Александр Григорьевич Звягинцев

«Паралитики власти» и «эпилептики революции»

От издательства

В этой книге представлены только избранные исторические исследование и другие публицистические произведения А. Г. Звягинцева. Их, конечно, было великое множество. Некоторые тексты, представленные в этом издании, печатаются впервые, но есть и те, которые выходили в газетах многомиллионными тиражами, другие публиковались в популярных журналах. Очерки, зарисовки, статьи и размышления — разной была по форме подача материалов, однако все они были востребованы временем и имели большой общественный резонанс. И нет сомнений: их абсолютное большинство никогда не устареет, потому что они интересны, ведь после их прочтения всегда узнаешь что-то новое. Они эмоционально выразительны и увлекательны, абсолютно достоверны и все так же продолжают волновать людей и отвечать на запросы общества, а не служить, как писал великий Бальзак, сладким десертом, без которого можно и обойтись.

В пользу этого аргумента говорит и тот факт, что острый ум писателя сумел не только талантливо проанализировать и изложить увиденное и услышанное, но и задержать уходящие мгновения, приоткрыв завесу нашумевших событий и политических тайн. Тени недавнего прошлого — с его правителями, кумирами, добрыми и злыми гениями, «серыми кардиналами» предстанут перед читателем. А некоторые интриги давно минувших лет о которых рассказывается под обложкой этой книги, оказались настолько значительными, что их отголоски ощущаются и в наши дни…

От автора

Veritas premitur, non opprimitar…

Правду притесняют, но нe уничтожают…

Писатель обычно переосмысливает истории, которые ему приходится слышать, добавляет в них что-то свое. Бывает, правда, что через призму своих писательских дум он ясно видит, как один герой не в меру превозносится своим временем, а другой, наоборот, недооценивается. И тогда писатель берет «игру на себя» и сам расставляет акценты. Но бывают сюжеты и встречи, к которым и добавлять ничего не надо, потому что самое главное в них — правда о времени и людях.

И тогда самое важное — эту правду сохранить. Итак, разные люди, разные истории, разные судьбы…

Государево око. Первый после императора

В правление Петра I самодержавная монархия приобрела характер абсолютной. Император Всероссийский стал не просто монархом «абсолютным», но и «неограниченным, и повиноваться ему не только за страх, но и за совесть» теперь «сам Бог повелевал». Ломался привычный, устоявшийся веками образ жизни; претерпевали коренные изменения все основные государственные структуры, начиная от местных и кончая высшими.

Без дрожи в руках Пётр Великий насаждал новые, непривычные для Российского государства порядки, создавал органы, которые день ото дня укреплялись и набирали силу. Формируются регулярная армия и полиция, преобразовывалось местное управление. Приказы, сохранявшиеся частично, уступали место так называемым коллегиям. Боярскую думу сменил Правительствующий сенат. С организацией Святейшего Синода император добился полного подчинения церкви своей власти. Существенно обновлялось и российское законодательство. Последовательная и решительная деятельность Петра дала России законы, покоившиеся на монолитном государственном начале.

Пётр I принял от своих предшественников российскую провинцию в малоприспособленном для его грандиозных планов виде. Государство делилось на уезды, весьма неравноценные по территории, во главе которых стояли воеводы, и волости. Управление уездами из центра было громоздким и неуклюжим. Недостатки уездного правления особенно остро сказывались при добывании денег на содержание армии и для других общегосударственных нужд. Поэтому неслучайно Пётр I решил реорганизовать местное управление, учредив губернии.

Восемнадцатого декабря 1708 года появился короткий, но значительный по своей сущности указ, в соответствии с которым в Российской империи были учреждены восемь губерний: Московская с 39 уездами, Ингерманландская (с 29 уездами); с городами — Киевская (с 56), Смоленская (с 17), Архангелогородская (с 20), Казанская (с 71), Азовская (с 77) и Сибирская (с 30 уездами). Позднее император учредил еще три губернии: Рижскую, Астраханскую и Нижегородскую, но ликвидировал Смоленскую, поделив ее территорию между Московской и Рижской губерниями. Таким образом, общее число губерний стало 10. Губернаторами были поставлены, как правило, военные люди, которые командовали расположенными в губерниях войсками.

В первые годы царствования Петра I во главе управления государством стояла Боярская дума, хотя и основательно им «причесанная». Туда входили уже не только представители знатных родов, которые ранее окружали трон, но другие, выслужившиеся при царе люди. Изменилась и роль Боярской думы, хотя она все еще собиралась на так называемые «совещания». Пётр I, уезжая за границу, имел обыкновение поручать управление не Боярской думе, а отдельным, приближенным к нему вельможам. Так продолжалось до 1711 года.

Покидая пределы России по случаю войны с Турцией, 22 февраля 1711 года царь издал указ «Об учреждении Правительствующего сената и бытии при оном розрядному столу вместо розрядного приказа, и по два комиссара из губерний».

Вскоре, 2 марта 1711 года, для всеобщего сведения было объявлено, что для «всегдашних» отлучек «определен управительный сенат, которому всяк и его указам будет послушен так, как нам самому, под жестоким наказанием или смертью, по вине смотря».

Прошло совсем немного времени и учрежденный лишь «для отлучек» государя Правительствующий сенат становится постоянно действующим и в его присутствии, то есть становится высшим правительствующим учреждением государства. Тогда же ему были приданы и высшие судебные функции.

В Правительствующий сенат вначале входили девять высших сановников России: граф И. А. Мусин-Пушкин, князь П. А. Голицын, князь М. В. Долгорукий, Т. Н. Стрешнев, Г. Племянников, князь Г. И. Волконский, М. М. Самарин, В. А. Апухтин и Мельницкий. В следующем году к ним присоединился и князь Я. Ф. Долгорукий.

Конечно, не все шло гладко. И не сразу в полную силу заработал сенат — инерция и ностальгия по прошлому еще у многих были слишком велики. И многие члены коллегий и сенаторы не являлись исключением. Но доверие императора к своему детищу — к созданному коллегиальному органу — было большое, и надежды на него он возлагал немалые. Однако, судя по всему, столь же большое было и недоверие царя к самим сенаторам, ведь недаром законодательство того времени переполнено нормами, которые постоянно напоминают членам сената об их обязанностях.

Выдающаяся заслуга Петра I заключалась в том, что он впервые в России создал органы, специально предназначенные для контроля и надзора за соблюдением законов. Вначале это был институт фискалов, затем — прокуратура.

Фискалитет, безусловно, на одном из этапов своего развития, сыграл положительную роль в обеспечении единообразного применения законов и даже в борьбе с преступностью. Однако признать, что он был старшим, да еще и кровным братом прокуратуры, было бы слишком смело. В то же время было бы глупо отрицать, что институт фискалов стал той предтечей, которая подготовила императора к мысли об учреждении в России прокуратуры. Хотя со всей уверенностью можно утверждать, что для принятия такого решения у государя были и другие резоны.

Должности фискалов были учреждены указами от 2 и 5 марта 1711 года. Обер-фискал состоял при Правительствующем сенате, но назначался непосредственно государем. Фискалы образовывались при всех центральных и местных органах: коллегиях, канцеляриях, судах и др. В их основную обязанность входило «тайно проведывать, доносить и обличать» обо всех нарушениях закона, злоупотреблениях, воровстве и всем прочем, что «во вред государственному интересу может быть». С этой целью они принимали «доносы» от частных лиц, имели право посещать все присутственные места, требовать для просмотра дела и документы. Довольно скоро оказалось, что в деятельности самой фискальной службы имеется множество недостатков. Обер-фискал имел право в случае обнаружения злоупотреблений со стороны сенаторов вызывать их в суд. Однако воспользоваться этим правом он фактически не мог — ведь он подчинялся тому же сенату. К тому же, кроме того, пользуясь весьма широкими полномочиями и не чувствуя должной ответственности, многие фискалы не прочь были поживиться за счет тех мест, при которых они состояли, сами таким образом погрязнув в лихоимстве и злоупотреблениях. Их стали почти открыто ненавидеть, и само слово «фискал» приобрело такое же значение, как «ябедник», «доносчик».

Мало помог и указ Петра I «О должности фискалов», изданный в 1714 году, в котором прямо прописывалась ответственность фискалов за ложные доносы. Кроме того, оставался без контроля и присмотра высший государственный орган — Правительствующий сенат. Правда, иногда государь поручал контролировать сенатскую деятельность наиболее доверенным лицам, таким как генерал-ревизор Зотов и обер-секретарь сената Щукин, и даже отдельным офицерам гвардии. Но эти функции они выполняли временно, эпизодически.

Пётр I, принявший в 1721 году титул императора, понимал, что нужно создать новый институт общества, стоящий как бы над Правительствующим сенатом и над всеми другими государственными учреждениями, который бы ревностно следил, как принятые им законы выполняются, — ведь практически отовсюду выглядывала дореформенная Россия, одетая в новый европейский кафтан, который ей везде жал и дисциплинировал, чем создавал большое неудобство. Таким органом стала прокуратура. Указ о ней состоялся 12 января 1722 года. Вслед за этим были учреждены прокуроры и при надворных судах.

И если точкой отсчета учреждения органов прокуратуры мы вполне справедливо считаем 1722 год, то историю развития института власти прокурора смело можно отслеживать с более давних лет — с середины XVII века. Именно в те времена, как показывает анализ законодательства, начинают вполне зримо складываться предпосылки к возникновению прокуратуры в нашем Отечестве. Чуть более 70 лет потребовалось России, чтобы утвердиться в необходимости создания прокуратуры. Срок для матери истории более чем скромный.

Двенадцатого января 1722 года Пётр I создал прокуратуру государства Российского и уже 18 января на должность первого генерал-прокурора России назначил своего ближайшего советника и сподвижника Павла Ивановича Ягужинского, которому бесконечно доверял.

Представляя сенаторам генерал-прокурора, император Пётр I сказал: «Вот мое око, коим я буду все видеть. Он знает мои намерения и желания; что он заблагорассудит, то вы делайте; а хотя бы вам показалось, что он поступает противно моим и государственным выгодам, вы, однако ж, то выполняйте и, уведомив меня о том, ожидайте моего повеления».

ЯГУЖИНСКИЙ Павел Иванович (1683–1736)

Ягужинский родился в семье бедного литовского органиста. Не имея почти никакого образования, с юных лет начал службу при фельдмаршале Головине. В 1701 году Пётр I, завороженный умом, выдающимися способностями и образной красивой речью юноши, зачислил его в Преображенский полк, а затем «пожаловал» в денщики (так назывались тогда флигель-адъютанты). С этого времени начинается стремительная и блестящая карьера Ягужинского, ставшего одним из любимцев русского царя. В 27 лет он уже камер-юнкер и капитан Преображенского полка, затем генерал-адъютант, генерал-майор и, наконец, генерал-лейтенант. Прекрасно владевший несколькими иностранными языками, умный и ловкий, он неоднократно выполнял важные дипломатические миссии: вел переговоры с королями Дании и Пруссии, участвовал в работе ряда международных конгрессов, часто сопровождал царя в заграничных поездках.

Восемнадцатого января 1722 император назначил Ягужинского первым генерал-прокурором Правительствующего сената.

П. И. Ягужинский довольно быстро занял ключевые позиции в государственных делах, играя, по существу, роль второго лица в империи после Петра I. По выражению русского историка В. О. Ключевского, генерал-прокурор становился маховым колесом всего управления. Императора вполне удовлетворяла активная деятельность Ягужинского, и он во всем поддерживал его. Пётр не раз говорил своим приближенным: «Что осмотрит Павел, так верно, как будто я сам видел».

При преемниках Петра I П. И. Ягужинский в полной мере познал как взлеты, так и падения. Во время заговора «верховников» был обвинен в измене и арестован, но после кратковременного заточения вышел еще более могущественным. Он продолжал удерживать за собой пост генерал-прокурора, хотя теперь уже редко исполнял прокурорские обязанности.

Павел Иванович Ягужинский имел чин действительного тайного советника, был сенатором и обер-шталмейстером. При императрице Анне Иоанновне стал графом и ее кабинет-министром. Имел многие российские ордена, включая орден Св. Андрея Первозванного.

* * *

Положение первого генерал-прокурора было сложным и довольно неопределенным. Император, человек исключительно деятельный и активный, зачастую сам выполнял обязанности своего генерал-прокурора, ездил в Правительствующий сенат и строго следил за решениями последнего, поэтому Ягужинский вначале играл роль как бы посредника между Петром I и сенатом, постоянно получая от государя конкретные поручения.

ПИСЬМО ИМПЕРАТОРА ПЕТРА I ГЕНЕРАЛ-ПРОКУРОРУ П. И. ЯГУЖИНСКОМУ ОТ 20 МАЯ 1724 ГОДА

Г. генерал-прокурор, которые прокуроры от коллегий здесь, в Москве, прикажи им, чтоб они свои конторы здесь гораздо посмотрели, так ли делается, как надобно, и ежели что не так, чтоб тебе рапортовали, и оных бы, сыскав и освидетельствовав, наказать понеже за глазами, чаю, много диковинок есть.

История Правительствующего сената

за 200 лет. СПб., 1911. Т. 1. С. 220.

Постепенно П. И. Ягужинский усилил свой авторитет. Даже иностранцы отмечали, что генерал-прокурор по своей силе и влиянию стал вторым лицом в государстве.

Предложения, которые давались Ягужинским Правительствующему сенату по тем или иным вопросам, как правило, почти дословно воспроизводились последним.

Функции генерал-прокурора по отношению к подчиненным прокурорам закреплялись в пункте третьем указа «О должности генерал-прокурора», в котором говорилось, что он должен «смотреть над всеми прокурорами, дабы в своем звании истинно и ревностно поступали».

Подобно тому, как генерал-прокурор был «оком» государя, все подчиненные ему чины прокурорского надзора были «оком» генерал-прокурора. Прокуроры при коллегиях, надворных судах и других учреждениях, губернские прокуроры были независимы от местных органов, действовали именем генерал-прокурора под его непосредственным наблюдением и покровительством.

Заметив нарушение, прокурор вначале устно предлагал устранить его, а если это не помогало, использовал право принесения протеста, который приостанавливал исполнение того действия или постановления, где прокурор усмотрел нарушение. Генерал-прокурор, получив «доношение» своего подчиненного, как правило, «инстиговал» его, то есть принимал меры к быстрому и правильному рассмотрению. Зачастую по таким «доношениям», с подачи генерал-прокурора, принимались специальные сенатские решения.

* * *

Первое время Ягужинский тратил немало сил, чтобы навести в сенате хоть элементарный порядок. Основное внимание он сосредоточил на контроле за повседневной работой, за правильностью и законностью разрешения дел, их своевременным прохождением, порядком заседаний и прочими дисциплинарными моментами. Стремясь к возвышению над сенатом, он все свои предложения к сенаторам обычно прикрывал авторитетом Петра, с которым оставался очень близок. Коллегиальные решения еще были чужды сознанию самолюбивых сановников, сенаторы не привыкли считаться с чужим мнением и уважать его, поэтому в заседаниях зачастую возникали споры, крики и брань, а иногда даже потасовки. В связи с этим 16 октября 1722 года Ягужинский даже написал особое «предложение» сенату, в котором просил сенаторов воздерживаться от ссор и споров, «ибо, прежде всего, это неприлично для такого учреждения».

Постепенно генерал-прокурор занимает ключевое положение в государственном управлении. Русский историк В. О. Ключевский писал по этому поводу: «Генерал-прокурор, а не сенат, становился маховым колесом всего управления; не входя в его состав, не имея сенаторского голоса, был, однако, настоящим его президентом, смотрел за порядком его заседаний, возбуждал в нем законодательные вопросы, судил, когда сенат поступает право или неправо, посредством своих песочных часов руководил его рассуждениями и превращал его в политическое сооружение на песке».

В. О. Ключевский не случайно упомянул о песочных часах. Дело в том, что в то время в сенате существовал такой распорядок: сенаторы, выслушав доклад по какому-либо вопросу, имели право переговорить меж собой о том или ином деле, и для этого им давался срок от получаса до трех часов. Для определения точного времени генерал-прокурор имел под рукой песочные часы. Как только доклад заканчивался, он тотчас ставил часы на стол. Когда весь песок высыпался, сенаторы обязаны были немедленно садиться на свои места и «подавать голоса», начиная с младших.

Император Пётр I, всегда строго преследовавший сановников за взяточничество и воровство, часто поручал генерал-прокурору Ягужинскому ведение «розыска», хотя расследование преступлений и не входило тогда в прямую обязанность генерал-прокурора. В 1722 году Пётр I получил прошение посадского человека Сутягина, в котором тот доносил о злоупотреблениях ярославского провинциал-фискала Попцова. В доносе сообщалось, что Попцов содержит беглых крестьян, за взятки освобождает людей от рекрутского набора и разворовывает казенные деньги. Такую же жалобу Сутягин подавал еще несколько лет назад, но она затерялась где-то в чиновничьих канцеляриях. На этот раз она все же дошла до императора, и Пётр I приказал своему кабинет-министру Макарову отослать полученную челобитную Ягужинскому для расследования. Генерал-прокурор быстро выяснил суть дела. Попцов признал свою вину и, более того, стал изобличать во взяточничестве также и своего начальника, обер-фискала Нестерова. Ягужинский донес о результатах следствия императору, который находился тогда в Астрахани. 15 октября 1722 года Пётр I писал генерал-прокурору: «Г. Ягужинский, письмо твое октября 5-го числа до нас дошло, в котором пишешь, что фискал Попцов с розыску показал во взятках и в других преступлениях на обер-фискала Нестерова и в своих показаниях винился, и оное дело велите, по отлучении своем, следовать и разыскивать прокурору Егору Пашкову и для того придайте ему в помощь из прокуроров, кого он будет требовать, и ежели обер-фискал дойдет до розысков, также и другие, то велите разыскивать».

Вскоре после этого обер-фискал Нестеров был изобличен во взяточничестве и казнен.

Когда дело касалось интересов закона, Ягужинский не боялся противостоять даже членам царской фамилии. Об этом свидетельствует такой случай. Подьячий Василий Деревнин, служивший у царицы Прасковьи Фёдоровны, вдовы царя Ивана Алексеевича, брата Петра I, нашел оброненное фаворитом царицы и ее главноуправляющим Юшковым письмо. Разобрать в нем он ничего не мог, так как оно было писано специальным цифровым шифром. Но то, что писала его царица, — знал доподлинно. Будучи человеком нечистым на руку, он решил выторговать себе из этого случая максимум выгоды (ведь можно написать донос государю!), поэтому письмо припрятал. Пропажа письма весьма обеспокоила царицу, и Юшков получил от нее хороший нагоняй. Удрученный разносом фаворит в исчезновении письма заподозрил Деревнина, за которым и раньше замечал воровство. Он схватил его и посадил в свою домашнюю тюрьму, но когда подьячего хватились — выпустил, так и не дознавшись о письме. Чтобы не искушать судьбу, Деревнин решил скрыться, но его быстро отыскали и отправили в Тайную канцелярию. Там ему учинили допрос с пристрастием, но безрезультатно — подьячий оказался крепким орешком. Тогда царица Прасковья Фёдоровна решила лично допросить арестанта. Поздно вечером под видом раздачи милостыни колодникам она вместе со своими слугами прибыла в московскую контору Тайной канцелярии в конце Мясницкой улицы. Зловещие, пугающие жителей Москвы железные ворота Тайной выходили прямо на Лубянскую площадь.

По требованию царицы немедленно доставили Деревнина. Он по-прежнему юлил и выкручивался. Прасковья Фёдоровна стала нещадно лупить подьячего тяжелой тростью. Затем ее слуги, числом около дюжины, схватили Деревнина и принялись жечь свечами ему нос, уши, глаза, бороду. После этого, связав и положив на козлы, всего исполосовали. Деревнин хоть и орал, но ничего не говорил. Тогда по приказу царицы слуги облили ему голову «крепкой водкой» и подожгли. Подьячий завопил благим матом, караульщики едва сумели сбить с него пламя, однако царица на этом не успокоилась.

Дежуривший в Тайной канцелярии каптенармус Бобровский, видя, что дело приобретает плохой оборот, и понимая, что ответственность за содеянное царицей ляжет на него, срочно направил своего человека с письмом к генерал-прокурору Ягужинскому. Тот немедленно прибыл, отобрал у царицы едва живого колодника и под караулом отправил в свой дом. И когда Прасковья Фёдоровна потребовала от Ягужинского, чтобы он отдал ей провинившегося подьячего, генерал-прокурор как можно спокойнее произнес: «Что хорошего, государыня, что изволишь ездить ночью по приказам? Без именного указа отдать невозможно». Царица, бросая гневные взгляды на Ягужинского, вынуждена была покинуть Тайную канцелярию. На следующий день Ягужинский вернул изувеченного подьячего в Тайную канцелярию, ведь дело его не было закончено. О происшествии было доложено императору. Слуги царицы, которые по ее указанию истязали Деревнина, были от даны под суд и биты батогами. Главноуправляющего Юшкова сослали на жительство в Новгород.

Генерал-прокурор Ягужинский всегда жил на широкую ногу и тратил огромные суммы на обстановку, слуг, экипажи. У него были лучшие в столице кареты — даже Пётр I частенько одалживал их для своих выездов. Государь любил бывать в доме Ягужинского — там было всегда весело. Возможно, именно поэтому царь, прививая российским дворянам европейский «политес», возложил на Ягужинского еще одну обязанность — надзор за проведением так называемых ассамблей.

Необходимо отметить, что генерал-прокурор проявлял здесь явную неумеренность. Так, современники отмечали, что Ягужинский заставлял гостей пить, хотя бы количество тостов и обязательного за ними опустошения бокалов превышало все допустимые нормы. Но таковы уж были нравы того времени.

По-разному характеризовали Ягужинского его современники. Но, пожалуй, более точно о нем сказала жена английского посланника леди Рондо. Она писала, что Ягужинский — «весьма красивый мужчина; лицо его хотя не отличается правильностью, но исполнено величия, живости и выражения. В обхождении свободен, даже небрежен, и что в другом показалось бы недостатком воспитания, то в нем весьма естественно, так что никто не может быть им недоволен. Владея такою свободой в обращении, что каждое действие его кажется как будто случайным, но имеет преимущество привлекать к себе взоры всех, и как бы ни велико было собрание, он кажется первою особою, одарен умом высоким, рассудительностью и живостью, которая так ясно выражается во всем, что кажется исключительно составляет его характер… Если кто просит у него покровительства, то отказывает прямо, если не может оказать его: „Я не могу вам служить, — отвечает он, — потому и потому“; если не может решиться вдруг, то назначает просителю время для ответа и тогда отвечает: „Я буду стараться по такой и по такой причине“. Но если он уже обещает что-нибудь принять на себя, то скорее умрет, нежели нарушит обещание… Если первый сановник империи поступает несправедливо, то он порицает его с такою же свободою, как и низшего чиновника… Теперь его особенно боятся высшие чиновники, потому что его приговоры хотя справедливы, но весьма строги и всех приводят в страх. Весьма к немногим он питал дружество, хотя весьма многим оказывает услуги. Но к тому, кто однажды приобрел его расположение, он всегда остается верным другом».

После смерти императора прокуратура как государственный орган утратила свои позиции. Тем не менее генерал-прокуpop во многом благодаря своему уму и ловкости сумел сохранить благосклонность Екатерины I. Он одним из первых сановников представил ей записку «О состоянии России», в которой проявил себя истинно государственным человеком, в частности, предлагал ряд мер для «внутренней и внешней целостности государства». Однако прокуратура императрицу волновала мало, сенат также оказался в тени. На первое место в государстве выдвинулся так называемый Верховный тайный совет, образованный 8 февраля 1726 года, — он-то и управлял всеми делами.

В августе 1726 года Ягужинский назначается полномочным министром при польском Сейме в Гродно. Обязанности генерал-прокурора стал выполнять обер-прокурор Бибиков, а затем его сменил Воейков.

При вступлении на престол в 1730 году Анны Иоанновны Ягужинский пережил несколько неприятных моментов. Дело в том, что ряд сановников («верховники») вздумали ограничить власть императрицы. Вначале Ягужинский примкнул к ним и также высказывался за ограничение самодержавной власти монарха. Но затем политическое чутье подсказало ему иной путь, и он решил предупредить Анну Иоанновну о заговоре «верховников». В Митаву, где находилась императрица, было послано доверенное лицо — камер-юнкер Сумароков с письмом и устными наставлениями. Ягужинский писал, что идею ограничения власти монарха предлагает лишь небольшая кучка людей, и давал совет Анне Иоанновне, как ей надобно поступить, когда к ней прибудут посланники от Верховного тайного совета. Однако на обратном пути Сумароков был арестован.

Второго февраля 1730 года на совместном заседании Верховного тайного совета, Синода и генералитета Ягужинский был обвинен в измене, арестован и посажен в Кремлевский каземат. У него отобрали шпагу, ордена, а все бумаги опечатали. Генерал-прокурора подвергли интенсивным допросам. Арест ближайшего сподвижника Петра I наделал много шума в Москве.

Жителям столицы с барабанным боем было объявлено, что Ягужинский арестован за письмо к императрице, содержание которого «противно благу Отечества и ее величества». Со дня на день ожидали, что Ягужинский будет казнен. Однако заговор «верховников» провалился, последовали казни и ссылки, а Ягужинский вновь возвысился.

Именным указом от 2 октября 1730 года Анна Иоанновна восстановила органы прокуратуры в полной силе. «Ныне небезызвестно нам есть, — говорилось в указе, — что в коллегиях и канцеляриях в государственных делах слабое чинится управление и челобитчики по делам своим справедливого и скорого решения получить не могут, и бедные от сильных утесняемы, обиды и притеснения претерпевают». При Петре I же, отмечалось далее, «для отвращения всего этого был учрежден чин генерал-прокурора и ему помощника обер-прокурора при сенате, а в коллегиях — прокуроров». В указе определялось: «Быть при сенате генерал- и обер-прокурорам, а при коллегиях и других судебных местах — прокурорам и действовать по данной им должности».

Не забыла императрица и Ягужинского. В указе отмечалось:

«И для того ныне в сенат, покамест особливый от нас генерал-прокурор определен будет, иметь в должности его надзирание из членов сенатских генералу Ягужинскому, а в его дирекции в должность обер-прокурора быть статскому советнику Маслову, а прокуроры и в коллегии и канцелярии, в которые надлежит, определяются немедленно».

Ягужинский был «пожалован» императрицей сенаторским званием. Несмотря на то что положение его в сенате стало двойственным, так как раньше, осуществляя надзор, он сам не был сенатором, генерал-прокурор сумел поддержать свой авторитет. Он был, по существу, самым квалифицированным юристом империи. Но это была уже лебединая песня Ягужинского. Вокруг императрицы стали возвышаться другие люди, набирал силу ее любимец Бирон. После нескольких ожесточенных схваток с ним, менее чем через год после своего вторичного назначения на должность генерал-прокурора, Ягужинский «с радостью воспринял весть о назначении его послом в Берлин вместо ссылки в Сибирь».

Прокуратурой стал управлять Анисим Маслов, человек своеобразный. С одной стороны, он старался не конфликтовать с Правительствующим сенатом, а с другой — иногда проявлял такую твердость, что приводил сенаторов в трепет. Он направил несколько рапортов императрице, в которых гневно обличал недобросовестность и бездельничество некоторых высших сановников и сенаторов. Потом вдруг написал рапорт о бедственном положении крепостных крестьян и внес предложение ограничить власть помещиков, сославшись при этом на волю Петра I. Он нашел в архивах проект указа, который предписывал сенату обсудить способ «неотяготительного сбора подушной подати и установить меру крестьянских оброков и работ на господ». Сенаторы переполошились, не зная, как им поступить. Идти открыто против проекта, составленного по поручению Петра Великого, они не могли, а согласиться с указом — не хотели. Однако в 1735 году Маслов умер, и сенат, как писал Ключевский, «вздохнул свободно». На проекте, найденном Масловым, секретарь императрицы по ее поручению начертал: «Обождать». Ждать русским крестьянам пришлось долго…

В Пруссии Павел Иванович находился до 1735 года, после чего возвратился в Россию. Он стал графом и кабинет-министром императрицы, а также продолжал носить звание генерал-прокурора, хотя от прокурорских дел фактически отошел.

Личная жизнь Ягужинского вначале сложилась неудачно. В 1710 году состоялась его женитьба на Анне Фёдоровне Хитрово. Хотя он получил за женой огромное состояние, сразу сделавшее его одним из богатейших людей России, брак этот не был счастливым. Его жена оказалась женщиной неуравновешенной, склонной к распутству и бездумным оргиям. От этого брака у него были сын, умерший в 1734 году, и три дочери. Ягужинский все-таки добился через Святейший Синод развода, после этого Анна Фёдоровна была сослана в Переславль-Залесский монастырь, где и умерла в 1733 году.

Вторично Ягужинский женился на Анне Гавриловне Головкиной, дочери канцлера. От брака имел сына, который дослужился до генерал-поручика и умер в 1806 году, и трех дочерей. Вторая жена Павла Ивановича, как писали современники, была «высока ростом, имела прекрасный стан и отличалась приятностью в обхождении». Судьба ее оказалась трагической. После смерти Ягужинского она вышла замуж за обер-гофмаршала графа М. П. Бестужева-Рюмина, но в 1743 году была обвинена в участии в заговоре против императрицы Елизаветы Петровны, судима, наказана кнутом и «по урезании языка» сослана в Сибирь, где и скончалась в 1749 году.

Умер Павел Иванович Ягужинский в 1736 году и похоронен в Невском монастыре. На его надгробном камне было высечено: «В сем освященном храме погребено тело в Бозе усопшего высокосиятельнейшего графа, генерал-аншефа, российских орденов кавалера, генерал-прокурора, обер-шталмейстера и кабинетного министра Ея Императорского Величества, Самодержавца Всероссийской, также конной лейб-гвардии подполковника, графа Павла Ивановича Ягужинского. Его сиятельство скончался в С.-Петербурге 1736 года апреля в 6-й день, в начале 53-го лета славы и вечной памяти достойный жизни своея».

1991

«Зело мстителен» и на краю земли отыщет

«Истинно золотая душа у Трубецкого — кроме золота, ничего не любит», — злословили недоброжелатели Никиты Юрьевича. Повесив на него ярлык отпетого мздоимца, они за спиной называли генерал-прокурора не иначе как «генерал-вором». При встречах же низко кланялись и расплывались в льстивых улыбках. Никто не хотел попасть к нему в немилость — ибо знали, что князь Трубецкой «зело мстителен» и на краю земли отыщет.

Так это было или не так, спросить сейчас уже не у кого. Времени с тех пор прошло ох как много. Правда, объективные свидетельства о богохульных и благих деяниях и поступках Никиты Юрьевича сохранились. Хорошо известно также и то, что характеристики сановному вельможе многие его современники давали весьма противоречивые.

Близкий приятель Трубецкого, посол России в Париже, поэт А. Д. Кантемир, посвятив ему седьмую сатиру, писал о Трубецком, что «он с нравом честным, тихим соединял совесть чистую». В то же время недолюбливавший Никиту Юрьевича князь Щербатов отмечал умение Трубецкого «необыкновенно искусно льстить государыне и лестью привлекать на свою сторону ее любимца, графа А. Г. Разумовского». Он также считал Никиту Юрьевича «пронырливым, злым и мстительным».

Но, как бы то ни было, Трубецкой был человеком весьма незаурядным. Императрица Елизавета Петровна, естественно, все это знала, но тем не менее, как и ее батюшка Пётр Великий, благоволила и доверяла Никите Юрьевичу. Самые неожиданные поручения давала государыня ему, и он всегда их исправно выполнял. Не раз по ее воле по делам особо важным приходилось князю суд вершить. И был он всегда судьей строгим и беспощадным. Причем не только по отношению к незнакомым ему людям, но даже по отношению к тем, кто способствовал его возвышению.

Особенно наглядно проявились эти качества Трубецкого во время процесса по делу генерал-фельдмаршала Христофора Антоновича Миниха.

Уроженец германского города Берне Нойенхунторфа, Миних в молодости служил в немецких, французских и польских войсках, достиг чина генерал-майора. В 1721 году встал под знамена Петра I. По приказу императора Миних, уже генерал-лейтенант, вначале занимался сооружением Ладожского канала, затем был генерал-губернатором Петербурга, Ингерманландии, Карелии и Финляндии, президентом военной коллегии. В 1728 году он получил титул графа, а спустя четыре года был произведен в генерал-фельдмаршалы. Во время Русско-турецкой войны 1736–1739 годов Миних стоял во главе российской армии. Именно под его командованием русские войска овладели крепостями Очаков (1737 год) и Хотин (1739 год). Послужной список графа Миниха свидетельствовал о его незаурядных способностях и таланте военачальника. Но это был очень жесткий и беспощадный человек, не жалевший людей. Даже представители царской фамилии боялись его.

Судьба свела Трубецкого с Минихом во время Турецкой кампании. Тогда Никита Юрьевич выполнял при армии интендантские обязанности в звании генерал-кригскомиссара. Особых лавров эта служба ему не принесла. Более того, он чуть было не угодил под суд за нерасторопность и растрату казенных денег. Дело происходило следующим образом.

В 1736 году, готовясь к осаде Азова, фельдмаршал Миних поручил Трубецкому обеспечить доставку провианта в армию, которая в то время терпела великую нужду. Однако продовольствие и воинское снаряжение вовремя не подоспели. Поход оказался неудачным, и в Крыму Миних потерял почти половину своей армии. Фельдмаршалу пришлось оправдываться перед императрицей Анной Иоанновной: дескать, в Крыму «жаркий климат и дурная степная вода». При этом он умолчал, что даже в таких условиях солдаты получали «уменьшенную порцию» довольствия. Таким образом Миних выгородил генерал-кригскомиссара Трубецкого, более того, он даже охарактеризовал его как человека «прилежного», «весьма надежного и исправного в исполнении всех приказаний».

После Русско-турецкой войны граф Миних стал активным участником дворцовых интриг. Именно он в ноябре 1740 года с ротой преображенцев арестовал регента Бирона и передал власть Анне Леопольдовне, оставив ни с чем дочь Петра I Елизавету Петровну, а ведь она тоже претендовала на трон. Это дало Миниху возможность стать первым министром. Но уже через год, после очередного дворцового переворота, совершенного на сей раз в пользу Елизаветы Петровны, в котором, естественно, Миних не участвовал, Бирон получил возможность вернуться из ссылки. Так новая императрица отблагодарила Бирона за хорошее отношение к себе. В то же время Елизавета I припомнила Миниху его старые «грешки» и заключила фельдмаршала в каземат. В тот же день были взяты под стражу ненавистный императрице генерал-адмирал и руководитель внешней политики России граф Андрей Иванович (Генрих Иоганн) Остерман, а также вице-канцлер Михаил Гаврилович Головкин.

Председателем комиссии, которая судила «в несчастье впавших министров», был поставлен генерал-прокурор Никита Трубецкой. Он старался всемерно услужить императрице, дело вел нарочито строго, называя обвиняемых министров не иначе как «государственными злодеями». А ведь при других обстоятельствах, не взойди на российский престол дочь Петра I, Трубецкой сам бы мог оказаться среди подсудимых.

Но теперь он был вершителем судеб своих бывших соратников.

Во время следствия князь лично допрашивал обвиняемых, в том числе и фельдмаршала Миниха. Когда речь зашла о возвышении Бирона, возмущенный беззастенчивостью и безапелляционностью генерал-прокурора, Миних сказал:

— Удивляюсь бесстыдству твоему, Никита Юрьевич, ведь не кто иной, как ты сам был главным двигателем и исполнителем при назначении Бирона регентом. Тебе в этом деле нечего выпытывать у других, а только следует обратиться к своей собственной совести!

Среди вопросов, заданных Миниху Никитой Трубецким, некоторые относились к минувшей военной кампании.

— Чем ты можешь оправдаться в большой трате людей при осаде Данцига? — спросил Трубецкой.

— Продолжай, Никита Юрьевич, читай мне и другие вопросные пункты, я на все вдруг и отвечу, — проговорил фельдмаршал.

Генерал-прокурору ничего другого не оставалось, как зачитать все вопросы. Граф Миних подробно ответил на них, причем всегда делал ссылки на документы и донесения, хранившиеся в архиве военной коллегии. И, как бы подытоживая, завершил:

— Во всем этом буду отвечать перед судом Всевышнего. Там, конечно, оправдание мое будет лучше принято.

Потом, немного помолчав, фельдмаршал с горечью добавил:

— В одном только внутренне себя упрекаю, зачем не повесил тебя, когда ты занимал должность генерал-кригскомиссара во время турецкой войны и был обличен в хищении казенных денег. Вот этого я себе не прощу до самой смерти. И это моя единственная вина!

По этому делу, которое, конечно же, было политическим, следствие велось предвзято и необъективно. Обвинительный акт был составлен, даже по выражению самих следователей, «зело темно и конфузно», что, однако, не помешало Никите Трубецкому, начисто позабыв свое прошлое, заседать в комиссии, как отмечали современники, «со смелым судейским видом».

Фельдмаршал Миних, генерал-адмирал Остерман и вице-канцлер Головкин были приговорены к смертной казни. По свидетельству очевидцев, покоритель Данцига и Очакова поднялся на лобное место, окруженное шестью тысячами гвардейцев, в красном плаще, ласково поприветствовал этих свидетелей своей славы, равнодушно выслушал смертный приговор, а вслед за этим и сообщение о помиловании и ссылке в Сибирь.

Остермана и Головкина также отправили в ссылку. Соответственно, в Березов и на Колыму, где они и скончались спустя несколько лет. Граф Миних пробыл в ссылке двадцать лет. Отбывал он ее в Тобольской губернии, в захолустном городе Пелым, проживая в том же доме, что и Бирон. По иронии судьбы спроектировал этот дом для Бирона сам фельдмаршал — ведь он был инженером по образованию. Когда Миних ехал в ссылку, на большой столбовой дороге экипажи Миниха и Бирона встретились, два врага молча обменялись взглядами и разъехались в разные стороны.

К постигшему его несчастью Миних отнесся философски. Он был уравновешен и спокоен, вел домашнее хозяйство, разводил скот, учил детей местных жителей грамоте, в частности, математике. И только после воцарения Петра III ему было разрешено покинуть каторжный край.

Монарх вернул Миниху все ордена и регалии, а также звание генерал-фельдмаршала, и хотя было ему тогда 79 лет, он еще сумел сыграть немаловажную роль в истории государства Российского.

Ну а что касается Никиты Юрьевича Трубецкого, то его путь к Олимпу далеко не всегда был усыпан лепестками роз. Он много терпел и страдал. Иногда по собственной вине. Иногда в силу обстоятельств и тех «правил игры», которые существовали тогда в обществе. Ведь довольно часто и куда более знатные вельможи молча сносили оскорбления и унижения от более сильных и ближе стоявших к трону сановников. Это, несомненно, накладывало отпечаток на характеры. Возвысившись, вельможи и сами поступали так же.

Для Трубецкого таким злым демоном, заставившим его немало страдать, одно время был князь Иван Долгоруков, слывший большим любителем кутежей и интриг. По свидетельству князя Щербатова, Долгоруков довольно часто предавался необузданному пьянству и разврату. Порой он даже насиловал женщин, приезжавших в гости к его матери. Приглянулась как-то Ивану Долгорукову и молодая жена Никиты Трубецкого Анастасия. Да так приглянулась, что он сразу же ее «взял на блудодеяние» и, несмотря на возмущение мужа, «без всякой за корысти с нею жил».

Дошло до того, что, приезжая в дом Трубецкого для любовных утех, Долгоруков «бивал и ругивал» самого хозяина, который тогда уже ходил в чине генерал-майора. А однажды чуть не выбросил его из окна.

Зуб Трубецкой на Долгорукова имел долго и втайне вынашивал планы мести. Однако реализовать их ему самому не пришлось. Тем не менее он с великой радостью однажды узнал, что обвиненный в заговоре «против верховной власти», Долгоруков приговорен к четвертованию. Единственное, о чем, наверное, тогда жалел Никита Юрьевич, так это о том, что не смог лично в Великом Новгороде в октябре 1739 года привести приговор в исполнение…

1972

Секретнейшее наставление. «Я ласкательства от вас не требую…»

Екатерина II придавала должности генерал-прокурора исключительно важное значение. Выбрав в качестве главного законоблюстителя страны князя Александра Алексеевича Вяземского, государыня не меняла его почти тридцать лет, всячески поддерживала и только направляла в нужное ей русло деятельность главы прокурорского надзора. В то же время императрица присматривалась к нему довольно долго и не торопилась утверждать в должности (первые три года Вяземский лишь «исправлял должность» генерал-прокурора). Екатерину Великую не устраивали прежние генерал-прокуроры — ни Трубецкой, ни тем более Глебов. На преданность таких людей она надеяться не могла. Ей нужен был генерал-прокурор, которому она могла полностью доверять.

* * *

При вступлении в должность генерал-прокурора Вяземский получил от Екатерины II собственноручно написанное ею «секретнейшее наставление». Это примечательный документ и не только той эпохи. Ни до этого, ни после генерал-прокуроры Российского государства не получали от правителей таких подробных наставлений по всем основным вопросам их деятельности, написанных собственноручно. Характерной деталью этого документа является то, что в нем не очерчиваются какие-либо границы служебных обязанностей генерал-прокурора, а даются принципиальные установки его взаимоотношений с сенатом и сенаторами, обращается внимание на те вопросы, которым он должен был уделять внимание в первую очередь.

Екатерина II со всей откровенностью писала, почему ее не устраивал предшественник Вяземского на посту генерал-прокурора. «Прежнее худое поведение, корыстолюбие, лихоимство и худая вследствие сих свойств репутация, не довольно чистосердечия и искренности против Меня нынешнего генерал-прокурора, — все сие принуждает Меня его сменить, и совершенно помрачает и уничтожает его способность и прилежание к делам; но и то прибавить должно, что немало к тому его нещастию послужило знаемость и короткое обхождение в его еще молодости с покойным гр. Петром Шуваловым, в которого руках совершенно он находился и напоился принципиями, хотя и не весьма для общества полезными, но достаточно прибыльными для самих их. Все сие производит, что он более к тиомным, нежели к ясьным делам имеет склонность, и часто от Меня в его поведениях много было сокровенного, чрез что по мере и Моя доверенность к нему умалялась; а вреднея для общества ничего быть не может, как генерал-прокурор такой, которой к своему Государю совершенного чистосердечия и откровенности не имеет, так как и для него хуже всево не иметь от Государя совершенной доверенности, понеже он по должности своей обязывается сопротивляться наисильнейшим людем, и следовательно власть Государская одна его подпора».

Императрица далее наставляет, с кем придется иметь дело генерал-прокурору, обещает ему свое полное доверие и поддержку, но от него требует «верности, прилежания и откровенного чистосердечия». «Я весьма люблю правду, — писала она, — и вы можете ея говорить, не боясь ничего и спорить против Меня без всякого опасения, лишь бы только от благо произвело в деле. Я слышу, что вас все почитают за честного человека».

Екатерина II подчеркивает, что она не требует от Вяземского «ласкательства», то есть лести и подхалимства, но«единственно чистосердечного обхождения и твердости в делах».

Особое значение государыня придавала взаимоотношению генерал-прокурора и Правительствующего сената. Поэтому она предостерегала Александра Алексеевича от опрометчивых решений, от ввязывания в интриги двух противоборствующих в сенате партий, за которыми она, по ее признанию, «смотрела недреманным оком». «Обе партии стараться будут ныне вас уловить в свою сторону, — предупреждала Екатерина II и далее наставляла: — Вам не должно уважать ни ту, ни другую сторону, обходиться должно учтиво и безпристрастно, выслушать всякого, имея только единственно пользу отечества и справедливость в виду, и твердыми шагами итти кратчайшим путем к истине. В чем вы будите сумнителен, спроситесь со Мною, и совершенно надейтеся на Бога и на Меня, а Я, видя такое ваше угодное Мне поведение, вас не выдам, вы же чрез выше писанные принципии заслужите почтение у тех и у других, бездельникам будете в страх, а честным людям в покровительство».

Императрица имела все основания быть недовольной деятельностью сената. В то время там было еще мало порядка, о чем она была хорошо осведомлена. Сенат нередко слишком вольно трактовал законы, раздавал без меры вельможам чины и награды, сильно «утеснял» судебные места. Когда одна коллегия, например, высказала в сенате свое собственное мнение по решаемому вопросу, сенат объявил ей за такую строптивость выговор. Екатерина II, узнав об этом, отменила сенатское решение и заявила сенаторам: «Радоваться надлежит, что законы исполняют». Гонения на подчиненные сенату присутственные места очень беспокоили ее, и она по этому поводу писала, что от «раболепства персон» присутственных мест перед сенатом «добра ждать не можно». Вяземскому, как генерал-прокурору, надлежало строжайше следить за тем, чтобы сенат точно исполнял все законы Российской империи. И об этом она писала ему со всей откровенностью: «Сенат же, вышед единожды из своих границ, и ныне с трудом привыкает к порядку, в котором ему надлежит быть. Может быть, что и для любочестия иным членам прежныя примеры прелестны; однако ж, покамесь Я жива, то останемся, как долг велит. Российская империя есть столь обширна, что кроме Самодержавного Государя всякая другая форма правления вредна ей, ибо все прочия медлительнее в изсполнениях и многое множество страстей разных в себе имеет, которыя все к раздраблению власти и силы влекут, нежели одного Государя, имеющего все способы к пресечению всякого вреда и почитая общее добро своим собственным, а другия все, по слову Евангельскому, наемники есть».

В «секретнейшем наставлении» императрица предложила Вяземскому тщательно следить за «циркуляцией денег» в государстве, досконально вникнуть в дело о «выписывании серебра», продумать вопрос об ограничении корчемства, то есть пьянства, в котором, по ее словам, столько виноватых, что пришлось бы наказывать целые провинции. Она обращает его внимание на трудности, с которыми ему придется столкнуться при управлении сенатской канцелярией, чтобы «не быть подчиненными обмануту».

Императрицу очень беспокоили недостатки и несовершенство российских законов. По этому поводу она писала Вяземскому: «Законы наши требуют поправления, первое, чтоб все ввести в одну систему, которой и держатся; другое, чтоб отрешить те, которыя оной прекословят; третье, чтоб разделить временныя и на персон данныя от вечных и непременных, о чем уже было помышляемо, но короткость времени Меня к произведению сего в действо еще не допустило».

Эта идея вскоре вылилась в создание Комиссии по составлению проекта нового Уложения, руководство которой было возложено на генерал-прокурора Вяземского.

Наконец, императрица предлагала генерал-прокурору добиться «легчайшим способом», чтобы Малороссия, Лифляндия и Финляндия, которые имели «конфирмованные привилегии», а также Смоленская провинция обрусели и «перестали бы глядеть, как волки к лесу». Она считала, что нарушать предоставленные им привилегии было бы «весьма непристойно, однако же и называть их чужестранными и обходиться с ними на таком же основании есть больше нежели ошибка, а можно назвать с достоверностью глупостью».

Один из путей решения этой проблемы, по ее мнению, — избрание «разумных» людей начальниками в тех провинциях.

Этого наставления Александр Алексеевич строго придерживался во все время своего генерал-прокурорства, чем и заслужил благосклонность императрицы, проработав в должности главного законоблюстителя страны дольше всех за всю историю государства Российского — почти 30 лет.

1985

Дело вольнодумца Фёдора Кречетова — первого русского конституционалиста и просветителя

В конце апреля 1793 года Петербургскому генерал-губернатору поступил донос. В конверте находилось два письма: дворового человека помещика Татищева — парикмахера Осипа Малевинского — с доносом на отставного поручика Фёдора Васильевича Кречетова. В одном говорилось, что Кречетов, «негодуя на необузданность власти, восстал на злоупотребления и возвращает права народу». В другом сообщалось, что тот же Кречетов произносил «непристойные и укорительные слова» в адрес императрицы и наследника, что он «весь сенат ругал, яко воры и разбойники», «пророчествовал к величайшему бунту». Императрица, по словам Кречетова, впала в роскошь и развратную жизнь и недостойна престола, как «убивица». Генерал-губернатор переслал письмо генерал-прокурору Александру Николаевичу Самойлову, по указанию которого Степан Иванович Шеш-ковский, начальник Тайной экспедиции, незамедлительно приступил к делу.

Маховик следствия закрутился быстро. И почему, можно понять. Власть была напугана. Ведь прошло чуть больше трех месяцев после того, как личный палач короля, Шарль Анри Сансон, став верховным палачом Первой Французской республики, казнил своего бывшего шефа — Людовика XVI.

Седьмого мая Ф. В. Кречетов был арестован и брошен в Петропавловскую крепость. Кречетов родился около 1740 года. Службу начал в 1761 году писцом в воеводской канцелярии. Потом служил в Юстиц-коллегии: копиистом, подканцеляристом, канцеляристом. Много читал, занимался самообразованием, уделяя особое внимание юридическим наукам и изучению законов. Вскоре он занял должность аудитора, чиновника для военного судопроизводства, в Тобольском пехотном полку Финляндской дивизии. В течение двух лет, с 1773 по 1775 год, работал под непосредственным руководством Александра Николаевича Радищева, бывшего в той же дивизии обер-аудитором.

Более чем за пять лет до начала Французской революции, в 1785 году, Ф. Кречетов создал так называемое «Всенародно вольно к благоденствию составляемое общество», в которое вошли человек пятьдесят, в основном купцы, мелкие чиновники, мастеровые. Что же за идеи пытался распространить Кречетов? Он высказывался за отмену сословных привилегий, выступал за ограничение власти самодержавия, предоставление свободы слова и печати, предлагал провести реформу суда. Большое значение он придавал распространению в России знаний, особенно юридических. Кречетов высказал оригинальные идеи по многим вопросам, составлял проекты создания банков и типографий, писал о коммерческой деятельности, пытался создать свой журнал. Малевинский, входивший в его общество, был прекрасно осведомлен о взглядах Кречетова, чем и воспользовался в доносе. Сразу после ареста Кречетова допросили. Он уклонялся от ответов, но вынужден был признаться, что действительно, как указано в доносе, позволял себе резкие высказывания в адрес императрицы и священников. Однако категорически отрицал, что хотел добиться освобождения крестьян и что будто бы уговаривал солдат «перевязать командиров». Провели очную ставку Кречетова с доносчиком Малевинским. Но каждый из них остался при своем мнении.

