехала в трейлер с маленьким масляным обогревателем, канализацией и электричеством, вместо того чтобы, таская дрова с улицы, пытаться согревать старый дом, по которому гулял ветер. Она чувствовала себя словно в гостях, просыпаясь по утрам на узкой кровати с цветочными простынями и видя, как солнечные лучи, похожие на желтые линейки, проникают через жалюзи, а не сквозь рваную штору с кривыми заплатками и пришпиленными бумажными звездочками. Покрытый пледом диван с блестящими подлокотниками и кресло в тон ему, со спинкой на шарнирах, чтобы было удобно сидеть, откинувшись назад. Стул перед телевизором, который купили ей Мернель с Реем. Она включала его, пока готовила на кухне или вязала, включала просто ради «компании», хотя искусственно звучавшие голоса никогда не давали забыть, что это не живые люди. Ей нравились маленькая мойка из нержавейки на кухне, аккуратный холодильник с лоточком для кубиков льда, который она никогда не вынимала, если только не приезжали Мернель с Реем, поскольку, как она выражалась, «не привыкла ко льду». Открытки Лояла с изображением медведя хранились в шкафчике, в коробке из-под сигар. Время от времени они все еще приходили. Единственным недостатком был запах, стоявший в трейлере. В старом доме она никогда не обращала внимания на запахи, если только что-нибудь не подгорало или Мернель не приносила охапку сирени, но здесь стоял вызывавший головную боль запах той дряни, которой приклеивали напольную плитку. Рей говорил, что это, наверное, запах изоляции.

– Что бы это ни было, но он меня когда-нибудь доконает. Впрочем, что нельзя исправить, то следует терпеть. – Она всегда могла выйти и подышать воздухом.

Три раза в неделю она ездила на консервную фабрику и работала в цехе нарезки. Если приходил срочный заказ, брала дополнительные дни. На фабрике перешли к автоматическим овощерезкам со сменными узлами и ножами, и она освоила новые машины быстрее всех. Мастерица цеха Джанет Кампл не могла на нее нахвалиться.

– Посмотрите, как Джуэл все схватывает на лету, – ставила она ее в пример другим. Джуэл уже и не помнила, когда кто-нибудь говорил ей хоть одно похвальное слово. Она краснела и трепетала, когда все смотрели на нее, и вспоминала Марвина, своего покойного брата, который считал, что она очень сообразительная девочка, потому что именно она находила его самодельный бейсбольный мяч, сделанный из комка резиновых ленточек, обшитого коровьей шкурой, в высокой траве, после того как сам Марвин сдавался. Ей тогда было не больше четырех.

Все остальное время она вкладывала в огород, вязание шапок и свитеров для магазинов лыжной одежды и разъезды по окру́ге.

«Проблема в том, что они хотят, чтобы я использовала простую старую шерсть, которая даже раскручивается неровно, потому что в ней полно узелков и петелек, вместо той шерсти приятных цветов, которую можно купить в «Бене Франклине»[82]. Я бы смирилась с этой старой шерстью, чтобы не использовать акриловую пряжу, акрил не обладает упругостью и тянется, но не понимаю, что плохого в том, чтобы немного разнообразить цвета. Нет никакого настроения вязать, когда в твоем распоряжении только унылые серый, коричневый и черный. Зато я отвожу душу на свитерах, которые вяжу Рею».

Дабу в Майами шерсть была ни к чему. Он присылал фотографии, на которых играл в гольф в шортах и цветастых рубашках. Его искусственная рука выглядела почти как настоящая, если не считать того, что цвет у нее был слишком розовый по сравнению с загорелой правой рукой. А вот Рею она на каждое Рождество вязала свитера с потрясающими по рисунку и цветам узорами: зигзагообразные желтые молнии, охватывающие торс, красные аэропланы, мчащиеся по кобальтово-синей груди, бесконечные зеленые северные олени, вышагивающие по бордовым и оранжевым рукавам. Он примерял их и расхваливал, восторженно ахая над каждой искусной деталью, пока Мернель не закатывала глаза и не стонала: «О боже, это невыносимо».

Свитер с утками. Во время одной из своих экскурсий вдоль озера за восемьдесят миль от дома, в ветреный октябрьский день она случайно наткнулась на церковную распродажу в уродливой, отнюдь не процветающей деревне. Две женщины сражались со школьным щитом для объявлений: одна пыталась веревкой привязать к нему плакат, другая обкладывала камнями ножки, чтобы ветер не опрокидывал щит. «ВЫПЕЧКА, ПОДЕРЖАННЫЕ ВЕЩИ – РАСПРОДАЖА «Белый слон». В пользу Моттфордской конгрегационной церкви». За щитом было как раз удобное место для парковки.

Выпечка была не такой, как прежде. Вместо шоколадных пирожных, квадратных шоколадных бисквитов в формочках, яблочных пирогов, овсяного печенья и домашнего хлеба здесь были приготовленные из порошка кексы, облитые втрое бо́льшим количеством глазури, чем требуется, и печенья из хлопьев с орехами. На вещевых прилавках – все те же старые кухонные принадлежности, блестящие статуэтки девушек-рабынь, деревянные шкатулки и вешалки с крючками. Из шитья – сплошные скатерти и салфетки с вышитыми на них ветряными мельницами, никогда не использовавшиеся, лежавшие в каком-нибудь пересыпанном нафталиновыми шариками сундуке с двадцатых годов, бледно-желтые постельные покрывала, словно бы связанные из колючей проволоки, и детские слюнявчики с застарелыми пятнами яблочного пюре. Те дети наверняка давно уже стали взрослыми мужчинами и женщинами.

Большая ивовая корзина с крышкой привлекла ее внимание. Корзина доходила ей до пояса. Она подняла крышку и заглянула внутрь. Корзина была набита мотками пряжи сотни разных цветов и размеров: тонкая, ручной работы льняная; шерстяная, вручную окрашенная темно-зеленым дурнишником, красной мареной, красками цвета индиго, облачно-серого цвета грецкого ореха, золотистого спорыша. Все цвета были либо гораздо более насыщенными, либо гораздо более теплыми, чем те, которые она когда-либо использовала. Чем глубже она закапывалась в корзину, тем больше сокровищ находила. Наткнувшись на моток нежного цвета, приведшего на ум голубокрылого чирка, она в тот же миг увидела свитер: весь в разноцветных утках, плывущих на темном фоне среди камышей.

– Это была пряжа старушки миссис Твисс, она умерла от травмы, и семья хочет освободить ее дом, – выпалила женщина за прилавком. У нее было худое лицо со впалыми щеками, и речь звучала взволнованно, как молитва. – Наш церковный базар наполовину и устроен для того, чтобы распродать ее вещи. Пока был жив мистер Твисс, они держали овец, и у нее осталось много шерсти. Она ткала ковры на станке. Меня они никогда не интересовали – мне нравятся красивые нейлоновые ковры чистых цветов, но многие, особенно те, кто приезжал на лето, покупали их. Еще она вязала. Это – корзина с ее пряжей для вязания.

– Что вы за нее просите? – Джуэл до смерти захотелось получить эту корзину.

– Пять долларов пойдет? Это большей частью остатки. Но, может, пригодятся для носков или еще чего.

Чтобы донести корзину до машины, потребовалось четыре человека, и крышка багажника не закрывалась, пришлось привязывать корзину веревкой, позаимствованной у женщины, которая вешала объявление. Джуэл записала ее имя, адрес и на следующий день с благодарностью отправила веревку обратно по почте.

В начале июня, утром Джуэл отправилась на свою клубничную поляну позади осевшего дома и сняла сетки с темных грядок. Она хотела заблаговременно подготовиться к приезду Мернель. Ползучий пырей душил грядки, и какая-то мелкая живность пробралась под сетку и объела ягоды на ближних к краям кустах. Она вспомнила тот ужас, когда страшный ливень за пять минут превратил клубнику в повидло, а пасшиеся неподалеку коровы потоптали все грядки. Подложив под колени коврик на еще прохладную землю, она начала срывать ягоды, полные корзинки накрывала плотными листьями ревеня и оставляла вдоль грядок. Солнце припекало все сильней, над раскалявшейся землей поплыли волны жара. К тому времени, когда Рей высадил Мернель из машины, она сняла уже все спелые ягоды и снова накрыла растения сеткой до следующего сбора через несколько дней. Трещины на пальцах окрасил почерневший ягодный сок.

Она сидела в квадрате тени позади трейлера в алюминиевом садовом кресле, Мернель – в нескольких футах от нее загорала на солнце. Руки и ноги у нее были цвета скорлупы пеканового ореха. Длинные черные волосы начесаны и закручены в пучок. Оранжевый костюм состоял из шортов и блузки. Голос звучал высоко, но она пребывала в хорошем расположении духа.

– Испеку Рею пирог с клубникой и ревенем, если ты дашь мне немного ревеня. Рей может съесть весь пирог в один присест.

– Могу его понять. Ты печешь потрясающий пирог. Конечно, бери сколько хочешь. У меня его полно. И клубнику бери. Мне на следующей неделе опять снимать урожай. Ее в этом году столько уродилось, что я не знаю, куда ее девать. А сама я, похоже, разлюбила клубнику. Было время, я могла любого переплюнуть по количеству съеденного клубничного торта. Варенья. Клубники со сливками. – Пальцы Джуэл были до костяшек красными от перебирания раздавленных ягод.

– Ты их мыла, мама?

– Сполоснула под краном на заднем дворе. Видишь, они мокрые.

– Вижу, но на зубах песок хрустит.

– Должно быть, ты взяла те, что со дна корзины. Даб. Даб был единственным из вас, кто никогда не ел клубнику. Он покрывался от нее сыпью – твоя бабушка называла это клубничной крапивницей. Старушка Ида. Она любую сыпь называла крапивницей. Комары искусали – «москитная крапивница». Обжегся крапивой – «крапивная крапивница». Как-то твой отец вернулся с сеновала, где ворошил сено, весь затылок в мякине, зуд по всему телу – знаешь, что это было? «Сенная крапивница». Когда я первый раз это услышала, я хохотала до упаду. «Ну и ну! У Минка сенная крапивница!» Она после этого долго со мной не разговаривала. Это было еще до того, как мы поженились. Я тогда подумала: вот старая курица. Она была обидчивой. «Не думаю, что человек достоин восхищения только за то, что́ и как он говорит». Но ей приходилось со многим мириться. Старик Мэтью был жутким старым грубияном и сквернословом. Очень вспыльчивым! Вот от кого твой отец унаследовал свой характер, и Лоял, замечу, тоже. Один раз я видела, как старик Мэтью спросил твою бабушку о чем-то совершенно незначительном, вроде, не видела ли она, где что-то там лежит. А она в этот момент гремела крышками и не услышала. Она вообще к старости стала немного глуховата. И волосы у нее на темечке почти все выпали. Она даже носила накладку, которая по цвету отличалась от ее собственных волос, такую рыжевато-коричневую. Так вот, он решил, что она просто не захотела ему ответить, и разозлился. Схватил открытую банку с томатным соусом с полки, куда она поставила ее, чтобы потом во что-то влить, и вывалил прямо на пол. Она поняла, что что-то не так, только когда услышала жуткий звон у себя за спиной и почувствовала на ногах что-то мокрое, обернулась и увидела томатный соус и осколки стекла по всему чисто вымытому кухонному полу и злобно кулдыкающего по-индюшачьи Мэтью с лицом, красным, как свекла. Да, тогда женщинам приходилось многое терпеть. Развод считался чем-то постыдным, так что они мирились со многим таким, чего теперь ни одна женщина не потерпела бы.

– А что там случилось со старой миссис Ниппл? Ты никогда мне не рассказывала, что с ней произошло. Тебе ведь все известно.

– Должна, однако, признать, что Ида делала удивительные десерты, – продолжала Джуэл. – К воскресному ужину, например, она пекла королевский пудинг с малиной – он был таким вкусным, что голова начинала кружиться. Яблоки в слоеном тесте, торты со множеством коржей. И мороженое, если ей удавалось заставить мальчиков крутить рукоятку взбивалки. Мороженое из ревеня. Знаю, звучит не очень, но оно было вкусное. А еще – из винограда «конкорд». Если был виноград. Если удавалось спасти его от весенних заморозков.

– Ма, кончай мне зубы заговаривать. Что там насчет миссис Ниппл?

– Жизнь у нее была тяжелой, но она не теряла чувства юмора, уж не знаю, как ей это удавалось. – Темная горка клубники в миске росла. Хвостики с белыми кружочками посередине усеивали траву там, куда они их бросали. – Не хотела бы я быть на ее месте. Так, бывало, и говорила себе: слава богу, мне еще не так плохо, как миссис Ниппл. Но в конце концов оказалось, что мне ничуть не лучше. Забавно, как все порой оборачивается. Жизнь крутится, как собака с болячкой на заду, которую она пытается выкусить, чтобы та перестала ее мучить.

– Забавная картинка, ма. – Мернель остро захотелось погрузить руки в ягоды, набрать полные пригоршни, поднять над головой и давить, пока сок не побежит по рукам. Необъяснимое, странное, но острое желание, подобное ее желанию иметь детей. У них хоть собака была, с сарказмом подумала она.

– Ну…

– Миссис Ниппл, – напомнила Мернель.

– Ты, наверное, не помнишь ее мужа, Тута, он умер, когда тебе было не больше пяти-шести лет; в молодости он был крупным, приятным на вид мужчиной. Прямые каштановые волосы по-особому падали на глаза, а глаза красивые, цвета аквамарина, с длинными ресницами.

– Странно, но я помню его глаза. Он был толстым старым нахалом, а я тогда была еще маленькой девочкой, но я помню его глаза. Они произвели на меня впечатление. Необычным цветом. – И еще она помнила, как этот старик погладил ее по заду, когда она стояла в сарае на лестнице. «Я тебя подсажу», – сказал он, и потом – его горячие пальцы.

– В молодые годы он был здоровым парнем, ловким и проворным, грозой танцевальной площадки. Тогда он еще не был толстым нахалом. Очень был интересный мужчина. Любил пошутить, охотно смеялся и со всеми ладил. Девушки по нему с ума сходили. Называли его Гулем, потому что после своих похождений он, бывало, говорил: «Кажись, я гуль-нул». Он женился на миссис Ниппл, ну, тогда она была, конечно, Опалин Хэтч, но скоро стала миссис Ниппл. И никто ничего не мог понять, потому что он продолжал держаться так, будто вовсе не женат – встречался с девушками, каждый вечер уходил из дома. Миссис Хэтч, мать Опалин, на свадьбе всем широко улыбалась, но Ронни родился через три месяца после свадьбы, так что аттракцион всем наконец стал ясен. Странно, но она никогда не злилась на него за все его бурные похождения. Он являлся домой такой пьяный, что едва стоял на ногах, и разило от него так, будто его окунули в блевотину и духи одновременно, а она его кормила и на следующий день извинялась за него перед тем, на кого он в тот момент работал. Это было до того, как они переехали на ферму. Ферма досталась ей по наследству. У Гуля-то вся родня была голытьбой. Так что он от жены полностью зависел. Она подумала тогда, что окончательно приручила его, что жизнь для нее наконец наладилась. Может, и он так думал. Только тут-то она, жизнь, и ополчилась на них, стала кусать.

Голые, истекающие кровью клубничные ягоды лежали в испачканной соком миске. Джуэл потянулась за очередной корзинкой и поставила ее себе на колени. Ее пальцы прицельно хватали ягоды и безжалостно срывали с них зеленые короны.

– Случилось так, что, когда ему было лет сорок пять – сорок шесть, у него нашли рак простаты. Врач сказал ему: «Мы можем удалить опухоль, но вы останетесь импотентом. А можем не трогать ее, но тогда вы проживете полгода-год. Решать вам». Ну, он и решился на операцию. И стал-таки импотентом. А он был из тех мужчин, для которых это составляет самую важную часть жизни. И тогда он как будто заледенел. Он больше и пальцем не притронулся к миссис Ниппл и перестал шутить с женщинами, как всегда делал прежде. Ни к одной больше не прикоснулся с нежностью и волнением. Как будто сделался импотентом по отношению ко всему на свете. Видишь ли, для него любое прикосновение было связано с сексом. Потом он начал разговоры о самоубийстве. За ужином говорил ей об этом. Хотел забрать ее с собой. «Сегодня ночью, – говорил он, поглощая котлету со стручковой фасолью. – Мы сделаем это сегодня ночью». Всегда во время ужина. И так шесть лет. Надо отдать ей должное, она все это терпела. Была на грани того, чтобы позволить ему застрелить ее, но терпела. Наконец он повесился. Только после этого Ронни переехал на ферму. Он никогда не ладил с Гулем и с четырнадцати лет жил у своей тетки. Я жалела миссис Ниппл за то, что жизнь ее приняла такой ужасный оборот. А когда со мной случилось то же самое, я почувствовала, будто… я до сих пор не могу объяснить, что именно я почувствовала. Но одно я знаю точно. Когда жизнь ополчается против тебя и хватает за горло, ты никогда не бываешь к этому готов.

Мернель держала ягоду в руке. Ее пальцы сжались, ягода раздавилась. Она бросила ее в траву и посмотрела на свою красную ладонь.

32

Пала

Она не скрывала, чего хочет. Глядя на ее кожу цвета слоновой кости, в ее черные овальные глаза, он снова чувствовал себя дураком. У нее были толстые маленькие кубинские руки и нос крючком, но был в ней и некий холодный глянец, который ему нравился. Быстрые жесты, которыми она сопровождала свою торопливую речь, завораживали его.

– Я хочу получить эту секретарскую должность, чтобы узнать больше о недвижимости. Я хочу понимать тонкости, быть в курсе имен и идей крупных нью-йоркских инвесторов, видеть, как вы ведете дела.

Он кивнул. Ей были нужны его секреты.

– Но через год я буду готова к повышению. Я очень амбициозна.

– Это я вижу, мисс Суарес. Какой вид недвижимости вас интересует? Жилая? – Все женщины, работавшие в области недвижимости, предпочитали иметь дело с жилыми домами.

– Меня больше интересуют некоторые объекты коммерческой недвижимости – централизованно разработанные, благоустроенные объекты, красиво и гармонично сочетающие отели, торговые молы, гавани для яхт и всевозможные службы. Пространства, включающие водоемы, зеленые насаждения, эспланады, рестораны под открытым небом. Вот почему я подала заявку о приеме на работу именно сюда. Я изучала городскую архитектуру и в восторге от многих ваших проектов. Спайс-Айленд-парк, например. Очаровательно. Эти офисные здания-зиккураты, магазины, построенные вокруг скверов с благоухающими деревьями. Прелестные сады на крышах и балконы в цветах. Все в мягких тонах. Тут всякий захочет работать. Я хорошо знаю архитектора, с которым вы сотрудничаете. Он – мой кузен. Никакому другому «американскому» застройщику не пришло бы в голову пригласить кубинского архитектора.

Она так серьезна, думал он. Серый шелковый костюм, корпус немного склонен вперед, короткие ладони сложены на коленях. Волосы заплетены в косу, которая изящным венчиком уложена вокруг головы. Кожа немного испорчена старыми рубчиками от прыщей – это придавало ей строгий, но интересный вид, который почему-то ассоциировался у него с именем Мерседес.

– Я тоже буду вам полезна, – сказала она. Он в этом не сомневался. – В нашем городе много скрытых кубинских миллионеров. Существуют банки и банкиры, целое сообщество, которое власти Майами игнорируют. Мы в этом замкнутом мире исповедуем свои идеалы и идеи, у нас есть свое телевидение и радио, определенный стиль, образ мыслей, мы по-своему ходим и разговариваем, проводим праздники, торжества и балы, занимаемся благотворительностью, в наших школах учат по программам, не знакомым в вашем мире. Я могу стать вашим мостом в это сообщество. Разумеется, если вы в этом заинтересованы. – Она была так серьезна.

– Нет, – сказал он. – На должность секретаря мы вас не возьмем. Но я как раз вспомнил, что ищу человека на должность директора по межкультурным проектам маркетинга и застройки. Может быть, подадите заявку на эту должность?

Когда она улыбнулась, он, увидев белоснежное сияние ее острых зубов и блеснувший в глубине рта один золотой, понял, что заимел собственного пирата.

33

Рука Обрегона[83]

Засиженное мухами зеркало в студии висело над раковиной. Он смотрелся в него только во время бритья и сквозь многомесячные мыльные пятна и слой пыли уныло созерцал свое лицо до поездки с Беном в Мехико, поездки, предпринятой без какой-либо собственной цели, а только для того, чтобы таскать его на себе, когда он, вдрызг пьяный, падал на улице. Так плохо с ним еще никогда не было.

Они вернулись через две недели. Он помог Бену, дрожавшему и обезмолвевшему, войти в большой дом через кухонную дверь, проводил мимо посудомоечной машины, разделочного стола, свисающих с веревки стручков перца чили и связок чеснока, пучков трав вниз головками и висящего на мощном кованом крюке, как боксерская груша, испанского окорока, покрытого зеленой патиной плесени.

Кухарка стояла перед широко открытым холодильником, в котором виднелись мясо, банки вест-индского перечного соуса, французской горчицы, ниццких оливок, каперсов, кедровых орешков, орехового масла, квартовые бутылки молока и сливок, полупустые бутылки белого вина, сыры в восковой оболочке, салаты эндивий и цикорий, коричневые перцы, крупный черный виноград, куриные грудки.

– Пиано, – тихо прошелестел Бен. Голос дрогнул и распался. – Пиано. – Глядя мимо него, Лоял видел гостиную, а в ней – картину, похожую на кровь на стене.

– Он говорит, чтобы теперь вы уходил, – пояснила Лоялу повариха. – Мисус хочет, чтобы вы уходил. Хочет вы – покинуть. Они оба хотят, чтобы вы уходить.

– Пиано.

* * *

Войдя в приютившую его студию, Лоял увидел, что Вернита, биолог по медузам, приказала произвести радикальные перемены. Все было смыто, словно здесь пронесся суровый экваториальный шторм. Стены ослепительно побелены, напольную плитку отскребли, вымыли и натерли воском так, что она отражала все, как красная вода. В сиянии алюминиевого чайника, отверстие которого напоминало губки херувима, он усмотрел послание. Книги и журналы строго перпендикулярно расставлены на полках без единой пылинки, постельное белье с кровати снято, оконные стекла такие чистые, что казалось, будто их нет. Он медленно повернулся. Занавеска колыхнулась, за ней пустая раковина зияла в ожидании свежей струи воды, смеситель сверкал на свету.

Зеркало притягивало, как туннель в иной мир. Он давно не смотрел на себя и полагал, что он по-прежнему молодой человек, с сильными руками, мягкими черными волосами и горячими голубыми глазами. Теперь он увидел, что лицо у него изможденное. Синяя рама зеркала заключала в себе застывшие черты. Живой румянец и скорые на гнев глаза поблекли. Кожа была кожей аскета, чью шею никогда не пятнали синяки от засосов, жесткие лицевые поверхности выдавали человека, который проводит время в одиночестве и которому нет нужды искажать лицевые мышцы лицемерными личинами публичной жизни. Его взгляд не выражал ничего, когда мимо проходили женщины. Наверное, эта искра наконец потухла в нем навсегда, думал он, но не верил в это.

Через час вещи были собраны, и он двинулся в своем пикапе на север. Срок жизни, казалось, подступал к горлу.

Однако неизбывное желание завести ферму напоминало тлеющие угли, время подстегивало. Пятьдесят один год. Старательство, ночи, проведенные в барах, летние раскопки с Пулей, восхождения на горные перевалы, продирание через кроличью щетку[84], доходящую до груди, – его дорога долгое время была дорогой изгоя. Он пытался поддерживать хрупкое равновесие своей жизни, следуя по тонкой перекладине между короткими дружбами и внезапными уходами. Он думал о ночах, проведенных на песке, о пронзительных криках пустынных лисиц, звездах, светящимися орбитами прочерчивающих дороги в небе, о зияющих дырах. Вспоминал будоражащие часы, проведенные с Беном в обсерватории за наблюдением над звездными дугами с помощью фотоаппарата, свои попытки понять скачущие речи Бена об энергии далеких звезд и гравитационном коллапсе. Однако путешествия по коридорам галактических льдов и холодный свет далеких звезд не могли полностью стереть из памяти тепло коровника и кухни, серебристых горок пушнины. И никогда еще тоска по ферме не была так остра, как тогда, когда пьянство окончательно добило Бена, низведя его до животного состояния.

В Мехико, когда Лоял стоял перед статуей Альваро Обрегона, покачиваясь и поддерживая навалившегося на него Бена, давнишняя тоска захлестнула его. Над гранитным пьедесталом, на котором зиждилась статуя, рука генерала плавала в подсвеченной банке формальдегида[85]. Желтая кость торчала из плоти, и в угле наклона кости Лоял увидел себя, лежащего в кровати на спине, закинув руки за голову, с торчащими вверх локтями.

Недалек тот день, когда он проснется мертвецом. Он ничего еще не сделал, чтобы завести ферму, исцелить свои невзгоды землей, кудахтающими курами и собакой, которая будет радостно прыгать на него грязными лапами. Он представил себе семью счастливых детей, тепло постели, голос в темноте вместо яростных звезд и безмолвной записной книжки индейца.

Конечность плавала в гнойной жидкости, и, глядя на оголенную локтевую кость, он понял, что уже поздно трепыхаться, поздно покупать ферму, не говоря уж обо всем остальном, но знал он и то, что нужно что-то сделать, иначе следует просто сжечь деньги в печке. Может, так для него и лучше. Может, Вернита оказала ему услугу. Зачем он так долго здесь торчал?

Прощай, саманная хижина, прощайте, морозные ночи. Прощайте часы, глупо проведенные над цинковой стойкой бара Криддла в ожидании, когда Бен будет готов к тому, чтобы он уволок его домой.

34

Перекати-поле

И вот он в Северной Дакоте. Ему пятьдесят один год. Ферма – изогнутый участок земли; обшитый досками дом, открытый всем ветрам; истощенное поле среди ранчо и ферм, где выращивают сахарную свеклу. На кой черт он покупает это, удивлялся он сам себе уже в тот момент, когда совал чек мужчине с лицом стервятника, в овчинной куртке. Заключенный в его голове, как радужный жук в спичечном коробке, жил образ пологого поля, увенчанного вдоль края живописными кленами, а не этот тощий клочок земли. Он даже не знал, что с ним делать.

Полчаса спустя он увидел того самого мужчину с лицом стервятника на улице, тот сидел, навалившись на руль своего грузовичка, словно решил отдохнуть немного, перед тем как двинуться в путь.

Он не мог называть то, что купил, фермой, поэтому именовал «местом». Оно и было местом. Он не знал, что хочет делать – выращивать сахарную свеклу, соевые бобы, пшеницу? Окружной агент упомянул новые сорта – «дурум», «карлтон» и «стюарт»: зерно хорошего качества и устойчивость против стеблевой ржавчины. Машинное оборудование было дорогим. Он мог разводить скот или выращивать свиней. На скотоводстве можно заработать, но для этого нужно родиться скотоводом. Он был знаком только с молочным производством, его заботами были выпас, сено, лесной участок, отчасти полеводство. А «место» для всего этого не годилось. В фермерском деле теперь все изменилось. Пока размышлял, он купил пятьдесят барред-роков[86]. Можно заняться птицеводством. Или выращивать фасоль и горох.

Место было неудобным для сна: металлическая кровать с облезшей краской, простыни, сползающие на пол. Неуютный дом. На линолеуме вечно скрипел мелкий песок; почва, занесенная сюда ветром со всех концов света; коричневые клубки, прилетевшие откуда-то из центральноазиатских степей, оканчивали свой путь у него на подоконниках. Тарелка, которую он ставил на стол, тоже издавала скрежещущий звук. Он начал постоянно кашлять – пыль раздражала горло.

Какими-то задворками сознания он верил и не верил в то, что работа на ферме поможет ему встать на ноги. Его тревога скорее отодвигалась, чем успокаивалась. Однажды ночью он проснулся, увидев во сне Бена, но Бена более молодого, он таял у него в руках, округляясь, превращаясь в женщину с дырявым швом на интимном месте, с лицом шлюхи из бара Криддла, с мутными глазами и зубами, как у койота. Отшатнувшись, он ощутил горячие пузыри величиной с блин на шее, ягодицах и предплечьях. В зеркале его мягкие черные волосы, уже прошитые сединой, все дальше отступали со лба. В нем еще клокотал гнев, горячий, как молодая кровь. И он ненавидел его в себе.

Ближайшая ферма, свиноферма Шиерса, находилась в трех милях к западу – кучка строений, беспорядочно соединенных в нечто общее. Со стариком Шиерсом, в бейсболке с сеточкой сзади, которая подходила по цвету к его седым волосам, и с усами, обрамлявшими сочные губы, он познакомился на продуктовом складе. Кто-то указал ему на двух пшеничноголовых старших сыновей старика, Орсона и Пиго, фермеров, чьи земли примыкали к отцовским с запада. Их работник Ойвинд Руша с целым выводком сыновей сновали туда-сюда из своего дома на колесах, установленного у дороги.

Старик Шиерс был полнолицым, жующим табак яростным прогрессистом в области фермерской механизации. Он подвиг Орсона и Пиго в складчину купить новейший самоходный комбайн с кондиционером.

– Берите с восемнадцатифутовым режущим лезвием. Берите с защитными стеклами и кондиционером. Скажите, что вам нужна модель со смазывающимися подшипниками, новым V-образным ремнем и ременной передачей. Берите самый большой и сильный, какой только существует. Только так все будет работать – с помощью мощного и верткого оборудования. Нет его у тебя – нет и шанса преуспеть.

К нему они присовокупили еще и прицеп – подборщик валков. Когда все это доставили, старик первым опробовал новый комбайн, нахваливая плавность работы рычага переключения передач и акселератора.

– Этот сукин сын может убирать все, что ты вырастишь – пшеницу, овес, ячмень, лен, бобы, рис, клевер, люцерну, сою, сено, люпин, подсолнухи, сорго и сорняки, а эти двое могут выращивать все, что он может убирать.

– Да, особенно сорняки, – вставил Орсон, домашний шутник. Он нравился Лоялу. Напоминал ему Даба. Как-нибудь на днях он напишет домой, сообщит, что у него теперь есть ферма.

Женщина из аптеки, где Лоял покупал свое лекарство от кашля, рассказала ему о еще одном сыне Шиерса, младшем, который вернулся с вьетнамской войны таким мизантропом, что поселился в сарае и ест с тарелки, сделанной из древесной коры, заостренной палочкой или старым штыком, на котором по-прежнему видны пятна крови.

Аптека представляла собой блестящее металлическое сооружение, горбившееся позади Кооперативного фермерского банка. Фигура у продавщицы была бесформенной, как размокший сахар. Два странных передних зуба, напоминавших острия вязальных спиц, втыкались в губу.

– Он не помогает им на ферме. Просто сидит, закрывшись в сарае. Шиерс решил выгнать его оттуда голодом. Поэтому они уже неделю не носят ему еды. Но миссис Шиерс не выдерживает и каждый вечер, когда идет кормить кур, подсовывает ему тарелку. Еще они регулярно кладут его в ветеранский госпиталь в Фаунтейне. Говорят, годы потребуются, чтобы мозги у него прочистились.

Каждый раз, проезжая мимо фермы Шиерсов, Лоял смотрел на сарай в надежде увидеть этого типа.

Он подумывал о том, чтобы выращивать сахарную свеклу. Окружной агент активно склонял его к этому. Сейчас как раз имелись семена высокопродуктивного гибридного сорта, стойкого против скручивания верхушек и ложной мучнистой росы[87]. Прослышав об этом, старик Шиерс не замедлил поделиться советом:

– Итак, у тебя есть выбор, какое оборудование для уборки свеклы использовать. Существует две возможности. Первая: уборочная машина с ботворезкой. Она идет по полю и срезает ботву, оставляя корнеплоды в земле. Дальше: у нее есть два диска, установленные под углом друг к другу, они вгрызаются в землю, выкапывают и выбрасывают на поверхность корнеплоды. Встряхивающие колеса очищают их от земли, а цепной ковшовый элеватор загружает в фургон-свеклоприемник. Это один вариант. Есть другой, и, будь я на твоем месте, я выбрал бы именно его: уборочная машина с гребенчатым колесом, которое выкапывает и поднимает свеклу из земли вместе с ботвой. За ним – пара вращающихся ботворезов, которые принимают ее и срезают ботву на высоте подъема, после чего транспортер отправляет корнеплоды в свеклоприемник. Это проще. Парень, я выращивал сахарную свеклу, еще когда проклятые цикадки[88] истребляли все на своем пути, а что оставалось, приходилось обрабатывать голыми руками. Ни за что никогда больше не стал бы этого делать. Упаси господь!

* * *

Лоял заметил объявление «Щенки бесплатно», приклеенное к почтовому ящику Шиерсов. С тех пор как он покинул дом, у него никогда не было собаки. Хотел ли он завести ее снова? Похоже, хотел.

Он въехал во двор и увидел кучу собак: суку-метиску с пушистым хвостом, полуовчарку – полубобтейла с примесью колли, скалившую зубы и рычавшую, и четырех щенков-подростков, носившихся от боковой двери к его пикапу и обратно. Пикапа Шиерса во дворе не было.

С минуту он сидел, разглядывая собак. Открылась дверь сарая, и показался Джейс, тронувшийся после своих похождений по вьетнамским горам. Он разговаривал сам с собой. Не смотрел ни на Лояла, ни на собак, его обведенные синими кругами глаза скользили по контурам строений, краям облаков, следовали за движением птицы, машины на дороге. Высокий. Худой и негнущийся, как пюпитр, не старше двадцати одного года, с такими светлыми волосами, что они казались серебряными. Теперь его мерцавший взгляд быстро перескакивал с одного щенка на другого, от попытки охватить взглядом их всех разом у него даже открылся рот. Прижав подбородок к груди, он скривил губы. Лоял, распахнув дверцу машины, выбирал щенка, который больше всех ему понравится. В конце концов остановился на смышленой сучке; ловко маневрируя между своими маленькими однопометниками, она домчалась до пикапа Лояла, присела пописать, потом забежала за спину Джейса, чтобы он ее не видел, пока не развернется.

– Думаю, мне нравится эта, – сказал Лоял. – Что бы я мог вам за нее предложить?

Джейс откинул голову назад так, что кадык у него побелел от натуги, попробовал что-то сказать, но не смог, слова кувыркались у него во рту, туго натягивая жилы на шее.

– Х-х-х-о-т-ть вс… вс… вс… всех их. – Потом каскадом неразделенных слогов: – ВонтамстроятМакдоналдс. Вооооозлеперекрестка. Строят. «Макдоналдс».

Лоял присел и зацокал языком, подзывая щенков. Они бросились к нему, со смеющимися мордочками, горячими подушечками лап и острыми коготками, впивавшимися ему в колени. Взяв на руки смышленую девочку, он посадил ее на пол в пикапе.

– Благодарю вас, – сказал он Джейсу. – Заходите как-нибудь. Выпьем пивка.

– А-а-а-а.

Собачка уже сидела на сиденье и царапала стекло.

– Вниз. Вниз, девочка, вниз, Детка. – Он знал, что собачье имя должно быть коротким и щелкать во рту – как Бич, Пик, Рекс, – но это было лучше. Детка. Маленькая девочка. Они выехали со двора, собачка делала выпады в сторону руля, каждый раз, когда Лоял поворачивал его, кусала обод и забавно по-щенячьи рычала, пока не устала от собственных прыжков и не заснула, клубком свернувшись в пятне солнечного света.

Ночью среди вспаханных прерий тьма была еще темнее, чем в Мэри-Магге, где ее освещали по крайней мере те синие и оранжевые датчики, которые мелькали даже под закрытыми веками. Здешняя темнота казалась более черной по контрасту с россыпями звезд, астероидов, комет и планет, дрожавших над головой, словно под порывами космического ветра. На всем бескрайнем пространстве полей взгляду не встречалось ни одного желтого окна, ни одной пары ползущих фар, пробивающих кромешную пустоту. Звезды вызвали в нем тоску по Бену, великому любителю этих холодных точек. Может, его уже и в живых нет. Звезды не были неподвижными; они дрожали, как будто покоились на поверхности черного желе. Это было из-за ветра – слоистых потоков воздуха, плывших над землей, как половодье искажающих изображение замутненных илом жидкостей, – сморщивавшего далекую астрономию.

Ветер носился взад-вперед, как бесконечно работающая пила. Если Лоял лежал на спине и подушка не затыкала ему уши, он слышал, как песчинки бьются в окна. В ночи полнолуния ветер ревел, набрасываясь на дом, мычал, бродил в темноте, с грохотом катал ведро во дворе, хлестал сорняками по дощатой обшивке, пока все эти визги и хлопанья не заставляли Лояла выпутаться из своих серых простыней и кричать, уставившись в потолок. Когда живешь один, остается только кричать в потолок. Но его крики будили собаку, она начинала ходить взад-вперед по кухонному линолеуму, цокая когтями, беспокоясь, не набросились ли наконец на них под покровом темноты зловещие облака, бежавшие днем по небу.

