Нора Галь

Воспоминания. Статьи. Стихи. Письма. Библиография.

Д.Кузьмин

От составителя

В 1997 году переводчику Норе Галь исполнилось бы 85 лет. Дата не самая круглая, да и сама Нора Галь праздновать не любила. И отмечен этот год оказался совсем в ее духе: не к юбилею, а естественным ходом вещей (и стараниями наследников) именно в этом году вышел в издательстве «Новатор» внушительный том под названием «Голоса Пространства», на котором стоит подзаголовок: «Фантастика Норы Галь» – ею переведенная, а стало быть, ею избранная. В другом издательстве, «ТЕРРА», выпущен двухтомник Рэя Брэдбери, в одном из томов – весь (почти – без одного рассказа) Брэдбери Норы Галь. Здесь же переиздан роман Кэтрин Энн Портер «Корабль дураков» – одна из самых больших и самых любимых работ переводчика. И другие ее переводы вновь и вновь приходят к читателю: книжный бизнес становится цивилизованнее – и, естественно, обращает большее внимание на литературу высокой пробы, с которой всю жизнь работала Нора Галь.

В одном из романов Урсулы Ле Гуин (чей тонкий и поэтичный рассказ «Апрель в Париже», переведенный Норой Галь, открыл эту писательницу русскому читателю) фантастическое инопланетное племя считает, что Переводчик – это бог: ведь он создает понимание из непонимания. Современное культурное сознание не склонно к таким гиперболам. Но роль художественного перевода в русской культуре XX века нельзя не оценить как исключительную: причиной тому – и традиционный литературоцентризм русской культуры, и «железный занавес», сквозь который первым прорывалось искусство, и то, что зарубежная литература заполняла пустоты, образовавшиеся на месте запрещенной и загубленной литературы отечественной... В соответствии с этой исключительной ролью переводной литературы необыкновенно значимое положение в общественном сознании заняла и фигура переводчика – литератора, целиком и полностью (хотя бы, подчас, и вынужденно) посвятившего себя обогащению родной культуры достижениями других культур. Нора Галь – одна из тех, кто олицетворял собой высоту переводческой миссии.

Этот небольшой сборник призван воссоздать образ Норы Галь с разных сторон. Воспоминания друзей и близких воскрешают ее человеческий облик: вот таким она была другом (Е.Таратута), наставником (Р.Облонская), старшим товарищем (А.Раскина), вот так сходилась с малознакомыми поначалу людьми (Б.Володин), так раскрывалась наедине с книгами, музыкой, искусством (Э.Кузьмина)... В статье Ю.Яхниной – тончайший анализ профессионального мастерства Норы Галь на примере одной из самых значительных ее работ – «Постороннего» Альбера Камю. Две статьи самой Норы Галь – мемуарного характера, о том, что было всего дороже сердцу: ее главный автор – Сент-Экзюпери; ее учителя и наставники. Несколько написанных ею «внутренних» (для издательства) рецензий, в них – взгляды переводчика на искусство слова: бескомпромиссно отстаивает Нора Галь свое понимание литературы как служения добру, как поиска в человеке лучшего, светлого начала. Об этом же – в многочисленных письмах (это лишь крохотная часть ее огромной переписки); эти письма еще и дорисовывают ту атмосферу, в которой существовал перевод и переводчик в 50-80-е годы, – отношения с издательствами, с читателями, с товарищами по цеху... Особый штрих к портрету Норы Галь – переписка с редакциями: снова и снова бьется она за точность в каждом маленьком служебном слове, в каждой запятой, – потому что в подлинной литературе не бывает ничего случайного и маловажного. С неожиданной стороны узнаем мы Нору Галь благодаря ее юношеским стихам. В сборнике помещена также библиография работ Норы Галь, существенно уточненная и дополненная по сравнению с публикацией в журнале «Библиография» (#5-6, 1992 г.).

Составитель искренне благодарит авторов статей – прежде всего написанных специально для этого издания, Е.А.Таратута, М.И.Беккер и С.О.Митину, предоставивших для ознакомления и частичной публикации письма Норы Галь из своих личных архивов, Дмитрия Белякова и Дмитрия Боченкова за неоценимую помощь в работе над обложкой книги.

Дмитрий Кузьмин

Раиса Облонская

О Норе Галь

Уже давно хочу и все не могу взяться за перо, чтобы рассказать о Норе Яковлевне, о человеке, с которым была связана дружбой, душевной близостью чуть ли не всю свою сознательную жизнь. Очень трудно, мучительно писать через неутихающую боль, через невозможность примириться с мыслью, что ее уже нет рядом. А написать необходимо – о человеке и мастере из того уходящего, – вернее, уже ушедшего племени, которое помогло нам, идущим вслед, остаться людьми вопреки всем беспощадным поворотам истории страны.

В наше переломное время нам отчаянно недостает истинных мастеров, истинных интеллигентов. Оттого так важно, чтобы все мы знали о тех, кто самой своей личностью, своим творчеством несет нам свет культуры, способствует ее сохранению. Нора Галь из их числа.

Переводчик, литературовед, критик, она перевела, оставила нам в наследство много замечательных книг, принадлежащих перу писателей США, Великобритании, Ирландии, Австралии, Новой Зеландии, Бельгии, Франции. Среди них «Маленький принц» и «Планета людей» А. де Сент-Экзюпери, «Смерть героя» Р.Олдингтона, «Американская трагедия» Т.Драйзера, «Поющие в терновнике» К.Маккалоу, «Убить пересмешника» Харпер Ли, «Домой возврата нет» Томаса Вулфа, «Опасный поворот» и «Время и семья Конвей» Дж.-Б.Пристли, рассказы Рэя Брэдбери...

«Я работник и друг,» – часто и по разным поводам говорила Нора Яковлевна. Так оно и было. Всегда. Работа была страстью, радостью, спасением. А дружба – самоотдачей, возможностью разделить мысль и чувство, поддержать и ощутить поддержку. Дружба и работа помогали устоять, сохранить душу при самых разных жизненных испытаниях, а их хватало с лихвой.

С детства главным интересом Н.Я., можно смело сказать, призванием была литература. Окончив школу в 1929 году, она успешно сдала экзамены на литературный факультет, но ее не приняли. Она не отступилась, сдавала снова и снова – в МГУ, МГПИ, РИИН... Приняли ее лишь на семнадцатый раз. В те времена рабоче-крестьянскому государству дети интеллигенции были не нужны. А за плечами Н.Я. стояло не одно поколение интеллигентов – врачи, учителя иностранных языков, юристы, судьбой и трудом тесно связанные с народом, среди которого жили. В ответ на вопрос одного из своих многочисленных корреспондентов Н.Я. писала о своем прадеде: «Был он врач, как и Н.И.Пирогов, помогал русским солдатам прямо на поле боя, за что получил „крест на шею“ – вероятно, проявил нешуточную храбрость и самоотверженность, если дали ему, притом не православному, столь высокую по тем временам награду. И потом, уже старик, сам отнюдь не богатырского здоровья, он днем ли, ночью ли, в любую непогодь шел к больным... с неимущих денег не брал, и за гробом его шла вся городская беднота». Врачом был и ее отец. Молодым делил с солдатами все тяготы первой империалистической и гражданской войн. А в конце жизни, пройдя через тюрьмы и лагеря, еще не отпущенный на волю, с конвойным за спиной, разъезжал по неласковому Красноярскому краю и, как всю жизнь, лечил людей, по первому зову приходил на помощь[1].

Когда в недоброй памяти тридцать седьмом отца арестовали и он вскорости сумел передать весточку, что его пытали, Н.Я., еще плохо понимая, какое время на дворе, принялась хлопотать, тщетно пытаясь добиться правды. Чудом попала она на прием к какому-то чину в НКВД. Но он оказался человеком: глянул на наивную девчонку и сказал, чтоб поскорей уходила, чтоб забыла сюда дорогу, пока цела.

Теперь она стала еще и дочерью «врага народа». Чудом ей все же удалось закончить институт и защитить диссертацию, посвященную творчеству Артюра Рембо[2], в которой она показала себя глубоким исследователем, тончайшим знатоком поэзии.

Вскоре началась война и принесла ей еще одно тяжкое испытание – она потеряла мужа[3].

Жизнь ломает каждого, и многие только крепче на изломе, писал Хэмингуэй. Это в полной мере относится к Н.Я. На руках у нее была пятилетняя дочь, и вопреки боли, отчаянию надо было жить и выполнять свои обязанности. И, как всегда в трудные минуты, она окунулась в работу. Но на сей раз не в своих четырех стенах, не за письменным столом, где чувствовала себя всего увереннее. Она вышла на люди, стала читать курс зарубежной литературы в институте и вести семинар – по двадцатому веку. Ее прежде всего интересовал мир современный. Писатели, отражающие мироощущение человека двадцатого века, их манера письма были ей всего ближе, интереснее. «Я двадцатница,» – часто говорила Н.Я.