В связи с этими показаниями генерал-прокурор Самойлов писал Шешковскому: «Вы знаете сами, каким образом достичь от него всю истину: нужно, мой друг Степан Иванович, узнать и о том, что не имеет ли он каких ни есть покровителей, к которым он относился или имел от которых наставление: все это предоставляю вам, милостивый мой государь, вы, конечно, знаете, какими средствами дойти до истины». По всей видимости, Самойлов намекал применить к Кречетову пытки. Были пытки или нет при Екатерине, сказать трудно. Важен был результат… Императрицу держали подальше от многих тайн своего ведомства. В письме от 15 марта 1774 года к генералу А. И. Бибикову — руководителю одной из следственных комиссий — Екатерина возражала против расспросов «с пристрастием»: «При расспросах какая нужда сечь? Двенадцать лет Тайная экспедиция под моими глазами ни одного человека при допросах не секла ничем, а всякое дело начисто разобрано было и всегда более выходило, нежели мы желали знать». Однако что скрывал каземат?

Девятнадцатого мая Самойлов лично допрашивал Кречетова по поводу обнаруженной в его бумагах записки, в которой вольнодумец писал, что необходимо оставить специальный закон и привести по нему к присяге всех, в том числе и государыню. Монархов он предлагал переименовать в «стражей закона». Если монарх не будет соблюдать закон, то должен быть лишен своего сана. Под «специальным законом» Кречетов подразумевал конституцию, которой и предлагал ограничить власть самодержавия. На вопрос генерал-прокурора: «Для чего ты осмелился писать такую записку, слова которой касаются уничтожения в России самодержавной власти?» Кречетов ответил: «В душе моей расположены мысли, что как бы всем обществом сделан был закон, где бы вместить, чтоб государю такой власти, чтоб сверх закона делать хотел, не давать».

По делу, кроме Кречетова, проходили и другие лица: купец Ерков, писарь Скворцов, регистратор Окулов. Некоторых из них Самойлов также допрашивал лично. Окулов и Скворцов полностью подтвердили донос. Стойко держался купец Ерков, который был допрошен со «всевозможным увещеванием». Он отрицал и то, что признавал Кречетов. 18 июля 1793 года был вынесен приговор, подписанный генерал-прокурором. В нем отмечено, что Кречетов достоин тягчайшего наказания за то, что своими крамольными сочинениями мог подвинуть к неприятному для государства предприятию. В приговоре, однако, подчеркивалось, что «не открылось, чтобы он мог учинить возмущение или собрать верную шайку». Несмотря на такое отступление, приговор был довольно жестким. «Кречетов, как все его деяния обнаруживают, что он самого злого нрава и гнусная душа его наполнена прямым злом против государя и государства, — отмечалось в приговоре, — ибо он именно открывал свое злое намерение в том, чтобы сделать в России правление таково, которое бы разрушило все благоустроенное в нынешнем положении государство». Его приговорили к заключению в крепость «до высочайшего указа», т. е. без срока. К нему запрещалось кого-либо допускать, не разрешалось писать. Окулов и Скворцов, разоблачавшие Кречетова на следствии, были помилованы, а доносчик Малевинский за труды получил свободу от крепостной зависимости. Купец Ерков был отправлен в Сибирь. В сентябре 1793 года Самойлов предписал отправить в Тобольск еще и родителей Еркова «за известную их дерзость». В письме на имя генерал-губернатора генерал-прокурор писал, чтобы «сию семью без особого Ея Императорского Величества указа оттуда не отпускать, а велено им питаться торгом или работою своею».

Для Кречетова приговор не был окончательным. Чиновники Тайной экспедиции, продолжая разбирать его бумаги, натолкнулись на некоторые записки, показавшиеся им «крамольными». В одной записке он отмечал: «Объяснить великость дел Петра III», в другой он предлагал в армию набирать солдат на добровольной основе, осуждал политику фаворитизма и высказал намерение написать новый символ христианской веры.

Допрашивал его опять генерал-прокурор Самойлов. На вопросы Самойлова по поводу содержания записок Кречетов ответил, что великими делами императора Петра III он считает предоставление вольности дворянству и указ, данный Синоду, о том, чтобы подсудимых «не отдавать под суд тому, на кого они доносят». По мнению Кречетова, вольные солдаты лучше служат, поэтому он и записал такую мысль в записке. Что же касается символа веры, то Кречетов заявил, что думал написать его пространнее и яснее. Самойлов столкнулся лишь с теоретическими рассуждениями вольнодумца. Тем не менее генерал-прокурор тут же написал императрице: «Из всех его мыслей и произносимых им слов видно, что он не хочет, чтоб были монархи, и заботится больше о равенстве и вольнице для всех вообще, ибо он, между прочим, сказал, что раз дворянам сделана вольность, то для чего же не распространить оную и на крестьян, ведь и они такие же человеки». Прочитав эту записку, Екатерина II, серьезно обеспокоенная французским вольнодумством, распорядилась перевести Кречетова в Шлиссельбургскую крепость и содержать его в самых суровых условиях. В заключении Кречетов провел почти восемь лет.

1979

Дерзкая проповедь

Нет, бунтари никогда не исчезнут на Руси…

В студеное январское утро 1794 года, генерал-прокурор Российской империи Александр Николаевич Самойлов получил письмо от Тобольского губернатора Алябьева:

«10-го числа ноября, по случаю торжественного молебствия о бракосочетании Его Императорского Величества, я был в Соборе здешнего города, слышал проповедь, сказанную Тобольской семинарии учителем филозофии Словцовым, который года два тому назад приехал по окончании наук из Петербурга в сию семинарию. В оной проповеди, невзирая, что не все слова по положению места были мне внятно слышны, а равно и по крепости моего слуха, несмотря на то, что слоги проповеди были довольно запутанны, я чаял заметить нечто непозволительное; но, зная, что одно слово недослышанное, яко пропущенное, может иногда переменить совершенно смысл всей речи, я почел за неминуемость видеть ту проповедь, дабы судить об ней безошибочно… Получа наконец оную, я усмотрел в ней многое, по понятию моему, противное высшей власти и непозволительное говорить верноподданному Ея Императорского Величества; а потому и счел благом донести о сем вашему высокопревосходительству… В ожидание на теперешнее мое донесение я воздержался от всякого рода открытого действия, разве по необходимости буду вынужденным к сему каким-либо дерзновеннейшим яки его, Словцова, поступком, яки узнаю достоверно что-либо, требующее употребления власти к прекращению».

К своему письму Алябьев приложил и текст проповеди, произнесенной Словцовым.

Самойлов, ознакомившись с полученными из Тобольска материалами, сразу же передал их руководителю Тайной экспедиции Степану Ивановичу Шешковскому и просил его срочно переговорить об этой проповеди с митрополитом Петербургским и Новгородским Гавриилом. И такая встреча состоялась в 72-ю годовщину образования прокуратуры России — 12 января. Гавриил пришел к мнению о том, что «речь не похожа отнюдь на проповедь учившегося в семинарии человека» и что она «самая дерзкая и развратительная».

В тот же день Гавриил получил от своего брата — Тобольского архиепископа Варлаама, текст той же самой проповеди Словцова. В сопроводительном письме Варлаам давал такую оценку проповеди: «В оной проповеди видны некоторые непристойные и дерзкие выражения монархической власти, а в рассуждении всякого верноподданного соблазнительные, хотя прикрыты они вообще некоторыми сторонними оборотами».

На следующий день — 13 января — Гавриил прислал Шешковскому записку: «Кажется, нужно проповедника здесь повидать».

О «преступной» проповеди генерал-прокурор доложил Екатерине II и получил ее согласие на арест Словцова. 21 января предписание об этом он отправил Алябьеву.

Тринадцатого февраля 1794 года Словцов был арестован и отправлен в Петербург. Сенатскому курьеру Тимофееву Альябьев дал предписание доставить арестованного лично генерал-прокурору, а в дороге следить за тем, чтобы «оный Словцов не учинил утечки и с собой вреда не сделал».

П. А. Словцов родился на Урале. Учиться начал в Тобольской духовной семинарии, а затем, как лучший ученик, был направлен в главную семинарию в Петербурге. Пробыл он в столице три года. В это время он подружился и близко сошелся со Сперанским, ставшим впоследствии видным сановником при Александре I. Окончив обучение, он вернулся в Тобольск, где стал преподавать в местной семинарии математику, красноречие и философию. Уже в первой своей проповеди он резко осуждал существующее разделение общества на сословные барьеры и говорил о том, что «степень услуг определяется ценой разума». Его возмущает фаворитизм, необоснованная раздача наград сановникам.

В проповеди, которая вызвала такое возмущение местного начальства и стала причиной его ареста, Словцов говорил о том, что не все граждане «поставлены в одних и тех же законах», что «в руках одной части захвачены преимущества, отличия и удовольствия, тогда как прочим оставлены труды, тяжесть законов или одни несчастия». Монархии он называла «великими гробницами, замыкающими в себе несчастные стенящие трупы», а троны монархов — «пышными надгробиями, тяжко гнетущими оные гробницы». «Могущество монархии есть коварное оружие», — говорил Словцов. Резко отзывался он также о церкви.

В Петербурге Словцов сразу же был упрятан в казематы Тайной экспедиции. 11 марта 1794 года его допросил сам «преосвященный митрополит» Гавриил. Потом его допрашивал генерал-прокурор Самойлов, а после него — Шешковский.

На все заданные ему вопросы Словцов отвечал, что проповедь свою произнес без всякого злого намерения и что ни с кем об этой проповеди не советовался.

Самойлова такой ответ не удовлетворил. Как отмечено в протоколе, Словцов был «убеждаем разными вопросами, чтоб признался и открыл свое сердце, с каким намерением показанные в проповеди слова говорил». В пространные объяснения Словцов не пускался, а лишь признал, что теперь он понимает, что написанные в проповеди слова достойны осуждения. Это была его единственная уступка следователям.

Судьба Словцова была решена быстро. О результатах допроса Самойлов доложил императрице, и она дала указание генерал-прокурору подготовить приговор.

Восьмого апреля 1794 года генерал-прокурор Самойлов составил следующий приговор:

«Действительный тайный советник генерал-прокурор Самойлов, во исполнение Высочайшего Ея Императорского Величества соизволения… приказал: хотя оный Словцов при допросе здесь показывал, что он проповедь ту говорил без всякого злого намерения, но как из самого существа слога ея, а при том и из многих слов ясно видны мысли вольнодумства (вначале было написано: „зловредные его намерения“, но потом слова эти были зачеркнуты. — Авт.), а сверх того, и сам он при чинимых ему в Тайной экспедиции уличениях признался, что теперь он понимает, что описанные в проповеди слова его достойны осуждения и никакого бы он не сделал заключения, как что говорено было с дурным намерением; в рассуждении чего оный Словцов и достоин по законам строжайшего осуждения, но, подражая человеколюбию и милосердию Ея Величества, от оного его избавить, а дабы, однако ж, он почувствовал в душе своей всю тягость сего своего недозволенного поступка (написанное вначале слово „преступление“ было зачеркнуто. — Авт.), то отослать его к здешнему преосвященству митрополиту Гавриилу в том, чтоб он отправил его по своему благоразумию… в монастырь, который он на сей случай избрать сочтет».

Шестнадцатого апреля Самойлов направил этот приговор митрополиту Гавриилу. Исполняя приговор, Гавриил поручил отправить Словцова в Валаамский монастырь. Игумну монастыря было предписано, чтобы Словцов находился там неотлучно, приходил на все литургии, как утренние, так и вечерние, и подчинялся всем порядкам, там установленным. Игумну также предписывалось, чтобы он неотлучно следил за Словцовым и, что «будет усмотрено», каждые два месяца рапортовал митрополиту.

Со своей стороны, Гавриил постоянно докладывал о поведении Словцова генерал-прокурору.

Первого мая 1795 года он писал Самойлову: «Раскаяние его (то есть Словцова. — Авт.) распространено почти отчаянием о своем несчастии; от болезни ж он поныне не освободился».

Свободу Словцов получил только при Павле I, в 1797 году.

Дело Словцова было не единственным вольнодумным делом во времена Екатерины Великой. В том же ряду, в частности, стоят истории с Александром Николаевичем Радищевым и монахом Авелем. И если дело Радищева всем хорошо известно, то о монахе Авеле очень мало кто знает. Монах сей счел, что ему открылась судьба царствования Екатерины II, что та процарствует 40 лет, что на нее восстанет ее сын. В общем, наговорил много… Понятно, что с такими мыслями дорога Авелю была одна — прямиком в Тайную экспедицию. Генерал-прокурор Самойлов, получив данные о прибытии Авеля в Петропавловскую крепостью, сам прибыл в Тайную экспедицию и долго беседовал с доставленным туда провидцем Авелем! По мере многодневных допросов Авеля, он все больше склонялся к мысли, что перед ним, собственно, очередной российский юродивый. Некоторые современники даже утверждали, что Самойлов дал ему три пощечины. «Отец же Авель стояше перед ним весь в благости и весь в божественных действах».

Так и ничего не добившись нового от Авеля, следователи после долгих сомнений и раздумий решили доложить все же о предсказателе императрице Екатерине. Когда матушка услышала дату собственной кончины, ей стало дурно. Поначалу «за сие дерзновение и буйственность» она хотела казнить монаха, как и предусматривалось законом. Но потом все же решила проявить великодушие и указом от 17 марта 1796 года «Ея Императорское Величество… указать соизволила оного Василия Васильева (монаха Авеля)… посадить в Шлиссельбургскую крепость».

1984

«Сочинитель книги — бунтовщик хуже Пугачёва!»

В мае 1790 года на Суконной линии Гостиного двора столицы, в лавке купца Зотова, появилась книга небольшого формата в мягком переплете. Называлась она скромно и непритязательно — «Путешествие из Петербурга в Москву». В лавке было не более пятидесяти экземпляров, продавалась книга всего две недели, но этого оказалось достаточным, чтобы о ней заговорил весь Петербург. Один экземпляр купил камер-паж Екатерины II Балашов — так «Путешествие» попало к императрице. Уже первая страница сочинения неприятно поразила ее. Автор писал: «Я взглянул окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвлена стала. Обратил взоры мои во внутренность мою — и узрел, что бедствия человека происходят от человека, и часто от того только, что он взирает непрямо на окружающие его предметы…»

Чем дальше вчитывалась в книгу государыня, тем все больше раздражалась. Автор смело и жестко обличал российские порядки, писал о тяжелом положении крепостных крестьян, злоупотреблениях помещиков, разврате и роскоши, в которых погрязли вельможи, о корыстолюбии и взяточничестве судей, произволе чиновников и других язвах общества. Более того — он недвусмысленно намекал на вторую пугачевщину, если крепостное право не будет отменено, и даже сам предлагал проект освобождения крестьян, причем обязательно с землей. Хлесткие, обличительные страницы книги напугали императрицу, которая заявила, что автор «наполнен и заражен французским заблуждением, ищет всячески и выискивает все возможное к умалению почтения к власти, к приведению народа в негодование против начальства». «Сочинитель книги — бунтовщик, хуже Пугачёва!»— воскликнула она и тут же распорядилась отыскать автора, чтобы провести расследование. Так начался один из самых трагичных политических процессов в России конца XVIII столетия.

Автор дерзкой книги, Александр Николаевич Радищев, происходил из дворянского рода, имеющего, по преданию, татарские корни. Известно, что дед писателя, Афанасий Прокофьевич, служил в «потешных войсках» молодого Петра I, а затем стал денщиком императора. Своему сыну Николаю Афанасьевичу он дал прекрасное воспитание и образование. Николай знал несколько иностранных языков, прекрасно разбирался в богословии, истории, серьезно изучал сельское хозяйство. Отличался добротой и мягкостью в обращении со своими крепостными крестьянами (а их было у него две тысячи человек), за это они и укрыли барина от проходивших через село войск Емельяна Пугачёва. Николай Афанасьевич был женат на Фёкле Аргамаковой, от брака имел семерых сыновей и трех дочерей.

Один из его сыновей, Александр Николаевич Радищев, родился 20 августа 1749 года в Москве. Детские годы его прошли в подмосковном имении отца, селе Немцове, а затем в саратовской вотчине родителей, селе Верхнем Аблязове. Здесь же он узнал и азы грамоты. В 1756 году его привезли в Москву, к родному дяде по материнской линии — Михаилу Фёдоровичу Аргамакову, человеку достаточно просвещенному.

Его родной брат был куратором Московского университета, поэтому интересные люди часто бывали в их доме. Они-то и давали уроки жизни юному Александру. В семье Аргамаковых любили острые беседы и споры по вопросам политики, литературы, науки. Радищев с жадностью ко всему прислушивался.

В Москве Радищев прожил до 1762 года, а после коронации Екатерины II был зачислен в Петербургский пажеский корпус и отправлен в Северную столицу. Пажеский корпус, организованный по французскому образцу еще в царствование Елизаветы Петровны, считался тогда лучшим российским учебным заведением. С 1765 года преподаванием и воспитанием юношей занимался известный историк и археограф академик Г. Ф. Миллер, который главным в обучении считал прежде всего выработку нравственных принципов. В числе учебных дисциплин были такие, как «право естественное и всенародное», «церемониалы». Пажам приходилось постоянно бывать при высочайшем дворе, где они прислуживали за столом. В корпусе Радищев пробыл четыре года.

В 1766 году двенадцать отличившихся в учебе молодых дворян были посланы в Лейпцигский университет для изучения различных наук, главным образом юридических. Среди них оказался и Радищев. В качестве инспектора к студентам был приставлен некий майор Бокум, человек мелочный, жестокий, придирчивый, да еще и нечистый на руку. Несмотря на то что из казны отпускалось до одной тысячи рублей в год на каждого студента, юноши жили впроголодь, в сырых квартирах, даже учебные пособия вынуждены были покупать на деньги, присланные родителями. С обязанностями воспитателя Бокум тоже не справлялся, и молодые люди вели довольно разгульный образ жизни. Радищев заметно выделялся среди товарищей своими способностями и прилежанием. Он серьезно изучил юриспруденцию, получил основательные знания по химии и медицине, великолепно знал французский, немецкий и латинский языки. Хотя свободного времени оставалось мало, прочел множество книг, особенно его увлекли произведения французских философов и просветителей К. Гельвеция, Г. Мабли, Ж.-Ж. Руссо, П. Гольбаха.

В ноябре 1771 года Александр Радищев вернулся в Петербург. Первая его чиновничья должность — протоколист первого департамента Правительствующего сената, а чин — титулярный советник. Этот департамент, которым руководил непосредственно генерал-прокурор князь А. А. Вяземский, ведал вопросами административного управления, руководил торговыми и таможенными конторами, заслушивал отчеты Иностранной коллегии. На него был возложен также контроль за исполнением законов местными властями. Чиновники департамента занимались самыми разнообразными вопросами: правовыми, экономическими, торговыми, таможенными, рассматривали челобитные, поступающие от частных лиц. Этому департаменту была подчинена и Тайная экспедиция, в застенки которой впоследствии попадет и сам Радищев. В обязанности Радищева входила подготовка материалов к заседаниям сената и составление так называемых экстрактов по делам, то есть краткого изложения существа дела.

Служба в сенате оказалась непродолжительной. В 1773 году Радищев становится обер-аудитором (дивизионным прокурором) штаба Финляндской дивизии, командовал которой граф Я. А. Брюс. Главная обязанность обер-аудитора заключалась в наблюдении за грамотным отправлением правосудия кригерехтами, то есть полковыми судьями, среди которых знающих юристов практически не было. Известно, что Радищев очень внимательно относился к приговорам полковых судов, а когда надо было, даже поправлял их. Например, он добился смягчения смертного приговора трем солдатам, вынесенного за убийство, совершенное в пьяной драке.

Военная служба дала ему возможность познакомиться со многими неприглядными сторонами действительности: с делами о беглых рекрутах и злоупотреблениях помещиков, с приказами Военной коллегии, с некоторыми материалами о Пугачевском восстании, которое было в самом разгаре. Тем не менее военная служба не пришлась по душе Радищеву, и в марте 1775 года он пишет рапорт об отставке.

В том же году Александр Николаевич женился на дочери члена придворной конторы Анне Васильевне Рубановской. Средств на содержание семьи не хватало, и в 1776 году Радищев вынужден был снова поступить на службу, на этот раз в Коммерц-коллегию. Президентом ее был граф А. Р. Воронцов, который искренне полюбил умного, дисциплинированного чиновника и с тех пор навсегда остался его надежным другом и покровителем. На новом месте Радищеву пришлось не только в полной мере использовать свои юридические познания, но и глубже изучить торговое законодательство. По словам сына писателя, Николая Александровича, Радищев «показывал непреклонную твердость характера в защите правовых дел».

В 1780 году Радищев становится помощником управляющего Петербургской таможней, которым прежде был Даль. Постоянные деловые отношения с иностранцами, прежде всего с англичанами, заставили Александра Николаевича основательно изучить теперь еще и английский язык. Добросовестный Радищев, по существу, тянул все дела, так как управляющий оставил за собой лишь ежемесячные доклады императрице. Радищев был одним из самых честных и неподкупных сотрудников таможни — решительно избавлялся от нечистых на руку казнокрадов и взяточников, активно боролся с контрабандой. За грамотную разработку таможенного тарифа удостоился награды — бриллиантового перстня.

В 1783 году умерла жена Радищева, Анна Васильевна, оставив неутешному супругу троих сыновей и дочь. Воспитанием детей и ведением домашнего хозяйства пришлось заняться ее сестре, Елизавете Васильевне Рубановской. На службе все складывалось удачно — в сентябре 1785 года Александр Николаевич получает орден Святого Владимира IV степени и чин надворного советника, в 1790 году его производят в коллежские советники и назначают управляющим Петербургской таможней.

Но было у него и любимое занятие — все свободное время Александр Николаевич посвящал литературному труду. Первым напечатанным его сочинением был перевод книги французского коммуниста-утописта Г. Мабли «Размышления о греческой истории», вышедшей в 1773 году, которую Радищев снабдил собственными весьма интересными примечаниями. Писал он много и упорно, но не торопился издавать свои произведения, тем более что некоторые из них явно не прошли бы цензуру. Им был написан «Дневник одной недели», выдержанный в традициях сентиментализма и опубликованный в 1811 году, уже после смерти писателя. В 1783 году была создана знаменитая ода «Вольность», позже частично напечатанная в книге «Путешествие из Петербурга в Москву», а до этого ходившая в рукописи. В 1789 году вышла из печати книга о безвременно умершем в Лейпциге талантливом друге «Житие Фёдора Васильевича Ушакова». В ней автор описывает жизнь русских студентов за границей, рассказывает об их тесном кружке, размышляет о дуэлях, которые по-человечески осуждает, посвящает читателя и в некоторые другие предметы дружеских споров.

В 1790 году вышла еще одна книга: «Письмо другу, жительствующему в Тобольске», написанная по поводу открытия памятника Петру Великому в Петербурге и наполненная раздумьями о деятельности императора.

Радищев работал в то время и над произведениями на юридические темы. По свидетельству его сыновей, Александром Николаевичем была написана история российского сената, впоследствии им самим же уничтоженная. Его перу принадлежит также трактат «О законодавстве».

В 1784 году Радищев вступил в «Общество друзей словесных наук», куда входили бывшие воспитанники университета, люди передовых убеждений. Общество издавало журнал «Беседующий гражданин», в нем обсуждались вопросы политической деятельности граждан, их права и обязанности по отношению к государству. Здесь в 1789 году Радищев опубликовал статью «Беседа о том, что есть сын Отечества». После ареста Радищева деятельность общества была запрещена полицией, а многие его участники подверглись различным репрессиям: лишились своих должностей или были высланы из столицы.

С середины 1780-х годов Радищев усиленно работает над своим основным трудом — книгой «Путешествие из Петербурга в Москву». В собственноручных объяснениях, данных впоследствии в Тайной экспедиции, Радищев подробно рассказал, как у него возникла мысль написать такую смелую книгу. Работая в таможне, он часто покупал различные «коммерческие книги». Однажды ему попалась в руки «Философская и политическая история учреждений и торговли в обеих Индиях» французского историка и социолога Г. Рейналя. В ней автор остро критиковал феодально-абсолютистские порядки. Слог книги, высокопарный стиль, дерзновенные выражения — все понравилось Радищеву. Вот и ему захотелось создать нечто подобное, но на российском материале. Сначала он задумал написать повесть о крестьянах, проданных с торгов. Затем, прочитав книгу немецкого писателя и философа И. Гердера, набросал несколько страниц о тисках русской цензуры. Но все это осталось незаконченным, ему никак не удавалось найти яркую форму подачи накопленного материала. Лишь после того как Радищев прочитал книгу Л. Стерна «Сентиментальное путешествие по Франции и Италии», у него окончательно созрела идея «Путешествия из Петербурга в Москву». В конце 1788 года книга была закончена и представлена в Управу благочиния на цензуру. Поразительно, но дозволение печатать было получено.

В январе 1790 года Александр Николаевич оборудовал собственную типографию и отпечатал тираж — 650 экземпляров, из которых разошлось около ста, часть из которых он просто раздал своим знакомым. Имя на обложке указано не было, поэтому полиция не сразу вычислила автора. Розыском занимался петербургский обер-полицмейстер Н. И. Рылеев, виновный в том, что неосторожно и необдуманно написал резолюцию: «Печатать дозволено». В поле зрения полицейских сразу же попал купец Зотов, а через него вышли на И. К. Шнора, который продал Радищеву печатный станок. 23 июня 1790 года Шнор дает Рылееву краткие показания и указывает на Радищева как автора книги.

Тридцатого июня 1790 года в дом Радищева явился дежурный полицейский офицер Горемыкин. Он арестовал Александра Николаевича и доставил его к санкт-петербургскому главнокомандующему графу Брюсу, у которого Радищев некогда служил. Вскоре здесь же появился человек, посланный начальником Тайной экспедиции С. И. Шешковским. О деятельности тайной полиции Радищев был довольно наслышан и сразу понял, с кем ему придется иметь дело. От графа Брюса Радищев был препровожден в Петропавловскую крепость. В ордере на имя коменданта крепости генерал-майора Чернышева предписывалось содержать писателя в «обыкновенном месте», никого к нему не допуская. Предлагалось также строго выполнять все наставления «господина действительного статского советника и кавалера Шешковского».

Свои первые показания Александр Николаевич Радищев дал Шешковскому 1 июля 1790 года. Вначале вопросы были самые безобидные: где жил, кто у него духовный отец, когда был на исповеди и у Святого причастия.

Мог ли предполагать Радищев, что попадет в руки беспощадного царского «кнутобойца» Шешковского? Ведь книга «Путешествие из Петербурга в Москву» беспрепятственно прошла цензуру. Конечно, Рылеев сам книгу не читал, но его подчиненные наверняка знали ее содержание. Возможно, Радищев полагал, что книга может попасть в разряд запрещенных, что ее могут даже изъять из продажи, но то, что произошло с ним, он вряд ли мог предвидеть. Разразившаяся над ним гроза была столь яростной, что он предпринял отчаянный шаг — накануне ареста сжег все оставшиеся у него экземпляры книги. Сжег собственными руками выстраданную и только что отпечатанную книгу!

Материалы судебного дела писателя, опубликованные Д. С. Бабкиным в книге «Процесс А. Н. Радищева», подтверждают, что Александр Николаевич держался во время следствия и суда исключительно мужественно. Он оказался лицом к лицу с одним из самых верных царских сыщиков — Шешковским, человеком хитрым и коварным, когда нужно — льстивым и покладистым, наделенным огромной властью, в том числе правом применения пыток, через руки которого прошли сотни важных «государственных преступников». И поэтому вынужден был выработать свою тактику поведения на следствии — отсюда все те подобострастные выражения в адрес императрицы, названной «мудрой» и «добродетельной». Можно ли считать это слабостью, если после смерти жены на нем лежала ответственность за четверых малолетних детей, старшему из которых было всего двенадцать лет? Сын Радищева, Павел Александрович, вспоминал, что, когда дело о книге приняло дурной оборот, писатель имел возможность избежать ареста, скрывшись за границу, но отказался, боясь подвергнуть свое семейство полицейскому произволу, и «лучше решился пожертвовать собою для их безопасности».

С 1 по 7 июля 1790 года Шешковский три раза допрашивал Радищева. Писатель признал свою вину и все же, называя свою книгу «пагубной», а выражения в ней «дерзновенными» и «неприличной смелости», тем не менее не отказался ни от одной своей строчки. На допросах он твердо повторял, что все написанное — истинная правда.

Императрица Екатерина II, напуганная вольнодумством, пошла на беспрецедентный шаг — лично написала замечания на книгу Радищева, превратив их в своеобразный обвинительный акт. Шешковскому пришлось немало потрудиться и составить из ее замечаний 29 вопросов, которые можно разделить на три группы. Пять первых касаются написания, печатания и продажи книги. Во вторую группу, самую обширную, вошли 18 вопросов по содержанию книги. И наконец, третья группа — вопросы относительно личности самого автора.

По поводу пронзительной главы «Зайцово» Шешковский задал Радищеву пять вопросов. Эти потрясающие страницы «Путешествия», обнажившие самые дикие издевательства помещиков над своими крепостными, Екатерина II в своих замечаниях назвала всего лишь «выдуманной сказкой». Она писала: «Ежели кто учинит зло, дает ли то право другому творить наивящее зло?» Поэтому Шешковский спрашивает Радищева: «Начиная со стр. 131 по 139-ю, какая нужда была вводить вам происшествие в рассуждение учиненного господскими детьми над их девкою насилия, зная, что один пример на всех относиться не может?» Радищев ответил: «Описывая сей дурной поступок, думал я, что он может воздержать иногда такого человека, который бы захотел поступать так дурно; однако ж кто б это делал, того он доказать не может, а писал сие по сродной человеку слабости, чая от таких дурных поступков воздержать».

Особенно возмутила императрицу ода «Вольность», вошедшая в главу «Тверь». Она интересуется: «Сии страницы суть криминального намерения, совершенно бунтовские, о сей оды спросить сочинителя, в каком смысле и кем сложена». Шешковский именно так и поступил, Радищев же на это ответил: «Ода сия почерпнута из разных книг, и изъявленные в ней картины взяты с худых царей, каковых история описует… Признаюсь, однако ж, от искреннейшего сердца и в душевном сокрушении, что ода сия наидерзновеннейшая… Намерения при составлении оды не имел иного, как прослыть смелым сочинителем; теперь вижу ясно, сколь много в ней безумного, пагубного и гнусного и, словом, такого, чего бы мне никогда писать не надлежало».

Сильнее всего волновал императрицу вопрос о сообщниках. В своих замечаниях она опасается, что Радищев «себя определил быть начальником, книгою ли или инако исторгнуть скиптра из рук царей, но как сие исполнить един не мог, показываются уже следы, что несколько сообщников имел; то надлежит его допросить, как о сем, так и о подлинном намерении, и сказать ему, чтоб он написал сам, как он говорит, что правду любит, как дело было; ежели же не напишет правду, тогда принудит меня сыскать доказательство и дело его сделается дурнее прежнего». Шешковский, конечно, не преминул спросить Радищева и об этом, но тот решительно отверг все подозрения.

После того как Радищев ответил на «вопросные пункты», его еще несколько раз допрашивали в Тайной экспедиции. Там ему пришлось более подробно рассказать о своей жизни, семье, родственниках, имущественном положении. Екатерина II внимательно следила за ходом следствия и не намерена была его затягивать. 13 июля 1790 года она направила указ графу Брюсу о передаче дела Радищева Палате уголовного суда в Петербурге. Одновременно распорядилась, чтобы книга Радищева «нигде в продаже и напечатании здесь не была», грозя в противном случае наказанием.

По поручению императрицы статс-секретарь Безбородко дополнительно сообщил Брюсу, в каком порядке дело должно слушаться в Палате уголовного суда. Палате предлагалось выяснить у Радищева лишь четыре вопроса: 1) он ли сочинитель книги; 2) в каком намерении сочинил ее; 3) кто его сообщники; 4) чувствует ли важность своего преступления. Делу опасались дать широкую огласку, поэтому подробности, относящиеся к содержанию книги, Палате уголовного суда обсуждать не полагалось, а материалы следствия, произведенного в Тайной экспедиции, в суд не направлялись. Вместе с указом в палату был передан только один экземпляр книги. От себя Брюс добавил, чтобы при чтении указа в суде даже канцелярские служащие не присутствовали.

Для вынесения Радищеву смертного приговора Палате уголовного суда хватило десяти дней — это произошло 24 июня 1790 года. Приговор составлен пространно, но даже для того времени довольно примитивно. Вначале в нем дословно воспроизводится указ императрицы, определение о порядке ведения суда, вопросные пункты и ответы на них писателя, показания некоторых свидетелей, сведения о службе Радищева, ссылки на статьи законов и тому подобное. Приговор заканчивался так: «За сие его преступление Палата мнением и полагает, лишив чинов и дворянства, отобрав у него знак ордена Святого Владимира IV степени… казнить смертию, а показанные сочинения его книги, сколько оных отобрано будет, истребить».

Пока шло следствие в Тайной экспедиции, пока дело рассматривалось в Палате уголовного суда, нервы Радищева были напряжены до предела — он совершенно не мог спать. Противоборство с Шешковским отнимало у него последние силы.

В одном из писем Александр Николаевич заметил, что разум его был «в не действие почти приведенный». Тем не менее дух его не был сломлен. Шешковский, как и многие судейские того времени, был бессовестным мздоимцем. Свояченица Радищева Елизавета Васильевна Рубановская, распродав кое-что из имущества, почти каждый день передавала Шешковскому подарки и справлялась о здоровье Александра Николаевича. Изредка удавалось передать ему и записочку. Камердинер Козлов привозил обычно от Шешковского лаконичный ответ:

«Степан Иванович приказал кланяться; все, слава богу, благополучно, не извольте беспокоиться». Однажды для Радищева в его мрачном заточении блеснул луч света. Подкупленный подарками, Шешковский разрешил ему увидеться с Елизаветой Васильевной и одним из сыновей. Семья Радищева жила в то время на даче, на Петровском острове. Рубановская, наняв лодку, взяла с собой его старшего сына и отправилась в крепость на свидание с Александром Николаевичем.

Приговор был объявлен Радищеву сразу же после его вынесения. В завещании детям, написанном 25 июля, и дополнении к нему от 27 июля видно, в каком тяжелом состоянии ожидал писатель решения своей участи. Нависшая угроза была столь реальной, что нельзя было не понять, какие суровые испытания могут выпасть на его долю. И когда смертный приговор был объявлен, у него, как выдох, вырвалось одно потрясающее слово, которым он начал свое завещание: «Свершилось!». Нельзя без волнения читать эти наполненные душевной болью страницы: «Ах, можете ли простить несчастному вашему отцу и другу горесть, скорбь и нищету, которую он на вас навлекает? Душа страждет при сей мысли необычайно и ежечасно умирает. О, если бы я мог вас видеть хотя на одно мгновение, если бы мог слышать только радостные для меня глаголы уст ваших, о, если бы я слышать мог из уст ваших, что вы мне отпускаете мою вину… О мечта!» В своем завещании Радищев наставляет детей, дает распоряжение об имуществе, проявляет заботу о дворовых, отпуская их на свободу.

В заточении, борясь с отчаянием и безысходностью, Радищев все-таки находит в себе силы заниматься литературным трудом. В крепости он пишет повесть «Филарет Милостивый». Пишет долгими бессонными ночами, в перерывах между допросами. Свою рукопись он передает Шешковскому с просьбой переслать ее детям.

После скорого суда началось рассмотрение дела в Правительствующем сенате. Оно слушалось там 31 июля, 1 и 7 августа 1790 года. Сенат не мог сказать по делу ничего нового — в вынесенном определении пришлось почти дословно повторить приговор Палаты уголовного суда, переставив лишь некоторые фразы. Сенат подтвердил приговор суда о лишении Радищева чинов, дворянства, ордена и о назначении ему наказания в виде смертной казни. Определение сената было направлено на высочайшую конфирмацию, то есть на утверждение императрицы. 11 августа ей доложили о деле Радищева. По свидетельству ее секретаря Храповицкого, она приказала рассмотреть это дело еще и в Императорском совете. 19 августа Совет вынес краткое решение, опять-таки ничего не изменив ни в приговоре суда, ни в определении сената.

Так в деле Радищева была поставлена последняя официальная точка. Решение Совета поступило к Екатерине II, и 4 сентября она подписала указ сенату об окончательном решении по делу. В нем указывалось: «…последуя правилам Нашим, чтоб соединять правосудие с милосердием для всеобщей радости, которую верные подданные Наши разделяют с Нами в настоящее время, когда Всевышний увенчал Наши неусыпные труды во благо империи, от Него нам вверенной вожделенным миром со Швецией, освобождаем его от лишения живота и повелеваем вместо того, отобрав у него чины, знаки ордена Святого Владимира и дворянское достоинство, сослать его в Сибирь в Илимский острог на десятилетнее безысходное пребывание. Имение же его, буде у него есть, оставить в пользу детей его, которых отдать на попечение деда их».

Родственникам Радищева о решении императрицы стало известно из уст подполковника Горемыкина — того самого, который арестовал писателя. Елизавета Васильевна, столь много сделавшая для него и его детей, узнав о приговоре, разрыдалась. Спустя некоторое время эта мужественная женщина последует за Радищевым в Сибирь вместе с его детьми, Катей и Павлом. Там она станет его женой, разделит с ним все тяготы изгнания и умрет в дороге, при возвращении Радищева из ссылки.

Восьмого сентября 1790 года Радищева доставили в губернское правление и официально объявили о ссылке в Илимский острог, находившийся недалеко от Иркутска. Писателя заковали в цепи и под «крепчайшей стражею» отправили в Сибирь. Александру Николаевичу не дали даже проститься с родными. Друг и благодетель граф А. Р. Воронцов, желая хоть как-то облегчить участь Радищева, выделил триста рублей для покупки ему всего необходимого, но даже он не знал точной даты отправления. Когда ему стало известно, что писателя, закованного в ручные и ножные кандалы, отправили в Сибирь без теплой одежды, лишь накинув на него «гнусную нагольную шубу», взятую у какого-то солдата, возмущению его не было предела. Благодаря активному вмешательству Воронцова вдогонку арестанту был отправлен курьер с повелением императрицы снять у Радищева оковы с ног. Поскольку путь арестанта лежал через Тверь, Воронцов написал письмо губернатору Осипову, прося его оказать писателю всяческую помощь, и выслал деньги на покупку теплых вещей. Осипов выполнил просьбу Воронцова, но 2 октября 1790 года сообщил графу, что, по имеющимся у него сведениям, Радищев довезен до Москвы в «весьма слабом здоровье».

По дороге в Илимский острог и обратно Радищев вел дневник, записывая путевые впечатления и размышления. Им написано проникновенное стихотворение:

Ты хочешь знать: кто я? что я? куда я еду? Я тот же, что и был и буду весь мой век: Не скот, не дерево, не раб, но человек! Дорогу проложить, где не бывало следу, Для борзых смельчаков и в прозе, и в стихах, Чувствительным сердцам и истине я в страхВ острог Илимский еду.

Александр Николаевич Радищев пробыл в Илимском остроге шесть лет, но и там не оставлял своих литературных занятий. Он написал несколько стихотворений, статей, трактатов — в частности, «О человеке, о его смертности и бессмертии» (издан в 1809 году), «Письмо о китайском торге», «Повествование о приобретении Сибири», начата историческая повесть «Ермак».

После смерти Екатерины II вступивший на российский престол Павел I разрешил Радищеву вернуться из ссылки. Писатель поселился в имении своего отца, селе Немцове под Москвой. Въезд в столицы ему был запрещен, и он находился под бдительным полицейским надзором, разве что ему разрешили навестить родителей в Саратовской губернии.

Только император Александр I разрешил Радищеву вернуться в Петербург. Ему были возвращены чины, дворянские права, орден Святого Владимира. Казалось, жизнь налаживается. 6 августа 1801 года Александр Николаевич благодаря протекции графа А. Р. Воронцова поступает на службу в Комиссию составления законов, где ему положили оклад 1500 рублей в год. Как всегда, он очень ответственно отнесся к порученному делу: тщательно изучал многочисленную юридическую литературу, труды по истории и теории законотворчества, тексты различных законодательных актов.

Его работа в комиссии оказалась очень продуктивной — Радищев подготовил проект гражданского переустройства, основанный на началах гражданской свободы личности, равенства всех перед законом и независимости суда, проект гражданского уложения, записку «О законоположении». В ней Радищев высказал оригинальные мысли о статистическом изучении уголовно-правовых явлений. В связи с этим советский ученый профессор С. С. Остроумов отметил, что Радищева по праву можно считать основоположником судебной статистики. Еще Александр Николаевич написал интересную записку «О ценах за людей убиенных», в которой он доказывал, что жизнь человека не может быть оценена никакими деньгами.

Однако руководивший работой комиссии граф П. В. Завадовский негативно относился к проектам Радищева. По свидетельству Л. С. Пушкина, как-то раз даже сказал ему с упреком: «Эх, Александр Николаевич, охота тебе пустословить по-прежнему! Или мало тебе было Сибири?»

Одиннадцатого сентября 1802 года Александр Николаевич Радищев выпил из стоявшего на подоконнике стакана жидкость, в которой оказалась азотная кислота, использующаяся обычно для чистки эполет, и скончался в страшных мучениях. Было это самоубийством или трагической случайностью, доподлинно неизвестно, но можно представить себе отчаяние человека, если его надежда искренне и благородно служить России в очередной раз терпит крах.

«Собрание сочинений, оставшееся после покойного А. Н. Радищева», книгу в шести частях, напечатали только в 1806–1811 годах. Сюда, конечно, не вошли запрещенные произведения, в том числе и «Путешествие из Петербурга в Москву», — запрет на эту «крамолу» был полностью снят только после революции 1905 года.

Образ замечательного писателя и юриста мы находим в записках его сына, Николая Александровича Радищева. Вот как он вспоминает об отце: «Александр Николаевич был нрава прямого и пылкого, все горести сносил с стоическою твердостью, никогда не изгибался и был враг лести и подобострастия. В дружбе был непоколебим, а оскорбления забывал скоро, честность и бескорыстие были отличительными его чертами. Обхождение его было просто и приятно, разговор занимателен, лицо красиво и выразительно…»

1976

«Уподобился великому визирю…»

Пётр Хрисанфович Обольянинов родился в 1752 году в семье обедневших дворян. До шестнадцатилетнего возраста недоросль проживал с родителями, так и не получив приличного образования, лишь выучившись более или менее сносно читать и писать, а в 1768 году был записан кадетом в армию и начал военную службу. Не обладая прочными знаниями, Обольянинов тем не менее резко выделялся среди сослуживцев «усердным исполнением своих обязанностей и беспрекословным и пунктуальным следованием приказаниям высшего начальства». Дослужившись до премьер-майора, что равнялось воинскому чину 8-го класса, Пётр Хрисанфович в 1780 году вышел в отставку. Некоторое время он нигде не служил, несколько лет жил в деревне. Только в 1783 году он получил должность губернского стряпчего в Псковском наместничестве, а спустя несколько лет стал советником в Палате гражданского суда. В 1792 году его перевели в Казенную палату с чином надворного советника.

Гражданская служба не вполне соответствовала честолюбивым планам П. X. Обольянинова, и он усиленно хлопотал о переводе обратно в армию. В 1793 году удача сопутствовала ему — Обольянинов получил чин подполковника и попал в гатчинские войска великого князя Павла Петровича. Дисциплинированный и энергичный офицер приглянулся наследнику престола и уже через три года заслужил чин генерал-майора.

В 1796 году Обольянинову была пожалована должность генерал-провиантмейстера. Хотя своих сотрудников он держал в постоянном страхе — вечно бранился и устраивал разносы, дела в экспедиции были «недвижимы», «журналы решений не подписывались по нескольку месяцев», секретари ругались между собой и ничего не делали. Отрицательное отношение к Обольянинову так укоренилось в среде чиновников, что многие считали его неспособным к принятию правильных решений. Однако он всеми силами стремился предупредить любое желание Павла I. Его усердие не осталось незамеченным — он получает один за другим ордена Святой Анны и Святого Александра Невского. В следующем году император награждает его богатым поместьем в Саратовской губернии с двумя тысячами душ, в 1798 году присваивает ему воинский чин генерал-лейтенанта, а в 1799 году — возводит в сенаторское звание.

Второго февраля 1800 года П. X. Обольянинов был назначен генерал-прокурором, сохранив при этом и должность генерал-провиантмейстера. На высшем прокурорском посту он оставался чуть более года. За это время успел получить в награду большой крест ордена Святого Иоанна Иерусалимского, орден Святого Андрея Первозванного, большой дом в Петербурге, табакерку с бриллиантами и на 120 тысяч рублей различных фарфоровых и серебряных сервизов. Ему был присвоен воинский чин генерала от инфантерии.

По мнению современников, генерал-прокурорская должность была явно не по Обольянинову. При недостатке ума и ничтожном образовании он, возможно, и мог быть «хорошим батальонным или полковым комиссаром», но с приходом его в прокуратуру «дела пошли хуже прежнего; произвол водворился окончательно и над людьми, и в деловых решениях. Генерал-прокурор слепо исполнял все полученные повеления и никогда не возражал». Отсутствие у Петра Хрисанфовича образования сказывалось во всем: бумаги были написаны с такими грубыми ошибками, что их, по свидетельству современников, «неприлично было хранить в архиве». Он коверкал многие слова и названия, с сослуживцами был груб и часто ругал их, не стесняясь в выражениях. С первых же дней генерал-прокурор своим «бешеным нравом» привел в трепет всю подчиненную ему сенатскую канцелярию. О «площадных» ругательствах Обольянинова в столице только и говорили.

Несмотря на свой вспыльчивый и невоздержанный нрав, Обольянинов отлично разбирался в людях, ценил и всячески выделял талантливых сотрудников и покровительствовал им, даже идя против воли императора. Когда по указанию Павла I все чиновники Сенатской канцелярии, служившие при Екатерине II, подлежали увольнению, он сумел отстоять М. М. Сперанского, который благодаря своему уму, энциклопедическим знаниям и изысканным манерам сразу же пришелся по душе грозному Обольянинову. Однажды, когда Обольянинов по делам приехал в Гатчину вместе со Сперанским, император, увидев их, рассвирепел: «Это что у тебя школьник Сперанский — куракинский, беклешовский? Вон его сейчас!» Но Пётр Хрисанфович сумел добиться от государя, чтобы Сперанского не увольняли со службы. Под давлением генерал-прокурора Павел I даже наградил Сперанского одним из высших российских орденов.

П. X. Обольянинов пользовался полным доверием Павла I. Своей близостью к монарху он вызывал трепет у самых высоких сановников. К его дому непрерывно подъезжали экипажи: сенаторы приезжали с докладами, от него ждали милостей. В его дом наведывались даже великие князья Александр и Константин. По словам одного из современников, Д. Б. Мертваго,«с каждым днем становясь сильнее, Обольянинов вскоре уподобился великому визирю. Все лично имевшие доклад у государя получили приказания присылать свои представления через генерал-прокурора и были принуждены объясняться по всем делам с Обольяниновым, соображаться с его мнением или, лучше сказать, с его приказанием, которое казалось всем волею царя».

Обольянинов был на редкость непримирим к подношениям. Когда некая Угриновичева вместе с прошением по делу прислала генерал-губернатору карманную книжку, расшитую шелком, он направил ее прошение и подарок генерал-губернатору Эртелю и попросил возвратить их заявительнице, предупредив, чтобы она впредь воздержалась «от неприличной переписки и дерзкой посылки подарка».

Время царствования Павла I было очень тяжелым. В обществе усилилась подозрительность, репрессии приняли еще более зловещий характер. По поручению императора генерал-прокурор Обольянинов, в руках которого находилась ненавистная всем Тайная экспедиция, организовывал слежки даже за самыми высокими сановниками, заподозренными в чем-нибудь предосудительном. «Время было самое ужасное, писал современник, — государь был на многих в подозрении. Знатных сановников почти ежедневно отставляли от службы и ссылали на житье в деревни». В частности, Павел I санкционировал «наблюдение за поведением» сына знаменитого фельдмаршала — Николаем Румянцевым, за бывшими своими фаворитами — князьями Алексеем и Александром Куракиными, графами Кириллом и Андреем Разумовскими, князем Голицыным и другими лицами.

Много шума вызвало дело лифляндского пастора Ф. Зейдера, в библиотеке которого оказалась запрещенная книга Лафонтена «Вестник любви». По доносу библиотеку опечатали, а пастора отправили в Петербург и после допроса заключили в Петропавловскую крепость. Вскоре был вынесен приговор — «наказав телесно, сослать в Нерчинск на работу». Обольянинова в связи с делом Зейдера возненавидели еще больше.

Строгий и требовательный, Пётр Хрисанфович все же не страдал излишней подозрительностью. Именно этим и воспользовались участники заговора против Павла I, избрав дом генерал-прокурора местом сбора. Однако за два дня до убийства Обольянинов предупредил императора о готовящемся заговоре.

11 марта 1801 года, в ночь убийства Павла I, Обольянинов был арестован в своем доме. Зная переменчивый нрав государя, он решил, что все происходит по его повелению. Когда его привели в ордонансгауз, он лег и уснул… На рассвете ему объявили о кончине государя и отпустили домой. А еще через пять дней указом Александра I отправили в отставку «за болезнью».

Следующие семнадцать лет он жил в своем доме в Москве, не занимаясь ни государственной, ни общественной деятельностью. Затем московские дворяне избрали его своим предводителем. Впоследствии он еще дважды удостаивался этой чести, но в 1828 году, когда его хотели избрать на четвертый срок, категорически отказался. После 14 декабря 1825 года Обольянинов проявил известное мужество, на которое тогда осмеливались немногие: он смело ходатайствовал о смягчении участи декабриста князя Е. П. Оболенского, приговоренного к смертной казни, — и казнь заменили каторжными работами.