* * *

Все же он решил, что стоит выращивать бобы. Черт с ней, со свеклой. Бобовые ему были понятней. Он обзавелся подержанным трактором, прицепами для вспашки и сева, договорился об аренде знаменитого комбайна Шиерсовых сыновей на время уборки бобовых, после того как они закончат жатву.

– Если через год-другой дела пойдут, ты, может, купишь лопастной комбайн для уборки бобовых, – сказал старик Шиерс. – С ботвоотводом, разделителем рядов и валкователями. Но, возможно, ты прекрасно обойдешься и комбайном моих мальчишек, только скорость используй не больше, чем на треть. Ну, еще тебе предстоит немного потратиться на сушилку. Когда будешь готов, я с удовольствием приду и посмотрю, как там у тебя все работает.

* * *

Бобовое дело наладилось на второй год. Прежде чем собирать урожай, Лоял хотел обнести изгородью двор и высадить новую защитную лесополосу из тройного ряда сосен. Старые тополя растрескались и поломались от времени. Однажды днем, незваный, крадучись, помочь ему строить изгородь пришел Джейс. Лоял испугался, увидев его, но подумал, что бедолага наконец пришел в себя после многих месяцев лечения в ветеранском госпитале. Весь день они работали молча, слышался только скрип и лязг ручного бура да Детка галопом носилась по двору, вспугивая жуков. Время от времени Лоял через плечо бросал взгляд на Джейса. Тот знал, как устанавливать столбы. Лоял обратил внимание на то, как плавно работали его мышцы. Наверное, в последнее время он довольно много помогал по хозяйству старику Шиерсу; лицо и торс у него обгорели на солнце. Серебристые волосы были собраны в пучок под фермерской шляпой. Ближе к закату Лоял велел ему заканчивать.

– Полшестого, – сказал он. – С меня довольно. Давай выпьем пива на крыльце, охладимся немного.

Пиво приятно остужало их разгоряченные глотки. Пили молча. Лоял вынес фунт дешевого сыра и хлеб. На краю равнины испарялись последние лучи солнца, и на ясном небе появились первые звезды. Джейс хлопнул себя по шее.

– Попался!

Бутылка загудела, когда Лоял подул поверх горлышка. Джейс встал. Что-то в его манере двигаться напоминало форель, замершую в струящемся потоке, а потом вдруг стремительно ныряющую.

– Ну, я пошел. Приду снова, если во мне будет нужда.

– Очень тебе благодарен, – ответил Лоял, уже понимая, что будет его нанимать. В тот день он испытывал какой-то нелепый прилив удовольствия и допоздна слушал радио.

* * *

Чистая темнота, царившая раньше по ночам, была рассеяна потоком света, лившегося теперь от выстроенного на перекрестке «Макдоналдса». Фермерские семьи съезжались издалека, как на свадьбу сына, чтобы съесть котлету в разрезанной булке, слизывая скользкий соус, и попить через соломинку из провощенных бумажных стаканчиков. Свет над парковкой вздувался, как гигантский волдырь на сухой коже ночи.

В конце дня Джейс и Лоял сидели на крыльце, в задубевшей от пота одежде, с холодными бутылками в руках, Джейс, по пояс голый, в прислоненном спинкой к стене кресле, с волосами, собранными на затылке; мокрые курчавые волосы под мышками виднелись каждый раз, когда он поднимал бутылку. Детка лежала на спине, выставив проветриваться живот и словно улыбаясь во сне.

– Хочешь? – Джейс вытряхнул немного доморощенной травы на листок бумаги для самокруток, свернул, прикурил, вдохнул пахнувший сеном дым и передал самокрутку Лоялу.

Разговор начинался неторопливо, Джейс, усталый, вяло ронял несколько рваных слов. Лоял перебирал в уме темы для беседы. Им было удобно целый день работать молча – разве что время от времени попросить передать плоскогубцы. На крыльце было по-другому. Лоял лишь изредка поглядывал на Джейса краем глаза. Он чувствовал собственную увядшую кожу, которая обвисла на нем, как подгнившие обои. Антифонный[89] разговор начинался с погоды, засухи, ураганов, с «ох уж этот проклятый ветер, эти смерчи». Сколько мяса осталось в морозилке. Сгорит огород или нет. Больные животные. Вода и колодцы. На что способны собаки. Мотор работает ровно, но от тормозов почти ничего не осталось. Элвис…

– Тыыыыы… ээээ… хочешь Элвиса? Смотри! – Джейс, на вид безупречный, как гладкий речной камень, взмахивая руками, словно крыльями, начинал завывать и, вращая бедрами, двигаться по двору. «Аа – оооо, аа – оооо!» – пока собака не садилась перед ним и, задрав морду, не выдавала длинный йодль. Из темноты ей издевательски отвечал койот, а Лоял, с бьющимся сердцем, каблуками отстукивал ритм по ступеньке.

Койоты, пшеница, сухая фасоль, соя, кукуруза, породы свиней и их способность набирать вес, мормоны, ядовитые укусы и снова койоты. Охота с капканами. Нет, о капканах нельзя, при этом слове Джейса начинало трясти, ход его мыслей опасно переключался на мины-ловушки, на восхождения с полной выкладкой по красным горам, прощупывание земли боевым ножом K-bar, чтобы найти безопасное место и присесть, окапывание, остроконечную лопату, едва царапающую землю, пронизанную переплетенными корнями. Его паническая память перескакивала с «мин-лягушек» на палки-пунджи[90], старые консервные банки, начиненные бомбами с пружинным детонатором, детей, взрывавшихся, когда их обнимали. На случайные осколки металла, человеческие ступни, ткани и осколки костей, дождем сыпавшиеся вокруг. Мало кто понимал вселяющую ужас хитрую тактику охотников на людей. Он внезапно задыхался и замолкал при виде того, как собака во сне дергает задней лапой, убегал прочь и не возвращался несколько дней, сваливая всю работу на Лояла.

– Ты нннне знаешь. Какое смыыыыышленое… эточееееловеческоесущество.

Так что касались только менее опасных тем: маленькие фермы обречены; будет ли хоть какая-то польза от этого сукина сына Бутца[91] или придется продавать свои фермы крупным корпорациям; отравление человека вследствие укусов насекомых; люди с неестественно большими ступнями. Мормоны, лучшая древесина для изгородных столбов; что умеют собаки; что лучше – ледяное или просто немного охлажденное пиво; Фрэнк Заппа[92]; женщины; мини-юбки. Нет, женщины – нет. Лоял с хрустом раздавливал пивную банку в своих заскорузлых ладонях и сплевывал на землю.

Вместе они построили свинарник, новый сарай для хранения техники, гараж для пикапа Лояла, обнесли изгородью квадрат двора вокруг дома, посадили сосны. Почему бы и нет, думал Джейс, деньги хорошие, да и кто еще нанял бы чокнутого сукина сына, который курит траву и завывает? Почему бы нет, думал Лоял, кому плохо от того, что есть с кем поговорить?

На третий год его хозяйствования после удушающего августа засушливое лето не кончилось, ветер дул не переставая. Лоял никак не мог привыкнуть к тому, как он придавливал его к земле, когда он склонялся, чтобы снять колесо, как загонял за угол курятника. Собака, куры, Джейс. Он был изолирован в своей жизни, как музейный экспонат. Мебели в доме почти не было. Подернутые пленкой окна возвращали ему его собственное отражение: лицо, поросшее седой щетиной, руки в боки или полуразведенные, как у человека, приближающегося к партнерше по танцу.

По утрам он включал радио в кухне на полную мощность и выключал его, только когда ложился спать. Черно-белый телевизор на кухонном шкафу рокотал оловянным смехом. Еще один радиоприемник, стоявший на стуле, служившем ему прикроватной тумбочкой, без умолку тарахтел, теша его четками песен, повторявшихся снова и снова, снова и снова, взволнованными голосами, кричавшими: «Отечественная обувь – лучшая в мире!», пока он не засыпа́л, но и в полусне продолжал слышать сквозь завывания ветра голоса, смеющиеся в промежутках между песнями, как голоса далеких родных, как электростатические помехи, доносившиеся из других галактик.

Засуха не кончалась всю осень. У Джейса случился рецидив, и он опять каждый день ездил в ветеранский госпиталь. Начались равноденственные сухие бури[93], ветер гонял по полям сухую землю и кусты перекати-поля, сбивал в пучки бурьян, разносил по земле сорные семена. По ночам Лоял слышал, как все это приглушенно скребется о доски дома.

В последнюю неделю октября, когда бобы еще оставались на грядках, ветер, приливной волной накативший с запада, переворачивал землю вверх дном. Дом содрогался. Сидя на краю кровати, Лоял писал в своей «записной книжке индейца», теперь это была бухгалтерская книга с зелеными страницами и вертикальными столбцами приходов и расходов. Ферму буквально сдувало. Небо задыхалось от пыли, гасившей звезды. Дом едва ли не поднимало над фундаментом, окна, казалось, вот-вот треснут. Собаку мучили завывания в дымоходе. И лишь перо Лояла скользило уныло, плавно и спокойно.

«Желтая куртка»[94] укусила в большой палец. Бобы почти созрели. Еще несколько дней. Весь день сильный ветер. Как там Джейс?»

Утром все звуки в спальне оказались приглушены. Он сел, посмотрел на часы рядом, на стуле, – половина восьмого, день, можно сказать, в разгаре, но в комнате тускло. Ветер был едва слышен, но он ощущал его по тому, как дрожала кровать. Окно было чем-то закрыто снаружи, чем-то похожим на ком слипшихся ивовых листьев в весеннем водостоке. Лоял подошел, стекло искаженно отразило его лицо, и он узнал перекати-поле – перекати-поле, залепившее окно второго этажа.

По всей открытой поверхности земли ветер гнал сбитые в комья сорняки, которые, утыкаясь в заборы из колючей проволоки, висли на них, прибивались к домам и загонам для скота, добирались до барьерных рифов. Он спустился вниз. Кромешная тьма. Не удавалось открыть наружную дверь. Он навалился на нее всем телом. Дверь приоткрылась на дюйм-другой и отскочила назад, как резиновая. Он включил радио, но электричества не было.

Снова поднявшись наверх, увидел слабый свет, сеявшийся из-под двери свободной комнаты. В ней, расположенной с подветренной стороны, окно было свободно. Он выглянул наружу. Ветер по-прежнему стремительно несся по прерии, клубки перекати-поля скакали в пыли. Внизу, прибитый к дому, лежал слой перекати-поля высотой более десяти футов, принесенный из-за угла, с заполоненного сухой сорной травой переднего двора. Ему не хотелось спускаться в этот завал по веревке из скрученных простыней, потом пробиваться туда, где накануне была входная дверь, и растаскивать огромные завалы перекати-поля, но ничего лучше он придумать не мог. Должно быть, ветром сорвало часть изгороди и через дыру нанесло весь этот сор.

Спускаясь по простыням из окна, он слышал где-то на западе вой сирен. Если на скорости врежешься в такой завал на дороге, как пить дать перевернешься, подумал он. Узлы на простынях затягивались. Никогда теперь их не развяжешь, пробормотал он себе под нос и почувствовал запружинивший под ногами слой перекати-поля.

Весь двор был забит шарами величиной с кресло или даже с машину. Изгородь завалилась. Значит, проблема была действительно в ней. Он проделал туннель к дому через сорные завалы. Его пикап тоже был полностью занесен. Сквозь занос блеснуло стекло, но пробиться к нему сквозь турецкую оплетку[95] спутанных стеблей было невозможно. А ветер продолжал пригонять огромные катуны, он видел, как они скакали по шоссе. Потянул ком на краю двора, но все они были намертво сцеплены друг с другом, упруго и неразъемно. Сухие, как кость, коричневые стебли ломались в руке, из их сердцевины сыпалась труха.

Понадобится экскаватор, чтобы растащить все это. В доме лаяла собака.

– Если не умудришься спуститься сюда по простыням, придется тебе посидеть какое-то время там, – крикнул он.

Снова завыли сирены, и он посмотрел на запад, в направлении звука. Там вздымался столб дыма. Неужели Шиерсы горят? Джейс обезумел? Он побежал по дороге, оглядываясь через плечо, чтобы заметить попутку, если та появится.

Попуткой оказался грузовик с решетчатым кузовом с базы отдыха «Уолдолф Астория» Уоллеса Доффина. Сам семидесятилетний Уолли, вцепившийся в руль, заметил Лояла из-под своей обтрепанной ковбойской шляпы.

– Эй, где ваш пикап, мистер Блад? Вышел из строя? – шутливо пророкотал он.

– Его облепило проклятое перекати-поле, завалило входную дверь и весь двор до самой изгороди.

– Вот почему я всегда предпочитал двери, открывающиеся вовнутрь, мистер Блад. Это лучший вариант, если живешь в месте, где случаются снежные заносы и нашествия перекати-поля. Я так понимаю, что вы спешите на помощь?

– Я спешу посмотреть, не от Шиерсов ли поднимается дым. – Бледный дымный столб корчился на ветру.

– Нет, это не у Шиерсов, мистер Блад, по крайней мере, пока. Но примерно через полчаса, возможно, будет и у них. Это «Макдоналдс». – Он мутными глазами вглядывался вперед, в подвижное марево. – Я бы на вашем месте о себе побеспокоился, мистер Блад. Хотя у вас и нет скота. Ваш дом прямо на восток от Шиерсов.

– В трех милях к востоку. Хотелось бы верить, что так далеко не зайдет. И у меня есть полсотни леггорнов.

– О, леггорны! Первое поголовье, наверное? Надейтесь и молитесь, мистер Блад. Это может дойти до вас через час. – Он притормозил на повороте к Шиерсам. От свинарника неслась какофония визгов. Старик Шиерс с двумя сыновьями-хлебопашцами лихорадочно загоняли животных в грузовик по сходням. Орсон затаскивал их в кузов.

– Господи Иисусе, рад видеть тебя, Уолли, и тебя, Блад. Их надо вывезти как можно скорее. Проклятый огонь уже повсюду.

Джейс и старик подталкивали обезумевших свиней на сходни. Лоял посмотрел на Джейса. Он поднял голову, кивнул.

– Быстрее, быстрее, быстрее!

– Папа, может, отпустить остальных, вдруг им повезет? – предложил косоглазый Пиго. Грозившая нешуточная опасность придала его лицу вид красной маски, блестевшей от пота.

– Повезет? Ну, разве что среди них есть свинья, способная бегать со скоростью семьдесят миль в час, а так у них есть один шанс – на бегу превратиться в жареного поросенка. Лучше уж загнать их в пруд. Я видел, как свиньи переживали пожар, отсиживаясь в пруду. Беги, открой ворота к пруду, попробуем перевезти их туда на грузовике. В пруду они могут выжить. Если это вообще возможно.

– Мистер Шиерс, я сообщил по телефону, что вам требуются грузовики. Скоро прибудет подмога, – это Доффин, вежливым голосом.

Лоял был озадачен такой бешеной спешкой Шиерса; свиньи метались, рикошетом отскакивая от стенок загона. Он снова посмотрел на запад, туда, где поднимался дым, и увидел коричневую стену, основание которой пробивали точки огня.

– Вон, глядите! – закричал Шиерс, указывая рукой. Одна точка наискось перекатилась через шоссе и ударилась в изгородь. Поднялась струя дыма. Лоял понял, что это горит перекати-поле, ветер гнал впереди себя огненные шары.

За воем ветра и треском огня они едва расслышали звук двух приближавшихся с востока грузовиков, за рулем того, что больше, сидела Перли-Ли, жена Грязного Дэвида, курившая сигары.

– Эй, я слышала, вам надо свиней перевезти? – крикнула она, смеясь, старику Шиерсу. Как только Джейс выехал с полным кузовом свиней со двора, она, маневрируя, начала въезжать на его место. Не успела она остановиться, как Грязный Дэвид выпрыгнул из своей кабины.

– Свиней-то мы вывезем, – сказал он. – А вот насчет построек не знаю. У пожарной службы сегодня утром дел невпроворот. Этот сукин сын, управляющий «Макдоналдса», увидел, что вся парковка завалена перекати-полем, плеснул на нее бензином и поджег паяльной лампой. На нем вспыхнула одежда. Увезли в больницу скорее мертвого, чем живого. Проклятый восточник.

Подъехал третий грузовик – пикап с побитыми крыльями, напоминавшими ребра ископаемого бизона, и лобовым стеклом, рябым от расходящихся звездочками пулевых отверстий; из оконной рамы торчали дробовик и винтовка. Из-под дна капало масло, из выхлопной трубы валил сизый дым. Кузов тарахтел, как адская трещотка, в нем с грохотом перекатывались два пустых ведра, цепь, лом, ящик с инструментами, запасное колесо, стертое до основания, колесные диски, разбитые бутылки, ручная лебедка, ручной бур, банки машинного масла, погнутая канистра для бензина, неспресованное сено, рулоны мешков для корма – и все это на подстилке из спекшегося навоза. Лоял узнал двух дружков Джейса по ветеранскому госпиталю: Уи Уилли, габаритами и формой похожего на холодильник, со спутанной, как швабра, бородой, и Альберта Кугга, которого, казалось, вылепили из беленой глины. Они были пьяны и возбуждены опасностью, которая слишком долго отсутствовала в их жизни. Уи Уилли провел грузовик через ворота Шиерсов и направил его в прерию, на северо-запад, к месту наступления огня. Огневой фронт шел наискось, как лезвие гильотины, от парковки «Макдоналдса» к открытому пространству на северо-востоке.

– Ты посмотри, что делают эти паршивцы! – закричал Грязный Дейв, продолжая деревянным шестом загонять свиней на сходни. В полумиле от них пикап сделал резкий бросок через колдобины на север, чуть помедлил, развернулся и помчался на юго-запад, опять развернулся и завихлял на север, с каждым маневром подбираясь все ближе к огню.

– Эти психи хотят его остановить! – завопил Грязный Дейв, закрывая ворота за последними свиньями. – Они его отсекают!

Вдали горящий вал перекати-поля несся впереди сплошного пламени. Пикап, виляя, мчался вдоль огненной массы. Альберт Кугг, свесившись из окна, что-то держал в руках. Шлейф пара начал стелиться над валом перекати-поля. Растения испускали зловещий дым и делали еще одну попытку вспыхнуть, когда ветер раздувал их. Пикап развернулся и пошел на новый заход. Было слышно, как Уи Уилли вопил: «Олé!» и молотил по дверце основанием дубленой ладони. Кугг торжествующе рокотал.

Из стены огня выскакивали новые огненные шары. Пикап продолжал катить вдоль нее. Они увидели, как Кугг отбросил огнетушитель и выхватил из кабины новый. Уи Уилли бесстрашно гнал машину, увертываясь от горящих шаров, разделяя их, подталкивая туда, где Куггу было сподручней их гасить.

– Во дают, черти! – сказал старик Шиерс и, повернувшись спиной к пикапу, похлопал по машине Грязного Дейва, чтобы тот увозил свиней. Он пропустил то, как Уи Уилли, намереваясь боднуть ком перекати-поля размером с детский манеж задним крылом, сделал слишком крутой разворот и вместо этого прямиком наехал на горящую массу. Она оказалась под дном машины, и несколько секунд все наблюдали, как днище грузовика корежили острые языки пламени, превращая его в хребет стегозавра, и как, прежде чем взорвался бензобак, дверца со стороны Альберта Кугга распахнулась и из нее высунулась нога.

– Гос-споди Иес-сусе! – Грязный Дейв увидел черно-оранжевую хризантему в зеркале заднего вида. Лоял мгновенно вскочил в грузовик Уолли Доффина и резко развернул его. Старик забрался на пассажирское место. Джейс запрыгнул на подножку со стороны Лояла, ухватившись правой рукой за металлический каркас спинки сиденья и навалившись грудью на боковое окно. При желании Лоял мог откусить пуговицы с его рубашки.

– Спокойней, мистер Блад. Если они уже мертвы, то они мертвы, а если живы, мы их вытащим. Это очень старый грузовик, так что по-о-осторожней.

Кугг не был мертв. Одежда на левом боку у него тлела и смердела гарью, волосы обуглились, он сказал, что едва жив, но через несколько минут сумел встать и обмочился.

– Почему-то я знал, что этот день кончится именно так, – сказал он, глядя на них полными слез глазами и пытаясь нашарить сигарету там, где еще недавно был карман рубашки.

Уи Уилли, по другую сторону кабины, успел распахнуть дверцу, выпрыгнул и покатился по земле, но в тот же миг понял, что слишком поздно. От взрыва подошвы его ботинок загорелись, и на него посыпались осколки металла. Раскаленная клапанная пружина вонзилась ему в щеку, оставив на ней шрам, из-за которого к нему впоследствии пристало прозвище Пружина.

– Во всяком случае, мне теперь понадобится другая машина, – хрипло произнес он. Джейс начал хохотать, за ним Лоял и, наконец, Уолли Доффин, хохотать безумно и безудержно. Они погрузили Кугга и Уилли в открытый кузов и по колдобинам помчались обратно на ферму Шиерса. Джейс ехал сзади, вместе с Куггом и Уилли, склонив голову против ветра и передавая раненым по кругу самокрутку с марихуаной. Огонь поворачивался вместе с переменой направления ветра и теперь, как длинная стрела, направлялся почти строго на север, где трактора распахивали противопожарную полосу.

– Меня подмывает привезти свиней обратно, – сказал старик Шиерс. – Если ветер не развернется на полный оборот, то огонь теперь сюда не доберется. И зачем только мы устроили эту чертову кутерьму? С другой стороны, никогда нельзя знать заранее, так что, может быть, мне стоит отправить их на продажу прямо сейчас. Я все равно собирался сделать это через несколько недель. Наверняка какое-то количество свиней я потеряю. Остальных не смогу кормить и поить как положено, и, конечно, вес у них будет не таким, как я рассчитывал.

– Мистер Блад, – старик Доффин, глядя на свиней, устремившихся в разделенный на отсеки кузов грузовика, приподнял свою изношенную шляпу с лентой из змеиной кожи, – думаю, когда будем развозить этих парней, мы могли бы заехать вытащить вашу машину из-под завала и выпустить леггорнов.

– Буду очень благодарен, – ответил Лоял. – У меня там еще и собака. Заперта в доме, если только не научилась летать.

– Многие мечтают, мало кому удается, – пошутил Доффин.

* * *

За двадцать минут они растащили завал перед пикапом Лояла, пока не появился задний бампер. Собака истерически лаяла в доме. Цепляя крюк от троса за бампер и давая знак старику Уолли, что можно тащить, Лоял ощутил, что запах дыма усиливается. Если раньше ветер косо дул ему в левое плечо, то теперь он бил прямо в лицо; до того, в пылу работы, он не заметил смены направления.

Он посмотрел на север. Тракторы, пропахивавшие огнезащитную полосу, возвращались. Огонь перевалил через борозду и выслал авангард из горящих шаров перекати-поля на юго-восток; обогнув ферму Шиерса по широкой дуге, этот передовой отряд направлялся прямиком на бобовые поля Лояла, как туча огненных пчел. Ближайшие были уже на расстоянии полумили.

– Уолли! Огонь снова приближается, теперь сюда!

Выйдя из машины, старик посмотрел на вал огня.

– Надеюсь, у вас есть страховка, мистер Блад? Боюсь, он идет прямо на ваше поле. Давайте дернем вашу машину, посмотрим, сможем ли мы ее освободить. А потом вам нужно драпать отсюда и молиться. Можете пожить у нас, если хотите. Места полно. – Он сел за руль и вытащил пикап Лояла из его «гнезда».

– Ключи в доме. Мне нужно вызволить собаку. – Первые огненные языки лизнули край поля, ленты огня с треском побежали вдоль грядок, волоча за собой шлейфы белого дыма. Гора перекати-поля все еще блокировала дверь. Старик нервничал.

– Времени нет! Поставьте свой пикап на нейтральную скорость и садитесь ко мне, я его оттащу.

От лопавшихся бобов над полем стоял оглушительный треск. Жар ощущался за четверть мили. Лоял переключил скорость на нейтральную.

– Я должен спасти собаку. Если вы считаете, что нужно уезжать, уезжайте, но я должен попытаться.

Старик выехал на дорогу. Лоял оббежал дом и посмотрел вверх на открытое окно, из которого свисали связанные простыни. Дым уже обволакивал дом.

– Детка! Иди сюда! Детка! – Собака разразилась безумным лаем, потом лай стал приглушенным. Лоял догадался, что она побежала в кухню, к входной двери.

Он стал хватать камни и швырять их в открытое верхнее окно. Если она услышит, может, взбежит по лестнице и подойдет к окну.

– Иди сюда! Иди сюда! – Он свистнул. Собака замолчала. Уолли посигналил и тронул грузовик. Старик что-то кричал, но Лоял не слышал. Собака появилась в окне.

– Давай, девочка! Прыгай! Прыгай! Давай! – Она не двигалась. Он видел ее черные передние лапы на подоконнике, слышал ее вой, потом она опустилась на пол и исчезла. Грузовик теперь медленно полз вдоль шоссе, то исчезая в дыму, то появляясь снова, Уолли давил на клаксон ребром ладони. Горящие стебли и листья пронеслись мимо, ударились в дальнюю стену дома. Лоял ринулся к грузовику, продолжая звать Детку.

Он распахнул пассажирскую дверь и вскочил на подножку, когда Уолли резко ударил по тормозам.

– Какая умница! Не хватало, чтобы после всего я ее переехал.

Собака уже сидела в кабине, дрожа и мотая хвостом из стороны в сторону, как включенный на полную мощь стеклоочиститель.

– Она выпрыгнула из дыма, как будто ею выстрелили из рогатки.

Старик выжал педаль, и грузовик рванул вперед. Лоял, изогнувшись, смотрел в заднее стекло, но только когда они отъехали мили на две к востоку, увидел, как столб пламени, взметнувшийся над его домом, прорéзал пелену дыма. Он держал ладони на шее собаки, стараясь унять ее дрожь. Ну вот, ничего, кроме грузовика и собаки, не осталось. Даже смены белья у него теперь не было.

– Да, работает человек от светла до светла, и вот с чем остается, – нараспев произнес Уолли. – Надеюсь, у вас есть какая-нибудь страховка, мистер Блад?

Ничего такого, о чем стоило бы говорить, у него не было.

35

Что я вижу

Нора суслика – га-га – чок-чок – тук-тук – шур-шур – шипение, пронзительный свист, иглы, кровь, кровь, о, вождь Билли Боулегс[96], поныне не покоренный, семинолы, разодетые в малиновые куртки и расшитые блестками накидки, поныне исполняющие Пляску зеленой кукурузы[97]. Но и решительно рассекающие на глиссерах среди зарослей осоки, приманивающие туристов тайваньскими бусами и браслетами из кожи аллигатора. Плоские черные глаза всегда настороже.

Отталкиваясь шестами, они плывут через Зеленое болото на пикник, Пала, с переливающимися распущенными волосами, – впереди него, ее брат Гильермо – Билл – человек действия, позади, Даб ощущает, как чайного цвета вода скользит под днищем каноэ, видит, как поверхность воды взрывают радужные пузырьки газа, как ее разрисовывают шахматные спины и деревянные сучки́ глаз аллигаторов, из душных зарослей деревьев взлетает под углом облако цапель. Он вдыхает смрад гниения, над протоками в зеленом свете свисают гигантские паутины, стволы деревьев покрыты мхом. Орхидеи. Его до сих пор пробирает дрожь при виде мясистых цветков на кончиках окуляров бинокля. Протяжные кличи дождевых ворон[98] из-под длинных тучевых пластов, похожих на выглаженные черные льняные простыни. Билл прихлопывает на себе москитов.

– Пала, тебе нравится? – Ему нужно это услышать.

– Да. Красиво и очень необычно. – Она оборачивается и улыбается ему, в ее волосах копошатся москиты.

– Я бывал здесь раз сто.

Это болото остается самим собой среди красной пустыни эволюции. Однажды он слышал кашель пантеры. Здесь нет мужчин в пляжных трусах цвета манго, женщин, притворно ахающих от восторга, никаких бульдозеров, ошеломительных технологий, стеклопластиковых фантазий. Много лет он вел тайные переговоры, встречался в мотелях с покупателями, маскировавшимися под коммивояжеров или студентов, изучающих окружающую среду. Район благоустройства Риди-Крик. Когда он будет закончен, его назовут Миром Диснея. Дорогое пластиковое дерьмо, думает он. Но подмигивает и про себя благодарит за лишний миллион.

Позднее они возвращаются в опасный город, пробиваясь по запруженным автомагистралям, назад, к запаху кофе и сладких сигар, желтому щиту BARRA ABIERTA, разноцветным огням, насыщенному запаху стейка паломилла. На улицах Даб видит парад ярких платьев, золотых цепей и стразов. Над городом – веер облаков, похожих на малиновые лезвия ножей, внизу – мраморный тротуар. Мимо проплывает окно, в нем – раструб старинного граммофона, из горловины которого вылетают нарисованные цветки «утреннего сияния»[99]. Я люблю все это, думает он, рев самолетов, статуи Девы Марии с цветочными гирляндами на шее, скульптуры второстепенных святых во дворах, подсвеченные розовым неоном, фотовспышки туристов-фотографов, витрины, заваленные морскими раковинами, устричные бары и имитации сморщенных голов[100], плетеные рыбацкие корзины и рисованные ткани, музыку в стиле фанк, безбашенных парней, сделки и грязь, размывающиеся пляжи, ощущение существования в чужом и беспощадном месте. Дом.

Порочный большой город, душные трущобы Либерти-Сити, Овертауна и Блэк-гроув. И тем не менее ему нравились даже дьявольские бесчинства, которые лопались, как нарывы, и у него не вызывали содрогания фотографии окровавленных тел. Все это – вонючие деньги, заткнутые во все дыры, уличная музыка и уличная еда – меркло, и постепенно проступали образы женщины с кремовой кожей, черными волосами, запястьями, отягченными опаловыми браслетами, и мужчины в туфлях ручной работы; оба с глянцевыми лицами, искаженными восторгом или гневом. Даже если бы смотрел, пока не начнет двоиться в глазах, едва ли он смог бы вобрать в себя все это.

36

Дробовики

– Теперь он повернул вспять, – сказал Доффин. – Ветер. Ветер, он верткий, как поросенок.

Собака не упускала Лояла из виду ни на минуту. Она лежала под столом, прижавшись к его ноге. После ужина Доффин кривоногой походкой старого наездника повел их в гостиную смотреть пожар по телевизору. Лоял увидел, какой маленькой казалась площадь пожара с воздуха, всего несколько тысяч акров в бескрайней прерии. Оборванные телефонные провода. С земли представлялось, будто весь мир объят пламенем, лавиной огня, которую ветер мог погнать до Канады или до Мексики. Диктор сообщил, что сгорело шестнадцать ферм. Один из фермеров, за час потерявший годовой доход, явился к больнице с дробовиком, требуя выдать сгоревшего управляющего «Макдоналдса». На миг мелькнул мрачный взгляд этого фермера, когда его в наручниках заталкивали в машину службы шерифа.

Доффин дрожащей рукой налил себе и Лоялу. Иссохшее лицо, загоревшее едва не до черноты, мерцающие глаза.

– Вы можете оставаться здесь, мистер Блад, пока опять не встанете на ноги. – В руке старика – широкий низкий стакан. – Дробовики. Я мог бы вам рассказывать о здешних дробовиках, пока у часов не отвалятся стрелки. – Большой диван из облупившегося кедрового дерева, с подушками, обтянутыми воловьей кожей. Абажур, придававший свету оттенок походного костра. Рассказ начался. Миссис Доффин сидела в сторонке, скрестив тонкие лодыжки, выглядывавшие из-под юбки, наподобие костей на пиратском флаге; руки, после того как разлила кофе, она спокойно сложила на коленях и согласно кивала на все, что говорил муж.

Лоял тоже кивал. Земля все же осталась. Он может продать ее и сняться. Купить новый пикап – может, один из тех фургонов-«Фольксваген» – оборудовать его, получится маленький дом на колесах. Черт, он сможет ехать куда захочет. На Аляску. В Калифорнию.

– Я мог бы рассказать вам про дробовики с плохой стороны, описать несчастья, которые они посеяли, но я смотрю на это больше как на привычку, на что-то хорошо известное, на достойный способ очистить жизнь, когда в ней накапливается много грязи. Бывало, это называли временным помешательством, но я всегда считал это проявлением особенно ясного сознания в соответствующих обстоятельствах. Не всегда, конечно, но чаще всего. В семье моей жены поступали так не раз. – Миссис Доффин кивнула. Теперь ее костлявые руки праздно покоились на ковровых подлокотниках кресла. – Ее отец. Дед. Один из ее дядьев. Могу вспомнить и других. Все – или, по крайней мере, большинство – фермеры.

– Это правда. – Она слегка стукнула указательным пальцем правой руки. – Это я нашла отца. Мне было всего семнадцать. Мама рассказывала, что от шока я на неделю ослепла. Сама я этого не помню.

– Здешние скотоводы и фермеры, мистер Блад, почти всегда выбирают дробовик. Чтобы дотянуться до курка, берут рогатину. Тут не заморачиваются с большим пальцем ноги – не любят снимать ботинки. Умирать, знаете ли, надо обутым. Прижимают дуло ко лбу. Как когда убивают корову. Это самая слабая часть головы. В здешних краях я мог бы назвать вам с дюжину имен. Элвин Компасс, красивый молодой парень, ездил, бывало, в Вулфвинг. Он там ухаживал за какой-то девушкой, мы так и не узнали, за кем именно. Славный был парнишка, из уважаемой семьи скотовода. У его отца было отличное ранчо в долине Уайтуотер. Сколько раз я останавливался, чтобы полюбоваться его стадом. Однажды увидел одного из его быков в весенней траве. Он рыл землю копытом, красная глина разлеталась фонтаном, а потом опустился на передние ноги и стал тереться плечом, как будто у него там болячка.

Чтобы увидеться со своей девушкой, Элвин проделывал больше пятидесяти миль. Один раз ехал очень быстро и врезался в машину, которая проезжала перекресток наперерез, свалил ее в кювет, машина перевернулась на бок. Элвин остановился и подбежал к ней. Заглянул внутрь, а там – шесть или семь человек, в том числе дети, никто не шевелится, у водителя все лицо в крови. Он вернулся к своему пикапу, достал дробовик из кузова и вышиб себе мозги. Прямо там, на обочине. Но дело-то в том, что люди в той машине не были мертвы. Никто, кроме водителя, который потерял сознание от удара и получил небольшой порез на лбу, даже не пострадал. Вы же знаете, сколько кровищи бывает, когда поранишь голову. Через несколько минут он уже пришел в себя. Он-то и нашел Элвина. Как вам такое?

Или еще один, Си Си Поуп. Жил тут неподалеку в большом доме с сестрами Дороти и Бриттанией. Ни у кого из них никогда своей семьи не было. Странная компания, скажу я вам. Четыре или пять лет кряду им везло как утопленникам. Повсюду вокруг дождь, а над их полями – ни капли. Или потоп смывал их начисто, а у остальных – только освежал землю, а то молния во время грозы ударила прямо в их ферму за неделю до жатвы и все разнесла, то вся техника сломалась одновременно, и обнаружилось, что запчасти, какие им требовались, перестали производить – устарели. Если ложное солнце[101] – так именно над ними, и больше нигде. Индейцы и ногой не ступали на его землю, а Си Си называли Говорящим Задом Наперед. Что они имели в виду – кто знает? Говорил-то он нормально, как мы с вами.

Потом Си Си повредил плечо, врач сказал, что надо делать массаж два или три раза в неделю, и послал его к жене Эрла Доффина – он, насколько я знаю, никакого родственного отношения ко мне не имеет, – которая была хорошей массажисткой и добропорядочной женщиной. Ну, он пошел к ней, но минут пятнадцать топтался перед домом, прежде чем набраться храбрости, чтобы спросить, согласится ли она делать ему массаж. «Йа-йа, конеш-шно», – ответила она, она была шведкой. И он стал каждую неделю ходить к ней на массаж. Думаю, дело ограничивалось плечом, а там кто знает. Бедный семидесятичетырехлетний неудачник, который никогда не знал никаких женщин, кроме двух своих сестер-зануд, влюбился в жену Эрла Доффина – здоровенную толстую женщину, бабку шестерых внуков, склонную к романтике не больше, чем коровья лепешка. Конечно, он знал, что шансов у него никаких. Он не сказал ей ни единого слова. Взял свой дробовик, сел перед зеркалом и застрелился. После его смерти обнаружилось, что ящик его конторки забит любовными письмами, которых он никогда ей не посылал.