С ее приходом к нам в институт для нас, но и для нее тоже, началась новая жизнь. Мы увидели неведомый дотоле подход к литературе, очень личный, словно речь шла не о литературном течении, писателе, книге и ее персонажах, но о событиях и людях, которые были частью ее собственной жизни. При этом мы чувствовали ее острый интерес к нам, к нашему мнению. На семинарах во время обсуждения наших докладов она одним-двумя неожиданными, но всегда продуманными вопросами побуждала нас думать, направляла нашу мысль, неизменно вызывала столкновения мнений, споры, и эти споры ее радовали не только потому, что так мы действительно учились думать, но в них раскрывалась самая наша суть и мы становились ей понятнее, а иные и ближе. Скоро она вошла в нашу жизнь, не жалела на нас ни времени, ни сил, вникала в наши заботы и тревоги, делила с нами будни и праздники. И вот мы уже вместе встречаем Новый, 1945-й год, и, сидя на моем продавленном диване, она всю ночь читает нам своего любимого поэта, а мы, двадцатилетние неучи, чуть ли не впервые слушаем Пастернака. Она знала наизусть сотни стихов любимых ею Блока, Пушкина, Тютчева, Некрасова, Омара Хайяма, стихами вырывала нас из рутины повседневности, приобщая к миру более высокому, духовному, в котором жила сама. Была она человеком очень определенным, всегда знала, чего хочет, при этом внимательна к людям, чутка к чужой боли. Все эти ее свойства привлекали к ней молодые неокрепшие души. Сознание своей нужности придавало ей сил, служило опорой в нелегкие времена нашей нелегкой жизни.

Благодаря ее душевной щедрости, проявления которой за долгие годы дружбы я видела множество раз, благодаря неизменной готовности прийти на помощь каждому, кто своей личностью, одаренностью ли, судьбой привлек ее внимание, она многим помогла сформироваться, обрести себя, найти свое место в жизни.

Как-то в издательство «Художественная литература» прислал свой перевод молодой человек, которого тяжкий недуг с юности почти лишил возможности двигаться. Жил он в деревне, заочно окончил институт иностранных языков и решил попробовать себя в переводе. Посмотреть перевод попросили Нору Галь – и это перевернуло всю его жизнь. Убедившись, что это человек одаренный, Н.Я. не только помогала ему получить работу[4], читала и в письмах подробнейшим образом разбирала каждую его работу и в конце концов помогла ему стать профессиональным переводчиком. Она побывала у него в далекой от железнодорожной станции деревне, а потом отыскала врача, который открыл метод лечения той болезни, и долго и упорно обивала пороги бесчисленных кабинетов Минздрава, чтобы этого врача послали к больному. Ее не отпугнуло ни откровенное равнодушие, ни циничные вопросы, «кем вы ему приходитесь?», ни постыдные формальные отговорки и нескрываемое желание отмахнуться от надоедливой посетительницы. Речь шла о жизни молодого, мужественного, не сломленного тяжелой болезнью человека, и в конце концов она добилась своего. Врача привезли в деревню специальным вертолетом. Благодаря стараниям Н.Я., которая для себя никогда ничего не просила и не требовала, Игорь Воскресенский прожил дольше и притом жизнью более полноценной, чем было бы, не столкни его судьба с Норой Галь[5].

По своей натуре Н.Я. была Учителем. Ей нравилось делиться знанием, умением, мастерством. Она старалась научить всему, чему можно научить, если человеку дано от природы то главное, чему не научишь. Думается, эта учительская ипостась и побудила ее написать книгу «Слово живое и мертвое», поделиться своим богатейшим опытом переводчика и редактора.

Не случайно книга выдержала четыре издания. В ней ясно ощущается незаурядная личность автора. Горячо, убедительно, иногда гневно, иногда иронично, а в разделе, посвященном творчеству замечательных мастеров-кашкинцев, – с восхищением автор показывает, что «слово может стать живой водой, но может и обернуться сухим палым листом, пустой гремучей жестянкой, а то и ужалит гадюкой. И Слово может стать чудом. А творить чудеса – счастье. Но ни впопыхах, ни холодными руками чуда не сотворишь и Синюю птицу не ухватишь»[6]. При этом Нора Галь пишет не только о том, что именно плохо в том или ином переводе, но и почему это плохо и как надо бы сделать, а если говорит об удачах, то не только о том, что именно хорошо, но и почему это хорошо. В книге – боль за искалеченный язык, сознание, что это свидетельствует о неблагополучии в обществе.

Человек цельный, Н.Я. в любых обстоятельствах оставалась самою собой, старательно охраняла свой внутренний мир от всяческих чужеродных вторжений. Предпочитала не себя высказать, но выслушать другого. Раскрывалась лишь самым близким людям, но уж зато с полной и счастливой откровенностью. Жила с постоянным чувством ответственности за всех, кого приручила, готовая при первой необходимости подставить другу свое отнюдь не богатырское плечо.

Отпечаток ее личности несут на себе и ее переводы. Она превосходно понимала побуждения людей, мотивы их поступков. Глубинное понимание человеческой природы – необходимое, неотъемлемое качество переводчика. Чтобы успешно перевоплощаться во всевозможных персонажей самых разных книг, надо обладать способностью проникать в чужую, нередко чуждую душу.

Особенно глубоко в ее жизнь и творчество вошел Антуан де Сент-Экзюпери. Он был близок ей как писатель, близок был его человеческий облик, жизненная позиция. Нора Галь возвращалась к нему снова и снова. «Маленький принц» был, наверно, самой известной, да, пожалуй, и самой любимой ее работой. В появлении его на свет слились две главных ипостаси Н.Я. – работник и друг. С той минуты, как она по-французски прочла «Маленького принца», проникновенная мелодия этой мудрой человечной сказки уже неизменно звучала в ее душе. А два самых близких друга по-французски не читали. И Н.Я. перевела сказку для них. А когда решилась ее опубликовать, шесть журналов отказались ее печатать. Сейчас даже трудно представить, что было время, когда «Маленький принц» не входил в круг чтения всех и каждого, в саму нашу жизнь. Сказка выдержала десятки изданий, и из года в год Н.Я. привносила в нее что-то еще. Казалось бы, куда лучше? Но нет, одержимая стремлением еще точнее передать то, что услыхала внутренним слухом в тексте Сент-Экзюпери, добиваясь совершенства, которому, должно быть, нет предела, Нора Галь меняла то слово, то порядок слов, бывало, даже просто знак препинания, и вдруг неуловимо менялась интонация фразы, реплика начинала сиять новым светом. Многие фразы и выражения из «Маленького принца» пронизали живую речь, стали крылатыми, – может ли быть большее счастье для переводчика?

Н.Я. часто переводила не по заказу, а просто потому, что тот или иной рассказ, а бывало, и книга оказывались ей по душе, и хотелось подарить их людям. Многое долгие годы пролежало в ящике письменного стола, а нередко Н.Я. с самого начала знала, что так оно и будет, – и все-таки переводила в надежде, что рано или поздно рассказ или книга увидит свет. И не ошиблась: сегодня напечатано почти все, и ничто не устарело. Среди таких книг, например, «Корабль дураков» Кэтрин Энн Портер, множество пророческих фантастических рассказов[7].

Нора Яковлевна прожила почти восемьдесят лет, но до самого конца оставалась молодой. Ей не изменили страсть к работе, внутренняя зоркость, требовательность к себе, горячее и деятельное чувство справедливости, способность радоваться и восхищаться. Нора Галь оставила глубокий след в душах множества знавших ее людей, и они вспоминают о ней с благодарностью и печалью.

*******

Заметка впервые опубликована в газете «24 часа» (Иерусалим), 1997, 2 мая, с.31 (назв. «Под звездой „Маленького принца“»). Воспроизводится с существенными изменениями.

Евгения Таратута

Мой друг Нора Галь

Так уж сложилось в нашей культуре – при огромном богатстве русской литературы мы всегда жили и литературой всего мира.

В прежние времена наши образованные люди знали языки и свободно читали мировую классику – Софокла и Данте, Шекспира и Шиллера. И всё же многие выдающиеся писатели прошлого и наших дней отдавали свои силы переводу. В наш век сложилась школа профессионалов, отдающих этому благородному труду – сделать чужую литературу близкой и родной нашему читателю – все свои силы и дарования. Этому посвятила свою жизнь и Нора Галь.

Мы познакомились и подружились с Норой, когда нам было по девять лет, – в 1921 году. Под Москвой, в Сокольниках, для ослабленных детей был тогда устроен своеобразный санаторий – Лесная школа. Та самая школа, в которую в 1919 г. на елку приехал Ленин, о чем было написано немало книг...