П. X. Обольянинов был женат на Анне Александровне, урожденной Ермолаевой.

Последние годы жизни Пётр Хрисанфович провел в селе Толожня Новоторжокского уезда Тверской губернии, где и скончался 22 сентября 1841 года на девяностом году от рождения. Погребли его при местной приходской церкви.

1974

Он ворочал государством — был «всех умнее, но и всех несчастнее»

Назначая очередного генерал-прокурора (а за непродолжительное царствование Павла I их было четыре), император сказал ему: «Ты да я, я да ты, вперед мы одни будем дела делать». Несмотря на такой солидный вексель, выданный монархом (фактическое признание генерал-прокурора вторым лицом в государстве), А. А. Беклешов занимал высший прокурорский пост чуть более полугода.

Двенадцатого марта 1743 года родился Александр Андреевич Беклешов. Он принадлежал к старинному дворянскому роду, начало которому положил Семён Беклешов, служивший еще при первом Романове. В 13-летнем возрасте Александр Беклешов поступил в Сухопутный кадетский корпус, где получил блестящее образование. Он знал несколько иностранных языков, питал склонность к науке, истории, литературе. В 18 лет Александр становится сержантом, а через два года — подпоручиком. С 1769 года он служил в лейб-гвардии Преображенском полку. Молодой офицер принимал участие в Русско-турецкой войне — воевал на море под командованием графа А. Г. Орлова, в частности участвовал в знаменитом Чесменском сражении.

В 1783 году в чине генерал-майора Беклешов покидает военную службу. Екатерина II назначает его губернатором Риги, где за шесть лет он сумел провести немало полезных мероприятий и завоевать любовь местного населения. В 1789 году Александр Андреевич получил чин генерал-поручика и новое, более высокое назначение — генерал-губернатора Орловского и Курского наместничества. Здесь, получив за труды орден Святого Александра Невского, он отслужил шесть лет.

Вступивший на престол Павел I беспрестанно переводил А. А. Беклешова с одной должности на другую. За непродолжительное время он был Каменец-Подольским и малороссийским генерал-губернатором, киевским военным губернатором и одновременно шефом Киевского гренадерского полка и инспектором украинской дивизии. Император пожаловал ему воинский чин генерала от инфантерии и гражданский — действительного тайного советника. 7 июня 1799 года Павел I зачислил А. А. Беклешова в свою свиту и ввел в Совет при высочайшем дворе.

Князь А. А. Чарторыйский писал о Беклешове: «Это был человек старорусской партии, с виду грубый, но который под весьма грубою внешностию хранил правдивое сердце, твердое и сострадательное к бедствиям других. Его репутация как благородного человека была прочно установившаяся. Он сумел сохранить это качество даже во время управления южными губерниями. Там он показал себя справедливым в отношении к управляемым и строгим в отношении к подчиненным. Он противодействовал, насколько мог, воровству, злоупотреблениям, обману. Не мог терпеть, чтобы его поверенные злоупотребляли правосудием ради своего прибытка. Он вышел чистым и незапятнанным из этого испытания, окруженный признательностью местных жителей. Подобных примеров весьма мало среди высших сановников».

Седьмого июля 1799 года А. А. Беклешов был назначен генерал-прокурором и получил очередную награду — орден Святого Иоанна Иерусалимского. Биограф Беклешова В. С. Иконников писал: «Столь частые перемещения не были участью одного Беклешова… Подобная судьба постигала тогда многих, стоящих наверху управления: награды и опалы, повышения и удаления быстро чередовали друг друга и часто казались необъяснимыми даже для лиц, близко стоящих к среде, окружающей императора».

При Павле I происходит некоторое сокращение численности прокуроров. Вначале с закрытием верхних земских судов и верхних расправ, а затем и губернских магистратов были упразднены и состоявшие при них прокуроры. Беклешов как генерал-прокурор выполнял самые разнообразные функции. Административные, судебные, военные, финансовые, хозяйственные и прочие дела — все были в поле его зрения.

Хотя назначение Беклешова генерал-прокурором и воспринималось современниками положительно, недоброжелателей у него было более чем достаточно. По свидетельству современников, он был человеком светлого ума, весьма сведущим в государственном управлении, отличался безукоризненной честностью и правдивостью, но был очень «несдержан в словах и отзывах своих». Не умея укрощать пылкого своего нрава, он был тяжел и не всегда приятен в служебных отношениях, хотя гнев его никогда не был продолжительным.

В своих «Записках» русский поэт, баснописец и государственный деятель И. И. Дмитриев писал, что Беклешов, не имея опыта своих предшественников, был в то же время очень трудолюбив. Он охотно и терпеливо выслушивал доклады и объяснения обер-прокуроров и почти всегда утверждал их заключения. Другой видный сановник, М. М. Сперанский, работавший с четырьмя генерал-прокурорами павловского времени, писал: «Беклешов был их всех умнее, но и всех несчастнее — ему ничего не удавалось».

Второго февраля 1800 года Павел I неожиданно низверг Беклешова не только с должности генерал-прокурора, но и уволил вовсе со службы. По мнению М. М. Сперанского, причина такой перемены заключалась в том, что Беклешов «мало уважал требования случайных людей при дворе и потому часто бывал с ними в размолвке».

А вот что писал по этому поводу барон Гейкинг: «Должность генерал-прокурора есть одна из тех, влияние которой распространяется на все государство и внушает такой же страх в Камчатке, как в Курляндии или в Петербурге… Выбор нового генерал-прокурора повсюду был встречен с удовольствием. Находясь в Петербурге, я познакомился с ним, но только поверхностно, однако был очень рад его назначению, будучи убежден, что он пойдет прямою дорогою. Вдруг о Беклешове стали, как бы случайно, поговаривать в неблагоприятном смысле; а так как он показывал, что не обращает на это внимания, то опала его была решена. Стали делать ему тысячи неприятностей, и так как он, кроме того, осмелился противоречить государю по поводу судебных решений, то его стали попрекать в учительском тоне, в тяжеловесном и неприятном ведении дел».

Вступив на престол, Александр I вновь призвал А. А. Беклешова на службу и вернул ему пост генерал-прокурора (16 марта 1801 года), который тот занимал вплоть до образования министерств (8 сентября 1802 года). В день коронования Александра I он получил орден Святого Андрея Первозванного. По мнению Г. Р. Державина, в первый год царствования Александра I именно Беклешов вместе с Трощинским, бывшим в то время статс-секретарем, и Воронцовым имели наибольшее влияние на молодого императора и «ворочали государством».

После образования министерств А. А. Беклешов вновь остался не у дел, так как от предложенной ему должности министра юстиции и генерал-прокурора он отказался, считая, что его функции значительно сократились. Если при Павле I он был первым человеком после государя, то теперь становился равным среди равных. До апреля 1804 года он не служил, а затем был назначен генерал-губернатором Москвы. Спустя два года по состоянию здоровья он вынужден был оставить и эту должность. Александр I пожаловал ему алмазный знак ордена Святого Андрея Первозванного. В 1807 году Беклешова избрали главнокомандующим 2-м областным земским войском, которое он сам и сформировал.

Умер А. А. Беклешов в Риге в 1808 году.

Александр Андреевич не был женат. Однако он имел приемного сына Алексея, погибшего в 22-летнем возрасте во время Отечественной войны 1812 года.

1986

«Истину царям с улыбкой говорил…»

Во всей отечественной истории, а возможно, и мировой, трудно найти человека подобного Гавриле Романовичу Державину. Мало кого можно поставить рядом с ним.

Увы, большинство помнит сегодня о нем в лучшем случае пушкинское «старик Державин» или портрет — один в ночном колпаке, а другой в роскошной шубе.

А ведь Гаврила Романович был крупным государственным деятелем России при трех императорах и в то же время лучшим поэтом своей эпохи, положившим начало той великой русской литературы, что потрясла мир. Его взгляды на государственную деятельность, его новаторское творчество не утратили свое значение и поныне.

Человек, вышедший из «низкой доли», благодаря своим трудам и усердию занимал самые высокие посты в государстве, решал колоссальной важности дела, никогда не отказывая себе при этом в праве «истину царям с улыбкой говорить». Его жизненный путь — это непрерывный ряд подъемов к вершинам власти и самых резких падений, причины которых в нежелании подчиняться общепризнанным правилам и оскорбительным для честного человека предрассудкам. Но не из самодурства или тщеславного желания выглядеть оригиналом, а из стремления идти «по стезе правды и законов, несмотря ни на какие сильные лица и противные партии».

Гавриил Романович Державин родился 3 июля 1743 году в одной из деревень своего отца близ Казани. Он принадлежал к мелкопоместному, но старинному дворянскому роду, ведшему свое начало от служивого человека при князе Василии Темном мурзы Багрима. Один из его потомков, Нарбеков, служивший в Казани, получил прозвище Держава. От него и пошел род Державиных.

Отец Державина, секунд-майор Роман Николаевич, когда родился Гавриил, служил в казанском гарнизоне. Потом — в Ставрополе и Оренбурге. В 1754 году он вышел по болезни в отставку и в ноябре того же года умер. Гавриилу шел в это время двенадцатый год. Мать Державина, Фёкла Андреевна, урожденная Козлова, осталась почти без всяких средств к существованию. Имения практически не давали никакого дохода, к тому же часть земли захватили соседи — помещики и с ними начались бесконечные судебные тяжбы.

Вспоминая впоследствии о многочисленных хождениях матери с малолетними сыновьями в поисках правды и справедливости по судебным учреждениям, Гавриил Романович писал в своих «Записках»: «Таковое страдание матери от неправосудия вечно оставалось запечатленным на его сердце, и он, будучи потом в высоких достоинствах, не мог сносить равнодушно неправды и притеснения вдов и сирот (Г. Р. Державин писал о себе в „Записках“ в третьем лице. — Авт.)».

Идея правды и справедливости сделалась с тех пор господствующей его чертой.

Первое свое образование мальчик получил в семье — мать старалась приохотить его к чтению церковных книг. Когда семья жила в Оренбурге, Гавриил начал посещать школу немца Иосифа Розе, человека грубого и малообразованного. Когда ему исполнилось пятнадцать лет, он поступил в только что открывшуюся в Казани гимназию. Здесь обучали латинскому, немецкому и французскому языкам, арифметике, геометрии, музыке, танцам, фехтованию. За особое отличие в геометрии Державину было объявлено, что он подлежит зачислению на службу в инженерный корпус. Однако в документах оказалась какая-то путаница, и вместо инженерного корпуса он был записан рядовым в лейб-гвардии Преображенский полк, и на службу ему предстояло явиться к 1 января 1762 года.

Дворяне, приписанные к этому полку, обычно жили на квартирах, но у Державина не оказалось достаточных средств для того, чтобы снять самую жалкую комнату. Пришлось довольствоваться казармой. Началась тяжелая муштра: фронтовая служба, смотры, ружейные приемы, караулы… А в промежутках между строевыми учениями ему приходилось убирать улицу от снега, доставлять провиант, чистить каналы, выполнять поручения офицеров.

Первые свои стихи Державин стал сочинять еще в Казани. Теперь же почти все свободное время он посвящал поэзии. Умение писать стихи по всяким поводам, письма за своих товарищей сделали его вскоре любимцем всей роты. Забегая немного вперед, хочется отметить, что все его стихи за самыми малыми исключениями носят политический характер, все написаны «на случай», проникнуты острой злободневностью. По сути дела, это была публицистика, орудие политической борьбы, зачастую оказывавшееся весьма действенным. Державин предвосхитил времена, когда слово стало «четвертой властью». Поэтому, наверное, государственная деятельность Державина, его участие как юриста и законника, в расследовании многих запутанных дел, конфликтов, связанных с миллионными состояниями, совершенно узнаваемы и сегодня всем нам понятны.

В 1762 года волею судьбы девятнадцатилетнему мушкетеру Державину вместе со всем полком пришлось участвовать в дворцовом перевороте, который возвел на престол жену императора Петра III — Екатерину II.

Пятнадцатого мая 1763 года, получив чин капрала, он выхлопотал себе отпуск и отправился на родину, в Казань. В январе 1767 года был произведен в каптенармусы, а в 1768 году — в сержанты. Тяжелая казарменная жизнь, невежественное и грубое окружение часто нравственно ломали и калечили молодых людей, оторванных от своих семей: они пьянствовали, вели разгульную жизнь, играли в азартные игры. Пристрастился к картам и Державин, играя сначала «по маленькой», а потом и «в большую». Страсть захватила его настолько, что однажды он проиграл даже деньги, присланные ему матерью на покупку имения. Правда, когда не было денег — в долг не играл, взаймы не брал, не жульничал. По его словам, он «всегда содержал свое слово свято, соблюдая при всяком случае верность, справедливость и приязнь».

Все же увлечение картами чуть было не обернулось для него крупными неприятностями. В конце 1769 года от матери его сослуживца, прапорщика Д. И. Дмитриева, поступило в полицию заявление о том, что сержант Державин и Максимов «завлекли ее сына в азартную игру» и начисто обыграли. Делом занялся вначале полицмейстер, а затем и юстиц-коллегия; Державин был вызван для дачи объяснения. Он сказал, что в карты с Дмитриевым никогда не играл. Такие же объяснения дал и Максимов. Нужна была очная ставка, но молодые люди разъехались кто куда, дело застопорилось и пролежало почти без движения 12 лет. Наконец в сентябре 1782 года юстиц-коллегия вынесла решение, в котором отмечалось, что «так как против показания Дмитриева в обыгрании его в карты виновные Державин и Максимов в допросах, произведенных в полиции, не признались и на то никаких сторонних свидетельств по делу не открылось, следовательно, на одних его, Дмитриева, показаниях утвердиться никак не можно». Дело списали в архив.

В 1772 году Гавриил Романович был произведен в прапорщики, а 1 января 1773 года — в подпоручики. В том же году состоялся его литературный дебют. В части 2 «Старины и новизны» издателя Рубана появился его перевод с немецкого «Ироида, или Письмо Вавлиды к Кавну», опубликованный без подписи, а 31 октября 1773 года тиражом 50 экземпляров была напечатана ода Державина, посвященная свадьбе великого князя Павла Петровича с великой княжной Натальей Алексеевной «На всерадостное бракосочетание их императорских высочеств».

В конце ноября 1773 года Державин, проявив немалую настойчивость, был откомандирован в секретную следственную комиссию при А. И. Бибикове, командующем войсками, действовавшими против Е. И. Пугачёва. Здесь он сумел проявить недюжинную инициативу и даже лично разработал план по поимке Пугачёва, который и пытался осуществить, но безуспешно. А однажды чуть было сам не попал в плен к предводителю крестьянской войны. Хотя Гавриил Романович и стал известен многим приближенным к императрице вельможам, особых лавров и наград себе не стяжал. Будучи обиженным, он в своем письме на имя Екатерины II писал, что «странствовал год целый в гнезде бунтовщиков, был в опасностях, проезжал средь их, имея в прикрытие одну свою голову».

В 1774 году Державин производится в гвардейские поручики. В том же году он написал несколько великолепных стихотворений: «На великость», «На знатность», «На смерть генерал-аншефа Бибикова» и др. В феврале 1776 года вышла из печати его первая поэтическая книга — «Оды, переведенные и сочиненные при горе Читалагае. 1774 г.».

В январе 1777 года он получил очередной чин капитан-поручика, а 15 февраля его переводят в «статскую» службу с чином коллежского советника. За пятнадцатилетнюю военную службу он получил весьма ничтожную награду — 300 душ крепостных крестьян в Белоруссии, в Себежском уезде.

На гражданской службе

За время службы в Преображенском полку Державин сблизился с «довольно знатными господами, ведущими жизнь веселую и даже роскошную». При их содействии он и рассчитывал получить приличное место на гражданской службе. И вскоре такой случай представился. Один из его приятелей, А. Окунев, выдавал дочь замуж за князя Урусова, двоюродного брата жены генерал-прокурора А. А. Вяземского — Елены Никитичны. На балу поэт был представлен всесильному вельможе, сумел завоевать его благосклонность и стал часто посещать его дом на Малой Садовой. Вскоре он стал любимцем всей семьи генерал-прокурора. С самим князем «по вечерам для забавы» иногда играл в карты, читал ему книги, чаще всего романы, за которыми слушатель нередко засыпал. Для княгини Елены Никитичны писал стихи. Благодаря Вяземскому он вскоре получил вполне приличное место — экзекутора 1-го департамента Правительствующего сената. Отношения с сослуживцами сложились хорошие. Непосредственным начальником его был обер-прокурор департамента Иван Гаврилович Резанов, с которым поэт был в дружеских отношениях.

Близко сошелся он также с сенатским обер-секретарем Александром Васильевичем Храповицким, впоследствии ставшим статс-секретарем Екатерины II, и экзекутором 2-го департамента Осипом Петровичем Козодавлевым, будущим министром внутренних дел правительства Александра I.

Находясь в доме Козодавлева, Гавриил Романович впервые увидел и страстно влюбился в семнадцатилетнюю смуглую красавицу — Екатерину Яковлевну Бастидон, дочь кормилицы великого князя Павла Петровича Матрены Дмитриевны. 18 апреля 1778 года состоялась их свадьба. В поэзию Державина Екатерина Яковлевна вошла под именем «Плениры».

Это было время, когда поэт с благоговением взирал на императрицу Екатерину II, искренне считая, что именно она может стать «народной монархиней», именно ей суждено облегчить страдания народа, стать защитницей слабых и угнетенных. На него большое впечатление произвел екатерининский Наказ — этот своеобразный свод наиболее передовых и гуманных идей, подготовленный ею для Комиссии по составлению проекта нового уложения.

Несмотря на то что вскоре Наказ был положен под сукно, а Комиссия распущена, само слово «закон» стало для Державина глубоко символичным. Он мечтал быть всегда верным сподвижником Екатерины II и блюстителем законов. За работу в Сенате принялся с присущим ему рвением.

В 1779 году в Петербурге перестраивалось здание Правительствующего сената. На экзекутора Державина было возложено наблюдение за строительными работами. Здание сената располагалось на углу набережной Невы и Сенатской площади. Рядом строился великолепный Исаакиевский собор. На самой площади шла установка величественного памятника Петру I работы скульптора Фальконе.

Особое внимание придавалось устройству зала для общих собраний сената. По стенам зала шли лепные барельефы, сюжет которых предложил приятель Державина, архитектор и поэт Н. А. Львов. Словесное описание составил сам Державин, а исполнены барельефы были художником Г. И. Козловым и скульптором Ж.-Д. Рашеттом. В центре барельефа изображались Истина, Человеколюбие и Совесть, которых Минерва (под ней подразумевалась, естественно, Екатерина II) вводит в храм Правосудия. По словам Державина, генерал-прокурор Вяземский, осматривая зал и увидев обнаженную Истину, сказал: «Вели ее, брат, несколько прикрыть». «И подлинно, — писал он в своих „Записках“, с тех пор стали отчасу более прикрывать правду в правительстве…»

Седьмого декабря 1780 года Гавриил Романович был переведен экзекутором в только что учрежденную экспедицию о государственных доходах, которая находилась в ведении генерал-прокурора. Вяземский поручил ему составить так называемое «начертание» о правах и обязанностях экспедиции. Державин был в отчаянии — не знал, как подступиться к выполнению трудного задания. Будучи человеком талантливым и сообразительным, он все же нашел выход. Собрав все указы, на основе которых были учреждены камер- и ревизион-коллегии, статс-контора и другие экспедиции, он заперся у себя дома и принялся за работу. Впоследствии Державин вспоминал: «Поелику была ему даже и непонятна почти материя, то марал, переменял и наконец чрез две недели составил кое-как целую книгу без всякой посторонней помощи».

Вяземский хотя всячески и придирался, и пытался даже сам поправить вступление, все же представил «начертание» императрице, которая его утвердила, и впоследствии оно вошло в Полное собрание законов.

В июне 1782 года Державин получил чин статского советника. Тогда же он написал свою знаменитую оду «Фелица», которую, по совету его друзей Н. А. Львова и В. В. Капниста, не стал отдавать в печать, опасаясь гнева осмеянных им вельмож. Однако О. П. Козодавлев, без разрешения автора, снял с нее копию. Ода стала известна в Петербурге, а 19 мая 1783 года княгиня Е. Р. Дашкова, президент Российской академии, опубликовала ее в части первой «Собеседника любителей российского слова».

Ода настолько понравилась Екатерине II, что она направила поэту золотую табакерку с пятьюстами червонцами и с надписью: «Из Оренбурга от Киргизской Царевны мурзе Державину».

Публикация оды сразу же сделала Державина знаменитым. Он, по общему признанию, выдвинулся в число первых поэтов России. Вскоре он стал членом Российской академии.

Однако ода вызвала гнев его непосредственного начальника генерал-прокурора Вяземского, который усмотрел в ней то ли сатиру на себя, то ли не мог смотреть равнодушно на славу своего подчиненного. Отношения стали натянутыми. Окончательный же разрыв произошел после следующего случая. От губернаторов в конце года поступали ведомости об ожидаемых доходах. На их основании экспедиция о государственных доходах составляла так называемый «доходный табель» на следующий год. Ведомости, поступившие в 1783 году, свидетельствовали о том, что намечалось заметное повышение доходов. Однако генерал-прокурор Вяземский, ссылаясь на неполноту сведений, приказал составить «табель» по старым отчетам губернаторов. Таким образом, доходы государства были бы показаны ниже тех, которые поступили бы в действительности. Державин стал категорически возражать против такой фальсификации, к которой частенько прибегал Вяземский, а до него еще генерал-прокурор Глебов. И он решил во всем разобраться сам.

Державин взял ведомости домой, сказался больным и через две недели представил собранию экспедиции о государственных доходах составленный им «табель», где доходы оказались на восемь миллионов рублей больше, чем в предшествующем году. После этого служить с Вяземским стало невозможно — придирка следовала за придиркой. Державин вынужден был подать прошение об отставке. 15 февраля 1784 года он был уволен с награждением чином действительного статского советника.

Дело о медведе

Некоторое время после отставки Державин отдыхал в Нарве, писал стихи, переводил. Здесь он завершил свою знаменитую оду «Бог», которая была напечатана в «Собеседнике» (1784 г. Ч. 13). По возвращении в столицу он узнал, что Екатерина II назначила его Олонецким губернатором. Указ об этом состоялся 22 мая 1784 года.

Гавриил Романович выхлопотал себе отпуск — ему хотелось навестить мать. В дороге он подза-держался и мать в живых уже не застал. В декабре 1784 года он прибыл в губернский город Олонецкого наместничества Петрозаводск. Генерал-губернатором Олонецкого и Архангельского наместничеств, то есть непосредственным начальником Державина, был сорокачетырехлетний генерал-поручик и кавалер Тимофей Иванович Тутолмин. Он получил образование в Сухопутном кадетском корпусе, участвовал в Семилетней, а потом и в Русско-турецкой войне. За храбрость был награжден Георгиевским крестом. Затем служил последовательно губернатором Таврического наместничества, Тверского и Екатеринославского. Здесь он изумлял всех своей роскошной жизнью и расточительством. Знавшие его люди отзывались о нем, как о «высокомерном, пристрастном и сребролюбивом» человеке.

Олонецкая губерния официально была открыта 17 декабря 1784 года. В этот день открылись новые учреждения, состоялись выборы в губернские и уездные присутственные места из дворян, городских жителей и крестьян. Все это сопровождалось молебствием, пушечной пальбой, пиршеством и балами, растянувшимися на целую неделю. Тутолмин любил праздновать.

Отношения с новым начальником складывались у Державина непросто. Вначале вроде бы все шло хорошо, но потом положение изменилось. Открытый, правдолюбивый поэт пришелся явно не по душе заносчивому и честолюбивому генерал-губернатору, не любившему пререканий. В своих «Записках» Гавриил Романович писал: «С первых дней наместник и губернатор дружны были, всякий день друг друга посещали, а особливо последний первого; хотя он во всех случаях оказывал почти несносную гордость и превозношение, но как это было не в должности, то и подлаживал его правитель губернии, сколько возмог и сколько личное уважение требовало».

Отношения окончательно испортились, когда Тутолмин прислал в губернское правление разработанное им постановление о производстве дел во всех учреждениях, так называемый «новый канцелярский обряд», целый ворох разработанных им собственных законов. Тутолмин потребовал, чтобы они непременно исполнялись в губернском правлении, палатах и во всех присутственных местах. Ознакомившись с этими «законами», Державин пришел в замешательство. Они не только противоречили императорским указам, но и были во многих частях «несообразны» и неудобоисполнимы. Например, директору экономии предписывалось представлять годовые ведомости о том, сколько десятин лесов засажено. Это в Олонецкой-то губернии, сплошь покрытой в то время непроходимыми лесами. Удивляясь «такой дичи и грубому дерзновению», Державин показал Тутолмину императорский указ, в котором отмечалось, чтобы наместники «не делали от себя собственно никаких установлений, но всю власть звания своего ограничивали в охранении наших постановлений». Все свои предложения по изменению законов правители должны были представлять в сенат. Тутолмин, побледнев от гнева, сказал, что он пошлет курьера к генерал-прокурору Вяземскому и спросит его мнения на этот счет. Через несколько дней пришел ответ от Вяземского: «Чего, любезный друг, в законах нет, того исполнять не можно». В письме же к Гавриле Романовичу генерал-прокурор просил не очень-то придираться к нововведениям Тутолмина.

С этого времени началась почти открытая борьба между генерал-губернатором Тутолминым и губернатором Державиным. Жители города раскололись на две партии. Кто-то из чиновников держал сторону губернатора, но большинству он был все же непонятен своим постоянным стремлением к справедливости. Сторону Тутолмина держал, в частности, губернский прокурор Грейц, который натравливал на губернатора подчиненных ему прокуроров и стряпчих. Державин писал по этому поводу: «В угодность генерал-губернатора и генерал-прокурора, привязываясь к губернатору, прокуроры и стряпчие всякий день входили с дельными и не дельными доносами и протестами в правление. Между прочими, коих всех описывать было б пространно и ненужно, подан был протест прокурора в медленном якобы течении дел».

Масла в огонь подлил своей неожиданной выходкой заседатель верхнего земского суда Молчин. Однажды, в мае 1785 года, он шел на службу. Во дворе губернаторского дома он увидел медвежонка, принадлежащего асессору Аверьянову, жившему во флигеле. Присутствия в тот день в суде не было, а председатель суда Тутолмин (двоюродный брат генерал-губернатора) находился в отпуске. От нечего делать Молчин взял медвежонка с собой. Придя в суд, шутя, сказал: «Вот вам, братцы, новый заседатель, Михайла Иваныч Медведев». Все так и осталось бы шуткой, если бы досужие злые языки не раздули эту историю. Она дошла даже до Петербурга, где ее пересказывали в явно невыгодном для Державина свете: будто бы по приказанию губернатора, в насмешку над председателем суда Тутолминым, который был не шибко грамотный, был приведен в суд и посажен на председательское место медведь, и секретарь-де подносил ему для скрепы лист бумаги, к которому, намарав лапу медведя чернилами, прикладывали.

Державин добился от губернского правления принятия резолюции о том, чтобы генерал-губернатор сделал выговор заседателю Молчину за его «неуважительный проступок». Однако Тутолмин приказал отдать заседателя под суд. Здесь уж воспротивился Державин. И дело завертелось. Губернский прокурор Грейц отправил в Петербург протест, а генерал-губернатор Тутолмин — жалобу на Гаврилу Романовича. Дело дошло до сената, который потребовал от губернатора объяснения. Державин написал в ответ, что «в просвещенный век Екатерины не мог он подумать, чтоб почлось ему в обвинение, когда он не почел странного сего случая за важное дело и не велел произвести по оному следствия, как по уголовному преступлению, а только словесный сделал виновному выговор, ибо даже думал непристойным под именем Екатерины посылать в суд указа о присутствии в суде медведя, чего не было и быть не могло». Дело положили под сукно, однако сама история с медведем помнилась еще долго.

Восьмого июня 1785 года, устав отбиваться от нападок и придирок, Державин в отчаянии писал А. А. Безбородко: «От всех нелепых привязок у меня голова вскружилась. Тимофей Иванович (Тутолмин. — Авт.) дневными своими предложениями в наместническое правление произвел не токмо ко мне от всех отвращение, но, можно сказать, благопристойный бунт… Только и знаю, что делаю сражения, не выходя из пристойности. На сколько-нибудь в отдохновение еду на будущей неделе осматривать губернию и елико можно далее в лопские погосты. Изведите из темницы душу мою!»

Гавриил Романович выехал знакомиться с губернией 19 июня 1785 года. Его сопровождали секретарь Грибовский и экзекутор Эмин. Путешествие продолжалось почти три месяца. Он посетил самые отдаленные селения губернии, подробно ознакомился с жизнью и бытом населения, решая попутно административные вопросы.

На многие распоряжения Тутолмина Державин делал письменные замечания. Интересны его замечания на «камеральное описание» губернии, составленное генерал-губернатором в феврале 1785 года. Это «описание» Тутолмин представил Екатерине II. Державин взял его с собой в путешествие, по пути изучал и делал свои пометки.

Так, Тутолмин писал: «Вообще во всех уездах несравненно более зажиточных, нежели бедных поселян». Державин комментирует это так: «Наоборот, можно сказать, что более бедных. Правда, что есть даже в лопских погостах такие зажиточные крестьяне, что я мало таковых видал внутри государства… Но должен сказать, сие-то малое количество зажиточных крестьян и есть причиною, что более бедных».

Далее генерал-губернатор отмечал в своем «описании»: «Наклонность к обиде, клевете, обманам и вероломству суть предосудительные свойства обитателей сей страны».

Державин увидел совсем другой народ во время своей поездки. Близкое общение с ним позволило ему написать: «Все сие о нравах олончан, кажется, не очень справедливо… По моему примечанию, я нашел народ сей разумным, расторопным и довольно склонным к мирному и бессорному сожительству. Сие по опыту я утверждаю».

Из своих заметок он составил записку, которую вместе с другими бумагами отправил графу Воронцову.

По поводу «описаний» Гавриил Романович говорил также своему приятелю Львову: «В камеральных описаниях написано, что открыты больницы и нормальные школы… но это неправда, для того, что еще и деньги не все в процент отданы, на которые содержать заведение должно. Больница строится, а школ и в помине нет! Подобно о здешней коммерции, о свойстве земли, о раскольниках и наврано и солгано».

Правдивость Державина еще более вызывала ненависть к нему со стороны генерал-губернатора, и Гавриил Романович стал усиленно ходатайствовать о переводе его в другую губернию. По возвращении из путешествия сообщение о его переводе пришло. Он стал готовиться к сдаче губернии, передаче дел. Для этого провел осмотр присутственных мест. В приказе общественного призрения, у казначея Грибовского, который сопровождал его в поездке, обнаружилась недостача — восемь тысяч рублей. Губернатор потребовал объяснений. Казначей сказал, что семь тысяч он раздал купцам, не взяв с них расписок, а одну тысячу рублей проиграл в карты, ведя игру с вице-губернатором, губернским прокурором и председателем уголовной палаты.

Державин не стал отдавать под суд Грибовского, а поступил настолько необычно, что эта история надолго запомнилась местным обывателям. Отпустив Грибовского в седьмом часу вечера, Гавриил Романович вызвал к себе вице-губернатора и спросил его, что делать с растратчиком. Тот сказал, что надо поступить по всей строгости закона. Тогда Державин дал ему прочитать объяснение Грибовского. Увидя свое имя среди игравших в карты, вице-губернатор вначале «взбесился, потом оробел и в крайнем замешательстве уехал домой».

Таким же образом Державин поступил с председателем палаты и губернским прокурором. Однако последний не испугался и сказал, что даст делу ход.

На следующее утро Гавриил Романович призвал к себе купцов, которые сознались, что брали деньги у Грибовского, и написали расписки. Тысячу рублей губернатор внес от себя. Вот как описывает сам Державин дальнейшие события: «Ко времени присутствия прокурор принес в правление протест, в котором изъяснял, что губернатором был призван в необыкновенное время, ночью, где ему показана бумага, в которой умышленно замешан в карточной игре. Советники сего протеста не приняли, сказав, чтоб он сам отдал его губернатору. Он и действительно то сделал, но губернатор принял его со смехом, сказав, что он все затевает пустое, что он его никогда к себе не призывал и деньги никакие в приказах не пропадали, в удостоверение чего поручает ему самому освидетельствовать денежную казну и книги по документам. Прокурор удивился, сходил в приказ и, нашед все в целости и в порядке, возвратился. Губернатор, изодрав его протест, возвратил ему, как сонную грезу, и, приказав подать шампанского, всем тут бывшим и прокурору поднес по рюмке, выпивал сам и отправился в Петербург, оставя благополучно навсегда Олонецкую губернию, не сделав никого несчастливым и не заведя никакого дела».

Гавриил Романович пробыл в Олонецкой губернии менее года. За это время он открыл больницу, установил таможню на границе со шведской Лапландией, разработал устав о раздаче лапландцам хлеба, сумел пресечь крестьянские беспорядки, издал распоряжение, направленное против самосжигания раскольников, и осуществил ряд других мероприятий.

«Пусть пишет стихи»

Пятнадцатого декабря 1785 года Державин был назначен Тамбовским губернатором. Губерния входила в состав Рязанского и Тамбовского наместничеств, во главе которых стоял генерал-губернатор Иван Васильевич Гудович. В молодости он посещал германские университеты, хорошо знал несколько иностранных языков. На военной службе отличался исключительной храбростью и дослужился до чина генерал-поручика. Любимым его развлечением была охота, которой он отдавал все свободное время. Гражданская служба мало интересовала его, поэтому он почти полностью полагался на губернаторов. При Павле I Гудович стал графом, возглавлял Кавказскую губернию. В царствование Александра I за подвиги на Кавказе он был удостоен чина генерал-фельдмаршала, а в 1812 году стал членом Государственного совета. По отзывам современников, это был человек «нрава горячего, правил строгих». С виду он казался угрюмым и неприступным, в то время как в кругу приятелей и друзей становился «ласковым и приветливым».

Со времени открытия губернии до назначения Державина, то есть за шесть лет, в Тамбове сменились четыре губернатора: А. И. Салтыков, М. М. Давыдов, П. П. Коновницын и Г. Д. Макаров. Последний из них был человек честный, но довольно слабый администратор. Когда в марте 1786 года Державин прибыл в Тамбов, то застал дела в губернии «в сильном расстройстве».

В Тамбовской губернии Гавриил Романович прослужил почти три года. Первое время отношения с генерал-губернатором складывались благополучно. Гудович полностью доверил дела деятельному и активному Державину. Державин принялся за серьезные преобразования. Он навел порядок в делопроизводстве присутственных мест, добился открытия типографии; выписал из Петербурга множество указов и законов, о которых местные власти не имели и понятия; добился исправности в сборе податей и недоимок, искореняя попутно беспорядочность в хранении казны. За его губернаторство в Тамбовской губернии были проложены новые дороги, сооружены мосты, развито судоходство по реке Цне; отремонтированы старые постройки и возведено немало новых. Проявляя заботу о населении, Державин деятельно занимался устройством больниц, богаделен, сиротского дома.

Многое им было сделано также в области культуры и образования: открыты народное училище, театр, учреждена губернская газета и др.

Большое внимание губернатор уделял работе судебных учреждений, предупреждению преступлений, содержанию колодников, обращению к ним. В конце 1786 года он лично осмотрел тамбовскую тюрьму. Вот как он описывает свое впечатление об этом: «При обозрении моем губернских тюрем в ужас меня привело гибельное состояние сих несчастных (то есть колодников). Не только в кроткое и человеколюбивое нынешнее, но и в самое жестокое правление, кажется, могла ли когда приуготовляться казнь, равная их содержанию, за их преступления, выведенная из законов наших. Более 150 человек, а бывает, как сказывают, нередко и по 200, повержены и заперты, без различия вин, пола и состояния, в смердящие и опустившиеся в землю, без света, без печей, избы или, лучше сказать, хлева. Нары, подмощенные от потолка не более 3/4 расстоянием, помещают сие число узников. Следовательно, согревает их одна только теснота, а освещает между собой одно осязание. Из сей норы едва видны их полумертвые лица и высунутые головы, произносящие жалобный стон, сопровождаемый звуками оков и цепей».

После этого Державин добился значительного улучшения состояния тюрьмы, где устроены были кухня и лазарет, наведены возможная чистота и порядок. По его словам, после этого посещения он «разобрал по точной силе законов вины преступников, содержащихся без всякого прежде различия в тюрьмах». Он сделал распоряжение, которым некоторых колодников отпустил «по распискам и поручительствам»; одних предписал содержать строже, других — слабее, «рассадя их всех по особым номерам, по мере их вин и преступлений».

Державин сам внимательно вникал в расследование преступлений. Так, он помог «открыть убийство» княгини Девлеткольдской, совершенное ее племянником Богдановым, которое скрывал местный городничий.

Генерал-губернатор Гудович был человек весьма своеобразный. По выражению графини Ф. В. Растопчиной, он был «столько же мстителен, сколько груб, глуп, горд и бешен». Когда интересы Гудовича не затрагивались, он в дела губернатора не вмешивался. Более того, всячески поощрял Державина и даже представил его к награде, написав в представлении, что он «всю губернию привел в порядок». И это была правда.

Однако вскоре у Державина произошла серьезная стычка с Гудовичем по делу тамбовского купца Бородина. Этот купец при поставке кирпича обманул казну, а потом еще добился винного откупа на таких условиях, что казна неминуемо теряла полмиллиона рублей. До Державина дошло также, что Бородин собирается учинить еще одно мошенничество — ложно объявить о банкротстве. Гавриил Романович мириться с этим не мог. Он наложил арест на имущество купца Бородина. Генерал-губернатор Гудович встал на защиту купца и направил в сенат рапорт о его самоуправстве. Там генерал-прокурор Вяземский, казалось, только этого и ждал. Он дал делу ход, и на Державина был наложен штраф 17 тысяч рублей.

Не успело закончиться это дело, как возникло новое. В конце марта 1788 года в Тамбовскую губернию приехал комиссионер Гарденин, которому главнокомандующий Потёмкин, в связи с войной с Турцией, поручил закупить провиант для армии. Губернская казенная палата, в соответствии с сенатским указом, обязана была снабдить его деньгами для этой цели «без задержания». Однако вице-губернатор, в ведении которого находилась казенная палата, отказался выдать деньги, ссылаясь на их отсутствие, после чего сразу же уехал якобы на осмотр липецкого винокуренного завода. Поскольку невыполнение сенатского указа грозило губернатору неприятностями, Державин вызвал к себе казенных дел стряпчего и велел ему подать ведомость о том, какая сумма находится в наличии и куда какие суммы истрачены. Вскоре стряпчий вернулся и сказал, что ему эту ведомость без разрешения вице-губернатора не дают. Гавриил Романович разгорячился. Он выдал ордер на освидетельствование казны. Проверка выявила многочисленные нарушения: более 150 тысяч рублей «валялись» вовсе без всякой записи, из которых вице-губернатор раздавал деньги бесконтрольно, кому хотел; провиантские деньги в сумме около 200 тысяч рублей оказались не высланными по месту их ассигнования. Таким образом, Державин обнаружил денег гораздо более той суммы, которая требовалась. Одновременно вскрылась и недостача 500 тысяч рублей казенных денег. Документы были в беспорядке. Все результаты проверки были записаны, как и положено, в журнал, в котором расписались Державин, губернский и уездный стряпчие и другие присутствовавшие при этом лица. О результатах он сообщил генерал-губернатору Гудовичу и информировал сенат.

Вскоре до Державина дошло сообщение, что казенная палата была необоснованно оклеветана перед сенатом, о чем она послала свой рапорт генерал-прокурору Вяземскому. Гавриил Романович вызвал к себе губернского прокурора и спросил, правда ли, что казенная палата сделала определение в опровержение донесения губернатора. Прокурор это подтвердил. Державин спросил прокурора: «Для чего вы не соблюли свою должность, в учреждении вам предписанную, где вам велено доносить губернскому правлению о всех происшествиях? Видя и пропуская определение казенной палаты, не донесли правлению, которое могло принять меры и открыть истину?» Эти вопросы привели прокурора в замешательство, и он не знал, что отвечать. Тогда Державин сказал, что если прокурор не исполнит своей должности, то он донесет обо всех беззакониях прямо императрице. Прокурор на другой день официально подал рапорт губернскому правлению об определении казенной палаты. Это дало основание губернатору пригласить председателей палат. При них он собрал чиновников, бывших при освидетельствовании казны, которые подтвердили все выявленные при ревизии недостатки.

Вся эта история вывела из себя генерал-губернатора Гудовича, который написал жалобу в сенат о том, что Державин грубит ему, не исполняет его указаний и т. п. Сенат потребовал от губернатора объяснения. Не успел он ответить, как в сенат поступила очередная жалоба Гудовича. Это дало основание недругам поэта обвинить его в том, что он игнорирует сенат и не дает ответ на указ.

Петербургские друзья Державина, зная все перипетии его борьбы с Гудовичем, предлагали ему остерегаться и не горячиться. На это поэт в одном из писем ответил им: «Иногда не безнужно иметь и врагов, чтобы лучше не сбиваться с пути законов».

Императрице Екатерине II был представлен доклад с обоснованием вины Державина. В нем отмечалось, что он «дерзновенно отвергает должное повиновение» власти начальства и «развращает дело службы». Предлагалось отдать его под суд сената. Императрица этот доклад не утвердила. Тогда Гудович обратился к Безбородко с сообщением о новых оскорблениях, якобы нанесенных ему Державиным. Он просил «удалить» его из губернии. Только после этого Екатерина II утвердила сенатский указ об увольнении Державина с должности губернатора и об отдаче его под суд.

Так бывший тамбовский губернатор попал под суд. Вынесение решения затянулось на полгода. В июне 1789 года был оглашен приговор. В нем говорилось:

«1) Из всех присланных генерал-губернатором на Державина жалоб и из ответов сего последнего, не меньше, как и из обстоятельств самого дела, ничего другого не установлено, кроме личных их оного против другого неудовольствий, чрез что Державин лишился своего места, а тем самым и все личные неудовольствия между тем и другим кончились;

2) что кроме личного неудовольствия генерал-губернатора, из всего вышеизъясненного, никакого, впрочем, злоупотребления и как казенному интересу упущения, так и частным лицам со стороны Державина притеснения не последовало и ни от кого никаких на то жалоб не вышло, далее же все то предает сенат всемилостивейшему Вашего Императорского Величества благоволению».

Таким образом, Державин был фактически сенатом оправдан. Это решение подписали сенаторы И. Чернышев, П. Вырубов, П. Хитрово, П. Волконский и М. Ржевский.

Екатерина II согласилась со всеми выводами сената.

По этому поводу Державин писал 18 июля 1789 года В. В. Капнисту: «Спешу, мой любезный друг Василий Васильевич, сообщить тебе наше удовольствие. Дело мое кончено. Гудович дурак, а я умен. Ее Величество с особливым вниманием изволила рассмотреть доклад 6-го департамента о моих проступках, о которых Гудович доносил, и приказала мне чрез статс-секретаря объявить свое благоволение, точно сиими словами: „Когда сенат уже его оправдал, то могу ли я чем обвинить автора Фелицы?“, вследствие чего дело повелено считать решенным, а меня представить. Почему я в Царском ныне и был представлен; оказала мне отличное благоволение, когда пожаловала руку, то окружающим сказала: „Это мой собственный автор, которого притесняли“».

Однако никакой новой должности Державину предоставлено не было. Поэт добился еще одной аудиенции у императрицы. 1 августа 1789 года статс-секретарь Храповицкий записал: «Провел Державина в Китайскую и ждал в Лионской. „Я ему сказала, что чин чина почитает… В третьем месте не мог ужиться; надобно искать причину в себе самом. Он горячился и при мне. Пусть пишет стихи… “ Велено выдать неполученное им жалованье, а граф Безбородко прибавил в указе, чтоб и впредь производить оное до определения к месту».

Все попытки Державина вернуться на государственную службу ни к чему не приводили.

Он пытался «возмутить Китай против России…»

Оставаясь не у дел, Державин всецело посвятил себя поэзии. В этот период он создает такие произведения, как ода «На шведский мир», «Песнь лирическая Россу по взятии Измаила», начал знаменитую оду «Водопад» и др. Он активно сотрудничал в журналах. Его квартира в Петербурге, в двухэтажном флигеле на Фонтанке, становится местом притяжения талантливой творческой молодежи: сюда постоянно приходят И. И. Дмитриев, Н. М. Карамзин, А. Н. Оленин, И. С. Захаров и многие другие.

Творческие дела складывались хорошо, но Державину, с его неутомимым, зажигательным характером, этого было мало. Его кипучей натуре нужна была деятельность — он рвался на службу. Но три года ему не предлагали никакого места, даже пустячного, хотя он и пытался повлиять на Екатерину II через ее фаворитов, в частности, молодого Платона Зубова. Наконец помог случай. В конце 1791 года Екатерина II узнала, что 2-й департамент сената допускает перенос нерешенных дел из одной губернии в другую. Ей это показалось незаконным, и она предложила П. А. Зубову тщательно во всем разобраться. Тот не знал, как приступить к делу. Наконец, как бы невзначай, он поинтересовался этим вопросом у Державина. Поэт, хорошо знавший законы, в частности, учреждение о губерниях, сразу же сказал, что передача не решенного губернским правлением или палатой дела в другую губернию запрещена. «Да и нужды в том нет, — добавил он, — ибо всякий недовольный имеет право передать свое дело по апелляции вплоть до сената. А передача дел из губернии в губернию делается только с целью, чтобы его еще более запутать».

Зубов молча выслушал Гаврилу Романовича и сразу же перевел разговор на другую тему.

В то время, в связи с болезнью генерал-прокурора Вяземского, его должность исправлял обер-прокурор Фёдор Михайлович Колокольцев. Вскоре после состоявшегося разговора Зубова с Державиным Екатерина II, встретив во дворце Колокольцева, гневно набросилась на него со словами: как он смеет коверкать ее законы. Перепуганный обер-прокурор только и смог сказать, что он ничего не знает.

«Как не знаешь? — грозно спросила императрица. — Я усмотрела из мемории, что переводятся у вас в сенате во Втором департаменте, где вы обер-прокурором, нерешенные дела из одной губернии в другую; а именно — следственное дело помещика Ярославова передано из Ярославской губернии в Нижегородскую; и в учреждении моем запрещено; для чего это?»

Колокольцев только и смог сказать, что таких дел много. Екатерина II приказала ему немедленно подать ей список переведенных дел.

В тот же день Зубов объявил Державину, что императрица назначает его своим статс-секретарем. 12 декабря 1791 года последовал указ: «Всемилостивейше повелеваем действительному статскому советнику Гавриилу Державину быть при нас у принятия прошений».

Державину представилась возможность, как он писал впоследствии в своем знаменитом стихотворении «Памятник», «истину царям с улыбкой говорить». Однако вскоре он убедился, что истина как таковая менее всего нужна была державной монархине.

Гавриил Романович стал одним из восьми секретарей императрицы. Во дворце он занял комнату рядом с кабинетом Храповицкого, с которым был особенно дружен.

В первый же день Екатерина передала Державину рапорт обер-прокурора Колокольцева и представленную им выписку из дел, переданных из одной губернии в другую, и предложила дать заключение о законности принятых решений. На следующий день Державин представил свои замечания, и императрица распорядилась написать указ сенату с выговором за несоблюдение законов, что и было им исполнено. После этого проект указа она направила в Императорский совет. Там сочли нужным получить «ответы» от лиц, допустивших отступления от законов: генерал-прокурора Вяземского, обер-прокурора Колокольцева, а также обер-секретарей Цызырева и Ананьевского. Вяземский сослался на свою болезнь; Колокольцев признавал свою вину и просил о милосердии; обер-секретари оправдывались всяческими «канцелярскими оборотами». Выслушав ответы, Екатерина II так и не приняла окончательного решения и проект указа положила под сукно.

Державин готовил для Екатерины II еженедельные доклады по сенатским приговорам. Дела изучал всегда скрупулезно и основательно, так что никакого отступления от закона, частенько тогда практиковавшегося, не пропускал. Его замечания часто шли вразрез с мнением генерал-прокурора, да и самой императрицы. Своей правдивостью он наскучил Екатерине II, и она предложила ему сообщать свои замечания непосредственно обер-прокурорам сената. Однако заключения по серьезным делам ей приходилось выслушивать лично.

Одно дело Гавриил Романович докладывал императрице в течение нескольких месяцев. Это было запутанное и многотомное дело Иркутского генерал-губернатора Якоби, обвиненного сенатом, с подачи генерал-прокурора Вяземского, «в намерении возмутить Китай против России», возникшее еще в 1784 году. Оно тянулось в течение семи лет, и один только сенатский экстракт, то есть изложение дела, состоял из трех тысяч листов. Державин долго и тщательно изучал дело, а потом составил по нему три заключения: пространное — на двести пятьдесят листов, короткое — на пятнадцати и кратчайшее — всего на двух листах. Суть их была в одном — Якоби невиновен.