А вот еще Чарлз Ви Санди. Он был таксидермистом. Господи, он мог сделать чучело пумы, которое выглядело настолько живым, что кровь стыла в жилах, когда ты смотрел на него. Правда, Молли?

Собака спала, положив голову на ступни Лояла. От ее тяжести ступни покалывало. Он попробовал было чуточку высвободить ногу, но при малейшем движении с его стороны собака еще плотнее прижималась к ней. Она не желала больше с ним расставаться.

– Он мог сделать любое чучело – коричневого оленя или лося – так, что зверь был гладким, как масло. Мальчиком он подписался на заочный курс «Изучайте таксидермию в свободное время» и – боже ж мой! – стал-таки мастером. Он обновлял экспозиции для некоторых крупных музеев, два года проработал над стаей койотов в Нью-Палце, штат Нью-Йорк, в тамошнем городском музее. В каком-то журнале даже была помещена статья о той выставке, где-то он у нас есть.

– В «Западном мире», – подсказала Молли. – Он лежит в одной из коробок в сарае. А еще в одной местной газете о нем была большая статья с фотографиями.

– Завтра покажу вам. И вот мистер Санди, хорошо зарабатывающий, уважаемый за свое мастерство, герой журнальных и газетных публикаций, имеющий чудесную семью, двоих детей, стреляется. Как раз в конце зимы. Закончил все свои работы, обклеил потолок газетами, другими газетами застелил пол, чтобы никому не пришлось все вычищать, и – бабах! И никто так никогда и не узнал, почему он это сделал. Дела у него шли хорошо. Никаких признаков такого намерения не было, и записки он не оставил. А его труды по обклеиванию потолка газетами обернулись горькой иронией, потому что все это месиво – мозги, запекшаяся кровь – заляпало костяшки домино на столе позади него. За час до того как застрелиться, он играл в домино с младшим сыном. Это было много лет назад, но что еще более странно, тот самый сын, с которым он играл в домино, тоже застрелился, в день своего восемнадцатилетия. Это случилось два года назад. Не помню, где он это сделал, а ты, Молли?

– Тут неподалеку, в поле.

– Да-да. Теперь вспоминаю. Забавно, что он воспользовался дробовиком восьмого калибра. У его отца, видите ли, была коллекция, так вот это ружье оказалось из нее.

– Господи! – воскликнул Лоял. – От него, должно быть, мало что осталось.

– Совершенно верно. Голова разлетелась вдребезги. Но тут, по крайней мере, известно, почему он это сделал. Он оставил предсмертную записку на трехстах двенадцати страницах. Начал писать ее за семь месяцев до этого грязного дела и писал все семь месяцев. Он считал, что у него нет будущего, что он невзрачный, девушки над ним смеются, у него дурные привычки – можно предположить, что́ он имел в виду, – что он ленивый, у него плохая память, он плохо учился в школе, страдает аллергией чуть ли не на все, одна нога у него короче другой и так далее. В общем, все беды, какие могут быть у мужчины.

– Я никогда не считала его некрасивым, – вставила миссис Доффин. – Сколько раз я его ни видела, он выглядел совершенно нормально. Никогда не угадаешь, что может прийти в голову человеку.

– Таких, как те, о ком я рассказал, – пруд пруди: потерянный урожай, невозможность платить по закладной, финансовые проблемы… Конечно, и у нас были свои трудности, но мы каким-то образом выкручивались без помощи ствола. Правда, мама?

– Пока – да, – ответила миссис Доффин и рассмеялась.

– Вы сегодня понесли серьезные потери, мистер Блад, это так: ваш урожай бобов, ваши леггорны, дом, хозяйственные постройки… Но я надеюсь, вы не станете смотреть на вещи слишком мрачно. Вы спаслись сами, у вас остались машина и собака. Надеюсь, вы не схватитесь за ствол, как те, о которых мы сейчас вспоминали. У вас еще есть для чего жить.

– Нет-нет, – ответил Лоял. – Такая мысль никогда не приходила мне в голову. Случалось мне в жизни переживать и худшее, но я никогда о такой возможности и не помышлял. Я не стану стрелять себе в голову, даже если вы мне за это заплатите.

И все же собственная жизнь представлялась ему цепью слабых звеньев, лопавшихся одно за другим.

– Ха-ха. Знаете, если вы решите поработать, пока размышляете о следующем шаге, мы можем что-нибудь для вас здесь подыскать. В пансионате, даже таком маленьком, как наш, всегда найдется работа. Кстати, у нас, прямо здесь, тоже было два случая с дробовиками, правда, мама?

– Два? Я помню только мисс Брайдал, да и то по-прежнему считаю, что это был несчастный случай.

– А как же Парджер? Про него ты забыла?

– Я не забыла про него, но тогда был не дробовик, и, вероятно, это было убийство. К курку того охотничьего ружья была привязана веревка, и ружье выстрелило, когда он открыл дверь. Никто не разубедит меня в том, что это было убийство, и мне очень неприятно думать о том, из-за чего оно произошло. Мистер Блад, в то время у нас тут в ночлежке жило несколько сомнительных, если вы меня понимаете, парней, и один из них, друг этого Парджера, был ревнивым, как женщина. Шериф часами вел с ним беседы, и его никогда не арестовывали, но я всегда думала, что там кроется больше, чем может показаться на первый взгляд. Он убрался отсюда прежде, чем мы попросили его это сделать. Вероятно, и теперь ошивается где-то поблизости. – Собака пригрелась между правой пяткой Лояла и диваном, обвившись вокруг его ноги, как живая веревка. – А ваша собака отчаянно вас любит, мистер Блад.

– Угу, – согласился мистер Доффин, словно желая подтвердить, что упоминание о любви уравнивает счет вышибленным мозгам.

37

Записная книжка индейца

Он пытался описать то, что случилось в баре Криддла, в своей «индейской записной книжке». Но под пером события расплывались.

Он сидел за столом, рисуя ракушки мокрым донышком своей пивной бутылки и вполуха прислушиваясь к ссоре, происходившей на другом конце бара. Марта, рослая женщина с башней залакированных волос на голове, спорила с мужчиной. Одета она была как девушка-ковбой из ледового представления: замшевая куртка с кучей заклепок, мини-юбка из оленьей кожи, открывающая ноги, крепкие, как у футбольного полузащитника, с венчиками волос вверху, там, где остановилась бритва. Мужчина сидел, ссутулившись над своим пивом, от его засаленной одежды исходил приторный пар.

– Он ездит ничуть не лучше, чем раньше, вот в чем проблема. Ты должен был его починить. Я о тебе заботилась, а ты ничего так и не сделал с моим «шеви» – разве что посидел на его переднем сиденье. Или, возможно, постоял, прислонившись к капоту. Ты хоть что-нибудь с ним сделал? Можешь не отвечать, я и сама знаю, что ничего.

Мужчина почесал грудь и наполовину отвернулся от Марты. Она передвинула свой стул на другую сторону стола так, чтобы сидеть лицом к лицу с мужчиной. Голос ее становился все выше.

– Ты думаешь, я это просто так проглочу, да? Ведь думаешь, правда? Что я не пойду в полицию и никому не пожалуюсь? Так вот ошибаешься. Не на ту напал!

Мужчина преувеличенно тяжело вздохнул, незаметно подмигнул Лоялу и сделал знак миссис Криддл принести еще пива.

– Хочешь еще пива – прогуляйся сюда, к стойке, – сказала миссис Криддл, едва разжимая белые губы и продолжая протирать стойку. Ее жесткий взгляд не воспринимал ничего, пока оно не становилось частью прошлого. Она и пальцем не пошевелила, чтобы налить ему пива. Мужчина вертел свой пустой стакан на исцарапанном столе.

– Ты что, не слышал, что тебе сказали? Леди попросила тебя подойти к стойке и взять свое пиво. – Голос Марты напоминал сладкий леденец с острыми краями. Она встала. – Спорим, ты считаешь, что это я должна принести тебе пиво. Что, разве не так? Да, сэр, вы же – мужчина, который любит, чтобы ему служили верой и правдой, да? Косоглазый, двуличный, прибабаханный, ни на что не годный ПРОХВОСТ! – На последнем слове она выбила из-под него стул. Мужчина грохнулся на спину, успев ухватить женщину за ногу, но она быстро вскочила и лягнула его этой ногой в голову раз, другой, и так не переставая.

– Как тебе нравится такой танец, грязная старая обезьяна? Хочешь еще? – Ее издевательский голос скрипел, как будто кто-то водил расческой по краю стола. Каждый раз, когда мужчина пытался встать, она лягала его обшарпанным мысом своего сапога, украшенного по ранту волной фальшивых бриллиантов.

– Эй, прекратите! – закричала миссис Криддл, выходя из-за стойки. Из задней комнаты появился мистер Криддл, вытирая полотенцем руки в уксусе. Тем временем мужчина заполз под стол в кабинке, куда Марта не могла просунуть свой сапог. Она мотала головой, как разъяренный бык. Башня из волос опасно раскачивалась.

– Дайте мне швабру! Палку, бейсбольную биту – что угодно! – Женщина шарила по залу взглядом, скользившим от Лояла к Криддлам и обратно, потом остановила его на Лояле.

– Ну что уставился, индюк паршивый? Мужчины! Вы посмотрите на себя, сидите тут, как на представлении. Ну и как оно вам нравится? – Она схватила пустой стакан из-под пива и запустила им в Лояла. Стакан попал ему в плечо, отскочил на стол и разбился. Женщина бросилась через комнату, свалила Лояла вместе со стулом и сама рухнула сверху. Упершись коленями в пол, потрясая залакированными волосами, вздымавшимися, как протуберанец на Солнце, она нанесла ему удар.

В момент падения он ощутил желание рубануть ребром ладони ей по горлу, вогнать эту башню черных волос прямо ей в мозг. Он поднялся с пола, нависнув над ней, как молот, и убил бы ее, наверное, если бы Криддл и Бен Рейнуотер в конце концов не подбежали и не вмешались; шляпа съехала ему на глаза. Трое мужчин, сцепившись, раскачивались словно в танце. Миссис Криддл вытолкала Марту на улицу через кухню.

– Мне плевать, что ты не взяла пальто, валяй домой, возьми другое, если оно тебе нужно.

Еще не отойдя от ярости, Лоял испытал злобное удовлетворение от того, что адреналин остановил приступ, не выдав его секрета. В тот вечер он написал на верху страницы своей «индейской книги»: «Есть только один способ», потом принялся с остервенением зачеркивать эти слова, пока ручка не прорвала бумагу, и захлопнул блокнот, замуровав в нем свои мысли. Кто знает, сколько способов любить существует на свете? Те, кто не может найти ни одного, знают, как это трудно.

38

Похоже, собирается дождь

Джуэл проснулась с ощущением, что надо торопиться. Кое-что пора исправить. Стоя у окна и глядя в утренние сумерки, она выпила свою чашку кофе. Чашка подрагивала у нее в руках. И на ногах она держалась нетвердо, и чувствовала себя беспокойно. Должно быть, погода меняется, подумала она.

Вымыв чашку и блюдце, она съела несколько кусочков яблока. В последние дни – никакого аппетита. После рождения Даба ее сильно разнесло, но за последний год она очень похудела. Собственное отражение в зеркале испугало ее – на нее смотрела бабушка Севинс: нос крючком, морщины. Ей было семьдесят два, на семьдесят два она и выглядела, но чувствовала себя молодой, если бы только не трясучка.

Очень плохо, подумала Джуэл. Она снова пропустила момент, когда листья меняют цвет. Самое лучшее время для этого было в октябре, но тогда на новой машине меняли тормоза, а потом она просто забыла об этом, пока бабье лето не кончилось. Она всегда хотела, когда уйдет с консервной фабрики, поехать в нью-хэмпширские горы именно в этот сезон. Говорили, что это невероятное зрелище – красивые виды, богатство красок. Она мечтала подняться на гору Вашингтона по платной дороге. А потом, когда у нее появилось свободное время, это просто вылетело из головы. Она надеялась, что «Жук» сумеет преодолеть подъем; говорили, будто эта дорога трудна для автомобилей, многим путешественникам приходилось возвращаться обратно. Зато с вершины открывался вид до самого края света, и там можно было купить стикер на бампер своего автомобиля с надписью: «ЭТА МАШИНА ВЗОБРАЛАСЬ НА ГОРУ ВАШИНГТОНА». Глупо, конечно, мечтать о стикере на бампер, но она мечтала. Гора Вашингтона. Теперь старушке будет чем заняться!

Рей уговорил ее сменить допотопную довоенную колымагу Минка на «Фольксваген Жук» 1966 года выпуска.

– У него пробег всего двадцать две тысячи миль. Он проживет столько же, сколько прожил старый «Форд». Будет служить вам верой и правдой, и на нем вы побываете в таких местах, куда большинству машин не добраться. У Руди есть один такой, в очень хорошем состоянии. Правда, цвет у него чудной, но Руди говорит, что продаст его вам по сходной цене.

– Да мне все равно, какой у него цвет! – сказала она. И тут же: – А какой у него цвет?

– Оранжевый, Джуэл. С обивкой цвета лайма. Это был каприз заказчика, но покупатель просрочил оплату. Машина бегает отлично, и в ней хорошая печка. Ни одной гнилой детали. Руди говорит, что он бесплатно поставит новые тормоза, если машина вас заинтересует. Думаю, он не может ее продать только из-за цвета.

Она полюбила эту маленькую машинку, как только смирилась с ее внешним видом. Горбатый абрис автомобиля и его шустрость казались знакомыми, они напоминали ей собаку, которая когда-то была у Мернель.

Она навела порядок в трейлере, прошлась пылесосом по плетеному коврику, застелила стол чистой скатертью, сменила бумагу на полках в кухонном шкафу. Это была нетрудная работа. В старые времена она бы затолкала грязную бумагу в печку и сожгла. Электроплита не чадила и не покрывалась сажей, но над ней нельзя было высушить носки, в ней нельзя было сжечь старую бумагу, испечь хлеб, она не давала уюта. Да и обходилась недешево. И это называют прогрессом.

К девяти часам делать было уже нечего, разве что вязать. Ей было неспокойно. Шерсть цеплялась за шершавые пальцы. В трейлере было тесновато. Ей не терпелось совершить хорошую поездку, выехать на широкую дорогу, увидеть что-то новое. Трейлер был вполне уютным, но он ее ограничивал. Честно признаться, она скучала по фабрике.

Утро выдалось унылым. Небо напоминало старую лошадиную попону. Мрачные недели перед первым снегом. Ладно, она все же проедется на восток, несмотря на то, что, похоже, собирается дождь. Посмотрим, как далеко удастся уехать. Пусть «Жук» покажет, на что способен.

К полудню она добралась до Литтлтауна, усталая, мучимая жаждой. Минут пятнадцать искала какую-нибудь закусочную. У нее начинала болеть голова. Путешествие оказалось более долгим, чем можно было судить по карте. Небо тяжелело и хмурилось. Стакан имбирного эля не помешал бы. Может, еще сэндвич с курицей – пожевать, пока рассматриваешь карту. Ей по-прежнему доставляло удовольствие поехать куда глаза глядят, заказать что захочется и расплатиться собственными деньгами.

Она припарковалась перед закусочной «Коровий колокольчик», вошла, устроилась в кабинке с лакированными стенками, вытащила заткнутое в подставку для салфеток меню. На столе – крошки и пятна от кетчупа. Одна официантка облокотилась о стойку, другая сидит перед ней на табурете, курит и пьет кофе. Несколько других посетителей за столиками. Мужчина в рваной куртке чувствовал себя здесь, судя по всему, как дома, он сам подливал себе кофе из мутного кофейника, стоявшего за стойкой.

– Неторопливые, – пробормотала себе под нос Джуэл.

Наконец одна из девушек подошла и смахнула тряпкой крошки со стола.

– Чем могу?

– Я бы выпила стакан имбирного эля безо льда и съела простой сэндвич с курятиной – только курица, латук и немного майонеза.

– Белый или серый?

– Что?

– Курица на белом или на сером хлебе? – Она качнула бедрами и, обернувшись, посмотрела на напарницу. Джуэл знала такой тип людей, они встречались среди продавцов, официантов, официанток, кассиров – с пожилыми людьми они едва-едва, через силу сохраняли вежливость. Уделяли время, но разговаривали презрительно и небрежно швыряли товар на прилавок. Джуэл не сомневалась, что эта поставит эль так, что он расплещется по всему столу. Как пить дать.

Края хлеба заворачивались кверху, словно крыша пагоды, из-под них выглядывали увядший латук и мокрая серая курятина. Эль представлял собой сплошной лед, плавающий в разбавленной жидкости. Джуэл промокнула разлитую влагу бумажными салфетками и склонилась над дорожной картой. Встревожилась, увидев, что платная автодорога находится у дальнего подножия горы. Похоже, ей придется ехать на север, объезжая гору, еще миль шестьдесят. Когда официантка принесла чек – на доллар семьдесят пять, – она спросила у нее, нет ли более близкого пути к автодороге.

– К автодороге? Я даже не знаю, где она находится. Мелани, ты знаешь, где находится автодорога?

– Ведущая к горе Вашингтона, – подсказала Джуэл. – Та, что поднимается к вершине.

– Я бывала там, наверху, – ответила Мелани. – Там все в облаках.

– Как туда лучше всего попасть?

– Езжайте по сто шестнадцатой, потом сворачивайте на вторую, а с нее на шестнадцатую, это все, что я знаю. В любом случае отсюда это часа два езды.

– А нельзя ли как-нибудь срéзать, может, есть какие-нибудь объезды?

Первая официантка сказала:

– Во всяком случае, я о них никогда не слыхала. Где ты была вчера вечером, Мелани?

Мужчина в клетчатой куртке развернулся на табурете и спросил:

– У вас хорошая машина?

Небритые щеки, глаза – как маринованные луковки. Какой-то старый чудак.

– Да, хорошая, – ответила Джуэл, мысленно представив своего верного «Жука». – Я повсюду на ней езжу.

– Ну, если у вас хорошая машина и вы не боитесь проселков, срéзать можно, это сэкономит вам восемь – десять миль. – Он доковылял до кабинки Джуэл и склонился над картой. – Это лесовозный тракт. Забудьте о сто шестнадцатой. Глядите: едете вот сюда, потом по сто пятнадцатой, проезжаете Кэрролл, потом едете еще мили три, а потом начинаете смотреть направо. Там будет ряд сараев для техники – ну, не знаю, штук шесть или восемь, а после них – поворот направо. Вы туда не сворачивайте, но через полмили увидите другой правый съезд, это то, что вам нужно. Он срезает угол вот так и выводит на дорогу где-то здесь. – Его палец скользил по карте. – Это сэкономит вам миль десять. Если вы не боитесь проселочных дорог, – повторил он.

– По ним-то я в основном и езжу, – сказала Джуэл. – Благодарю вас за информацию.

– Я бы не стала следовать его совету, даже если бы мне за это приплатили, – заметила Мелани.

* * *

Было четверть второго, когда Джуэл подъехала к покосившимся сараям. Миновав первый поворот направо, стала смотреть на счетчик пробега, чтобы знать, когда проедет полмили. Ничего. Через одну и шесть десятых мили к юго-востоку ответвлялась ухабистая дорога. Она свернула на нее. Стоял полный штиль. Темное небо, жеваная полоса елей, а за ней – рваные контуры холмов, заросших ежевикой и сорными тополями, производили на нее удручающее впечатление. Она устала. Холод просачивался в кабину «Жука». Было, наверное, около четырех, и начинало темнеть, когда она подъезжала к вершине горы Вашингтона. Скорее всего, магазин, в котором продают стикеры, уже закрылся. Но она была так близко, что обидно было не попытаться. Это же приключение: почти в темноте въехать на самый пик горы Вашингтона. И потом спуститься обратно. Только бы дождь не пошел, подумала она, радуясь, что у нее новые тормоза.

Дорога становилась все более ухабистой и узкой, бледная щебенчатая нитка среди мрачного леса. Через милю или две она разветвлялась в форме буквы Y. Никаких указателей, определить, какое ответвление куда ведет, невозможно. Правая ветка выглядела привлекательней, и она поехала по ней. Безымянная дорога шла через мост, после чего петлями вилась вверх по склону; бесчисленные тропинки отходили от нее вправо и влево. Миля за милей дорога ввинчивалась в лес. Джуэл миновала лесопогрузочные площадки, допотопный зеленый трейлер с вогнутой крышей и парой оленьих рогов, болтавшихся над зиявшим дверным проемом. Дорога стала черной и в низких местах заполненной жидкой грязью. Грязь летела из-под колес и забрызгивала лобовое стекло. Щебенка закончилась. Она с трудом преодолела каменный уступ и выехала на дорогу, сложенную из уже подгнивающих бревен и ведущую через болото. Развернуться было негде. Теперь ей стало страшно, захотелось вернуться, но она могла двигаться только вперед. Застучали первые кристаллики ледяного дождя. В хвойной вырубке мелькнул лось. Маленькая машинка барахталась среди ям и кочек, перед самым выездом с болота она подскочила на одном из бревен и у нее отвалился глушитель. Просека – это уже нельзя было назвать дорогой – сделалась круче и превратилась в кошмарную каменную промоину. Джуэл не могла повернуть назад и почти не могла двигаться вперед.

Тонкий слой измороси покрыл лобовое стекло. «Дворники» тщетно метались по нему, лишь развозя мерзлую грязь. И наконец «Фольксваген» накренился вправо, забуксовал и застрял окончательно. Она выключила зажигание, вышла и, заглянув под днище, увидела, что оно село на большой камень. Ледяной дождь колотил маленькую машинку, шипел в хвойных зарослях. Чтобы снять «Жука» с этого камня, понадобится вертолет, подумала она. В кузове старого грузовичка валялся домкрат, но он исчез вместе с грузовичком. Впрочем, если бы найти крепкий шест, а лучше два, и подложить их под днище, может, удалось бы приподнять машину. Если, конечно, ей хватит сил. Она была решительно настроена попробовать. Был бы здесь Минк! Она вспомнила, как ярость придавала ему сил, чтобы продираться сквозь трудную работу и сквозь трудную жизнь. Сердце у нее бешено колотилось. Спотыкаясь, она побрела к вырубке в поисках хорошего, крепкого бревна. Одежда у меня для такого дела не подходящая, подумала она: отвороты вязаных брюк цеплялись за коряги.

Обломанные ветки, гнилые бревна, молодая поросль – ничего подходящего. Что может быть труднее, чем пробираться сквозь бурелом? Задыхаясь, она дотащилась до оврага, вдоль и поперек заваленного мертвыми деревьями и задушенного ежевикой. Там она увидела казавшееся достаточно крепким бревно, которое ей было под силу утащить. Она приняла позу, удобную, чтобы приподнять его. Ей удалось высвободить ближний конец, однако дальний придавливал ствол другого поваленного дерева. Джуэл дрожала. Нужно перебраться на другой склон оврага и постараться как-то вытащить дальний конец. Она понимала, что не сможет удерживаться на поваленных стволах вроде канатоходца на натянутой проволоке, как умел делать Минк, поэтому с трудом сползла в овраг и стала продираться сквозь заросли ежевики и гниль. Ледяной дождь сек ее. Было темно, от сгнивших корней шел смрад. Ветки хлестали по лицу. Но она продиралась вперед – семь, восемь футов, – сердце колотилось. Нацеленная только на то, чтобы добраться до противоположного склона, она не почувствовала ничего, кроме удивления, когда смертельный разрыв аневризмы положил конец ее путешествию. Рука, вцепившаяся в розги дикой ежевики, разжалась.

39

Лесовозный тракт

Ноябрьский дождь молотил по лобовому стеклу и стекал по нему потоками. Порывы ветра раскачивали машину, гоняли мокрые опавшие листья вдоль улиц. Молочный пар от дыхания Рея оседал на боковых стеклах, затуманивая блеск красного сигнала светофора и огни неоновой вывески «КИТАЙСКИ САД» (буква «й» никогда не горела), превращая их в разноцветные леденцы. Жужжавшая печка гнала теплый воздух в ноги. Он свернул на Хенри-стрит; в свете фар искрились падавшие с мокрых деревьев капли, бликовали тротуары. Вода, заряженная листьями, мчалась по сточным канавам, мокрая обувь прохожих словно огниво высекала искры-капли из асфальта. Окна его дома светились в темноте, как квадратики тающего масла.

Он въехал на дорожку, спускавшуюся к дому, выравнивая колеса вдоль цементных бордюров с обеих сторон обрамлявших росшую пучками траву, которая скребла днище машины. Сквозь оконное стекло виднелись красная занавеска кухни и Мернель, двигавшаяся вокруг стола, – вероятно, она разглаживала салфетки или раскладывала короткими рядками столовое серебро – как детей выстраивают перед объективом фотоаппарата.

Дверь разбухла от влажности, и ему пришлось дважды толкнуть ее, прежде чем она открылась. Мернель, стоя к нему спиной, в черных обтягивающих брюках, наклонилась, доставая из шкафчика под раковиной новую губку, и спросила:

– Мерзкая там погода?

– Отвратительная. Холодает уже. Сообщают, что к утру пойдет снег.

– Охотники на оленей обрадуются. – Ветер швырнул охапку дождевых струй в заднюю дверь. Кожух газового баллона задребезжал о стену дома.

– Да, им это понравится. Ужин скоро? Пахнет обалденно. Что это?

– Свинина, запеченная с кабачками. По-моему, подходит для сегодняшней погоды. И еще я испекла яблочный пай. А запах – это от корицы.

– Хочешь выпить? – Он повесил свою мокрую куртку на крюк возле двери, чтобы просушить ее. От Рея исходил горький аромат свежераспиленной древесины. Тапочки стояли в прихожей.

– Ну, может, бокальчик. Разведи побольше. – Она заглянула в раскаленную духовку и потыкала в свинину специальной вилкой. Рей включил маленький радиоприемник над раковиной – что-то латиноамериканское, исполняемое на трубе в сопровождении каких-то щелкающих звуков. Достал бутылку бурбона из пахнувшего сосной и специями шкафчика, где хранился сахар, а из холодильника – зеленую бутылку имбирного эля. Мернель выдвинула из морозилки лоток с кубиками льда.

– Только сегодня залила свежую воду, – сказала она, – так что у льда не будет старого привкуса. – Она подставила лоток под струю воды и держала, пока рычажок не издал легкий треск и кубики не высвободились с коротким ледяным скрипом. Рей встал у нее за спиной, прижав ее животом к краю раковины. Она почувствовала на затылке и на ухе его горячее дыхание, его губы прижались к ее шее, язык лизнул прядь волос.

– А-а-а, – пропел он. – До́ма! Как же я это люблю.

Искра горькой мечты о детях пронзила Мернель.

– Еще пятнадцать минут – и мясо будет готово. Там пять фунтов, так что останется и на то, чтобы завтра сделать пастуший пирог. – Она взяла у него бокал. Стекло было холодным. Лед позвякивал о стенки.

В гостиной Рей уселся в свое обтянутое искусственной кожей глубокое кресло, Мернель – на диван с богато шитой золотом твидовой обивкой. На полированном кофейном столике из карамельного дерева – блестящая вазочка с мятными леденцами, стопка журналов: «Лесной склад», «Моторные лодки» и «Ридерз дайджест». Сияющие фанерные панели лимонного цвета. Повсюду на стенах – фотографии осенних пейзажей в штампованных латунных рамках. В дальнем конце комнаты на столике – телевизор, развернутый экраном к дивану и креслу.

Рядом с диваном – застекленный шкаф; в нем – медвежья коллекция Мернель: стеклянные медведи, керамические, деревянные, бакелитовые, пластмассовые, из папье-маше, сделанный из теста и покрытый лаком мишка из Италии, соломенный – из Польши, мягкие набивные, сплетенные из прутьев и вырезанные из камня, медвежонок на металлической, с рычажком на задней поверхности музыкальной шкатулке, исполняющей «Мой дом среди полей». Она не знала, почему собирает их, говорила: «О, это что-то вроде хобби. Не знаю. Просто они мне нравятся». Рей привозил ей медведей отовсюду, куда бы ни ехал – со съездов лесозаготовителей в Спокане, Денвере, Бойсе, из-за рубежа: из Швеции и даже из Пуэрто-Рико и Бразилии. Можно сказать, что это он их собирал, а она расставляла на стеклянных полках. Ей приходилось любить их. И она их любила.

Рей включил телевизор. Голубой прямоугольник разбух в их сторону, и сквозь безнадежную пелену снега проступили скрюченные колеблющиеся фигурки. Изображение притягивало внимание, как языки пламени в камине. В половине девятого Мернель отправилась на кухню развести «Овалтин»[102] и нарезать пай, еще теплый, как тело спящего человека. Она расставила десертные тарелки, белые, с синей каймой и золотыми листьями, на подносе, налила в такие же чашки розоватый «Овалтин». На фоне бушующего за окном урагана в кухне уютно позвякивал фарфор, поцокивало серебро приборов. В гостиной Рей придвинул к дивану маленький столик, застелил его желтой скатертью. Она аккуратно поставила на него поднос. Они смотрели на мерцающем экране какую-то передачу, беззвучно отламывая вилками пай с корочкой и кремом. Вид пустых колен мужа рвал ей сердце. Если бы у них были дети, они сейчас укладывали бы их спать. Рей рассказал бы им сказку на ночь. «На ферме, на вершине высокой-высокой горы жила-была девочка. Звали ее Айви Солнечный Лучик Макуэй, хотя в окру́ге все-все звали ее просто Солнышко».

Когда передача уже заканчивалась, зазвонил телефон. Рей потянулся. Его острые локти выпятились под рукавами клетчатой рубашки.

– Если это кто-то с лесопилки…

– Я отвечу, Рей. Не сто́ит тебе никуда ехать в такую погоду.

Черная проливная ночь. Она сняла трубку, но он уже был на ногах, стоял в дверях и прислушивался. Гулкие голоса из телевизора сменились зловещей музыкой, на фоне которой суровый голос произнес: «…я полицейский… во время патрулирования…»

– Да-да, – говорила Мернель нервным голосом, каким всегда говорила с незнакомыми официальными лицами. Кто-то диктовал ей адрес. Она слушала, шаря рукой в поисках карандаша и бумаги. Он встал рядом, наблюдая, как она записывает номер и дорогу до какого-то города, находящегося в горах, милях в ста езды. – Ей семьдесят два года, она была полной, но теперь похудела, рост, кажется, пять футов пять дюймов, я не уверена. Она ниже меня. В очках. – Она помолчала, слушая, что говорил молодой голос. – Я раза два пыталась дозвониться ей вчера днем, но она не отвечала. В какое время? Ну, точно не помню, но как раз начинался дождь. Может быть, часа в три. Сегодня утром снова позвонила. Ее часто не бывает дома, поэтому я ничего плохого не подумала. Да. Да, я могу привезти ее фотографию, сделанную прошлой весной. Мы с Реем выезжаем немедленно.

Повесив трубку, она удивилась, что у нее не дрожат руки, прижала их к глазам, потом безвольно опустила и втянула воздух сквозь зубы.

– Звонили из полиции Нью-Хэмпшира. Какие-то охотники на оленей нашли мамину машину на бревенчатой дороге. Они думают, что она простояла там день или два – ее засыпало снегом, и вокруг – никаких следов. Ее телефон не отвечает, идут только гудки. Мистер Колерейн, шериф Колерейн, распорядился съездить к ее трейлеру и проверить, ее там нет. Нас они нашли через Отта. – Она набрала знакомый номер, не глядя, пальцы двигались сами, по памяти, и постояла, прислушиваясь к гудкам, представляя, как телефон звонит в пустом трейлере.

– Они говорят, что не знают, как машина вообще могла туда забраться. Она села на камень. Говорят, что там вокруг – только скалы, вырубки и болото, бульдозеру будет трудно туда проехать.

– Она пострадала?

– Они не знают, Рей. В машине никого нет. На сиденье осталась ее сумочка. В ней – деньги. Тринадцать долларов. Им нужно описание внешности, чтобы обзвонить мотели и больницы. Говорят, что там жуткий снегопад. Рей, какого черта она делала на лесовозном тракте в Нью-Хэмпшире, за Риддл-Гэпом? Наверное, какой-нибудь грабитель или кто-то еще хуже мог ворваться к ней, похитить и украсть машину.

– Оденься потеплее. Поездка через чертовы нью-хэмпширские горы будет очень трудной.

* * *

От восточного берега реки Коннектикут земля круто уходила вниз. Мернель сидела на краешке кресла, упершись руками в приборный щиток. В свете фар блестела черная дорога, на лобовом стекле метались «дворники».

– В последние месяцы она была странной, Рей. Помнишь, в августе вернулась домой, волоча прицепившийся к заднему бамперу чей-то почтовый ящик? Ведь он должен был страшно грохотать по дороге, а она сказала, что ничего не слышала. А потом, когда снесло мост, она пыталась переехать ручей вброд, и машина застряла в яме. В этой проклятой машине она была ходячей катастрофой. Она слишком стара, чтобы водить машину, Рей. И я собираюсь сказать ей об этом прямо, без обиняков.

Дождь щелкал по капоту, в каждой капле – льдинка. По мере того как падала температура «дворники» при каждом движении сметали со стекла снежные гребешки, оставляя среди ледяной корки лишь два прозрачных «веера», скребли и царапали его. Рей осторожно съезжал с дороги и руками снимал с «дворников» налипший обледеневший снег. Пока он это делал, черный лед обволакивал переднее стекло. Он отскребал его, но, не проехав и мили, был вынужден снова останавливаться и чистить стекло. Обогреватель ревел навзрыд, но только и мог что продувать лунный кружок чистого стекла размером с блюдце, это заставляло Рея ехать, низко пригнувшись к рулю.

Дороги не были посыпаны песком, и «ДеСото» скользил, задние колеса заносило даже при самом незначительном изгибе дороги. В горах их бросало из стороны в сторону. Никаких встречных машин, слепящих фарами, им не попадалось, но далеко позади Рей наблюдал в зеркале заднего вида какое-то медленно ползущее транспортное средство.

– Наверняка там, сзади, идет грузовик с песком, – сказал Рей. Они продвигались со скоростью двадцать миль в час, ледяной дождь словно осыпа́л их солью. В Джарвисе он сменился снегом.

– Ну, хоть небольшое послабление, – сказал Рей. Но колеса теперь буксовали в снегу, а «дворники» не могли разогнать кружившие снежинки. И все же он довел скорость до устойчивых тридцати миль.

* * *

Проснувшись в мотеле на горячих простынях, она по дыханию Рея поняла, что глаза у него открыты. В тесной комнате – пластмассовый стул впритык к двуспальной кровати, телевизор – было душно. У нее болела голова. Обогреватель был включен на полную мощность, и по силе воздушного потока она догадалась, что на улице очень холодно.

– Давно не спишь? – прошептала она.

– Вообще не спал. Только и думаю о том, что она может быть там, снаружи. Становится страшно холодно. – Он встал и потянул шнур жалюзи, на пальце сверкнуло обручальное кольцо. Планки жалюзи застряли под кривым углом. Огни во дворе мотеля расплывались в кристаллической дымке. На сильном морозе шел мелкий-мелкий снег. Там еще и ветер, подумал он. Сколько может продержаться при такой погоде даже тепло одетый человек, забившийся в какой-нибудь полый ствол или укромный угол? Согревает ли огонь выносливости старых женщин с ферм или они уходят быстро и легко?

– Что ты думаешь, Рей?

– Не знаю. Не знаю. Все это выглядит не очень хорошо. Но будем держать пальцы скрещенными. Может быть, кто-то пустил ее переночевать. Не волнуйся раньше времени.

– Рей, некому там пустить ее переночевать.

Он ничего не ответил, просто обнял ее длинными крепкими руками и тесно прижал к своей обнаженной груди. Его сердце громко стучало у нее в ухе, грудь вздымалась и опадала от теплого дыхания, от него исходил сонный ванильный запах.

– О, Рей, не знаю, что я буду делать… – Покоясь в его сладком объятии, она представила Джуэл в сугробе: одна негнущаяся рука вытянута вверх, другая лежит на груди, ладонью доставая до шеи, как будто она хочет вытащить из нее невидимую стрелу. Снег шуршит у нее в волосах и залетает в холодную ушную раковину.

– Бедная мамочка, – всхлипнула Мернель. А он гладил и гладил ее по мягким волосам, пока она не подняла голову навстречу его ласкающей руке.

К середине утра температура опустилась до минус пятнадцати. Острые, как лезвие ножа, заряженные снегом, шипящие порывы ветра резали лицо. Новая поисковая партия вышла в семь, с первым тусклым светом. Мернель позвонила Дабу в его флоридский офис. Связь была плохая, словно линию сковал лед.

Они сидели на пластмассовых стульях в диспетчерской и сходили с ума от бессилия. Пытались понять закодированные сообщения, прорывающиеся сквозь треск эфира. Мужчины входили и выходили. В комнате от холода стоял пар, пронизанный струйками дыма. Рей подумал о трубах под раковиной, там, дома, о том, что дом начинал выстывать.