Эта лесная школа размещалась в бывшем имении владелицы красильной фабрики Ляминой (потом уже мы прочитали у Маяковского: «Краска – дело мамино. Моя мама Лямина...»[8]). Чудесный парк, большая двухэтажная дача, хороший пруд с гротами и островками, несколько отдельных домиков. Все окружено солидным забором. Эта школа была организована Наркоматом здравоохранения, сокращенно «НКЗ», и мы ее называли «лесная школа на козе».

В ней жило сто мальчиков и девочек от восьми до тринадцати лет. Было несколько групп – младшие и старшие. Мы с Норой оказались в одной группе, так как были ровесницы. Подружились сразу: обе любили читать и рассказывать друг другу содержание своих любимых книг. Это были «Песнь о Гайавате» Лонгфелло в переводе Бунина (многие главы знали наизусть), «Хижина дяди Тома» Бичер-Стоу, «Маленькая принцесса» Бернет и другие. Но, конечно, в первую очередь читали друг другу стихи Пушкина и Лермонтова. В самой школе книг было мало, и учительница Мария Алексеевна читала нам вслух повесть английского писателя Тальбота Рида «Старшины Вильбайской школы», «Дети подземелья» Короленко...

Время было голодное. Из Черкизова, с фермы «Бодрое детство», которой заведовал мой отец, привозили молоко, овощи. Очень помогал снабжению школы один старый большевик, который вынужден был бежать из царской тюрьмы в Америку, и там у него родились двое детей – мальчик, мой ровесник, и девочка, года на три старше. Эти дети тоже жили в нашей школе, а их отец, Александр Краснощеков, был направлен Лениным во Владивосток. Там он образовал Дальневосточную республику и стал президентом[9]. Он был одним из организаторов американской помощи нашей стране, эта компания называлась «АРА». От «АРА» в лесную школу привозили рыбий жир и белый хлеб. Я хорошо помню этот белый хлеб – он был снежной белизны и твердый, как камень. С вечера на кухне мы помогали укладывать куски этого хлеба в большие противни и заливали их водой, к утру он размокал, его подогревали в печке... Помню, от «АРА» у нас были роскошные розовые и голубые фланелевые ночные рубашки, а днем мы ходили в своей одежде.

Учитель литературы Петр Михайлович Казьмин[10] был очень интересным человеком, он устраивал всякие игрища, а на занятиях учил нас писать. Мы с Норой на всю жизнь запомнили его уроки. Он задавал нам какую-нибудь тему (например, «Мои друзья», «Что случилось утром?», «Что делает правая рука?»), и на эту тему надо было написать сочинение, уместив его в одну страницу, и потратить не более пяти минут... Он был замечательный рассказчик, под его руководством мы коллективно сочиняли разные песни и «лесношкольные» гимны. Помню один такой гимн:

Вставай, лежаньем удрученный,

Мир наших ляминских ребят!

Кипит наш разум возмущенный,

Когда ложиться нам велят.

Так мы ненавидели обязательное лежание после обеда...

После лесной школы, где мы с Норой пробыли около года, мы встречались нечасто: Нора жила в самом центре Москвы – на Варварской площади, а я на окраине, возле Электрозавода. Школу мы окончили одновременно, в 1929 г. А в 34-м арестовали моего отца. Оберегая моих друзей, я отдалилась от всех. В 1937 г. всю нашу семью выслали из Москвы в Сибирь. В 39-м я бежала из ссылки, но, приехав в Москву, также опасалась за своих друзей... А потом война... В 1950 г. новая катастрофа оторвала меня от жизни – арестовали уже меня и как врага народа приговорили к 15 годам лагерей...

В 1954 г. я вернулась домой. Тяжко болела, но много работала. Мне удалось найти автора «Овода», английскую писательницу Этель Лилиан Войнич, которую у нас в газетах называли «покойной». Мы переписывались, она присылала свои книги, фотографии, отвечала на мои вопросы, рассказывала о своей жизни. Нора очень живо интересовалась моими разысканиями. Загорелась мыслью перевести роман Войнич «Джек Реймонд», что и сделала позже.

Переводила Нора с английского, с французского. Выбирала те книги, которые были ей по душе. Работала очень много. Искала слова, которые наиболее полно передавали смысл и стиль оригинала, шлифовала, оттачивала текст к каждому переизданию. Хорошо помню ее работу над переводом «Маленького принца». Нередко она звонила мне по телефону:

– Как ты думаешь, если заменить вот это слово другим? Как будто лучше получается?

Творчество Сент-Экзюпери было особенно дорого ей. Какую ярость вызвало у нее сообщение, что в одном из издательств решили выпустить «Маленького принца» с иллюстрациями нашего художника. Нора считала (и справедливо!), что иллюстрации самого Сент-Экса (как ласково она называла Сент-Экзюпери) неотделимы от текста сказки. Издательство настаивало на своем. Нора запретила использовать свой перевод для этого издания. Тогда издательство решило заказать новый перевод «Маленького принца», что было совершенно абсурдно. После долгих перипетий Нора выиграла бой, и «Маленький принц» вышел в первозданном виде. Помню, сколько сил и тревог стоила ей эта победа...[11]

Нора была великая труженица. Она не шла на уступки и компромиссы, если, с ее точки зрения, они могли ухудшить книгу. Она часами и днями искала необходимое, верное решение. Советовалась с друзьями, помогала молодым, много сил и времени отдавала редактированию чужих переводов.

Друзья Норы много раз уговаривали ее обобщить свой опыт, написать книгу. Наконец, в 1972 году вышла книга «Слово живое и мертвое». Книга была встречена с восторгом и трижды на ее веку переиздана. Тщательно анализируя искусство перевода, Нора так же взыскательно относилась к произведениям современной литературы, радостно встречая правдивое изображение нашей сложной действительности. Именно правдивость ценила она в искусстве.

Пятнадцать лет отделяют последнее при жизни издание книги Норы Галь «Слово живое и мертвое» от первого. Нора подарила мне и первое издание, и последнее. На последнем она сделала трогательную надпись: «Женюше – с нежностью (и с условием: 1-ое устаревшее издание сдать в макулатуру!). Нора. 10/VIII-87». Так она была требовательна к себе.

В 1983 году малая планета, открытая в Крымской обсерватории, получила имя Этель – в честь Э.Л.Войнич, творчеству которой я посвятила многие годы. Я написала в обсерваторию, меня попросили приехать. Я познакомилась с прекрасными увлеченными людьми, среди них была и Тамара Михайловна Смирнова, открывшая около 30 планеток и давшая им имена (в том числе и в честь любимого Норой Сент-Экзюпери). Мы подружились. Много раз я приезжала в обсерваторию. Дарила книги. Рассказывала о своем друге Норе Галь. С тех пор Тамара Михайловна старалась не пропускать ни одной книги с этим именем. И как же я рада, что, с моей легкой руки, Тамара Михайловна Смирнова решила посвятить открытую ею планетку памяти Норы. Предложение автора открытия утвердил Институт теоретической астрономии, затем – Международный Астрономический Союз. И вот имя Норы Галь навечно вписано в звездный каталог, в небо над нами: планета НОРАГАЛЬ.

*******

Заметка впервые опубликована в ж-ле «Библиография», #5-6 за 1992 г., с.154-158. Воспроизводится с сокращениями.

Юлиана Яхнина

Три Камю

Повесть Альбера Камю «L'étranger» вышла в 1942 году.

В 1966 году в парижском издательстве «Victor» появился русский перевод этого произведения, выполненный Георгием Адамовичем. Повесть была названа «Незнакомец».

В 1968 году журнал «Иностранная литература» напечатал повесть Камю в переводе Норы Галь. Она называлась «Посторонний».

Второй «Посторонний» напечатан в однотомнике Камю, выпущенном издательством «Прогресс» в 1969 году, в переводе Наталии Немчиновой.

Перед нами – работы двух известных переводчиц. Излишне говорить, что они выполнены на том уровне, когда поиски мелких огрехов представляют интерес лишь для фельетонного недоброжелательства и, кстати, мало продуктивны. Но и перевод Адамовича, как раз дающий повод для такого рода цитации, будет нас интересовать в совершенно ином плане.

Задача статьи – показать роль переводчика как интерпретатора иноязычного произведения, показать масштаб «расхождений» между разными переводами одного и того же текста, – расхождений, которые возможны даже тогда, когда переводы выполнены на высоком профессиональном уровне и не грешат отсебятиной и произволом; показать, наконец, что и читатели, так часто не знающие, кто перевел прочитанную ими книгу, и те из критиков, что знакомятся с произведением зарубежного автора только по переводу и в конце своей рецензии роняют переводчику небрежную хвалу или хулу, судят о книге на основе того прочтения, того толкования, которое предложил им, сочтя единственно верным и возможным, первый читатель и толкователь данного произведения – переводчик.