Екатерина II, выслушав кратчайшее заключение, никакого решения не приняла, а предложила Державину прочитать весь сенатский экстракт, выделив два послеобеденных часа. Чтение заняло четыре месяца (с мая по август), а потом еще продолжалось с перерывами до ноября 1792 года. Выслушав все дело, Екатерина II согласилась с заключением Державина. Был подготовлен проект указа, который императрица предложила своему статс-секретарю Безбородко показать начальнику рекетмейстерской конторы, принимавшей жалобы на действия коллегий, Терскому и начальнику Тайной экспедиции Шешковскому «для опробации». Безбородко посчитал низким для себя просмотренный им указ представлять кому бы то ни было, тем более Шешковскому, которого он не мог терпеть. Он предложил сделать это Державину. Тот посчитал, что «честолюбивые перекоры» неуместны, когда речь идет об оправдании обвиняемых, и показал проект указа Терскому и Шешковскому. Последний был «блюстителем», то есть при слушании дела следил за правильностью вынесения решения, и, по словам Державина, находился «в отличной доверенности у императрицы и у Вяземского». Шешковский, приняв на себя «важный, таинственный и грозный тон», начал придираться к мелочам и говорить, что в указе «не соблюдена должная справедливость». Державин на это сказал: «Слушай, Степан Иванович, ты меня не собьешь с пути мнимою тобою чрезвычайною к тебе доверенностью императрицы и будто она желает по известным тебе одному причинам осудить невиновного. Нет, ты лучше мне скажи, какую ты и от кого имел власть выставлять своею рукою примечания, которые на деле видны, осуждающие строже, нежели существо дела и законы, обвиняемого, и тем, совращая сенаторов с стези истинной, замешал так дело, что несколько лет им занимались и поднесли к императрице нерешенным». Шешковский, по словам Державина, «затрясся, побледнел и замолчал». Потом согласился с проектом указа об оправдании Якоби.

Гавриилу Романовичу приходилось заниматься и другими сложными делами, в частности, делом банкира Сутерланда, бывшего посредником правительства при заключении заграничных займов, растратившего два с половиной миллиона государственных средств. Когда вскрылась растрата, Сутерланд отравился. В ходе следствия, которым руководил Державин, оказалось, что сотни тысяч рублей Сутерланд раздавал под расписки, а то и вовсе на слово, таким приближенным к императрице вельможам, как Потёмкин, Вяземский, Безбородко, и даже великому князю Павлу Петровичу, что вызвало особый гнев Екатерины II.

Державин настаивал, чтобы дело передали в суд. Однако императрица приказала самый большой долг, восемьсот тысяч рублей, принадлежащий Потёмкину, отнести за счет государства, сославшись на то, что у него были «расходы по службе». Остальные деньги она приказала частично взыскать, частично списать.

Занимаясь делом откупщика Логинова, бравшего за взятки в государственном казначействе огромные суммы денег в долг, Гавриил Романович добился вынесения сенатом приговора о взыскании с него двух миллионов рублей.

Державин, не дававший спуску казнокрадам и взяточникам, заслужил у Екатерины II репутацию «жестокосердного следователя».

Познакомившийся с ним в этот период Дмитрий Борисович Мертваго, впоследствии генерал-провиантмейстер, автор интересных «Записок», так характеризует Державина: «День ото дня делаясь знакомее с этим человеком, достойным всяческого почтения, и бывая с ним часто по нескольку часов наедине, я наслаждался умными его рассуждениями, клонящими к добру, восхищался его доверенностью и был счастлив знаками его ко мне дружества».

В сентябре 1792 года Державин был награжден орденом Святого Владимира 2-й степени, чином тайного советника и назначен сенатором, с повелением присутствовать как в общем собрании, так и в только что открытой Межевой экспедиции. И почти сразу же начались его столкновения с высокопоставленными чиновниками, а также с генерал-прокурором.

Позднее в «Записках» Гавриил Романович писал об этом периоде: «Когда господа обер-прокуроры, желая иногда сбить сенаторов с правого пути, вмешивались в их рассуждения и наклоняли мысли на ту сторону, куда им хотелось, то он, невзирая ни на какие лица и обстоятельства, сажал их на места, говоря, чтоб они изволили молчать и не мешали рассуждать сенаторам; а когда придет их время, то бы они представляли свои возражения, и ежели они явятся согласными справедливости и законам, тогда уважены будут… Он имел сшибки не только с обер-секретарями, обер-прокурорами, но и с генерал-прокурорами, а именно — с графом Самойловым, а при Павле — с князем Куракиным».

Многим это не нравилось. Справедливость и законность Державин отстаивал с такой горячностью и напором, что вызвал неудовольствие остальных сенаторов, жаловавшихся императрице на то, что с ним «присутствовать не можно».

В январе 1794 года он был назначен президентом Коммерц-коллегии, некогда могучей организации. Теперь же, после передачи многих торговых и таможенных дел губернским казенным палатам, функции ее были существенно ограничены. Державин и на этом посту принялся рьяно искоренять злоупотребления и контрабанду. Это не понравилось Екатерине II, которая через генерал-прокурора Самойлова передала ему устный приказ никакими делами впредь не заниматься, а считаться президентом коллегии, «ни во что не вмешиваясь». Увидев подвох, просил дать письменный указ об этом. Поскольку такого указа не последовало, он подал прошение об отставке, но она принята не была.

По указанию императрицы Державин был включен в комиссию по расследованию злоупотреблений и хищений в Заемном банке, где обнаружилась недостача шестисот тысяч рублей. Председателем комиссии был поставлен директор банка, давнишний недруг поэта, П. В. Завадовский. Кассир Кельберг был арестован. Вскоре выяснилось, что Завадовский знал о хищении и, более того, увез из банка к себе домой два больших сундука. Надо было допрашивать самого председателя комиссии, но на это никто не решился. Материалы следствия передали в сенат, где дело «замазали». Расследование было объявлено неполным; Кельберга и других мелких чиновников все же осудили, а Завадовский вообще вышел сухим из воды.

Пятнадцатого июля 1794 года Гавриила Романовича постигло тяжелое горе — умерла его жена Екатерина Яковлевна. Поэт горько оплакивал свою незабвенную Плениру. Он долго был «погружен в совершенную горесть и отчаяние» и писал тогда И. И. Дмитриеву: «Теперь для меня сей свет совершенная пустыня».

В 1795 году Державин вступил в новый брак — с девицей Дарьей Алексеевной Дьяковой, Миленой, как любил называть ее поэт. С ней он прожил до конца своих дней.

Когда на престол вступил император Павел I, Гавриил Романович был назначен правителем канцелярии Императорского совета, однако не прошло и месяца, как 22 ноября 1796 года поступил новый указ: «Тайный советник Гаврило Державин, определенный правителем канцелярии Совета нашего, за непристойный ответ, им пред нами учиненный, отсылается к прежнему месту». «Непристойный ответ» заключался в том, что Державин посмел спросить Павла I, кем он должен быть в Совете — присутствующим или только начальником канцелярии.

Несколько лет пробыл сенатором, а с 1800 года должности, которые он занимал, стали чередоваться как в калейдоскопе. 2 апреля 1800 года, продолжая оставаться в сенате, был назначен присутствующим в Комиссии законов. В июне послан уполномоченным по борьбе с голодом в Белоруссию, получив после возвращения чин действительного тайного советника и почетный командорский крест Мальтийского ордена.

30 августа назначен президентом Коммерц-коллегии, а 22 ноября — государственным казначеем. На другой день — членом Императорского совета. В конце ноября переведен из Межевого в 1-й департамент сената.

Державин всегда пользовался репутацией честного, справедливого и неподкупного человека. Поэтому неслучайно к нему часто обращались с просьбами участвовать в третейском суде. На этом поприще он разобрал сотни дел. Среди них были сложные и запутанные, в которых речь шла о миллионных состояниях. Кроме того, поэт с присущим ему бескорыстием осуществлял несколько опек и попечительств, например, в отношении графа Чернышева, князя Гагарина и др.

Двенадцатого марта 1801 года вступивший на престол император Александр I уволил Державина от всех должностей, оставив только в сенате. По поручению императора Гавриил Романович расследовал злоупотребления, допущенные Калужским губернатором Д. А. Лопухиным, который вел распутную жизнь, пьянствовал, брал взятки. Державин сумел доказать полторы сотни преступлений, совершенных Лопухиным. Собранные материалы представил императору. Однако обладавшему обширными связями Лопухину удалось выпутаться, и, по выражению Державина, «правда оказалась в затмении». Лопухин был отстранен только от должности губернатора.

В своих «Записках» Державин с горечью отмечал: «С сожалением и стыдом признаться должен, что никто ни о чем касательно общего блага Отечества, кроме своих собственных польз и роскоши, не пекся; одумаются ли правительствующие головы и приложат ли всевозможное истинное попечение о должном во всех частях правления порядка и непоколебимости Отечества…»

«По стезе правды и законов»

Приступая к реорганизации Правительствующего сената и системы управления, император Александр I поручил подготовить соответствующие проекты. Возникало много вопросов: какими функциями наделить сенат, восстанавливать ли в прежних правах коллегии, власть которых при Екатерине II почти целиком перешла к палатам и губернским правлениям, или же заменить их министерствами с единоличным управлением?

Негласный (неофициальный) комитет, куда входили П. А. Строганов, В. П. Кочубей, А. Чарторыский и Н. Н. Новосильцев, настаивал на создании министерства, сенат предлагал наделить лишь судебными функциями.

Д. П. Трощинский отстаивал коллегии. Платон Зубов считал необходимым преобразовать сенат в Законодательное собрание.

Подготовил свой проект преобразований высших органов государства и Г. Р. Державин.

Сенат он считал нужным разделить на две части: правительствующую и судебную. Правительствующий, по его мнению, должен был делиться на исполнительный, благочиния, казенное управление и финансы. Судебный — на гражданский, уголовный, межевой департаменты. Сенат должен обладать властью административной и судебной и быть только «охранителем законов». Министров Державин предлагал поставить во главе департаментов, с тем, чтобы они «не иначе были, как опекуны только и надзиратели за успешным течением дел и понудители оных, имеющие власть предлагать только своему департаменту и по утверждении его входить с докладами к Императорскому Величеству и ничего сами вновь постановляющего или решительного не делать».

По его проекту министры были не только ответственны перед сенатом, но и даже работали бы под прямым его надзором.

Этот проект понравился императору, но одобрен им не был. За свой труд Державин получил орден Святого Александра Невского.

Восьмого сентября 1802 года к Гавриилу Романовичу приехал Новосильцев с предложением Александра I занять пост министра юстиции и генерал-прокурора. Поэт согласился.

Вместе с ним министрами были назначены: иностранных дел — А. Р. Воронцов; военных дел — С. К. Вязмитинов; морских дел — Н. С. Мордвинов; финансов — А. В. Васильев; просвещения — П. В. Завадовский; коммерции — Н. И. Румянцев; внутренних дел — В. П. Кочубей.

Девятого сентября 1802 года у государственного канцлера, министра иностранных дел Воронцова собрались на первое заседание все вновь назначенные министры для обсуждения вопроса о порядке занятий их в Комитете министров. По некоторым вопросам Державин проявил инициативу. Так, он предложил приступить к немедленному составлению инструкции для министров, вполне обоснованно полагая, что в противном случае каждый из них будет постоянно вторгаться в область ведения другого. Это предложение встретило категорическое возражение со стороны всех остальных членов Комитета.

На другой день все министры собрались вновь, но уже в присутствии императора. Державин вновь поставил тот же вопрос — об инструкциях для министров. При этом он заявил, что сам лично будет руководствоваться в своей деятельности инструкцией генерал-прокурора. А для того чтобы предупредить вторжение прокуроров в неподведомственные им дела, он намерен дать на места надлежащие указания. Александр I с этим согласился.

Циркулярный ордер, подготовленный Державиным, был послан прокурорам 26 сентября 1802 года. В нем он предписывал своим подчиненным, что они, усмотрев в присутственных местах «положение не согласное законам, относящееся ко вреду службы, а паче к ущербу интересам Императорского Величества, или отягощению народному», должны, не останавливая исполнение, «немедленно с приличностию напомянуть о сем Губернскому правлению» и донести ему лично. Если какое-либо распоряжение или определение присутственного места, противоречащее закону, последовало по предложению министра, губернский прокурор обязан был «донести обстоятельно» генерал-прокурору «с первою почтою». О всех выявленных нарушениях законов, по которым состоялось исполнение и «отвратить беспорядка, вреда и убытка было бы уже не можно», прокурор обязывался доносить генерал-прокурору по «истечении каждой трети года». В этом ордере Державин вменял в обязанность прокурорам, чтобы они, кроме ведомостей «именных по делам и перечневых о колодниках» доставляли каждый месяц «по делам следственным и уголовным ведомость с примечанием, по какому случаю и поводу, в каком месте дело началось, когда и как решилось», как содержатся «находящиеся под стражею преступники», «имеют ли тюрьмы необходимые к человеческой жизни выгоды» и тому подобное. При расследовании преступлений они должны были наблюдать, «не происходит ли где кому пристрастных допросов, бесчеловечных истязаний и притеснений всякого рода на обвинение невинности». С другой стороны — следить, нет ли «упущения и послабления преступлениям, а наипаче сокрытия нестерпимых злодеяний». Прокурор обязан был добиться приведения следствия «в надлежащую ясность, точность» и окончания его с «совершенным беспристрастием». Когда «следствия кончены и преступления открыты, — писал Гавриил Романович, — то предлежит тщательному бдению вашему смотреть за правосудием». Далее он предлагал прокурорам оставить «всю не столь нужную переписку», а сообщать ему только по «достойным предметам». В заключение он писал, что о «похвальном служении» прокуроров, которые «рачением, благоразумием и деятельностью» оправдают «законом возложенное» на них доверие, он будет «свидетельствовать, где надлежит». Одновременно предупреждал, что за всякий «беспорядок, злоупотребление и упущение» каждый из прокуроров даст ответ «без малейшего» с его стороны «послабления». По предложению Державина этот ордер был направлен сенатом во все присутственные места с тем, чтобы они «доставляли» прокурорам все необходимые сведения и «не препятствовали им иметь наблюдение за порядком и благоуспешностию в производстве дел».

С первых дней службы в должности министра Державин повел борьбу с беззаконием, произволом, превышением власти, взяточничеством.

В «Записках» он писал, что отправлял службу «со всем усердием, честностию, всевозможным прилежанием и бескорыстием» и всегда шел «по стезе правды и законов, несмотря ни на какие сильные лица и противные против него партии».

На этой почве начались столкновения с вельможами, в том числе и с коллегами-министрами. Так, по закону, введенному еще Петром I, сенат мог распорядиться казной в сумме не свыше 10 тысяч рублей, а министры вообще должны были предварительно получить согласие сената. Однако некоторые министры, пользуясь близостью к императору, заключали контракты, не обращаясь в сенат, на миллионы рублей. Затем добивались утверждения их императором. По словам Державина, министры «тащили казну всякий по своему желанию». Министр юстиции решил положить этому конец.

И с поднятым забралом он бросился в бой. Как ни странно, решительный протест генерал-прокурора против таких разорительных для государства действий министров не нашел поддержки у императора. У министров же вызвал только озлобление. Державин понимал, что наживает себе только врагов. Поэтому, докладывая дела императору, он не раз напоминал ему о том, что, защищая законность, он много себе «наделал новых злодеев» и что они «не преминут его всячески очернивать и приводить к нему в немилость».

На это Александр I, мягко улыбаясь, обычно говорил, чтобы он исправлял свою должность, не боясь никого, по законам, а он его «не выдаст».

Однако на деле все происходило иначе. Беспрестанные столкновения с сановниками приводили к тому, что, как писал Державин, он стал скоро «приходить у императора в остуду, а у министров во вражду».

Не все гладко было и в отношениях его с сенатом. Здесь тоже приходилось бороться жестко и бескомпромиссно, чтобы отстоять законность. Одно из наиболее серьезных столкновений с сенатом произошло по следующему поводу. В Манифесте о вольности дворянства (1762 год) и в Жалованной грамоте дворянам (1785 год) было установлено, что дворяне, не выслужившие офицерского чина, не могли выходить в отставку до истечения 12 лет действительной службы. Закон в этой части дворяне часто нарушали. Многие, едва поступив в полк, заявляли об отставке. По докладу военного министра Вязмитинова состоялось Высочайшее повеление о восстановлении закона в части службы дворян «в полной силе».

Когда указ отослали для исполнения, один из сенаторов, Потоцкий, признавая его унизительным и крайне стеснительным для дворян, представил записку, в которой доказывал необходимость ходатайствовать перед императором об его отмене. Возмущенный этим Державин во время доклада дела Александру I стал объяснять вредность высказанных Потоцким мыслей и необоснованность вмешательства его в оконченное уже дело. Но император прервал генерал-прокурора словами: «Сенат это рассудит, а я не мешаюсь».

Во время слушания записки Потоцкого в сенате возникли столь бурные прения, что Державину как генерал-прокурору для восстановления порядка пришлось ударить по столу молотком, к которому со дня смерти Петра I никто не прикасался.

В этой борьбе, разыгравшейся на почве дворянских привилегий, генерал-прокурор одержал победу, но его энергичный, даже резкий образ действий во время слушания дела в сенате вызвал осуждение не только в правительственных кругах, но и среди многих дворян. Дело дошло до того, что на улицах Москвы выставлялись испачканные грязью бюсты Державина.

Министр юстиции отстаивал свои взгляды даже тогда, когда сознавал, что идет вразрез с волею императора. Он не стеснялся открыто выражать свое несочувствие многим преобразованиям, открыто порицал молодых советников Александра I. Сам он писал: «Держась сильно справедливости, не отступал от нее ни на черту, даже в угодность самого императора».

Об этом свидетельствует такой случай. В Нижнем Новгороде некий чиновник уголовной палаты был задержан полицией за ссору на улице. Дело передали губернатору, который приказал наказать его палками. Председатель уголовной палаты вступился за арестованного, заявив губернатору, что обвиняемый, в случае если он действительно совершил проступок, может быть наказан не иначе, как по приговору суда. Раздраженный заступничеством председателя, губернатор пожаловался на него министру внутренних дел Кочубею. Тот без всякого расследования доложил об этом императору и испросил высочайшего повеления на «отрешение» председателя палаты от должности. Это возмутило Державина, так как председатели палат были подчинены ему, а не министру внутренних дел. Более того, внимательно ознакомившись с делом, он вообще не усмотрел никакой вины председателя, так как распоряжение губернатора было явно незаконным. Об этом он доложил Александру I, и тот с ним согласился. Однако через несколько дней все же дал указание Гавриилу Романовичу подготовить указ об освобождении председателя уголовной палаты от должности. Попытки министра юстиции отстоять справедливость ни к чему не привели. Указ был подписан императором. Когда же указ этот поступил к Державину, тот отказался его контрассигновать, то есть визировать, отослав для этой цели к министру внутренних дел Кочубею, узнав об этом, Александр I изорвал свой указ, но все же дал устное указание уволить председателя палаты.

В «Записках» Гавриил Романович писал о том, что он отказывался контрассигновать и такие подписанные Александром I указы, как указ о вольных хлебопашцах, об учреждении опеки над имением графа Сологуба и др.

На посту министра юстиции и генерал-прокурора Державин пробыл только один год. Ежедневно с утра до вечера он посвящал все свое время исключительно исполнению разнообразных служебных обязанностей: поездкам во дворец с всеподданнейшими докладами, участию в заседаниях сената и Комитета министров, «объяснениям» с обер-прокурорами, приему посетителей и т. п. Усердие и служебное рвение его были необычайны. Он ездил, например, в сенат даже в воскресные и праздничные дни, чтобы посмотреть целые кипы бумаг и написать по ним заключение.

В декабре 1802 года Гавриил Романович составил для себя жесткий график работы, не предусматривавший даже выходных дней, отводивший на отдых лишь несколько часов в сутки. Вот как он планировал свою работу. В воскресенье с 10 часов утра, поездка во дворец к императору с «мемориями и докладами». Понедельник — в 11 часов во дворец для участия в Совете. Вторник — с 9 часов утра поездка во дворец к императору с докладами, а после обеда на заседание Комитета министров. Среда с 7 часов утра до 10 — совещание с обер-прокурорами по подготовке важнейших меморий, после этого поездка в сенат «по разным департаментам по случаю какой-либо надобности». Четверг — с 8 часов утра до 12 — прием и выслушивание посетителей, дача им «отзывов». Пятница с 7 часов утра до 10 — занятия с обер-прокурорами, после этого поездка в сенат, в общее собрание. После обеда, с 6 часов — во дворец для участия в Комитете министров. Суббота с 8 часов утра до 12 — прием и выслушивание посетителей.

Кроме этого, Державин предусматривал в воскресенье, понедельник, среду, четверг и субботу после обеда, с 6 часов до 10 вечера, заниматься с секретарями, читать почту и другие бумаги, выслушивать и подписывать заготовленные для внесения в Комитет министров или сенат документы.

«Наконец, каждый день поутру, с пяти до семи, отмечает он, — заниматься домашними и опекунскими делами, и ввечеру с 10 до 11 часов — беседою приятелей, и в сей последний час запирать ворота и никого не принимать, разве по экстренной какой нужде или по присылке от императора, для чего в какое бы то ни было время камердинер должен меня разбудить».

За непродолжительное время ему удалось осуществить ряд важных мероприятий. В частности, он организовал консультацию (совещание) обер-прокуроров, которая, несколько видоизменившись, существовала до Октябрьской революции.

Двадцать первого октября 1802 года император Александр I утвердил его доклад об организации консультаций (совещаний) обер-прокуроров по наиболее сложным делам, по которым не было единства сенаторов. В докладе генерал-прокурор писал, что консультация нужна, чтобы, «обсудив дело по прямому существу его и по точному смыслу законов, обер-прокуроры сделали общее заключение». Затем «на основании общей обер-прокуроров консультации» он стал бы «соглашать разные мнения» на общем собрании Правительствующего сената.

Новшество было воспринято неоднозначно. Например, сенатор И. В. Лопухин писал, что введение консультаций делает Державину честь.

Министр внутренних дел Кочубей осуждал их. Он писал по этому поводу Воронцову: «Генерал-прокурор желает советоваться с юрисконсультами, и жаль, что он слишком мало с ними советовался. Но ежеминутно выставлять консультацию и ссылаться на нее, это похоже на уловку. Генерал-прокурор сам за себя несет ответственность, как и все мы. Унас нет консультации, и ради чего же будет вешать бедных юрисконсультов за глупости, которые сам делает».

Вскоре совещания расширились, и на них стали приглашать трех юрисконсультов. Преемники Державина эти консультации сохранили. Они оставались в министерстве юстиции вплоть до Октябрьской революции, сделавшись правильно организованным учреждением. Они состояли из определенного числа членов, обязанных письменно излагать свои заключения.

Гавриил Романович добился сокращения канцелярского делопроизводства в сенате, что значительно ускорило движение сенатских дел. Он утвердил правила внутреннего распорядка, так называемое «Учреждение департамента министра юстиции или генерал-прокурора», в котором четко был зафиксирован порядок прохождения дел.

Министр юстиции добился принятия указа «О судимых в уголовных палатах за преступление должностей чиновниках», согласно которому осужденные чиновники получили право в течение двух недель обжаловать приговоры судебных палат. В случае отклонения их жалобы «примечания» чиновников отсылались вместе с делом на ревизию в сенат. Это правило, по его мнению, необходимо было для того, чтобы чиновникам, «иногда сверх меры их вин утесненным от губернских начальников», предоставить способ для оправдания.

Державин предложил также принять указ о взяточничестве с тем, чтобы «различить зловредного лихоимца от принимателя из крайней нужды какой-либо безделки», а кроме того, не подвергать «единой строгой участи как тех, которые берут взятки, так и тех, которые, по необходимости иногда, чтобы избавиться от несносной волокиты и притеснения в производстве, дают подарки».

Генерал-прокурор пытался противодействовать приему на службу в высшие государственные органы лиц по «проискам, взяткам и рекомендациям». С этой целью он добился принятия указа о том, чтобы на высокие должности отбирались лучшие чиновники из губерний. Однако практически этот закон не исполнялся.

Гавриил Романович лично разработал проект закона о третейском совестном суде, над которым трудился очень долго и упорно. Он обобщил богатый опыт зарубежного третейского судопроизводства. Свой проект посылал «на отзыв» и для «примечания» известным юристам. Александру I проект этого закона понравился, но он так и не был тогда принят.

Исполняя должность министра юстиции и генерал-прокурора, Державин, по его словам, старался не допускать «утеснения сильной стороне людей бессильных».

Вот как отзывался о своем начальнике обер-прокурор сената князь А. Н. Голицын: «В минуту желчи гений блестел в его глазах; тогда с необыкновенной проницательностью он охватывал предмет; ум его был вообще положителен, но тяжел; память и изучение законов редкая; но он облекал их в формальности до педантизма, которым он всем надоедал. Олицетворенную честность и правдивость его мало оценивали, потому что о житейском такте он и не догадывался, хотя всю службу почти был близок ко Двору».

Многим же сановным лицам Державин с его честностью был попросту непонятен. Княгиня Дашкова, например, писала: «Здесь очень смеются над нападками, с которыми Державин выступил против министров и сенаторов своим лживым докладом». По ее мнению, доклады Державина «неприятно поразили всех московских сенаторов».

Гавриил Романович подбирал себе толковых, талантливых сотрудников. 19 июля 1803 года обер-прокурором 3-го департамента сената был назначен тридцатилетний Дмитрий Осипович Баранов, окончивший Московский благородный пансион, а потом служивший в Семеновском полку. Он активно занимался литературной деятельностью, писал стихи, элегии, сатиры, басни, эпиграммы, сотрудничал в ряде журналов. В 1830-е годы был хорошо знаком с Пушкиным. За время работы в сенате он совершил несколько успешных инспекционных поездок. Репутация его как честного человека и чиновника была очень высока.

Чиновником по особым поручениям при Державине служил 23-летний Константин Васильевич Злобин, отличавшийся «большой образованностью». Он поддерживал связи с кругом быстро восходившего по службе М. М. Сперанского, активно занимался литературой. Злобин восхищался поэзий Державина и после отставки в 1805 году продолжал поддерживать с ним связь, посылал на отзыв свои стихи. Обосновавшись в Поволжье, он занимается своим большим хозяйством, делает ряд щедрых пожертвований и даже открыл на свои средства пансион для 20 учеников.

В начале октября 1803 года Александр I неожиданно не принял с докладом Державина, приказав сказать, что ему недосуг. На следующий день император прислал министру юстиции письмо, в котором, «оказывая ему удовольствие свое за отправление его должности», просил освободить место министра юстиции и остаться только в сенате и Совете присутствующим.

Гавриил Романович написал Александру I письмо, в котором напомнил о своей 40-летней службе, отметив, что он «при бабке его и при родителе всегда был недоброхотами за правду и истинную к ним приверженность притесняем». В заключение он писал, что «ежели такой юстиц-министр, который следует законам и справедливости, не угоден, то чтоб отпустил его с честью… ибо он не признает себя виновным или прослужившимся».

Александр I принял Державина и на прямой вопрос генерал-прокурора, за что он его увольняет, ответил: «Ты очень ревностно служишь». «А как так, государь, — ответил Державин, — то я иначе служить не могу. Простите».

Восьмого октября 1803 года император подписал указ, которым Державин был уволен со службы с пожалованием ему 10 тысяч рублей ежегодного пансиона. Сорокалетняя служба Державина на военном и государственном поприще завершилась.

Его недруги ликовали. Появились пасквили и эпиграммы, вроде следующей: «Ну-ка, брат, певец Фелицы, на свободе от трудов и в отставке от юстицы наполняй бюро стихов. Для поэзьи ты способен, мастер в ней играть умом, но за то стал неугоден ты министерским пером…»

Завадовский писал в то время Воронцову: «Общее возрадование, что князь Лопухин переменил Державина! Не дай Бог, чтоб когда-нибудь в министерстве очутился подобный поэт».

«Отставной служивый»

Выйдя в отставку, Державин всецело занялся литературным трудом, изданием своих сочинений. Зимнее время он проводил в Петербурге, а на все лето отправлялся в Званку — свое имение на берегу Волхова, верстах в пятидесяти пяти от Новгорода.

Державин писал лирические стихотворения, драматические произведения: «Добрыня», «Пожарский, или Освобождение Москвы»; трагедии: «Ирод и Мариамна», «Евпраксия», «Темный»; комические оперы: «Дурочка умнее умных», «Рудокопы»; работал над сборником афоризмов «Мысли мои», философско-политическими статьями, переводил.

Новые произведения не оказывали уже на современников такого сильного воздействия, как его оды. Мерзляков, например, называл их «развалинами Державина».

В 1804 году Державин писал Капнисту: «Скажу вам о себе: я очень доволен, что сложил с себя иго должности, которое меня так угнетало, что я был три раза очень болен».

Казалось, что государственные дела, которыми он с таким рвением и такой горячностью занимался долгое время, его уже не интересуют. Но это было не совсем так. Державин называл себя «отставным служивым» и считал обязанным изредка напоминать о себе. В 1807 году он написал две записки императору Александру I, в которых прозорливо усмотрел опасность для России со стороны Наполеона и предлагал меры по «укрощению наглости французов», вступивших в Пруссию, и как «оборонить Россию от нападения Бонапарта». Об этом же он говорил с Александром I и на их личной встрече. Император выслушал его благосклонно, но вскоре заметно охладел и к самому поэту, и к его идеям.

Державин был все такой же неудержимый борец за справедливость, что и ранее. Встречавшийся с ним в первые годы после отставки литератор С. П. Жихарев (впоследствии Московский губернский прокурор и обер-прокурор сената) писал: «С именем Державина соединено было все в моем понятии, все, что составляет достоинство человека: вера в Бога, честь, правда, любовь к ближнему, преданность к государю и Отечеству, высокий талант и труд бескорыстный… Это не человек, а воплощенная доброта, но чуть только коснется до его слуха какая несправедливость и оказанное кому притеснение или, напротив, какой-нибудь подвиг человеколюбия и доброе дело — тотчас оживится, глаза засверкают, и поэт превращается в оратора, поборника правды…»

Державин считал себя обязанным заступаться за невинно осужденных, обиженных, угнетенных людей. Он одаривал нищих и дворовых деньгами, покупал для неимущих крестьян коров и лошадей, давал им хлеб, строил им новые избы. У себя на Званке он завел больницу для крестьян и даже выслушивал отчеты врача, являвшегося к нему ежедневно.

С. П. Жихарев в «Записках современника» приводит такой случай. 17 февраля 1807 года, в воскресенье, Державин был на литературном вечере, который организовал сенатор И. С. Захаров. На вечере присутствовало много знатных людей Петербурга: сенаторы, обер-прокуроры, камергеры. За столом Державин не преминул обратиться к обер-прокурору Г. Г. Политковскому:

«Да за что же, Гавриил Герасимович, вы мучите человека? Вот я сейчас просил Дмитрия Ивановича (сенатор Резанов. — Авт.) и князя (С. И. Салагов. — Авт.) о скорейшем окончании дела этого несчастного Ананьевского; они ссылаются на вас, что вы предложили потребовать еще какие-то новые от палаты справки, но ведь справки были давно собраны все; если же нет, то зачем не потребовали их прежде и в свое время?»

Политковский стал, извиняясь, уверять, что это дело скоро будет окончено.

«Конечно, будет! — сказал Державин. — Но покамест он и с детьми может умереть с голоду».

«Мне стало понятно, — пишет С. П. Жихарев, — отчего многие не любят Державина».

Д. Б. Мертваго, о котором мы уже упоминали, как-то раз говорил С. Т. Аксакову, что Державин «честный чиновник и добрейший человек, и все, что говорят против него дурного, — выдумка подлых клеветников и завистников».

А говорили в то время в окружении императора о Державине, действительно, много и злобно.

С. Т. Аксаков, автор знаменитых книг «Семейная хроника», «Детские годы Багрова-внука», и сам вскоре убедился в правдивости слов Мертваго. В молодости он был блестящим декламатором од и стихов Державина. Познакомиться лично с «певцом Фелицы» ему удалось в 1815 году. После первой встречи Державин часто и охотно приглашал к себе С. Т. Аксакова, чтобы, как он выражался, «послушать себя».

В своих «Воспоминаниях» Аксаков писал о поэте: «Благородный и прямой характер Державина был так открыт, так определен, так известен, что в нем никто не ошибался; все, кто писали о нем, — писали очень верно. Можно себе представить, что в молодости его горячность и вспыльчивость были еще сильнее и что живость вовлекла его в опрометчивые речи и неосторожные поступки. Сколько я мог заметить, он не научился еще, несмотря на семидесятитрехлетнюю опытность, владеть своими чувствами и скрывать от других сердечное волнение. Нетерпеливость, как мне кажется, была главным свойством его нрава; и я думаю, что она много наделала ему неприятностных хлопот в житейском быту и даже мешала вырабатывать гладкость и правильность языка в стихах».

В 1808 году вышли первые четыре тома сочинений Державина; в 1809–1810 годах он диктовал свои «Объяснения на сочинения Державина», представляющие по существу его автобиографию.

В 1812–1813 годах, в разгар Отечественной войны, он работал над «Записками», в которых подробно рассказал о своей служебной деятельности.

Гавриил Романович Державин скончался 8 июля 1816 года в своем имении Званка. Похоронен в Хутынском монастыре, недалеко от Новгорода. Спустя двадцать шесть лет там же была погребена его жена, Дарья Алексеевна.

Вот таким был этот человечище — Гавриил Романович Державин. Очень деятельный, горячо болеющий за свое Отечество. Не боящийся рисковать, отстаивать свое мнение, принимать решения с опасными для себя последствиями. И что особая редкость для российской истории — отстаивающий не самовольство и ухарство, а уважение к правде и закону, который должен быть для всех одинаково строг и одинаково же милостив. Для нынешнего времени крайне необходимая вещь…

1973–2016

«Служба — это не богадельня!», или «Глава партии самодуров»

День 21 октября 1862 года выдался в Петербурге зябким и туманным. Поэтому уж больно подозрительными показались городовому неожиданно ожившие улицы и переулки, прилегающие к Министерству юстиции Российской империи. И больше всего удивило стража порядка, что встретившиеся ему небольшие группы прохожих были в необычно приподнятом настроении, о чем-то живо обменивались мнениями и почти все стремились в трактиры. Опытным взглядом по вицмундирам городовой сразу признал в них чиновников Министерства юстиции, чему еще больше удивился, хорошо зная царящие там порядки. Зайдя в один из трактиров, он спросил у полового:

— Кузьмич, что это за гульба у вас тут неурочная?

— Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство, все обойдется без драк и поножовщины. Нынче бывшие панинские у нас веселятся.

— Отчего «бывшие», и почему они в такую рань собрались? — удивился городовой.

— От радости, ваше превосходительство, — улыбаясь во весь рот, поведал половой. — Министра ихнего, графа Панина, государь император вчера уволить изволил. Вот и пьет народ, как на празднике.

— Наслышан о нем, наслышан, — покачал головой городовой. — Мой сват в Полтаве товарищем прокурора служит. Рассказывал о нем. Суров, говорил, очень суров. Ну, по такому случаю и мне надо бы рюмочку пропустить…

К своему назначению товарищем министра юстиции, состоявшему ся в апреле 1832 года, граф Виктор Никитич Панин отнесся ответственно. Взяв отпуск, уехал в свое подмосковное имение Марфино и основательно проштудировал весь многотомный Свод законов Российской империи, выучив наизусть многие уголовные и гражданские законодательные акты. Через несколько лет Панин вступил в управление Министерством юстиции, а затем был утвержден в должности министра юстиции и генерал-прокурора.

Возглавив это ведомство, Виктор Никитич сразу же столкнулся с многочисленными трудностями. О том, что происходило в дореформенном суде, можно судить по следующим случаям.

Однажды Панин направил строгое предписание председателю Уголовной палаты, где оказался «завал» арестантских дел. Вскоре после этого в Петербург явился председатель и с ликующим видом отрапортовал министру, что все дела решены.

— Как же вы это сделали в столь короткий срок? изумился Панин.

— Я, ваше сиятельство, воспользовался особым случаем, — бодро ответил судейский.

— Это каким же? — спросил министр.

— В нашем губернском остроге содержится несколько весьма опытных чиновников, — начал председатель. — Вот я и раздал им все нерешенные дела. Они мне живо написали все, что нужно.

Виктор Никитич лишь всплеснул руками и вышел из приемной комнаты, не зная даже, что сказать ретивому чиновнику.

Когда в начале 1840-х годов некоторые судебные места Петербурга были обревизованы, открылась вопиющая картина беспорядков и злоупотреблений. Государственный совет, где Панин сделал доклад по результатам проверки, вынужден был напомнить министру юстиции, что он является еще и генерал-прокурором, и предложил потребовать от подчиненных ему прокуроров «употребить должные настояния к предупреждению беспорядков». А Николай I, узнав результаты ревизии, сказал Панину:

— Неслыханный срам. Беспечность ближнего начальства неимоверна и ничем не извинительна. Мне стыдно и прискорбно, что подобный беспорядок существовать мог почти перед моими глазами и мне оставался неизвестным.

После этого министр принял решение обревизовать все присутственные места. Проверку в Петербурге он проводил лично, а в центральных губерниях поручил это сделать своему заместителю Василию Шереметеву. К проверкам были подключены обер-прокуроры сената и губернские прокуроры. Во многих отчетах указывалось, что «произвол и небрежение правосудия достигли неимоверной степени».

Ревизия показала, что судебная система Российской империи нуждается в кардинальной реформе. Однако Виктор Никитич был консервативным министром, да и в условиях николаевского режима о реформах можно было лишь мечтать. Только после вступления на престол Александра II о судебной реформе заговорили в полный голос. Что же касается Панина, то при нем тоже проходили преобразования, но в основном следственных органов.

Виктор Никитич был строг и требователен. Работалось с ним исключительно тяжело, особенно людям с независимыми взглядами. По отзывам современников, он «в служебных отношениях являлся совершенным деспотом». Аристократ по происхождению, граф свысока смотрел на тех, кто не принадлежал к высшему свету. Если первые десять лет своего руководства министерством он еще как-то общался с подчиненными и принимал от них доклады, то впоследствии создал вокруг себя «искусственно замкнутую сферу», осуществляя все контакты исключительно через директора департамента. Некоторые чиновники ни разу не видели его в глаза. Не был он знаком и с большинством губернских прокуроров, в то же время он с уважением относился к тем сотрудникам, которые работали в министерстве не один десяток лет.

Высочайшие указания министр выполнял «буквально и без рассуждений». Этого же требовал и от подчиненных, и в отношении своих приказов. Более всего он любил «безоглядную покорность» и соблюдение служебной тайны. Причем тайну делал даже из простой командировки: чиновника министерства или обер-прокурора мог направить в поездку, предупредив об этом и сформулировав задачу лишь за несколько часов до отъезда. При нем каждый сотрудник принимал присягу не только при назначении на должность, но даже при производстве в очередной чин. Если граф Панин поручал кому-либо задание, то требовал исполнения, не считаясь ни с чем и не принимая во внимание никакие личные обстоятельства, будь то болезнь самого исполнителя или его близких. На все возражения он обычно отвечал:

— Служба — это не богадельня!

Давая поручение, Виктор Никитич всегда исходил из того, что любое сложное дело можно выполнить за две недели. Поскольку же распоряжения чаще всего отдавались не лично им, а через директора департамента Михаила Ивановича Топильского, то они, будучи недостаточно ясными и четкими, зачастую ставили исполнителя в тупик. Топильский, передавая поручение в самых общих чертах, обычно говорил:

— А уж там как надо сделать, придумайте сами.

Уточнить же что-либо у министра никто не решался. Данное раз поручение или написанную им резолюцию Панин никогда не менял, считая, что этим бы «умалил достоинство своего звания».

Дело доходило до абсурда.

Однажды начальник одного из отделений министерства подал Панину рапорт о предоставлении ему длительного (на четыре месяца) отпуска из-за тяжелой болезни. Министр написал: «Разрешить отпуск…», но ошибочно указал фамилию другого сотрудника министерства. Обескураженный чиновник, которому не нужен был отпуск (к тому же оплачивался всего один месяц), попросил Топильского доложить о допущенной ошибке Панину. Директор департамента отказался это сделать, заявив, что граф менять резолюцию не будет. Из этого нелепого положения вышли следующим образом. Чиновник, чья фамилия была указана ошибочно, вынужден был все же уйти в отпуск, но через некоторое время представил рапорт о том, что он, «получив облегчение от болезни», возвращается к выполнению своих обязанностей. А начальник отделения, которому отпуск был необходим, вынужден был подать новый рапорт.

В другой раз потребовалось выдать некоторую сумму денег чиновнику Деноткину. На рапорте Панин написал: «Выдать деньги г. Демонтовичу в сумме 1500 рублей». Когда о допущенной ошибке решились доложить Панину, тот к своей резолюции приписал следующую фразу: «…с тем, чтобы он передал их г. Деноткину».

Сотрудники, работавшие вместе с Виктором Никитичем, отмечали, что на его письменном столе среди бумаг царил такой беспорядок, что пролежавший там несколько дней документ невозможно было найти. Случалось, что после долгих поисков директор департамента Топильский, вхожий в кабинет графа в любое время, слезно просил того или иного человека вновь представить то, что было написано ранее.

Однажды такая неразбериха едва не стоила карьеры исполнительному чиновнику. Один из начальников отделения лично (что было крайне редко) доложил Панину о каком-то деле и оставил на подпись весьма срочный и важный документ. Спустя дня два министр вызвал к себе этого начальника и строго спросил его, почему он не исполнил приказания и не дал на подпись документ. Последний объяснил, что требуемую бумагу он представил еще несколько дней назад и назвал точную дату. Панин резко сказал, что не помнит такого случая и документа не видал. Начальник, набравшись смелости, еще раз заявил — документ отдал лично в руки графу.

Виктор Никитич встал из-за стола и, выходя из кабинета, сухо сказал:

— Раз вы утверждаете, что документ мне передан, предоставляю вам возможность самому отыскать его на моем письменном столе.

Растерявшийся начальник отделения стал лихорадочно перебирать на столе бумаги, но требуемого документа как не бывало.

— Нашли? — входя в кабинет, спросил Панин.

— Нет, ваше сиятельство, — уныло ответил чиновник.

Выпроводив из кабинета незадачливого сотрудника, министр пригласил к себе Матвея Михайловича Карниолин-Пинского, в подчинении которого работал провинившийся, и приказал немедленно его уволить.

Матвей Михайлович, как человек не чуждый справедливости и сострадания, хорошо знавший честность и порядочность своего подчиненного, не стал торопиться с исполнением указания графа. Но Панин не забыл этот случай и через некоторое время спросил Карниолин-Пинского, почему еще нет рапорта об увольнении начальника отделения. И дал ему один день для подготовки проекта соответствующего приказа.

Скрепя сердце, Матвей Михайлович вынужден был подчиниться. Однако накануне того дня, когда он должен был идти к министру, камердинер графа, прибираясь в его кабинете, увидел завалившуюся за спинку кресла какую-то бумагу. Как человек аккуратный, он, в отсутствие Панина, отнес ее директору департамента. Это оказался тот самый документ, о передаче которого министру говорил начальник отделения. При первой же возможности Карниолин-Пинский пришел к министру юстиции и доложил о подготовленном им проекте приказа об увольнении чиновника, но при этом добавил, что документ нашелся-таки в кабинете графа. Виктор Никитич удивился и сказал:

— Припоминаю, Матвей Михайлович, припоминаю. В тот день я возвратился домой поздно, около двух часов пополуночи, но прошел в свой кабинет и сел читать бумаги. Вероятно, утомившись, я задремал в кресле, и эта бумага выскользнула у меня из рук.

Граф Панин немного помолчал и, не чувствуя никаких угрызений совести, строго добавил:

— Ну что ж, я рад, что этот случай избавляет начальника отделения от законной ответственности.

Впредь ему надо быть осмотрительнее с такими важными документами.

Графа Панина современники оценивали по-разному. Резко отрицательно о нем отзывались демократически настроенные деятели России. В то же время многие отмечали его высокую образованность и эрудицию, широкий кругозор, профессионализм. Виктор Никитич обладал чарующим красноречием, сосредоточенностью мысли и ясностью того, о чем хотел говорить, голос у него был басистый, внушительный, речь плавная. Он хорошо знал некоторые древние и многие европейские языки. Был членом нескольких императорских обществ, в частности: Географического, Археологического, Истории и древностей. Интересовался литературой и даже писал сам. Особым успехом в те годы пользовался его труд о княжне Таракановой, вышедший в свет в 1867 году.

Князь П. В. Долгоруков, одно время претендовавший на пост министра внутренних дел, писал о Панине: «…с подчиненными и низшими — горд, недоступен, тяжел, крут и резок; с равными — тяжел, неприятен и лукав, а перед временщиками — невзирая на свой трехаршинный рост — вертляв, как собачонка. Это человек широкого образования, большой энергии и ума замечательного, но с ним часто бывают затмения, и ему то и дело изменяет здравый смысл. Он настоящий глава партии самодуров России».

1973

«Хорош прокурор!» Первые политические процессы

После обнародования Манифеста 19 февраля 1861 года об освобождении крестьян от крепостной зависимости в Российской империи резко обострилась политическая ситуация. Волнения, начавшиеся в низах еще накануне издания Манифеста, не только не прекратились, но еще более нарастали. Они широко поддерживались революционными демократами, которые рассчитывали приблизить «аграрную революцию». В эти же годы разрасталось национально-освободительное движение в Польше, Литве, Белоруссии. Серьезно беспокоили правительство становившиеся все более массовыми студенческие выступления. В Россию проникали из-за границы запрещенные издания, широко распространялись листовки, прокламации и воззвания.

В борьбе с революционно-освободительным движением правительство Александра II не могло опираться только на Третье отделение. В отличие от царствования Николая I, в орбиту борьбы с политическими преступниками все более вовлекались министерство юстиции и органы прокуратуры. В мае 1862 года с высочайшего соизволения была учреждена Следственная комиссия по делам о распространении революционных воззваний. Ее возглавил А. Ф. Голицын, которого А. И. Герцен за жестокость к политическим противникам назвал «отборнейшим инквизитором». В Комиссию входили представители министерства внутренних дел, военного министерства, Третьего отделения, С.-Петербургского военного губернатора, столичный обер-полицмейстер. От министерства юстиции туда был отправлен обер-прокурор 4-го департамента Правительствующего сената М. Ф. Гедда. Комиссия начала свою работу довольно интенсивно. Только за первые четыре месяца своего существования она рассмотрела материалы в отношении 112 человек. Дела, законченные Комиссией, подлежали рассмотрению в судах в первую очередь, «дабы виновные получили следующее им по закону наказание сколь возможно скорее». С 1864 года Комиссию возглавил П. П. Ланской. Всего за девять лет существования она рассмотрела материалы на трех тысяч человек, в том числе расследовала дела Н. Г. Чернышевского, Н. В. Шелгунова, Д. И. Писарева и многих других революционных демократов.

Первым политическим процессом царствования Александра II стал процесс над известным поэтом и публицистом Михаилом Ларионовичем Михайловым. В брошюре «На смерть Михайлова», вышедшей в Женеве в 1865 году, неизвестный автор писал: «Суд Михайлова — первый шаг правительства Александра II на том пути бесстыдства, на котором очень скоро потом оно достигло столь замечательной степени совершенства». Михайлов родился в 1829 году. Поступив в Петербургский университет, он знакомится и близко сходится с Н. Г. Чернышевским. В эти же годы он пишет замечательные стихи, выступает с публицистическими статьями, приобретая все большую и большую известность. Весной 1861 года его друг Н. В. Шелгунов (при участии Михайлова) сочинил резкую прокламацию «К молодому поколению», в которой молодежь призывалась на борьбу с самодержавием. Михайлов принял деятельное участие в ее распространении. Вследствие предательства Всеволода Костомарова, он в сентябре 1861 года был арестован. После непродолжительного следствия его предали суду. Вскоре был вынесен приговор.

Михайлов был лишен всех прав состояния и приговорен к каторжным работам на рудниках на 12 лет и 6 месяцев. Александр II сократил срок каторжных работ до 6 лет. После унизительной процедуры «гражданской казни», состоявшейся 14 декабря 1861 года, поэт был отправлен в Сибирь.

Насколько гуманно местные власти, в том числе и губернский прокурор, относились к первым политическим преступникам, свидетельствует дело, которое по поручению Александра II расследовал генерал-майор Сколков, когда до Петербурга дошли слухи о «послаблении» Михайлову в Тобольске. В документах, в частности, отмечается, что с Михайлова, без согласования с Петербургом, сняли кандалы, в тюремный замок к нему могли приходить все желающие, а сам он часто свободно выпускался из тюрьмы и даже приглашался на обеды в дома высокопоставленных чиновников. Все это не могло не насторожить центральные власти, и Сколков немедленно был отправлен в Тобольск для проведения строгого следствия.

В процессе расследования были официально допрошены Тобольский губернатор Виноградский, вице-губернатор Соколов, прокурор Жемчужников, смотритель тюремного замка Казаков и полицмейстер Квичинский. Жемчужников, в частности, рассказал, что он видел Михайлова и других политических преступников раскованными, но «заковать же их не мог приказать, потому что на основании законов лица привилегированного состояния освобождаются от оков». Он считал, что действия его были бы более противоправными, если бы он приказал заковать Михайлова вновь. Прокурор признался, что один раз он брал поэта к себе обедать с той целью, чтобы «дать ему возможность при его сильной болезни воспользоваться нормальной пищей, и разрешения на это ни у кого не спрашивал. Разговора с ним ни о чем противозаконном не имел, а говорил только о своих племянниках, которых Михайлов знал давно». Жемчужников сказал далее, что сочувствия к Михайлову как к государственному преступнику не имел, а сочувствовал ему как «человеку несчастному и больному». Потом заметил, что он не предполагал, чтобы «правительство, вверив ему должность прокурора, усомнилось в его преданности и чистоте действий». На реплику Сколкова о том, что нет законов, которые дозволяли бы выпускать из тюрьмы пересыльных арестантов, прокурор ответил, что «если закон чего не запрещает, то, значит, дозволяет».

Во время следствия стало известно, что Жемчужников также сердечно относился и к другим политическим преступникам, прибывшим в Тобольск вслед за Михайловым, в частности, к В. А. Обручеву.

Десятого января 1863 года Сколков представил императору рапорт о результатах следствия. В нем он писал о том, что поводом к «послаблению» Михайлову было мнение губернатора Виноградского и прокурора Жемчужникова, что преступники дворянского происхождения за первое совершенное преступление наложению оков не подвергаются. Написал он подробно и о том, что Михайлова принимали у себя дома прокурор Жемчужников, председатель губернского суда Андронников и другие высокопоставленные чиновники. Рассерженный император распорядился отдать под суд прокурора Жемчужникова и других должностных лиц Тобольской губернии. Против фамилии «Жемчужников» Александр II начертал: «Хорош прокурор!»