– От того, что мы сидим здесь оба, – никакой пользы. А дома трубы могут замерзнуть. Может, мне вернуться и позаботиться о них, а ты останешься здесь? Я вернусь, как только управлюсь. А если обнаружится след, ты мне позвонишь и я тут же приеду.

На следующий, сверкающе-холодный день Рей вернулся, но Джуэл не нашли, а на третий – снова пошел снег. Поиски прекратили. Мернель и Рей, обдуваемые теплым воздухом из обогревателя, сидели в машине, уставившись на площадку заправочной станции, на краю которой стоял оранжевый «Жучок» Джуэл, с вогнутым по всей длине днищем, с оторванным глушителем, заляпанный замерзшей маслянистой жижей. По мере того как новый снег укрывал грязный металл, Мернель все уверенней сознавала, что больше никогда не увидит эту машину на ходу.

– Такая уж семья, – сказала она. – В нашей семье у всех была привычка исчезать. Все, кроме меня, ушли. Я – последняя.

– Не говори так, милая. Может, нам еще и повезет.

– Наше везение давным-давно исчерпано, Рей. С тех пор как в одночасье сбежал Лоял, пустая кровь бежит по нашим жилам. Черт его побери! Присылает свои проклятые открытки примерно раз в год, но никогда не сообщает, куда ему отвечать. Ты понимаешь, ведь он даже не знает, что папы больше нет! Не знает о сгоревшем коровнике, о том, что́ случилось с папой, что мама переселилась в трейлер, что мы с тобой поженились почти десять лет назад или что Даб разбогател в Майами. Не знает, что мама пропала. Только и знает что посылать свои дурацкие открытки с медведем. Сколько еще этих медведей нам предстоит увидеть? Почему он думает, что я хочу что-либо знать о нем? Плевать мне на его идиотские открытки. Что мне теперь делать? Разослать объявление во все газеты страны: «Всем, кого это касается: Джуэл Блад пропала во время снежной бури на Риддл-Маунтин в Нью-Хэмпшире. Не соблаговолит ли ее старший сын, от которого вот уже двадцать лет ни слуху ни духу, позвонить домой?» Это я должна сделать? Хорошо еще, что я знаю, как связаться с Дабом. Его адрес у меня есть. И мне не нужно ждать от него открытки.

Часть IV

40

Желчные пузыри черных медведей

Теперь все по-своему встало на свои места; существовали особые дороги и тропы, пересекавшие всю страну, по которым он мог передвигаться, но еще больше дорог было для него заказано. Закрыто навсегда. К настоящему времени он приучил себя обходиться малым и не желать многого. Шаткие подмостки его жизни зиждились на забвении. Непритязательный в еде, тощий, одинокий, беспокойный. Волосы почти сплошь поседели. Черт, почти шестьдесят!

Его «гостиными» были ковбойские бары, их у него насчитывалось не меньше тысячи от Аризоны до Монтаны: «Две серебряные пули», «Красная шпора», «Загон Кэла», «Маленький спорщик», кафе «Пятнистая лошадь», «Кормушка для лосей», «Приют конокрада», «Белый пони и его друзья», «Солнечный танцор», «Тусовка Бронко Билли», «Желтый вол», «Последнее пристанище», гостиница «Полынь». Он быстро находил в каждом свой уголок – обособленный столик возле распашной двери, ведущей на кухню, кабинку с треснувшей задней стенкой, табурет у стойки, который не вращался, поскольку резьба на нем сорвана.

Все эти места были одинаковыми и в то же время разными, с запахами отвратительного кофе, жареного мяса, пива, сигаретного дыма, вонючих тел, пролитого виски, мускуса, шоколадных батончиков, навоза, неисправной сантехники, свежеиспеченного хлеба. Во всех – одинаково затхлый свет, будь он тусклым или ярким, неоновым или – как в уединенном, всего на два столика «Моржовом клубе» на перевале Оунс – желтым светом керосиновой лампы. Тамошние звуки сделались для него домашними: музыкальный автомат, щелчки киев, хлопанье дверцы холодильника, скрежет ножек стула, разговоры, звяканье подбрасываемой монеты, скрип барных табуретов, шипенье нацеживаемого пива, лязг разболтавшихся дверных петель. А вокруг, словно лица родственников – мужские лица, худые, преждевременно постаревшие. Несколько девушек, рябых, с волосами телесного цвета, но в основном – мужчины с плоскими туловищами, отовсюду стекающиеся сюда на свои сборища, как лесные олени к солончакам. Некоторые совсем запаршивели. Следовало смотреть, кто садится рядом, иначе можно было подхватить «порточных крыс», или «шовных белок»[103].

Из двухостной толстопузой затянутой брезентом передвижной платформы баскских пастухов он соорудил фургон, который мог таскать на прицепе своего пикапа. Внутри – встроенная кровать, дощатый стол, который, когда не был нужен, складывался и прислонялся к стенке, удобная маленькая плитка. Сидел он на скамейке-ящике, набитом всякими пожитками.

Он любил, проснувшись утром, открыть заднюю дверь и посмотреть на дорогу, по которой проехал. Бэд-Рут-роуд. Вупап-Крик-роуд. Крэкер-Бокс-роуд[104]. В сельской местности фургон можно было завести куда угодно, отцепить и поставить на прикол. И где бы он ни стоял, остальная часть транспортного средства могла разъезжать как угодно далеко. Там, на большом расстоянии, он скитался один месяцами, обретя иммунитет против ощущения себя белой вороной, какое было свойственно сумасшедшим баскам, – их он иногда встречал, ковыляющих по улицам, сбрендивших от своей изоляции.

Он жил в ритме медленного движения. Весной, вернувшись с пушного аукциона, присматривал себе место. На всех ранчо имелись пасеки, к утренней выпечке подавали мед. По ночам приходили скунсы, тихонько царапались в ульи, пока из них не выползали сонные пчелы, которых они и поедали.

Лоял останавливался в каком-нибудь маленьком городке в Монтане или Вайоминге, или на пути к юго-западной пустыне; нужные сведения он получал в баре, завязав разговор о мехе и дичи с кем-нибудь похожим на овцевода. Ему больше нравились ковбои, но именно овцеводы с их истребляющими землю тупыми мохнатками больше всего говорили о койотах. Иногда ему попадался молодой семейный парень, он заходил к нему, видел детей, скачущих на своих лошадках или бегающих во дворе, веселых и красивых, как игрушки. Господи, говорил он себе, как приятно смотреть на детей. Прежде чем постучать в чью-нибудь дверь, он изучал местность, прислушивался к разговорам. Вокруг было полно овцеводов и слишком много отъявленных алкашей, но ему понравилось то, что он услышал о Джеке Саджине, и однажды вечером он поехал и постучал в его дверь.

Старр пригласила его в дом, угостила чашкой кофе и тостами с корицей. Он не ел тостов с корицей с тех пор, как уехал с фермы. Стараясь соблюдать хорошие манеры за столом, он все же подавился тостом.

– Надеюсь, вы не скажете, что мой кофе – бурда? – спросила она. – Мы только на прошлой неделе научились его варить.

Ему понадобилась минута, чтобы сообразить, что она шутит, – он не привык к женщинам, умеющим шутить, поэтому смеялся слишком долго и слишком усердно. Он сказал, что ищет место, где можно было бы заняться сезонной охотой с капканами.

– На койотов. Лис. Рысей.

Джек чуть сдвинул свой стетсон к затылку большим пальцем. Черные волосы на руках, рубашка с короткими рукавами, на манжетах пуговки, первые два пальца на левой руке – как барабанные палочки: в детстве отрубил топориком, остались две культяшки.

– Вы официальный охотник?

– Господи, нет! Я не истребитель, просто немного занимаюсь капканами, переезжаю с места на место, большого урона пушистой популяции не наношу. Беру свою долю – и двигаюсь дальше. На это и живу. Место оставляю после себя чистым, капканы убираю, снимаю все свои вешки, показываю результат хозяину земли, чтобы он сам увидел, в каком состоянии я «возвращаю» ему его угодья. Пока никто не жаловался.

– Я немного занимался охотой с капканами. Нелегкий хлеб.

– Когда приобретаешь навык, не такой уж и трудный. Дело привычки.

– Да. Что ж, не скажу, что я никогда никого к себе не пускал, но года два назад у меня были неприятности с парой так называемых охотников. Эти сукины дети всю зиму ели свежее мясо, а весной я недосчитался коров. Мне даже койоты не наносили такого урона. Эти парни использовали коровье мясо как приманку. Поэтому вы понимаете, что я хотел бы знать, как у вас поставлено дело.

– Обычно я паркую свой фургон в каком-нибудь приятном поселке, обустраиваюсь, обхожу участок в начале осени, после того как койоты уходят в горы на зиму, делаю письменные заметки, пока не почувствую, что знаю, кто где есть и в каком количестве. Мысленно провожу маршруты, готовлю капканы и распорки. Как только наступают холода, лучшее время для меха, я в деле – с ноября по январь. Для приманки использую кролика, скунса, всякие отходы, но никогда не стреляю для этого коров. Впрочем, койоты в этих краях теперь стали другими. Более смышлеными, чем раньше. На мертвую приманку не ведутся. Поэтому я ставлю пустые капканы на тропе к норе и обхожу свой маршрут каждый день. К февралю я заканчиваю – у койотов начинается линька, уже в конце января можно видеть, что цвет шерсти у них потихоньку меняется. Наступает февраль – и я ухожу. Везу шкурки на пушной аукцион в Виннипег или продаю через Fur Combine.

– Ну, что я вам скажу? Когда разводишь брамов[105], особых неприятностей с койотами не возникает. Я развожу их уже семнадцать лет – тут, в этой округе бледнолицых, меня считают чокнутым, трудно заниматься тем, чем не занимается никто из соседей, – и никогда койоты не унесли у меня ни одного. Я ненавижу всякую отраву и ненавижу тупиц, которых присылает правительство, они приезжают на государственные земли, истощенные выпасом овец, и травят все подряд – мы так потеряли чудесного пса, маленького бордер-колли. Отравился. Самый лучший пес из всех, какие у нас были, сообразительный, добродушный. Но против охоты и капканов я ничего не имею. Хотите поохотиться здесь с капканами – давайте. Я не знаю, сколько тут койотов, но скажу вам: я не из тех, кто считает, будто землю нужно полностью очистить от диких животных. Это я об овцеводах, потому что они больше не дают себе труда пасти свои стада. Просто выгоняют двести тысяч овец на волю, а потом, когда возвращаются не все, вопят: караул! Большинство из тех, кто разводит крупный рогатый скот, отлично знают, что койоты сдерживают популяцию грызунов, поедающих траву, пара койотов за неделю истребляет сотни мышей и сусликов. У нас земли́ – двадцать четыре акра. Всему места хватает. А они только и твердят, что здесь слишком много койотов и слишком мало места. Впрочем, иногда и ранчеры бывают сукиными детьми по отношению к родной земле, как говорит Фрэнк Клоувс.

Но Джек и Старр Саджин были хорошими ранчерами. Их скудная на вид земля вдавалась в национальный лес «Черное облако». Лоял вспоминал бурю с ледяным дождем, во время которой они с Деткой, когда та еще была с ним, ночевали в кухне у Джека и Старр. Он не мог припомнить почему – может, это было тогда, когда ему пришлось менять двигатель у своего пикапа? Дед Джека презирал приземистые фермерские дома и выстроил трехэтажный дом с башенками, мезонином, слуховыми окнами, резьбой в форме гирлянд вдоль карнизов – ни дать ни взять викторианский Огайо. Для такого высокого дома ветра тут бывали слишком сильными. После бури огромные, футов в двадцать, пласты льда, подтаивая и съезжая с жестяной крыши, загибались внутрь и вреза́лись в стены. Выбивали стекла. Ветер гнул деревья, размахивал их пышными ветвями, пока с них не слетала ледяная корка. Сосны под тяжестью льда обвисли, как шерсть у промокшей собаки. Капканы примерзали к земле. Однажды он видел, как койот скользил по блестящей ледяной поверхности, тупые когти были здесь бесполезны, и животное, чуя его веселье, выглядело униженным.

Светлых, с серебристыми крапинками койотов высоких равнин и сухих горных хребтов и чалых пустынных койотов он любил больше всего. Самое смышленое животное в мире, говорил он бывало, сидя в баре. Никто этого не отрицал.

– Его можно обмануть один раз, но дважды – никогда.

– Черт, койот чует запах выхлопа твоей машины на расстоянии ста ярдов с подветренной стороны через три дня после того, как ты там проехал. Зрение у них – как у орла, и им хватает мозгов, чтобы оставлять тебе издевательские послания на земле. – Бармен знал о койотах все. С конца барной стойки к нему прислушивался коренастый ковбой с бакенбардами койотовой масти. – Едят они все. Действительно все: дыни, траву, пшеницу в поле, маленьких домашних собачек, кузнечиков, земляных червей, скунсов. Да, скунсов, ты это знал? – Бармен наклонился к нему, причмокивая губами на каждом слове. – Койот способен и гремучую змею съесть. Даже после того, как она его укусила. Яд на него не действует. Если ничего другого нет, он ест кору и листья, опунцию вместе с колючками, ягоды можжевельника. Птиц, птичьи яйца, мышей, крыс, белок, сусликов, детенышей вилорогой антилопы, лося, оленя, черствые сэндвичи, дынные корки и прочие отбросы. Охотится на кроликов. Ест лягушек и уток, больших цапель и маленьких жучков. Не отказывает себе в удовольствии угоститься телятиной и ягнятиной, и если ты захочешь узнать, куда подевались твои фазаны и перепела, можешь не сомневаться, кто ими полакомился. А матерый старый койот может и собственных щенят слопать, если представится случай. Койот для охотника – катастрофа.

Коренастый ковбой с другого конца стойки уголком губ произнес:

– Да, слыхал я, что во времена, когда земля принадлежала индейцам, тут вообще не было никакой дичи, койоты хозяйничали как хотели.

– Это точно, – сказал бармен, не слушая. – Ты начинаешь отлавливать койотов капканами, а они в ответ – бешено размножаться. Ты ставишь капканы в песчаных промоинах – они уходят на плотные гумбовые[106] наносы, на которых никогда не остается следов. Будешь стрелять по ним с самолета, они нароют нор и, как только услышат самолет, попрячутся в них или перенесут охоту на то время, когда самолеты не летают. Мистер, здесь, на всем Западе, они – неистребимые хищники, машины для убийства.

Койот, маленький волк равнин, подумал Лоял.

За ненасытным аппетитом и хитроумием койотов он представлял себе их находящийся в постоянном движении мир: как они метят границы своих участков, как ухаживают, любят, взращивают семьи, играют в карты, ходят друг к другу в гости. Территории койотов – как государства. Почти тридцать лет он слышит тявкающие звуки их разговоров, ему кажется, что он даже немного понимает их язык, когда они по ночам сбегаются к местам своих воющих сборищ.

В каждом новом месте он ходил с картой и своей индейской книжкой, составляя схемы их пахучих меток, отмечая маршруты передвижений, высматривая следы на песке и в зарослях редкого кустарника. Он исписывал многие страницы заметками о летних и зимних ареалах обитания определенных кланов койотов, на которых охотился годами. Теперь индейская книга была в основном посвящена койотам – следам, которые он видел, оставленным на деревьях царапинам, экскрементам, которые он поднимал и разглядывал, что там внутри – зернистая красная мякоть опунции, жесткие волосяные катышки, темные мясные отходы, кусочки жучьих панцирей. Убийство для него ничего не значило, оно происходило одномоментно.

С земли Саджина он разглядывал в бинокль койотов на их большой «игровой площадке» среди песчаных отмелей. Молодые койоты, тявкая и лая, перепрыгивали через низкие кусты и катались по земле. Они бегали галопом, высунув языки, распаленные от возбуждения, с горящими желтыми глазами, поднимая фонтаны песка скользящими на поворотах лапами. Один бледный койот рыл песок, как барсук, а трое других оббега́ли его кругами, вдруг неожиданно поворачивая назад или отпрыгивая в сторону только для того, чтобы весело покататься по земле. Но пока он ходил, чтобы позвать Джека и Старр посмотреть на койотские игрища, койоты исчезли, а сильный ливень смыл их следы. Джек поднял глаза к небу, оценивая, сколько времени будет потеряно впустую, а Старр сказала в своей саркастической манере:

– Весьма познавательно, Лоял.

Старр он мог терпеть. Мог находиться вместе с нею в кухне, сидеть за одним столом, пить кофе, разговаривать, шутить так, как если бы на ее месте был мужчина. Она, возможно, ему даже нравилась. И ничего не происходило. Грудь не стесняло, и дышал он свободно, словно стоял рядом с Джеком, прислонившись к забору. Может, все кончилось? Может, эта из его проблем разрешилась? А может, все потому, что он стал старым, черт возьми, и Старр была стара – с кудрявыми белыми волосами и широкой улыбкой, но ее большая грудь, полные бедра и голубые глаза, обрамленные темными ресницами, оставались женственными и привлекательными. Это было совсем не так, как если бы она была сухой, как вобла, или мужеподобной. Сидя на кухне, беседуя, он мог даже представить себе, как укладывает ее на душистую траву и ложится сверху, но жар не поднимался у него в паху, и дыхание не перехватывало. Так, может, все позади? Грустное облегчение.

Шесть сезонов он ставил капканы на землях Джека, бо́льшая их часть, собственно, Джеку и не принадлежала, он арендовал ее у Бюро по управлению землями. Лоял изучил эти места так хорошо, что мог с завязанными глазами обойти все свои вешки по краям красных столовых гор, по горному гребню, до углового столба, от которого начиналась тропа, идущая вверх, и где койоты пересекали след от колес Джекова джипа, до дальнего конца каньона и даже до старых охотничьих засад, где туши крупной рогатой скотины или лося с вонью истлевали до костей и через два года от них не оставалось ничего, кроме памяти и белых костных осколков.

* * *

Однажды зимняя буря, захватившая ферму Джека, чуть не прикончила Лояла. Он вышел в сухой холод зловеще тихого декабрьского утра. Небо казалось грязным. Рыхлый снег пушился у него под ногами, поднимаясь до щиколоток озорной рябью, кружа по земле; вся равнина вздрагивала, словно крупное животное, мучимое дурными снами. Он колебался, наблюдая за растущими сугробами. Элбоуз, подвывая, с тоской смотрела на фургон. Он собирался сделать обход маршрута и вернуться к трем, в ранних зимних сумерках, чтобы пообедать в доме с Джеком и Старр. Он делал это раз в неделю, чтобы ощутить вкус другой стряпни. Старр иногда делала сырное суфле. Он мог съесть немереное его количество.

Достав из тюка снегоступы и пристегнув их, он двинулся в путь. Собака нехотя тащилась за ним, часто оглядываясь и начиная поворачивать назад каждый раз, когда он замедлял шаг или останавливался. Жутковато пульсировавший снег доходил ему уже до икр. В его шипящих вихрях он не видел собственных снегоступов, хотя Ревущая скала в полумиле впереди вырисовывалась ясно – желтовато-коричневый каменный уступ был защищен стеной столовой горы, как сигарета – ладонью курильщика, когда тот прикуривает на ветру.

На уровне лица воздух был мертвенно-неподвижным, хотя вихрившийся снег поднимался теперь до колен и от его мельтешни кружилась голова. Небо гудело, собака утопала в снежной пене. Он почувствовал, как что-то стало колоть ему ноги, и в тот же миг понял, что́ сейчас произойдет. Он слышал о ней годами, но никогда прежде не попадал в сильную низовую пургу[107]. Немного испуганный, он повернул назад. Элбоуз бежала за ним по пятам, наступая на задники его снегоступов. Он сам почти бежал, не отрывая взгляда от фургона, казавшегося серым горбом на фоне размытого неба.

Когда они находились менее чем в пятистах ярдах от фургона, поземка взвихрилась выше его головы и, сопровождаемая жутким завыванием ветра, стерла всю видимость. Ветер вдул ему в рот и нос воздух, начиненный ледяными кристаллами. Он ничего не видел. Снег облепил ресницы, набился в нос, бил его со всех сторон. Мир, исчезнувший из поля зрения, резко накренился. Он шаркал ногами, желая продвинуться вперед, но понимая, что неизбежно будет отклоняться в сторону от фургона, вопрос лишь – на сколько, на футы или дюймы. Он чувствовал, как собака наступает на пятки его снегоступов, и понимал, что она двигается за ним вслепую.

Неизвестно почему ему вдруг пришло на память, что Джек был не первым мужем Старр – до него она была замужем за хозяином молочной фермы в Висконсине, – что у нее есть взрослые дети во Флориде, в Ленд-о-Лейксе, которые никогда ее не навещают. Больше Лоял ничего не знал. Почему это вспомнилось сейчас? Ему нравился Джек.

Сколько времени потребуется, чтобы пройти пятьсот футов против ветра, дующего со скоростью шестьдесят миль в час? Фургон такой маленький. Это все равно что искать корзину объемом с бушель в океане. Собака не отрывалась от его снегоступов. Он не решался обернуться и прикрикнуть на нее из опасения сбиться с пути. Опустив голову, он шел вперед, одной рукой прикрывая рот, чтобы можно было дышать. Лицо у него онемело. Он протер залепленные снегом глаза. Внезапно между порывами ветра образовался секундный зазор, словно зверь остановился, чтобы сделать вдох, и сквозь поредевшую снежную пелену Лоял увидел фургон в сорока футах впереди слева. Он уже чуть было роковым образом не отклонился в сторону от него.

Лоял развернулся в правильном направлении, но не успел сделать и трех шагов, как белая мгла снова сомкнулась у него перед глазами, обрушилась на него и покачнула. Десять шагов. Элбоуз путалась у него под ногами. Он должен был бы уже быть на месте, но не был. Еще шаг. Еще. Он вытянул руки перед собой и в этот момент увидел боковую стенку фургона. Господи, как простые индейцы выживают во время снежных бурь в своих кожаных конусах?

Наконец внутри. Фургон мотало под визжавшим ветром. Он повесил снегоступы на заднюю дверь – с них капал таявший снег, подбросил в печку чурбачок. Налил воду в кофейник и, переступив через собаку, принялся молоть зерна. Выкусывая льдинки из передних лап, Элбоуз повиляла ему хвостом, и он наклонился, чтобы погладить ее узкую голову.

– Едва пронесло, девочка, – сказал Лоял. – Мы чуть было не прошли мимо чертова фургона и не уто́пали прямиком в Санта-Фе. Не случись того короткого затишья, мы бы и сейчас барахтались там, снаружи. К этому моменту, наверное, уже сооружали бы себе вигвам из двух снегоступов и молились.

* * *

Той весной он продал свои шкурки на аукционе по семьдесят долларов – по высшей цене. Его черно-бурые мягкие шкурки были превосходны: шерсть длинная, пушистая и блестящая. Пьер Фор, закупщик «Компании Гудзонова залива»[108], угостил Лояла выпивкой.

– Большие деньги, Лоял. Не знаю, чем ты занимался раньше, но твои шкурки чертовски хороши. Пейо тоже добыл несколько красивых лис и бобров. Ты видел его шкурки? Темно-рыжий чистый мех – красота. Что ж, орел мух не ловит, так ведь? Видал я тут, что предлагали какие-то юнцы, – овчинка выделки не стоит. Шкурки растянуты так, что потеряли всякую форму. У одного бобер выглядел как канадский гусь, так он вытянул ему шею, а голова – как комок. Напрасный труд. Эти сукины дети только создают помехи для настоящих звероловов. Но позволь мне тебе сказать, что тяжелые времена для звероловов скоро в любом случае наступят.

– Что вы имеете в виду? Снова упадут цены?

– Хуже, мой друг. Ты, может, за ветром и своими капканами не слышал ропот, но среди торговцев слухи ходят. И не прекращаются. Я – про защитников прав животных, тех, что против охоты с капканами и меховых шуб. Вот тебе пример. Пару недель назад в Чикаго группа этих ублюдков выстроилась у одного из шикарных магазинов и обрызгивала белой краской всех выходивших из него женщин в шубах. А в Нью-Йорке они маршировали взад-вперед перед скорняжной мастерской с плакатами «Убийцы» и «Только животные выглядят хорошо в меховых шубах». А есть еще такие, кто выступает против ногозахватывающих ловушек и капканов вообще. И это движение набирает силу. Стоит об этом подумать, Лоял. Если приходится доказывать, что ты прав, может, ты не прав? Думаю, грядут неприятности. Я бы встал в другие ряды, если б мог.

Поначалу он использовал с полдюжины разных способов. Иногда, например, идя по своему маршруту, с помощью костяного свистка издавал звук раненого кролика и подстреливал отбившегося от стаи молодого койота, прибегавшего посмотреть, что происходит, но его главным инструментом был стальной капкан номер три с двойной пружиной. К ноябрю все бывало готово – капканы вычищены, высушены и расставлены по местам. Обработанные воском перчатки, боковые кусачки, сапоги, бутылки с приманкой, проволока, струны, колышки, высушенные, измельченные и просеянные навоз, земля, песок, трава и ветки – все сложено в большом ящике на крыше фургона.

На четвертый год его охоты в угодьях Саджинов Старр изъявила желание пойти посмотреть, как он расставляет свои капканы. Он не торопился с ответом.

– Какого черта, Лоял, сколько еще сырных суфле тебе надо съесть, чтобы согласиться? – Они с Джеком рассмеялись. Лоял тоже рассмеялся, с запозданием и кисло.

– Нет-нет, просто, чем меньше запахов вокруг, тем лучше. Если бы был способ устанавливать капканы, не приближаясь к месту, я бы так и делал. – Тем не менее он позволил ей пойти с ним, после того как она пообещала оставаться на дороге и наблюдать за ним в бинокль. Он не подал виду, что она была первой женщиной, которую он подпустил к себе за последние тридцать два года.

– Ну вот, это будет пахучий столбец. Там, над кустами, под углом торчит скала – в бинокль ее можно рассмотреть отсюда до последней выбоинки – и ни один койот на милю вокруг не пройдет мимо, не пометив ее. Я собираюсь установить там два капкана.

Она наблюдала, как он натянул навощенные перчатки, надел на плечи короб с приготовленным инвентарем, отойдя от дороги на сто футов, выступил из сапог и сунул ноги в другие, которые достал из мешка с наскобленной в него мелкой почвой, листьями полыни и кроличьей травы. Рот закрыл марлевой маской.

Возле скалы он осторожно поставил короб на землю, из мешка, посыпанного изнутри золой, достал капкан, развел его створки, положил очищенной от всех запахов стороной вниз. Совком вырыл у основания скалы две ямки, такие, чтобы в каждой поместился один капкан, тщательно смел в сторону выкопанную землю. В дно обеих ямок вбил зубчатые деревянные колышки, на них насадил капканы и закрепил. Сверху опустил тарелочки, насыпал на краешки основания немного рыхлой земли, чтобы капканы не сдвинулись. Осторожно, но умело отрегулировал положение тарелочек тонкой веточкой, притрусил рыхлой землей сначала пружины, потом тарелочки.

Когда слой рыхлой земли, которой он присыпа́л ямки, сравнялся с ее краями, он аккуратно замел свои сооружения веточкой полыни. Потом сменил провощенные перчатки на другую пару, лежавшую в холщовом мешочке, привязанном снаружи короба, взял бутылку с приманкой, обмакнул в нее тонкую веточку и воткнул ее в трещину скального выступа ближе к земле; поверх всего взбрызнул скалу мочой койота, снова сменил перчатки и наконец, собрав все, привел капканы в настороженное положение и отступил назад, тщательно заметая пучком полыни углубления от своих коленей. Дойдя до места, где стояли его сапоги, он переобулся и засунул сапоги без запаха обратно в мешок с землей и травой.

– Господи, сколько возни!

– Это только базовая установка, но она необходима, если хочешь попробовать обмануть койота. Случалось, что они выкапывали мои ловушки, вытаскивали их из ямок, переворачивали, мочились на них и оставляли все это мне на память. Но обычно я ставлю капканы без приманки.

– А маска зачем? Ты в ней похож на грабителя, собравшегося на дело.

– Дыхание. Человеческое дыхание имеет запах. И на всем оставляет запахи, особенно если ты вроде меня наелся на завтрак бекона с луком. Хорошие трапперы не едят до тех пор, пока не закончат работу. – Ему нравилось все это ей рассказывать. Судя по всему, она хорошо понимала его.

– Раньше существовало не меньше дюжины способов ловли, одни лучше, другие хуже. Установка капканов в ямках – чертовски хороший способ, обманки – тоже. В первом случае можно использовать старую барсучью нору или выкопать такую ямку, чтобы она выглядела будто вырытая зверем, заложить в нее приманку – кусок крольчатины или что-нибудь из съестных отходов. Но я люблю закладки без приманки, потому что для того, чтобы они сработали, нужно знать повадки твоего койота. Ни приманки, ни пахучих жидкостей – только капкан, установленный именно в том месте, на которое – ты точно это знаешь – койот непременно наступит. Например, в одном месте у твоего забора, прямо у подножия плоского холма, там, где отломившиеся камни соскользнули вниз, есть маленькое углубление, и я замечаю крохотный пучок шерсти на нижнем ряду колючей проволоки. Земля в этом месте самую-самую малость примята. Значит, именно здесь по крайней мере один койот приноровился подныривать под забор. И это отличное место для пустой ловушки. Ловушки с приманкой, особенно если расположить их вокруг какой-нибудь туши, которой койоты в тот момент питаются, хорошо срабатывают, просто отлично. И их установка не требует особого умения. После того как правительственные трапперы и овцеводы стали использовать отравленную приманку, разбрасывая ее, как короли – монеты в толпу, койоты к приманке и не прикасаются. Ловил я койотов и с помощью искусственных древесных завалов, но чтобы их соорудить, требуется время, а еще беда в том, что такие завалы могут убить любого, кто под ними проходит, не только койотов, но даже собаку или маленького ребенка. Я потерял собаку под таким «буреломом», который сам же и соорудил года два назад. Детку. Ты помнишь Детку? Она у меня была, когда я только начал охотиться в ваших местах. – Старр кивнула. – Так что больше я этим способом не пользуюсь. Как и западнями – животное, которое в них попадает, умирает долго.

– Мне отвратительна сама мысль о том, что животное, попавшее в западню, ждет, когда ты придешь и убьешь его. Лоял, это ужасный способ зарабатывать на жизнь.

– Я привык. Занимался этим бо́льшую часть жизни. Я об этом даже не думаю. В любом случае траппер[109] – ангел по сравнению с овцеводами. Эти сукины дети отлавливают или стреляют во все, что движется. Я видел койотов, у которых челюсти были опутаны колючей проволокой, эти сволочи выкалывали им глаза, а потом отпускали медленно умирать. Думаешь, для койотов лучше, чтобы их травили эти парни, которых присылает правительство? Отрава – грязный и расточительный способ. Этот вонючий десять восемьдесят[110] убивает и других животных, потому что попадает в пищевую цепочку, и шерсть после него у зверя никуда не годится. Гнусный способ. Даже мышей нельзя травить. Ставьте мышеловки, но не разбрасывайте эту чертову отравленную приманку.

– Мы пользуемся мышеловками. Когда-то у нас был кот, огромный, полосатый – Бастер. Он отвечал за мышеловки. Мы их устанавливали и шли спать, а Бастер лежал поблизости, дремал, но одно ухо всегда держал начеку. Только мышеловка захлопнулась – он тут как тут. Хватал ее зубами, тащил к нам в спальню, прыгал на Джека, тихонько мяукал – с мышеловкой в зубах – и щекотал его по лицу мышиным хвостом, чтобы разбудить. – Представив себе эту картинку, Лоял расхохотался. – Так он просил, чтобы Джек вынул мышь и снова установил мышеловку.

– И Джек это делал?

– О да. Джек из тех, кто уважает чужие охотничьи права и очень услужлив, всегда готов протянуть руку другу. – Она посмеялась. – Да, старый полосатый Бастер. Будь у него маленькое натяжное устройство, он бы сделал себе состояние на мышиных шкурках.

– Ну, не знаю. По последним сведениям, цены на мышиный мех сильно упали.

Саджины были первой семейной парой, с которой он подружился, а Старр – его первой женщиной-другом. Сто раз ему приходило в голову спросить, есть ли у нее внуки. Он никогда не видел в доме никаких фотографий, но, с другой стороны, он и не бывал нигде, кроме кухни и гостиной. Хотя в гостиной есть пианино и каминная полка, а ведь именно на них и расставляют фотографии, думал он. Ему хотелось бы услышать рассказы о внуках и изобразить из себя этакого приемного дядюшку, если бы они приехали. «А это дядя Лоял, Элли, поздоровайся с ним». – И маленькая девочка, худенькая, с вьющимися рыжими волосами, подходит к нему бочком, застенчиво, шепотом произносит: «Здравствуйте», а он дарит ей крохотную кожаную куколку в два дюйма ростом, которую купил у индейца племени лакота – их делала его жена. Это была искусно сшитая из кроличьей шкурки куколка, одетая в белое кожаное платьице, украшенное малюсенькими бисеринками. На шее – ожерелье из кротовых коготков. Она помещалась в маленьком кожаном мешочке. Лоял носил ее в нагрудном кармане рубашки, и когда изредка доставал ее оттуда, чтобы посмотреть, она была теплой на ощупь, как живая. Старые мечты. Он сам не знал, какого черта таскает ее с собой повсюду.

* * *

Охота на землях Фрэнка Клоувса была совсем другой.

Ранчо Хай-Ло досталось ему по наследству – восемнадцать тысяч акров хорошо орошаемой долины, лежащей в горной чаше. Его дед приехал в эти места в качестве железнодорожного рабочего, но его младший сын получил работу на предназначенном для приема отдыхающих ранчо «Сторожка Гайаваты» в качестве ковбоя, ухаживающего за лошадьми, и женился на дочери мясозаготовщика с востока. В детстве у Клоувса было все самое лучшее, что и привело его к худшему. Он представлял себя только ранчером. Кем же еще ему быть?

Заснеженные вершины хребта Бигхорн, на склонах которого Клоувс владел правом выпаса, казалось, плыли на фоне неба на запад. В мягкой пойме сливались речки Свитхарт-крик и Сноупул. Выше по склонам рос строевой лес. Клоувс был болезненно одержим стремлением демонстрировать свою силу. Он женился пять раз, и вечно доносившиеся из двадцатипятикомнатного дома звуки стрельбы и битвы снискали его ранчо среди местных название «Буйное». Все в его жизни было не так, он словно притягивал к себе странных и опасных людей.

Однажды весной, раздосадованный тем, что наносы щебня забили на изгибе русло Сноупула, в результате чего сенокосные угодья на противоположном берегу оказались затоплены, он решил отсечь заводь и выпрямить русло. После того как бульдозер проработал одно утро, скорость течения в реке увеличилась, и за неделю река промыла себе новое, прямое русло, которое отсекло пять старых заводей, нанесла тонны щебня на луга Клоувса, а также выкорчевала и смыла две большие отдельно стоявшие рощи. Вниз по течению поток оказался стиснутым и затопил город Куизи. После того как штат предъявил Клоувсу претензии, тот усиленно занялся восстановительными работами, на которые ушли годы и сто тысяч долларов.

Его поголовье скота страдало от бычьих оводов, подкожных личинок, тимпанита[111], эмкара[112], актиномикоза, парши и укусов гремучих змей. Когда он нанял ветеринара для специального ухода за больным стадом, тот, проработав два месяца, объявил себя ковбоем-поэтом и перебрался в Монтану слагать стихи.

Ходили слухи, что третья жена Клоувса была трансвеститом.

В его владениях открыли скромный угольный пласт, но усилия по его разработке провалились, потому что нефть залила уголь, и газ заполнил шахту. От удара молнии случился пожар, повлекший взрыв газа, нефть выгорела, а уголь тлел под землей еще десять лет.

Не справившись с разведением крупного рогатого скота, он переключился на овцеводство. Поскольку ни за какие коврижки пастуха нанять не удалось, он предоставил овец самим себе. Вместе с овцами он обзавелся готовой ненавистью к койотам и уверовал, что его земля, как никакая другая, кишит ими сверх меры, что они стекаются к нему аж из Дакоты и Монтаны, чтобы изводить именно его овец.

Но Лоял никогда не считал Клоувса комическим персонажем.

Первый раз он увидел его в баре. Тот вошел в «Свалившегося замертво», выпил красного пива, попросил еще. Лоял наблюдал за ним краем глаза. Ему показалось, что он немножко похож на Муссолини – видимо, из-за слишком большой для его комплекции головы. Каштановые вьющиеся волосы, уже отступившие далеко от облысевшего лба. Мясистый нос. Подбородок – как покрытая щетиной подушка. Выпуклый лоб, мускулистый торс, все в нем было толстым и коротким, словно его расплющило какой-то тяжестью. Голова все время задрана кверху, как если бы шея была намертво зажата сзади.