«Книга, на первый взгляд столь бесхитростно-прозрачная, затягивает своими „за“ и „против“, вдруг оказывается чуть ли не головоломкой... Она прямо-таки пробуждает в каждом аналитика и изыскателя, жаждущего докопаться до самого корня и подобрать свой ключ (выделено мною, – Ю.Я.) к ее загадке... В рассказчике „Постороннего“ поочередно открывали злодея и великомученика, тупое животное и мудреца, ублюдка и робота, скрытого расиста и сына народа, недочеловека и сверхчеловека...» – пишет исследователь Камю С.Великовский[12]. Но если в своей оценке повести так расходились литературоведы, писатели, критики и другие высококвалифицированные и менее квалифицированные читатели и толкователи Камю, то мудрено ли, что переводчики – наместники автора в языке иноязычной литературы – тоже могут расходиться в интерпретации текста, – причем значение их решения, их приговора куда безусловней: они ведь не просто цитируют автора для подтверждения своего тезиса – они реконструируют его произведение на другом языке, в том «своем ключе», который они с глубокой убежденностью считают непреложно истинным.

Каждый читающий по-французски повесть Камю отчетливо слышит ее мелодию. Строгая и печальная, она начинает звучать с первых строк романа, сразу вводя нас в атмосферу «непередаваемо-своеобразной интонации» (Адамович).

Между тем манера Камю на первый взгляд предельно проста. Никаких синтаксических вольностей, к которым так склонна современная французская проза. Подлежащее, сказуемое, второстепенные члены предложения – число которых, впрочем, сведено к минимуму, – занимают во фразе те самые места, которые им предписывает строгий канон классической грамматики. И, однако, французская критика долго билась в поисках определения стиля Камю. «Плоский», «нейтральный», «сырой», «невинный» – приводит далеко не полный перечень этих определений С.Великовский.

Откуда же возникает в повести эта неповторимая интонация? Как передать ее на русском языке?

Aujourd'hui maman est morte. Ou peut-être hier, je ne sais pas. J'ai reçue un télégramme de l'asile: «Mère décédée. Enterrement demain. Sentiments distingués». Cela ne veut rien dire. C'était peut-être hier (p.27)[13].

Сегодня умерла мама. Или, может, вчера, не знаю. Получил телеграмму из дома призрения: «Матушка скончалась. Похороны завтра. Искренне соболезнуем». Не поймешь. Возможно, что и вчера (Н.Галь, с.117)[14].

Сегодня умерла мама. А может быть, вчера – не знаю. Я получил из богадельни телеграмму: «Мать скончалась. Похороны завтра. Искренне соболезнуем». Это ничего не говорит, – может быть, вчера умерла (Н.Немчинова, с.51).

Сегодня умерла мама. Или, может быть, вчера, не знаю. Я получил из приюта телеграмму: «Мать скончалась. Похороны завтра. Примите соболезнование». Не совсем ясно. Может быть, это было и вчера (Г.Адамович, с.27).

Так начинается роман Камю.

Эти три начала пока еще очень похожи. Их лексические расхождения довольно нейтральны («дом призрения» – «богадельня» – «приют»). Но чуткий слух уже и здесь улавливает разницу. Она еще едва наметилась, прозвучала в последних фразах абзаца – в кратком, сдержанном: «Не поймешь. Возможно, что и вчера»; пояснительном: «Это ничего не говорит»; пространном: «Может быть, это было и вчера».

Внимательный глаз отметит исчезновение личного местоимения у Н.Галь, ухо уловит в ее тексте сжатость, упругость фразы, большую, чем в двух других текстах, и ощутимую, несмотря на избранные переводчицей более «длинные» слова: «матушка», «дом призрения» – и даже несмотря на сложноподчиненную конструкцию последней фразы («возможно, что и вчера»).

Это ощущение укрепится в следующих строках и будет всё сильнее укрепляться по мере продвижения по тексту повести, звучание которой в трех переводах отчетливо складывается в три совершенно разные мелодии.

Выехал двухчасовым автобусом... Позавтракал, как всегда, в ресторане у Селеста... Чуть не упустил автобус, пришлось бежать бегом. Торопился, бежал, да потом еще в автобусе трясло и воняло бензином, дорога и небо слепили глаза, и от всего этого меня сморил сон. Проспал почти до Маренго. А когда проснулся, оказалось – привалился к какому-то солдату, он мне улыбнулся и спросил, издалека ли я. Я сказал «да», разговаривать не хотелось (Н.Галь, с.117).

Итак, я решил поехать двухчасовым автобусом... Пообедал я, как обычно, в ресторане у Селеста... Я побежал бегом, чтобы не опоздать на автобус. Наверно, из-за этой спешки, этой беготни, да еще из-за тряски в дороге, запаха бензина, бликов света на накатанном асфальте, от слепящего солнца в небе, меня одолел сон – я спал почти всю дорогу. А когда проснулся, то оказалось, что голова моя лежит на плече какого-то военного, моего соседа; он мне улыбнулся и спросил, издалека ли я еду. Я буркнул «да» – не хотелось разговаривать (Н.Немчинова, с.51).

J'ai pris l'autobus à deux heures... J'ai mangé au restaurant, chez Céleste, comme d'habitude... J'ai couru pour ne pas manquer le départ. Cette hâte, cette course, c'est à cause de tout cela sans doute, ajouté aux cahots, à l'odeur de l'essence, à la réverbation de la route et du ciel, que je me suis assoupi. J'ai dormi pendant presque tout le trajet. Et quand je me suis réveillé, j'étais tassé contre un militaire qui m'a souri et qui m'a demandé si je venais de loin. J'ai dit «oui» pour n'avoir plus a parler (p.27).

Не касаясь пока перевода Г.Адамовича, попробуем сопоставить только два приведенных текста. Незачем и говорить, что в обоих случаях речь идет о совершенно «верном» и адекватном переводе. Каждый переводчик прав – своей правотой.

Как бы мы ни решали для себя вопрос о том, насколько полно совпадают у Камю в каждый момент повествования «я» героя и «я» рассказчика, мы сразу обращаем внимание на последовательное отсутствие этого «я» в переводе Н.Галь. Почти все связи между фразами исчезли, вместо них возникает, по точному выражению Великовского, «бессоюзный пробел». Союзы, особенно причинные, и дальше на протяжении всего текста будут заменяться то тире, то двоеточием, то каким-либо другим знаком[15]. Сменяют друг друга в чисто временной последовательности глаголы. Динамичная фраза (в приведенном примере ее динамизм усиливает замена существительных в перечне: course, cahots, odeur, – глаголами: торопился, бежал, воняло) при своей внешней сдержанности полна какой-то скрытой тревоги.

По-иному звучит проза Немчиновой. Полновесные, широкие по ритму фразы, синтаксически полные – в них, за редким исключением, есть подлежащее, а чаще и дополнение, и определение, выраженное причастием. Они до конца проясняют причинно-следственные связи – «итак», «наверное», они напевны и подробны (tassé contre un militaire – «голова моя лежит на плече моего соседа»).

Возьмем еще несколько примеров ритмического решения одних и тех же фраз в двух текстах на русском языке.

1. Мостовая лоснилась под лучами фонарей, в отсвете проходящих трамваев то и дело вспыхивали чьи-то волосы, улыбка или серебряный браслет (Н.Галь, с.125).

Под фонарями блестел, как мокрый, асфальт мостовой; пробегавшие с равномерными промежутками трамваи бросали отсветы своих огней на чьи-нибудь блестящие волосы, улыбающиеся губы или серебряный браслет (Н.Немчинова, с.65).

Les lamps faisaient luire le pavé mouillé et les tramways, à intervalles réguliers, mettaient leurs reflets sur des cheveux brillants, un sourire ou un bracelet d'argent (p.40).

2. Я сидел с ногами на кровати, а Саламано напротив меня у стола. Руки он уронил на колени. Старой фетровой шляпы не снял. Он вяло жевал обрывки фраз, пожелтевшие усы шевелились (Н.Галь, с.133).

Я пристроился на кровати, поджав под себя ноги, а Саламано – на стуле около стола. Он сидел напротив меня, положив руки на колени, забыв снять с головы свою потрепанную шляпу. Шамкая беззубым ртом, он выбрасывал из-под своих пожелтевших усов обрывки фраз (Н.Немчинова, с.79).

J'étais accroupi sur mon lit et Salamano s'était assis sur une chaise devant la table. Il me faisait face et il avait ses deux mains sur les genoux. Il avait gardé son vieux feutre. Il mâchonnait des bouts de phrases sous sa moustache jaunie (p.53).

3. Он выпил стакан вина и поднялся. Отодвинул тарелки и остатки застывшей в жиру колбасы. Старательно вытер клеенку на столе... Потом посидели молча, покурили (Н.Галь, с.129).

Тогда он встал, выпив предварительно стакан вина. Отодвинул в сторону тарелки и остатки простывшей колбасы, которую мы не доели. Тщательно вытер тряпкой клеенку на столе... Потом мы некоторое время курили, но уже не разговаривали (Н.Немчинова, с.71).