1984

«Покуситься на жизнь государя»

Четвертого апреля 1866 года в Петербурге произошло событие, всколыхнувшее всю Россию. В самом центре столицы, у решетки Летнего сада, неизвестный молодой человек, стоявший в толпе, стрелял в императора Александра II. В самый последний момент, находившийся рядом с ним крестьянин Комиссаров толкнул покушавшегося под локоть, и пуля пролетела мимо «августейшего монарха», не причинив ему вреда. Стрелявшего немедленно схватили. Пришедший в себя император даже спросил его, кто он и за что покушается «на его дни». Молодой человек сказал, что он русский, а стрелял из-за того, что «царь, обещав вольность крестьянам, обманул их». Террориста доставили в Третье отделение, где подвергли интенсивному допросу. Вскоре выяснилось, что покушался на императора двадцатипятилетний студент Московского университета Дмитрий Владимирович Каракозов, происходивший из мелкопоместных дворян Саратовской губернии. Было установлено также, что он принадлежал к московскому ишутинскому кружку, входил в состав так называемой «Политической организации» и был членом общества «Ад». Все члены этих организаций были оппозиционно, даже враждебно настроены в отношении царского правительства. После допроса Каракозова дело о нем передали в Следственную комиссию П. П. Ланского. Комиссия приступила к расследованию, однако уже через несколько дней Александр II, обеспокоенный ее пассивностью, сместил Ланского с поста председателя, заменив его М. Н. Муравьёвым, имевшим прозвище «вешатель» за жестокое подавление национально-освободительного движения в Литве. По предложению Муравьёва обновили и членов комиссии. В нее вошли столичный обер-полицмейстер Ф. Ф. Трепов, подполковник П. А. Черевин, капитан лейб-гвардии Семеновского полка А. Н. Никифораки, жандармский подполковник А. М. Лосев, генерал-адъютант Шварц и некоторые другие. К комиссии прикрепили еще пятерых гвардейских офицеров, которые также считались ее членами. Муравьёв предложил образовать особую комиссию и в Москве, под председательством генерал-губернатора, с целью «обнаружения обществ, кружков и лиц, имеющих связь с пропагандистами».

Деятельность комиссии сразу же приняла широкий размах. Только в течение апреля 1866 года было произведено 450 обысков и привлечено «к следствию» около 1200 человек. Аресту подвергались все подозрительные лица: члены студенческих и просветительских кружков, учащиеся воскресных школ, а также вообще все «сомнительные» и «неблагонадежные» лица. Член комиссии Черевин впоследствии вспоминал: «Число арестованных ежедневно увеличивалось, и не было физической возможности с успехом продолжать расспросы, несмотря на то, что мы безвыездно пребывали с 10 ч. утра до 3–4 ч. ночи в Третьем отделении… Комиссия занималась до 2–3 ч. ночи, после чего по заведенному порядку мы отправлялись на обыски и аресты, так как Муравьёв не доверял, и совершенно справедливо, полиции. Возвращались мы около 5–7 ч. утра, а в 10 ч. собиралась уже комиссия».

В своей работе комиссия соблюдала исключительную секретность. Результаты ее деятельности были собраны в 8 томах дела и 9 томах приложений (всего около 6 тысяч листов).

«21 июня 1866 года, когда следствие еще продолжалось, на особом совещании, проходившем под председательством князя П. П. Гагарина и генерал-прокурора Д. Н. Замятнина (одновременно был министром юстиции. — Авт.), обсуждался вопрос о порядке производства суда над Каракозовым и другими причастными к делу лицами. Хотя следствие производилось не по Судебным уставам 20 ноября 1864 года, министр юстиции Замятнин и князь Гагарин мотивированно настаивали на проведении суда по новому Уставу уголовного судопроизводства. Александр II на докладе начертал: «Исполнить по мнению кн. Гагарина и министра юстиции, но с тем, чтобы председательство в Верховном уголовном суде было возложено на вице-председателя Государственного совета». А таковым был сам князь Гагарин.

Двадцать восьмого июня был дан указ Правительствующему сенату об учреждении, на основании статьи 1062-й Устава уголовного судопроизводства, Верховного уголовного суда под председательством князя П. П. Гагарина. Членами суда стали принц П. Г. Ольденбургский, действительные тайные советники В. Н. Панин, А. Д. Бушницкий и М. М. Корниолин-Пинский и адмирал Н. Ф. Метлин. Обязанности прокурора исполнял генерал-прокурор Д. Н. Замятнин. Секретарем был назначен Я. Г. Есипович.

Заседания суда по требованию императора проходили в Петропавловской крепости, в квартире коменданта, там же, где судили ранее петрашевцев.

Председательствующий на суде князь Гагарин внес предложение о том, чтобы дело самого Каракозова и ближайших его «сообщников» суд начал рассматривать в первую очередь, не ожидая окончания следствия по всему делу. К этому времени Замятнин сумел представить обвинительные акты только в отношении 11 человек. Следствие против остальных соучастников (24 человека) еще продолжалось. Со своей стороны, Муравьёв категорически возражал против этого, считая, что надо, не мешкая, судить всех одновременно. Его позицию разделял и Александр II. Однако Гагарин проявил твердость, прямо заявив Муравьёву, что он не считает возможным беспокоить императора по вопросам, которые относятся исключительно к компетенции Верховного уголовного суда.

Десятого августа 1866 года состоялось первое распорядительное заседание суда, на котором решено было слушать дело при закрытых для публики дверях. После этого каждому из 11 подсудимых были вручены обвинительные акты, подписанные Д. Н. Замятниным.

В обвинительном акте в отношении Каракозова отмечалось, что он при образовании общества «Организация» вступил в число ее членов, а когда в среде этого общества составился особый кружок под названием «Ад», Каракозов стал и его членом. Он постоянно поддерживал в своих товарищах мысль о необходимости цареубийства и сам вызывался совершить это преступление. В середине Великого поста 1866 года Каракозов приехал в Петербург, где вел бродяжническую жизнь под именем московского мещанина Дмитрия Алексеевича Владимирова. Для сближения с рабочими и привлечения их к участию в задуманном им перевороте он разбрасывал прокламации. Двое из членов общества «Ад», Ермолов и Странден, узнав, что Каракозов в Петербурге, отправились туда за ним, опасаясь со стороны его какой-либо решительной меры. Отыскав Каракозова, они узнали о намерении его совершить цареубийство и взяли с него обещание, что он этого не сделает. На Страстной неделе Каракозов возвратился в Москву, где в понедельник, на Святой неделе, участвовал на сходке общества «Организация», а в среду вечером прибыл в Петербург. В субботу ходил в оружейный магазин Вишневского за пистолетом и пулями, но пистолета у него не купил, а купил на рынке. К этому пистолету подобрал пули у Вишневского, потом ходил за порохом в лабораторию на Выборгскую сторону и, возвратившись в Знаменскую гостиницу, зарядил пистолет. В воскресенье он пробыл целый день в гостинице и никого из знакомых не видел, а в понедельник, около четырех часов пополудни, совершил покушение на жизнь государя императора.

«По сим обстоятельствам, — отмечалось в обвинительном акте, — дворянин Дмитрий Каракозов обвиняется: 1) в покушении 4 апреля 1866 года на жизнь священной особы государя императора, что составляет преступление, предусмотренное 241 ст. Улож. о нак., и 2) в принадлежности к тайному обществу „Ад“, имевшему исключительною целью цареубийство, что составляет преступление, предусмотренное 318, 242 и 243 ст. Улож. о нак. Вследствие сего дворянин Дмитрий Каракозов предается суду Верховного уголовного суда».

Подсудимые первой группы И. А. Худяков, Н. А. Ишутин, П. Д. Ермолов, Н. П. Странден и Д. А. Юрасов обвинялись в том, что они знали о намерении Каракозова совершить цареубийство и принадлежали к революционной организации, А. А. Кобылин — в том, что знал о намерении Каракозова.

Подсудимым было предложено избрать себе адвокатов. Худяков, Ишутин, Юрасов, Загибалов воспользовались этим правом. Остальные заявили, что доверяют сделать это суду. Д. В. Каракозову был назначен адвокат А. П. Остряков. На этот процесс впервые в истории судопроизводства Российской империи был приглашен стенограф В. А. Соболевский. Восемнадцатого августа 1866 года началось слушание дела в отношении 11 подсудимых. Процедура была такова. В зал заседания вводили подсудимого, зачитывали обвинительный акт, затем допрашивались подсудимый и свидетели. Первым ввели Каракозова. После оглашения обвинительного акта председатель князь Гагарин сказал: «Каракозов обвиняется в преступлении — покушении на жизнь государя императора». Обращаясь к подсудимому, спросил: «Сознаетесь ли вы в этом преступлении?»

Каракозов ответил: «Я вашему сиятельству могу объяснить то же самое, что я объяснял уже членам комиссии, то есть, что если судить по самому факту совершившегося преступления, то, конечно, если есть факт, то есть и преступление, но если разобрать причину, откуда вытекает факт, тогда объяснится, что в самом факте нисколько нет преступления, тогда объяснится, что преступление есть следствие причин органических. Но как Верховный уголовный суд отказался истребовать свидетелей для удостоверения моего ненормального положения, то, конечно, ничего больше не остается, как признать факт преступления».

После этого ответа, по предложению князя Гагарина, было прочитано заключение из истории болезни Каракозова. Затем председатель объяснил Каракозову, что поскольку имеется заключение о «нормальности» состояния его здоровья, а «нервное, раздражительное состояние не входит в число причин невменяемости», то суд и «не обратил внимания» на его ходатайство. Каракозов продолжал настаивать на том, что «нервное состояние его было расстроено».

Заметив, что насчет нервного состояния подсудимому уже даны разъяснения, Гагарин спросил Каракозова, сознает ли он себя виновным? Каракозов сказал: «Факт преступления я сознаю, но сознаю также, что болезненное мое состояние было первой причиной, побудившей меня совершить преступление».

На вопрос Гагарина, были ли у него соучастники, Каракозов ответил: «У меня соучастники были, если соучастниками назвать тех личностей, которым я высказывал свое намерение в более или менее общих, отдаленных выражениях. Это именно Худяков и Кобылин».

Замятнин предложил Верховному уголовному суду приговорить Каракозова к лишению всех прав и смертной казни. Защитник Каракозова Остряков в своей речи просил суд сохранить жизнь своему подзащитному. После этого на вопрос князя Гагарина, обращенный к Каракозову, имеет ли он что-нибудь сказать в свое оправдание, тот ответил: «Мне нечего больше прибавить, исключая того, что всему причиною было мое болезненное состояние, в котором я находился. Я не был сумасшедшим, но был близок к сумасшествию; потом я со дня на день ожидал смерти. Вот в каком болезненном нравственном состоянии я находился. Под его влиянием я скрылся из Москвы, сначала я хотел уехать куда-нибудь, но потом я уехал в Петербург…»

Затем Замятнин произнес речь в отношении одного из основных соучастников Каракозова, двадцатипятилетнего ординатора 2-го военно-сухопутного госпиталя Александра Александровича Кобылина. Согласно обвинительному акту, Кобылин обвинялся в том, что знал о преступном намерении Каракозова «покуситься на жизнь государя императора» и способствовал его замыслу тем, что дал Каракозову яд, который тот должен был принять после покушения. Об этом Каракозов заявлял как во время следствия, так и на суде.

Кобылин категорически отвергал эти обвинения. Суд установил, что к московскому кружку Кобылин не имел никакого отношения, с Каракозовым познакомился только в Петербурге, причем последний не открыл ему настоящей своей фамилии. Ничем не подтверждался и факт передачи Кобылиным яда террористу.

Все это побудило генерал-прокурора Замятнина сказать в своей речи: «Неопределенность объяснений Каракозова, с одной стороны, а с другой, положительное возражение Кобылина приводит меня к убеждению, что Каракозов в отношении Кобылина не говорил на суде правды. По всем сим основаниям, признавая, что сделанный Каракозовым на Кобылина оговор не подтвердился, я, со своей стороны, не нахожу возможным поддерживать то обвинение, которое высказано относительно Кобылина в обвинительном акте, о чем, на основании 740-й статьи Устава уголовного судопроизводства, имею честь, по совести, заявить Верховному уголовному суду».

Приговором Верховного уголовного суда Д. В. Каракозов был приговорен к высшей мере наказания, и 3 сентября 1866 года приговор приведен в исполнение.

А. А. Кобылин судом был оправдан. После этого он уехал в Варшаву, где служил в военном госпитале. С 1870 года вновь жил в Петербурге, стал доктором медицины, дослужился до чина тайного советника. Умер он в 1924 году.

После казни Каракозова Верховный уголовный суд продолжил свои заседания в отношении второй группы подсудимых. 24 сентября суд вынес приговор, который 1 октября был оглашен.

Александр II остался недоволен приговором, считая его слишком мягким. Он даже сказал Гагарину по этому поводу: «Вы постановили такой приговор, что не оставили места моему милосердию». Тем не менее наказание части осужденным было им смягчено.

Четвертого октября 1866 года на Семеновском поле, где был повешен Каракозов, происходил обряд приведения приговора в исполнение. С Ишутиным, приговоренным к смертной казни, разыграли комедию помилования, объявив об этом в тот момент, когда на него уже был надет саван…

1975

«Торжество крамолы». Что делать и кто виноват?

День 6 декабря 1876 года был, по выражению известного русского юриста Анатолия Фёдоровича Кони, «роковым» для многих судебных деятелей, в том числе и для министра юстиции, генерал-прокурора графа Палена. Вначале в генерал-прокурорском доме случился пожар, энергично ликвидированный быстро прибывшей командой. Расчувствовавшийся граф велел выдать пожарным одну тысячу рублей серебром из скудных финансов министерства.

Но еще более мощный «пожар», на этот раз политический, вспыхнул в тот же день на площади Казанского собора. Здесь студенты и молодежь впервые открыто провели антиправительственную демонстрацию. Полиция с помощью извозчиков и приказчиков из ближайших магазинов быстро разогнала небольшую толпу «господ и девок в платках», осмелившихся даже поднять красный флаг. Были арестованы 32 человека.

Отголоски этого неординарного события прокатились не только по всей столице, но и далеко за ее пределами. Граф Пален срочно собрал совещание, пригласив своего товарища Э. В. Фриша, вице-директора департамента А. Ф. Кони, прокурора С.-Петербургской судебной палаты Э. Я. Фукса, его заместителя К. И. Поскочина и столичного градоначальника Ф. Ф. Трепова. Палена волновали вопросы: что предпринять? как доложить о происшествии императору?

Когда граф Пален спросил: «Что делать?», его товарищ Фриш сделал многозначительный жест рукой, означавший — повесить. И добавил: «Это единственное средство». Кони возмутило такое заявление. Он стал говорить о том, что революционная пропаганда впервые выходит на улицу и сохранить по отношению к ней хладнокровие и спокойную законность — значит проявить не слабость, а силу и дать камертон всем делам подобного рода. Он сказал, что происшествие представляет собой «нарушение порядка на улице», и надо предоставить возможность полиции произвести обычное расследование. Если же выявятся признаки политического преступления — передать дело жандармам.

Однако Фукс и Поскочин заявили, что жандармы уже начали дознание. К. И. Пален «поахал и поохал», назвал участников демонстрации «мошенниками» и, ни на что не решившись, распустил участников совещания. Вскоре стало ясно, что к мнению вице-директора своего департамента он не прислушался. Дознание было проведено быстро, и уже в конце декабря 1876 года 21 участник демонстрации был предан суду Особого присутствия сената. При этом граф Пален добился высочайшего повеления о направлении дела в суд без проведения предварительного следствия, что противоречило закону. А. Ф. Кони протестовал против такого нарушения, но министр настоял на своем, говоря, что «нечего этим негодяям давать гарантии двух инстанций». Тогда Кони подал ему официальный рапорт по этому вопросу. Через два дня Пален, встретив Кони, сказал ему: «Я очень вам благодарен за ваше письмо, хотя я с ним все-таки не согласился и уже вошел в сношение с шефом жандармов, но оно заставило меня еще раз обдумать вопрос — быть может, я и неправ, но я вынужден на такую меру; все эти Крахты и Гераковы (члены палат, производившие следствие по политическим делам) надоели мне ужасно, я не хочу больше иметь с ними дел, а ваше письмо я прикажу приложить к производству: пусть оно останется как след вашего протеста».

В январе следующего года пятеро подсудимых, в их числе и А. С. Боголюбов, были осуждены на каторгу, трое оправданы, а остальные отправлены в ссылку в Сибирь.

Тринадцатого июля 1877 года дом предварительного заключения, где содержались осужденные по делу о демонстрации, а также арестованные по «жихаревскому делу» посетил градоначальник Ф. Ф. Трепов, человек малообразованный, грубый и деспотичный. Ему что-то не понравилось, и он стал распекать тюремное начальство, а затем накинулся на Боголюбова, вздумавшего пререкаться с ним. Кончилось же все тем, что Трепов приказал посадить Боголюбова в карцер, а спустя несколько часов, получив предварительно разрешение графа Палена, дал указание высечь арестанта.

Эта незаконная, унизительная экзекуция вызвала возмущение не только в Петербурге, но во всей империи. В доме же предварительного заключения начался настоящий бунт. Чтобы прекратить беспорядки, администрация приняла самые жесткие меры. Арестованных хватали без всякого разбора, избивали и бросали в карцеры, где содержали в невыносимых условиях.

Узнав о случившемся, А. Ф. Кони тотчас зашел к графу Палену. Он сказал ему, что произошедшее в доме предварительного заключения не только ничем не оправданное насилие, но и грубая политическая ошибка. Министр юстиции, давая разрешение Трепову на наказание арестованного, конечно же, не думал о последствиях своих действий. Но их хорошо представлял себе его сотрудник. Кони понимал, что унизительное наказание вызовет «бесконечное ожесточение в молодежи», будет «эксплуатироваться различными агитаторами в их целях с необыкновенным усилием».

Обо всем этом он сказал министру, который на горячую речь вице-директора ответил: «Оставьте меня в покое, какое вам дело до этого. Это не касается департамента Министерства юстиции; позвольте мне действовать, как я хочу, и не подвергаться вашей критике».

Тем временем обстановка в доме предварительного заключения оставалась напряженной. Почти все арестанты подали жалобы и потребовали прибытия прокурора. Товарищ прокурора окружного суда Платонов в течение пяти дней обходил камеры и принимал жалобы. Он выявил массовые беззакония, творимые администрацией, о чем подробно донес в рапорте прокурору судебной палаты Фуксу, а последний — министру юстиции. В своем представлении Фукс писал о том, что многих заключенных «беспричинно жестоко избивали надзиратели и полицейские служители». Например, арестанту Голодшеву набросили на голову какой-то мешок, а затем били чем-то тяжелым по голове и по спине до тех пор, пока он не потерял сознание. Некоторые карцеры были превращены в настоящие «орудия пытки». Было установлено, что дворянин Дическуло в течение нескольких дней находился в карцере, устроенном для содержания (лишь на несколько часов) самых буйных заключенных. Прокурор писал: «Температура была около 35 градусов, света никакого, смрад и сырость велики… на полу нечистоты…»

Осматривавшему карцер товарищу прокурора два раза делалось дурно, так как дышать там было невозможно. Приводились и многие другие факты беззакония тюремного начальства. Фукс делал вывод о том, что «начальство дома предварительного заключения относительно содержания в нем арестантов дозволило себе такие действия, которые не разрешены законами и не могли бы быть терпимы не только в столичной тюрьме… но и ни в какой провинциальной тюрьме». По всем этим фактам было возбуждено следствие, но администрация отделалась лишь легким испугом.

Последствия событий, произошедших в доме предварительного заключения, не заставили себя ждать. 24 января 1878 года в приемной петербургского градоначальника раздался выстрел. Двадцативосьмилетняя дворянка Вера Ивановна Засулич стреляла в Ф. Ф. Трепова, причинив ему тяжелое ранение. Случилось так, что именно в этот день А. Ф. Кони вступил в исполнение новой должности — председателя С.-Петербургского окружного суда.

Несмотря на явно политическую подоплеку этого преступления, новый прокурор судебной палаты А. А. Лопухин сумел убедить графа Палена вести дело как обычное уголовное, передав по окончании на рассмотрение суда присяжных.

А. Ф. Кони писал впоследствии по этому поводу: «Всякий намек на политический характер из дела Засулич устранялся… с настойчивостью, просто странной со стороны министерства, которое еще недавно раздувало политические дела по ничтожным поводам. Я думаю, что Пален первоначально был искренне убежден в том, что тут нет политической окраски, и в этом смысле говорил с государем, но что потом, связанный этим разговором и, быть может, обманываемый Лопухиным, он уже затруднился дать делу другое направление…» Следствие было закончено быстро. Через прокурора палаты Лопухина А. Ф. Кони получил распоряжение министра юстиции назначить слушание дела на 31 марта 1878 года с участием присяжных заседателей.

Незадолго до суда граф Пален вдруг забеспокоился. Он пригласил к себе Кони и прямо спросил его, может ли он ручаться за вынесение обвинительного приговора. Тот откровенно сказал, что не может. Ответ возмутил Палена: «Не можете? Ну, так я доложу государю, что председатель не может ручаться за обвинительный приговор; я должен это доложить государю!» Кони сказал, что он также настаивает на этом. Однако такой доклад не состоялся — Пален на него не решился.

Вскоре министр юстиции Пален и прокурор судебной палаты Лопухин столкнулись и с другим препятствием — с выбором обвинителя по делу Засулич. Товарищ прокурора окружного суда В. И. Жуковский, на которого первоначально пал выбор, категорически отказался от такой «чести», сославшись на то, что выступление в суде может поставить в трудное положение его брата-эмигранта.

Сложнее было подобрать мотивы отказа другому талантливому прокурору — С. А. Андреевскому. Получив соответствующее поручение, прокурор спросил, может ли он в своей речи признать действия Трепова неправильными? Ему дали ясно понять, что не может. Тогда Андреевский заявил, что вынужден отказаться от участия в деле Засулич, так как не может «громить ее и умалчивать о действиях Трепова».

Граф Пален был вне себя от гнева и почти открыто грозился расправиться с непокорными прокурорами. Лопухин остановил свой выбор на товарище прокурора окружного суда К. И. Кесселе, обвинителе довольно слабом.

Защиту В. И. Засулич принял на себя присяжный поверенный П. А. Александров, незадолго до того оставивший прокурорскую трибуну.

Накануне процесса министр юстиции еще раз встретился с А. Ф. Кони. «Ну, Анатолий Фёдорович, — начал он, — теперь все зависит от вас, от вашего умения и красноречия». На это Кони резонно заметил, что «умение председателя состоит в беспристрастном соблюдении законов, а красноречивым он быть не должен, ибо существенные признаки резюме — бесстрастие и спокойствие».

Граф Пален намекнул, что Кони мог бы повлиять на присяжных, которые «сделают все, что он скажет». Анатолий Фёдорович опять возразил, заметив, что «влиять на присяжных должны стороны», это их «законная роль». Тогда министр, хитро подмигнув, сказал: «Знаете что? Дайте мне кассационный повод на случай оправдания». На такое предложение Кони с присущим ему достоинством ответил: «Ошибки возможны и, вероятно, будут, но делать их сознательно я не стану, считаю это совершенно не согласным с достоинством судьи».

Сам граф Пален на суд не пошел, но его ежечасно информировали о том, как проходит процесс. Складывался же он явно не в пользу обвинения. После непродолжительного совещания присяжные заседатели полностью оправдали В. И. Засулич.

А. Ф. Кони так описывает это событие: «Тому, кто не был свидетелем, нельзя себе представить ни взрыва звуков, покрывших голос старшины, ни того движения, которое, как электрический толчок, пронеслось по всей зале. Крики несдержанной радости, истерические рыдания, отчаянные аплодисменты, топот ног, возгласы: „Браво! Ура! Молодцы! Вера! Верочка! Верочка!“ — все слилось в один треск, и стон, и вопль. Многие крестились; в верхнем, более демократическом отделении для публики обнимались; даже в местах за судьями усерднейшим образом хлопали…»

А вот как описывал свои впечатления от процесса начальник дома предварительного заключения Фёдоров: «Я слышал многих защитников, но никто из них не говорил так сильно, убедительно как Александров, защитник Засулич. Впервые тогда я слышал на суде взрыв аплодисментов, не только со стороны обыкновенных смертных, переполнивших зал и хоры, но и среди лиц, сидевших за судейским креслом, из которых на многих виднелись звезды».

Власти были шокированы приговором. По выражению князя В. П. Мещерского, оправдание Засулич происходило как будто в каком-то «ужасном, кошмарном сне», когда «никто не мог понять, как могло состояться в зале суда самодержавной империи такое страшное глумление над государственными высшими слугами и столь наглое торжество крамолы».

Некий секретный агент после процесса доносил своему начальству о слухах, ходивших по Петербургу: «Многие указывают на несостоятельность нашей прокуратуры, на разнузданность защиты при слабости председателей, не умеющих руководить прениями, и на недостаточную подготовку народа к непогрешимому выполнению задачи суда присяжных».

Встретив А. Ф. Кони после суда, граф Пален смог только заметить: «Ну вот, видите, каковы они, ваши присяжные! Ну, уж пусть теперь не взыщут, пусть не взыщут!» В тот же день министр юстиции дал распоряжение на имя прокурора С.-Петербургской судебной палаты Лопухина: «Государь император 31 сего марта Высочайше повелеть соизволил дочь отставного капитана девицу Веру Ивановну Засулич взять под стражу и содержать ее в доме предварительного заключения впредь до особого распоряжения. Прошу ваше превосходительство сделать распоряжение о немедленном приведении такой Высочайшей воли в исполнение». Арестовать Засулич властям не удалось. Она надежно укрылась у своих товарищей, а затем эмигрировала.

Вскоре после окончания процесса началась самая настоящая травля А. Ф. Кони. Через несколько дней после суда Пален пригласил его к себе, говорил с ним раздраженно, упрекал в «вопиющем нарушении обязанностей», в «оправдательном резюме» и т. п. В заключение сказал: «Уполномочьте меня доложить государю, что вы считаете себя виновным в оправдании Засулич и, сознавая свою вину, просите об увольнении от должности председателя». Кони ответил, что он «не согласен ни на какие компромиссы».

Товарищи прокурора Жуковский и Андреевский, отказавшиеся поддерживать обвинение по делу Засулич, были немедленно уволены со службы.

Обстановка, сложившаяся после оправдания Засулич, обсуждалась в Совете министров, проходившем под председательством Александра II. На нем граф Пален по существу отдал Кони «на растерзание без малейшей попытки сказать хоть слово в разъяснение роли председателя на суде присяжных». Он лишь заявил, что «не отвечает за своих судей». Затем он внес даже предложение «взвалить дела подобного рода» на военные суды, но Совет министров отказался от такого шага.

Министр П. А. Валуев также пытался доказать, что Кони — главный виновник оправдания Засулич. Единственным человеком, не разделявшим поспешных обвинений против Кони, был военный министр Д. А. Милютин.

Уволить А. Ф. Кони, пользовавшегося правом несменяемости, не решились. Однако судьба графа Палена была фактически предрешена. Государственный секретарь Е. А. Перетц утверждал, что Александр II сказал великому князю Константину Николаевичу, что Пален «увольняется за небрежное ведение дела В. Засулич». А. Ф. Кони описывает отставку графа Палена несколько иначе: «Конец министерства Палена наступил вскоре. Государственный совет согласился с его проектом об ограничении компетенции присяжных, но отверг проект о подчинении адвокатуры, причем ему пришлось выслушать немало неприятных вещей. Тогда в нем проснулось чувство собственного достоинства, временно заглушенное желанием удержать портфель, и он совершил то, что для русского министра было равносильно подвигу: подал в отставку».

Некоторые сотрудники министерства, возмущенные расправой с товарищами прокурора Жуковским и Андреевским, хотели демонстративно уехать с «прощального приема», устроенного графом, но Кони с трудом уговорил их «остаться отдать последний долг сошедшему со сцены с редким достоинством министру». Прощание было холодное, граф Пален что-то говорил о «смутном времени».

В 1912 году А. Ф. Кони в последний раз встретился с бывшим министром юстиции. Граф Пален рассказал ему много интересного о закулисной стороне событий, свидетелями и участниками которых они были. Потом неожиданно спросил: «Вы меня простили?» На недоумение, выраженное собеседником, продолжал: «Нет, вы отлично меня понимаете: я столько причинил вам неприятностей, даже горя, я отравил столько лет вашей жизни… но простите меня, старика, я не понимал вас тогда, я многого тогда не понимал; теперь я понял, я теперь другой человек, но поздно».

Заканчивая разговор, граф Пален сказал: «Ну как я рад, как рад, у меня камнем на сердце лежало сознание, что я был несправедлив по отношению к вам и причинил вам столько незаслуженных огорчений». На прощание он крепко пожал А. Ф. Кони руку. А через несколько дней граф Пален умер…

1978

«Когда люди плачут — Желябовы смеются». Судебный процесс «с запахом динамита»

В конце XIX века резко начала обостряться обстановка. Одно за другим следовали покушения на императора Александра II. Правительство в борьбе с «крамолой» все чаще и чаще прибегало к военным судам и внесудебным способам расправы. Кровавое противостояние революционеров и правительства все усиливалось. Только в течение 1879–1882 годов в России было проведено 99 политических процессов, из них один слушался в Верховном уголовном суде и два: дело «1-го марта» и «20-ти».

Год 1881-й был обагрен царской кровью — «жертвою пал в Бозе почивший император Александр Николаевич».

Это был последний крупный политический процесс в России в ХIХ веке, на котором присутствовали корреспонденты, в том числе и некоторых иностранных газет. В зале судебного заседания были и художники, в частности, К. Е. Маковицкий и А. А. Несветевич, которые сделали зарисовки участников процесса.

Заседание Особого присутствия сената по делу «1-го марта» открылось 26 марта 1881 года в 11 часов дня. Председательствующим был назначен сенатор Е. Я. Фукс. Членами присутствия являлись сенаторы Н. Н. Биппен, Н. С. Писарев, И. Н. Орлов, А. И. Синицын и А. В. Белостоцкий. В число сословных представителей входили предводители дворянства граф Бобринский и барон Корф, московский городской голова Третьяков и волостной старшина Гелькер. Обязанности обер-секретаря выполнял В. В. Попов.

Суду были преданы шестеро человек, пятеро из них имели адвокатов. Софью Перовскую защищал Кедрин, Николая Кибальчича — Герард, Тимофея Михайлова — Хартулари, Николая Рысакова — Унковский и Геси Гельфман — Герке. Андрей Желябов от адвоката отказался.

Вначале обер-секретарь Попов огласил так называемое «предложение» министра юстиции Д. Н. Набокова об отнесении данного дела к ведению Особого присутствия сената. Затем началось судебное следствие. Все подсудимые, кроме Рысакова, давшего «откровенные показания», вели себя как на предварительном следствии, так и во время суда смело и независимо. Они не отрицали фактическую сторону дела и сами откровенно говорили о тех действиях, которые были указаны в обвинительном акте. Никто из них не заботился о смягчении собственной участи.

Н. В. Муравьёв, временно исполняющий должность прокурора Санкт-Петербургской судебной палаты (будущий генерал-прокурор России), произнес длинную, «лившуюся» почти пять часов, довольно страстную обвинительную речь. С точки зрения революционных демократов, его речь была «напыщенной» и «вычурненной», наполненной «небылицами». Такие отзывы сделали как сами подсудимые, так и демократические издания. Но иным в то время и не могло быть выступление прокурора по делу об убийстве императора, считавшегося, и не без оснований, реформатором. И обвинитель, и председатель суда к тому же находились под жестким прессом властей.

Впоследствии Фукс вспоминал, что во время процесса на него оказывал давление министр юстиции Набоков и другие приближенные к императору сановники. Доходило до того, что «высочайшее повеление» государя «не допускать разговоров среди подсудимых» объявлялось Фуксу через жандармского полковника. Фукс, в частности, признавал, что был далеко «не беспристрастен», когда позволял обвинителю излагать социалистическое учение «с разными передержками», но сразу же обрывал Желябова и других подсудимых, когда они разъясняли идеи своей партии. «Я находил крайне необходимым его (т. е. Муравьёва. — Авт.) остановить, — пояснял Фукс, — и, однако, не сделал этого. Прервать обвинительную речь… сделать прокурору-обвинителю как бы замечание — было свыше моих сил».

Для того чтобы читатели имели хотя бы приблизительное представление об обвинительной речи Муравьёва, приведу несколько небольших отрывков из нее.

«Судебное следствие, полное потрясающих фактов и страшных подробностей, — начал свою речь Муравьёв, — раскрыло такую порочную бездну человеческой гибели, такую ужасающую картину извращения всех человеческих чувств и инстинктов, что нам понадобится все мужество и все хладнокровие гражданина, пред которым внезапно открылась зияющая язва родины, и от которого эта родина ждет первого ближайшего спешного средства для своего исцеления. Для того чтобы произвести над подсудимыми суд справедливости и закона, нам предстоит спокойно исследовать и оценить во всей совокупности несмываемые пятна злодейски пролитой царской крови, область безумной подпольной крамолы, фанатическое исповедание убийства, всеобщего разрушения, и в этой горестной, но священной работе да поможет нам Бог».

«Когда миновали первые острые мгновения народного ужаса и печали, когда пораженная Россия опомнилась и пришла в себя, — продолжал прокурор, — ее естественною первою мыслею было: „Кто же виновники страшного дела, на кого должны пасть народные проклятия и пролитая кровь, где же цареубийцы, опозорившие свою родную страну? Россия хочет их знать и голосами всех истинных сынов своих требует им достойной кары“. И я считаю себя счастливым, что на этот грозный вопрос моей родины могу смело ответить ее суду и слушающим меня согражданам: „Вы хотите знать цареубийц? Вот они!.. “». С этими словами Муравьёв энергичным жестом руки указал на скамью подсудимых.

Вот как охарактеризовал в своей речи Муравьёв деятельность народовольцев. «Несмотря на кратковременность деятельности по исследованию настоящего дела, прокуратура имеет в настоящее время возможность… представить вам неотразимые, по ее мнению, доказательства виновности всех шестерых подсудимых, преданных вашему суду, и вместе с тем возможно полное разоблачение того, каким образом состоялся и был приведен в исполнение заговор, имевший своим последствием события 1-го марта. Кроме того, обвинение располагает важным материалом, как для характеристики каждого из подсудимых, так и для оценки и освещения некоторых особенно ярких сторон того вообще уже известного соединения подсудимых и их единомышленников… которое им угодно величать пышным названием партия, которое закон спокойно называет преступным тайным сообществом, а здравомыслящие, честные, но возмущенные русские люди зовут подпольною бандою, шайкой политических убийц… Отрицатели веры, бойцы всемирного разрушения и всеобщего, дикого безначалия, противники нравственности, беспощадные развратители молодости, всюду несут они свою страшную проповедь бунта и крови, отмечая убийствами свой отвратительный след».

В своих суждениях прокурор был очень суров по отношению к подсудимым. Он видел в них не «борцов за свободу», а «врагов отечества», с которыми надо вести беспощадную борьбу. Как юрист и исследователь он глубоко изучил историю российского революционного движения и даже подготовил в 1880 году большую работу по этой теме — «Очерк исторического развития и деятельности русской социально-революционной партии», охватившую период с 1863 по 1880 год.

Были моменты, когда прокурор был находчив и остроумен. Когда в одном месте он патетически воскликнул: «Из кровавого тумана, застилающего святыню Екатерининского канала, выступают перед нами мрачные облики цареубийц…», Желябов неожиданно громко рассмеялся. Судьи и публика оцепенели. Однако Муравьёв не растерялся. Он спокойно, но громко и отчетливо проговорил:«Когда люди плачут — Желябовы смеются».

Н. В. Муравьёв не щадил в своем выступлении даже женщин. Софью Перовскую он выставил как олицетворение безнравственности и жестокости, свойственной будто бы всем революционерам. Он говорил, что она с «циничным хладнокровием» распоряжалась «злодеянием». И никакие воспоминания детства здесь уже не имели для него значения. А ведь обвинителю было что вспомнить. Еще мальчиком, в 18561859 годах, когда его отец был губернатором в Пскове, а отец Перовской — вице-губернатором, он играл вместе с Софьей в детские игры, а однажды она вместе со своими братом и сестрой даже вытащила будущего прокурора из глубокого пруда, в котором он чуть было не утонул.

В заключение своей большой речи Муравьёв сказал: «С корнем вырвет русский народ адские плевелы из Русской земли и тесней, дружней сомкнувшись несчетным рядом благомыслящих граждан, бодро последует за своею несокрушимою, единою священной родиной, за своим ныне вступившим на царство августейшим вождем».

Прокурор внес предложение приговорить всех подсудимых к смертной казни.

Известно, что эта речь, так понравившаяся правительству, вызвала критические стрелы демократов. М. Е. Салтыков-Щедрин едко высмеял Муравьёва, выведя его в образе «надворного советника Сенички», мастера «щипать людскую корпию», хватать и судить, в своем десятом «Письме к тетеньке».

Особое присутствие Правительствующего сената приговорило всех подсудимых к повешению. Только Рысаков и Михайлов подали прошение о помиловании, которые были отклонены. Пятеро подсудимых были казнены. В отношении Гельфман, оказавшейся беременной, смертная казнь была заменена каторгой. Однако вскоре после родов она умерла в крепости…

1978

«Преступные сношения». Князь-революционер

Князь Александр Иванович Урусов был человеком высокой культуры и передовых взглядов. Он высоко ценил А. И. Герцена, дружил с А. П. Чеховым, который называл его «неотразимым диалектиком». Выдающийся юрист и судебный оратор, талантливый публицист, литературный и театральный критик, он слыл убежденным правдолюбом, считавшим, что «свыше совести человека нет силы в мире».

Родился Урусов в 1843 году в Москве, в семье полковника Ивана Александровича Урусова, который состоял на службе при генерал-губернаторе Закревском для особых поручений.

Мать его, княгиня Екатерина Ивановна, принадлежала к известному роду Нарышкиных. Александр Урусов получил хорошее домашнее воспитание. В 1861 году он успешно окончил гимназию, проявив склонность к гуманитарным наукам, после чего поступил на юридический факультет Московского университета. Родители желали видеть сына на дипломатическом поприще. Однако очень скоро грянул первый гром — Александр был исключен из университета за участие в студенческих беспорядках. Хотя он и не был столь революционизирован, как некоторые другие студенты, но тем не менее всегда выступал против произвола и беззакония. В 1862 году он повторно поступил в университет и на этот раз сумел окончить его без особых проблем.

В студенческие годы Урусов живо интересовался не только юриспруденцией. Он много и увлеченно занимался изобразительным искусством, посещал музеи, картинные галереи в России и за рубежом, куда ежегодно выезжал на летние каникулы. Тогда же стал выступать со статьями и заметками на театральные темы, некоторые из них подписывая псевдонимом «Александр Иванов». В частности, им написаны статьи: «Московский театр и г-жа Познякова», «Заметки о Московском театре», «Кончина Щепкина», «Письма о московской драматургии». Уже в этих первых работах студента четко просматривается его недюжинный публицистический талант, его сильная социальная позиция, идеи справедливости, свободы и равенства всех перед законом, то есть все те основополагающие принципы мировоззрения, которые впоследствии он отстаивал на судебной трибуне.

К карьере дипломата Александр Урусов не проявлял никакого интереса, и его отцу пришлось смириться с тем, что сын решил посвятить себя судебной деятельности.

В 1866 году Александр Иванович был зачислен кандидатом на судебные должности в Московский окружной суд, однако приличная должность по каким-то причинам ему не предоставлялась, хотя он готов был стать даже судебным следователем в провинции. В то время кандидатам на судебные должности могли поручить работу, связанную не только с выполнением следственных или прокурорских обязанностей, но и адвокатских. Вскоре Урусову как начинающему юристу доверили выступить защитником по делу некоего крестьянина Бакина, обвинявшегося в ложном доносе. Он сумел проявить напористость, изобретательность, хотя ему противостоял такой опытный прокурор, как М. Ф. Громницкий. Это небольшое дело решило его судьбу — Урусов решил стать присяжным поверенным.

В феврале 1867 года, все еще оставаясь кандидатом на судебные должности, Урусов взялся защищать крестьянку Волохову, обвинявшуюся в убийстве мужа. Подсудимая категорически отрицала свою вину. Все дело было построено на косвенных уликах, никаких прямых доказательств ее вины следствием не было собрано. Поэтому правильный и тщательный анализ косвенных доказательств имел по делу принципиальное значение. И молодой защитник превосходно справился со своей трудной задачей.

Урусов начал с того, что сказал: «Господин товарищ прокурора в своей речи сгруппировал факты таким образом, что все сомнения делаются как бы доказательствами. Он озарил таким кровавым отблеском все улики, что мне приходится сознаться, что вы, господа присяжные, должны были склониться на его сторону». Но далее Урусов постепенно и умело выбивает из обвинения все доказательства, на которые опирался прокурор.

Это дело сразу же принесло ему широкую известность. Молодой адвокат сумел доказать невиновность своей подзащитной. Вот как описывает это событие А. Ф. Кони:

«Войдя в зал судебного заседания Московского окружного суда по делу Мавры Волоховой, обвиняемой в убийстве мужа, как скромный кандидат на судебные должности, назначенный защищать, — он вышел из него, сопровождаемый слезами и восторгом слушателей и сразу повитый славой, которая затем, в течение многих лет, ему ни разу не изменила. Я был в заседании по этому делу и видел, как лямка кандидатской службы, которую был обречен тянуть Урусов, сразу преобразилась в победный лавровый венок. Несмотря на сильное обвинение, на искусно сопоставленные улики и на трудность иного объяснения убийства, чем то, которое давалось в обвинительном акте, Урусов восторжествовал на всех пунктах. Нет сомнения, что ему приходилось во время его долгой адвокатской карьеры говорить речи не менее удачные и, быть может, гораздо более обработанные. Но конечно, никогда не производил он своим чарующим голосом, изящной простотой речи, искренностью тона и силою критического анализа улик более сильного впечатления».

Подсудимая была оправдана. На другой день весь город говорил об успехе Урусова. Новая звезда, как писали тогда газеты, засияла на небосклоне российской юриспруденции.

После этого процесса одно другого интереснее посыпались на него дела, как из рога изобилия. Однако так блестяще начатая карьера Урусова неожиданно для всех вдруг оборвалась. В одном из судебных заседаний у него произошло столкновение с товарищем председателя суда, по распоряжению которого Урусов был даже удален из зала судебного заседания. Оскорбленный Урусов подал прошение об отставке, и оно было принято. Тем не менее уже в феврале 1868 года ему удалось опять устроиться помощником присяжного поверенного. И все началось сначала. Только через три года в сентябре 1871 года Александр Иванович стал полноправным адвокатом, вступив в сословие присяжных поверенных округа Московской судебной палаты.

С тех пор его речи звучали во многих судебных процессах — уголовных и политических. А.

И. Герцен писал, что к концу 1860-х годов Урусов «стал любимой знаменитостью русской адвокатуры».

Александр Иванович Урусов говорил о себе, что он либерал и защищает либеральные ценности, но это не мешало ему выступать по политическим делам. В 1871 году он принял участие в процессе «нечаевцев», где защищал П. Г. Успенского, Ф. В. Волховского (был оправдан) и других лиц. Вот как писал в то время журнал «Вестник Европы» о впечатлении, произведенном на этом процессе его речами: «Полный юношеского пыла и вместе с тем опытный уже мастер формы, он увлекал и убеждал… являясь то политическим оратором… то тонким диалектиком. Демаркационная черта, проведенная им между заговором и тайным обществом, предопределила исход процесса». Агент Третьего отделения собственной его императорского величества канцелярии, донося о ходе рассмотрения дела своему шефу, пишет, что Урусов «приобрел себе в Москве известность народного трибуна».

«Нечаевец» В. Н. Черкезов писал Александру Ивановичу после суда из тюрьмы, что его речь в защиту П. Г. Успенского (получившего 15 лет каторги) — «лучшее, что было высказано на суде во время нашего процесса».

Участие в этом деле доставило Урусову немало неприятностей. Находясь в Швейцарии, он высказался за то, чтобы швейцарское правительство не выдавало Нечаева России. На этом только основании его обвинили в «преступных сношениях» с революционерами, осужденными по делу «нечаевцев», произвели обыск в квартире, арестовали и выслали из Москвы в захолустный город Венден Лифляндской губернии под надзор полиции. На докладе император лично начертал:

«Надеюсь, что надзор за ним будет действительный, а не мнимый».

В течение ряда лет он находился в опале и занимался лишь литературной деятельностью. В 1876 году его освободили из ссылки при условии, что он не станет заниматься адвокатской деятельностью, а поступит на службу. Так Урусов неожиданно оказался в канцелярии местного генерал-губернатора. Затем он получил должность товарища прокурора Варшавского окружного суда, приобретя и здесь известность как блестящий судебный оратор.

В 1878 году при содействии А. Ф. Кони Урусов переводится в Петербург на должность товарища прокурора окружного суда. В этой должности он выступил во многих громких судебных процессах, в частности по делам Гулак-Артемовской и Богданова, обвинявшихся в подлоге векселей, Юханцева и других.

Хотя Урусов был, по словам А. Ф. Кони, «очень горяч» в судебных процессах, он всегда умел «соблюсти вкус и порядочность в приемах». Однажды, возражая защитнику, усиленно напиравшему на тяжелое, даже безвыходное материальное положение подсудимого, что, в конце концов, и внушило ему мысль зарезать своего спутника, Урусов в самый разгар речи вдруг неожиданно осекся и, немного помолчав, стал говорить о другой стороне дела. Во время перерыва А. Ф. Кони спросил его, что означала эта внезапная пауза, не почувствовал ли он себя плохо? «Нет, не то, — ответил Урусов, — но мне вдруг чрезвычайно захотелось сказать, что я совершенно согласен с защитником в том, что подсудимому деньги были нужны до зарезу, и я не сразу справился с собою, чтобы не допустить себя до этой неуместной игры слов».

Прокурорская трибуна не вполне удовлетворяла А. И. Урусова. Он никак не хотел примириться с начальственным отношением к нему, как он называл, «отцов-командиров», для которых он был всего лишь подчиненный. Он подумывал об отставке. А. Ф. Кони советовал ему менее строптиво относиться к своим начальникам, но Александр Иванович на это согласиться не мог. В 1881 году с разрешения министра юстиции Д. Н. Набокова ему все же удалось покинуть прокуратуру, и он вновь вступил в сословие присяжных поверенных, но теперь уже округа Санкт-Петербургской судебной палаты. Его слава как высококлассного адвоката росла изо дня в день.

В 1882 году совместно с такими блестящими адвокатами, как В. И. Жуковский и Н. П. Карабчевский, он выступил по так называемому «Интендантскому делу», когда на скамье подсудимых в Петербургском военно-окружном суде оказались 16 интендантов и подрядчиков во главе с действительным статским советником В. П. Макшеевым, бывшим окружным интендантом Рущукского отряда во время войны с Турцией. По этому делу Урусов защищал подрядчиков Волыптейна и Варшавского, причем осуществил ее блестяще, добившись оправдания обоих.

С 25 апреля по 10 мая 1883 года в Санкт-Петербурге в окружном суде слушалось большое дело о злоупотреблениях в Кронштадтском коммерческом банке. Суду были преданы десять человек, в том числе князь Оболенский. Последнего, которому были предъявлены обвинения в соучастии в подлоге, а именно — в сбыте заведомо подложных билетов, защищали присяжные поверенные В. Н. Языков и А. И. Урусов. Концовку своей прекрасной речи Александр Иванович произнес решительно и твердо: «Князь Оболенский как заемщик пристегнут к делу без всякого законного основания. Из обвинительного акта приходится вычеркнуть все то, что относится к князю Оболенскому. Приходится сделать это во избежание крупной судебной ошибки. Но в обвинительном акте есть эпиграф невидимый, но который чувствуется: „Честным людям — угроза!“».

Подсудимый князь Оболенский был признан судом невиновным. Оценивая А. И. Урусова как судебного оратора, А. Ф. Кони писал:

«Основным свойством судебных речей Урусова была выдающаяся рассудочность. Отсюда чрезвычайная логичность всех его построений, тщательный анализ данного случая с тонкой проверкой удельного веса каждой улики или доказательства, но вместе с тем отсутствие общих начал и отвлеченных положений. В некоторых случаях он дополнял свою речь каким-нибудь афоризмом или цитатой как выводом из разбора обстоятельств дела, но почти никогда он не отправлялся от каких-либо теоретических положений нравственной или социальной окраски… Остроумные выходки Урусова иногда кололи очень больно, хотя он всегда знал в этом отношении чувство меры. Логика доказательств, их генетическая связь увлекали его и оживляли его речь».

И далее:

«Но если речь Урусова пленяла своей выработанной стройностью, то зато ярко художественных образов в ней было мало: он слишком тщательно анатомировал действующих лиц и самое событие, подавшее повод к процессу, и заботился о том, чтобы точно следовать начертанному заранее фарватеру. Из этого вытекала некая схематичность, проглядывавшаяся почти во всех его речах и почти не оставлявшая места для ярких картин, остающихся в памяти еще долго после того, как красивая логическая постройка выводов и заключений уже позабыта». Перед выступлением в судебном процессе Урусов всегда тщательно изучал дело, разлагая те или иные ключевые обстоятельства на отдельные группы, в зависимости от их значения и важности. Он даже составлял для себя специальные таблицы, на которых в концентрических кругах были изображены улики и доказательства. А. Ф. Кони однажды в шутливой форме сказал, обращаясь к нему: «Поменьше бы таблиц, побольше бы уставов».

Резкость суждений во время судебных процессов порой доставляла Александру Ивановичу немало огорчений. В 1885 году его даже подвергли дисциплинарному взысканию.