– Интересуется тут кто-нибудь отловом койотов? У меня их – пруд пруди, самых породистых, какие только когда-либо топтали землю. – Туфли из змеиной кожи. Голос низкий и хриплый. Не дожидаясь ответа, он повернулся и вышел.

– Это что за морда? – спросил Лоял у любившего посплетничать бармена.

– О, это старина Буйный Клоувс. Когда начинал, у него было десять миллионов, но теперь осталось всего два или три. Сеет счастье направо и налево. Недавно стал разводить овец. Если его послушать, так самое большое разнообразие койотов во всех Соединенных Штатах живет именно на его земле.

Все лето официальные трапперы ставили у него капканы и ловушки, стреляли с самолетов отравленными пулями, разбрасывали отравленную приманку. Тушки, преимущественно молодых животных, сваливали гнить в старый щебневый карьер у реки. А те особи, которые выжили – более взрослые, сообразительные, хитрые, – подумал Лоял, уже знают все их трюки. А что, почему бы не попробовать? Просто так, черт побери. Надо связаться с Клоувсом.

* * *

– Ладно, – сказал Клоувс. – Ты в деле. Только одно предупреждение: держись подальше от северо-западного края, который уходит в горы. У меня есть проект, связанный с тем местом, и я не желаю видеть там никаких капканов. – Он подмигнул Лоялу, и тот предположил, что у Клоувса где-то там – плантация «веселой травки». Черт, койоты ведь тоже ее едят.

Но, даже не успев объехать охотничьи угодья, он уже знал: что-то здесь происходит. Когда его пикап со скрежетом взбирался по крутой горной дороге в ночные часы, где-то в отдалении слышались выстрелы. Собачий лай.

Субботний вечер в «Свалившемся замертво» был обычным субботним вечером. Около четырех пополудни парковочная площадка начала заполняться пикапами с оторванными глушителями и с собаками, спавшими на пассажирских сиденьях. Когда на нее въехал фургон-цистерна для доставки воды, покрашенный краской, оставшейся от ремонта бассейна, все собаки подались вперед с громким лаем. Лоял видел эту машину и раньше, она сновала вверх-вниз по горной дороге на ранчо Клоувса.

– Что за дрянь такую они возят в этом агрегате, что собаки с ума сходят каждый раз, как он въезжает на парковку? – спросил увалень, сидевший рядом с коренастым наездником. С отработанным изяществом они отъехали на своих табуретах к концу стойки. Мужчина, в этот момент вошедший в бар, являл собой человека-пирамиду со сверкающими желтыми глазами и коричневой бородой, разделенной надвое и скрепленной с обеих сторон тонкими прутками отожженной проволоки. На груди у него покоилось ожерелье из барсучьих когтей. Лоял учуял запах мускуса, гнилой приманки, голья[113], чего-то еще и сразу понял, что это траппер. Хотя был не сезон. Ни для койотов, ни для лис, ни для рысей.

– Мя-яу, – пропел увалень.

– Лев[114]? Господи, а что, может быть. От этого собаки вполне могут обезуметь.

– Не говори чего не знаешь, – сказал траппер и попросил виски с пивом. Получив свою выпивку, он подошел к Лоялу и сел напротив. Коренастый наездник хранил молчание.

– Я видел, как ты ведешь там разведку. Клоувс говорит, ты охотишься на койотов, да?

– Пока цены держатся. В начале сезона давали по семьдесят за штуку, но теперь скоро конец сезона.

Черт, ему совсем не хотелось сидеть с этим браконьером.

– Бери по сто, у тебя отличный товар. Цены падают, а мы живем в дерьмовом мире, где приходится вкалывать за двадцать центов в час.

– Это правда.

– А ты знаешь, что государственные трапперы все лето работали на этой земле?

– Знаю. Считай, что это своего рода вызов: хочу посмотреть, на что я способен в неблагоприятной ситуации.

– Неблагоприятной – это точно. Знаешь, почему эти парни уехали?

– Нет. Я думал, они просто закончили свою работу.

– Черта с два! Однажды Клоувс, от чего-то совсем одуревший, приехал и стал палить в них из ружья, приговаривая: «Я покажу вам, как убивать моих овец! Я смету всех вас, долбаных койотов, с лица земли!» Он их принял за койотов. Они, конечно, выглядели как шелудивые псы, но, черт возьми, всегда можно различить, что у них две ноги. Так что ты там гляди в оба. На него иногда находит. Зимой он, правда, там не околачивается, во всяком случае, так я слышал. Я сам провел там всего три месяца, так что с его зимними привычками не знаком. Говорят, он уматывает на зиму в Мехико, туда, где тепло. Хотел бы я иметь достаточно деньжат, чтобы тоже так делать, черт подери, а ты? – Он подмигнул. Коренастый наездник наблюдал за ними в зеркале. Лоялу пришла в голову нелепая мысль на его счет. Собаки надрывались как сумасшедшие.

– Ты не мог бы поставить свой фургон с подветренной стороны, чтобы дать нам немного посидеть в тишине и покое? – Бармен говорил вежливо, но в голосе слышалась настойчивость. Траппер вышел и переставил фургон за дом, но вернулся раздраженный, и Лоял подумал, что грядут неприятности. Он допил свой виски и пошел на выход. В дверях оглянулся и успел заметить, как коренастый наездник отвел взгляд, устремленный ему в спину. Перед сном он попробовал определить, что за запах исходил от траппера. Лесной куницы? Льва?

Нет, это был не лев.

* * *

Неделю спустя он сидел за столом и читал газету трехдневной давности. Бар был пуст. Бармен возился с банкой маринованных яиц: доставал их щипцами из нержавеющей стали и суетливо выкладывал в глубокое блюдо. Ветер с воем носился вокруг дома. Лоял шуршал страницами. Бармен открывал рот, только чтобы зевнуть.

– А вот и твой друг, – сказал он час спустя, заслышав нечто, чего Лоял не уловил. Запах выхлопа фургона он учуял только тогда, когда фургон показался в поле зрения.

– Я его знать не знаю. Первый раз в жизни увидел в прошлую субботу. И радости мне от общения с ним не больше, чем от общения с мокрым псом.

– Он захаживает сюда с сентября. Утверждает, что приехал из Мэна, плетет что-то насчет «Мэйфлауэра» и еще какую-то ерунду. – Фургон подъехал, остановился. Хлопнула дверца.

– А-а, глядите, кто тут. В прошлый раз сбежал от меня и пропустил все веселье. Мне – как обычно, Роберт.

– Вот, пожалуйста. Хочешь маринованное яичко?

– Я бы не стал есть этой вонючей гадости, даже если бы ты обмакнул ее в мед и обвалял в сахаре.

– Некоторым нравится. Да ты и сам съел их почти целую миску в тот вечер, когда мы тебя отсюда выкинули. Я собственными глазами видел, поэтому и подумал, что ты к ним неравнодушен. Хотя, может, без них ты будешь вести себя поприличней и нам больше не придется проделывать с тобой тот волшебный фокус.

– Эй, что было, то было. Лады? Я никогда не ищу повода к ссоре. – Он посмотрел на Лояла так, будто тот был ему братом, от чего Лоял почувствовал себя неуютно, поднял к глазам газету и сделал вид, что читает, хотя прочел уже ее насквозь, если не считать раздела «Сдается в аренду». Траппер сел у стойки, оттуда его запах ощущался не так сильно. Лоял подумал, что он, может быть, помылся.

Час спустя бар уже кишел завсегдатаями в больших шляпах, коренастый наездник сидел на табурете в конце стойки и в зеркале наблюдал за тем, что происходит у него за спиной. Какой-то человек – похоже, партнер браконьера – окликнул его по имени: «Сильвестр!» – и похлопал по спине. Этот был мельче и грязнее, с обвислыми усами, в комбинезоне и свитере с созвездием Ориона на груди, придававшим ему вид чудаковатого хиппи. Скошенный череп и искаженные черты лица вызвали в памяти Лояла старика Роузбоя и первобытный холод дедовского яблочного хранилища. Запах холодных свежих яблок пощекотал нос и медленно растаял. У партнера на голове была вязаная шерстяная шапочка лесоруба, которая смотрелась чужеродно среди окружавших ее стетсонов с заломленными полями и сапог на высоких каблуках. Даже на бармене Роберте была ковбойская шляпа. Несколько чудаков вроде Лояла носили механизаторские кепи с девизом: «Дир» мчится, как олень»[115]. Но шапочек больше ни одной. Партнер говорил с южным акцентом. Столешница покерного столика стояла прислоненной к задней стене. Несколько парней играли в бильярд. Лоял заказал стейк с пикулями и жареной картошкой.

Он насторожился, когда траппер сел за его стол, навалившись на него так, что сок от стейка перелился через край тарелки. Сукин сын понятия не имел о приличиях.

– Эй, ветеран, есть важный разговор.

– Важный для кого, для тебя или для меня? – спросил Лоял с набитым ртом.

– Я серьезно, как у тебя дела с койотами? Поймал уже хоть одного?

– Гм-м, – промычал Лоял.

– Да? Сколько? Три? Четыре? – К столу, волоча за собой деревянный стул, подошел партнер. Сел. Стул далеко выдавался в пространство зала.

– Двенадцать. А твое какое дело?

– Ну, не исключено, что и мое. Мы подумали, может, ты захочешь заработать реальные деньги, поохотиться по-настоящему, вместо того чтобы болтаться, как дерьмо в проруби, выискивая койотов. Мы хотели бы воспользоваться кое-какой полуквалифицированной помощью. Деньги немереные. – Он рассмеялся, а Лоял поймал себя на том, что отвечает шепотом:

– Ты о чем?

– Ага-ага! Только это секрет. Сэм, расскажи ему.

– Это прозвучит немного фантастично, приятель, но в Японии, Корее и Китае существует рынок некоторых веществ. Афродизиаков.

– Это что еще за фигня?

Разговор продолжался шепотом.

– Вещество, которое, как считают японцы, увеличивает их хрен и продлевает стояк на три дня. В смысле секса. Ты наверняка слышал. Вроде шпанской мушки, только шпанскую мушку они не хотят. Они хотят рог носорога[116]. Или молотые лосиные зубы. Или мазь из останков ископаемых саблезубых тигров. А еще желчные пузыри черных медведей. Да-да, медведь. Это его запах.

Пока партнер рассказывал, медвежий траппер Сильвестр согласно кивал.

– За все это они платят очень-очень-очень большие деньги. Плюс мы получаем рынок сбыта шкур. Мы делаем такие деньги, какие тебе и не снились. Работаем от Мэна и Флориды до са́мой Канады. Только вдвоем справляться трудно. У нас был еще один парень, но он соскочил и умотал на Гавайи. А нам нужен третий. Клоувс говорит, что ты хороший траппер.

Лоялу хотелось поднять голову и посмотреть в зеркало: наблюдает ли за их совещанием коренастый наездник.

– Черт, ребята, звучит заманчиво, только у меня мотор барахлит, не могу выполнять тяжелую работу. А медведи, похоже, – работа тяжелая.

– Тебе не придется делать тяжелую работу – только расставлять капканы. А с медведем мы справимся сами. Не так уж это трудно – просто располосовать, достать желчный пузырь и срéзать когти. Шкуру мы чаще всего просто бросаем. Времени нет. Так что шкуры, свежевание – это будет твоя доля.

– В свое время я раз-другой ставил капканы на медведя. Они весят фунтов по пятьдесят каждый, а это много. Кроме того, мне здешние места не нравятся. Я на следующей неделе уезжаю.

До того момента Лоял и сам не знал, что возвращается на ранчо Саджинов. Теперь придется уезжать сегодня же ночью. Эти двое – не из тех, кому можно отказать после того, как они выдали тебе свои грязные секреты. Он представил себе, как приезжает на пушной аукцион с двадцатью жалкими, лишенными когтей медвежьими шкурами. Разговоры пошли бы сразу.

– Спасибо, что обратились ко мне, но мне нужно идти. – Он протянул тарелку с недоеденным стейком бармену: – Можешь упаковать мне это в пластиковый пакет? Нам, беззубым старым псам, приходится жевать долго и тщательно.

Принимая пакет, он взглянул в зеркало на коренастого наездника. С ним ему тоже не хотелось иметь никакого дела.

41

Тропический сад

Даб, располневший, в льняном костюме, еще до восхода сидит возле бассейна в высоком плетеном кресле со спинкой в форме павлиньего хвоста, завтракает. Охлажденная «Мимоза»[117], дыня с опаловой мякотью, спрыснутая соком зеленого танжерина, деревенская ветчина и перепелиные яйца, прилетевшие из Японии, дьявольски крепкий черный кофе, заряжающий на весь день. Он выпивает двадцать чашек, пока у него не начинают дрожать руки.

Руки были спокойны, пока не позвонила Мернель и не спросила своим северным голосом, что он думает о том, чтобы захоронить мамино обручальное кольцо рядом с папой, потому что оно – единственное, что от нее осталось. Это хоть немного облегчит им душу. Она наткнулась на кольцо несколько недель тому назад, разбирая шкатулки и ящики стола, и подумала, что мама сняла его, когда папа…

– Конечно, почему бы нет? – ответил он.

Она прочла ему выгравированную внутри надпись: «ДСБ Навеки твой ММБ, 1915».

– По крайней мере, это хоть что-то, принадлежавшее лично ей и связывающее их вместе, – сказала она.

– Это верно, – согласился Даб.

Он любил отдающий гниением запах тропиков, жару, кондиционер включал лишь на самую низкую мощность. «Убавь ты эту штуковину, она напоминает мне знаменитое полотно Снеговика Фрости[118]«Зима на ферме». Как ты думаешь, за каким чертом я живу во Флориде?» – говорил он, смеясь.

Привлекательный мужчина, несмотря на раздавшуюся грудь, тяжелую челюсть и блестящую лысую голову. Клиенты подпадали под обаяние его улыбчивых глаз. Глядя на себя в зеркало, он все еще видел изящный рот. И, разумеется, у него были деньги – иначе откуда бы эти ухоженные ногти (на здоровой руке) и сшитые на заказ костюмы? И у него была Пала – или он был у нее. Пиратка, немного погрузневшая, носила бежевые или цвéта сурового полотна костюмы, а на шее – золотые цепи, унизанные медальонами и талисманами. Она была смышленей всех, кого он знал. Скрытная. Он подозревал, что она сделала аборт, но никогда не спрашивал. Ее детьми были теперь объекты собственности.

Всю себя она отдавала изучению рынка недвижимости, первоклассной недвижимости – не какой-то там продаже кондоминиумов или старомодных домов реликтам с севера, а научной оценке и исследованиям статуса архитектурных памятников, имела острое чутье на исключительную недвижимость, которая могла выйти на рынок в следующем году. Они с Дабом понимали важность сохранения тайны соглашений и предложений, знали, как разговаривать с шейхами, искателями политического убежища и мужчинами, имеющими деловые связи на юге. Эстетика! Достаточно было увидеть, что́ Пала сделала с рифом Опал-Ки. Все самые крупные журналы страны публиковали снимки выполненных под старину домов из ракушечника и садов-фантазий, спроектированных Бурле Марксом[119] и составленных из необычных растений.

Первый острый, как игла, луч солнца, проникший через дырочку в тенте, пробуравил льняное колено Даба. Бо́льшая часть недвижимости, которую владелец хотел продать при посредничестве «Эдема», никогда не выставлялась на широкий рынок; «Эдем инкорпорейтед» устраивал приватные торги, и в этом деле никто и близко к «Эдему» не стоял. У них с Палой был нюх на охраняемые объекты недвижимости, на уединенные острова, соединявшиеся с большой землей какой-нибудь единственной дамбой или мостом, на полуострова с единственной подъездной дорогой. Они прекрасно понимали клиентов, которым была нужна особая недвижимость. Хотелось бы ему, чтобы его так же хорошо понимали люди из налоговой службы.

Даб наклонил кофейник, в чашку дугой полилась струя черной жидкости. По другую сторону бассейна простирался сад с тенистыми убежищами, утренняя жара рикошетом отражалась от листьев, папоротники расходились по кругу арками, лепестки цветов еще не раскрылись. Пала могла спать до десяти. Сам он никогда не изменял привычке вставать рано. Проснувшись, выходил в сад, неся белую чашку в искусственной руке с идеальными пластмассовыми ногтями.

Эдем был здесь. Они больше не ездили на Зеленые болота. Аромат сада, густой, словно аромат растрескавшегося перезрелого плода, наполнял рот и горло. Встречный влажный воздух давил на грудь, ступни утопали в мягком мхе. Центром сада было баньяновое дерево. Ради этого древнего дерева с согнутыми коленями и вросшими в землю большими пальцами ног-корней, с ветвистыми руками кроны, извивами лиан и пышными цветами, со свисающей клочьями корой литого ствола и ее опадающими, опадающими, опадающими частичками он и купил эту усадьбу. Что-то привлекало его в запахе разложения.

42

Что я вижу

Вверх по склонам, к остроугольным вершинам холмов, грунтовая дорога после дождя – скользкая, как сопли, пейзаж – скрюченные скалы. Антилопы-дозорные всхрапывают, предупреждая стадо в лощине, стадо бросается наутек через россыпь низкорослых, как радужная трава, цветов. Дозорный ступает по ископаемым древесным стволам – окаменелым обломкам с еще виднеющимися годовыми кольцами, безжизненная кора инкрустирована оранжевыми лишайниками.

Древние слои песчаника волнистые, с доисторическими пещерами, промытыми водой в этом безводном нынче краю; от дна бывшего озера, вспученного желтыми конусами, все еще отражается цокот копыт, это мчатся Красный Конь, Красное Облако и Низкая Собака, великий и таинственный Бешеный Конь, Король Ворон и Дождь в Лицо[120], ископаемые зубы летят из-под копыт их лошадей. Неожиданно вырвавшись из ущелий, они с убийственными улыбками предстают перед потрясенными лицами Феттермана, Крука, Кастера, Бентина, Рино[121]. Он слышит ускользающие, сливающиеся воедино голоса, вихрями уносящиеся вдаль и исчезающие; крики, соединяющиеся, распадающиеся, замкнутые в вибрирующих гло́тках. Слышит ритм «Танца топающих» племени оглала, быстрого военного танца, завораживающего, приводящего в исступление, излучающего волны энергии, которая заряжает песчаник. Нужно только взять по камню в обе руки и бить ими друг о друга снова и снова, быстрей и быстрей, вдвое быстрей, чем бьется сердце.

Безумие. На прилавке универсального магазина в Стрики-Бэконе, штат Монтана, – коробка с разрозненными фотографиями пациентов психиатрической больницы в Фарго. Он просматривает их. Их все просматривают. Уголки снимков загнулись и засалились. Фотографии и описания психических расстройств: одержимость идеей воскрешения мертвых, депрессия, мастурбация, деменция. Индейское лицо – у него между пальцев. Гладко зачесанные волосы, но куртка сидит криво и покрыта грязными пятнами. Неподвижно застывшее лицо, черные глаза, суживающиеся к концам пальцы стискивают бухгалтерскую книгу. Хотя по виду это индеец, лаконичная подпись гласит: «Уолтер Хэри Чин». Ни голубых небес, ни стодолларовых купюр.

43

Скелет в задранном платье

Год из года Уиткин работал над усовершенствованием своего лагеря, рисовал эскизы застекленной террасы, гаража на две машины, еще одной ванной. Теперь в доме было больше комнат. Он планировал соорудить каменный очаг размером со сталелитейный горн. Рубил и складывал штабелями дрова. Построил дровяной сарай. Подумывал о сауне и бассейне, намеревался масштабно расширить патио и вымостить его плитняком. Действовал практично, внимательно изучал цены на пиломатериалы. Каждую весну менял грузовой пикап, отделывал его лакированными дубовыми рейками, на дверцах староанглийским шрифтом всегда было написано: «Вудкрофт».

Руки его окрепли и обрели силу, какой не имели даже в молодости. Тугие мускулы под старой кожей. Ладони затвердели желтыми мозолями, пальцы огрубели. Он мог бы быть плотником или работать на стройке.

Он говорил Ларри, что вынашивает мечту превратить свой лагерь в тихий приют после ухода на пенсию, может быть, приют для двоих, если он женится снова.

– Ты? Женишься снова? Ты – не из тех, у кого брак на первом месте. Ты женат на работе, Фрэнк. Если бы ты умел расслабляться, может, я бы тебе еще и поверил. А кого ты имеешь в виду, Минтору?

Ларри иногда привозил с собой женщин: Фриду, скульпторшу с густыми волосами цвета бизоньей шерсти; Дон, режиссершу-документалистку, готовившуюся к путешествию в Антарктиду; и Минтору, пышногрудую женщину – ровесницу Уиткина, которая занималась ксилографией и изображала в основном горилл на воздушном шаре. Да, вероятно, он подумывал именно о Минторе, женщине с небритыми стройными ногами, волосами, выглядывавшими из подмышек, и едкими замечаниями по поводу его плотницких трудов.

– Хочешь рисового пудинга? – спросила она однажды, открывая крышку корзины, набитой горшочками из городской кулинарии. А как-то раз привезла ему бронзовую дверную ручку-набалдашник с ободком из бисера и медную табличку, на обратной стороне которой была изображена женщина, стирающая в раковине корсет.

Крыша заброшенного фермерского дома, стоявшего ниже по склону, провалилась внутрь. Никто бы теперь не сказал, что там когда-то была ферма. Трейлерный городок широко разросся, по склону змеились ухабистые пыльные дорожки. Когда ветер дул с юга, Уиткин мог слышать рокот моторов и крики. Но на его высокой сотне акров дикий лес подступал еще ближе, деревья множились.

Ларри, погрузневший и утративший былую шустрость, говорил, что ходить по лесу стало трудней. Он отдувался и кашлял, поднимаясь по крутым уступам, которые добавляли лишние мили к дневному маршруту. Они бродили по лесу с ружьями, но редко стреляли из них.

– Фрэнк, я больше не могу. Никогда не думал, что так скажу, но я больше не могу совершать эти восхождения. Я слишком мало двигаюсь. Продавая картины, физически упражняться не приходится.

Они больше не были близки. Хотя оба притворялись.

Немногочисленные в лагере дубы мерцали листвой навстречу Уиткину, кусты и молодые деревца разных оттенков, казалось, выпрыгивали прямо перед ним из рыжевато-коричневой земли. Небо вибрировало, как туго натянутая кожа барабана после удара. Шаркая, он шел по траве цвета хлебной корки, по опавшим листьям цвета жженого сахара или обугленных писем, по ковру хвойных иголок, голову царапали корни, висевшие в воздухе там, где пласты почвы съехали вниз, обнажив их, сапоги скользили по бревну, перекинутому через ручей, – и так миля за милей, вдоль каменной стены, отклонявшейся к лесу и углублявшейся в него. Ларри все еще был нужен ему, чтобы показывать дорогу. Сам он не умел различать деревья, не мог определить направление ветра или лесных троп. Деревья беспорядочно наступали на лагерь. Колючие малиновые кусты прорастали под ступеньки.

Он принялся наводить порядок в природном хаосе. Волнообразная музыка леса, когда-то так ласкавшая слух, звучала теперь диссонансом, как неисправный громкоговоритель; однообразный гул, похожий на гул высоковольтной линии электропередачи, слышался у него над головой, когда он стоял в ожидании Ларри, который должен был загнать оленя, этот гул смущал его так, что он не услышал приближения оленя, лишь увидел промелькнувшую рыжевато-коричневую тень. Он никогда не хотел охотиться, делал это, только чтобы угодить Ларри, своему брату-незнакомцу.

Фрида была потрясена, когда Ларри, сидя в лодке Джека Кейзина на брезентовом палубном кресле, вдруг выгнул толстую спину, откинул голову назад, словно готовясь спеть какую-то арию, а потом перевернулся через подлокотник. Острый тромбоз коронарной артерии.

Через неделю после похорон Ларри Уиткин нанял Элвина Вайнила и его кузена, чтобы они срубили вокруг лагеря все эти скрипучие клены. Время стремительно наступало на него. Он поторапливал своих работников, обещая больше заплатить. Они расчистили большую открытую площадку. На ярком свете листья съежились, мох, спрятанный под ними, высох. Корчевальная машина вырывала корни из двухсотлетних объятий земли, взметая почву черными фонтанами пыли. Грейдер взрыхлил и разровнял землю, и Уиткин посеял на ней газонную траву. В его голове роились и другие проекты; ему приходилось спешить.

Оборудование для нового газона – газонокосилка, дождевальная установка, скарификатор[122], валки́ и косы – было свалено в гараже. Он планировал построить отдельный сарай для хранения инструментов, потом камин с дымоходом и пристройку из двух комнат и студии. Его сын Кевин обещал приехать на лето. Он учился на втором курсе университета, и у него не было работы на каникулах. Уиткин предложил ему сезонную плату за сезонную работу; добавляя вымученные фразы насчет того, что было бы хорошо узнать друг друга получше, он отдавал себе отчет в том, что обоим будет неуютно друг с другом. Нежные, как цветки мальвы, руки Кевина, казалось, годились лишь для того, чтобы карябать по бумаге и взбивать подушку.

В первый день Кевин работал без рубашки, притворяясь, будто не слышит предостережений Уиткина насчет солнечных ожогов и рака кожи. На следующий день он проспал все утро и вылез из спального мешка, только когда грохот пыхтящего генератора, электрической пилы и молотка достиг дьявольского уровня. Он ходил, согнувшись, и на все отвечал односложно. Уиткин снова его ненавидел. Он не узнавал в Кевине свою плоть. Не больше толку и от его сестры-близняшки, робкой, лишенной чувства юмора девушки в розовой блузке, которая безошибочно принимала ошибочные решения и теперь пребывала в Замбии, работая в Корпусе мира. Инстинктивная, непреложная любовь, которая связывает родственников через все поколения, угасла.

Они покрывали крышу инструментального сарая листами оцинкованного металла. Раскаленный от жары воздух дрожал. Кевин галлонами пил пиво, молотком работал беспорядочно, мочился прямо с крыши, не давая себе труда спуститься по лестнице. Солнце безжалостно жгло руки и грудь. Пот катился градом. Учуяв тягу Уиткина к мученичеству, Кевин покинул его на четвертый день.

– Я не могу тут больше корячиться. Сматываюсь. Лучше в преисподней уголь в топку бросать, чем заниматься вот этим. На кой черт ты так много строишь?

Этого они оба и ожидали. В их ссоре даже не было страсти. Просто вялая констатация взаимной неприязни.

После отъезда Кевина престарелый каменщик, с кожей серой, как сам камень, пришел и достроил дымоход. Уиткин нанимал и нанимал. Времени, чтобы сделать все, не хватало. Бригада плотников сколачивала каркас пристроек, клала бревна, вставляла стекла, тягачи медленно ползли вверх по склону, груженные гравием и песком, дерном и досками, гидроизоляцией, гвоздями, утеплителем, петлями и засовами, проводами, фонарями, гипсокартоном, шпаклевкой, краской. Спешка.

Когда с этим было покончено, Уиткин лично принялся за мощение патио. Кованые скамейки уже привезли, доставили пароходом из Южной Каролины в сосновых клетях, пахнувших смолой и лаком. Чтобы перетаскивать камни из старой стены у края леса на песчаное основание, пришлось использовать садовый трактор.

К стене он отправился очень рано утром. С неба сеялся голубой свет, экскаватор стрелял выхлопом. Камни, облепленные замысловатыми узорами лишаев и мхов, напоминавшими географическую карту, вываливались из стены с ревом и скрежетом, в стороны летели ветки и гнилые корни. Зубья ковша сбивали нежную желто-зеленую патину. Отрывались лохматые края континентов и островов, плещущие моря мхов сворачивались, показывая свою земляную изнанку. Уиткин чихал от листовой плесени. Неужели нет никакого спасения от этого зловония темного дикого леса?

Кладка из плоских маленьких камней. Ими он заполнит просветы, когда уложит большие плиты. Круглые и неровные пойдут на щебень.

Он освободил большой квадратный камень с черными краями толщиной в четыре дюйма и аккуратно обтесанными углами. Обмотал его цепью и потащил трактором к дому, оставляя за собой глубокую рытвину. На месте перевернул, чтобы осмотреть с другой стороны. На темной поверхности виднелся цветок из белой плесени с расходящимися от середины паучьими лучами, который напоминал картинку взрыва галактики. Раздавленные паучьи коконы. Он снова перевернул камень чистой стороной вверх и с помощью лома загнал его на место.

Все утро он провозился, чтобы плотно уложить камень на песчаную основу, которая имела небольшой уклон. Была бы у меня дюжина таких камней, как этот! – мечтательно подумал он. В надежде найти еще хотя бы один такой же, он снова отправился к стене.

Камень закрывал углубление, забитое листьями и шелухой от семян, видимо, здесь было старое мышиное гнездо. Он наклонился, стал рукой выгребать листья и вдруг в испуге отдернул ее, нащупав контуры черепа.

Ларри! – мелькнуло у него в голове. Каким-то образом Ларри вылез из могилы на кладбище в Бронксе и переместился под стену.

Но это был не Ларри.

Он осторожно, понемногу стал вынимать листья, пока его взгляду не открылся скрюченный скелет. Безупречные зубы скалились в улыбке, но не хватало мелких костей рук и ног. Правой руки не было вовсе. Сохранившиеся кости руки и ног, с прогрызенными мышью ямками и канавками, стали коричневыми от лиственной грязи. Подошва от туфли, загнутая и скрученная, лежала отдельно от каблука в малом тазу, словно оболочка эмбриона. У него за спиной продолжал вхолостую пыхтеть трактор.

Могила первопроходца. Жена какого-нибудь раннего переселенца, измученная деторождением, или, возможно, оскальпированная и убитая индейцами, или погибшая от тифа, пневмонии или родовой горячки. Склонившись над холодным уединением ее могилы, он невнятно пробормотал:

– Бедная женщина, интересно, кем ты была?

Из уважения к покойной он очистил углубление от многолетнего тлена, подтащил камень обратно к стене и вставил на прежнее место. Он не хотел осквернять могилу.

44

Коренастый наездник проклинает судей

Семью месяцами позже Лоял увидел коренастого наездника на северо-западе Нью-Мексико, в «Белом пони», тот сидел у самого конца барной стойки, уставившись в зеркало, на нем была та же самая одежда, черепаховые губы обхватывали край пивной банки. Лоял сел рядом и посмотрел в зеркало.

– Ну что, поймал ты тех парней?

Коренастый наездник выглядел паршиво: глаза воспаленные и красные, грязь глубоко въелась в огрубевшую кожу вокруг шеи. Руки дрожали. Впрочем, сам Лоял тоже выглядел неважно. Коренастый посмотрел на него и поморщился.

– Ловец койотов, будь я проклят? Какого дьявола ты делаешь тут?

– У пустынных койотов шерсть другого цвета – рыжее, ближе к каурой. Мне нравится переезжать с места на место, ставить капканы на разных зверей. Вроде сезон запрета охоты на медведей давно прошел?

Коренастый наездник застонал.

– Чертов бедлам.

– Должен сказать: удивительно, как ты догадался?

– Сорок человек вкалывали как ломовые лошади, на той операции почти три года. Флорида, Вайоминг, Мэн, Монтана, Северная Каролина, Нью-Йорк. У нас все было: слайды, видеозаписи, фотографии, свидетели, признания, улики. Двести желчных пузырей черных медведей, упакованных для переправки морем, склад, забитый шкурами, пара коробок когтей, мы имели фотографии, где они были засняты со своими собаками, снабженными радиоошейниками, снимки гниющей кучи медвежьих скелетов, у нас были показания японских покупателей и посредника – страхового агента из Коннектикута. Шестьсот страниц показаний. Мы получили рецепты их снадобий – бобровый жир, бобровая моча, ондатровый мускус, масло асафетиды[123] и мед. Знаешь, сколько стоит желчный пузырь черного медведя на восточном рынке? Пять кусков в долларах. Когти – еще тысячу. У японцев денег как грязи, им плевать, сколько это стоит, лишь бы заполучить. Умножь двести желчных пузырей на пять кусков за каждый, и поймешь, о каких серьезных деньгах идет речь. Дороже кокаина. Желчные пузыри приносят денег больше, чем кокаин! Мы говорим о миллионах долларов. И еще четверть миллиона за когти. И все это мы знаем точно. У нас есть все гребаные признания! Это самое крупное расследование, касающееся охраны дикой природы, какое когда-либо проводилось. Все штаты работали совместно, что само по себе уже чудо. – Желваки так и ходили на скулах коренастого наездника.

– И что случилось? Они удрали?

– Удрали?! Проклятье, конечно, они не удрали! Ну, может, одному-другому и удалось смыться, но совсем не многим. В воскресенье в пять часов утра мы предприняли скоординированные облавы одновременно в трех штатах и взяли одиннадцать человек: охотников, одного посредника и троих закупщиков. Те двое мерзавцев, которые сидели с тобой за столиком, так напились, что еще не отошли от похмелья. Они решили, что мы желаем получить еще медведей, все вопили, где, мол, их фонари, и не понимали, к чему тут наручники. – Он залпом заглотал полкружки пива. – Да, мы их поймали, – добавил он голосом, полным горькой иронии.

– Но ты, кажется, не слишком счастлив. Я-то думал, такая успешная операция должна вызывать гордость у человека закона.

– Да, так и следовало бы подумать. Но успех определяется окончательным результатом. А знаешь, где теперь весь этот сброд? Все эти подонки до единого?

– И где же?

– Там же, где они были год тому назад. И занимаются тем же самым. Нелегально отлавливают медведей, вырезают когти и желчные пузыри, продают японцам и сколачивают себе целые состояния. А знаешь почему? Знаешь, почему весь наш колоссальный труд пошел коту под хвост? Из-за судей. Проклятых, двуличных, самодовольных, тупых, эгоистичных, высокомерных, невежественных и дурных судей, которые не отличают собственную задницу от пончика с повидлом. Тебе будет интересно узнать, что каждый из этих вонючих уголовников, которые тогда сидели с тобой, получил всего лишь сто долларов штрафа за «занятие таксидермией без лицензии». Они с издевательской ухмылкой отслюнили по сотне от рулона размером с ляжку. Самое суровое наказание получил парень из Северной Каролины. Пятьсот долларов штрафа и тридцать дней тюремного заключения условно за «охоту вне сезона». – Некоторое время он пил молча, глядя на Лояла в зеркале. – Судьям кажется, что это забавно. Они ко всему этому не относятся всерьез. Вот в чем беда. Они не понимают. И – им – все – равно. Нам предстоит на своем веку увидеть, как черные медведи исчезнут с лица земли.

– Ну а что ты тут делаешь?

– Тут? – Коренастый наездник рассмеялся. – Да, в общем, то же самое. Только теперь это не медведи. Не знаю, зачем я все это рассказываю профессиональному трапперу. Мне бы тебя выслеживать надо. А может, лучше самому купить кучу капканов и начать охотиться? Этот нелегальный бизнес приносит такие деньги, что удивительно, как это кто-то еще остается на законной стороне. Уже есть несколько правоохранителей, поменявших сторону. Они знают все трюки, все ловушки, все выходы и делают хорошие деньги. Месяца через два я бы разбогател. Мог бы вернуться домой, к жене и детям, построить бассейн на заднем дворе и ездить на «Мерседесе», вместо того чтобы работать под прикрытием на каком-нибудь чертовом ранчо, изображая из себя разнорабочего.

– У тебя есть дети?

– Да, есть. Двое. Я редко вижу их, но разговариваю с ними по телефону три-четыре раза в неделю. Парень – наш геморрой, мечтает стать рок-звездой, целыми днями визжит и воет в гараже, а дочка, Агги, шестнадцати лет, вся в феминизме – права женщин и все такое прочее.

– У тебя есть фотографии?

– Нет. – Вид у него стал подозрительный. Наверное, опасался, что злонамеренные трапперы попытаются опознать его детей по фотографии и выяснить их имена. Уже бывали случаи, когда детей похищали. Откуда ему знать, что на уме у этого ловца койотов?

45

Одинокая

Свернув с шоссе и двигаясь параллельно Джекову забору, он отметил, что теперь ранчо выглядит иначе. Прежде всего из-за самого́ забора – на полмили тянулась «овечья» ограда из проволоки прямоугольного сечения. С каких это пор Джек разводит овец? Он посмотрел вдаль, на рыхлокустовое пастбище. Там не было ни одного из Джековых браманов, правда, и проклятых овец тоже не наблюдалось. Вот что бывает, когда пропустишь один-два сезона. Все меняется.

Входная дверь открылась, не успел он выключить мотор. На пороге стояла Старр, безвольно опустив руки вдоль туловища ладонями наружу. Ее лицо искажала страдальческая гримаса, и, еще из машины увидев на нем мокрые следы от слез, Лоял все понял.