Il s'est alors levé après avoir bu un verre de vin. Il a repoussé les assiettes et le peu de boudin froid que nous avions laissé. Il a soigneusement essuyé la toile cirée de la table... Puis nous sommes restés un moment à fumer sans rien dire (p.45-46).

А вот как передана в текстах перевода речь персонажей:

Потом пожелал узнать (речь идет о следователе, – Ю.Я.), выбрал ли я себе адвоката. Я сказал – нет, а разве это так уж необходимо? (Н.Галь, с.139)

Потом осведомился – пригласил ли я адвоката. Я ответил, что нет, не приглашал, и спросил, разве необходимо брать себе адвоката? (Н.Немчинова, с.90)

Puis il a voulu savoir si j'avais choisi un avocat. J'ai reconnu que non et je l'ai questionné pour savoir si c'était absolument nécessaire d'en avoir un (p.65).

Для передачи французского «à intervalles réguliers» Н.Галь ограничивается кратким «то и дело»[16], у Н.Немчиновой появляется причастный оборот «пробегавшие с равномерными промежутками»; в описании позы Саламано у Немчиновой появляются дополнительные глаголы и деепричастия («пристроился», «поджав», «сидел», «положив») – у Галь исчезает упомянутый во французском тексте «стул», на котором сидит Саламано. Тарелки в тексте Немчиновой отодвинуты «в сторону», клеенка вытерта «тряпкой». В диалоге мысль прояснена словами, которые выделены курсивом, «бессоюзному пробелу» соответствуют связующие союзы и другие слова-связки.

Разумеется, бесплодно было бы подходить к подобному анализу с чисто формальной стороны. И в тексте Галь мы найдем застывшую «в жиру» колбасу – уточнение, которого нет в подлиннике. Однако речь не об отдельных переводческих решениях, а о тенденции, проходящей через весь текст перевода. А в этом случае, несомненно, можно говорить о стремлении к уточнению, детализации, расширению фразы у Н.Немчиновой и к стягиванию, усилению сдержанности, «бессловесности» у Н.Галь.

Приведем несколько примеров из текста Н.Немчиновой (выделены слова, которых нет в оригинале).

1. ... руки выше локтя нисколько у него не загорели, были совсем бледные и покрыты черными волосами (с.81).

2. Вот они расселись, но очень осторожно – ни один стул не скрипнул (с.56).

3. Сначала говорил как-то нерешительно, мялся (с.69).

Если во французском тексте «son petit crâne chauve», то Галь переводит это как «лысину», Немчинова – как «маленькую лысую голову». А движение прокурора во время допроса свидетелей переводчики описывают так: «он тыкал карандашом в свои бумаги» (Галь, с.151); «тыкал острием карандаша в надписи на ярлыках судебных папок» (Немчинова, с.110), – по-французски «piquait un crayon dans les titres de ses dossiers», p.82.

В переводе Н.Галь исчезают столь частые у французов: je voyais, j'apercus, je sentais.

1. La chaleur montait et je voyais dans la salle les assistants s'éventer avec des journaux (p.79).

Становилось всё жарче, кое-кто в публике обмахивался газетой (Галь, с.149).

Жара всё усиливалась, и я видел, что присутствующие обмахиваются газетами (Немчинова, с.106).

2. Je me suis retourné une fois de plus: Pérez m'a paru très loin... (p.36)

Я опять обернулся – Перез маячил далеко позади (Галь, с.123).

Я еще раз обернулся – мне показалось, что Перес где-то далеко-далеко... (Немчинова, с.61)

Галь стремится по возможности экономить слова, избегать определений, иной раз даже там, где ими пользуется такой не щедрый на определения автор. Она как бы спорит в лаконизме с самим автором, стараясь быть «более Камю, чем сам Камю».

А вот еще пример:

A ma gauche j'ai entendu le bruit d'une chaise qu'on reculait et j'ai vu un grand homme mince, vêtu de rouge, portant lorgnon, qui s'asseyait en pliant sa robe avec soin (p.78).

Слева от меня шумно отодвинули стул, я обернулся – там усаживался высокий сухопарый человек в пенсне, заботливо расправляя красную мантию (Галь, с.148).

Переводчик не стал выделять причастный оборот – «одетый в красное», – он заменил его эпитетом, перенесенным в конец фразы, где в оригинале вторично упоминается одежда прокурора, и, не утратив «количества информации», выиграл в упругости ритма.

Il connaissait l'un des journalistes qui l'a vu à ce moment et qui s'est dirigé vers nous (p.77).

Он увидел знакомого репортера, тот как раз направлялся к нам (Галь, с.147).

Тут сообщение о том, что у адвоката есть связи среди журналистов, уложилось в один эпитет – «знакомого».

Оказалось, он знаком с одним из журналистов, и тот, увидев его, направился к нам (Немчинова, с.104).

Впрочем, иногда правомерность такого отсечения «распространяющих» фразу слов представляется нам спорной. Так, пожалуй, незаконно потеряно la tête baissée в описании позы священника:

«Некоторое время он сидел, облокотясь на колени, и разглядывал свои руки» (с.160)[17].

Однако дело не только в тенденции одного переводчика усиливать лаконизм автора, а другого – уточнять текст. Интересно проследить характер тех «уточнений», которые так отличают фразу Немчиновой от фразы Галь. Даже поверхностный взгляд уловит, что это, как правило, слова, вносящие более «личную» окраску в текст, создающие более «доверительную», более эмоциональную интонацию.

Мы уже говорили выше о стремлении Н.Галь всюду, где можно, избегать личных и притяжательных местоимений. Ее Мерсо как бы старается по возможности не напоминать о том, что речь все время идет именно о его особе, он говорит как бы не о себе, с максимальной «отчужденностью».

Захотелось курить, – пишет Галь (с.119).

И тогда мне захотелось покурить, – пишет Немчинова (с.55).

Уж если что-то должно случиться, лучше я буду к этому готов (Галь, с.159).

Раз что-то должно случиться со мной, я хотел быть наготове (Немчинова, с.124).

Защитник подошел, пожал мне руку и посоветовал на вопросы отвечать кратко... (Галь, с.148).

Мой адвокат подошел ко мне, пожал мне руку и дал совет отвечать очень коротко на вопросы, которые мне будут задавать... (Немчинова, с.105).

Она плакала на одной ноте, то и дело всхлипывая; казалось, она никогда не перестанет. Другие словно не слышали... А та женщина всё плакала. Очень странно, совсем незнакомая женщина (Галь, с.120).

Она плакала долго, всхлипывала, вскрикивала, и мне казалось, что она никогда не кончит. Остальные как будто и не слышали ее... Та женщина всё плакала. Меня это очень удивляло – какая-то незнакомая старуха (Немчинова, с.56).

Весь ритмический строй фразы, вся ее структура у Галь как бы подчеркивает разрозненность перечисленных действий. Старуха со своим плачем – сама по себе, другие старики – сами по себе, и сам по себе – герой повести.

В тексте Немчиновой между участниками протягиваются ощутимые нити отношений.

Или такой, еще более яркий пример. Герой встретил на лестнице соседа, Раймона.

Nous sommes montés et j'allais le quitter quand il m'a dit... (p.43)

Мы поднялись по лестнице, я хотел уйти к себе, но он сказал... (Галь, с.127)

Мы поднялись вместе с Раймоном, и я уже собирался проститься с ним, но он сказал... (Немчинова, с.68)

Обе переводчицы здесь точно следуют французскому оригиналу, но если французский глагол monter в этой русской фразе требует дополнения, в тексте Галь появится «неодушевленная» лестница, а Немчинова объединит персонажей в общем действии; во второй половине фразы Немчинова вслед за автором подчеркнет то, что лишний раз введет героя в круг какого-то общения («проститься с ним»); Галь подчеркнет действие, направленное на отъединение от других («уйти к себе»).

В тексте Немчиновой органично вырастает роль синтаксического и лексического повтора. Он появляется там, где его нет у автора, он усиливается там, где в оригинале он есть.

В оригинале:

Mais à cause de toutes ces lonques phrases, de toutes ces journées et ces heures interminables pendant lesquelles on avait parlé de mon âme, j'ai eu l'impression que tout devenait comme une eau incolore oщ je trouvais le vertige (p.90).

Впрочем, из-за всех этих бесконечных фраз, бесконечных дней судебного процесса, бесконечных часов, когда столько рассуждали о моей душе, у меня кружилась голова, мне казалось, что вокруг льются, льются и всё затопляют волны мутной реки (Немчинова, с.119).

Синтаксический повтор, едва намеченный в первой половине фразы Камю, в переводе усилен лексическим повтором, а в конце фразы его подкрепляет еще один повтор, отсутствующий в оригинале. Ср. у Галь:

Но от всех этих длинных фраз, от нескончаемых часов, когда толковали о моей душе, всё словно затопило мутной водой, и у меня стала кружиться голова (с.156).