В 1889 году, оставив Петербург, Александр Иванович уехал в Москву, продолжая выступать на известных процессах. В 1891 году он выступил защитником даже в парижском суде по делу французского литератора Леона Блуа, обвинявшегося в клевете, и одержал блестящую победу. Его имя становится известным далеко за пределами России.

В конце жизни Александр Иванович тяжело болел. Лечение за границей в лучших клиниках Парижа и Берлина не приносило результатов. Когда в 1898 году он посетил А. Ф. Кони в Петербурге, Анатолий Фёдорович, по собственному признанию, едва «удержал слезы и крик душевной боли», увидев его. Урусов ходил с трудом, слышал одним ухом, и то плохо, беспомощно озирался на «свою преданную и заботливую жену». Позднее в одном из писем к А. Ф. Кони он писал:

«О своем здоровье ничего сказать не могу: у меня его давно нет. Я кое-как живу, переходя от одной формы болезни к другой».

А. Ф. Кони, многие годы друживший с Урусовым, оставил нам такой его портрет: «Крупное лицо Урусова с иронической складкою губ и выражением несколько высокомерной уверенности не приковывало к себе особого внимания. Это было одно из „славных русских лиц“, на котором, как и на всей фигуре Урусова, лежал отпечаток унаследованного барства и многолетней культуры. Большее впечатление производил его голос, приятный высокий баритон, которым звучала размеренная, спокойная речь его с тонкими модуляциями. В его движениях и жестах сквозило прежде всего изысканное воспитание европейски образованного человека. Даже ирония его, иногда жесткая и беспощадная, всегда облекалась в форму особенной вежливости».

С. А. Андреевский вспоминал, что когда в 1899 году скончался известный адвокат В. И. Жуковский, то многие спрашивали его, будет ли он произносить речь? Андреевский ответил, что совсем не понимает надгробного красноречия, что перед величием смерти невольно уста немеют.

С ним согласился присяжный поверенный Л. А. Куперник, который сказал: «Действительно, можно было бы говорить, если бы только знать, что следует в таком случае сказать!» Когда этот разговор С. А. Андреевский передал Урусову, то Александр Иванович сказал: «Да. Но было бы как-то странно и грустно, если бы над человеком, вся жизнь которого была посвящена слову, не было сказано ни слова!» По выражению его глаз (Урусов был уже тогда больной) Андреевский понял, что он завещал ему исполнить эту обязанность.

Князь А. И. Урусов скончался в 1900 году.

С. А. Андреевский приехал из Петербурга и произнес над его могилой проникновенную речь. Он сказал: «Мы теряем лицо историческое — из тех, которые остаются жить среди людей и после смерти. В истекающем столетии Урусов оставил свое незабвенное имя как воплощение могучего русского дарования. Но история имеет свои непроходимые туманы, в которых всякая тропа может затеряться для потомства, если современники в должную минуту не осветят этой тропы факелами… На нашей же трибуне первый тип защитника подсудимого создан Урусов ым. Он первый дал образец защиты живой, человеческой, общедоступной. Мы помним, каким действительно весенним громом пронеслось над Россией это молодое, чудесное имя. Каждая фраза, сказанная Урусовым, читалась в газетах как новое слово. Он был не из тех адвокатов, которые делаются известными только тогда, когда попадают в громкие дела. Нет, он был из тех, которые самое заурядное дело обращали в знаменитое одним только прикосновением своего таланта. Оригинальный ум, изящное слово, дивный голос, природная ораторская сила, смелый, громкий протест за каждое нарушение прав защиты, пленительная шутливость, тонкое остроумие — все это были такие свойства, перед которыми сразу преклонялись и заурядная публика, и самые взыскательные ценители».

1977

Ходынская катастрофа. «Каждому по бутылке мадеры»

К коронационным торжествам Николая II власти готовились обстоятельно. Их наметили провести в Москве в мае 1896 года. Население старой столицы к тому времени перевалило за миллион. В пригородах разрастались так называемые «фабричные районы», которые притягивали к себе людей из ближних губерний. Поэтому на празднествах ожидался колоссальный наплыв народа. Гуляния решено было провести на Ходынском поле. С этой целью уже в октябре 1895 года там приступили к постройке различных павильонов и буфетов «для раздачи угощений». Строительством занимался архитектор В. В. Николя, а всеми работами распоряжался начальник особого установления по устройству коронационных народных зрелищ и празднеств Н. Н. Берг, подчинявшийся министру императорского двора и уделов графу И. И. Воронцову-Дашкову. На это министерство, а также на московского генерал-губернатора возлагалось и обеспечение порядка во время проведения торжеств. Однако контактировали эти два ведомства между собой очень плохо, больше противодействовали друг другу, что привело к неорганизованности и в конце концов явилось причиной трагедии, разыгравшейся на Ходынском поле. Достаточно отметить, что там местами оставались незасыпанные колодцы, овраги; проходы между «буфетами» были узкие.

К утру 18 мая 1896 года на Ходынском поле собралась почти полумиллионная толпа народа. Организация «раздачи угощений» оказалась отвратительной. В начавшейся страшной давке пострадало несколько тысяч человек, из них почти полторы тысячи были задавлены насмерть.

Девятнадцатого мая 1896 года в Малой церкви Большого Кремлевского дворца была отслужена заупокойная литургия и лития по погибшим на Ходынском поле. В тот же день, в два часа, император Николай II и императрица Мария Фёдоровна посетили Старо-Екатерининскую больницу, где лежали 140 человек, пострадавших от давки. Газеты отмечали, что императрица «принесли каждому больному по бутылке мадеры».

Двадцатого мая «Московский листок» опубликовал следующее сообщение: «Для выяснения обстоятельств и истинных причин прискорбного события 18 сего мая на Ходынском поле, стоившего жизни более тысячи людям, возбуждено установленным порядком предварительное следствие, которое производит судебный следователь Московского окружного суда по особо важным делам Кейзер, под личным наблюдением прокуроров Московской судебной палаты и Московского окружного суда».

Министр юстиции, он же генерал-прокурор Н. В. Муравьёв и прокурор судебной палаты Н. П. Посников лично посетили место катастрофы. Посников руководил первыми следственными действиями.

В газетах в первые дни появилось несколько официальных сообщений о трагедии. По мнению министра императорского двора Воронцова-Дашкова, «блистательное течение коронационных торжеств» омрачилось «прискорбным событием». По его версии, толпа стала так стремительно двигаться к месту раздачи, что «стихийной силой своей смяла сотни людей».

В сообщении отмечалось, что «Его Императорское Величество, глубоко опечаленное событием, повелел оказать пособие пострадавшим, выдать по тысяче рублей на каждую осиротевшую семью и расходы на погребение полностью принять на Его счет». По официальной версии, во время давки на Ходынском поле погибли 1360 человек.

Следователь Кейзер тщательно допрашивал устроителей празднеств, чинов полиции, отвечавших за порядок, лиц, пострадавших от давки, собирал необходимые документы, распоряжения властей, составлял схемы и т. п. Вскоре генерал-прокурор Муравьёв взял дело расследования в свои руки и представил императору обширную «Записку». В ней подробно и основательно изложены все события того страшного дня. Вот только некоторые сведения, приведенные Муравьёвым: «Празднично одетый народ стал собираться на Ходынском поле с полудня 17 мая. К 9 час. вечера там собралась уже весьма значительная толпа, которая к 1 часу ночи 18 мая достигла 400–500 тысяч человек. К 5 часам утра над народной массой стоял густым туманом пар, мешавший различать на близком расстоянии отдельные лица. Находившиеся даже в первых рядах обливались потом и имели измученный вид… Из толпы постоянно раздавались ужасные, как бы предсмертные крики и вопли, а атмосфера была настолько насыщена испарениями, что люди задыхались от недостатка воздуха и от зловония. Давка увеличивалась. Люди стали терять сознание. Толпа „выдавливала“ таких людей, они падали около буфетов, после чего солдаты поднимали их и приводили в чувство...» Давка усилилась, когда начали раздавать угощения. «Проникавшие на площадь, — отмечалось в „Записке“, — выскакивали из проходов оборванные, мокрые, с дикими глазами. Многие из них со стоном падали, другие ложились на землю, клали под голову полученные узелки и умирали».

Н. В. Муравьёв обвинил в бездействии начальника особого установления Берга, московского обер-полицмейстера Власовского, его помощника Руднова и полицмейстера Будберга.

Однако трагедия вызвала при дворе противоборство двух влиятельных партий: великий князь Сергей Александрович защищал московские власти, императрица — министра двора. Неслучайно через несколько дней после катастрофы министр двора Воронцов-Дашков получил орден Св. Андрея Первозванного.

«Записка» Н. В. Муравьёва не устроила почему-то императора. Он поручил бывшему министру юстиции графу К. И. Палену провести «новое расследование». По сведению С. Ю. Витте, граф возложил основную ответственность на московские власти. Сама же «Записка» Палена не найдена.

Кончилось все тем, что обер-полицмейстер Власовский был освобожден от своей должности, а министр двора Воронцов-Дашков вскоре был назначен членом Государственного совета.

Народ дал свою оценку произошедшего. За великим князем Сергеем Александровичем прочно закрепилось прозвище Князь Ходынский.

Подавляющее большинство жертв этой трагедии было похоронено на Ваганьковском кладбище, где им установлен памятник.

1978

Дело, доставившее «немало хлопот и неприятностей». Ленский расстрел

Трагические события, произошедшие 4 (17) апреля 1912 года на приисках Ленского золотопромышленного товарищества, расположенного в районе города Бодайбо, потрясли Россию. Тогда в результате конфликта акционеров, забастовки рабочих и расстрела бастующих, были убиты 170 человек.

Ленские золотые прииски располагались на притоках реки Лены — Олекме и Витиму, в глухой тайге, на расстоянии около 2 тысяч километров от Сибирской железнодорожной магистрали. Они принадлежали Ленскому золотопромышленному товариществу («Лензото»), которое было учреждено в 1896 году Гинцбургом и главой торгового дома «Э. Мейер и Ко» с основным капиталом 4,5 миллиона рублей. К 1901 году дела товарищества стали приходить в «совершенное расстройство». Однако неожиданно Государственный банк открыл акционерам кредит, что дало им возможность не только расширить свою деятельность, но и «поглотить» все лучшие местные золотопромышленные предприятия. Такая щедрость банка объяснялась весьма просто: в состав правления «Лензото» были включены некоторые должностные лица банка, а также по рекомендации банкиров и некий Белозеров, ставший вскоре фактически руководителем акционерного общества.

В делах товарищества были кровно заинтересованы и такие финансовые магнаты, как А. И. Вышеградский, А. И. Путилов и другие, бывшие членами правления. Акционерами являлись также видные царские сановники.

Несмотря на столь высокое покровительство, положение рабочих на золотых приисках было крайне тяжелым. По договору рабочий день продолжался 11 часов, а фактически, вследствие сверхурочных, достигал 15–16 часов. Нищенская оплата труда постоянно облагалась штрафами по всякому пустяку. Отсутствовали самые элементарные условия охраны труда. В 1911 году на каждую тысячу рабочих приходилось до 700 случаев травматизма. Рабочие жили в казармах, в антисанитарных условиях; их снабжали недоброкачественными продуктами, причем по самым высоким ценам.

При обсуждении Ленских событий в Совете министров по докладу сенатора, члена Государственного совета С. С. Манухина (возглавлял комиссию по расследованию Ленских событий) отмечалось, что «самою темною стороною дела на Ленских промыслах был господствовавший на них дух притеснений и холодного безразличия, которым прониклись распорядители и служащие товарищества, начиная от стоявшего более 10 лет во главе управления промыслами Белозерова. Этим объясняется включение в договоры товарищества с рабочими исключительно тяжелых для последних условий, широкое, где только возможно, применение к рабочим дисциплинарных взысканий и беспощадное изгнание с промыслов всякого, кто осмеливался обратиться с жалобою на приисковое начальство». И далее: «Все нарушения закона и злоупотребления облегчались слабым правительственным надзором за деятельностью Ленского золотопромышленного товарищества».

Такое положение, констатировал Манухин, объяснялось тем, что материальное благосостояние многих чиновников напрямую зависело от товарищества, которое вознаграждало даже чинов полиции и войска. Например, основной виновник расстрела рабочих ротмистр Трещенков, исполнявший на приисках обязанности начальника полиции, сразу же попал под влияние «заправил Ленского предприятия».

Было совершенно очевидно, что даже незначительная и случайная искра может разжечь огромный пожар народного возмущения. И такая искра нашлась. 29 февраля 1912 года на Андреевском прииске жене одного из рабочих в лавке отпустили недоброкачественное мясо. Возникший конфликт на этот раз заглушить не смогли. Этот мелкий, казалось бы, случай переполнил чашу терпения — на Андреевском прииске началась забастовка. Вскоре ее подхватили все прииски Ленского золотопромышленного товарищества. Никакие уговоры не помогали, и стачка принимала все более угрожающий характер. Чтобы прекратить беспорядки власти пошли на крайние меры. В ночь на 4 апреля был арестован весь стачечный комитет (11 человек). Руководили арестами мировой судья Хитун, товарищ прокурора Преображенский и ротмистр Трещенков. Это еще более накалило обстановку. Рабочие выдвинули требование об освобождении своих товарищей. Они подготовили прошение на имя прокурора, с которым и направились к властям. Но их встретили выстрелами. В результате расстрела, по официальным данным, погибли и умерли от ран 170 человек, ранены 202 человека (списки погибших были неполными; по уточненным данным, погибли не менее 270 и ранены 250 человек). Осмотром раненых, произведенным в больнице, установлено, что 117 человек получили ранение в лежачем положении, а 69 — в спину. Мировой судья Рейн, который первоначально проводил следствие, вынес постановление об осмотре трупов, но этому воспротивились товарищ прокурора Преображенский и виновник расстрела Трещенков. Их поддержал и прокурор Иркутской судебной палаты Нимандер.

В ответ на Ленские события в Петербурге началась стачка протеста, в которой на первом этапе приняли участие около 60 тысяч человек. В апреле в стране бастовали уже почти 300 тысяч человек, а к началу мая их число увеличилось до 400 тысяч. Началось массовое наступление пролетариата на монархию.

Власти переполошились. Левые партии в Государственной думе внесли запрос правительству, требуя разъяснения положения. Министр внутренних дел А. А. Макаров (впоследствии министр юстиции) решил не отвечать на запрос до истечения, установленного законом месячного срока. Однако председатель Совета министров В. Н. Коковцов настоял на том, чтобы он дал ответ. Тогда Макаров 11 апреля на заседании Государственной думы огласил данные департамента полиции, освещавшие произошедшее событие односторонне и предвзято. Выходило, что рабочих возбудили несколько политических, что воинская команда подверглась нападению рабочих, забрасывавших ее камнями и кольями, и солдаты произвели выстрелы, находясь в положении необходимой обороны. Свою речь Макаров закончил одобрением действий администрации и военных и сказал: «Так было — так и будет». Эти слова произвели на депутатов Думы «ошеломляющее впечатление».

К этому времени от иркутского генерал-губернатора и прокурора Иркутской судебной палаты поступили телеграммы, которые давали совершенно иную окраску всему делу. Министр торговли Тимашев также получил от окружного горного начальника Тульчинского донесение, прямо оправдывавшее рабочих и обвинявшее во всем случившемся администрацию приисков и ротмистра Трещенкова.

Учитывая разноречивость поступивших сведений, а также для того, чтобы «успокоить общественное мнение», правительство решило командировать на место особую комиссию для производства следствия. Против такого решения возражали лишь министр внутренних дел А. А. Макаров и министр юстиции И. Г. Щегловитов, считавшие, что этим «умаляется значение местных властей».

Для производства следствия Коковцову предлагали назначить кого-либо из приближенных к императору людей. Однако он остановил свой выбор на С. С. Манухине. Позднее Коковцов писал об этом следующее: «Хотя сам я мало знал Манухина, но я был уверен, что выбор его встретит общее сочувствие; мне было ясно также, что никакие местные, а тем более партийные влияния не уклонят его в сторону от беспристрастного расследования дела. В чем я не был, однако, уверен — это в согласии государя на выбор Манухина, которого государь, конечно, знал, относился к нему внешне всегда милостиво, но не мог особенно жаловать его за его либеральный образ мыслей, достаточно памятный ему еще по событиям 1905–1906 гг.».

Однако при докладе председателем Совета министров Коковцовым этого вопроса 22 апреля 1912 года император неожиданно охотно согласился с кандидатурой Манухина. При этом он выразился так: «Я знаю хорошо Манухина; он большой либерал, но безукоризненно честный человек и душой кривить не станет. Если послать какого-либо генерал-адъютанта, то его заключению мало поверят и скажут, что он прикрывает местную власть. Вы придумали очень удачно. Нужно только, чтобы Манухин выезжал как можно скорее».

По особому высочайшему повелению от 27 апреля 1912 года на С. С. Манухина было возложено производство расследования всех обстоятельств забастовки на Ленских приисках, а также причин, вызвавших забастовку.

Ему была дана специальная Инструкция, подписанная председателем Совета министров В. Н. Коковцовым и утвержденная Николаем II. В ней предусматривалось, что Манухину предоставлено право требовать от всех правительственных, как находящихся в Петербурге центральных, так и местных учреждений, и должностных лиц, а также от судебных учреждений, контрольных и казенных палат, почтово-телеграфных установлений, жандармских управлений и охранных отделений, кредитных учреждений и всех торговых и промышленных предприятий (в том числе общественных и частных) предоставление необходимых сведений и дел.

Он мог производить обзор деятельности всех учреждений и лиц, имеющих отношение к золотым приискам вообще и к Ленским, в частности, требовать объяснений от всех должностных и частных лиц, производить ревизии и т. п.

Манухину было предоставлено право отменять наложенные местной властью административные взыскания, вносить в Правительствующий сенат представления об отмене общих приказов и распоряжений иркутского генерал-губернатора. Он мог личной властью возбудить уголовное преследование, устранить или удалить от должности, а равно предать суду должностных лиц гражданского ведомства, занимающих должности не выше IV класса и т. д.

Свои выводы Манухин обязан был представить лично императору Николаю II.

Комиссия Манухина выглядела очень впечатляюще. В нее входили член Консультации, исполняющий обязанности обер-прокурора уголовного кассационного департамента сената Носович, член горного комитета Митинский, старший фабричный инженер Киевской губернии Горбунов, помощник статс-секретаря Государственного совета Елачич, член С.-Петербургского окружного суда Коренев, товарищи прокурора этого же суда Цвилинский и Смирнов, исполняющий должность судебного следователя при прокуроре С.-Петербургской судебной палате Кишинский. В Комиссии были также несколько присяжных поверенных, в том числе и будущий руководитель Временного правительства А. Ф. Керенский.

Комиссия выехала из Петербурга 19 мая, а 25 уже прибыла в Иркутск. Здесь в ее состав вошли новые члены: штаб-офицер при командующем войсками Иркутского военного округа подполковник Смирнов, начальник отделения Иркутской казенной палаты Саросек, товарищи прокурора Иркутского окружного суда Кадышевский и Колесников и заведующий Пастеровской станцией Забайкальской железной дороги доктор медицины Червенцов.

Двадцать девятого мая С. С. Манухин и члены его комиссии покинули Иркутск и 4 июня прибыли на место.

Первым делом Манухин предпринял попытку прекратить забастовку. По его указанию на прииске были развешаны объявления, призывающие людей выйти на работу и тем самым «облегчить расследование». Сам Манухин в разговоре с членами правления «Лензото» признался, что обращение к рабочим с просьбой начать работу, хотя бы временно, было с его стороны тактическим шагом, так как он «не заблуждался относительно дальнейших намерений буйного элемента», но все же надеялся, что большинство рабочих прислушаются к его призыву и «не поддадутся дальнейшей агитации».

Однако рабочие вначале на эту уловку не попались. Тогда в уговоры активно включились адвокаты. Рабочий И. Кудряшов вспоминал впоследствии: «Батюшка Александр Фёдорович (Керенский. — Авт.) около нас, феодосийцев, три дня бился на собрании, пока своим слезливым голосом не убедил большинство выйти на работу».

10 июня работа на приисках возобновилась. Комиссия Манухина предложила выработать новый договор администрации с рабочими. Вскоре проект был готов, но рабочие отказались его подписывать и потребовали своего вывоза из края. Манухин и администрация «Лензото» вынуждены были принять это предложение. Эвакуация рабочих с приисков началась 4 июля и продолжалась в течение месяца. К 5 августа Ленский край покинули свыше 8 тысяч рабочих с семьями. Перед отъездом рабочим дважды пытались навязать принятие резолюции о «вынесении благодарности» Манухину за расследование и просить его «повергнуть к стопам монарха верноподданнические чувства». Однако это предложение большинством было решительно отвергнуто.

За время своей работы Комиссия Манухина собрала огромнейший следственный материал — несколько десятков томов. Здесь были документы по истории Ленского золотопромышленного товарищества, о его финансово-экономической и производственной деятельности, сведения о начале и ходе забастовки, об условиях найма рабочих, расценках, заработной плате, бытовом, медицинском, продовольственном обеспечении населения края и др. Комиссия изучила также все материалы о привлечении рабочих к судебной и административной ответственности, о штрафах и взысканиях (производства мировых судей, прокурорского надзора и т. п.). Были собраны многочисленные заявления и жалобы рабочих на обсчеты при выдаче заработной платы, на плохие условия труда, антисанитарное состояние жилищ, снабжение недоброкачественными товарами. Комиссия допросила сотни лиц, так или иначе причастных к забастовке и расстрелу рабочих: членов правления «Лензото», рабочих, служащих, членов их семей, офицеров и солдат воинской команды.

Председатель Комиссии С. С. Манухин работал очень интенсивно, лично беседовал с рабочими, изучал материалы, вел большую переписку с председателем Совета министров, Министерством юстиции и другими ведомствами по всем возникавшим вопросам. Однако должной решительности по привлечению к уголовной ответственности виновников расстрела рабочих он не принял, что значительно снизило эффективность проведенных мероприятий и вызвало справедливое недоверие к нему со стороны рабочих.

Комиссия Манухина покинула Ленские прииски 5 июля и продолжала свою работу в Иркутске. Там сенатор вынес постановление о возбуждении уголовного преследования в отношении жандармского ротмистра Н. В. Трещенкова по обвинению его «в преступном бездействии и превышении власти». От своей должности он был освобожден еще иркутским генерал-губернатором Князевым, как только последний узнал о выезде в Ленский край правительственной комиссии.

В конце ноября 1912 года С. С. Манухин представил императору всеподданнейший доклад и подробный отчет о результатах расследования. В нем довольно объективно излагались как обстоятельства забастовки и ее причины, так и последующие события. В докладе подчеркивался «мирный характер общего настроения толпы», шедшей с петицией к прокурору. Вот как описывает Манухин начало расстрела рабочих: «Тульчинский (окружной горный инженер. — Авт.) обратился к собравшимся около него рабочим, настойчиво упрашивая их вернуться в свои казармы или идти другой дорогою. Один из рабочих в это время подал ему прошение от имени рабочих Александровского прииска с ходатайством о прекращении арестов. Бегло просмотрев прошение, Тульчинский снова обратился к толпе, взволнованным голосом умоляя ее вернуться. Находившиеся около него рабочие, часть которых стояли спиной к воинской команде, стали уже выражать готовность исполнить его просьбу, но раздался залп, и вся головная часть толпы, окружавшая Тульчинского, а равно и находившаяся на дороге, легла».

Далее в докладе отмечается, что в момент выстрелов толпа приостановилась в своем движении, что «явствует с несомненностью» из целого ряда показаний как рабочих, так и лиц, наблюдавших со стороны (среди них были, в частности, товарищ прокурора Преображенский и мировой судья Хитун). Все свидетели категорически утверждали, что при первых выстрелах многие рабочие сидели на изгороди и на штабелях, некоторые закуривали.

«После залпа, — писал Манухин, — стрельба прекратилась, и лежавшие, удостоверившись, что солдаты более не стреляют, вскочили и бросились в разные стороны, но в этот момент стрельба возобновилась, причем воинская команда стреляла учащенным огнем, пачками».

Непосредственно командовали солдатами штабс-офицеры Лепин и Санжаренко. Однако сигнал к стрельбе Лепин подал после того, как начальник местной полиции ротмистр Трещенков передал ему полномочия на «рассеяние толпы оружием». Сам Трещенков объяснял это «действиями толпы». На самом же деле, как установил Манухин, рабочие никакой агрессивности не проявляли. Более того, в отчете отмечалось, что раненые и умирающие в ночь на 5 апреля рабочие все до одного заявили, что они шли к Надеждинскому прииску с одной лишь целью — передать прошение товарищу прокурора, и недоумевали, за что же в них стали стрелять. Они утверждали, что ничего, кроме спичек и папирос, с собой не имели. В отчете отражена и такая характерная деталь — на всю трехтысячную толпу на месте происшествия был найден лишь один кривой кинжал.

Хотя преступный характер действий властей был вне всякого сомнения, виновные фактически не понесли никакого наказания, в том числе и сам организатор бойни ротмистр Трещенков.

Власти вполне обоснованно опасались, что на его жизнь может быть совершено покушение, поэтому с большой предосторожностью он был переправлен в Петербург, где жил под фамилией Кашин. Там его прикомандировали к жандармскому управлению, причем он получал не только прежнее жалованье, но и добавочное в размере 2 тысяч рублей. Дело в отношении него всячески затягивалось. Только 6 марта 1914 года следователь направил дело прокурору Иркутской судебной палаты. Здесь оно пролежало еще шесть месяцев, после чего было переслано министру внутренних дел Н. А. Маклакову. Последний не усмотрел в действиях Трещенкова никакого преступления и сумел добиться высочайшего повеления на прекращение дела. Сам Трещенков поступил в действующую армию и в мае 1915 года был убит в бою с австрийцами. По другой версии, его расстреляли в Иркутске в 1920 году.

На докладе С. С. Манухина государь начертал: «Рассмотреть в Совете министров». Такое обсуждение состоялось 17, 24 и 31 января 1913 года и, по выражению председателя Совета министров В. Н. Коковцова, доставил ему«немало хлопот и неприятностей».

Подробная запись об этом была сделана в особом журнале Совета министров. Некоторые члены Совета, в частности, министр внутренних дел Маклаков и министр юстиции Щегловитов, пытались придать политическую окраску выступлению рабочих. Однако С. С. Манухин твердо заявил, что у него нет никаких сомнений в «чисто экономическом характере забастовки». Рабочие стремились, отмечал он, «исключительно к улучшению своего материального положения и никаких политических целей не преследовали».

Совет министров предложил министрам юстиции, торговли и промышленности и внутренних дел «войти в подробное рассмотрение действий и распоряжений подведомственных им чинов и учреждений, в связи с обнаруженными сенатором Манухиным разными непорядками на промыслах Ленского золотопромышленного товарищества», а также «представить на уважение Совета министров свои предложения о необходимых мерах к недопущению возникновения повторений где-либо подобных непорядков в будущем».

Кроме того, Совет министров уполномочил главных начальников «подлежащих ведомств озаботиться осуществлением намеченных во всеподданнейшем отчете сенатора Манухина мероприятий», представив соответствующие законопроекты в Совет министров.

Совет министров констатировал также, что дело о стачке рабочих направлено «прокурорским надзором на прекращение» и что сенатор Манухин возбудил уголовное преследование в отношении ротмистра Трещенкова.

Пятнадцатого мая 1913 года Николай II, ознакомившись с журналом Совета министров, написал: «Согласен с заключением Совета министров». По его указанию вдовам и сиротам погибших рабочих были выделены денежные средства в сумме, не превышающей 50 тысяч рублей.

Правительственное сообщение по итогам расследования Ленских событий и рассмотрения дела в Совете министров было опубликовано 7 июня 1913 года. В нем довольно подробно излагались все обстоятельства так, как они были установлены Манухиным.

Четвертого июля в «Правительственном вестнике» (№ 144) появилось следующее сообщение: «В дополнение к опубликованному 7-го июня сего года правительственному сообщению по делу о забастовке весной 1912 года на приисках Ленского золотопромышленного товарищества, осведомительное бюро уполномочено сообщить, что дела о стачечном комитете на Ленских золотых приисках и о скопище рабочих, учинивших 4-го апреля 1912 года нападение на войска, были направлены прокурорским надзором Иркутской судебной палаты в Иркутский окружной суд на прекращение, и определением названного окружного суда от 11-го марта текущего года дальнейшим производством прекращены».

Все члены комиссии сенатора С. С. Манухина, принимавшие участие в расследовании Ленских событий, были поощрены. Высочайшая благодарность была объявлена В. Носовичу и А. Митинскому, высочайшее благоволение — А. Червенцову, А. Саросеку, И. Смирнову, В. Кадышевскому, К. Кишинскому и Д. Колесникову. Старший фабричный инспектор Киевской губернии Горбунов был награжден орденом Св. Владимира 3-й степени, а помощник статс-секретаря Государственного совета Н. А. Елачич удостоен чина действительного статского советника. Канцелярские служащие Иванов и Егоров получили золотые часы с цепочкой и с изображением государственного герба.

Все материалы расследования С. С. Манухин передал на хранение Н. А. Елачичу.

После расследования Ленских событий С. С. Манухин вплоть до Октябрьской революции продолжал занимать ответственные посты в Государственном совете. Умер он в 1921 году.

1980

«Первый любовник Фемиды»

Этот человек был свидетелем трех революций и четырех войн. Имел счастье не только лично знать, но и поддерживать дружеские связи со многими выдающимися деятелями литературы и искусства: Л. Н. Толстым, Ф. М. Достоевским, И. Е. Репиным, К. С. Станиславским и другими. Его произведения издавались массовым тиражом как до революции, так и в советское время. Славу же он снискал тем, что был выдающимся юристом и судебным оратором, принципиальным и бескомпромиссным судьей, вдумчивым прокурором и сенатором, честно исполняющим свой долг членом Государственного совета. Свое служение на юридическом поприще он начал еще в период Великих реформ 60-х годов XIX века, а завершил при советской власти. Звали этого человека Анатолием Фёдоровичем Кони.

Родился Анатолий Фёдорович 29 января 1844 года в Петербурге в высокоинтеллигентной семье. Его отец, Фёдор Алексеевич, был известным литературным и театральным деятелем, преподавателем истории во Втором кадетском корпусе. Он написал много блестящих водевилей, с успехом шедших на сцене: «Муж в камине, а жена в гостях», «Тереза», «Женишок-горбунок» и др., а также значительное количество стихов, статей, рецензий. Издал несколько научных монографий, в том числе «Историю Фридриха Великого» (1844 год).

Мать Анатолия Кони, Ирина Семёновна, урожденная Юрьева, была известна как автор нескольких повестей, получивших благожелательные отзывы в печати. Она с успехом выступала на сцене под псевдонимом Сандуновой.

В течение десяти лет Анатолий Кони воспитывался дома, затем учился в немецкой школе при церкви Святой Анны и во Второй петербургской гимназии. В 17-летнем возрасте он поступил на математический факультет Санкт-Петербургского университета. Кто знает, может быть, Россия приобрела бы блестящего математика, ведь академик И. И. Сомов пришел в восторг от ответов юноши на вступительных экзаменах, но тогда она непременно потеряла бы выдающегося юриста. Однако заниматься точными науками ему пришлось недолго, так как из-за студенческих беспорядков университет закрыли. Не желая терять времени даром, Кони решил записаться в число студентов Московского университета. Незадолго до этого в книжной лавке Петербурга он случайно купил учебник известного профессора Д. И. Мейера «Русское гражданское право. Часть общая». Эта книга, по словам самого А. Ф. Кони, и определила судьбу его дальнейших занятий. Выбор был сделан в пользу юридического факультета. Так в сентябре 1862 года Кони стал студентом второго курса юридического факультета Московского университета. Окончив его в июне 1865 года со степенью кандидата права, он сразу же приступил к написанию своей первой диссертации.

Однако Анатолий Фёдорович и не предполагал, что именно эта научная работа может поставить под сомнение всю его дальнейшую карьеру. Сам он тогда чуть не угодил под суд. А случилось вот что. Свою первую диссертацию Анатолий Фёдорович готовил очень тщательно. Он взял малоизученную тему: «О праве необходимой обороны». Впоследствии Кони писал, что, собрав необходимый материал, он «засел за писание и проводил за ним почти все вечера, памятные мне и до сих пор по невыразимой сладости первого самостоятельного научного труда». Работа оказалась настолько глубокой, интересной и незаурядной, что ректор университета профессор С. И. Баршев даже предложил Кони читать вместе с ним курс уголовного права. Это открывало путь к заграничной командировке, возможности обучению в лучших иностранных университетах, подготовке магистерской и докторской диссертаций.

Тем не менее Анатолий Фёдорович от столь лестного предложения отказался, считая себя недостаточно подготовленным для чтения лекций своим вчерашним товарищам. Труд Кони по постановлению университетского совета был опубликован в декабре 1865 года в первом томе Приложения к Московским университетским известиям. Вскоре в Главное управление по делам печати поступил донос из Министерства внутренних дел о том, что в диссертации Кони содержится «явная крамола», так как автор допускает возможность применения права необходимой обороны «против лиц, облеченных властью». Главное управление по делам печати завело «дело» на молодого юриста, которое с согласия министра внутренних дел передало в Министерство народного просвещения. С Кони беседовал исполнявший должность министра И. Д. Делянов. Однако на этот раз власти решили не поднимать шума. Они посчитали неудобным возбудить уголовное преследование, так как тираж книги был мизерный, всего 50 экземпляров. Анатолию Фёдоровичу было сделано устное внушение, а его куратору, профессору М. Н. Капустину, объявлено замечание.

В июне 1865 года Кони был причислен в качестве счетного чиновника к Государственному контролю, но уже 30 сентября того же года его перевели в Главный штаб с назначением состоять «для юридических занятий» и присвоили чин коллежского секретаря. Этот день и считается подлинным началом служебной деятельности Анатолия Фёдоровича. Несколько месяцев спустя, в апреле 1876 года, его назначили на должность помощника секретаря Санкт-Петербургской судебной палаты, а 23 декабря того же года он стал секретарем при прокуроре Московской судебной палаты Д. А. Ровинском.

Восхождение Кони по служебной лестнице началось со скромной должности товарища прокурора Сумского окружного суда, которую он занял 7 ноября 1867 года, а затем Харьковского окружного суда. На мировоззрении молодого юриста не могло не отразиться общее приподнятое настроение в обществе в связи с проведением судебной реформы. Анатолий Фёдорович стал одним из самых горячих и искренних сторонников Судебных уставов 1864 года и впоследствии всегда тяжело переживал любое их «коверканье». Начинающий прокурор громко заявил о себе уже в первые годы.

Он целые дни проводил за работой, изучая уголовные дела, руководя следствием, участвуя в раскрытии преступлений, наставляя и инструктируя судебных следователей, направляя работу присяжных заседателей. Уже в то время при раскрытии преступлений он старался опираться на научные изыскания ученых, судебных медиков. Он требовал от всех неукоснительного соблюдения закона и сам всегда бережно относился к нему. Часто выступал в судебных заседаниях в качестве обвинителя, получив прозвище «свирепого прокурора».

В ноябре 1868 года молодой прокурор получает свою первую награду — орден Святого Станислава II степени с императорской короной. В феврале следующего года он стал титулярным советником.

На дальнейшей карьере Кони благоприятно отразилась встреча с министром юстиции графом К. И. Паленом. Министр не любил отсиживаться в кабинете генерал-прокурорского дома. Он постоянно посещал судебные палаты и окружные суды, лично ревизовал их, мог заглянуть даже в провинциальные присутственные места. Летом 1868 года граф Пален во время ревизионной поездки посетил Харьков. Служивший там товарищем прокурора Кони произвел на него хорошее впечатление. По просьбе министра он представил подробные характеристики на всех судебных следователей своего участка.

Некоторые дела, которые возникали в Харькове, были довольно сложные и объемные. Так, дело о подделке и продаже рекрутских квитанций, жертвою коего стали 26 человек, составляло в общей сложности более двух тысяч листов.

По нему проходили 14 обвиняемых, и было свыше 150 свидетелей.

Не менее сложным было и дело о так называемой подделке серий (кредитных бумаг), которое возникло еще в старых судебных установлениях, но за взятки было приостановлено. Только после вмешательства Государственного совета следствие возобновилось. Министр юстиции граф Пален поручил руководить следствием лично Кони. Это дело он довел до суда.

Летом 1869 года Кони стал чувствовать недомогание, у него обнаружился упадок сил, и по совету доктора он выехал для лечения за границу. Кони путешествовал по Германии, Бельгии и Франции, используя пребывание там как для лечения, так и для расширения своих юридических познаний. Он посещает судебные заседания, встречается с прокурорами и адвокатами, изучает специальную литературу, знакомится с опытом работы судов. Там вновь встретился с министром юстиции К. И. Паленом. В сентябре 1869 года Кони писал своему другу С. Ф. Морошкину:

«Бывши в Карлсбадене, я видел Палена и много толковал с ним о деле серий и о прочих материях, касающихся Харькова. Он был со мной очень любезен и откровенен, рассказывал, что государь требовал у него объяснений по поводу оправдания Андрусенко (крестьянин, последователь учения Л. Н. Толстого. — Авт.), и, между прочим, объясняя мое долгое оставление в Харькове, сказал мне: „Укажите, кто может обвинять с успехом по делу серий из известных вам лиц“, и, когда я затруднился… Пален сказал: „Вот и объяснение, почему я держал вас в Харькове“». Далее Кони писал о том, что Пален просил его явиться к нему в октябре, чтобы «потолковать о переводе из Харькова».

Граф Пален свое слово сдержал. Вскоре после беседы с Кони он перевел его на службу в столицу. 18 февраля 1870 года Кони получил должность товарища прокурора Санкт-Петербургского окружного суда. В последующие годы министр постепенно переводил Кони на все более ответственные посты. 26 июня того же года министр назначает его на должность самарского губернского прокурора, но уже менее чем через месяц переводит прокурором Казанского окружного суда. Поставив Кони на самостоятельную должность, граф Пален не упускал его из виду. В июне 1871 года он лично ревизовал судебные установления в Казани, внимательно ознакомился с их работой, побывал в окружном суде во время проведения процесса над неким Нечаевым, обвинявшимся в убийстве из корыстных побуждений. Обвинение поддерживал А. Ф. Кони. Граф Пален остался доволен и организацией процесса, и обвинительной речью прокурора.

Вскоре после этого Кони становится прокурором Санкт-Петербургского окружного суда.

В этой должности он прослужил четыре года. Он поддерживал обвинение по многим уголовным делам, выдвинувшись в число лучших судебных ораторов России. В судебных процессах ему часто противостояли такие знаменитые адвокаты, как В. Д. Спасович, К. К. Арсеньев, А. М. Унковский и другие. Многие обвинительные речи Кони стали публиковаться в печати.

Судебные его речи всегда отличались высоким психологизмом, основанным на почве всестороннего изучения индивидуальных особенностей каждого преступного деяния. Он старательно выяснял характер обвиняемого и, только составив ясное представление о том, «кто этот человек», представший перед судом, переходил к изысканию мотивов совершения преступления. Своими четкими, продуманными вопросами он как бы анатомировал людей и заставлял их полностью раскрываться. Мотивы преступления как признак, свидетельствующий о внутреннем душевном состоянии человека, всегда получали в глазах Кони особенное значение. Он заботился не только об установлении юридической, но и нравственной ответственности подсудимых. Сама форма речей Кони была проста, в ней не присутствовали никакие риторические украшения. Отношение его к подсудимым и вообще всем участникам процесса было гуманным и доброжелательным. Ему были чужды злоба или ожесточение. В то же время это не было проявлением слабости или безволия. Из его уст нередко звучала суровая оценка деяниям и лицам. Но как никому другому ему было присуще чувство меры. К. К. Арсеньев отмечал, что дар психологического анализа соединен в нем с темпераментом художника. Своими речами Кони не столько увлекал, сколько убеждал, причем в его речах присутствовали красивые сравнения, обобщения, меткие замечания.

Впоследствии Анатолий Фёдорович писал: «Через 48 лет по оставлении мною прокурорской деятельности я спокойно вспоминаю свой труд обвинителя и думаю, что едва ли между моими подсудимыми были люди, уносившие с собою, будучи поражены судебным приговором, чувство злобы, негодования или озлобления против меня лично. В речах моих я не мог, конечно, оправдывать их преступного дела и разделять взгляд, по которому все понять — все простить, или безразлично „зреть на правых и виноватых“. Но я старался понять, как дошел подсудимый до своего злого дела, и в анализ совершенного им пути избегал вносить надменное самодовольство официальной безупречности». Деятельность Кони в качестве прокурора Санкт-Петербургского окружного суда была многообразной и разносторонней. Она не ограничивалась лишь участием в судах. Он умело руководил подчиненным ему аппаратом. Анатолий Фёдорович впервые стал практиковать проведение в своей «камере», то есть кабинете, «вечерних заседаний», на которые приглашал подчиненных. Вначале это вызывало недопонимание и даже протесты некоторых его товарищей, так как они считали, что незачем тратить время там, где все вопросы могут разрешаться единоличной властью. Вскоре полезность таких совещаний стала для всех очевидной. На них вырабатывались положения, опираясь на которые товарищи прокурора давали единообразные заключения в распорядительных и судебных заседаниях. Да и сам окружной прокурор не раз заявлял в суде, что его мнение «подкреплено постановлением общего собрания товарищей».

Когда в 1874 году граф Пален, не удовлетворенный деятельностью суда присяжных, стал «подкапываться» под него и потребовал от прокуроров представления сведений о числе оправдательных приговоров, вынесенных присяжными, Кони использовал совещание для выработки согласованных действий. По результатам обсуждения он издал циркуляр, в котором предлагал своим подчиненным искать причины оправдательных приговоров в фактических обстоятельствах каждого конкретного дела, не входя при этом в оценку «организации судебных учреждений и правильности деятельности их отдельных органов».

За время службы в качестве прокурора Санкт-Петербургского окружного суда Кони достиг чина коллежского асессора и был награжден орденом Святого Владимира IV степени.

В июле 1875 года Кони становится вице-директором департамента Министерства юстиции. Граф К. И. Пален, назначая Кони, сказал, что ему нужна в министерстве «судебная совесть». Кони становится одним из ведущих сотрудников министерства, участвует во всех совещаниях у графа Палена. Он получает новые чины, сначала надворного советника, затем коллежского советника. Его имя приобретает известность при высочайшем дворе. В 1875 году он вошел в Совет управления учреждений великой княгини Елены Павловны, затем стал членом высочайше учрежденной комиссии для исследования железнодорожного транспорта в России.

В качестве профессора Кони начинает читать лекции по уголовному судопроизводству в Императорском училище правоведения (с 1876 по 1883 год). В 1876 году он стал одним из учредителей юридического общества при Санкт-Петербургском университете. С самого начала своей прокурорской деятельности он активно сотрудничал в «Журнале Министерства юстиции», «Правительственном вестнике», «Русской старине», «Вестнике Европы» и других периодических изданиях.

Двадцать девятого апреля 1877 года Кони назначается директором департамента Министерства юстиции. В июне того же года определением Правительствующего сената он утверждается почетным мировым судьей по Санкт-Петербургу.

Двадцать четвертого декабря 1877 года Анатолий Фёдорович возглавил Санкт-Петербургский окружной суд. В этом качестве ему пришлось 31 марта 1878 года председательствовать на известном процессе В. Засулич, стрелявшей в градоначальника Трепова. Несмотря на явно политическую подоплеку этого преступления, прокурор Санкт-Петербургской судебной палаты А. А. Лопухин убедил министра юстиции вести дело как обычное уголовное, передав по окончании на рассмотрение суда присяжных.

Незадолго до суда граф Пален вдруг забеспокоился. Он пригласил к себе Кони и прямо спросил его, может ли он ручаться за вынесение обвинительного приговора. И, как уже отмечалось в предыдущем очерке, тот откровенно сказал, что не может. Ответ возмутил Палена: «Не можете? Ну, так я доложу государю, что председатель не может ручаться за обвинительный приговор; я должен это доложить государю!» Кони сказал, что он также настаивает на этом. Однако такой доклад не состоялся — Пален на него не решился.

В. И. Засулич была судом оправдана. Графа Палена вскоре уволили, Кони — не решились.

Но в министерстве при случае всегда старались дать понять его «неугодность» — представления председателя суда о наградах и пособиях своим подчиненным демонстративно «не уваживались», а его самого иногда назначали в такие комиссии, в которых, по словам Кони, «присутствие живого юриста звучало какою-то насмешкою над ним» и т. п.

Так продолжалось до тех пор, пока не произошло одно событие, заставившее нового министра юстиции генерал-прокурора Д. Н. Набокова изменить свое отношение к Кони.

В январе 1879 года под председательством Кони в Санкт-Петербургском окружном суде слушалось дело Юханцева о растрате двух с половиной миллионов рублей Общества взаимного кредита. Процесс был трудный и шел уже несколько дней. Набоков лично пришел в суд, чтобы послушать резюме председателя. 25 января, когда перед самым своим выступлением Кони шел в зал, судебный пристав подал ему записку, в которой сообщалось, что умирает его отец, долго и тяжело болевший. Отложить заседание Кони не мог. От волнения он даже изменился в лице. Это заметил Набоков, который спросил, что случилось. В ответ Анатолий Фёдорович молча подал ему записку и открыл заседание. Когда он закончил свое двухчасовое резюме и отпустил присяжных совещаться, Набоков был неузнаваем. Вот как описывает это событие сам Кони: «Он крепко сжал мою руку и сказал мне, что, слышав в свое время резюме лучших председателей за границей, он не предполагал, что можно дойти до такого совершенства, которое я проявил, несмотря на тяжкие мысли, которые должны были меня осаждать, и что он считает своим долгом высказать мне свою радость, что имел случай лично меня узнать. И действительно, с этих пор понемногу лед между нами растаял, хотя и были случаи довольно неприятных разговоров».

В октябре 1881 года, когда Кони находился за границей на лечении, он неожиданно получил телеграмму от министра юстиции Д. Н. Набокова с предложением занять пост председателя департамента столичной судебной палаты. Обоснованно полагая, что речь может вестись только об уголовном департаменте, и не чувствуя никакого подвоха, он согласился. Однако когда он прибыл в Санкт-Петербург, то с удивлением узнал, что 21 октября состоялось его назначение в гражданский департамент. Кони был настолько обескуражен этим, что даже подумывал об отставке. Министру юстиции стоило больших трудов отговорить его от такого шага. Гражданскими делами Кони никогда раньше не занимался, поэтому, будучи исключительно добросовестным юристом, он почти сутками находился на работе, вникая во все тонкости договоров, обязательств, права наследования и собственности и т. п., и вскоре почувствовал себя вполне теоретически подготовленным к гражданскому судопроизводству.

И все же гражданские дела — это не уголовные. Однообразие практики стало его утомлять, а «старики», сидевшие в департаменте, «застывшие в рутине и болезненно самолюбивые», действовали на него удручающим образом. В 1883 году за отличие по службе он был произведен в действительные статские советники. Но даже это радовало мало. Деятельной натуре сорокалетнего юриста нужен был простор. Масло в огонь подливали друзья, которые уговаривали Кони оставить службу и уйти в адвокатуру, намекая, что министерство, отняв у него «живое слово», обрекло его способности на «преждевременное увядание».

Министр юстиции Д. Н. Набоков не забыл своего обещания при случае перевести Кони вновь на уголовные дела. В конце 1884 года он внес императору предложение о назначении Кони обер-прокурором Уголовного кассационного департамента Правительствующего сената. Когда об этом стало известно обер-прокурору Святейшего Синода К. П. Победоносцеву, он немедленно обратился с письмом к Александру III. «Я протестовал против этого назначения, — говорилось в нем, — но Набоков уверяет, что Кони на теперешнем месте несменяем, тогда как обер-прокурором при первой же неловкости или недобросовестности может быть удален со своего места… Назначение это произвело бы неприятное впечатление, ибо Вам памятно дело Веры Засулич, а в этом деле Кони был председателем и выказал крайнее бессилие. А на должности обер-прокурора кассационного департамента у него в руках будут главные пружины уголовного суда России».

Тридцатого января 1885 года Анатолий Фёдорович все же назначается обер-прокурором уголовного кассационного департамента Правительствующего сената. Он пробыл в этой должности до 1897 года (в 1891–1892 годах временно был сенатором). За это время Кони дано почти 700 заключений по различным делам, а в качестве прокурора он выступил во многих процессах (по делам князей Щербатова и Мещерского, земского начальника Протопопова и др.).

По словам Кони, он стремился придать обер-прокурорской деятельности «влиятельный и благотворный характер». И ему это в полной мере удалось. Его заключения стали появляться в печати, на заседания кассационного департамента «повалила» публика. Да и сами сенаторы, сначала встретившие Кони чуть ли не враждебно, стали все чаще и чаще прислушиваться к его мнению. Кони писал, что в последние пять лет его обер-прокурорства не было случая, когда сенат с ним бы не согласился, несмотря на то что он давал заключения каждый вторник по всем делам, вносимым в департамент, исключая питейных, лесных и строительных. Кони частенько приходилось «воевать» с сенаторами, ломая застарелую практику, особенно по делам о клевете в печати и о преступлениях против веры.

В 1888 году по высочайшему повелению Кони был командирован в Харьков для расследования причин крушения царского поезда, произошедшего 17 октября недалеко от станции Борки. В результате катастрофы погибли 19 человек, ранены 14. Члены царской семьи по счастливой случайности не пострадали. В изорванной одежде, перепачканные, они благополучно выбрались из искореженных вагонов. Александр III, проявляя самообладание и выдержку, сразу же отдал необходимые распоряжения об оказании помощи пострадавшим.

Следствие продолжалось три месяца, его материалы составили четыре больших тома, не считая многочисленных приложений. Все трудности и тяготы по «громадному и сложному следствию» Анатолий Фёдорович разделил с судебным следователем по особо важным делам Харьковского окружного суда Николаем Ивановичем Марки и прокурором того же суда Николаем Андреевичем Дублянским. Обо всех следственных действиях Кони регулярно докладывал сменившему Набокова новому министру юстиции Н. А. Манасеину в шифрованных телеграммах. Все же свои предложения, сомнения, наблюдения он излагал в частных письмах к нему. Докладывая императору о деле, министр однажды сослался на одно из таких писем, а впоследствии по просьбе Александра III давал их ему на прочтение, не решившись сообщить об этом Кони.