Едва он обогнул капот машины, как она, сбежав по ступенькам, бросилась ему на грудь. Он обнял ее за плечи и прижал к себе. Она оказалась так близко, что он чуял запах махорки, различал желтизну ее глазных белков, крупные поры на щеках, – слишком близко, чтобы увидеть лицо целиком, поэтому ему хотелось отстранить ее, отвести обратно на крыльцо, но он продолжал стоять, вдавив пальцы в ее мясистые плечи и сосредоточившись на том, чтобы не потерять самообладания. Все вокруг перестало существовать. Он не мог думать ни о чем, словно рассудок его разлетелся на части. Она почувствовала его шок, отстранилась, отошла к крыльцу и остановилась там.

– Я теперь совсем одна, Лоял. Джек умер. – Всхлипнула, уткнувшись в носовой платок. В уголках ее губ застыли соленые слезы. – Я бы тебе сообщила, но не знала, как с тобой связаться. Мы не знали, где ты, – с упреком. Она прикурила сигарету, бросила спичку на землю. Он откашлялся.

– Что случилось? С Джеком. – Его ладони все еще хранили ее тепло. Но, произнеся имя Джека вслух, он восстановил душевное равновесие и повторил его еще раз.

– Это случилось в мае. Черт побери. Он был в порядке, Лоял, в полном порядке. – Слезы начали высыхать. – Его ничего, совершенно ничего не беспокоило. Он всегда был здоровым человеком, иногда только спал по ночам плоховато. В тот день очень рано утром он пошел поговорить с Руди насчет строительства скотопрогона[124] и скотозащитного ограждения на участке, они собирались в Шайенн за материалами. Когда он вернулся, кофе уже был готов. И вдруг у него началась икота. Я посмеялась и предложила ему выпить воды, чтобы избавиться от нее, прежде чем пить кофе. Он выпил, и икота на несколько минут прекратилась, потом я налила ему кофе, икота началась снова и продолжалась на протяжении всего завтрака. – Из-под ступенек крыльца наполовину выглядывал пустой мешок для зерна. Она говорила, уставившись на него, будто заранее отрепетировала свою речь. Слова лились безо всякой интонации. – Сначала мы смеялись, но скоро стало не до смеха, он почти не мог есть. Мы испробовали все известные домашние средства: дышать через пакет из грубой оберточной бумаги, пить воду, согнувшись, съесть кусочек сахара, обмакнутый в бренди, потом он выпил стаканчик виски, потом еще воды, я пыталась испугать его, неожиданно выскакивая из-за угла и хлопая в ладоши. Наконец он решил ехать, сказал, что поездка в Шайенн отвлечет его от проклятой икоты, ну а если она все равно не пройдет, он поедет к врачу.

Она изменилась, подумал Лоял. Как-то потускнела, не было больше живых остроумных ответов, быстрых движений. Она стала неловкой, как корова.

– Вернулись они около трех. Кузов грузовичка был набит материалами для изгороди. Я выглянула, увидела, как отъезжает Руди, и сразу поняла, что дело плохо, потому что заметила, как профиль Джека вздрагивает каждые несколько секунд. – Она начала изображать, как Джек, сидя в машине, дергается по какой-то злой воле собственного тела. – Вернулся он, продолжая икать, но с каким-то выписанным врачом лекарством, которое должно было успокоить икоту, думаю, это были снотворные таблетки. Джек принял их, но – можешь себе представить? – все равно икал всю ночь, даже находясь в полудреме под действием лекарства. Мне пришлось перебраться в гостиную на диван, потому что кровать страшно сотрясалась при каждом его спазме, но потом я испугалась за него по-настоящему: вдруг он заснет глубоко и проглотит язык или еще что-нибудь случится? Так что я встала и всю ночь пила кофе, чтобы не спать, ходила взад-вперед и прислушивалась к этому проклятому «ик-ик-ик».

Словно впервые заметив, что вокруг крыльца выросли сорняки, она принялась выдергивать их, бросая тут же на месте.

– Наутро он был настоящей развалиной, почти не мог говорить, лицо стало серым, он был не в состоянии удержать что-либо в руках. Он так страдал, Лоял! Я позвонила врачу, и тот сказал: «Везите его ко мне». Я отвезла, его положили в больницу, испробовали на нем чертову уйму всяких способов лечения, снова пытались усыплять – ничего не помогало. Не помогало абсолютно ничего! Я не могла поверить, что такое возможно. Чудеса современной медицины способны дать человеку новую внешность с помощью пластической хирургии и даже новую жизнь, пересадив ему сердце, легкие, пришив новую руку. И они не могут справиться с икотой?! – орала я на докторов. – Мне кажется, Джек уже тогда знал, что ничего не поможет. Он сказал: «Старр, все, выпал поршень из цилиндра». Это были почти что последние его слова. Он дожил до следующего утра, а потом у него просто остановилось сердце. Казалось, что он даже хотел умереть – только бы остановилась проклятая икота.

Лоял собирался вернуться в машину и поскорей уехать, но Старр повела его в кухню, стала хлопотать, доставая из шкафов и холодильника муку, яйца, отмеряя ингредиенты мерной ложкой. Ее разговор вертелся вокруг того, что она делала: конечно же, он должен остаться на ужин, это будет не сырное суфле, но даже лучше, киш[125], дождя давно не было, что она теперь будет делать… О Джеке они больше не говорили.

– Я подумываю: не начать ли мне снова петь? Спорим, Лоял, ты не знал, что раньше я пела.

– Нет, не знал. – Его отражение в стальной миске на столе: лицо расплющенное и вытянутое по краям, рот – резиновая лента, завязанная на затылке, поля шляпы – как блюдо для пирога.

– Да! Я, бывало, пела в перерывах между заездами на родео в Шайенне. Конечно, это было очень давно – пятнадцать, восемнадцать лет назад. Но можно начать практиковаться. Ах, это было так весело: толпа народу, привлекательные мужчины. Я и с Джеком познакомилась там, на родео. – Она взбивала венчиком расплавленное масло с мукой. – Господи, надо же чем-то заняться.

Он не знал, как говорить с ней. Раньше она была женой Джека, ее роль была вполне определенной. Теперь это была женщина, которой он никогда не знал, – она плакала, говорила о том, что надо что-то делать, пела. Женщина, одинокая женщина – что ей сказать, черт возьми?

– А что это за овечья ограда там, у поворота? – Он старался изобразить, будто действительно хочет это знать. Проклятье, он действительно хотел это знать.

– Ах это! Видишь ли, Джек оставил меня не слишком хорошо обеспеченной деньгами. У него, как у большинства ранчеров, земля была богатой, а казна бедной. Конечно, он не ожидал, что умрет так внезапно. Я должна была что-то делать. Попыталась найти покупателя на браманов. Но никто в окру́ге и слышать о них не желал. Вот когда поймешь, кто тебе друг, Лоял. А ведь все друзья Джека – ранчеры. В конце концов приехал какой-то парень из Техаса и купил их. Перед тем я написала мужику, у которого Джек сам их когда-то приобрел, и он прислал этого парня. Так что браманы вернулись туда, откуда пришли, – в Техас. – Она раскатывала желтое тесто пустой винной бутылкой. Из-под стола вышла кошка и подъела упавшие на пол обрезки. – Я на этом ничего не заработала. В сущности, даже осталась в убытке. Потом Боб Эмсуиллер спросил, не сдам ли я ему в аренду часть ранчо под пастбище для овец. Для летнего выпаса. Пообещал, что его овцы не слишком стравят мне луг. Вот он и поставил ограду.

– Я не видел там никаких овец.

– Да. – Шея у нее была красной – видимо, от жара, исходившего от плиты. Плита стояла высоко, от нее шел запах чего-то подгорелого. – Он не заплатил того, что обещал, поэтому я велела ему забирать своих овец и уматывать. В этом году – никаких овец. Он тоже сказал, что платить не будет, что с меня достаточно ограды, я, мол, должна радоваться, что она у меня осталась. После того как я отказала ему в аренде, как-то ночью по дому кто-то несколько раз стрелял. Разбили окно в свободной комнате. Женщине, если у нее умер муж, надо хорошо знать, что у нее за соседи. Они меня всегда считали здесь чужой.

– Значит, ты понесла потери на продаже скота и ничего не получила от сдачи земли в аренду?

– И это только начало. Придется продавать ранчо. Я знаю, Джек любил это место, я тоже, но больше не люблю. Это они виноваты. – Она старческим, заплывшим жиром, поросшим пушком подбородком указала в сторону соседей. – Я хочу сделать что-нибудь с остатком своей жизни. Если продам ранчо, смогу уехать отсюда. – Она залила сыр с беконом яичной болтушкой и поставила пирог в печь. Повернулась к нему. Бог знает, что она увидела. Она играла в своем собственном кино.

– Хочешь послушать, как я пою, Лоял? – Голос вдруг сделался бодрым и каким-то дурашливым.

Она поставила пластинку на проигрыватель. Проигрыватель по-прежнему стоял на буфете, там же, где стоял много лет. Лоял изучил конверт от пластинки: пятеро мужчин на высоких музыкальных стульях, от их рук до самого верхнего края конверта расходятся желтые вихри и – взрывающиеся красные буквы: «Пойте с нами! * Том 7 * Сельские баллады».

Пластинка закружилась, двухструнные скрипичные гармонии сентиментальной деревенской песни наполнили комнату. Старр встала перед плитой, ступни – носок к носку, пальцы сцеплены замко́м над низом живота. Женщина средних лет, в мятых джинсах и фуфайке, но было в ней что-то от былой беззащитной красоты. Вероятно, она это знала.

Она тихонько сосчитала до трех, потом запела: «Он просто проходил мимо, я была совсем одна, в синем». Слова как будто с трудом прокладывали себе путь наружу через нос, вызывая дешевый эффект печали. Лоял, словно подвыпивший посетитель бара, не смог сдержать слез. Эта песня всегда бередила его, но сейчас он вынужден был сидеть на этом проклятом кухонном стуле, даже не имея возможности склониться над пивной кружкой. Поэтому он закрыл глаза и пожалел о том, что Джека больше нет.

* * *

Киш оказался хорош, и они весь его съели. Когда еда оказалась на тарелках и вилки замелькали вверх-вниз, когда можно было не разговаривать, стало легче. Стул Джека пустовал. Пикули. Закипающий на плите кофе. Сколько раз он здесь сиживал?

– Ну что ты думаешь о моем пении, Лоял?

Это был вопрос из тех, на какие он не мог ответить.

– Прекрасно. Мне очень понравилось.

Кислая мина. Она разливала кофе, он подбирал крошки от киша с блюда. Вещи Джека были повсюду, как будто он просто ненадолго вышел. Да, именно это он и сделал – ненадолго вышел. Веревка, которую он распутывал, пока они смотрели телевизор, – на крючке возле двери; пара сапог, загрубевших без употребления. Счета, все еще нанизанные на викторианскую иглу для бумаг. Серая ковбойская шляпа – лента вокруг тульи еще пропитана по́том Джека – на крышке буфета, куда он ее всегда клал, приходя на обед.

– Наверное, ты могла бы поехать в Висконсин, повидаться с детьми? Они, должно быть, теперь совсем взрослые.

– Связь с ними прервалась у меня слишком давно. Разрезана тупыми ножницами. – Она заметила, что молоко, кажется, прокисло; он понюхал и ответил, что выпьет кофе без молока.

– Я знаю, что ни на каком родео я петь не буду, Лоял. Голос стал слабым, я слишком стара. Старухи на родео не поют. Но знаешь, я не чувствую себя старой. У меня такое ощущение, что самая прекрасная часть моей жизни еще впереди. Я могла бы остаться на ранчо, Лоял, но не одна. Здесь нужен мужчина.

Яснее выразиться было невозможно.

Кофе. Его чернота в знакомых синих чашках. Он размешивал сахар. Ее ложка звякнула о блюдце.

А потом, вмиг, вся неловкость ушла. Рассказы о том, что он повидал, хлынули из него, слова вылетали между ослабленных и щербатых зубов. Он рассказывал ей об Огурце, утонувшем в шахте, о полуночных переходах с Пулей через опасные перевалы, когда у них погасли фары; о горных львах. Он, всегда говоривший мало, теперь говорил много, взахлеб, едва ли не раздуваясь до торговца, рекламирующего свой товар, – истории собственной жизни. В два часа ночи, когда Старр уже клевала носом, мечтая только о сне и тишине, он замолчал. Они устали друг от друга, каждому хотелось отдохнуть в одиночестве. Он сказал, что ляжет на кушетке возле плиты. Кухня была прокурена насквозь.

Утром она отдала ему серую ковбойскую шляпу Джека.

46

Что я вижу

Кабинка в баре «У Дот». На стене блестит пластмассовая голова совы. Он читает местную газету, руки сложены на фанерном столе. Чувствуется запах жирорастворителя. Дот, сидя на корточках, оттирает покрывшуюся коркой грязи плиту. У кофе цвет ила со дна реки. По стенам развешаны головы оленя вапити, снежного барана, белохвостого оленя, американского лося, тоже покрывшиеся жирной пленкой от стряпни Дот. Трофеи Харри С. Фурмана, мужа Дот. Когда свет падает прямо, видна мутная пленка жира на остекленевших глазах. Картошка фри. Яичница, обжаренная с обеих сторон.

Он листает газету, взгляд падает на фотографию баскской семьи, позирующей с родственниками из Южной Америки. Несколько мужчин сидят на корточках в переднем ряду, согнутые колени натягивают полиэстеровую ткань брюк, спортивные куртки вспучились на спинах. Старейшина рода, Селестина Фальша из Дома маленьких детей в Трепинонии, не улыбающаяся, дородная, кривоногая, маленькие глазки уставились прямо в камеру. На ней вискозное платье с набивным рисунком, составленным из квадратов, рука сжимает сумку. Ей восемьдесят четыре, и она летает на одномоторном самолете на большие расстояния, гласит подпись под снимком. Никогда не умела водить машину.

Он изучает фотографию, направление их взглядов. Никто, кроме Селестины, не глядит в объектив. Пожилая женщина в очках «кошачий глаз», робко улыбаясь, смотрит на Селестину. Три южноамериканских кузена с одинаковыми волосами и учтивыми улыбками. Они тоже смотрят на Селестину. Мужчины в заднем ряду стоят на стульях. Лица загорелые до черноты, лбы отсвечивают белыми бликами. У троих нет передних зубов. Сбоку стоит женщина в клетчатом брючном костюме. Штанины стоят колом, как водопроводные трубы, жакет скроен и сшит так, что клетки не совпадают. На заднем плане – подвешенный почти под потолком телевизор, оштукатуренные стены гостиницы «Холидей инн», хромированные стулья, затоптанный нейлоновый ковер.

– Какого черта вы там нашли, мистер Блад? Ключ к секрету бессмертия? – Дот хихикает. Достает лоток замороженных пирожков с мясом. – Вы разглядываете этот снимок так пристально, я уж подумала, что вы нашли давно потерянного брата.

Вот к чему все свелось – к разглядыванию чужих фотографий.

47

Рыжая самка койота

Он не думал, что под кустами кроличьей щетки что-нибудь будет. Но когда пришел, чтобы убрать капкан и вешку, увидел ее, позднюю девочку-койота, ярко-рыжую, особенно на морде, груди и задних ногах. От горячего весеннего солнца, отраженного от залежавшегося снега, ее шерсть прожарилась и закурчавилась, как дешевый перманент. Она отпрянула от него, показав в оскале зубы, съежилась и сникла в позе покорности, глядя ему прямо в глаза своими желтыми глазами. Завивающаяся рыжая шерсть, необычное выражение на звериной морде. Язык ее тела выражал смесь облегчения, страха, гнева, угрозы, смирения, боли, ужаса и жуткого, трепетного предчувствия неминуемого конца жизни.

Билли.

Шкурка была плохая. Да, рыжая, но подпаленная и потертая. Нога выглядела неплохо. Видно, что она не пыталась ее грызть. Он быстро и крепко скрутил зверушку, чтобы она не смогла броситься на него, и разжал капкан. Нога распухла, но была теплой, кровь в ней продолжала циркулировать. Он встал и одним резким движением выдернул из-под нее капкан. Девочка убежала.

Часть V

48

Шляпник

В огороде Кости и Пола набрасывали простыни на кусты помидоров, чтобы защитить их от ночных заморозков, старые простыни, которые много лет назад дала Поле мать, с заплатками всех оттенков белого – мраморным, цвета слоновой кости, луноцвета, облака, пепла, кварца, молочно-серебристым, снежным, меловым, жемчужным, цвета березовой коры, призрачно-сероватым. Зубы осени вгрызались в землю. Работая вместе, Кости и Пола, единственные, кто остался теперь на горной ферме, топтались по посеребренным инеем комьям земли туда-сюда. Леди Леопард, Инкс, три сестры с сундуком старинных платьев, Травник с сотнями своих друзей – все вышли из дела и уехали. В пустых комнатах все еще валялись кое-какие их старомодные тряпки, побуревшие плакаты с изображением Боба Дилана, стопки книг в бумажной обложке – Бротиган, Гофман, Кейси, Вулф, Фаринья, Маклюэн – обложки загнулись от летней жары, настроения вышли из моды, идеи преданы.

Плантация помидоров кремовыми шпалерами раскинулась на фоне черных деревьев, росших за опушкой. Окоченевшими руками они хватали очередную простыню и распахивали ее. Под ногами ощущалась смерзшаяся земля. Запах горящей травы пришел на смену летнему запаху травы мокрой. Казалось, что сам воздух скован холодом в твердый яшмовый монолит.

– Сегодня ночью будет крепкий морозец. С такими ночами эти помидоры никогда не созреют больше, чем уже созрели, – сказал Кости. – Лучше бы снять их зелеными и разложить в сарае.

– Если завтра тоже пообещают заморозки, снимем. Я сделаю четыреста литровых банок пикулей. И буду до самой весны жарить зеленые помидоры, черт возьми. «Мальчики-Джонсоны ели зеленые помидоры, они их ели всю свою жизнь», – шутливо пропела она. Ее виски́ были прочерчены серебристыми штрихами седины. Кости шлепнул ее по заду сухим стеблем ревеня. Войдя в теплую кухню, они услышали, как чревовещает пестрая неясыть, страхом пригвождая к веткам серых ворон.

– Не хочешь после ужина пойти проведать старика Шляпника? Можно отнести ему зеленых помидоров.

– Ему лучше отнести имбирного печенья. В прошлый раз, когда был здесь, он съел их почти целую банку. – Они называли его, старого мистера Блада, Шляпником, потому что он всегда был в шляпе – иногда в ковбойской, чаще в фермерской кепке, из просвета которой на затылке торчали седые волосы.

Он приехал сюда позапрошлой весной в проржавленном грузовом пикапе, с дряхлой собакой, которая грозно скалилась, никого к нему не подпуская, арендовал пару акров залежи и установил свой горбатый фургон на ровной площадке.

На арендованной им земле не росло ничего, кроме сорняков и невысокого жесткого кустарника, но через неделю, после того как Шляпник на ней осел, участок уже был огорожен забором из проволочной сетки, натянутой на непрочные столбы, – видимо, для того, чтобы собака не сбежала или чтобы провести границы собственной жизни. Он вскопал огород с помощью взятого напрокат культиватора и, как только закончил сев, нашел себе какую-то работу на лесопилке. Что-то, что старику было под силу, – может, вести учет. А может, Брикеру просто стало жалко его, как предполагал Кости.

Месяц спустя уже казалось, что он жил тут всю жизнь. Он купил или где-то нашел старый грузовой пикап «Додж», загнал его в заросли сорняков и «отколупывал» от него запчасти, чтобы поддерживать на ходу машину, на которой ездил.

С первой недели у Кости вошло в привычку останавливаться возле его фургона в конце рабочего дня и, прислонившись к крылу своей машины, попивая пиво в позднем свете летнего дня, смотреть, как Шляпник копается в грязных механических внутренностях и говорит, говорит, не переставая кашлять. Это напоминало пунктир: несколько слов – кашель, фраза-другая – опять кашель. Или они сидели живой пирамидой на ступеньках фургона, как будто ждали начала заведомо проигрышной игры. На самом деле они просто наслаждались вечером. Прислушивались. Никто не мог вставить и слова, когда речь держал Шляпник, сидя на верхней ступеньке, кашляя и сплевывая в темноту в промежутках между собственными блуждающими фразами. Он был вонючим стариком, засаленным, грязным, разившим псиной, с тяжелым лицом под иссеченным шрамами лбом, в вечно надвинутой на глаза шляпе. Однако можно было догадаться, что когда-то он был привлекателен, так считала Пола. Из тех еще, старых крепких парней, независимо от того, как он выглядит теперь, говорил Кости. Ему самому хотелось бы побродить по свету так же, как бродил старый Шляпник.

У старика был особый ритм жизни. Иногда он полол картошку в десять часов вечера. Для освещения покрытых смазкой внутренностей мотора использовал подвешенный в огороде на столбец забора аварийный фонарь, который отбрасывал на обесцвеченный дерн гигантские тени от картофельных листьев, тень от его сутулых плеч и ковбойской шляпы напоминала контуры горгулий. Пока он работал, собака наблюдала за ним, как прилежный ученик-новичок, и одновременно, клацая зубами, влажной пастью вылавливала из воздуха роившихся мошек.

Однажды во время дождя они втроем собрались в передвижном домике Шляпника. Кости и Пола сидели на скамейке. Шляпник – на своей койке. Повсюду болтались подвешенные предметы: сковородки, веревки, мотки проволоки, банка из-под кофе на проволочной дужке, набитая гвоздями. Единственное свободное место оставалось на внутренней стороне двери, к которой мистер Блад приклеил грязную афишу ковбойского фильма, которую Кости очень хотелось бы иметь.

Карл Лиммли

Представляет

Хута Гибсона

в фильме

«Чип с ранчо «Летучий U»[126]

* * *

На афише был изображен мужчина с лицом персикового цвета, голубыми глазами идиота, дыркой на месте недостающего зуба и очень-очень красными улыбающимися губами, сложенными в форме лука Купидона.

В углу помещался телевизор Шляпника, с экраном, выглядевшим так, словно его постоянно лизала собака. Навесные посудные шкафчики и полки, крючки, оленьи рога, журналы. Шляпы. У него было несколько шляп, которые он никогда не носил.

– Вот эта, – сказал он Кости, потрескавшимися руками не переставая вертеть, как молитвенное колесо, черную шляпу с обвислыми полями, – эта, может быть, очень ценная. Вероятно, это шляпа Пола Ревира, которая была на нем в ту ночь, когда он совершил свою знаменитую скачку[127]. Она может стоить тысячи долларов.

Пола отметила, что в трейлере, словно невидимый газ, висит затхлый запах подгнивших шерсти и меха, пропитанных по́том шляпных лент.

– А эту видите? – Он поднял коричневую шляпу с тульей, обмякшей настолько, что она почти распласталась на полях. – Она принадлежала Диллинджеру[128]. Жаль, что я не могу застраховать свою шляпную коллекцию. Я начал собирать ее года три назад. Первую шляпу дала мне вдова моего друга, я сам всю жизнь хожу в шляпах из-за нескольких шрамов на лбу. Хотите знать, откуда у меня эти шляпы? – Его речь постоянно перемежалась кашлем. Он взял в руки белую ковбойскую шляпу с лентой из змеиной кожи. – Вот эту я купил у какого-то человека в Калифорнии. Увидел объявление, прибитое к телефонному столбу: «Продаю хорошую ковбойскую шляпу, снималась в нескольких фильмах, мне слишком велика. $20». Я только взглянул на нее – и выложил столько, сколько он просил, даже торговаться не стал. Знаете, кто снимался в этой шляпе? Хут Гибсон – вон он там, на афише – вот кто. Он в ней снимался в 1922 году в «Смельчаке»[129]. Из Хута Гибсона сделали кого-то вроде героя, но в самом начале он был всего лишь бездельником, слонялся от одного родео к другому, проделывал всякие фортели, зарабатывал какую-то мелочишку, дуря людей. Потом попал в кино. Его взяли каскадером, после того как кто-то нанял его на один день объездить несколько необъезженных лошадей. Актером он был никаким. В те времена кинозвезды были мельче калибром. А вот головы у них были крупнее. Это мое хобби – ковбои из старых фильмов. Два года назад я пересмотрел все их по телевизору. Пришлось сделать хорошую электропроводку и купить телевизор. – Он указал в угол. – До того я кино вообще не интересовался. А теперь запросто мог бы победить в какой-нибудь телевикторине. Дж. Уоррен Керриган в «Крытом фургоне», Антонио Морено в «Тропинке одинокой сосны» и «Пограничном легионе»… Господи, я столько про них знаю! Про Тома Микса во всех его ролях, например. Знаете, кто перенял у этих парней свою напыщенную позу? Муссолини. А знаете, что еще забавно? – Пришлось переждать приступ кашля, потом – пока у него восстановится дыхание, потом – пока он вытрет увлажнившиеся глаза. – То, где у них расположена талия. Она у них у всех вот здесь, вот до сих пор, до самой груди они натягивают штаны, от этого фигура кажется короче. Все, о чем я говорю, это немые фильмы. Их в кинотеатрах теперь не увидишь. «Смельчака» я пересматриваю каждый раз, когда предоставляется возможность. Для этого изучаю телепрограммы. Иногда их показывают на фестивалях, поэтому я читаю газеты. Вот эту самую шляпу, которую я сейчас держу в руке, я видел в фильме на голове Хута Гибсона. Занятное ощущение возникает, когда видишь принадлежащую тебе шляпу на телеэкране. Как будто актер мертв, а шляпа все еще жива.

А почему я не могу застраховать свою коллекцию, так это потому, что не сижу на месте. Несколько месяцев – и опять в путь. Я должен все время двигаться. У меня только дом на колесах, мой пикап и моя собака, я нигде не могу найти хорошую работу, но я не слишком гордый. То вожу мусоровоз. То плотничаю. Могу построить вам стену, или собачью конуру, или обсерваторию. В любом случае я не вписываюсь в систему страхования. Никогда ни пенни в нее не внес, и никогда ни пенни от нее не получил. Иду своей дорогой и в радости, и в горе.

Пола почти дремала, прислонившись к стене. На ее коленях блестела рыбья чешуя.

– Я эти шляпы не на помойке нахожу, расспрашиваю людей: «Нет ли у вас каких-нибудь старых шляп, с которыми вы хотели бы расстаться?» А вот как ко мне попала эта лыжная шапочка: как-то в Дог-Бойле, в Манитобе[130], где я однажды работал на уборке пшеницы, по улице шел муж какой-то женщины. Он направлялся в скобяную лавку купить оконный утеплитель. С подоконника комнаты в гостинице, где жил геолог, занимавшийся разведкой нефти, свалилась жеода[131] и ударила этого мужа по голове. Так вот, эта шапочка спасла ему жизнь. Глядя на меня, не подумаешь, что я могу построить обсерваторию, правда?

Но Кости и Пола уже устали. Они весь день кололи дрова, и теперь сон обволакивал их волшебным оцепенением.

Субботним вечером они снова явились к нему с пирогом, начиненным зелеными помидорами. По вкусу он немного напоминал яблочный, но это из-за одинаковых специй, сказала Пола, корицы и гвоздики. Собственного вкуса у зеленых помидоров нет. Шляпник вскипятил воду для кофе, Пола достала термос с домашним чаем: душистая ромашка и сушеные клубничные листья. Здоровый напиток.

– Главная трудность при строительстве обсерватории, – сказал старик Блад, – состоит в том, чтобы найти место, где ее поставить. Есть вещи, о которых вы бы даже не подумали. Ее нельзя строить близко к большому городу или даже торговому молу из-за мутного воздуха и светового загрязнения от фонарей и уличной рекламы. Найдите место, где по ночам бывает по-настоящему темно. Вот как здесь. На земле осталось не так много мест, где бывает чистая темнота. Мне доводилось спать в степи под открытым небом, видели бы вы, какие там звезды! Дорожные фонари, уличные фонари, фонари во дворах – все они посылают свет вверх, на пуза самолетов. И размывают небо. – Он закашлялся. – Здесь – очень подходящее для обсерватории место.

Пола посмотрела на черное окно, чуть запотевшее изнутри.

– Но темнота – это только первое условие. Оно любому дураку понятно. – Он придвинул свой стул поближе, заглянул в их лица, чтобы удостовериться, хорошо ли они его понимают, и начал считать, разгибая пальцы.

– Нельзя выбирать пасмурное место. Условие номер два: бо́льшую часть ночей небо должно быть чистым. Здесь темнота чистая, это правда, но по ночам бывает много облаков. Но даже если погода большей частью бывает ясная, нужно, чтобы атмосфера была устойчивой. Воздух, он ведь как река, как тысячи рек, текущих одна над другой, и то, какие течения у этих воздушных рек, медленные или бурные, зависит от рельефа земли под ними. – В его голове звучал голос Бена, словно они снова сидели с ним ночью в горах. – Понимаете, это как камень в реке. Холмы, каньоны, долины и горы взбаламучивают воздух над собой так же, как камень на дне реки заставляет бурлить воду. Чем больше камней, тем неспокойней река. Идете вы в свою обсерваторию, построенную в горах, таких, скажем, как здешние, чтобы посмотреть на звезды, а они мерцают и расплываются так, что ни черта рассмотреть невозможно. Лучше всего строить обсерваторию на вершине одиночной горы. А еще лучше, если гора эта стоит на острове или на берегу моря. Пролетая над водой, воздух разглаживается. О, тут надо много всего учитывать, – сказал он, глядя Кости прямо в глаза. – Это я еще и не начал рассказывать. Ладно, продолжим как-нибудь в другой раз. Мне еще надо поменять повязку собаке на спине.

Пола заговорила печальным голосом, какой был у нее предназначен для плачущих младенцев и разговоров со своими сестрами, когда те являлись с плохими новостями, – слова, казалось, состояли из одних скорбно изливавшихся гласных:

– Ах, бедная старушка, что с ней случилось?

– Думаю, она подралась с тем, что раньше составляло мой зимний доход. Я не рассказывал? – Снаружи, из-под колеблющегося мерцания звезд, донеслись последовательные короткие крики стаи койотов, похожие на крики кур, сбегающихся на салатные листья. Пола прижалась к Кости. Теперь с холма за дорогой донеслась высокая протяжная утонченная нота.

– В былые дни это была моя заначка на черный день, – сказал Шляпник. – О, цены на мех тогда были высокими. Может, когда-нибудь снова станут. Может, даже в этом сезоне. Я бы мог тогда попробовать здесь, в окрестностях. Зимой поохотился бы с капканами – и заработал бы достаточно, чтобы двинуться дальше. Охота с капканами когда-то приносила хорошие деньги. Вам это, наверное, кажется грубым. Да, жизнь груба.

Выражение лица Полы было холодным. Она думала о невинных зверьках, жестоко зажатых в ловушке, об их пересохших от страха пастях, представляла, как этот старик с тяжелым взглядом голубых глаз подкрадывается к ним, без умолку бормоча что-то успокаивающим голосом, но держа наготове окровавленную острую палку.

А сам он тем временем уже перешел к другой, старательской истории, в которой он в темноте наступил босой ногой на гремучую змею, подпрыгнул и приземлился… снова на змею. Она не хотела слушать его истории про диких уток с животами, проткнутыми проволокой, на которую они нанизаны, – концы проволоки связаны, и утки дергаются, сталкиваясь друг с другом, между тем как проволока врезается все глубже в их живую плоть – или про древесных крыс, живьем брошенных в костер.

* * *

Кости и Пола, растянувшись на своем футоне[132], в желтом свете керосиновой лампы играли в паучков. «Ползу-ползу-ползу», – шептал Кости, перебирая пальцами и думая о том, что Пола пахнет зрелым подкопченным сыром и скунсом, но как только она схватила его за пестик, его нос отключился.

– Надеюсь, ты не станешь таким же болтуном, когда состаришься? – шепнула она ему в ухо.

– В моем роду мужчины умирают молодыми. Ты никогда не узнаешь историй, которые я мог бы придумать. Про охоту на гигантского лося! Про аварии в шахтах! – Они рассмеялись, но мысль о помутненной болтливой старости Шляпника заставила их в панике броситься в объятия друг друга, целуясь и толкаясь пружинистыми движениями тазовых костей.

49

Что я вижу

Он точно не знает, где он. Столько дорог выглядят одинаково: повторяющиеся дорожные знаки, желтая линия горизонта. Одинаковые легковые машины и грузовики, снова и снова. Но ранним утром, еще не зажатый потоком движения, он находит окольные пути, где видит американские клены, деревья сумаха, из почек которых проклюнулись зеленые коготки.

Иногда ему встречаются вехи, не изменившиеся с тех пор, как он ездил этой дорогой давным-давно. Между розовыми скалами и малорослыми дубами с ревом несется ветер, журавли пронзительно кричат на болоте. В утреннем свете небо оживает множеством птиц. Он вспоминает запах изрытых пещерами скал. По спутанной траве крадется лиса.

Он сворачивает на дорогу, бегущую вдоль подножия холмов. Старая борозда тянется параллельно дороге. Маслянистые камни под колесами пробуравлены крохотными ямками диаметром с кончик тонкой веточки. Путешественники высекли на скалах свои имена заглавными буквами высотой в фут, с цветистыми амперсандами[133]. Даты проплывают мимо: 4 июля, 1838, 1862, 1932, 1876, 1901, 1869, 1937.

Утесы становятся более темными. Слова ярко выделяются на их фоне яркими красками: «Явление Святого Духа «67», «Бобби любит Ниту», «Христос грядет», «Федора». Надо бы написать «Беллерофонт»[134]. Фазаны пролетают над машиной, волоча за собой сложенные длинные хвосты. По краям полей – развалившиеся фермы, неряшливые дома, одряхлевшие, готовые окончательно рухнуть. Земля расстилается впереди гигантскими волнами, то поднимаясь, то опускаясь. Заборы забиты перекати-полем, ОЗЕРО ФЕДО́РА. ГУСЕНИЧНЫЕ ТРАКТОРЫ «МАСТЕР». «СПОКОЙНЫЙ ОТДЫХ И НОЧНОЙ СОН. МОТЕЛЬ «РЕПЕЙНИК». «ПОСЫЛАЕТЕ $60 – ПОЛУЧАЕТЕ ПОЛНЫЙ КОМПЛЕКТ».

А вот лошади, чертовски красивые верховые лошади, на каких он никогда не ездил. Индейское пение из резервации «Розбад», пение, похожее на завывание ветра. Голос женщины-диктора с придыханием, в быстром ритме: «…для Джонни Белого Глаза, умершего в тысяча девятьсот восьмидесятом году, сегодня ему исполнилось бы тридцать два года, его мать и все остальные просят спеть «Горжусь тем, что я американец».

Когда он останавливается и выходит из машины, тишина взрывается ревом хора.

Он решает ехать на восток, но не пересекает реку Миссури. Вместо этого по какому-то беспокойному старческому наитию сворачивает на запад-северо-запад. Какая, собственно, разница?

Доезжает до Марселито, в Калифорнии, останавливается в баре «Звезды и луна», рассказывает тамошним посетителям о своих урановых похождениях, о Пуле Вулффе, который едва ли вписался бы в нынешние времена, пока в темноте кто-то не отцепляет его старый горбатый фургон и не угоняет его. С ним исчезают капканы, записная книжка индейца, коллекция шляп, сковородка, оловянные тарелки и вечно улыбающееся лицо Хута Гибсона.

Но у него еще есть пикап с проступающей из-под краски ржавчиной. Разоренный, сломленный, он дрейфует по садам и полям в общем Потоке.

Поток рабочих-мигрантов течет на север и запад, обратно на юг, потом снова на запад, расщепляется и возвращается по собственным следам в склепанных на скорую руку автобусах и тарахтящих «Кадиллаках» к плантациям авокадо, апельсинов, персиков, салата фризе, бобов, похожих на пальцы инопланетянина, картофеля, сахарной свеклы, кормовой свеклы, яблок, слив, нектаринов, винограда, брокколи, киви, танжеринов, грецких орехов, миндаля, крыжовника, ежемалины, клубники. Усеянная «песчинками» клубника, кислая и шероховатая во рту, но красная, как свежая кровь. Войти в этот Поток легче, чем выйти из него.

50

Одна, совсем одна

Рей умирал так долго, так не хотел расставаться с жизнью, что Мернель подумывала порой о пластиковых пакетах, снотворных пилюлях, о том, чтобы отсоединить кислород или пережать трубку и держать до тех пор, пока он не умрет. Он изворачивался в цепких руках смерти, как тонущая кошка в безжалостных пальцах фермера, держащего ее за загривок. Рак пожирал его изнутри, иногда он затихал настолько, что Рей даже улыбался или произносил несколько фраз, глядя на Мернель потускневшими глазами, вытянув под простыней свое отощавшее тело. Она представляла, что́ там у него внутри: мокрая темно-бордовая масса, похожая на коровий послед, засасывающая его жизнь в свою.