Еще пример, пожалуй, наиболее характерный.

Мерсо гонит от себя мысли о помиловании:

Mais ce n'était pas raisonnable. J'avais tort de me laisser aller à ces suppositions parce que, l'instant d'après, j'avais si affreusement froid, que je me recroquevillais sous ma couverture. Je claquais des sans pouvoir me retenir (p.93).

Галь:

Нет, это неблагоразумно. Напрасно я позволил себе такие предположения, потому что меня тотчас обдало ледяным холодом и я скорчился под одеялом. Я стучал зубами и никак не мог взять себя в руки (с.158).

Переводчица умеряет это необычное для Мерсо сильное проявление чувств видом глагола, сделав его действие однократным.

Вариант Немчиновой:

Право, всё это было сущее безрассудство: тотчас же меня охватывал холод, такой ужасный холод, что я весь съеживался, дрожал под одеялом и стучал зубами, не в силах от этого удержаться (с.123).

Вот как по-разному ведут себя два Мерсо в одинаковых обстоятельствах, которые автор предложил переводчикам.

Впрочем, здесь мы уже незаметно переходим ко второму важнейшему элементу текста – его лексике.

Лексические расхождения в интересующих нас текстах перевода начинаются с первых же строк. Иногда они элементарны и лишь едва уловимо окрашивают текст. Иногда неразрывно связаны с тем «ключом», в котором решен весь перевод.

Переводчики, вчитываясь, вслушиваясь, вживаясь в текст, видят за ним разные цвета, разные движения, они по-разному ощущают запахи, их героев окружают разные предметы, им слышатся разные звуки, метафора вызывает у них разные ассоциации.

У сиделки, провожающей гроб матери Мерсо, голос для Галь «необыкновенный», «звучный и приятный»; для Немчиновой «удивительный», «мелодичный и теплый»; для Адамовича «странный», «певучий и дрожащий» («une voix singuliére... mélodieuse et tremblante», p.36).

А вот как по-разному переводчики видят:

Mais au mouvement de ses bras, je pouvais croire qu'elle tricotait (p.31).

Галь:

Но по движениям локтей я догадался – наверно, вяжет (с.120).

Немчинова:

... но по движению ее плеч и рук догадывался, что она вяжет (с.56).

О журналисте:

avec un visage un peu grimaçant (p.77).

Галь:

с... чересчур подвижным лицом (с.147).

Немчинова:

... хотя лицо его подергивалось от нервного тика (с.104).

В тюрьме на свидании:

un grand type blond au regard franc (p.71).

Галь:

... рослому детине со светлыми волосами и простодушным взглядом (с.144).

Немчинова:

... высокому белокурому парню с открытым взглядом (с.98).

Приведем и пример решения метафоры:

Dehors la lumière a semblé se gonfler contre la baie (p.72).

Галь:

На улице яркий свет словно набухал и давил на окна (с.144).

Немчинова:

Солнечный свет как будто вздувался парусом за стеклами широкого окна (с.98).

И снова речь идет не об искажении переводчиками текста. Речь идет о том прочтении текста, если угодно, о той «системе отклонений» от него, которая в той или иной степени неизбежна во всяком небуквалистском переводе.

Образ главного героя прочтен двумя переводчиками совершенно по-разному.

Мерсо Немчиновой – человек далеко не выключенный из сферы человеческого общения. Во всех своих проявлениях, во всех своих взаимоотношениях с людьми он совсем иной, чем «некоммуникабельный» Мерсо, встающий со страниц прозы Галь.

Вот Мерсо неохотно отвечает на назойливые вопросы адвоката о его чувствах к матери: «sans doute, j'amais bien maman» (в этой фразе bien не усиливает, а ослабляет значение глагола aimer).

«Конечно, я любил маму,» – говорит Мерсо у Галь. «Я, конечно, очень любил маму,» – говорит герой Немчиновой.

Вспоминая совместное житье с матерью, свою комнату, – «при маме тут было удобно,» – спокойно отмечает герой Галь (с.124). «Когда тут жила мама, у нас было уютно,» – растроганно вспоминает герой Немчиновой (с.63), – Il (l'appartement, – Ю.Я.) était commode, quand maman était là (p.38).

Герой Немчиновой гораздо целомудреннее по отношению к Мари:

в ту пору я ее хотел... но мы не успели, она очень быстро уволилась (Галь, с.124)[18].

... к которой в свое время меня очень тянуло... Но она скоро уволилась из нашей конторы, и мы больше не встречались (Немчинова, с.62).

А когда Мари в лоб спрашивает, любит ли он ее, – «sans doute je ne l'aimais pas» (p.51); «Конечно, я ее не люблю,» – прямолинейно отвечает герой Галь (с.132); «Вероятно, я не люблю ее,» – деликатно уклоняется от ответа герой Немчиновой (с.77).

Герой Немчиновой способен вспоминать «личико» и «губку» Мари. Герой Галь уменьшительных суффиксов не знает.

Если Мерсо у Галь находит, что Раймон «был со мной очень мил» (с.131), – Мерсо Немчиновой видит в поведении Раймона нечто более глубокое: «Я находил, что он очень хорошо ко мне относится» (с.175), – «Je le trouvais trés gentil avec moi» (p.49).

Да и сам Раймон в отношениях со своей любовницей также проявляет себя по-разному в двух текстах. У Немчиновой «его огорчало», что он не может забыть свою «мерзавку»; он пишет ей письмо, в котором «и шпильки были, и нежность» (с.70-71). У Галь ему «досадно», что он не охладел «к этой шлюхе», а в письме он «даст ей по морде и в то же время заставит раскаяться» (с.128), – «Ce qui l'ennuyait, c'est qu'il avait encore un sentiment pour son coit... Il voulait lui écrire une lettre „avec des coups de pied et en même temps des choses pour faire regretter“» (p.44-45).

Хотя последние примеры формально характеризуют не Мерсо, а Раймона, не надо забывать, что в повести «Посторонний» всё увидено глазами Мерсо и передано его устами, и тем самым всё, даже речь других персонажей, служит косвенной характеристикой главного героя. Когда следователь спрашивает: «Почему, почему вы стреляли в убитого?» (Галь, с.141) или «Почему, почему стреляли вы в распростертое на земле неподвижное тело?» (Немчинова, с.93), – это два разных Мерсо донесли до нас этот разговор.

Если священник у гроба матери героя обращает к нему «quelques mots», у Немчиновой это «утешительные» слова. Если прокурор укоряет героя, что он уехал сразу после похорон матери – «sans me recueillir sur sa tombe» (p.81) – «не побыл у могилы» (Галь, с.150), у Немчиновой – «не проведя ни одной минуты в сосредоточенной печали у ее могилы» (с.108).

Характерно, как по-разному прочувствована переводчицами фраза, в которой Мерсо вступает в минутное общение с незнакомыми ему спортсменами, возвращающимися после матча. Возбужденные победой, они оповещают о ней с трамвайной подножки прохожих, в частности сидящего у дверей своего дома Мерсо.

«Et j'ai fait „oui“ en secouant la tête» (p.36). «Кивнув головой, я сказал „да“,» – фотографирует фразу Адамович. «И я кивнул в ответ» (с.125), – безмолвно откликается со своей неизменной сдержанностью герой Галь. «А я ответил: „Молодцы,“ – и закивал головой» (с.65), – реагирует всегда готовый, когда это позволяет текст, отозваться на предложенное ему общение герой Немчиновой.

Рассказывая о жизни старика Саламано, соседа Мерсо, о его обращении с собакой, герой Галь передает мнение своего приятеля Селеста: «Негодяй»; «Вот несчастный,» – говорит Селест у Немчиновой («C'est malheureux,» p.42).

И деталь внешности старика, трогательная у Немчиновой: «Руки у него морщинистые, в цыпках» (с.76), производит отталкивающее впечатление у Галь – «покрытые коростой» (с.131), – «ses mains croûteuses» (p.50)[19].

«Досадно, что с его псом приключилась беда,» – сдержанно замечает Мерсо у Галь (с.134); «мне жаль его собаку» (с.80), – сочувствует Мерсо у Немчиновой.

И в конце повести, подводя итоги и своей жизни и жизни вообще, Мерсо скажет: «Псу старика Саламано цена не больше и не меньше, чем его жене» (Галь, с.162), – то есть всякой жизни цена – грош. «Собака старика Саламано дорога ему была не меньше жены» (Немчинова, с.130-131), – «valait autant que sa femme» (p.100).

Мерсо тяготит плач незнакомой женщины у гроба матери. «Я не решался ей это сказать» (Галь, с.120); «Я не решался успокаивать ее» (Немчинова, с.56).