Спустя месяц после начала следствия Манасеин вызвал Кони в Петербург для «представления государю личных объяснений по делу». Анатолий Фёдорович начал свой доклад с сообщения о том, что в результате предварительного расследования не установлено следов какого-либо террористического акта. Затем он изложил свои выводы о виновности должностных лиц, причастных к трагедии. По его словам, все они проявили «преступную небрежность к поезду чрезвычайной важности». Закончил свой доклад Кони сообщением о «хищнических действиях» правления при эксплуатации железной дороги, стремлении любым путем к наживе, безответственности служебного персонала и попустительстве всему этому со стороны Министерства путей сообщения. «Итак, ваше мнение, что здесь была чрезвычайная небрежность?» — спросил император. «Если характеризовать все происшествие одним словом, независимо от его исторического и нравственного значения, — ответил Кони, — то можно сказать, что оно представляет сплошное неисполнение всеми своего долга».

Император поблагодарил Анатолия Фёдоровича за проведенную работу и интересный доклад и пожелал успехов в завершении дела.

Н. А. Манасеин был очень доволен тем, как прошел доклад. Он сказал Кони: «Я наблюдал, как он вас слушал; можно ручаться, что он не позабудет ни одного слова, и я думаю, что вас лично можно поздравить с забвением всего того, что так вас долго и несправедливо удручало».

Вернувшись в Харьков, Кони с участием следователя Марки и прокурора Дублянского предъявил обвинение некоторым должностным лицам дороги, а затем в начале 1889 года выехал в Петербург.

Вопрос о привлечении к ответственности высших должностных лиц империи, в том числе министра путей сообщений, должен был решаться в Государственном совете. Особому совещанию, на котором дело докладывал А. Ф. Кони, предстояло решить вопрос, есть ли основания для передачи дела в департамент гражданских и духовных дел. За привлечение к ответственности высказались семеро человек, против — четверо. Результат рассмотрения дела в департаменте, по выражению Кони, был «поистине возмутителен». Все виновные отделались выговором даже без «внесения его в формуляр».

Кони писал, что он был «возмущен до боли», а Манасеин — «подавлен и сконфужен». Когда министр юстиции доложил императору о результатах обсуждения дела в департаменте Государственного совета, тот проговорил: «Как? Выговор, и только? И это все? Удивляюсь!.. Но пусть будет так. Ну, а что же с остальными?»

Манасеин пояснил, что они будут преданы суду Харьковской судебной палаты. «И будут осуждены?» — спросил император. «Несомненно», — ответил министр. Государь нашел это «неудобным и несправедливым» и сказал, что хочет помиловать всех. Дело было прекращено.

В 1894 году Кони выезжал в Одессу, где руководил следствием по делу о гибели парохода «Владимир», столкнувшегося в ночь на 27 июня недалеко от мыса Тарханкут с итальянским пароходом «Колумбия». В результате катастрофы погибли 76 человек. Суду были преданы капитаны судов: российского К. К. Криун и итальянского — Л. Пеше. Оба признаны виновными в столкновении и осуждены к тюремному заключению на четыре месяца.

В 1895 году кресло министра юстиции занял набиравший силу честолюбивый прокурор Н. В. Муравьёв. Свою деятельность он начал с грандиозного пересмотра Судебных уставов 1864 года. Анатолий Фёдорович как один из самых опытных юристов своего времени также был привлечен к работе комиссии. Здесь он отчаянно бился со всеми попытками Муравьёва покуситься на основные принципы судоустройства и судопроизводства, отстаивал суд присяжных, несменяемость судей и т. п. На этой почве между ним и министром сложились неприязненные отношения. В конце декабря 1896 года Кони вынужден был подать рапорт об увольнении с должности обер-прокурора уголовного кассационного департамента сената. Просьбу немедленно удовлетворили, а самому Кони велено было присутствовать в том же департаменте сенатором.

В 1900 году Анатолий Фёдорович окончательно распрощался с судебной деятельностью. Указом императора его перевели в общее собрание первого департамента сената. Тогда же он снова занялся педагогической деятельностью, заняв кафедру уголовного судопроизводства в Императорском Александровском лицее (до него кафедрой руководил профессор И. Я. Фойницкий).

Летом 1906 года П. А. Столыпин, ставший председателем Совета министров, задумал создать так называемый «кабинет общественных деятелей». Он предложил Анатолию Фёдоровичу войти в состав его правительства в качестве министра юстиции и генерал-прокурора. Вначале такое предложение поступило к Кони через П. А. Гейдена, а затем и лично от самого Столыпина. Вездесущие журналисты даже поспешили опубликовать в «Биржевых ведомостях» крупными буквами заголовок: «А. Ф. Кони — министр юстиции». Однако Анатолий Фёдорович после тщательного обдумывания ситуации категорически отказался стать министром юстиции.

Впоследствии он так писал об этом: «Судьба продолжала свою злую иронию надо мною, посылая мне слишком поздно все то, о чем я имел право мечтать как человек и гражданин. Она оставила меня почти бесплодным „протестантом“ в течение многих лет против безумной политики правительства, тащившей Россию насильственно к революции; она дала возможность презренным слугам этого правительства, вроде Плеве и Муравьёва, обречь меня на бесцветную деятельность, поглотившую мою силу и разбившую во мне энергию и душевный подъем. И теперь, когда я стар, когда у меня больное сердце, когда каждый спор, каждая публичная лекция, каждое сильное впечатление лишают меня сна, вызывают сердечные припадки, сопровождаемые крайним упадком сил, она посылает мне самый боевой пост в борьбе с революцией и реакцией, для которого нужно железное здоровье, стальные нервы, воля, не считающаяся с голосом сердца, и разум, прямолинейно смотрящий вперед и не способный поддаваться в своем мышлении влиянию образов…»

В январе 1907 года Кони становится членом Государственного совета. В этой должности он пребывал до мая 1917 года. В 1910 году ему был присвоен чин действительного тайного советника. Он был удостоен еще нескольких высоких российских орденов, включая орден Святого Александра Невского (1915 год).

Одновременно с ответственной служебной и преподавательской работой Анатолий Фёдорович Кони много и плодотворно трудится на научно-публицистической и литературной ниве. Он выступал в печати с многочисленными статьями и судебными очерками, читал публичные лекции, которые неизменно собирали большую аудиторию. Круг его интересов был очень обширен, а тематика лекций, докладов, статей весьма разнообразна. У него были глубокие познания не только в юриспруденции, но и в вопросах литературы, искусства, медицины. Он читал лекции и писал статьи о писателях и поэтах: И. А. Гончарове, А. А. Апухтине, Ф. М. Достоевском, К. К. Павловой, И. С. Тургеневе, А. Ф. Писемском, А. Н. Островском, Л. Н. Толстом, В. Г. Короленко, артистах: М. Г. Савиной и И. Ф. Горбунове, судебных деятелях: Д. Н. Замятнине, Д. А. Ровинском, И. С. Зарудном, Н. А. Буцковском, Д. Н. Набокове, Г. Н. Мотовилове, В. Д. Спасовиче, А. М. Бобрищеве-Пушкине и еще многих других знаменитых современниках. Он заново открыл обществу полузабытого «неисправимого филантропа» доктора Фёдора Петровича Гааза, главного врача московских тюрем, который всеми силами стремился улучшить жизнь и быт заключенных, за что его прозвали «святым доктором». О нем он сделал блестящий доклад на годовом собрании юридического общества, а затем опубликовал биографический очерк отдельным изданием (1897 год), который до революции выдержал пять изданий.

В 1888 году Кони выпустил книгу — «Судебные речи (1868–1888)», выдержавшую несколько изданий. В 1896 году вышел другой труд Кони — «За последние годы. Судебные речи (1888–1896)». В 1906 году Кони собрал под одной обложкой свои публичные лекции, речи, статьи, заметки по несудебным вопросам, которые составили книгу «Очерки и воспоминания». В 1912–1913 годах вышли первые два тома его новой книги «На жизненном пути». Два последующих тома были выпущены в свет в 1922–1923 годах в Ревеле и Берлине, а пятый том — в 1929 году в Ленинграде. К 50-летию Судебных уставов им было подготовлено фундаментальное издание «Отцы и дети судебной реформы» (1914 год).

В апреле 1890 года Советом Харьковского университета А. Ф. Кони присвоена степень доктора уголовного права (по совокупности работ). В январе 1900 года его избрали почетным академиком Академии наук по разряду изящной словесности.

В 1901 году Академия наук наградила его Пушкинской Золотой медалью за критический разбор сочинения Н. Д. Телешова «Повести и рассказы», а затем еще трижды удостаивала его золотых медалей (в 1907, 1909 и 1911 годах) за рецензирование и разбор художественных произведений и активное участие в рассмотрении сочинений, присланных на конкурс.

Анатолий Фёдорович был избран почетным членом многих юридических, филологических, медицинских, психиатрических и иных обществ. В его архиве, переданном им Пушкинскому Дому в 1920 году, хранится 148 документов, удостоверяющих избрание его в различные общества.

А. Ф. Кони знали и ценили многие выдающиеся деятели литературы и искусства, ученые и политические деятели. О многих из них, в частности, о Л. Н. Толстом, А. П. Чехове, П. Д. Боборыкине, А. Ф. Писемском, он оставил интересные воспоминания. Но в круг его друзей входили не только знаменитости. Он общался и поддерживал дружеские связи со многими людьми, представителями всех слоев населения. К нему тянулись разные лица за советом, поддержкой, помощью. В его архиве насчитывается более тысячи визитных карточек лиц, приходивших к нему. Здесь и писатели, и артисты, и чиновники, и общественные деятели.

Тридцатого мая 1917 года Анатолий Фёдорович по указу Временного правительства был назначен первоприсутствующим (председателем) в общем собрании кассационных департаментов Правительствующего сената, где оставался до 25 декабря того же года (до упразднения этого органа).

Когда постановлением Временного правительства была образована Комиссия по восстановлению основных положений Судебной реформы 1864 года и согласованию их с произошедшей переменой в государственном устройстве, А. Ф. Кони также вошел в ее состав, в число 60 лучших юристов и общественных деятелей России. Он возглавил одну из трех подкомиссий — по уголовному судопроизводству. На первом же заседании Комиссии, произошедшем 13 апреля 1917 года под председательством министра юстиции А. Ф. Керенского, Анатолий Фёдорович выступил с сообщением, в котором воспроизвел «полную картину падения судебных уставов».

В январе 1918 года Кони был избран профессором по кафедре уголовного судопроизводства в Первом Петроградском университете. Он преподавал также и в некоторых других высших учебных заведениях. Продолжал Анатолий Фёдорович и свою активную лекционную работу. За годы советской власти им была прочитана почти тысяча лекций.

В 1921 году в Петрограде Кони выпустил книгу «Некрасов и Достоевский. По личным воспоминаниям».

В 1924 году на общем собрании Академии наук было торжественно отмечено 80-летие А. Ф. Кони. В следующем году в Ленинграде вышел в свет юбилейный сборник «Анатолий Фёдорович Кони. 1844–1924».

А. Ф. Кони скончался 17 сентября 1927 года на 84-м году жизни и был похоронен на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры в Ленинграде. Позднее прах его перенесен на Литературные мостки Волкова кладбища.

В конце жизни Кони писал о том, что он был и состоит«первым любовником богини Фемиды, присутствуя при ее появлении на Руси взамен прежнего бессудия и бесправия, любил ее всей своей душой и приносил ей жертвы».

1996

«Неужели я не убил государя?»

Второго апреля 1879 года, в начале десятого утра, император Александр II совершал свою обычную прогулку. Он не спеша обошел здание гвардейского штаба и повернул на Дворцовую площадь. Жандармские и полицейские чины, охранявшие государя, следовали за ним на «почтительном расстоянии». Штаб-ротмистр Кох стоял на противоположной стороне площади, у подъезда Министерства финансов, и пристально следил за движением императора. На Певческом мосту расположились пристав Зиновьев и несколько полицейских. Издали за Александром II с интересом наблюдали обыватели. Ничто не вызывало подозрений у стражей порядка. Они не отреагировали даже тогда, когда от угла гвардейского штаба, через площадь, прямо навстречу императору быстрым, твердым и спокойным шагом пошел какой-то высокий господин в форменной чиновничьей фуражке. Примерно шагах в двенадцати от императора неизвестный резко вскинул руку и выстрелил. Пуля пролетела мимо. После первого выстрела Александр II зигзагами побежал к Певческому мосту. Мужчина бежал за ним, сделав на ходу еще четыре выстрела. Первым опомнился жандарм Кох. В несколько прыжков он настиг террориста и свалил его с ног сильным ударом шашки плашмя.

Ни один выстрел не причинил императору никакого вреда. Был лишь легко ранен в щеку оказавшийся неподалеку вахмистр Милашкевич.

Когда стрелявшего подняли с земли, он первым делом воскликнул:«Неужели я не убил государя?»

Задержанным оказался 33-летний отставной коллежский секретарь Александр Константинович Соловьёв. Срочно была образована следственная комиссия, которую возглавил сенатор С. И. Леонидов. 5 апреля он в присутствии министра юстиции, генерал-прокурора Д. Н. Набокова подробно допросил А. К. Соловьёва. Арестованный держался уверенно и спокойно. Он знал, на что шел. На допросе Соловьёв показал: «Я признаю себя виновным в том, что 2 апреля 1879 года стрелял в государя императора с целью его убить. Мысль покуситься на жизнь Его Величества зародилась у меня под влиянием социально-революционных учений; я принадлежу к русской социально-революционной партии, которая признает крайнею несправедливостью то, что большинство народа трудится, а меньшинство пользуется результатами народного труда и всеми благами цивилизации, недоступными для большинства… Мы, социалисты-революционеры, объявляем войну правительству, которое только силою миллиона штыков поддерживает этот рабский строй...»

Следствие было закончено быстро. Для рассмотрения дела по высочайшему указу был образован Верховный уголовный суд. Заседание суда открылось 25 мая 1879 года в 11 часов 10 минут. Председательствовал на нем князь С. Н. Урусов, бывший тогда руководителем департамента законов Государственного совета. В состав суда входили члены Государственного совета действительные тайные советники А. А. Абаза, Д. Н. Замятнин, И. Д. Делянов, первоприсутствующие Правительствующего сената В. Г. Черноглазов и М. Е. Ковалевский. Обязанности секретаря выполнял статс-секретарь Государственного совета И. И. Шамшин. Обвинение поддерживал министр юстиции и генерал-прокурор Д. Н. Набоков[1]. Защиту А. К. Соловьёва осуществлял выделенный судом адвокат А. Н. Турчанинов.

После проверки явки свидетелей был зачитан обвинительный акт, подписанный Набоковым. В нем, в частности, отмечалось: «Отставной коллежский секретарь Александр Константинов Соловьёв, 33 лет, обвиняется в том, что, принадлежа к преступному сообществу, присвоившему себе название „русской социально-революционной партии“, стремящемуся к ниспровержению путем насильственного переворота существующего в России государственного и экономического строя, 2-го апреля 1879 года, в 10-м часу утра, в С.-Петербурге, с целью посягательства на жизнь Священной Особы Государя Императора, произвел в Его Величество несколько выстрелов из револьвера, каковые преступные деяния предусмотрены 241 и 249 статьями Уложения о наказаниях».

На вопрос председателя суда князя Урусова, обращенный к Соловьёву, признает ли он себя виновным, подсудимый ответил: «Да, я это сделал. Я сделал то, что мне подсказали мое убеждение и моя совесть».

Затем Соловьёв заявил, что он отказывается рассказывать о том, каким образом было совершено покушение, но согласен отвечать на конкретные вопросы. На вопрос, решился ли он на преступление по чьему-либо внушению или самостоятельно, Соловьёв сказал: «Нет, ни по чьему внушению, и соучастников не имел; причем намерений своих никому не высказывал».

После допроса подсудимого Урусов спросил генерал-прокурора, признает ли он необходимым приступить к судебному следствию. Набоков ответил, что он «об этом ходатайствует». Со своей стороны, защитник заявил, что он не имеет ничего против допроса свидетелей, хотя и не видит в этом необходимости, так как подсудимый не отрицает обвинение. А. К. Соловьёв со своей стороны сказал, что отказывается вообще от защитника, который «ничего не может сказать в его оправдание». Однако Набоков настаивал на том, чтобы «предоставить защитнику, назначенному судом, продолжать исполнение своих обязанностей». Суд с этим согласился.

Затем, по предложению председателя, членам суда, генерал-прокурору, защитнику и подсудимому были предъявлены приобщенные к делу вещественные доказательства: револьвер, яд в ореховой скорлупе, которым хотел отравиться Соловьёв сразу же после покушения, план местности, отобранный у него, его одежда и фуражка.

Подсудимый вновь был допрошен, в связи с принадлежностью ему предметов, фигурировавших в качестве вещественных доказательств. Д. Н. Набоков пытался выяснить у него вопрос о приобретении яда. Соловьёв отвечал уклончиво: не помню, забыл.

В судебное заседание были вызваны в числе других свидетелей сестры А. К. Соловьёва — Ольга и Елена, его брат Николай и жена, Екатерина. При входе в зал суда с Еленой Соловьёвой сделался истерический припадок, и ей была оказана медицинская помощь. Ольга и Николай согласились дать показания. Допрашивали их без присяги.

Д. Н. Набоков особенно тщательно допрашивал Николая Соловьёва. Приведу небольшой отрывок из стенографического отчета.

«Министр юстиции. Во время последнего своего пребывания ваш брат большую часть дня был вне дома. Возвращаясь домой вечером, не приносил ли он с собою каких-нибудь книг или газет?

Н. Соловьёв. Газеты приносил: „Земля и Воля“ и приложение.

Министр юстиции. Много он приносил их?

Н. Соловьёв. Только раз принес порядочно. Я не могу точно определить, сколько: так, пачку с палец толщиною.

Министр юстиции. Они были еще свежие или уже находились в употреблении?

Н. Соловьёв. Не заметил.

Министр юстиции. Вы рассматривали их?

Н. Соловьёв. Да, рассматривал; но была ли свежая печать — не помню.

Министр юстиции. Брат не говорил вам, каким образом он получал эти издания?

Н. Соловьёв. Нет, не говорил, и я его не спрашивал.

Министр юстиции. Он вам не говорил, получает ли он их прямо из типографии или через других лиц?

Н. Соловьёв. Нет, не говорил.

Министр юстиции. Не говорил ли он вам, что существует подписка на эту газету, что собираются деньги на ее издание?

Н. Соловьёв. Это было раз. Я спросил: есть ли подписка. Он сказал, что через него нельзя подписаться, потому что он скоро уезжает.

Министр юстиции. Этот револьвер вы видели у брата?

Н. Соловьёв. Да, видел; сначала у него был другой револьвер, поменьше. Этот же револьвер я увидел у него в первый раз в субботу на вербной неделе. Брат сказал мне, что этот револьвер сильнее бьет; он объяснял приобретение его тем, что уезжает, что он нужен на дорогу…

Министр юстиции. Не заметили ли вы в нем какой-нибудь особенной перемены с вербной недели?

Н. Соловьёв. Он скучный был. Ночевал я с ним в одной комнате, в которой спала также и сестра Елена.

Министр юстиции. Не заметили ли вы в нем какого-нибудь беспокойства ночью? Не известно ли вам, что с вербной недели сон его стал тревожным и беспокойным?

Н. Соловьёв. Да, он был беспокоен, кричал.

Министр юстиции. Что же он кричал, какие слова?

Н. Соловьёв. Не помню.

Министр юстиции. Сестра не говорила, какие это были слова?

Н. Соловьёв. Я слышал от нее, но не помню этих слов…

Министр юстиции. Но вообще с Страстной недели вы заметили в вашем брате перемену?

Н. Соловьёв. Да».

Так же интенсивно Д. Н. Набоков допрашивал сестру Соловьёва — Ольгу, его знакомого Н. Богдановича и других свидетелей. Другая сестра подсудимого, Елена, чуть оправившись от припадка, ответила лишь на два-три вопроса — ей снова стало плохо. Не смогла дать на суде показаний жена подсудимого, Екатерина, хотя на допросе ее настаивал сам Соловьёв. Судебный пристав доложил, что она находится «в состоянии беспамятства».

После судебного следствия был объявлен двухчасовой перерыв, а затем Д. Н. Набоков произнес большую обвинительную речь. Он начал ее так: «Дозвольте мне миновать обычные вступительные приемы обвинительной речи и не воспроизводить перед вами картины потрясающего события второго апреля, только что восстановленные в представлении вашем подробными показаниями явившихся свидетелей-очевидцев и объяснением самого подсудимого. Эти ужасающие подробности настолько возмущают душу, что я не могу пренебречь возможностью воздержаться от их повторительного изложения и от углубления вызываемой одним лишь воспоминанием о них подавляющей нравственной тяготы…»

Далее он сказал, что задача суда по делу такой «громадной важности» должна простираться за пределы установления самого факта преступления, виновности преступника и применения к нему соответствующей статьи карающего закона. На суде лежит обязанность определить те внутренние побуждения, которые руководили преступником, бросить внимательный взгляд на те внешние причины, из которых выросло злодейское дело 2 апреля.

«Вся обстановка факта преступления, освещенная показанием самого Соловьёва, — продолжал генерал-прокурор, — не оставляет сомнения в том, что суду вашему подлежит преступник, совершивший злодеяние с заранее обдуманным намерением и притом сделавший все то, что от него зависело для достижения своей преступной цели. Пять выстрелов, из которых по крайней мере четыре были направлены в Священную особу Государя Императора, самый большой калибр револьвера, выбор времени и места для наиболее верного осуществления задуманного злодеяния, даже фуражка с кокардой, долженствовавшая отвлечь всякое подозрение, — все эти факты, говорящие сами за себя…»

В своей речи Набоков подробно говорил также о том, что же толкнуло Соловьёва на путь преступной деятельности. По мнению обвинителя, настоящим соучастником террориста была русская социально-революционная партия. Он сказал по этому поводу: «Покушение на жизнь нашего возлюбленного Государя совершено не по личным и частным побуждениям, а под влиянием дикого стремления, руководящего всею деятельностью русских социал-революционеров, — разрушения всего экономического и государственного строя современного общества. Лишь несколько лет тому назад развернул свое преступное знамя самый нелепый и воинствующий социализм из всех существующих в мире — социализм русский. Казалось бы, Русская земля менее всего представляла материала для развития этих диких, противогосударственных учений… Дикие задачи его не ограничиваются одним русским народом, русского социалиста не удовлетворяет ни одна из существующих форм государственного устройства, а потому ему мерещатся всемирная революция, всемирное разрушение, всемирная анархия…

Во имя такого безумного бреда, стремящегося подорвать все основы государственной и общественной жизни, все положения науки и здравого смысла, совершаются возмутительные преступления, имеющие целью посеять смуту в обществе, потрясти вековые основы государства… Правосудие призвано в лице вашем выразить решающее слово закона.

Во имя этого закона я обвиняю подсудимого Александра Соловьёва в предумышленном посягательстве на жизнь Священной особы Государя Императора, совершенного в соучастии с преступным сообществом, именующим себя русская социально-революционная партия, к которому он принадлежал. Посему и руководствуясь 241-й и 249-й статьями Уложения о наказаниях, я имею честь предложить Верховному уголовному суду приговорить Соловьёва к лишению всех прав состояния и смертной казни».

Адвокат Соловьёва А. Н. Турчанинов в своей речи лишь выразил надежду на то, что по «монаршему милосердию» его подзащитному будет сохранена жизнь. А. К. Соловьёв в последнем слове ничего не сказал в свое оправдание.

Верховный уголовный суд лишил А. К. Соловьёва всех прав состояния и приговорил его к смертной казни через повешение. В окончательном виде приговор был оглашен 26 мая 1879 года.

Через день, 28 мая 1879 года, в 10 часов утра, на Семеновском плацу приговор был приведен в исполнение.

1975

История о том, как брат Ленина покушался на жизнь Александра III

Первого марта 1887 года на Невском проспекте полицией были схвачены пятеро студентов, заподозренные в приготовлении к покушению на жизнь императора Александра III. У троих из них, В. С. Осипанова, П. И. Андреюшкина и В. Д. Генералова, при обыске были обнаружены «метательные снаряды». Начатое жандармское дознание быстро выявило террористическую организацию, ведущая роль в которой принадлежала Александру Ильичу Ульянову и Петру Яковлевичу Шевыреву. В первые же дни по делу было арестовано 25 человек, а впоследствии еще 49. Однако суду Особого Присутствия были преданы 15 наиболее активных участников заговора. Во время дознания жандармы, а также надзиравший за расследованием дела прокурор Котляревский, не гнушались никакими средствами, чтобы получить нужные показания.

После завершения дознания встал вопрос: где рассматривать дело? В военном суде или же в Особом Присутствии сената? Властям нужен был самый суровый приговор. Хотя Особое Присутствие иногда преподносило сюрпризы властям, вынося слишком «мягкие» приговоры, император распорядился рассмотреть дело в сенате. Роль председательствующего выпала сенатору П. А. Дрейеру. Это был человек независимый и обладавший довольно крутым характером. Одно время он служил председателем Московского окружного суда, затем был обер-прокурором сената и, наконец, стал сенатором, выполняя часто функции первоприсутствующего.

Яркую характеристику ему дал известный юрист Анатолий Фёдорович Кони. Он писал о нем: «Маленький, с шаткой походкой и трясущейся головой, преисполненный злобы против всех и вся, яростный ругатель власти и в то же время ее бездушный и услужливый раб, Пётр Антонович Дрейер импонировал многим своим злым языком и дерзким, вызывающим тоном».

В бытность Дрейера обер-прокурором, сенаторы побаивались его, так как очень сложно было «парализовать его влияние», которое чаще всего было вредно. Вот такой судебный деятель и стал председателем по делу террористов.

Когда возник вопрос о назначении обвинителя по этому делу, то А. Ф. Кони, по собственному признанию, пережил «тяжелые минуты ожидания» того, что жребий падет на него и что «чувство служебного долга» поставит его в «невозможность отказаться от участия в этом судбище». Впоследствии он писал, что всегда являлся противником смертной казни вообще, «за исключением горестных случаев, когда надо устрашением обуздать всплывшие поверх дикие страсти озверевших подонков общества в эпохи разложения общественного или государственного порядка».

Конечно, он не допускал возможности применения ее за политические преступления и в «особенности в форме отдаленного покушения или приготовления». Без всякого сомнения, если бы Кони был обвинителем по делу, то говорил бы о смягчении наказания «на несколько степеней».

Министр юстиции, генерал-прокурор Н. А. Манассеин, как опытный администратор, хорошо понимал А. Ф. Кони. Он ценил и уважал его и не хотел подставлять в таком ответственном процессе. Однако выбор у него был небольшой. Кроме А. Ф. Кони в Петербурге был еще обер-прокурор Общего собрания сената тайный советник Н. А. Неклюдов, но тот никогда ранее не выступал в качестве обвинителя.

И все же свой выбор Н. А. Манассеин остановил на Николае Адриановиче Неклюдове. Это был исключительно талантливый, разносторонний и «поразительной работоспособности» прокурор. В свое время он был «украшением петербургского мирового института». Математик по образованию, Неклюдов так легко и быстро освоил все премудрости юриспруденции, что по праву завоевал авторитет одного из лучших судебных деятелей. Он, например, составил превосходное «Руководство для мировых судей», переводил и издавал сочинения французского философа О. Конта, английских — Д.-Г. Льюиса и Д. Милля, подготовил оригинальную магистерскую диссертацию «Уголовно-статистические этюды». Оставив мировую юстицию, он перешел юрисконсультом в Министерство юстиции, а затем стал и обер-прокурором Общего собрания Правительствующего сената. По словам А. Ф. Кони, он «поднял это звание на большую высоту». К его мнению сенаторы всегда прислушивались.

А. Ф. Кони так характеризовал Неклюдова: «Очень худощавый и до крайности нервный, с острыми чертами одухотворенного лица и горящими темными глазами, имевшими в себе что-то орлиное, он страстно отдавался всякому делу, — оригинальный в языке, резкий в выражениях и иногда совершенно неожиданный и необычный в выводах. Во всей его повадке сказывались огромная умственная сила и темперамент горячего бойца, который в пылу словесной битвы сыпал удары направо и налево, задевая при этом иногда своих союзников и единомышленников. В нем виделся будущий трибун и вождь политических партий, одаренный для этого всем необходимым и, между прочим, умением легко и свободно внушать окружающим безусловное к себе доверие».

Позднее Неклюдов, по выражению А. Ф. Кони, «положил право руля в своих законодательных и кассационных заключениях», все чаще и чаще шел на «служебные и правовые компромиссы, которые должны были дорого обходиться его горячему сердцу».

Н. А. Неклюдов был обескуражен и даже «совсем раздавлен» данным ему министром юстиции поручением. Особенно тяготило его то, что среди подсудимых по делу оказался А. И. Ульянов, сын некогда его любимого учителя в Пензенском дворянском институте Ильи Николаевича Ульянова.

Как отмечал А. Ф. Кони, «страдал он и на суде, но тем не менее в судебном заседании успел себя настроить в унисон с общим деланым настроением верноподданнического ужаса».

Дело слушалось при закрытых дверях. В зал допускались только члены Государственного совета, министры, их товарищи, сенаторы и другая избранная публика.

Министр юстиции Н. А. Манассеин внимательно следил за рассмотрением дела и систематически представлял императору доклады, хотя здоровье его в этот период ухудшилось. Накануне открытия процесса он писал о том, что врач лечил его энергично и такими средствами, что он «остался на ногах», хотя еле на них держался и имел лишь «для отвода глаз» более бодрый вид.

Н. А. Неклюдов произнес на суде «бесцветную» обвинительную речь, в которой «чувствовалась неискренность». Все 15 подсудимых были приговорены к смертной казни; в отношении восьмерых человек о смягчении наказания ходатайствовало даже Особое Присутствие. Александр III утвердил смертную казнь для пятерых подсудимых: А. И. Ульянова, П. И. Андреюшкина, В. Д. Генералова, В. С. Осипанова и П. Я. Шевырева. Они были казнены 8 мая 1887 года в Шлиссельбургской крепости.

И. Д. Лукашевич и М. В. Новорусский были пожизненно заключены в крепость. Их освободила только революция 1905 года.

Компромисс с собственной совестью дорого обошелся Н. А. Неклюдову. А. Ф. Кони вспоминал: «Гордый и самолюбивый, он, конечно, не показывал, ценою какой внутренней ломки и насилия над собой досталось ему выступление в роли обвинителя: мне пришлось совершенно случайно и невидимо для него наблюдать его вскоре после этого на перроне Николаевского вокзала, где он кого-то поджидал, и мне невозможно забыть ужасного выражения его лица, с остановившимся взглядом и трагическою складкою губ и его дрожащих рук, которыми он машинально „обирал на себе пальто“».

Процесс 1887 года, как писал А. Ф. Кони, смутил его чрезвычайно. Он понимал, что в случае возникновения подобного дела жребий обвинителя может пасть и на него. Поэтому Кони решил сразу же откровенно поговорить с Н. А. Манассеиным. Тот успокоил его, сказав, что по желанию государя такие дела впредь будут передаваться на рассмотрение военного суда, а если бы и пришлось заняться им Особому Присутствию, то он «выпишет для этого из Москвы Муравьёва». На замечание Кони, что это будет неудобно, так как при сенате имеются два судебных оратора, министр юстиции сказал: «Найдутся охотники и в Петербурге, а уж вас так и оставим взятым „под сумление“, а то ведь вы, пожалуй, и в самом деле предложите смягчить наказание, а это не в моде. Я вот все добивался и ждал от членов этой шайки просьб о помиловании, а Константин Петрович Победоносцев еще и до этого давал совет даровать им жизнь, но нашлись советники, настаивавшие у государя на противном, и он с ними согласился…»

1974

Убийство московского городского головы

Девятого марта 1893 года в Москве произошло трагическое событие, всколыхнувшее всю старую столицу — в здании городской думы был смертельно ранен московский городской глава Н. А. Алексеев. Через день он скончался.

Николай Александрович Алексеев пользовался в Москве большим уважением. Он родился в 1852 году, получил блестящее образование. В тридцатилетнем возрасте стал гласным городской думы, а через несколько лет был избран городским головой и председателем думы. Алексеев обладал исключительной энергией и напористостью и, по отзывам современников, сумел «возвысить значение и достоинство городского головы до степени настоящего представителя Москвы». С его именем были связаны многие преобразования в старой столице: появилось около 30 новых училищ, проведены значительные благоустроительные работы, возведены водопровод и канализация, много уникальных зданий, в том числе здание городской думы на Воскресенской площади.

В тот день Алексеев с утра принимал посетителей. Вначале в приемную вошла какая-то женщина, а вслед за ней — среднего роста, плотного сложения мужчина, лет 30–35, с коротко остриженной рыжеватой бородкой и холодным выражением лица. Николай Алексеевич вначале принял прошение у женщины, а затем, обратившись к незнакомцу, спросил: «Вам что угодно?..» Не успел он закончить фразу, как мужчина, выхватив револьвер, прокричал: «А вот что!» И с этими словами в упор выстрелил в Алексеева. Пуля попала в нижнюю часть живота.

…Сразу же после получения известия о происшествии в Московскую городскую думу приехали прокурор судебной палаты М. Г. Акимов, прокурор окружного суда М. Н. Домерщиков, обер-полицмейстер столицы А. А. Власовский, начальник сыскной полиции М. А. Эффенбах. Появились также управляющий Московской митрополией, преосвященный Александр, московский губернатор Д. С. Сипягин и другие высокопоставленные лица.

М. Г. Акимов взял с собой лучшего криминалиста столицы — следователя по особо важным делам Тимофея Тимофеевича Глушановского. За последние 15 лет он расследовал почти все наиболее важные преступления. Его отличали неутомимость и рвение в исполнении служебного долга. Дела он «формировал» исключительно быстро, расследуя их всесторонне и полно, всегда добиваясь блестящих результатов в раскрытии самых запутанных преступлений.

Первые вопросы задержанному задал Акимов. «Ты кто такой?» — спросил он у террориста. «Я новохоперский мещанин Василий Андрианов», ответил тот. «Что побудило тебя на такое ужасное преступление?» — снова задал вопрос Акимов. «Это мое дело», — уклончиво ответил Андрианов.

Задержанного допрашивали в течение нескольких часов. Его ответы на поставленные вопросы, манера держаться сразу же насторожили опытного следователя и прокуроров. Они поняли, что имеют дело с психически неполноценным человеком. Так, в разговоре он постоянно ссылался на теории магнетизма и электричества, с которыми и связывал свое преступление.

Предположение оказалось верным. Вскоре было выяснено, что Андрианов в течение девяти месяцев находился на излечении в психиатрической клинике в Петербурге и незадолго до покушения был выписан и отправлен на родину. Однако он туда не поехал, а появился в Москве. Несколько раз появлялся в Думе, подал чиновникам какую-то записку о борьбе с холерой, написанную сумбурно и не представлявшую интереса.

Глушановский занимался следствием три месяца. За это время дело выросло до четырех томов. Судебно-психиатрическую экспертизу Андрианову производили наиболее известные ученые, профессора Московского университета Кожевников и Корсаков, а также приват-доцент Сербский. После тщательного наблюдения обвиняемого, они пришли к твердому заключению, что Андрианов «как во время произведенного им выстрела в городского голову 9 марта, так и в мае месяце, во время освидетельствования, находился в состоянии умственного расстройства».

Двенадцатого июня 1893 года следствие было закончено. Глушановский вынес постановление о направлении дела прокурору Московской судебной палаты для прекращения. М. Г. Акимов, а затем и окружной суд, с этим предложением согласились. Андрианов по распоряжению начальника Главного тюремного управления был направлен в психиатрическую больницу в Петербурге.

1974

«Я счастлив вашим приговором»

В начале 1900-х годов терроризм в России вспыхнул с новой силой. Боевая организация партии социалистов-революционеров организовала в 1904–1905 годах несколько крупных террористических актов против высших должностных лиц царской администрации. 15 июля 1904 года бомбой, брошенной Сазоновым, был убит министр внутренних дел Плеве. Сам террорист получил серьезные ранения и был схвачен. В тот же день в Александровской больнице для чернорабочих в присутствии министра юстиции Муравьёва ему была сделана операция. Задержан был и его соучастник Сикорский. Остальным террористам, в их числе и Каляеву, удалось скрыться.

Сазонова и Сикорского предали суду С.-Петербургской судебной палаты, которая приговорила первого к вечной каторге, а другого к 20 годам каторжных работ. В январе 1905 года Боевая организация продумывала вопрос об убийстве императора Николая II, великого князя Сергея Александровича и некоторых министров. Реальная угроза нависла и над министром юстиции, генерал-прокурором Николаем Валерьяновичем Муравьёвым. Террористы установили дни, часы и маршрут его передвижений по городу. 19 января покушение должно было состояться. Однако неожиданно для организации один из «метальщиков», Белостоцкий, накануне покушения скрылся, ссылаясь на то, что за ним установлена слежка. Оставшись один, Загородний не сумел бросить бомбу, так как карету министра загородили от него ломовые извозчики. Через несколько дней Муравьёв оставил пост министра и был назначен послом в Риме. Террористы сочли, что при таких обстоятельствах покушение потеряло всякий смысл.

С конца января Савинков, Каляев и некоторые другие члены Боевой организации начали подготовку к покушению на великого князя Сергея Александровича. Оно должно было состояться 2 февраля. Метальщики Каляев и Куликовский, переодетые крестьянами, в поддевках, высоких сапогах и картузах заняли свои места по пути следования великого князя из Кремля в Большой театр. Каляев стоял на Сенатской площади, у здания городской думы, а Куликовский — в проезде Александровского сада. Когда карета великого князя свернула на площадь, Каляев выскочил ей наперерез и уже размахнулся, чтобы бросить бомбу, но неожиданно перед ним мелькнули лица сидевших рядом с Сергеем Александровичем жены, Елизаветы Фёдоровны, и детей… Покушение не состоялось. Встретив в тот же день Савинкова, Каляев сказал: «Я думаю, что поступил правильно, разве можно убить детей?..»

Повторное покушение было назначено на 4 февраля. Дело осложнилось тем, что Куликовский на этот раз за бомбами не пришел. Товарищам он сказал, что больше не может заниматься террором. Его никто не осудил, понимая, что это не малодушие, а временный нервный срыв. И действительно, спустя полгода, в июне 1905 года, Куликовский явился на прием к московскому градоначальнику Шувалову и застрелил его прямо в кабинете. За это он был осужден к бессрочной каторге.

Оставшись один, Каляев все же сумел выполнить задание Боевой организации.

В обвинительном акте, составленном прокурором Особого Присутствия Правительствующего сената для суждения дел о государственных преступлениях И. Г. Щегловитовым, это событие было изложено так: «4 февраля 1905 года в Москве, в то время, когда его императорское высочество великий князь Сергей Александрович проезжал в карете из Николаевского дворца на Тверскую, на Сенатской площади, на расстоянии 55 шагов от Никольских ворот, неизвестный злоумышленник бросил в карету бомбу. Взрывом Сергей Александрович был убит, а сидевшему на козлах кучеру Андрею Рудинки-ну, который скончался через несколько дней, были причинены многочисленные тяжкие повреждения».

Первым к месту взрыва прибежал стоявший на посту полицейский Леонтьев. Среди нескольких собравшихся на тротуаре лиц он заметил окровавленного человека в изорванной поддевке, пытавшегося скрыться. Леонтьев задержал его, обыскал и обнаружил заряженный револьвер. Когда террорист был доставлен в ближайший полицейский участок, то при нем обнаружили нигде не прописанный паспорт на имя Алексея Шильника, оказавшийся, впрочем, подложным. Задержанный свое настоящее имя не открыл, а сказал лишь, что состоит членом Боевой организации партии социалистов-революционеров и убил великого князя по приговору своей партии. Только в конце марта удалось установить настоящую фамилию террориста.

Сам И. П. Каляев в одном из писем к товарищам писал об этом событии: «Против всех моих забот, я остался 4 февраля жив. Я бросал на расстоянии четырех шагов, не более, с разбега, в упор, я был захвачен вихрем взрыва, видел, как разрывалась карета. После того как облако рассеялось, я оказался у остатков задних колес… Помню, в меня пахнуло дымом и щепками прямо в лицо, сорвало шапку. Я не упал, а только отвернул лицо. Потом увидел шагах в пяти от себя, ближе к воротам, комья великокняжеской одежды и обнаженное тело… Шагах в десяти за каретой лежала моя шапка, я подошел, поднял ее и надел. Я огляделся. Вся поддевка моя была истыкана кусками дерева, висели клочья, и она вся обгорела. С лица обильно лилась кровь, и я понял, что мне не уйти, хотя было несколько долгих мгновений, когда никого не было вокруг. Я пошел…»

Хотя террористический акт был совершен вблизи Кремля, где располагались московские судебные установления и сенат, рядом с городской думой, очевидцы рассказывали о некоторой растерянности полиции и властей. С их слов газета «Революционная Россия» писала: «Полиция… минут тридцать бездействовала, заметна была полная растерянность. Товарищ прокурора судебной палаты безучастно и растерянно, крадучись, прошел из здания суда мимо толпы, через площадь, потом два раза на извозчике появлялся и опять исчезал. Уже очень нескоро появились солдаты и оцепили место происшествия, отодвинув публику».

Расследованием дела занимался судебный следователь по особо важным делам Московского окружного суда Головня. Наблюдать за производством следствия было поручено обер-прокурору И. Г. Щегловитову. Принялся он за это дело ревностно, понимая, что от результатов расследования во многом будет зависеть его дальнейшая карьера. За ходом следствия по делу об убийстве сына царя-освободителя пристально следил не только непосредственный начальник Щегловитова генерал-прокурор С. С. Манухин, но и члены императорской фамилии. Процесс должен был пройти без каких-либо эксцессов.

Обвинительный акт был составлен И. Г. Щегловитовым 23 марта 1905 года. В нем было отмечено, что Каляев обвиняется в преступных деяниях, предусмотренных ст. 102-й (ч. 1 и 2) и 105-й Уложения о наказаниях уголовных и исправительных, то есть в том, что принимал участие в преступном сообществе, присвоившем себе наименование «боевой организации партии социалистов-революционеров», и в том, что 4 февраля 1905 года, в Москве, умышленно лишил жизни великого князя Сергея Александровича и причинил смертельные повреждения кучеру Рудинкину.

Дело слушалось в Особом Присутствии Правительствующего сената 5 апреля 1905 года. Председательствовал на процессе Дрейер. Членами были сенаторы Бобринский, Куровский, Звылянский, Ширинский-Шихматов, Варварин. В число сословных представителей входили Петербургский губернский предводитель дворянства Гудович, московский городской голова Голицын и Ямбургский волостной старшина. Обвинение поддерживал И. Г. Щегловитов.

Защищали И. П. Каляева присяжные поверенные М. Л. Мандельштам и В. А. Жданов. Заседание суда проходило при закрытых дверях. В зал не была допущена даже сестра подсудимого. Из публики присутствовали лишь его мать, человек 10 офицеров и еще несколько высших чиновников Министерства юстиции.

И. П. Каляева ввели в зал. Это был молодой человек среднего роста, худощавый и бледный; держался он исключительно спокойно и даже дерзко.

Когда, открывая процесс, председатель спросил его: «Подсудимый Иван Каляев, получили ли вы обвинительный акт?» — тот ответил: «Прежде всего фактическая поправка — я не подсудимый, а ваш пленник. Мы две воюющие стороны. Вы — наемные слуги капитала и императорского правительства, я — народный мститель, социалист-революционер».

На вопрос, признает ли он себя виновным, Каляев ответил: «Признавая, что убийство Сергея Александровича совершено мною, виновным себя не признаю по мотивам нравственного содержания».

Объясняя мотивы убийства, Каляев утверждал, что Сергей Александрович был одним из видных «представителей реакции», виновником Ходынской катастрофы. При этом подчеркнул, что граф Пален, расследуя Ходынскую трагедию, сказал, что нельзя назначать безответственных людей на ответственные посты. Боевая организация должна была этого «безответственного перед законом Сергея Александровича сделать ответственным подсудимым». Затем он сказал: «Я исполнил свой долг и думаю, что и впредь бы исполнял его. Отвечая таким образом, я думаю, что снова исполняю его».

В своей обвинительной речи И. Г. Щегловитов говорил в основном о том, что принадлежность Каляева к партии социалистов-революционеров определяет, к чему стремится, чему верит Каляев. «Партия эта характеризуется страшной верой в правоту своих убеждений, верой, не испытанной в горниле науки и разума. Вот почему они отличаются самонадеянностью и самомнением, жертвуя лично жизнями других. Они насильственным путем стремятся к ниспровержению государственных основ, покушаются на самое бытие его. Кровью они стремятся уничтожить высшее благо общественности, и все государства поняли весь ужас их деятельности и борются против нее. На Женевском конгрессе постановлена международная выдача таких преступников».

Присяжный поверенный В. А. Жданов произнес в защиту И. П. Каляева одну из лучших своих речей.

В последнем слове Каляев подчеркнул, что суд, которым он судится, не может быть истинным судом. Единственный суд, который может быть, это суд народный, суд истории.

В 3 часа пополудни был вынесен приговор. Каляев осуждался к смертной казни через повешение. Выслушав приговор, он заявил: «Я счастлив вашим приговором и надеюсь, что вы исполните его надо мною так же открыто и всенародно, как я исполнил приговор партии. Учитесь мужественно смотреть в глаза надвигающейся революции».

Казнь состоялась в ночь на 10 мая 1905 года в Шлиссельбургской крепости.

1976

Скорострельная юстиция и дама с динамитом

Скорострельная юстиция

Система военно-полевых судов была введена в Российской империи законом от 19 августа 1906 года и продержалась почти восемь месяцев. Правила о военно-полевых судах разрабатывались в недрах военно-судного управления в соответствии с волей императора, которую он собственноручно изложил на докладе военного министра. «Напоминаю Главному военно-судному управлению мое мнение относительно смертных приговоров, — писал император. — Я их признаю правильными, когда они приводятся в исполнение через 48 часов после совершения преступления, иначе они являются актами мести и холодной жестокости».

Военному министру А. Ф. Редигеру Николай II так обосновал свою волю: «Быстрое исполнение наказания будет больше устрашать».

Таким образом, вследствие указания государя, на дознание, предварительное следствие, судебную процедуру и приведение приговора в исполнение отводилось всего двое суток. Такой «скорострельности» российская юстиция еще не знала.

Робкое возражение на это указание поступило к военному министру даже от военного прокурора В. П. Павлова, слывшего жестким человеком. Считая 48 часов слишком малым сроком для окончательного решения дела, он писал, что при осуществлении «монаршей воли» могут возникнуть трудности, заключающиеся в том, что дела гражданских лиц, подлежащих военному суду, передаются на основании дознаний и следствий, на которые военно-судное управление не может оказать никакого влияния. Кроме того, при обширности пространства империи в ней имеется всего 12 военно-окружных судов. Поэтому в случае совершения преступления вне места нахождения суда придется или командировать туда временный суд, или же доставлять преступника в суд, что требует значительного времени.

Против введения скорострельной юстиции возражал и министр юстиции, генерал-прокурор Российский империи Иван Григорьевич Щегловитов.

В своей записке от 9 августа 1906 года он высказался отрицательно по проекту создания военно-полевых судов и о казни через 48 часов после совершения преступления. Соблюдая осторожность в выражениях, министр писал, что весьма затруднительно выявить те случаи, когда «до постановления судебного приговора надлежит считать по делу вполне безусловно доказанным состав преступления, а равно и виновность в оном обвиняемого и когда, следовательно, на упомянутое дело надлежало бы распространить проектируемый порядок».

И. Г. Щегловитов предлагал обсудить этот вопрос на заседании Совета министров и по результатам представить записку императору «для дальнейших указаний». Однако Совет министров полностью согласился с волей императора. Установленные Николаем II 48 часов для приведения приговора в исполнение остались незыблемыми.

Первая казнь по новому закону была совершена 31 августа 1906 года. По подсчетам видного криминолога М. Н. Гернета, за первые пять месяцев действия закона, из общего количества 154 дней, всего 31 день прошел без казней.

Закон о военно-полевых судах прекратил свое действие 20 апреля 1907 года. После этого все дела стали передаваться в военно-окружные суды. Однако число смертных приговоров оставалось все же значительным. По официальным сведениям, только в 1907–1909 годах было вынесено 5 тысяч смертных приговоров. «К этой цифре, — писал Гернет, — печать добавляет еще 2,5 тысячи». За это же время 5946 должностных лиц погибли от рук революционеров.

Для военно-окружных судов также были установлены сокращенные сроки рассмотрения дела, упрощена процедура. Министр юстиции, правда, пытался добиться, чтобы в военных судах дела рассматривались не по полицейским дознаниям, а только после проведения предварительного следствия. Он писал: «Передача на военный суд отдельных дел по актам одного дознания не могла бы быть оправдана и интересами ускорения репрессии, ввиду того, что по делам более или менее сложным… полицейские дознания не устранят необходимости производства предварительного следствия… Ввиду всего изложенного, я нахожу, что передача дел, изъемлемых из общего порядка подсудности на основании статьи 17 и статьи 31 Положения об охране или Правил о местностях, объявленных на военном положении, на рассмотрение военных судов по данным одного лишь полицейского дознания, как не отвечающее требованиям закона, представляется безусловно нежелательным».

Но этот протест не был услышан. Материалы полицейских дознаний, во многих случаях, признавались достаточными для вынесения военными судами смертных приговоров.