Врач Рея посоветовал ей записаться в группу психологической поддержки «Как пережить угасание близкого человека». Группа собиралась в докторской столовой. На полу лежал тонкий ковер, вокруг длинного кленового стола стояли кленовые стулья. Медсестра вручила ей синюю пластиковую папку. Внутри Мернель нашла фотокопию стихотворения «Угасающий свет»; список семи типов умирающих; скрепленные степлером страницы практических советов, касающихся завещаний, донорства органов, похоронных контор, расценок на погребальные услуги, адреса камнерезов по надгробьям, крематориев с залами прощания; списки домов престарелых и хосписов; номера телефонов служб помощи на дому; брошюру «Если близкий человек умирает дома»; реестр священников разных конфессий; советы по выбору кладбища. Она прочла все о семи типах умирающих, примеряя их на Рея. Отрицающие смерть, смирившиеся со смертью, бросающие вызов смерти, переступающие пределы смерти. Рей был бросающим вызов смерти.

За столом еще пять человек. Семь стульев пустуют. Круглолицая медсестра-ирландка с глазами, как у лани, и накрашенными ресницами. Говорит, что прошла специальную подготовку по обращению с умирающими. Слова она произносила медленно, ласковым голосом, который у Мернель ассоциировался с раком. На именном жетоне значилось: «Мойра Магун, ДМС»[135]. У нее был цветущий вид человека, полного жизненной энергии. На тех шестерых, которые сидели вокруг стола, бейджей не было. Все они выглядели усталыми и обмякшими, пальцы постоянно повторяли какие-то мелкие движения. Это естественно, сказала Мойра: сидеть рядом с тем, кого ты любил, смотреть, как этот человек умирает, само по себе подобно смерти. Потребуется не меньше года, чтобы справиться с этим, нужно, чтобы луна прошла тринадцать полных циклов, прежде чем… Готовый взорваться в любой момент отец, чья единственная дочь должна была умереть ближайшей ночью, взвыл: «Никогда!» – а потом разрыдался на виду у всех, хлюпая носом и заходясь в кашле.

Они «проходили» материалы из синей папки. Мойра Магун, словно человек, объясняющий приготовление блюда по рецепту, рассказывала, как помочь умирающему, который не желает сдаваться, – как Рей. Такие, бросающие вызов смерти, – самые трудные. Мернель слушала, кивая. Рассуждения Мойры Магун о смерти звучали разумно, как будто смерть была логическим решением, которое умирающий может принять сам. Она говорила, что это Мернель не позволяет Рею умереть. Ей просто нужно сказать ему – да.

В тот вечер Мернель сидела у постели Рея. Покрытый испариной, он находился в полубессознательном от лекарств и опиатов состоянии. Пересохшие белые губы покрылись коркой. Безликая больничная палата. Она взяла его истончившуюся руку, исколотую иглами, с утратившими цвет ногтями, – только тонкая кожа на костях-палочках.

– Рей, Рей, – тихо сказала она. – Рей, отпусти себя. Рей, теперь ты можешь уйти. Не держи себя. Тебе не нужно больше бороться, Рей. Просто позволь себе спокойно уйти. Это будет правильно. – Она повторила это много раз тихим ласковым голосом. Он продолжал дышать. Он по-прежнему боролся. Ей хотелось открыть окно, но налетела бы мошкара. Она не могла больше сохранять эту спокойную «раковую» интонацию и быстро произнесла своим обычным скрежещуще-металлическим низким голосом:

– Рей, ты сейчас же прекратишь борьбу. Отпусти себя, Рей. Я серьезно! Пора отпустить себя на покой, Рей!

Он очнулся. Глаза блуждали на прозрачном лице. Он посмотрел на нее, потом – куда-то за нее, увидел какую-то бурную сцену из детства, колесики лихорадочно завертелись у него в мозгу, открывая забытые дверцы: кухонный шкаф с притаившимся внутри яблоком в карамели, ярость пьяного отца, кровь, ударившая фонтаном из перерезанной куриной шеи, рушащийся штабель бревен, которые падают, падают, падают, пахнущее одиночеством дыхание приближающегося дождя… Перевел взгляд на сидевшую стройной спиной к нему девушку за прозрачной сетчатой ширмой, на ее оголенные руки, на квадрат солнечного света на двери, замыкающей тень, в которой пребывал он сам. «Жаль, что мы никогда этого не делали», – сказал он и умер.

51

Койот в красной рубашке

Тополя стояли неподвижно, с безвольно обвисшей листвой, словно кто-то отсек деревьям корни. В защитной лесополосе за домом не могли что-то поделить между собой вороны, рассекавшие воздух коротким, низким сварливым карканьем.

– Все в каких-то объедках, – говорила женщина, разбрасывая слова, словно пригоршни семян, и не переставая выскабливать грязь из-за трубы водопроводного крана сломанным лезвием складного ножа.

– Да сколько можно там скрести?

– Скрести? Мне не приходилось бы скрести, если бы ты что-нибудь сделал с этим прогнившим линолеумом. Тут так все затвердело и так смердит, что я не могу отчистить. Все, сдаюсь, – сказала она, отбросив нож, и вышла на крыльцо. Он слышал, как она причитала и фырчала там. Явно напрашивалась. У него чесались руки.

Он хотел было уже выйти и влепить ей пару тумаков, но через несколько минут она вернулась сама.

– Там у ворот какой-то старый хрен. Руку даю на отсечение – ищет работу. Ты только посмотри на его машину. Бродяга какой-то.

– Да, в агентстве по трудоустройству сказали, что они кого-то послали сюда. Иначе какого черта я бы весь день тут околачивался, ради твоих красивых глаз, что ли? Он должен был явиться час назад.

– Ты же не собираешься взять его, правда?

– Почему бы нет? Бригадиром он вполне может быть. Иди, позови его сюда. Почему бы нет, черт возьми? Не могу я больше волочь здесь все на себе.

– Да он согнут в три погибели. Совсем никчемный. Старый и тощий.

– Посмотрим.

После уборки апельсинов у Лояла оставалось четырнадцать долларов. Бо́льшая часть «апельсинных» денег ушла на оплату медицинского счета. Он поскользнулся, спускаясь по лестнице с полным мешком, тот придавил его всей своей тяжестью к перекладинам и сломал ребро. Не повезло. И срастается медленно. Раньше, бывало, он выздоравливал быстро, но теперь до сих пор еще не оправился окончательно. Глубоко вздохнуть было больно. А когда кашлял, казалось, что в него втыкают копье. Поэтому работа бригадира была в самый раз. Он нуждался в деньгах. Пусть мексиканцы копают картошку. Он свою долю картошки, лимонов и всякого другого добра уже собрал. От Калифорнии до Айдахо и обратно.

Но Кортнеггер, похоже, был неудачной ставкой. Картофелеводы – грубая публика. Бейсболка с сеточкой сзади надвинута так, что глаз не видно. Мешковатые штаны закатаны до самой задницы, пачка сигарет в нагрудном кармане рубашки, рядом с огрызком карандаша. Рабочие башмаки. Лицо – сплошные грязные складки, как кузнечные мехи из плоти. Женщина была не многим лучше. Неопрятная блузка поверх растянутых бледно-зеленых шортов с полосками, имитирующими поперечные складки, спереди; завернутые вокруг щиколоток носки. Но вопросы задавала именно она, между тем как Кортнеггер держался позади, зыркая из-под козырька бейсболки. Они велели ему ждать на крыльце. Он слышал, как они препирались внутри. Голос женщины напоминал жужжание мухи, застрявшей в бутылке из-под кока-колы.

– Не думаю, что он потянет. Он полукалека. Слышишь, как он кашляет? Будет болеть бо́льшую часть времени. Если не даст деру, от него неприятностей не оберешься.

– Ему придется быть бритвой с двойным лезвием, чтобы я остался доволен. А какого черта ты суешь нос в мои дела?

– Ты еще спрашиваешь! – закричала она. – Как бы это тебе повежливей ответить?

Кортнеггер высунул голову из-за сетчатой двери.

– Ладно. Ты принят. Сваливай свои вещи во втором бараке, на комнате написано: «Бригадир». Потом возвращайся сюда, я покажу тебе, что делать. Я хочу, чтобы завтра или послезавтра ты принял бригаду рабочих, их привезет на автобусе Джерри. Джерри – мой вербовщик. Я дам тебе денег, заплатишь ему по пять долларов за голову. Твоя главная работа – подхлестывать «мертвяков», следить, чтобы никто не отлынивал. И не воображай о себе много. Знаю я вас. Ты, может, думаешь, что номер два означает второй по важности, но здесь он означает – дерьмо.

Это был худший сброд из всех, кого Лоялу доводилось видеть. Бездомные старики, половина из них – посиневшие от эмфиземы, выхаркавшие свои легкие; те, что помоложе – все со впалой грудью от недоедания и пьянства, все немного не в себе. Двое из них были мексиканцами, по-английски знавшими, видимо, только одну фразу: «Здравствуйте, я ищу работу», возможно, новички в этом деле, иначе не оказались бы на ферме Кортнеггера. На одном – красная рубашка, на шее – какая-то модная тряпка. Должно быть, двигались привычными фермерскими маршрутами и оказались в компании тех, чей путь уже подходил к концу. Он готов был поспорить, что прежде Красная Рубашка заправлял где-нибудь сбором урожая. И другого привел он. Тут явно были замешаны деньги. Этот Красная Рубашка был настоящим койотом, из тех, кто знает все ходы и выходы. О, наверняка они прежде имели неплохие деньги, им нравился ежедневный шелест двадцатидолларовых купюр. Но, похоже, теперь они были готовы зарабатывать и десятичасовым трудом, тяжелее которого не знали уже много лет.

– Это они? Выглядят так, будто их из-под земли выкопали.

– Думаю, выбор был невелик. Ваш вербовщик сказал, что случился перерыв в притоке работников. И осталось очень мало свободных мексиканцев. Многие фермеры забирают тех же самых парней, которые работали у них в предыдущие годы. Ваш человек сказал: это все, что он смог сюда привезти. Ферма расположена далеко, в стороне от основных маршрутов. В общем, я не знаю, в чем проблема, но это все, что есть.

На самом деле вербовщик сказал, что не смог заполучить никого из тех, кто хоть раз слышал имя Кортнеггера. И что он сам хочет с ним порвать. Предупредил Лояла, чтобы был осторожен.

– Свора каких-то вонючих оборванцев. Я отсюда чую, как от них разит блевотиной. Очень удивлюсь, если половина из них дотянет до заката.

Двое мексиканцев работали усердно и ровно. Старики-бродяги еле ползли вдоль грядок, оставляя в земле половину картошки. Кортнеггер с полчаса наблюдал за одной такой парочкой. Когда они добрели до конца грядки, он открыл было рот, потом закрыл его и, не сказав ни слова, вернулся в дом, потом позвал Лояла.

– Ты должен их встряхнуть. Понимаешь, что я имею в виду? Встряхнуть!

Всю вторую половину дня Лоял был суров, расхаживал вдоль грядок, покрикивал: «А ну, подбери, подбери» и постукивал по ноге деревянной рейкой. На следующий вечер Кортнеггер запер их в бараке и объявил, что никто и запаха денег не почует, пока вся картошка не будет убрана.

Из-за погоды, сухой и жаркой, грядки спеклись. Копать было тяжело, картофельные вилы ходили вверх-вниз, руки-ковши выгребали картошку из земли и ссыпа́ли ее в мешки. У тех, кто не имел перчаток, потрескались ладони. Хлопчатобумажные перчатки, «франко-канадские гоночные перчатки», как насмешливо называл их один из сборщиков, снашивались за несколько дней. Жара усиливалась, пока мужчины не принялись снимать и бросать прямо на грядках рубашки, пока они не получили солнечные ожоги, пока их не начала мучить жажда, они все время просили, чтобы Лоял принес им еще воды.

Небо потемнело, Лоялу, таскавшему расплескивающиеся ведра, казалось, что он дышит огнем. Он начал кашлять и вынужден был остановиться, согнувшись пополам. На западе собирались грозовые тучи. Может, гроза собьет жару. Слишком жарко для работы в поле. Сверкнула молния, быстрая и тонкая, как трещина во льду.

Кортнеггер вышел из-под навеса.

– Она может пройти к северу от нас. Тут – сушь. Два года засухи. Помню один год, когда все грозы проходили мимо. Можно было видеть, как проклятый дождь идет в Гакле, всего в двух милях отсюда, а тут – ни капли. Чертово место, мать его за ногу. Надо отдать его обратно гребаным индейцам.

Серебристые тополя затрепетали. Северо-западный ветер срывал листья с деревьев и крученым вихрем нес их по воздуху, норовил сдернуть полотенца с бельевой веревки хозяйки. Работники потянулись с поля к баракам. Издали они были похожи на колорадских жуков.

– Куда это, черт их дери, они намылились? – заорал Кортнеггер.

– Гроза надвигается. Они видят это так же, как и вы.

– Скажи этим сукиным детям: если хотят получить свою плату, пусть продолжают работать. Небольшой дождь им не повредит.

– Но в них может ударить молния. Никто не остается в поле во время грозы.

– А эти останутся! – И Кортнеггер завопил против ветра: – А ну, возвращайтесь к своей чертовой работе, педерасты проклятые! Ни один из тех, кто уйдет с поля, не получит ни шиша!

– Они вас не слышат.

Деревья в защитной полосе взмахнули листьями, показав их белую изнанку, и стали похожи на пенный гребень волны. На ветвях закаркали вороны. Странно, что они не улетели в какое-нибудь укрытие. Другое дело во́роны, они не такие, как вороны, во́роны, кувыркаясь, несутся в штормовом воздушном потоке, взмывая на башни восходящего воздуха, они летают даже под проливным дождем, но воронов здесь не было. Старики ковыляли через поле под пульсирующими вспышками платинового света.

Женщина опускала оконные рамы на верхнем этаже, от них отшелушивалась краска. Молния пробила пелену туч. Кортнеггер завел свой пикап, бормотание двигателя потонуло в раскатах грома. Женщина неуклюже побежала к бельевой веревке, чтобы снять кухонные полотенца. Те крутились и прыгали, как кошка с пулей в животе. Тяжелая капля ударила Лояла, потом другая. Пикап был уже на полпути к работникам. Те затоптались в нерешительности, некоторые остановились.

Думают, что он собирается их подвезти, догадался Лоял. Голос Кортнеггера хлестал их проклятиями. Сквозь завесу дождя Лоял увидел, что большинство сборщиков повернули обратно. Трое или четверо, не обращая внимания на Кортнеггера, продолжали идти вперед, согнувшись против косого дождя, они уходили с поля. Он видел промокшую красную рубашку напористого мексиканца. Второй, как обычно, следовал за первым. Два лучших работника.

Пикап прорéзал широкую дугу в раскисшей земле, остановился на минуту перед покидавшими поле, Кортнеггер что-то им сказал, потом несколько человек забрались в кузов и съежились там под гремящим потопом. Молнии вонзались в ставшее текучим поле. Кортнеггер не остановился возле построек, он продолжил двигаться, выехал на асфальтированную дорогу, повернул налево, к городу. Он их высадит на шоссе, подумал Лоял. Хороший способ убрать свою картошку задарма. Выгнал, не заплатив. А кому им жаловаться?

* * *

Неделя – дней десять спустя. Его ребро немного окрепло. Другая рабочая бригада. А в роще по-прежнему вороны, их душераздирающее карканье накладывается одно на другое, как мазки грубой краски. Они будили его при первых проблесках света. Надо выбираться отсюда, как бы он ни нуждался в деньгах. Это плохое место для поправки своих дел. Он завернулся в одеяло с головой, пытаясь заглушить карканье, но воронье упорство было удивительным. Их галдеж в кронах деревьев защитной полосы не прекращался всю последнюю неделю. Он никогда не видел, чтобы вороны долго кучковались в одном месте, если только поблизости не было какой-нибудь мертвечины, – тогда они дрались над ней, пока от нее ничего не оставалось.

Полусонный, он начал одеваться, сознание постепенно прояснялось, и к тому времени, когда склонился, чтобы завязать шнурки на ботинках, он уже был готов убить парочку этих склочных птиц. Доски крыльца были мокрыми. Вдали он услышал неистовый лисий лай. Дрожащий свет обволакивал все вокруг пеленой прозрачного воска. Он пошел к пикапу Кортнеггера, чтобы вытащить обычно торчавшее на оконной стойке ружье.22-го калибра, но не удивился, обнаружив, что дверцы машины заперты. Поганец стал очень подозрительным после того, как приехали сезонные рабочие – боялся, что кто-нибудь из этих бродяг улизнет из барака и угонит его пикап. Лоял поднял с дорожки полдюжины камней.

На подходе к лесополосе сквозь ветви деревьев проглянуло перламутровое небо, фосфоресцирующие просветы то и дело меняли форму или перекрывались прыгавшими по веткам птицами. Восходящая Венера мелькала среди листвы. Ворона-дозорный подала сигнал тревоги, и стая взлетела визгливым облаком. На его взгляд, их было штук шестьдесят или семьдесят. Лиса замолкла. Он вошел в прохладу деревьев. Сотни стебельков и мелких веток устилали землю, образуя узор, напоминающий географическую карту. Одно дерево, большой серебристый тополь, лежало поваленным. Ствол был ресщеплен, но не до конца, крона покоилась высоко, на двух или трех искореженных молодых деревцах, опасно нависая над ними. Упавшее дерево будет гнуться под собственной тяжестью, пока деревца не обломятся, уступив ему дорогу к земле на последних двадцати футах. Отколовшаяся часть ствола опиралась на ветви, напоминая сказочное чудовище на тонких бегущих ногах. В разломе древесина была белой, как уставившееся в пространство бледное лицо.

Вывороченная земля вспучилась, длинная борозда почвы на одном из корней напоминала изогнувшуюся ползущую змею. Удар молнии. Лоял пнул ногой опаленную почву. Из нее показалась тяжелая белая кость. Кость динозавра. Самая большая из всех им виденных. Странная. Спустя столько времени – снова.

Он потянул, суглинок вокруг кости раскрошился. Он отбросил землю палкой. Вид палки, копающейся в лиственном перегное, и запах гнилых листьев подняли со дна души что-то нехорошее. Кость была довольно плоской, немного истончилась по краям, как лопатка – человеческая, но не совсем. Он смотрел на эту большую зеленовато-белую тускло светящуюся на фоне земли кость – древность, которую он с трудом мог поднять. Черт, как звали того парня, с которым он выкапывал кости? Картридж или что-то в этом роде. Крупный потный парень, интересно, что с ним теперь?

Эта странная кость должна была стоить денег, и если ему удастся ее продать, Кортнеггер ничего из этих денег не получит. Забавно, он совсем не ожидал найти окаменелость в таком сугубо фермерском месте, как это. Но, взволнованный находкой, он принялся копать вывороченную землю глубже, надеясь найти еще что-нибудь, однако ничего не нашел.

Он пошел по лесополосе, отшвыривая комья почвы ногой, поднимая упавшие ветки. Поскольку искал именно кости, он сразу же заметил большую берцовую, потом череп и понял, что́ привлекало к этой роще ворон: на костях еще сохранялись ошметки плоти. И клочья сгнившей ткани от красной рубашки несговорчивого мексиканца.

Сорок минут спустя, оставив пикап с не заглушенным мотором перед почтовым отделением, он написал открытку и опустил ее в синий почтовый ящик. Не успело еще взойти солнце, а он был уже за пределами города.

52

La violencia[136]

«La tristeza de Miami»[137], как говорила Пала, началась с мариэльского исхода[138], с притока в город этих безумных людей. В городе поселился дух какой-то ветхозаветной убийственной напряженности. Появилось слишком много странных людей, слишком много странных денег в руках у слишком немногих.

Одним жарким днем она услышала по радио в машине, что четверых белых полицейских, которых обвиняли в том, что они забили до смерти Артура Макдаффи, оправдали в Тампе. Буквально несколько минут спустя город харкал кровью.

Она всегда возвращалась домой на машине. Любила водить, любила свой новый бизнес – бюро путешествий, любила спешащих людей. Даб от всего этого устал, но в ней еще бурлила кубинская энергия, ей доставляло удовольствие выкладываться, чтобы дела шли хорошо. Ей было необходимо работать. Она не могла уйти на покой. Не хотела. Не то что Даб с его орхидеями.

Жарким ранним вечером она ехала в машине, слушая взволнованный голос диктора. Солнце било в глаза, и она замешкалась на вершине эстакады, вливающейся в автостраду. Толпа мужчин, размахивавших битами, набросилась на ее машину, тяжелые маленькие осколки лобового стекла посыпались на ее обтянутые юбкой колени, камень расплющил пальцы правой руки, стиснутой на руле; голос из радиоприемника сквозь звуки ударов и звон стекла звучал тревожно, словно диктор был рядом и заглядывал в машину, чтобы увидеть, много ли крови пролилось, или, может, кому-то отрезали язык и воткнули красную розу в кровоточащее отверстие?

Но она нажала на педаль газа и врезалась в ревущую толпу, постепенно прибавляя скорость. Ветер швырял стеклянную пыль ей на грудь. Маневрируя, она разогнала налетчиков, кроме одного, который, распластавшись на капоте, вцепился в рваный край дыры в лобовом стекле.

Она вела побитую машину через скопление пригородного транспорта, не снимая руки с клаксона. Что еще она могла сделать? Окружающие водители, завороженные голосом того же диктора, замедляли ход в потоке красных тормозных огней, съезжали на соседние полосы ради нескольких футов выгоды, рвались вперед, и, казалось, никто не замечал украшения на ее капоте. Чернокожий. Она видела его черные пальцы с побелевшими от хватки ногтями. Он по-прежнему держался. Выехав на среднюю полосу, она прибавила газу, щурясь от встречного воздушного потока. Выждав, когда позади нее образуется свободное пространство, она резко ударила по тормозам и увидела, как мужчина, перекувыркнувшись, рухнул на проезжую часть. Она снова нажала на газ, и машина подпрыгнула, переезжая через его ноги. Потом она остановилась прямо на средней полосе, выключила мотор и посреди застопорившегося движения стала ждать, пока под какофонию полицейских сирен, автомобильных магнитол и хриплых воплей чернокожего мужчины не подъехала полиция.

После этого у нее пропала охота одной ездить по Майами. Она вообще больше не хотела жить в Майами. Как и тысячи других людей, которые не желали больше оставаться в Майами. Гламурный город опустел, богатые люди и инвесторы бежали, не распродав свои кондоминиумы, не сдав офисные башни в аренду, побросав недостроенную недвижимость. Пала выбрала Хьюстон. Хьюстон – подходящее место для агентства путешествий, сказала она Дабу.

– Я хочу покончить с недвижимостью. Совсем. В деньгах у нас нужды нет. Ты будешь забавляться своими орхидеями, а это будет моим хобби. Для меня туристский бизнес – развлечение.

Они уехали в тот месяц, когда Христо[139] начал обертывать розовым пластиком острова вокруг залива. У Палы купальный костюм такого же цвета, подумал Даб. Цвета фламинго. В Хьюстоне ничего подобного быть не могло.

53

Фульгурит в форме кости[140]

– Вам следовало бы позвонить, – сказала девушка-регистратор. Плоское индейское лицо, очки с синеватыми линзами и мелированная завивка. – Доктор Гарч сам ведет дневник деловых встреч. Никто не знает, появится ли он сегодня вообще. Из города он вроде уезжать не собирался, но кто знает. – Она сказала, что Лоял может подождать в холле перед кабинетом Гарча. Если хочет.

Лоял просидел там все утро с костью динозавра, завернутой в газету, обвязанной бечевкой и прислоненной к стене за деревянным стулом. Добирался он сюда долго и трудно. Неделю провалялся в кузове своего пикапа с настигшим его снова проклятым бронхитом. Легкие уже никуда не годились. Спал он на переднем сиденье. Не выздоровевший до конца, неотчетливо представлявший себе даже, какое сейчас время года. Пикап тоже был не в лучшем состоянии. Время его вышло, мотор вот-вот загнется, система выпуска отработанных газов уже полетела. Проезжая по городу, машина ревела, как бомбардировщик.

В полдень регистраторша ушла на ланч, на каждом шагу шлепая своими китайскими матерчатыми туфлями.

Когда, звеня ключами, появился Гарч, Лоял спал, прислонившись затылком к стене и широко открыв рот. Проснувшись, он увидел мужчину невысокого роста, в готовом костюме, с взлохмаченными на макушке и коротко подстриженными на висках волосами, тонкими, как у мексиканского теледиктора, усиками и мягким подбородком. При виде Лояла, потянувшегося за костью, глаза у него засветились.

– Что-то принесли? – Он жестом указал на стол из огнеупорной пластмассы у себя в кабинете, под которым теснились коробки с костями, пыльными конкрециями[141], охряными известняковыми брусками, красными комьями. Лоял закашлялся; после сна он всегда надрывно кашлял, пока не начинал задыхаться.

– Когда-то я копал кости динозавров, искал ископаемые следы – в Дакоте, Колорадо, Вайоминге, Юте… Ну, это было лет двадцать назад и давно закончилось. Но я никогда не видел ничего похожего на это. – Он водрузил свою ношу на стол и отошел, предоставив Гарчу развернуть ее. Черт возьми, он чувствовал себя дрожащей развалиной. А Гарч был здоровым мужчиной в отличной форме, с твердой рукой. Кость походила на отполированный блестящий камень. Гарч склонился, пробежался по ней пальцами.

– Я пришел по двум причинам, – сказал Лоял. – Во-первых, мне хочется узнать, какому дьяволу эта кость принадлежала, ну и во-вторых, насколько она ценная.

Гарч выпрямился. Лоялу показалось, что в его блестящих глазах появилась легкая настороженность.

– Ясно. Вы хотите продать ее.

– Ну-у…

– Это не кость…

– Черта с два! А чем же еще это может быть? Да, странная, строение у нее необычное, но ничем другим это быть не может. Только не говорите мне, что это камень. Это не камень.

– Нет. Согласен с вами, это не камень. Думаю, это фульгурит. Даже уверен в этом. – Он ухмыльнулся.

– Это что еще за фульгурит такой, черт возьми? – Ему не нравился Гарч. По виду этого умника можно было сразу сказать, что он никогда не работал в поле, не потел, высвобождая из крошащейся земли хрупкие ископаемые останки.

– Это – работа молнии. Молния может ударить в скалу, или в песок, или в землю и выпарить ее. Десять тысяч градусов по Кельвину – это, знаете ли, почти температура поверхности Солнца. Эта штука – что-то вроде спекшегося стекла. Или какого-нибудь редкого металла. Ваша находка – крупная, очень крупная. Мне бы хотелось поизучать ее несколько дней. Купить? Думаю, Геологическая служба или Геологический музей наверняка заинтересуются. Не знаю, сколько они предложат, но, если хотите, могу с ними переговорить. Оставьте мне свой номер телефона. Через пару недель я с вами свяжусь.

– Вообще-то я хотел бы продать ее прямо сегодня. Я, видите ли, здесь проездом и хочу продолжить свой путь. Причем, как можно скорее. Болею и хочу побыстрей вернуться. – Хотя места, куда он мог бы вернуться, не существовало.

– Послушайте, вам придется задержаться на несколько дней. Мне нужно кое с кем посоветоваться, они захотят провести определенные тесты и так далее. Я ведь не ношу деньги на приобретение таких вещей в кармане.

Черт, как же он ненавидел этого маленького засранца.

– Тогда я лучше отвезу его куда-нибудь еще. – Он вспомнил того парня, Безумные Глаза, и в памяти вдруг всплыла фамилия палеонтолога с загорелой женой – Хорсли. Фамилия, которую он столько дней не мог вспомнить. – Отвезу его Хорсли.

– Хорсли? Фэнти Хорсли? – Гарч выдавил кислую улыбочку. – Хорсли умер. Погиб при извержении Святой Елены[142]. По иронии судьбы он был там в отпуске. В любом случае его профессиональные интересы лежали в другой области, не имеющей никакого отношения к фульгуритам.

– Тогда я просто заберу его.

– Послушайте, мистер… не знаю вашего имени. – Он подождал, но Лоял ничего не ответил. – Послушайте, так дела не делаются в наше время. – Он изобразил нарочитую терпеливость. – Вы не можете просто заявиться в какой-нибудь университет с улицы и что-то продать, независимо от того, насколько это интересно с научной точки зрения. Существуют специальные учреждения, бюджеты, процедуры приобретения экспонатов. Каналы. Это вне моей компетенции. Я специализируюсь на черепной остеологии гадрозавринов. А вам нужен геолог.

Лоял принялся снова заворачивать свою находку в газету. Тот чудила в ковбойской шляпе из Юты, который, бывало, покупал кости, он купит ее. Купит, как только увидит. Лоял помнил только, как выглядело место, где это было, он ясно увидел, как пыльная дорога сразу после спуска с горы сворачивает налево, потом направляется к низким разрушающимся холмам и речной долине, и там вскоре будет бар того человека, который торговал костями, у него вся задняя комната была забита ящиками с этими штуками, фульгуритовыми костями.

– Ну, если вы так решили… – сказал Гарч. – Хотя я думаю, что вы совершаете ошибку.

– Никакой ошибки, – ответил Лоял и ушел. Он надеялся, что ему хватит бензина доехать до торговца костями. Если тот живет не в Юте, значит, в Монтане. Он узнает дорогу, как только увидит ее. Он был в этом совершенно уверен.

Регистраторша подняла голову от компьютера – экран светился разноцветными движущимися геометрическими фигурами.

– Решили свой вопрос?

– Это то, что я собираюсь сейчас сделать. Найти кого-нибудь, кто не сидит годами сложа руки и не плюет в потолок. Что это за город?

– Что за город? С утра был Рэпид-Сити.

54

Что я вижу

Он едет явно не по той дороге, застрял в плотном потоке транспорта. Дорожные указатели не видны, пока не подъедешь к ним вплотную, когда уже поздно съезжать на крайнюю правую полосу, чтобы свернуть куда нужно. Где он находится, черт побери? Туман. Вода. Тысячи гусей, расправив крылья, летят над ним, наискось пересекая дорогу. Они плавают в кюветах и озерах, скользят по изгибам реки, издают гнусавые однообразные звуки, как толпы разгневанных демонстрантов, марширующих через водоросли. Движение медленное. «Впереди ремонтные работы, следующие 48 миль». Дорога сужается до одной полосы, заваленной комьями земли, металлические загородки заставляют ехать правыми колесами по обочине. Провода линии электропередачи провисают, натягиваются, снова провисают. Белая проволока.

Впереди, направляясь на север, стирая протекторы колес, грузовики тащат на прицепе платформы, груженные заляпанными грязью вездеходами, легковые машины – моторные лодки. Земля изрыта бульдозерами.

Голос по радио предупреждает, что, судя по результатам тестов, вода в районе Фан-Хилл загрязнена, местным жителям рекомендуется связаться с… Через полуразрушенный мост, выставивший напоказ ржавые соцветия изношенного кабеля, мимо скрученных глушителей и черных полумесяцев разорванных шин. Гуси исчезают в стороне, в дымной дали. Поток транспорта еле ползет, магистральная артерия вбирает в себя из боковых дорог все новые и новые легковые автомобили и шипящие пневматическими тормозами грузовики с высокими кузовами-фургонами. Воздух загазован настолько, что Лоял не может понять, в каком направлении едет.

Над дорогой возвышается закусочная, заманивающая ярко окрашенной крышей и обещанием стейков и домашних завтраков. Въезд на ее стоянку, как воронка, засасывает транспорт. Лоялу удается въехать. Пока он будет пить кофе, туман рассеется. Кофе прочистит мозги.

Посетители нависают над золотистой стойкой. Мужчины читают спортивные новости. Какая-то парочка, обхватив ладонями меламиновые[143] чашки, тяжело опускается за стол. На большинстве мужчин кепки, у женщин – завитые волосы. К стенам прикручены ламинированные картинки с охотничьими собаками и навьюченными лошадьми в отдаленных заснеженных горах. Стенные панели имитируют древесину сучковатой сосны. Лоял заказал кофе. Поесть он не мог себе позволить, но немного денег на кофе и заправку машины у него имелось – если спать на переднем сиденье своего пикапа. Придется немного подождать, предупредила его официантка: повар не вышел на работу, не хватает рабочих рук. Он хочет спросить у нее, где находится, но она уже поворачивается и уходит.

Мотоциклы влетают на стоянку, как рой обезумевших пчел. Мотоциклисты входят, растирая замерзшие ладони и похлопывая себя по плечам. Женщина, неестественно толстая. Ее ноги тонут в потертых мотоциклетных сапогах. На ее спутниках – ковбойские сапоги. Тощий мужчина ведет всю компанию к столу в центре зала. Он сдвигает на затылок кепи с логотипом «Харли-Дэвидсон» и закуривает сигарету.

– Черт, помнишь того парня? Как, черт побери, называлось то место? Я тогда еще вошел и сказал: «Эй, какого дьявола делает старина Ларри в таком месте, как это?» – Мужчины переговариваются грубыми голосами, женщина смеется, навалившись на стол.

– Ну, скоро я понял, что эта проклятая штуковина раскаляется.

Официантка приносит меню. В правой руке у нее кофейник. Кофе Лояла едва теплый, чашка заполнена лишь наполовину. Он кивает официантке.

– Добавьте пакетик у меня из кармана.

Он достает длинный узкий пакетик порошкового кофе с молоком из кармана ее фартука. Пакетик хранит тепло ее тела.

– Ты был там вчера, когда этот чертяка Том ел свою дурацкую манную кашу?

– Нет, а что с ней было не так? Комки?

– Господи Иисусе! Да она выглядела как щебенка.

Сносившиеся покрышки подскакивают на заделанных дорожных трещинах, сквозь туман проступают контуры скалы, похожей на за́мок. По радио сообщают, что сбежал арестант, обвиняемый в изнасиловании.

Он едет по объездной проселочной дороге. Здесь движение не такое напряженное. Но это все равно не то. Каким-то образом он развернулся в обратную сторону. Должен был ехать по направлению к сухой равнине, а вместо этого видит кладбища, камешки и горшки с пластмассовыми цветами на надгробьях. С белых камней на него выпрыгивают имена: Гейдт, Хансен, Хитцман, Швебке, Грюндвальдт, Пик. На одной могиле лежит початок. Это совсем не те места. Он сворачивает на грунтовую дорогу, тянущуюся через черные поля Швебке, Грюндвальдта и Хитцмана.

Из-под колес вспархивает краснокрылый черный дрозд, по мягкой земле плывут тени облаков; витрины магазинов, собранные из гофрированного металла мастерские по ремонту техники, зернохранилища, склады удобрений. Тракторы на полях. Господи, это, должно быть, Миннесота. Он едет на восток, наверное, пересек Южную Дакоту в северо-восточном направлении. Разворачивается. Строго назад.

Цвет почвы меняется на густо-густо-синий: бегемотоподобные цистерны на тракторной тяге распыляют гербициды. Старик-фермер выносит кухонный стул прямо в поле. Раскрашенные камешки балансируют на заборных столбцах и пнях. Ряды тополей. Ветер тянет свою волынку позади фермерских построек.

И у обочины пустого поля, на пустынной дороге, прямой, как натянутая проволока, с последним заиканием изношенных клапанов, пикап останавливается навсегда. Изношен, изношен вконец, полностью выработал свой ресурс. Вот и все, друзья.

55

Белый паук

Открыв глаза, Лоял увидел перед ними белого паука между лепестками ромашки. На его сливочного цвета пузике налет пыльцы. Ни малейшего дуновения ветра. Ромашки плыли в траве, как тарелочки из кукольного сервиза. Он не мог вспомнить, что они ему напоминали, что-то связанное с вафлями. Или другого паука, не белого.

Он плохо спал; кашель спускался все ниже. Языком он нащупал гноящуюся ранку в уголке рта, такую, какие образуются, когда клещ проникает глубоко под кожу, становясь невидимым, если наешься немытой лесной земляники, вырванной вместе с травой. Но для лесной земляники был не сезон. Он потер указательным пальцем по большому, и вдруг в воздух взметнулся и упал, как бледная точка, белый паук.

Он пошел по узкой дороге, обрамленной почти смыкавшимися над головой деревьями, – если бы не колеи от шин, отпечатавшиеся в пыли, ее можно было бы принять за прогулочную аллею. На спине – скатка: кое-какая утварь, смена рваной одежды, стопка бумаги, огрызки карандашей, банка растворимого кофе, пластмассовый бритвенный станок с затупившимся лезвием. В нескольких милях позади он закопал фульгурит в секретном месте, известном только ему.

Свободные от облаков кусочки неба над головой были бледными. Он понятия не имел о времени, только ощущал сухой холод. Увидев впереди сквозь деревья луг, инстинктивно направился к нему, привлеченный возможностью обозреть окрестности.