Даже пересказывая отрывок из уголовной хроники, о человеке, инкогнито вернувшемся в семью: «Он решил их удивить,» – говорит Мерсо у Галь (с.146); «Желая сделать им приятный сюрприз,» – говорит он у Немчиновой (с.102), – «pour les surprendre» (p.75).

Сравнивая характер повествования в двух переводах, можно было бы задуматься над тем, как разрешают обе переводчицы вопрос о «времени повествования» в повести Камю, то есть совпадают ли, на их взгляд, описываемые в повести события с моментом изложения, или он отделен от них каким-то «сроком давности». Вопрос этот, по которому расходятся мнения французских критиков, немаловажен для характеристики героя, для объяснения того, что представляет собой его монолог – предсмертную исповедь, размышления в камере смертника наедине с собой или непосредственный комментарий Мерсо к событиям его жизни. Не вдаваясь подробно в эту очень интересную и спорную проблему, мы, однако, считаем, что не только в прозе Н.Немчиновой, где весь интонационный строй фраз исключает мысль о синхронности рассказа и действия, но и в тексте Н.Галь рассказ подводит некий итог совершившемуся. Пожалуй, в прозе Н.Галь формулировка фразы, начинающей последнюю главу повести, позволяет приурочить время повествования именно к данной главе. «Уже третий раз я отказался принять тюремного священника» (Н.Галь, с.154), – любопытно, что критик Б.Фитч, посвятивший «времени повествования» в «Постороннем» специальное исследование, обращает внимание именно на эту фразу французского текста.

Таким образом, обе переводчицы поставили своего героя в одинаковые «временн'ые» условия. Однако у Галь и по прошествии длительного времени герой как бы вновь непосредственно переживает события, рассказывая о них со свойственной ему прямотой и бесхитростностью, в той разговорной манере, которая переносит «прошлое» в «настоящее», но при этом говорит Мерсо сдержанно и несловоохотливо, с трудом пробиваясь сквозь свою привычную немоту и как бы ни к кому не адресуясь.

У Немчиновой дистанция времени более ощутима в характере описания – так говорят о том, что ты успел не только пережить, но и осмыслить и облечь в литературную форму и что выносишь на суд людской, зная, что тебя услышат и поймут.

Именно потому, что он как бы апеллирует к сочувствию слушателя (или читателя), герой Немчиновой гораздо менее сдержан в проявлении (и в описании) своих мыслей и чувств: страх, радость, удивление часто выражаются им с подчеркнутым «накалом», как бы «в превосходной степени».

Когда устанавливают его личность на суде, он думает, что это разумный порядок:

parce qu'il serait trop grave de juger un homme pour un autre (p.79).

... ведь не шутка, если бы вдруг судили не того, кого надо (с.149), – просто замечает Мерсо у Галь.

ведь какая была бы страшная ошибка, если бы стали судить одного человека вместо другого (с.106), – ужасается Мерсо у Немчиновой.

Наблюдая на процессе за одним из журналистов, герой Галь замечает: «Но я видел только глаза... – однако их выражение я не мог уловить» (с.148); героя Немчиновой «поразили его глаза,» смотревшие «с каким-то неизъяснимым выражением» (с.105).

В воспоминаниях Мерсо те земные радости, которых он лишился, – для Галь «самые скудные и самые верные»; «простые, но незабываемые» – для Немчиновой.

А вот из сцены со следователем:

Галь: в моем признании ему неясно одно

Немчинова : одно темное место в моей исповеди

Французский текст : dans ma confession (p.68)

Галь: он... в последний раз потребовал ответа

Немчинова : он... воззвал к моей совести

Французский текст : et m'a exhorté une dernière fois (p.69)

Галь: Он рассердился и сел

Немчинова : Он рухнул в кресло от негодования

Французский текст : Il s'est assis avec indignation (p.69)

Галь: наши разговоры стали более непринужденными

Немчинова : наши беседы стали более сердечными

Французский текст : sont devenus plus cordiaux (p.70))

Приведем и еще параллели.

Защитник говорит «доверительно и дружелюбно» (Галь, с.157) – «с... уверенностью, с... сердечностью» (Немчинова, с.120), – «plus de confiance et de cordialité» (p.91).

Председатель суда задает вопрос «даже как бы доброжелательно» (Галь, с.149) и «как мне показалось, с оттенком сердечности» (Немчинова, с.106), – «avec une nuance de cordialité» (p.79).

«У меня внутри всё закаменело,» – рассказывает о себе герой Галь (с.157). «Но мое сердце так и не раскрылось,» – говорит он у Немчиновой (с.120), – «mais je sentais mon coeur fermé» (p.91).

Галь последовательно отказывается от «сердца» и «сердечности», даже там, где французский текст дает право к ним прибегнуть. В устах ее Мерсо эти слова немыслимы. Для Немчиновой слово «сердечность» естественно рождается даже там, где во французском тексте для него почти нет формального повода («Я не имел права проявлять сердечность», с.116, – «de me montrer affectueux», p.88), – оно принадлежит к тому ряду слов, которыми постоянно пользуется Мерсо.

Герой Немчиновой – человек, отягощенный чувством вины, человек с «совестью».

Когда герою Камю приходится сообщить девушке, с которой он только что приятно провел время на пляже, что у него накануне умерла мать, и возникает минутная неловкость, Мерсо хочет что-то объяснить Мари, сказать, что он здесь ни при чем, но он оставляет свое намерение. «De toute façon on est toujours un peu fautif,» – думает он про себя – с такой особенно сложной для переводчика простотой.

«Как ни крути, всегда окажешься в чем-нибудь да виноват,» – пишет Галь (с.124), то есть тебе всегда что-нибудь (виноват ты или нет) поставят в вину. «Так или иначе тебя всегда в чем-нибудь упрекнут,» – поддерживает этот вариант Адамович.

Нет, утверждает Немчинова: «Человек всегда бывает в чем-то немножко виноват» (с.63). Это иное ощущение. Оно подкрепляется сценой со священником:

Je lui ai dit je ne savais pas ce qu'était un péché. On m'avait seulement appris que j'étais un coupable (p.98).

Я сказал: а мне неизвестно, что такое грех, мне объявили только, что я виновен (Галь, с.161).

Я сказал, что о грехах на суде речи не было. Мне только объявили, что я преступник (Немчинова, с.128).

Эта фраза как бы оставляет возможность предположить, что совесть Мерсо не молчит – ее просто не затронули на суде.

Мерсо отказывается обратиться мыслями к Богу:

Quant à moi, je ne voulais pas qu'on m'aidât et justement le temps me manquait pour m'intéresser à ce qui ne m'intéressait pas (p.97).

Ну, а я не хочу, чтобы мне помогали, и у меня совершенно нет времени заниматься тем, что мне неинтересно, – категорически заявляет Мерсо у Галь (с.160).

Но я вовсе не ищу ничьей помощи, да у меня и времени не достанет – я просто не успел бы заинтересоваться тем вопросом, который меня никогда не интересовал (Немчинова, с.127).

Как полно значения это сослагательное наклонение, какая в нем огромная уступка священнику, какая деликатность и душевная мягкость.

Для немчиновского Мерсо доброта и благожелательность – естественные чувства. Недаром при первом разговоре с адвокатом он хочет внушить ему «симпатию» к себе: «не для того, чтобы он лучше защищал меня на суде, но, если можно так сказать, из естественного человеческого чувства» (с.92), – «non pour être mieux défendu, mais si je puis dire, naturellement» (p.66-67); «и не потому, что тогда бы он больше старался, защищая меня, а просто так» (Галь, с.140).

Вот как по-разному понимают переводчики простое и многозначное слово «naturellement».

А вот как по-разному раскрываются мысли героя, получившего от Раймона револьвер и глядящего в упор на стоящих перед ним арабов, незадолго до рокового выстрела.

J'ai pensé en ce moment qu'on pouvait tirer ou ne pas tirer (p.60).

И я подумал – можно стрелять, а можно и не стрелять, какая разница (Галь, с.138).

Галь вводит редкое для нее уточнение – «какая разница», частую и любимую присказку Мерсо, – подчеркивая его равнодушие к тому, что считается нравственной и юридической нормой.

В эту минуту я думал: придется или не придется стрелять (Немчинова, с.87),

– герой Немчиновой задает себе вопрос, вынудят или не вынудят его обстоятельства взяться за оружие.

Пожалуй, недаром адвокат у Галь утверждает, что Мерсо действовал «по наущению и подстрекательству» (очевидно, имея в виду Раймона), а у Немчиновой выдвигается «тезис о самозащите, вызванной поведением араба», – «il plaidé la provocation» (p.89).

Как видим, там, где есть возможность интерпретации, основанной на подтексте, переводчики последовательно чувствуют в повести разный подтекст.

Отдавая должное гильотине, Мерсо находит остроумным этот способ казни, при котором осужденный должен желать поскорее лишиться жизни, чтобы избегнуть длительных мучений.