Дама с динамитом

Российские террористы вскоре дали свой ответ на решение о введении военно-полевых судов. В 1906–1908 годах они организовали настоящую охоту на высших должностных лиц империи и, в частности, на тех, кто служил в военном ведомстве или в системе министерства юстиции. Особенно ощутимый урон понесло главное тюремное управление, входившее в состав министерства с 1895 года. Наиболее непримиримым противником правительства был так называемый Летучий боевой отряд партии социалистов-революционеров, начавший жестокий террор. Полиции долго не удавалось выйти на его «штаб-квартиру», выяснить состав членов, задачи отряда и способы их осуществления. Не дремали представители и других отрядов партии социалистов-революционеров.

Впечатляет далеко не полный перечень кровавых террористических актов тех лет.

Двенадцатого августа 1906 года последовало покушение на председателя Совета министров и министра внутренних дел П. А. Столыпина на его даче на Аптекарском острове, повлекшее многочисленные жертвы. Сам премьер остался невредим. На следующий день на перроне станции Новый Петергоф был убит командир лейб-гвардии Семеновского полка свиты его величества генерал-майор Мин.

Второго декабря того же года совершено покушение на генерал-адъютанта Дубасова, а спустя двадцать дней был убит главный военный прокурор генерал-лейтенант Павлов.

Семнадцатого января 1907 года на Васильевском острове от руки террориста погиб начальник Временной (Дерябинской) тюрьмы Гудима. Спустя месяц социалисты-революционеры убили Уфимского губернского тюремного инспектора Колбе. За десять дней до покушения он получил угрожающее письмо о том, что если отношение администрации к политическим заключенным не изменится, то инспектору будет «поставлен крест».

Одиннадцатого апреля 1907 года погиб начальник Одесской тюрьмы Шаферук. 28 мая того же года в Чите был убит начальник Нерчинской каторги Метус, назначенный на эту должность лишь за несколько месяцев до этого события. Он возвращался домой после проведения ревизии Верхнеудинской тюрьмы. Остановился в гостинице в Чите. Ему доложили, что одна женщина, назвавшаяся дочерью священника Лидией Юшковой, желает подать прошение. Метус, не привыкший отказывать в приеме посетителей, вышел к ней. Когда он читал поданное ему письмо, женщина выхватила браунинг и сразила Метуса наповал.

Девятнадцатого июля 1907 года было организовано нападение на военного министра Редигера, а 27 июля в Кельцах был сражен из засады начальник местной губернской тюрьмы Грецкий.

Тринадцатого августа того же года от руки террориста погиб начальник Петербургской одиночной тюрьмы полковник Иванов, а 28 августа начальник Алгачинской каторжной тюрьмы Бородулин.

По данным министерства юстиции, только в 1907 году от рук террористов погибли 140 и получили ранения 169 служащих тюремного ведомства.

* * *

В главном тюремном управлении и министерстве юстиции все чаще стали появляться женщины в трауре, с печатью глубокой скорби на лицах. Это были вдовы, «выброшенные на улицу кровавым освободительным движением», как писали тогда газеты. Министр юстиции И. Г. Щегловитов и начальник главного тюремного управления А. М. Максимовский, чем могли, помогали им, выдавая скудное денежное пособие.

Пятнадцатого октября 1907 года террористы сумели добраться и до самого А. М. Максимовского.

Тайному советнику Александру Михайловичу Максимовскому было тогда 46 лет. Он окончил юридический факультет Харьковского университета, служил в министерстве народного просвещения и государственной канцелярии, а затем перешел в систему министерства юстиции. Первое время был помощником начальника главного тюремного управления, а в феврале 1906 года возглавил это ведомство.

Современники отмечали, что он был человек мягкий и сердечный в личном общении, но твердый, когда дело касалось выполнения служебных обязанностей. Этого же он требовал и от своих подчиненных. На предложения несколько смягчить положение политических заключенных он неизменно отвечал: «Тюрьма есть тюрьма». Когда же ему напоминали, что такая твердость может послужить поводом к покушению на его жизнь, он говорил: «Если по соображениям личного свойства люди станут уходить с возложенных на них постов, то кто же будет служить России?»

В понедельник, 15 октября 1907 года, в главном тюремном управлении был приемный день. Около двух часов в здание управления, расположенное на углу Греческого проезда и 7-й Рождественской улицы, в числе других посетителей, вошла молодая женщина. Она подошла к сидевшему за столом курьеру и попросила доложить о ней А. М. Максимовскому. Чиновник не решился беспокоить начальника и пригласил дежурного инспектора Огнева. Тот внимательно выслушал женщину и дал ей необходимые разъяснения. Но она продолжала настаивать на том, чтобы ее непременно принял начальник управления. «Я знаю, что Александр Михайлович человек очень гуманный, — сказала она. — Он не откажет в моей просьбе». Огнев вынужден был доложить о настойчивой просительнице Максимовскому. «Передайте, что я ее приму, как только освобожусь. И пригласите ее в приемную перед моим кабинетом», — распорядился он.

Ждать женщине пришлось довольно долго, но она сидела спокойно и терпеливо. Наконец, часов в пять вечера в приемную вышел Максимовский. Женщина поднялась ему навстречу. «Какое у вас ко мне дело, сударыня?» — мягко спросил Максимовский.

«Я хотела бы обратиться с просьбой…» — начала женщина, но, не закончив фразу, вдруг резко вскинула правую руку. Прогремел выстрел. Максимовский сделал шаг вперед и упал на пол, обливаясь кровью.

Женщина повернулась и спокойно вышла в зал. Оказавшийся там начальник Богородицкой уездной тюрьмы Колтынин-Сухонин, услышав выстрел и увидев идущую прямо на него женщину с браунингом, подскочил к ней и пытался схватить за руки. Она успела произвести еще пять выстрелов, не причинивших, впрочем, никому вреда. Сбежавшиеся на выстрелы сотрудники управления задержали и обезоружили террористку.

Не приходя в сознание, А. М. Максимовский умер на операционном столе.

В главное тюремное управление немедленно приехали генерал-прокурор И. Г. Щегловитов, вице-директор департамента полиции П. Г. Курлов, прокурор С.-Петербургской судебной палаты П. К. Камышанский, градоначальник генерал-майор Д. В. Драчевский, а также другие прокурорские и полицейские чины.

Задержанная категорически отказалась называть свое имя. Она лишь сказала, что является членом Летучего боевого отряда партии социалистов-революционеров и убила Максимовского по приговору своей партии.

При обыске у нее был обнаружен еще один браунинг с полным комплектом патронов, а также небольшой, наполненный неизвестным веществом мешочек, от которого в карманы платья тянулись шнурки. Прибывшие специалисты установили, что это было взрывное устройство новейшей конструкции с большим количеством экстрадинамита.

Вскоре выяснилось и имя террористки. Это была уфимская мещанка Е. А. Рагозинникова. Следствие и суд не заняли много времени. Арестованная вела себя мужественно, от дачи показаний она категорически отказалась. В одиночной камере, куда ее поместили, пела революционные песни.

Утром следующего дня ей вручили обвинительный акт, а уже в три часа дня она предстала перед военно-окружным судом. Весь процесс занял не более часа. За принадлежность к преступному сообществу и убийство начальника главного тюремного управления Максимовского мещанка Е. А. Рагозинникова была приговорена к смертной казни через повешение. Она спокойно выслушала приговор, низко поклонилась судьям… и рассмеялась.

В тот же день она была казнена.

Приговор генерал-прокурору

Поверхностно проведенное следствие и стремительная расправа с террористкой не дали возможности выяснить всех обстоятельств покушения. А как оказалось впоследствии, Летучий боевой отряд готовил в тот день целую серию террористических актов, в том числе и в отношении генерал-прокурора И. Г. Щегловитова.

Восемнадцатого октября 1907 года на Волковом кладбище Петербурга состоялись похороны Максимовского. Ожидалось прибытие на них председателя Государственного совета М. Г. Акимова, министра юстиции И. Г. Щегловитова и других высших сановников. Собралось много народу. Вдруг внимание околоточного надзирателя Янчевского привлек молодой человек, протиснувшийся сквозь толпу к гробу. Он вел себя подозрительно, все время кого-то высматривал, то и дело опускал и вынимал правую руку из кармана пальто. Полицейский предложил ему пройти в сторожку для удостоверения личности. Неторопливо пройдя несколько шагов, неизвестный вдруг стремительно побежал к выходу. На крики Янчевского городовые Липунов и Кузин задержали молодого человека. При обыске у него были отобраны два браунинга с полным комплектом обойм.

Хотя неизвестный и не называл своего имени, оно вскоре было установлено. Задержанным оказался беглый унтер-офицер Ф. С. Масокин. Он признался, что принадлежит к Летучему боевому отряду партии социалистов-революционеров и ему было поручено убить Щегловитова.

Поскольку он не знал его в лицо, то указать его должна была находившаяся на кладбище член отряда Кися. Задержан Масокин был всего за несколько минут до прибытия Щегловитова.

Во время следствия по делу Масокина были выявлены новые подробности покушения, совершенного Рагозинниковой. Оказалось, что 15 октября в садике возле здания главного тюремного управления спрятались еще двое ее сообщников. Убив Максимовского, она должна была выбросить браунинг в окно. Это был условный сигнал для расположившихся в садике членов боевой группы, которым вменено было в обязанность передать по телефону своим товарищам, Синегубу, Масокину и другим, следившим одновременно и за Щегловитовым, и за градоначальником Драчевским, одну фразу: «Билеты куплены». Эта фраза служила сигналом к совершению других террористических актов. Рагозинникова не успела выбросить браунинг в окно. Покушения были отложены.

Руководитель Летучего боевого отряда поручил Масокину убить И. Г. Щегловитова во время похорон Максимовского. Но и это покушение случайно сорвалось из-за внезапного ареста террориста.

Однако члены Летучего боевого отряда не оставляли надежды расправиться с Щегловитовым, которому они вынесли смертный приговор. Началась усиленная подготовка к новому покушению. Одновременно ими продумывался вопрос и об убийстве великого князя Николая Николаевича.

Начальник Петербургского охранного отделения А. В. Герасимов, через провокатора Азефа, руководителя Боевой организации партии социалистов-революционеров, пытался выяснить дальнейшие намерения Летучего боевого отряда. Азеф, который в это время прощупывал возможность подчинить себе Летучий отряд, то ли не захотел, то ли не мог дать нужных сведений. Однако другие агенты Герасимова сумели выйти на одного из членов Летучего отряда Распутину и установили за ней слежку. Несмотря на строгую конспирацию, которой придерживались члены боевого отряда, полиции удалось выяснить некоторые их связи и намерения. Было установлено, что готовится покушение на И. Г. Щегловитова и великого князя Николая Николаевича. Герасимов предложил этим сановникам некоторое время воздержаться от поездок по городу, что вызвало их явное неудовольствие.

Шестого февраля члены Летучего боевого отряда Распутина, Борисов и некая Казанская явились к зданию министерства юстиции и ходили по Итальянской и прилегающим к ней улицам, ожидая выезда Щегловитова в Государственную думу. Заблаговременно предупрежденный полицией, министр к поданной ему карете не вышел, и в нее сели две женщины.

На следующий день террористы снова поджидали выезда Щегловитова. В другом месте они одновременно следили и за великим князем Николаем Николаевичем. Полиция, со своей стороны наблюдавшая за террористами, сумела арестовать почти всех активных членов Летучего боевого отряда. Некоторые из них, в том числе Синегуб, Стуре, оказали вооруженное сопротивление. Отряд был ликвидирован.

По приговору военно-окружного суда семь членов Летучего отряда, среди них руководитель Трауберг, Лидия Стуре, были приговорены к смертной казни и повешены, остальные осуждены на каторгу. Это дело послужило толчком к написанию Леонидом Андреевым повести «Рассказ о семи повешенных».

1983

«Паралитики власти» и «эпилептики революции»

Арест

Февральская революция застала председателя Государственного совета Ивана Григорьевича Щегловитова врасплох. Конечно, разруха государственного и экономического организма, продовольственный кризис в столице, разложение в войсках, брожение в народе, и все это на фоне крупных неудач на фронте и слабости правительства, даже у такого яркого представителя монархии, каким он был, не могло не вызывать сомнения в прочности и незыблемости власти. Необходимость перемен была настолько очевидной, что, можно сказать, витала в воздухе. Как писал Н. Н. Суханов, «революция мчалась к нам на всех парах». А при дворе все пытались удерживаться за старое.

После 23 февраля 1917 года стихийные уличные беспорядки в Петрограде переросли в прямое столкновение с полицией и войсками. На Выборгской стороне появились первые баррикады. 26 февраля на сторону народа перешли некоторые части Павловского полка, а вслед за ними Волынского, Литовского и Измайловского полков. 27 февраля на стороне восставших было уже почти 25 тысяч солдат Петроградского гарнизона. На свободу выпускались заключенные. И там, где всего несколько дней назад содержались политические, оказались многие высшие государственные сановники, не успев даже осознать, что же произошло.

Одним из первых был арестован председатель Государственного совета И. Г. Щегловитов. Он не пытался ни скрыться, ни сопротивляться, а сразу же беспрекословно подчинился решению. В первый день революции днем на квартиру Щегловитова заявился никому не известный студент, типичный представитель выплеснутой на улицу революционной массы, который привел с собой несколько вооруженных людей. От имени революционного народа он объявил Щегловитова арестованным. Его вывели на улицу, в чем захватили, — в одном сюртуке, не дав даже накинуть пальто или шубу, хотя мороз на улице был изрядный. Так и провезли Щегловитова раздетым до здания Государственной думы, по хорошо известному ему маршруту.

Его ввели в Екатерининский зал. Там, сконфуженный и растерянный, красный от холода, а возможно, и от волнения, высокий ростом, он был похож на затравленного зверя. Щегловитову предложили стул, и он сел. Кто-то дал папиросу, Иван Григорьевич закурил. Находившиеся в зале люди с любопытством разглядывали некогда грозного министра юстиции и руководителя царской прокуратуры. Теперь он никому не был страшен…

А ведь были времена…

Сведений о личной жизни И. Г. Щегловитова сохранилось мало. Однако отдельные крупицы, разбросанные по различным воспоминаниям, позволяют нарисовать более или менее цельный портрет российского министра юстиции и генерал-прокурора.

Иван Григорьевич был женат трижды. Первая его жена, княжна Оболенская, умерла рано. От этого брака у него был сын, Константин, родившийся в 1884 году. Вторично он женился на дочери действительного статского советника Детерихса, Елене Константиновне. В 1895 году у них родилась дочь Анна. По отзывам современников, вторая жена Щегловитова «бежала, не будучи в состоянии выносить его характера, главным образом скупости».

Третьей супругой И. Г. Щегловитова стала вдова статс-секретаря С. А. Тецнера, Мария Фёдоровна, женщина «большого ума, к тому же еще не старая и привыкшая иметь успех у мужчин».

Познакомился он с ней случайно, во время личного приема. Когда И. Г. Щегловитов только что был назначен генерал-прокурором, Мария Фёдоровна хлопотала как раз за своего брата-революционера, арестованного по какому-то делу в Харькове. По этому вопросу ей порекомендовали обратиться к министру. Она сумела произвести на И. Г. Щегловитова такое впечатление, что уже через несколько месяцев стала его супругой.

Современники писали, что до женитьбы И. Г. Щегловитов был «в домашнем обиходе под башмаком своей матери, своевольной и скупой старухи» и что он, даже будучи генерал-прокурором, не смел по утрам пить кофе, пока из своих апартаментов она не выйдет к столу. Не терпела она и свободомыслия и особенно строго отчитывала сына, когда он позволял себе какие-нибудь шутки над религией. Мария Фёдоровна, появившись в генерал-прокурорском доме, вполне заменила ее «в роли домашнего цербера». Женщина умная и тщеславная, она имела огромное влияние на Ивана Григорьевича. Ходили слухи, что она рассматривала даже бумаги, поступавшие в министерство юстиции, и делала на них пометки, ставя крестики, когда дело, по ее мнению, подлежало решить в положительном смысле, и нолики, если ответ казался ей отрицательным.

Хотя, скорее всего, это были обычные великосветские сплетни, нелишне отметить, что основания для них все же имелись. Например, Александра Викторовна Богданович, хорошо знавшая чету Щегловитовых и не раз принимавшая их у себя, сделала ряд интересных заметок в своем «Дневнике», из которых усматривается, что Мария Фёдоровна была в курсе всех министерских дел своего мужа.

Десятого ноября 1909 года она записала: «Была сегодня Щегловитова. Сказала, что ее муж твердо стоит на тех проектах, которые он вносит в Думу. Насчет „условного осуждения“ его проект касается только самых ничтожных преступлений… Тюрьмы стали так переполнены, что некуда сажать».

А вот запись от 1 декабря 1909 года: «Еп. Евлогий сказал, что в Думе известно, что жена Щегловитова цензурует думские речи своего мужа и что он их говорит, сообразуясь с настроениями своей жены. Первые два вопроса: относительно условного осуждения и волостных судов Щегловитов вел влево, а теперь о присяжных поверенных он метнулся вправо».

В октябре 1910 года Богданович заносит в свой «Дневник» еще одну примечательную запись о Щегловитовой, которая нелестно высказывалась о премьер-министре Столыпине. Она сказала, что он «заразился манией власти», «презрительно смотрит на своих коллег», «держится олимпийским богом», что его политика имеет только начало, но не имеет конца, порождает массу волнений. От Щегловитовой Богданович узнала, что «кабинет министров в возбужденном состоянии». Она открыто возмущалась даже произведенными государем назначениями министров иностранных дел С. Д. Сазонова и народного просвещения Л. А. Кассо.

Крыжицкий в своих воспоминаниях отмечал, что М. Ф. Щегловитова стала «первой министершей», которую окружали везде раболепство и низкопоклонничество. Когда однажды она ездила в Одессу, то на всех больших станциях ей подносили цветы, а в одесском городском театре по ее прихоти изменили весь объявленный репертуар, так как ей во что бы то ни стало хотелось посмотреть «Золотого петушка», который тогда не шел.

Другой современник, С. В. Завадский, приводит такой факт. Как-то раз, возвращаясь с Кавказа, где у нее было небольшое имение под Туапсе, в Петербург одна, без мужа, Мария Фёдоровна сообщила в Москву время своего проезда через старую столицу. На вокзале ее встречали с цветами представители московской прокуратуры и суда. Остановившись в гостинице «Прага», она приняла «обед запросто» от прокуроров судебной палаты и окружного суда. Иногда ей подносили дорогие подарки, например, в виде великолепной вазы, в которой были цветы.

Супруги Щегловитовы, хотя и любили давать балы, устраивать званые ужины и вечера, отличались «феноменальной» скупостью, принимавшей иногда анекдотичные формы. Так, Крыжицкий пишет: «Когда Мария Фёдоровна летом уезжала к себе, в Туапсе, Иван Григорьевич из экономии или обедал у родных, или же „сидел на молочке“, ел манную кашу и уверял, что это ему очень полезно. Большинство туалетов Мария Фёдоровна покупала держанными у своей сестры… За вешалку в театре и за извозчика платили по очереди, то он, то она… Не раз полиция была перепугана, зная, что министр должен быть в театре, и не находя его в первых рядах. Оказывалось, что из экономии Мария Фёдоровна и Иван Григорьевич велели ставить себе приставные стулья где-нибудь в проходе, подальше, чтобы и капитал приобрести, и не осрамиться».

И. Г. Щегловитов, при всех своих недостатках и всем своем тщеславии, был все же человек доступный и общительный. Он не кичился своими званиями и чинами и мог, например, в самый разгар бала запросто увлечься чуть ли не на час оживленной беседой о литературе и искусстве с малознакомым ему пятнадцатилетним пареньком, пришедшим с родителями.

Все сослуживцы знали, что И. Г. Щегловитов не любит никаких ходатайств, особенно по политическим делам, неохотно их выслушивает и почти никогда не исполняет.

«Холодный и жестокий, этот вечно улыбающийся и готовый улыбаться высокий старик, с розовыми щечками, неизменно отвергал все „протекции“ о помиловании или снисхождении», — писал о нем Крыжицкий.

В этом смысле примечательна история, приключившаяся с выдающимся ученым-лингвистом, профессором С.-Петербургского университета, тайным советником, поляком по национальности Иваном Александровичем Бодуэн де Куртенэ. Знавшие его лица отзывались о нем как о человеке «острого ума», склонном к «ядовитым парадоксам». Как ученый он признавал только полную духовную самостоятельность и независимость, не терпел рутины и шаблона. По его собственным словам, он всегда стремился «брать исследуемый предмет таким, как он есть, не навязывая никогда не подходящих ему категорий». В круг его интересов входили многие вопросы, по которым он всегда имел оригинальную точку зрения. Особенно много внимания он уделял изучению славянского языка и психологии языка. По этим проблемам ученый выпустил много трудов. В одной из опубликованных брошюр И. А. Бодуэн де Куртенэ предпринял смелую попытку на основе чисто лингвистических данных определить границы населяемой поляками области, неосторожно употребив при этом слово «автономия». Этого оказалось достаточно, чтобы угодить под суд. За «сепаратистские стремления» 67-летнего ученого приговорили к трем годам крепости.

За него пробовали заступиться Академия наук, С.-Петербургский университет, ученые — все было напрасно. Не помогали ссылки ни на заслуги профессора перед русской наукой, ни на состояние его здоровья.

«Тогда я, как ученик Бодуэна, — вспоминал Крыжицкий, — решился на последнее средство. Получив от Ивана Александровича его брошюру, в которой он на полях сделал свои пояснения в тех местах, которые были выдвинуты обвинением, я попросил мою мать, которая в этот вечер должна была видеться со Щегловитовым в одном доме, передать ему эту брошюру, изложить суть дела и попросить о пересмотре приговора. За ужином, сидя рядом с Иваном Григорьевичем, она исполнила мою просьбу и сразу же встретила решительный отпор, как всегда, замаскированный любезной улыбочкой.

— Почему вас интересует это дело? — заинтересовался он.

— Это патрон моего сына, к тому же старику шестьдесят семь лет!

— Тем более он не должен вести себя, как приготовишка! И потом, почему вы думаете, что там (в крепости) так плохо? Мы дадим ему возможность заниматься, дадим рукописи, книги. Ничего, три года — не такой уж большой срок. Пусть посидит, пусть посидит!

— А вы не думаете, что это вызовет неудовольствие в обществе, в печати?

— Это мнение улицы, с которым я не могу считаться».

Однако и у И. Г. Щегловитова были уязвимые места. Как «большой ухажер и галантный кавалер», он не мог устоять перед просьбой какой-нибудь «эффектной» женщины. К тому же он был страстный театрал, что тоже иногда использовали знавшие его лица.

Тот же мемуарист Крыжицкий приводит в связи с этим и такой факт. Известный драматург, театровед и врач Евгений Михайлович Беспятов в бытность свою студентом участвовал в политических выступлениях, за что прослыл неблагонадежным и угодил под следствие. Дело почему-то застопорилось на долгие годы, так что он успел окончить не только физико-математический факультет С.-Петербургского университета, но и Военно-медицинскую академию, поступить на службу в Главное военно-медицинское управление и даже получить орден. И вдруг дело вновь возобновили, и Е. М. Беспятову стало угрожать семь лет крепости. Удрученный такой перспективой, он бросился по своим знакомым, пытаясь найти выход на генерал-прокурора. Мать мемуариста, которую Беспятов хорошо знал, была подругой жены И. Г. Щегловитова, Марии Фёдоровны. Беспятов попросил похлопотать за него. Зная, что шансов на успех мало, решили пойти на уловку. Дело в том, что Евгений Михайлович был неплохой драматург. В театре шли его пьесы «Лебединая песнь», «Доктор», «Осветленные», «Вольные каменщики» (о русских масонах) и другие. Было известно, что пьеса Беспятова о масонах особенно понравилась Щегловитову. На этом и решили сыграть. В письме на его имя мать мемуариста просила принять молодого автора и переговорить с ним лично о его деле. Щегловитов согласился. Тогда, чтобы получить еще больше шансов на успех, на прием пошел не сам Беспятов, а его молодая и очень красивая жена. «Успех превзошел все ожидания, — писал впоследствии Крыжицкий. — Щегловитов не только любезно принял интересную просительницу, но даже наговорил ей массу комплиментов о талантах ее мужа, пообещав уладить дело, а через несколько дней на поданной на высочайшее имя просьбе о помиловании рукою государя было написано: „Дело прекратить“».

И. Г. Щегловитов изредка делал уступки и другим светским «львицам», прекращая в угоду им уголовные дела.

Бывший товарищ министра внутренних дел А. С. Стишинский говорил, что Щегловитов «умен, ловок, отлично знает законы, поэтому всегда умеет увернуться».

Пожалуй, это краткое высказывание очень точно характеризует министра юстиции и генерал-прокурора И. Г. Щегловитова.

Под следствием

Но вернемся в Екатерининский зал Государственной думы, куда восставший народ конвоировал бывшего генерал-прокурора и еще действующего, но теперь совершенно безвластного председателя Государственной думы России.

Появившийся председатель Государственной Думы Родзянко, только что возглавивший так называемый Временный комитет Думы, не обращая никакого внимания на собравшихся, приветливо обратился к Щегловитову, назвав его «Иван Григорьевич». Однако руки ему не подал, а лишь, обняв за талию, сказал: «Пройдемте ко мне в кабинет». Арестовавшие Щегловитова люди запротестовали, а когда Родзянко вздумал настаивать, то они недвусмысленно показали ему на свои ружья и сказали, что не имеют права его отпускать без приказа Керенского. Родзянко отступился, видя, что он ничего не может сделать, да и выпустить в такой обстановке Щегловитова на свободу значило бы подвергнуть его самосуду толпы.

В это время в Таврическом дворце появился А. Ф. Керенский. Вот как описывает эту встречу А. А. Демьянов (ставший вскоре товарищем министра юстиции Временного правительства): «Удивительный контраст представляли собой встретившиеся Щегловитов и Керенский. Первый высокий, плотный, седой и красный, а второй видом совершенно юноша, тоненький, безусый и бледный. Керенский подошел и сказал Щегловитову, что он арестован революционной властью. Впервые было тогда сказано это слово, сказано, что существует революционная власть и что приходится с этой властью считаться и даже ей подчиняться».

Вскоре после этого Щегловитова увели в министерский павильон Таврического дворца, куда в скором времени стали помещать и других арестованных царских сановников.

Для проведения следствия над бывшими высшими должностными лицами царской империи была образована Чрезвычайная следственная комиссия. Подготовка к допросу И. Г. Щегловитова была возложена в комиссии на товарища председателя С. В. Завадского, бывшего одно время прокурором судебной палаты, а затем сенатором гражданского кассационного департамента Правительствующего сената. Члены комиссии допрашивали И. Г. Щегловитова неоднократно; особенно подробно — 24 и 26 апреля 1917 года. По словам Завадского, во время допроса бывший министр юстиции смотрел на него с «кротким упреком».

Членов комиссии интересовали политические взгляды И. Г. Щегловитова, его отношение к «народному представительству» в лице Государственной думы, а также к правым партиям, основания и обстоятельства назначения его сначала министром юстиции, а затем председателем Государственного совета, судебная политика бывшего министра, принципы подбора личного состава судебных учреждений и Правительствующего сената, факты незаконного перемещения и увольнения прокуроров и судей, прекращения дел по «политическим соображениям» и по просьбам влиятельных лиц и многие другие вопросы.

Впоследствии Завадский вспоминал, что некоторые члены комиссии, в частности, сенатор Н. Д. Соколов, случалось, задавали Щегловитову «бесцельные», а иногда просто «неосновательные» вопросы. Например, почему он не давал ходу ни одному поляку? Завадский писал, что ему стало стыдно за комиссию, когда он услышал подобные вопросы, так как Щегловитов вряд ли притеснял поляков более, нежели другие министры.

Сам Завадский задал И. Г. Щегловитову немало неприятных вопросов. Конечно, все члены комиссии хорошо помнили его дерзкое высказывание о том, как «паралитики власти слабо, нерешительно, как-то нехотя борются с эпилептиками революции». Приведу небольшой отрывок из диалога Завадского и Щегловитова.

«Завадский. Я бы хотел предложить вопрос: вы ничего не изменили в правах прокурорского надзора по посещению тюрем и в отношениях к товарищам прокурора со стороны начальников тюрем?

Щегловитов. Мне кажется, ничего не изменил…

Завадский. Так что ваша инструкция, которая, кажется, в 1910 году была издана вами, не сокращает права прокурорского надзора?

Щегловитов. Инструкция тюремная… вероятно, проект инструкции.

Завадский. Она была примерно введена в действие в некоторых округах.

Щегловитов. Да, кажется, последние годы это было… Вы изволили указать на 1910 год, не позже ли это было? Это, впрочем, все равно: не в датах дело… Мне думается, нет, не сокращались права прокурора… Это всесторонним образом обсуждалось в министерстве, все эти вопросы, и казалось, что тут изменений никаких не делается…

Завадский. И никто из прокуроров палат вам не докладывал, что возражает против этого проекта инструкции, как, например, прокурор казанской палаты Бальц?

Щегловитов. Не помню… Я знаю, что это вырабатывалось путем совещания.

Завадский. До вас не доходили сведения, вам не докладывали, что в некоторых тюрьмах не пускали товарищей прокурора в тюрьмы (начальник тюрьмы не выходил к ним)? В иных случаях товарища прокурора не пускали в известные камеры, говоря, что начальник тюрьмы не желает пустить и дать товарищу прокурора удостовериться, сидит ли кто-нибудь в камере или нет…

Щегловитов. Я помню, что столкновения на этой почве бывали…

Завадский. Комиссии очень важно знать отношение генерал-прокурора к таким случаям. Столкновения бывали, и всегда прокурорский надзор должен был уступать тюремной инспекции. Как это примирить с идеей прокурорского надзора за правильностью содержания в тюрьмах?

Щегловитов. Не были ли в некоторых случаях эксцессы со стороны прокурорского надзора, которые и давали повод к тому, что вы изволили отметить?..

Завадский. Вы помните, что было в костромском исправительном арестантском отделении: как прокурорский надзор боролся там с начальником, который отпускал арестантов гулять по городу? А в конце концов выяснилось, что сам начальник беглый из арестантского исправительного отделения!..

Председатель. Это где?

Завадский. Это в Костроме. После долгой борьбы прокурора московской судебной палаты Степанова с начальником главного управления Хрулевым наконец дело было выяснено; но начальник арестантского отделения был удален только тогда, когда оказалось, что он самозванец, а до тех пор он продолжал отпускать арестантов на частные работы, и прокурорский надзор так ничего не мог добиться…

Щегловитов. Тут и бывали столкновения с прокурорским надзором?..

Завадский. Они не допускали лиц прокурорского надзора, вы помните?

Щегловитов. Я помню, что в костромском исправительном арестантском отделении были крупные злоупотребления…

Завадский. Ничем не установлено, чтобы эти злоупотребления были вам известны до того момента, как решилась судьба этого начальника исправительного арестантского отделения… Мне интересно знать ваше мнение об отношении прокуратуры к тюремной инспекции. Вы соответствующие циркуляры помните? От вас исходило секретное письмо о том, чтобы вообще к тюремной инспекции относиться с осторожностью и уступать, таков был смысл письма…

Щегловитов. Чтобы уступать? Я не помню…

Завадский. Доходили до таких мелочей, что обычное „представление“ предлагалось заменить „отношением“ от прокурорского надзора к тюремным надзирателям…

Щегловитов. Это, во всяком случае, без какой-нибудь цели подчеркнуть мое отношение…»

По отзывам С. В. Завадского, И. Г. Щегловитов на допросе вел себя «с достоинством и с гораздо большим самообладанием, чем некоторые из допрашиваемых».

Помимо членов комиссии И. Г. Щегловитова неоднократно допрашивали и следователи. В отношении бывшего министра было возбуждено несколько дел, которыми занимались следователи В. В. Соколов, Ф. И. Вереницын, А. А. Бурцаль и другие. Для того чтобы собрать как можно более обширный материал «о злоупотреблениях, допущенных И. Г. Щегловитовым», в частности, о воздействии его на судей, судебных следователей и чинов прокуратуры (с целью добиться от них определенного направления или исхода дела), о незаконных их перемещениях и увольнениях, о необоснованном испрашивании у государя разрешения на прекращение некоторых дел, комиссия сочла нужным специально обратиться через печать ко всем гражданам России, как должностным, так и частным лицам, с просьбой прислать краткие сообщения.

Писем на это обращение поступило немало; некоторые сообщения послужили основанием для официального предъявления обвинения бывшему министру.

Первое обвинение И. Г. Щегловитову было предъявлено следователем В. В. Соколовым 3 июня 1917 года по статье 362 Уложения о наказаниях (преступление по должности). Затем ему предъявляли обвинение 27 и 28 июня, 3 августа, 12 и 13 сентября 1917 года. Он обвинялся, например, в том, что допустил фальсификацию по делу Бейлиса, что во всеподданнейших докладах императору по некоторым делам умышленно искажал факты, что незаконно увольнял и перемещал лиц судебного ведомства, и в других преступлениях по должности.

И. Г. Щегловитов активно защищался. Не отрицая некоторых фактических обстоятельств, он тем не менее не признавал себя виновным. 25 августа 1917 года он подал обстоятельное заявление в Чрезвычайную следственную комиссию, в котором обжаловал действия следователей и оспаривал правильность юридической квалификации вменяемых ему деяний. Кроме того, он жаловался на то, что ему, в нарушение закона, с момента ареста не выдают жалованье. «Справедливое возмездие, если я его заслужил, пусть постигнет меня, но я просил бы вас обратить внимание на те страдания, которые из-за меня пали на мою несчастную ни в чем не повинную жену, — писал он. — Содержание, которое мне причиталось, ей выдано не было и не выдается, несмотря на то, что о моем увольнении меня со службы мне до сих пор ничего не объявлено. Если мне, как находящемуся под следствием, причитается половинное содержание, то мне половина должна быть выдаваема с 3 июня, т. е. со дня привлечения к следствию, а до 3 июня содержание причитается полностью. Но жена моя, уполномоченная мною соответствующею доверенностью, ничего получить не может… Настоятельно прошу об ускорении окончания моего дела и об оказании мне справедливой помощи».

Чрезвычайная следственная комиссия оставила «без последствий» заявление И. Г. Щегловитова в части обжалования им действий следователей, а в части, касающейся выдачи ему жалованья, направила на рассмотрение Временного правительства.

И. Г. Щегловитов после ареста содержался в Трубецком бастионе Петропавловской крепости, в камере № 45. Со времени ареста и до 23 марта он, как писал старший врач крепости Серебрянников, не проявил «в своей обычной мыслительной жизни каких-либо уклонений или изменений». Он всегда с нетерпением ожидал свиданий с женой, Марией Фёдоровной, и дочерью, Анной Ханенко, которые ему регулярно предоставлялись. Однако 21 марта их в крепость почему-то не пропустили. На И. Г. Щегловитова это произвело крайне тяжелое впечатление. Он истолковал отказ в свидании в том смысле, что с женой и дочерью случилось несчастье, что они, возможно, даже убиты. Это так подействовало на Щегловитова, что у него начались слуховые галлюцинации. После того как 28 марта свидание с родными ему разрешили, он немного успокоился. 4 апреля он вновь встречался с женой и дочерью, а на следующий день галлюцинации повторились. Врач Серебрянников, наблюдавший Щегловитова, отметил, что он «страдает психастенией с навязчивыми идеями, сопровождающимися галлюцинациями слуха такого же содержания». Правда, врач не исключал и симуляции со стороны И. Г. Щегловитова, что он и отметил в своем заключении. Так, например, было известно, что в бытность свою министром юстиции И. Г. Щегловитов, через представителя судебной палаты, дал совет судебному следователю Лыжину, уличенному в подлогах, симулировать душевную болезнь, что и позволило ему избежать в свое время ответственности.

Комиссия, получив заключение врача Серебрянникова, сочла необходимым провести И. Г. Щегловитову более детальное медицинское обследование. 31 мая 1917 года в присутствии коменданта крепости его освидетельствовали доктора А. А. Карпинский и И. И. Манухин. В своем заключении они отметили, что у И. Г. Щегловитова «со стороны нервно-психической уклонений от нормы не обнаружено».

Жена И. Г. Щегловитова, Мария Фёдоровна, неустанно хлопотала об освобождении мужа. Она обращалась ко многим лицам, знакомым ей по прежним связям и возвысившимся при Временном правительстве, и, в частности, к С. В. Завадскому. Хотя он и относился к супругам Щегловитовым «определенно отрицательно», все же счел возможным принять и выслушать Марию Фёдоровну. Во время приема он откровенно сказал ей, что не в силах что-либо изменить в судьбе ее мужа.

Чрезвычайная следственная комиссия неоднократно рассматривала ходатайства М. Ф. Щегловитовой об «облегчении» ее мужу меры пресечения и всякий раз их отклоняла. После свершения Октябрьской революции Мария Фёдоровна все еще пыталась вырвать мужа из крепости. 17 ноября 1917 года она писала в комиссию: «Будучи осведомлена, что из числа лиц, задержанных одновременно с мужем, почти все в настоящее время уже находятся на свободе, тешу себя надеждой, что настоящее мое ходатайство найдет себе справедливое удовлетворение и будет уважено без замедлений». Она просила освободить мужа под ее поручительство и залог в сумме 180 тысяч рублей.

В тот же день состоялось решение комиссии об освобождении И. Г. Щегловитова из-под стражи под поручительство его жены и залог в сумме 300 тысяч рублей. 18 ноября Мария Фёдоровна согласилась выплатить эту сумму. Однако новая власть это решение комиссии так и не выполнила.

«Не проявил никакого страха»

После Октябрьской революции Чрезвычайная следственная комиссия, так и не завершив своей работы, была закрыта. Большинство высших царских сановников, в их числе и И. Г. Щегловитов, осталось в заключении в Петропавловской крепости. В конце марта 1918 года его перевезли в Москву и поместили в Бутырской тюрьме. Там же находились и некоторые другие «слуги императорского величества», в частности, бывший министр внутренних дел А. Н. Хвостов и бывший директор департамента полиции С. П. Белецкий.

В июне 1918 года дело И. Г. Щегловитова приняли к своему производству члены следственной комиссии Революционного трибунала при ВЦИК Розмирович и Цейкель. 12 июля они предъявили ему обвинение в контрреволюционной деятельности. Своим защитником И. Г. Щегловитов избрал Василия Васильевича Беллавина, о чем подал официальное прошение в следственную комиссию, прося допустить своего адвоката к «защите и обозрению» дела. Ознакомившись с делом, В. В. Беллавин передал в следственную комиссию ходатайство. В нем он указал на трудности для него и его подзащитного дать по всем пунктам обвинения исчерпывающие ответы, так как в постановлении не было конкретных указаний на материалы, легшие в основу обвинения, ссылок на тома и листы дела. Защитник писал, что материалы, на которых основано обвинение, являлись неполными по двум причинам: во-первых, работа бывшей Чрезвычайной следственной комиссии была еще не закончена, и, во-вторых, следственные материалы И. Г. Щегловитову не предъявлялись. Беллавин настаивал на проведении дополнительного расследования и переработке обвинительных пунктов, с обязательной ссылкой на материалы дела. Кроме того, он просил освидетельствовать состояние здоровья своего подзащитного.

Ходатайство защитника было отклонено. Однако 25 июля 1918 года И. Г. Щегловитову все-таки было предъявлено обвинение в новой редакции.

В постановлении отмечалось, что И. Г. Щегловитов «изобличается в том, что, состоя с 24 апреля 1906 года по 6 июля 1915 года в должности министра юстиции Российской империи и в качестве такового будучи хорошо осведомлен о нараставшем революционном движении народных масс против царского режима, о деятельности революционных социалистических партий, он, в течение означенного времени, работая в этом отношении в тесном контакте с бывшим министерством внутренних дел и департаментом полиции, принимал, не разбираясь в средствах, на основании и в пределах предоставленной ему власти, а также выходя за таковые пределы, все зависящие от него меры на пространстве всего Русского государства для подавления названного революционного движения, разгрома и парализования деятельности революционных партий, путем судебного преследования деятелей этих партий по обвинению их в организации и участии в этих партиях, в результате чего последствиями таких привлечений были тяжкие обвинительные приговоры над революционными деятелями, длительные тюремные заключения, ссылки в Сибирь и каторжные работы, расстройство революционных организаций и прямой ущерб для революции».

И. Г. Щегловитову вменялись в вину почти полтора десятка пунктов различных деяний. В частности, он обвинялся в том, что усилил степень уголовной репрессии по политическим делам; содействовал введению военно-полевых судов после разгона I Государственной думы и попустительствовал, после их упразднения, передаче военно-окружным судам дел о политических преступлениях; неуклонно требовал, путем прямого давления и циркулярных предложений, от чинов своего ведомства вынесения обвинительных приговоров, «видя в этом одно из наиболее сильных средств борьбы с революционным движением», угрожая лицам, выносившим мягкие и оправдательные приговоры, репрессиями до увольнения со службы включительно; не останавливался в борьбе с революционными партиями и освободительным движением перед созданием искусственных и инсценированных процессов; отвергал и не допускал смягчения участи либо помилования осужденных, причастных к революционным партиям; потворствовал тем организациям, которые своею деятельностью мешали революционному движению; попустительствовал истязаниям и пыткам, имевшим место в охранных отделениях над политическими заключенными; покрывал политические убийства заключенных под видом попыток их к побегу; ухудшил положение политических заключенных в тюрьмах и в особенности в местах отбывания каторжных работ; ходатайствовал о смягчении участи бывших палачей и уличных погромщиков и поощрял всеми мерами разжигание «темных инстинктов среди населения» путем натравливания его на евреев и т. п.

Мария Фёдоровна Щегловитова после перевода мужа в Москву, переодевшись «простой бабой», с трудом добралась до столицы. Здесь ее приютила подруга, бывшая до революции начальницей гимназии. Она продолжала неустанно хлопотать за мужа, добиваясь его освобождения. Прочтя в газетах сообщение о том, что Революционный трибунал прервал свою деятельность на «неопределенное время», она написала письмо во ВЦИК, в котором выразила обеспокоенность оттягиванием суда над И. Г. Щегловитовым. Она писала, что за 16 месяцев заключения (из них один год в крепости) ее муж дважды заболевал «психическим расстройством» и теперь опять «близок к нервному срыву». «Обяжите его и меня какой угодно подпиской и поручительством (комиссия Муравьёва на это согласилась и освободила мужа под мое поручительство, но большевистская власть его не выпустила из крепости), и вы можете быть уверены, что мы их выполним, — писала М. Ф. Щегловитова. — Политикой мой муж никогда не занимался, ни в каких собраниях или заседаниях не участвовал и, конечно, впредь заниматься ею не будет, потому и в никакой „контрреволюции“ неповинен… С его принципами скрываться он не будет и по первому же требованию явится в суд».

В августе 1918 года, незадолго до суда, И. Г. Щегловитова и некоторых других сидевших в Бутырках бывших царских сановников перевели в Кремль, где обычно заседал Революционный трибунал. Там их содержали в подвальном этаже здания бывших Московских судебных установлений, в помещении для курьеров.

С. Кобяков, посещавший в те дни Верховный революционный трибунал в качестве защитника поляков братьев Лютославских, обвинявшихся в контрреволюционной деятельности, вспоминал, что во время посещений своих подзащитных он познакомился с Щегловитовым, Белецким и Хвостовым, сидевших в одном помещении. Правда, последний в разговор с ним не вступал и каждый раз при появлении Кобякова в общей комнате уходил в какую-то «клетушку», служившую узникам спальней, и заваливался спать. «Щегловитов являл весьма жалкий вид, — писал Кобяков. — От бывшего диктатора ничего не осталось. Заискивающим тоном он просил меня разрешить ему и Белецкому остаться в общей комнате во время моих переговоров с Лютославскими. Я, конечно, согласился. После деловых разговоров начиналась общая беседа. Дело Щегловитова должно было слушаться в Верховном трибунале первым. Вторым предполагалось назначить дело Хвостова, третьим дело Лютославских. И Щегловитов, и Белецкий не скрывали от себя ожидавшего их печального исхода процесса. Но Белецкий все дни твердил: „А большевики меня все-таки не расстреляют. Уменя есть цианистый калий, и я приму его после вынесения мне смертного приговора“. Эта мысль, по-видимому, сильно поддерживала его дух».

Верховный революционный трибунал приговорил бывшего министра юстиции и генерал-прокурора Российской империи И. Г. Щегловитова к смертной казни.

Пятого сентября 1918 года к помещению, в котором содержались царские сановники, подъехал автомобиль с чекистами. Заключенным было объявлено, что Чрезвычайная комиссия вызывает их «для передопроса» на Лубянку. Щегловитова, Хвостова, Белецкого и братьев Лютославских посадили на автомобиль и привезли на Лубянку. Ничего не заподозривший Белецкий оставил в камере ампулу с цианистым калием. Вскоре на Лубянку из других тюрем доставили еще человек семьдесят арестованных, и среди них бывших министров внутренних дел Н. А. Маклакова, А. Д. Протопопова, протоиерея Восторгова и епископа Ефрема. Затем всем им объявили, что сегодня они будут расстреляны. По свидетельству очевидцев, это известие произвело потрясающее впечатление: «Раздались слезы, послышались истерические крики».

Казнь была произведена в тот же день в Петровском парке.

Бывший товарищ обер-прокурора Святейшего синода Н. Д. Жевахов в своих воспоминаниях приводит отрывок из статьи Дивеева «Жертвы долга», в которой, со слов очевидцев, подробно описаны обстоятельства этой казни.

Вот как, по свидетельству Дивеева, все происходило: «Прибывших разместили вдоль могилы и лицом к ней… По просьбе о. Иоанна Восторгова палачи разрешили всем осужденным помолиться и попрощаться друг с другом. Все стали на колени, и полилась горячая молитва несчастных „смертников“, после чего все подходили под благословление Преосвященного Ефрема и о. Иоанна, а затем все простились друг с другом. Первым бодро подошел к могиле о. протоиерей Восторгов, сказавший перед тем несколько слов остальным, приглашая всех, с верою в милосердие Божие и скорое возрождение Родины, принести последнюю искупительную жертву. „Я готов“, — заключил он, обращаясь к конвою. Все стали на указанные им места. Палач подошел к нему со спины вплотную, взял его левую руку, вывернул ее за поясницу и, приставив к затылку револьвер, выстрелил, одновременно толкнув о. Иоанна в могилу. Другие палачи приступили к остальным своим жертвам. Белецкий рванулся и быстро отбежал в сторону шагов на 20–30, но, настигнутый двумя пулями, упал, и его приволокли к могиле, пристрелили и сбросили».

«Из слов конвоя, переданных нам рассказчиком, пишет далее в своей статье Дивеев, — выяснилось, что палачи, перекидываясь замечаниями, пока они „присыпали“ землей несчастные свои жертвы, высказывали глубокое удивление о. Иоанну Восторгову и Николаю Алексеевичу Маклакову, видимо поразившим их своим хладнокровием перед страшной ожидавшей их участью. Иван Григорьевич Щегловитов, по словам рассказчика, с трудом передвигался, но ни в чем не проявил никакого страха…»

Как отмечал в своих воспоминаниях С. В. Завадский, И. Г. Щегловитов, конечно, совершил преступление и должен был за него отвечать. Но большевики, расстреляв его просто за то, что он был министром, «сделали его из преступника страстотерпцем».

Жена И. Г. Щегловитова, Мария Фёдоровна, ненадолго пережила своего супруга. После казни мужа она вернулась в Петроград, где проживала в маленькой квартирке со своей теткой Прибыльской, а после ее смерти вообще осталась одна. Все ее богатство пошло прахом. Последние годы жизни некогда всесильной «министерши» прошли в постоянных унижениях. «Ей тяжко пришлось искупать свои вины», — писал В. Крыжицкий.

Умерла она в одиночестве и нужде…

1981–1989

Слова благодарности

Автор считает своим долгом поблагодарить всех собеседников, нашедших время и изъявивших желание поделиться своими воспоминаниями, а также всех тех, кто в разные времена, изучая ту или иную тему, оставил документальное свидетельство о ней. Прикосновение к этому материалу порой давало автору возможность не только более обстоятельно углубиться в исследуемый вопрос, но и сформировать, как представляется, новую, отличную от прежних точку зрения, а иногда и вписать еще одну важную страницу в летопись нашего великого прошлого.

Александр Звягинцев

Примечания

1

Дед известнейшего писателя В. В. Набокова. — Примеч. автора.

Content

Александр Григорьевич Звягинцев
«Паралитики власти» и «эпилептики революции»

От издательства

От автора

Государево око. Первый после императора

«Зело мстителен» и на краю земли отыщет

Секретнейшее наставление. «Я ласкательства от вас не требую…»

Дело вольнодумца Фёдора Кречетова — первого русского конституционалиста и просветителя

Дерзкая проповедь

«Сочинитель книги — бунтовщик хуже Пугачёва!»

«Уподобился великому визирю…»

Он ворочал государством — был «всех умнее, но и всех несчастнее»

«Истину царям с улыбкой говорил…»

На гражданской службе

Дело о медведе

«Пусть пишет стихи»

Он пытался «возмутить Китай против России…»

«По стезе правды и законов»

«Отставной служивый»

«Служба — это не богадельня!», или «Глава партии самодуров»

«Хорош прокурор!» Первые политические процессы

«Покуситься на жизнь государя»

«Торжество крамолы». Что делать и кто виноват?

«Когда люди плачут — Желябовы смеются». Судебный процесс «с запахом динамита»

«Преступные сношения». Князь-революционер

Ходынская катастрофа. «Каждому по бутылке мадеры»

Дело, доставившее «немало хлопот и неприятностей». Ленский расстрел

«Первый любовник Фемиды»

«Неужели я не убил государя?»

История о том, как брат Ленина покушался на жизнь Александра III

Убийство московского городского головы

«Я счастлив вашим приговором»

Скорострельная юстиция и дама с динамитом

Скорострельная юстиция

Дама с динамитом

Приговор генерал-прокурору

«Паралитики власти» и «эпилептики революции»

Арест

А ведь были времена…

Под следствием

«Не проявил никакого страха»

Слова благодарности

Примечания