По мере того как Лоял с трудом пробирался к цели между березами и тополями, становилось светлей, и воздух наполнялся благоуханием. Но когда, задыхаясь и кашляя, он добрался до луга, его ждало разочарование: луг оказался всего лишь лесной поляной, поросшей лишайником и начинавшими краснеть листьями земляничных зарослей, впрочем, он и сам не мог сказать, чего ожидал. Он обошел уже столько мест, что все они казались ему одинаковыми.

Вид этой поляны, по его представлению, должен был напоминать лето в России, хилое и безлюдное. Теперь он мог видеть половину неба. Облака-жеребята, облака – чешуйки макрели, длинные ленты кристаллических облаков. Небо было высоким, несомые ветром в стратосфере перистые облака выглядели как мазки, нанесенные кистью художника и заканчивающиеся светящимися росчерками, похожими на арабские письмена. Небо распространялось на север стремительными волнами и походило на гигантский веер из перьев. Он развернулся, чтобы посмотреть на юг, там небо было покрыто перисто-кучевыми облаками с перламутровой рябью. Хорошая погода, ясная.

– «Полет прощальный птица завершила и крылья утомленные сложила», – пробормотал он нараспев и поднял полусгнившую ветку, валявшуюся на краю поля. – Потанцуем, милая? «Полет прощальный птица заверши-и-ила-а-а», – заблеял он, топчась по мягкой подушке мха, придерживая ветку «за талию», покачивая ее туда-сюда, наклоняя от себя, как партнершу, у которой в этот момент волосы рассыпаются и свисают к полу, подпрыгивая и вертясь, словно в рукава ему залетели пчелы. Потом чуть не упал. – Ах ты, сука, ножку подставила. Убирайся! – рявкнул он, задыхаясь, кашляя, отшвыривая ветку и радостно наблюдая, как она ломается, разбрасывая свою красную мякоть. Его одиночество не было безвинным. Приступ кашля сотрясал его, тело вибрировало, как натянутый якорный канат, по которому ударили железом, слезы текли по бороздкам морщинистого лица; он стоял посреди тихой поляны один, даже гнилой ветки уже не было.

Он подумал: вот почти и все.

И увидел синий дымок, пробивавшийся через просвет между деревьями внизу.

Он представил себе: мужчина и женщина сидят за столом. Скатерть с бахромой свисает до пола, их ног не видно. Женщина выбирает клубничину в форме сердечка – не дикую, а садовую – из вазы с фруктами. Ее рука и лицо видятся ему полустертыми, но ягода сверкает, как бриллиант, женщина держит ее за черенок большим и указательным пальцами, подушечка большого пальца касается пышной мякоти. Черные семена – как точки, вдавленные в красные поры. Мужчина – это он сам.

56

Лицо во мху

Женщина на террасе ресторана «Серебряный лосось» в Миннеаполисе сидела, склонившись вперед. На ней было пурпурное хлопчатобумажное платье до щиколоток, с подложенными плечами. Рыжие волосы, вьющиеся, как китайская лапша, каскадами ниспадали на грудь. В волосах ее первый муж заметил кусочек зубной нити. Может, это новая мода? Он слушал, глядя на ее босые ноги с мозолистыми подушечками пальцев. Следствие тесной обуви. Снятые туфли стояли под кованым чугунным стулом. Она прикурила очередную сигарету.

– Знаешь, что он мне сказал? – говорила она. – Он сказал: «Я снял на месяц маленький коттедж в чудесной дикой местности. Тихое небо и красные ели. Маленькое каноэ, гагары, холодными вечерами – огонь в камине. Мы поедем туда, дорогая. Мы будем бросать камешки в воду, милая, и смотреть, как они прыгают по поверхности. Станем жить с огорода, и это будет прекрасно». – Она произносила это ровным голосом, который летел, словно плоский камешек над волнами удовольствия, задевая лишь гребни событий, на которые ей хотелось пожаловаться. – Ну мы и поехали. Никогда, никогда, никогда не доверяй проклятому лживому ирландцу с черным сердцем!

Кроме них, на террасе никого не было: стеклянные столы и чугунные стулья вокруг них, как деревья. Терраса опоясывала заднюю часть ресторана и выходила на широкую аллею. Ему пришлось сходить в бар, чтобы обратить на себя внимание официанта. Чувствовался едва уловимый запах отбросов, он догадался, что за неровным забором из штакетника находится помойка. На противоположной стороне аллеи, на задворках здания стояла погрузочная платформа. Над ней полукруг света – как слабо натянутый брезент. Ее ногти и вздутые вены на тыльной стороне ладоней отражали бесцветный свет. Она пила вино из бокала. Он – из своего стакана – похоже, теплую воду.

– Ветер в камышах – все равно что ветер в степи. Как до́ма, в саскачеванских прериях, точно как там, откуда мы приехали. Те же нетронутые тошнотворные прерии, только немного изрытые, раздрызганные плугами, дорогами, посевами, техникой – точно как я была в некотором раздрызге, перед тем как связалась с тобой, а потом с этим чертовым черным ирландцем.

– Ну нет, – сказал он, – меня ко всему этому не приплетай. – Пусть жалуется на ирландца сколько хочет, рассказывает об их шумных ссорах, о том, как ирландец через три дня бросил ее лежать лицом в грязи, но его пусть оставит в покое. Его вина была только в бездействии.

Светящиеся окна здания напротив затянуты черными сетками; полумесяц его кольца сверкнул, как глаз из-под полуопущенного века. Его бывшая жена съехала вниз на стуле, вытянув ноги: голени – словно изящные металлические фигурные столбцы.

– Ты представить себе не можешь, каково это – лежать, уткнувшись лицом в вонючий удушливый мох, прямо в эту смрадную грязь. Я думала, что умру, мне нечем было дышать. У него оказалась чудовищная сила. Он хотел меня убить. Заставить меня задохнуться в этом чертовом мху.

Погрузочная платформа начала опускаться. Какой-то старый бродяга шел вдоль ее края, держась за него одной рукой, шаркая негнущимися, как будто стеклянными ногами. Скомканный клочок бумаги, приставший к его левой ступне, издавал шуршащий звук. Щелчок зажигалки – его бывшая жена прикурила очередную сигарету и выпустила двойное колечко из изящных ноздрей. Потянула из бокала.

– Единственное, почему он остановился, это потому что прямо над нами пролетел патрульный пожарный самолет. От рева его мотора у меня задрожали все кости, так низко он летел. Должно быть, пилот нас заметил, потому что сделал круг и вернулся. И тогда ирландец убежал. Я слышала, как он продирался сквозь деревья, потом – как завелся мотор его джипа. А я благодарила бога, что осталась одна, пусть и в диких дебрях. Можно заказать еще вина?

Он встал и пошел к освещенному бару.

Когда он вернулся, споткнувшись в темноте о ножку стула и расплескав вино, она указала на погрузочную платформу. Старый бродяга медленно удалялся от нее, не прекращая кашлять, отхаркивая мокроту.

– Наверняка он был на помойке, – сказала она. – Городу следовало бы собрать всех пьяниц и бродяг и свезти их на болота. Решить проблему бездомных раз и навсегда. Вместо того чтобы вопить насчет строительства ночлежек. – Бокал стукнулся о ее зубы. – Так вот – можешь поверить? – когда я встала, во мху остался отпечаток моего лица – мой профиль, – с такой силой он навалился на меня всей своей тяжестью. И этот отпечаток был заполнен грязной водой.

– Давай пойдем внутрь. Закажем ужин. Я хочу юкатанского лаймового супа.

– А я посмотрю меню. Никогда не заказываю дважды одно и то же.

57

След реактивного самолета в лобовом стекле

Дело было не только в разводе, развод был лишь сопутствующим фактором хаоса, наступившего в его проклятой жизни, с ее бесконечно обрывающими телефон настырными мошенниками и коллекторами. Может, следовало бы выключить телефон. Если бы ему было куда уехать, он бы уехал. Проклятый лагерь. Его отец вложил в него все до последнего заработанного им доллара. Лучше бы вложил в акции или во что-то еще, так нет же. А теперь все вбухано сюда. Он метался по комнате взад-вперед. Ходил по дому. Швырял грязные сковородки на пол, лягал ногами дверцы шкафа под раковиной, кричал себе: никто его не купит, смирись с этим!

Он совершал длинные пробежки. Он не знал, что делать. Перестав работать на Бобби, он перестал зарабатывать деньги. Нет денег – нет наркотиков. Все закончилось. Все, кроме этого проклятого лагеря. Вот к чему он пришел. И не знал, как быть дальше. Зачем он приехал сюда? Он ненавидел этот лагерь. Внизу, в трейлерном городке – нескончаемый визг мотоциклетных колес. Грузовики без глушителей. Чертова трейлерная церковь с ее «жестяной колокольней». Утром, днем и вечером перезвон колоколов по громкоговорителю. Вечный шум сводил его с ума. Сколько же разных шумов раздражало его, не сосчитать.

Начать хотя бы с внутренних. Гул холодильника – как будто в кухне по пятьдесят раз на день взлетает реактивный самолет. Радио. Телевизор. Музыка с пластинок и магнитофонных записей. Видеомагнитофон. Электробритва. Ревущее бульканье спуска в туалете. Вода, льющаяся из кранов. Насос. Насос плохо работал. Морозилка. Вентилятор. Тошнотворное гудение компьютера и писк его сигнализации. Часы возле кровати: тик-так, тик-так. Переключение в энергосберегающий режим в пять часов дня. Мухи, бьющиеся в потолок. Птицы, врезающиеся в собственные отражения в оконных стеклах. Ветер. Нет, ветер – это внешний шум. Мыши или что-то там в стенах. Что-то – Чото[144] – звучит как название города на Западе, в Монтане. Ладно, что касается внутренних шумов – это все.

А теперь более серьезная проблема. Наружные шумы. Трейлерный городок. Какофония хлопающих дверей. Кричащие женщины, плачущие и зовущие дети. Учебная стрельба по субботам. Смешение звуков работающих моторов грузовиков, легковых машин, мотоциклов, аэросаней, трехколесных автомобилей, квадроциклов. Полсотни, нет, сотня лающих собак. Мужчины, гогочущие над черт-те чем, что им кажется смешным. Колокольный звон. Радиоприемники. А еще ниже, на дороге под трейлерным городком – грузовичок почтальонши и Службы экспресс-доставки посылок. Лесовозы, нефтевозы, бензоцистерны, лесовозные автопоезда, молоковозы. «Федерал экспресс», шериф, толстый Бадди Ниппл, направляющийся на соревнования охотничьих собак с полным кузовом воющих участников. Дорожное движение.

Бадди Ниппл склоняется к нему над прилавком, берет деньги за шестибаночную упаковку пива.

– Ага! Ура! Эге! О'кей! Вот, держите! Конечно! Будьте уверены! Вы хороший человек! Пакет нужен? О'кей. Конечно!

Самолеты над головой. Тысячи самолетов каждый день. Реактивные, истребители, все новые летчики, пилотирующие над ним, пассажирские рейсы, направляющиеся в Монреаль, это сто миль к северу. И вертолеты. Полиция штата выискивает посадки марихуаны. Природоохрана – браконьеров, охотящихся на оленей. Пожарные – очаги возгорания. Господи! Ну да! Конечно!

И птицы. Не забудь птиц, напомнил он себе. Громкие, однообразные пронзительные крики и уханье. Чириканье, сливающееся в общий звон. Кузнечики, цикады с их ужасным визжанием. Ночные крики цапель. В марте – надрывные вопли котов. Гоготанье журавлей весной и осенью, когда они пролетают здесь по своему воздушному коридору. Звук шелестящей под ветром листвы, хруст падающих листьев, от которого у него перехватывает дыхание, – словно твердые пальцы ветра оглушительно стучат по столу… И это еще не все. О господи!

Помимо этих сводящих с ума шумов, которые не давали ему сосредоточиться ни на чем, совсем ни на чем, был ветер. Ветер за стенами не прекращался никогда, он сотрясал дом. И дождь, дождь, молотящий в окна и по крыше. Метель, снег, гром. По ночам завывание котов и койотов.

Все пошло прахом. И он хорошо это понимал. Конечно! Мерзость засасывала его. Да! Он пошел по размытой дороге, которая никуда не вела, ощутил запах гниения и набрел на разлагающуюся свиную тушу. Вороны выклевали ей глаза. Шкура была исклевана, как решето. Клоки отставших рыжеватых волос валялись на земле. Вороны толпились вокруг дренажной трубы. Внутри нее он увидел грудную клетку, плотно застрявшую в ребристом металле. У него чуть внутренности не вывернулись наружу. Скорей обратно, на дорогу! Читать стикеры на автомобильных бамперах. А-а-а! Пронзительный крик ястреба.

Открыв банку пива, он уселся перед телевизором. Экран засветился голубым светом. Потом заполнился молодыми мужчинами с фиолетовой кожей, сидевшими в креслах. У всех на шеях – золотые кресты. Перед ними на деревянном троне восседал мужчина, безумный, но себе на уме. На нем была кожаная куртка, и он читал вслух статью о муравьях. Каждые несколько минут он опускал журнал, цокал языком и говорил, что муравьи – точь-в-точь как некоторые церковнослужители, которых он знал, всегда выедают листья. Вот так! Кевин открыл все банки с пивом и выстроил их в ряд перед собой. Сколько он уже тут? Шесть недель? Шесть лет? Он совершенно раздавлен. Да-да-да! Он переключился на порноканал и стал наблюдать за имитацией полового акта: шлюха-блондинка с большим высунутым синим языком, как у вола, прыгнула на мужчину. Или на что-то, похожее на мужчину.

Он снова поехал в магазин за пивом. Бадди наклонился к нему через прилавок, чтобы взять деньги. Раздутая рука скользнула под прилавок. Предплечье размером с ляжку. Крайняя плоть – как банановая кожура. Черные зубы.

– Ага! Ура! Эге! О'кей! Вот, держите! Конечно! Будьте уверены! Вы хороший человек! Пакет нужен? О'кей. Конечно!

На обратном пути он свернул не туда, пришлось трястись по ухабам через трейлерный городок. Он нырял и подпрыгивал на рытвинах, не в состоянии найти выезд. Вертелся вокруг выгоревших трейлеров, рулонов проволоки, какого-то мужчины в пропитавшихся мочой штанах, который шел, качаясь. Деревья были – как трубы. Небо – как рентгеновские лучи. Пластмассовая фиолетовая лошадка в зарослях кипреи. Игла. Кристалл. Красная вода. Трейлеры теснились все ближе и ближе друг к другу. Над головой взревел самолет. Желтоглазые собаки на цепях. В дверных проемах – женщины с пивными банками в руках, или сигаретами, или детьми. Наблюдают за ним. Он едет быстрее, машина буксует в ямах, заполненных жирной грязью. Выезд замаячил неожиданно, как будто чьи-то руки воздвигли его перед ним прямо из земли. Мужчины, нависающие над капотами своих машин, расщелины между ягодицами угадываются под промасленными штанами. От рева реактивного самолета пивные банки дрожат у них в руках.

Он едет вверх по склону. След реактивного самолета заслоняет все лобовое стекло. Рев мотора невыносим. Добравшись до лагеря, он вбегает в дом за винтовкой. Серебряная капсула в начальной точке тошнотворного следа. Он жмет на курок. И еще. И еще.

Конечно! Будьте уверены!

58

Что я вижу

Лоял, завернувшись во что-то, видит сквозь опущенные веки. Коченеющие легкие замирают, сердце тонет.

Открытая индейская записная книжка выпадает из рук. Он с удивлением понимает, что ее страницы – это обширное покатое поле. На верхнем его краю – черные каракули деревьев, стена. И сквозь наплывающие волны темноты он видит, как ветер стекает по откосу, рулоном сворачивая траву, красные ости гребнем расчесывают солнечный свет, подсвечивающий игольчатые стебли, которые крепко сшивают землю, корни, камни.

Выражение признательности

Я благодарна за финансовую помощь, которую оказывали мне во время написания этой книги Совет по делам искусств штата Вермонт и Укросский фонд (The Ucross Foundation) штата Вайоминг.

Я признательна за помощь, оказанную мне библиотекарями Дартмутского колледжа в Хановере, Нью-Хэмпшир, и Фулмерской публичной библиотеки округа Шеридан, Вайоминг.

Многие люди облегчили мне создание этой книги кто чем мог: своим временем, советами, деньгами, приглашениями на обед, на барбекю, работой в саду, моральной поддержкой, молчанием, музыкой. Спасибо вам, Роберта Робертс, Том Уоткин, Элизабет Гуин, Лорент Годин, Луи Гилл, Абигайль Томас, Боб Джонс, Гордон Фарр, Джон Глусман, Эрни Хеберт. Особая благодарность – моему редактору Барбаре Гроссман и моим сыновьям Джонатану, Джиллису и Моргану Лангу.

Примечания

1

Перевод Ю. Здоровова. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

День независимости США, празднуется 4 июля, в день принятия Декларации независимости США от Великобритании в 1776 году.

3

Пыльный котел – серия катастрофических пыльных бурь, происходивших в прериях США и Канады между 1930-м и 1936 годами (в отдельных регионах до 1940 года).

4

4H – система оценок, используемая на региональных и национальных ярмарках, когда представленные достижения оцениваются не в порядке соревнования, а в соответствии с установленными стандартами и отмечаются розетками с ленточками разного цвета: красная – высшее соответствие стандарту; синяя – качество выше среднего и т. д.

5

Местный чиновник Кооперативной службы внедрения Министерства сельского хозяйства. В функции агента входит как организация помощи фермерам за счет федеральных, штатных и местных фондов, так и внедрение научных методов ведения сельского хозяйства.

6

Популярная сеть универмагов, которая работала с 1872-го по 2001 год.

7

Порода лошадей-тяжеловозов.

8

United Auto Workers (UAW) – американский профсоюз работников автомобильной промышленности.

9

Американская джазовая певица (1919–2006).

10

Крем для бритья.

11

Burma – по-англ. Бирма.

12

Адиро́ ндак – горный хребет на северо-востоке штата Нью-Йорк.

13

Туристическая гостиница, магазин, ресторан с сильно завышенными ценами, место, где «доят» туристов.

14

Фамилия хозяев Piney созвучна слову «сосна» – pine.

15

Газовый холодильник. Servel – американский производитель отопительного и охлаждающего оборудования, основанный в 1922 году.

16

«Клепальщица Роузи» – картина американского художника и иллюстратора Норманна Роквелла, написанная в 1943 году. Использовалась в качестве обложки журнала The Saturday Evening Post и в виде известного военного плаката.

17

Nehi – компания-производитель газированных напитков на натуральном плодово-ягодном соке.

18

Джимми Роджерс (1897–1933) – первая звезда музыки кантри.

19

Блюдо французской ресторанной кухни – тонкие кусочки говядины, тушеные или жареные, подаются с украшением из крутых яиц, маслин, кусочков салата и отварных овощей.

20

American Railway Express Inc – Агентство железнодорожных экспресс-перевозок – было национальной службой доставки посылок, которая действовала в Соединенных Штатах с 1918-го по 1975 год.

21

Чрезвычайно популярный во время войны лозунг, призывавший быть бережливыми, в частности, собирать жестяные банки и прочий металлолом на переработку для нужд военной промышленности.

22

Мясо было чрезвычайно дорогим во время войны, а оленину разрешалось бесплатно потреблять любому, кто убьет оленя.

23

Цит. из «Серенады Джима» из популярной американской оперетты Фримля и Стотхарта «Роз-Мари» (1924).

24

По некоторым историческим данным, первыми европейцами, ступившими на землю Миннесоты, были прибывшие в XIV веке скандинавы. Потомки шведов и норвежцев составляют бо́льшую часть населения штата.

25

Dear John (сленг): письмо солдату от жены, которая просит развода.

26

Blueskies – синее небо (англ.).

27

Моховник, или дуб крупноплодный – разновидность дуба семейства буковых, распространенная в Северной Америке.

28

Ян, таян, тетера… – рифмованная система подсчета овец, традиционно использовавшаяся пастухами в Северной Англии. Пимп, дик, бамфит, гиггот – соответственно: пять, десять, пятнадцать и двадцать.

29

Толчея, или ударная мельница – агрегат для измельчения руды.

30

«Братец Джек» – прозвище уроженца Корнуолла, особенно горняка.

31

Хоумстейк – подземный золотой рудник, расположенный в городе Лид, штат Южная Дакота. До своего закрытия в 2002 году был крупнейшим и самым глубоким золотым рудником Северной Америки.

32

Фризы – национальное меньшинство, проживающее на территории современных Нидерландов и Германии.

33

Реградация – процесс восстановления эффективности чего-то под воздействием благоприятных естественных факторов.

34

Уникальное геологическое образование, расположенное вдоль границы между штатами Аризона и Юта, на территории резервации индейского племени навахо, часть плато Колорадо.

35

Вторичный минерал урана и ванадия. Является важным объектом разработки на плато Колорадо.

36

Шкиперог – остров в Германии, входящий в группу Фризских островов.

37

Способ держаться на плаву, опустив лицо в воду и широко раскинув в стороны руки и ноги.

38

«Генри Джей» – американский автомобиль, построенный корпорацией «Кайзер-Фрейзер» и названный в честь ее председателя Генри Дж. Кайзера.

39

Electric Boat – кораблестроительное подразделение корпорации General Dynamics, в течение 100 лет являющееся ведущим предприятием по строительству подводных лодок для Военно-морских сил США, основано в 1899 году.

40

Листинг – от английского listing (внесение в список). Под листингом в продажах понимают ввод товара в ассортимент торговой точки.

41

Керн – проба твердого вещества, представляющая собой цилиндрический столбик, отбираемый с целью изучения.

42

Биг-Хорнз – Большой отрог, Биг-Индиан-Уош – Большой индейский каньон,

Биг-Бивер – Большой бобер; Биг-баст – Большое банкротство (спад, падение).

43

Валочный крюк (кондак) – плотницкий инструмент для поворачивания бревен во время обработки срубов.

44

Многолетняя трава с мелкими цветками не только голубого цвета, внешне похожая на ирисы.

45

Бесплатная доставка в сельской местности – услуга, которую ввели в США в конце XIX века для доставки почты непосредственно фермерским семьям. До этого люди, жившие в отдаленных сельских районах, должны были сами забирать почту в зачастую удаленных почтовых отделениях или платить частным перевозчикам.

46

«I Can Get I tfor You Wholesale» (1951) – романтическая драма Майкла Гордона. На самом деле в главной роли снималась Сьюзен Хейворд.

47

Аборигены Северной Америки использовали бизоньи шкуры в качестве одеял, седел, накидок, а также как предмет торговли.

48

Так называемая «Волшебная песня», написанная в 1948 году Элом Хоффманом, Маком Дэвидом и Джерри Ливингстоном и использованная в фильме 1950 года «Золушка».

49

Йозеф Бойс (1921–1986) – немецкий художник, один из главных теоретиков постмодернизма.

50

Фасон шляпы с невысокой цилиндрической плоской тульей. Названа от английского pork-pie («пирог со свининой»), так как по всему краю тульи расположен защип, похожий на защип пирога. Поля короткие и загнутые кверху. Шляпа появилась в середине XIX века, в XX веке стала символом джазовой культуры.

51

Кубинский сэндвич – сэндвич с сыром, ветчиной и жареной свининой, популярное блюдо в штате Флорида, особенно в городах Тампа, Майами и Ки-Уэст.

52

Традиционная десертная испанская выпечка из заварного теста.

53

Традиционная кубинская мужская рубашка навыпуск, с карманами у подола.

54

Микасуки – коренные американцы, индейское племя, проживающее в штате Флорида, бывшее частью народа семинолов до середины XX века, когда они организовались как независимое племя.

55

Шнурованные полуботинки, классическая деловая мужская обувь.

56

Геологическое образование на западе США площадью в 1,5 миллиона квадратных километров, представляющее собой особую последовательность осадочных пород юрского периода и изобилующее окаменелостями.

57

Перечисляются горнодобывающие районы в горных штатах США, известные месторождениями сланцевого газа, угля, урана и т. п.

58

Расхожее название старателей, аллюзия на «Крыс пустыни» – неофициальное название 7-й бронетанковой дивизии (по эмблеме дивизии – изображению тушканчика), которая в 1941–1942 годах вела бои в Африке.

59

Прибор, предназначенный для изучения радиоактивных излучений при геологических исследованиях.

60

Желтый кек – тип уранового концентрата, полученного из выщелачивающих растворов на промежуточной стадии переработки урановых руд.

61

Хвосты – материалы, оставшиеся после процесса отделения ценной фракции от пустой породы.

62

King-Kong (англ.) – в дословном переводе «король Конг».

63

Croix de Guerre (фр.) – военный крест, крест «За боевые заслуги».

64

Джулиус Генри «Гра́ учо» Маркс (1890–1977) – американский комик, участник комической труппы, известной как Братья Маркс.

65

Hidden Splend or (англ.) – название, которое дал одиночный старатель Вернон Пик шахте, построенной на найденном им в 1954 году богатом урановом месторождении.

66

Surfand turf (англ.) – жаркое «море и суша», блюдо из креветок или омаров на стейке филе-миньон, подаваемые как одно блюдо.

67

В геологии – каменные глыбы в виде островерхих колонн.

68

Black Hills (англ.) – Черные холмы, горы, расположенные на Среднем Западе США, в юго-западной части штата Южная Дакота и северо-восточной части штата Вайоминг.

69

Кастер, Джордж Армстронг (1839–1876) – бригадный генерал, командовавший добровольцами во время Гражданской войны в США. В июне 1876 года его полк попал в засаду индейцев сиу и был полностью уничтожен. Это событие вошло в историю завоевания Запада как «последний бой Кастера».

70

Фамилия Washut созвучна английскому слову wash – стирать, мыть.

71

Уолтер Валентино Либераче (1919–1987) – пианист-виртуоз, который превратил свои концерты в шоу, пел и танцевал на сцене.

72

Национальный парк в Бэдлендс (Южная Дакота) представляет собой безжизненные геологические образования, труднопроходимый рельеф сильно изрезанной оврагами и обрывистыми холмами местности, привлекающий своей необычностью.

73

Ланс-Крик – статистически обособленная местность, расположенная в штате Вайоминг на высоте 1364 м над уровнем моря, изобилует ископаемыми останками позднего мелового периода.

74

Имеются в виду потомки баскских иммигрантов в США разных исторических периодов.

75

Зодиакальный свет – слабое свечение, в виде наклоненного над горизонтом конуса на фоне ночного неба над западным горизонтом после вечерних сумерек, над восточным – перед рассветом.

76

Калифорнийский залив.

77

«Мой дом на ранчо» (здесь и далее пер. Ирины Седовой) – классическая ковбойская песня, иногда называемая «неофициальным гимном» американского Запада.

78

Ibid.

79

Птица, похожая на жаворонка, но более короткохвостая, с длинными ногами – символ штатов Канзас, Монтана, Небраска, Северная Дакота, Орегон и Вайоминг.

80

Блюдо американской кухни, изготовляемое из кукурузы и фасоли с добавлением помидоров, зеленого или красного сладкого перца.

81

Альянс независимых бакалейщиков.

82

Сеть магазинов товаров для рукоделия и ремесел, которые распространены в основном в небольших городах по всей территории США.

83

Альваро Обрегон Салидо (1889–1928) – мексиканский военный и политический деятель, участник Мексиканской революции, президент Мексики с 1920-го по 1924 год.

84

Кроличья щетка, или кроличьи кусты – общее название нескольких разновидностей кустарников, растущих главным образом в западной части Соединенных Штатов.

85

В одном из сражений генералу Обрегону взрывной волной оторвало руку.

86

Порода кур.

87

Разновидности фитопатологии.

88

Цикадка – насекомое-вредитель, поражающее листья деревьев и кустарников, посадки овощных культур и цветники.

89

Антифон (греч.) – звучащий в ответ; откликающийся, вторящий.

90

Замаскированные острые бамбуковые или деревянные палки с заостренным отравленным наконечником.

91

Эрл Лауэр «Расти» Бутц (1909–2008) был помощником министра сельского хозяйства с 1954-го по 1957 год, он радикально изменил федеральную сельскохозяйственную политику, что повлекло за собой рост крупных агропромышленных корпораций и снижение финансовой стабильности небольших семейных ферм.

92

Фрэнк Заппа (1940–1993) – американский певец, продюсер и композитор, представленный в Зале славы рок-н-ролла и входящий во всемирный классический хит-парад.

93

Equinoctialstorms (англ.) – бури, наблюдающиеся ранней весной и осенью (во второй половине марта и сентября), когда в северных районах еще лежит снег, а южные уже (или еще) хорошо прогреты.

94

Yellowjacket (англ.) – общее название нескольких разновидностей хищных ос в Северной Америке.

95

Разновидность декоративного плетения узлами.

96

Билли Боулегс (ок. 1810–1864) – вождь семинолов. В середине XIX века большинство семинолов были насильственно переселены правительством США из Флориды в индейскую резервацию в Оклахоме. Небольшая часть племени – от 300 до 500 человек – осталась на юге Флориды и оказывала ожесточенное сопротивление армии США. Флоридские семинолы так и не сдались властям США и гордо именуют себя Непокоренным народом, они являются единственным индейским племенем, не подписавшим формального мирного договора с США.

97

Обрядовый танец на торжествах благодарения Матери-земли за плодородие у ряда индейских племен.

98

В Северной Америке – название желто– или черноклювых кукушек, считается, что они кричат перед дождем.

99

Одно из разговорных названий ипомеи.

100

Популярный товар различных «лавок ужасов», напоминающий о древнем обычае некоторых индейских племен высушивать головы поверженных противников.

101

Один из видов гало, выглядит как светлое радужное пятно на уровне солнца. Возникает вследствие преломления солнечного света в кристаллах льда, парящих в атмосфере.

102

Порошок из солода, молока, яиц и какао, который смешивают с горячим или холодным молоком.

103

Так ковбои называли вшей.

104

Участки межштатной автомагистрали I-94 в Монтане.

105

Бра́ ма (браминка, брамины) – декоративно-мясная порода кур.

106

Гумбо – разновидность почвы, состоящая из небольшого количества песка и подавляющего количества мелких частиц глины.

107

Низовая метель, пурга – перенос снега ветром с поверхности снежного покрова в слое толщиной несколько метров.

108

Самая старая меховая торговая корпорация в Северной Америке и одна из старейших в мире.

109

Траппер (от англ trap «ловушка») – североамериканский зверолов, в отличие от охотников промышляющий пушниной. Трапперы в основном используют не оружие, а ловушки и капканы.

110

1080 – другое название фторацетата натрия, который до 1972 года использовался в Соединенных Штатах для уничтожения койотов.

111

Гнойно-воспалительное заболевание уха.

112

Эмфизематозный карбункул, или эмкар – острое инфекционное заболевание крупного рогатого скота и буйволов.

113

Подготовленные к дублению шкуры животного, очищенные от волосяного покрова и подкожной клетчатки.

114

Горными львами в Северной Америке называют больших кошек – кугуаров, пантер и пум. Горные львы не умеют рычать, они издают низкое шипение, мурлыканье и мяуканье.

115

Товарный знак комбайнов, тракторов и другой сельскохозяйственной техники производства компании «Дир энд Ко.», в котором обыгрывается омонимичное звучание слова «deer» (олень) и названия фирмы («Deere»).

116

Считается, что лекарства на основе порошка из рога носорога способны излечить от импотенции.

117

Коктейль, представляющий собой смесь игристого вина (шампанского) и свежего апельсинового сока.

118

«Снеговик Фрости» – американский рождественский короткометражный мультфильм, снятый специально для телевидения в 1969 году по мотивам одноименной популярной рождественской песни.

119

Роберту Бурле Маркс (1909–1994) – всемирно известный бразильский ландшафтный дизайнер, художник, эколог и натуралист.

120

Перечислены знаменитые вожди и военачальники индейских племен Северной Америки, оказавшие ожесточенное сопротивление американской армии, вытеснявшей их на запад.

121

Военачальники армии США, командовавшие войсками в битвах с индейскими племенами и терпевшими от них поражения.

122

Агрегат, который прочесывает и прореживает поверхность газона, убирает слой из срезанной травы, листву и мелкий растительный мусор.

123

Асафетида – высушенный млечный сок, выделяемый из корневища нескольких видов многолетних трав.

124

Сооружение, пересекающее дорогу ниже ее уровня и предназначенное для прогона скота.

125

Киш – открытый пирог с начинкой из сыра, мяса и овощей, залитых сверху взболтанными яйцами.

126

Американский немой комедийный вестерн 1926 года (ремейк фильма 1914 года) по роману Берты Маззи Синклер, с Хутом Гибсоном в главной роли Чипа Беннета.

127

Пол Ревир – национальный герой США, участник Войны за независимость (1775–1783), совершивший стремительный верховой рейд в Лексингтон и заранее оповестивший ополченцев о приближении сил британской армии. Генри Лонгфелло посвятил этому событию стихотворение «Скачка Поля Ревира».

128

Джон Герберт Диллинджер (1903–1934) – американский преступник первой половины 1930-х годов, грабитель банков, «враг общества номер 1» по классификации ФБР.

129

«Bearcat» (англ.) – американский вестерн 1922 года, снятый Эдвардом Сэджвиком с участием Хута Гибсона.

130

Канадская провинция.

131

Геологическое образование, замкнутая полость в осадочных или некоторых вулканических породах, частично или целиком заполненная кристаллическим минеральным веществом.

132

Толстый хлопчатобумажный матрас, расстилаемый на ночь на полу и убираемый утром.

133

Амперсанд – логограмма &, заменяющая союз «и».

134

Герой греческой мифологии, смертный, возомнивший себя богоравным, он хотел взлететь на Олимп, но по воле Зевса был сброшен Пегасом на землю и лишился рассудка. Окончил жизнь в скитаниях.

135

Дипломированная медицинская сестра.

136

Насилие (исп.).

137

Печаль, горесть Майами (исп.).

138

Перевозка около 125 тыс. кубинских беженцев из г. Мариэль на Кубе в г. Ки-Уэст, штат Флорида, в период с 21 апреля по 26 сентября 1980 года, в которой приняли участие сотни частных катеров и лодок (так называемая «флотилия свободы»). Многие суда были собственностью американских кубинцев или наняты ими для перевозки родственников. Позднее обнаружилось, что шестая часть мариэльских беженцев имела криминальное прошлое.

139

Христо Явашев (1935–2020) – американский скульптор и художник болгарского происхождения, прославившийся своими работами, в которых «упаковывал» различные объекты – от пишущей машинки и автомобиля до здания Рейхстага и целого морского побережья.

140

Фульгурит – спекшийся от удара молнии песок, кварц или кремнезем.

141

Конкреция – шаровидное (иногда как бы сплюснутое, неправильно округленное) минеральное образование, в центре которого находится включение органического состава, которое послужило «затравкой» для начала ее роста.

142

Имеется в виду извержение вулкана Сент-Хелен, штат Вашингтон, случившееся 18 мая 1980 года.

143

Легкий и твердый пластик, имеющий вид керамики и используемый для изготовления посуды.

144

Чото (Choteau) – город в штате Монтана.

Content

Энни Пру
Почтовые открытки

Часть I

1 Блад

2 Месть Минка

3 В пути

4 Что я вижу

5 Мгновенный удар

6 Фиолетовая туфля в снегу

7 Когда у тебя отрезана рука

8 Летучая мышь в мокрой траве

9 Что я вижу

10 Потерянный младенец

11 Желтоцветы

12 Билли

13 Что я вижу

Часть II

14 В Мэри-Магге

15 Записная книжка индейца

16 Чем они больше, тем выше огонь

17 Фермерская страховая касса в Уипинг-Уотере

18 Что я вижу

19 Узник одиноких сердец

20 Надгробие в форме бутылки

21 Езда

22 Дерматолог в диком лесу

23 Земельные участки Отта

24 Снова записная книжка индейца

Часть III

25 Райский сад

26 Пуля Вулфф

27 Безумные глаза

28 Стержень жизни

29 Ошеломленный и снова утративший покой

30 Возмущения небесных тел

31 Тут Ниппл

32 Пала

33 Рука Обрегона

34 Перекати-поле

35 Что я вижу

36 Дробовики

37 Записная книжка индейца

38 Похоже, собирается дождь

39 Лесовозный тракт

Часть IV

40 Желчные пузыри черных медведей

41 Тропический сад

42 Что я вижу

43 Скелет в задранном платье

44 Коренастый наездник проклинает судей

45 Одинокая

46 Что я вижу

47 Рыжая самка койота

Часть V

48 Шляпник

49 Что я вижу

50 Одна, совсем одна

51 Койот в красной рубашке

52 La violencia

53 Фульгурит в форме кости

54 Что я вижу

55 Белый паук

56 Лицо во мху

57 След реактивного самолета в лобовом стекле

58 Что я вижу

Выражение признательности

Примечания