En somme, le condamné était obligé de collaborer moralement (p.94).

Каждая из переводчиц строит фразу на том слове, которое в «ключе» перевода:

Осужденный волей-неволей оказывается заодно с теми, кто его казнит (Галь, с.158).

Приговоренный обязан морально участвовать в казни (Немчинова, с.123).

Если текст дает право на трактовку, Галь переводит ощущения героя в сферу физиологическую, Немчинова – в эмоциональную.

Je me sentais tout à fait vide (p.54).

У меня сосало под ложечкой, – говорит Мерсо Галь (с.134).

Я чувствовал полную опустошенность, – говорит Мерсо Немчиновой (с.81).

Замечу в скобках, что тот «ключ», который «подобрала» к Камю каждая из переводчиц, последовательно служил обеим для толкования текста. Определенное «видение» так властно владело ими, что в тех редчайших случаях, когда текст был понят ими неправильно, они ошибались – каждая в своем «ключе».

Так, у Галь: следователь, «кажется, впервые улыбнулся» (с.141) там, где он «a souri comme la première fois» – то есть «так же, как и в первый раз»[20]. Переводчица всегда склонна подчеркнуть сдержанность, приглушить всякое проявление чувств... И наоборот: у Немчиновой герой рассуждает о бессмыслице вынесенного ему приговора, который тем более нелеп для него, что его вынесли «податливые, угодливые люди» – во французском тексте «des hommes qui changent de linge». Смысл этой фразы не переносный, а прямой – «люди, которые, как и все на свете, меняют белье» (Н.Галь). Здесь нет эмоциональной характеристики, она, наоборот, максимально прозаизирована и «овеществлена». Но это «эмоциональное» истолкование характерно для всего текста Немчиновой.

Герой прозы Немчиновой – интеллигент, по манере чувствовать, по манере оценивать окружающих.

Совестливый, деликатный, чувствительный (разумеется, в пределах, отпущенных текстом), это человек, который «всегда бывает в чем-то виноват», которому «пришлось» выстрелить, – он сродни героям XIX века и его классической литературы. Такому прочтению соответствует плавность закругленной фразы, эмоционально окрашенная лексика, весь интонационный строй текста.

В этой переводческой работе – своеобразная попытка разрешить «загадку» героя, смягчить то мучительное нравственное противоречие, которое возникает при чтении повести, автор которой принуждает читателя испытать невольное и недоуменное сочувствие к человеку, у которого «омертвела чувствительность к распространенному вокруг нравственному кодексу, да и ко всем прочим установлениям людского общежития»[21].

Это попытка «очеловечить» героя, извинить его, приблизить к нормам людского общежития, которые он нарушает.

Н.Галь такой попытки не делает. Она лицом к лицу встречает тревожную, необычную, очень XX века прозу Камю. Нехотя, преодолевая свою привычную замкнутость, «некоммуникабельность», говорит с нами ее герой. Он не прикрашивает своих чувств, не делает попытки что-нибудь объяснить и оправдать. Переводчица избирает для своей прозы «нулевой градус письма», как охарактеризовал прозу Камю французский критик Ролан Барт (иногда, пожалуй, решаясь даже снизить его температуру до минус единицы), тем безжалостней ставя читателя перед всем комплексом сложных нравственно-философских проблем повести и вызывая в нем тревожное ощущение, так точно сформулированное С.Великовским: «Ходатайство о пересмотре дела об убийстве, поданное Камю в трибунал взыскательной совести, ... поддержать по крайней мере столь же трудно, как и скрепить вынесенный приговор»[22].

Хотя в названии статьи речь идет о «Трех Камю», до сих пор мы в основном ограничивались сопоставлением двух текстов. Это не случайно. В работах обеих советских переводчиц мы имеем дело с переводом-концепцией, с переводами мастеров, уверенно владеющих инструментом своего ремесла, знающих, чего они хотят, и последовательно добивающихся осуществления поставленной задачи. Иное дело перевод Г.Адамовича.

Легче всего упрекнуть старого литератора в буквализме. Перевод Адамовича дает для этого достаточные основания. Не надо долго искать, чтобы составить подборку фраз, подобных следующим:

Поразило меня в их лицах то, что вместо глаз виднелось что-то тускло светящееся в окружении бесчисленных морщин (с.33).

В это мгновение я обратил внимание, что они со своими трясущимися головами и со сторожем посередине сидят прямо против меня (с.33).

Однако беда перевода Г.Адамовича не только в буквализме. Буквалистические работы произрастают и на почве советского перевода. В переводе Адамовича прежде и больше всего поражает другое – отрыв от стихии родного языка, утрата связи с живой русской речью. Именно этот отрыв и ломает все замыслы переводчика, вносит хаос, эклектизм в его художественную систему, лишая перевод цельности, единства, создавая спотыкающийся ритм и наивный словарный разнобой.

Надо отдать должное Адамовичу: в его переводе не так уж мало частных удач. Он, несомненно, уловил «современность» прозы Камю. И не только декларировал в предисловии, что в своей «неподражаемо своеобразной» прозе Камю отчасти использовал «повествовательные приемы новых американских романистов», но и пытался передать своеобразие повествовательной манеры Камю.

Интуитивно Адамович шел к поискам упрощенного синтаксиса, к бессоюзному построению фраз, к лапидарности, убирая – иногда довольно смело – «лишние» слова, переводя глаголы в настоящее время, избавляясь от «объяснительных» связок.

Возьмем наудачу несколько примеров такого «решения» текста.

Cela me permettrait de vivre à Paris, et aussi de voyager une partie d'année (p.50).

Жил бы я в Париже, а часть года проводил бы в разъездах (c.60).

(Ср. Галь: «Тогда я мог бы жить в Париже и при этом довольно много разъезжать», с.132)[23]

Au-dehors tout était calme, nous avons entendu le glissement d'une auto qui passait (p.46).

На улице была тишина, проехала только одна машина (с.53).

(Даже у Галь: «На улице стало совсем тихо; шурша шинами, прошла одинокая машина», с.129)[24].

Перечень примеров можно было бы увеличить. Однако мы не случайно цитируем удачи не абзацами, а отрывочными фразами. При чтении перевода Адамовича читатель то и дело спотыкается, перестраиваясь на разные ритмические и лексические лады. Лаконично, «по-современному» построенная фраза подбрасывает вдруг старомоднейшую инверсию, в разговорную лексику с размаху вклинивается давно вышедшее из употребления слово, и текст разваливается на части, подчиняясь уже не единому внутреннему ритму, а тем зигзагам, по которым ведет его потерявшая уверенность рука маститого – и несомненно одаренного – литератора.

«В бытность студентом», «будучи еще крепок», «мой юный друг», – говорят его герои. И тут же, плохо усваивая современную фразеологию: «теперь ты друг что надо».

«А сударыня не работала,» – жалуется на свою любовницу Рэмон (с.50).

«А ты распиваешь кофеи с разными там подругами,» – укоряет он ее (там же).

Особенно напыщенно-старомодным выглядит у Адамовича драматический конец VI главы 1-й части, завершающийся словами: «И было это будто четыре моих коротких удара в дверь несчастия».

Впрочем, об этом столь значительном эпизоде романа следует поговорить подробнее.

Адамович в предисловии пишет: «Страница, предшествующая убийству, например, имеет крайне мало общего с большинством других глав. Простодушие уступает место сложной, несколько болезненной образности, объясняющейся, вероятно, растерянностью Мерсо. Надо было в переводе уловить единство одного с другим».

Сам он как переводчик этого единства не раскрыл. В подлиннике сдержанный, «безличный» рассказ героя пронизан яркой метафоричностью, всегда необычайно интенсивной, когда герой приходит в соприкосновение с природой, солнцем, морем, небом, когда он отдается непосредственному чувственному восприятию.

Надо сказать, что это тонко ощутила и блестяще передала в своем переводе Н.Галь, нигде не убоявшаяся смелой образности, так выразительно контрастирующей с общим сдержанным тоном ее перевода[25].

Если у Камю: «la fleur du ciel au-dessus de ma tête» (p.73), – у Галь: «... смотреть, как цветет небо над головой» (с.145); у Адамовича «смотреть на лоскуток неба вверху» (с.91).

Или о женской красоте: «le brun du soleil lui faisait un visage de fleur» (p.46), – «Смуглое от загара лицо было как цветок» (Галь, с.129); «Загар очень шел к ней» (Адамович, с.54).

Или сцена похорон: «Вокруг сверкала и захлебывалась солнцем всё та же однообразная равнина... Солнце расплавило гудрон. Ноги вязли в нем и оставляли раны в его сверкающей плоти» (Галь, с.123).

«Вокруг были всё те же залитые солнцем поля... Асфальт потрескался от жары. Ноги вязли в нем и оставляли искрящийся на солнце след» (Адамович, с.39).

И дальше Галь нагнетает ощущение жары и черноты:

Клеенчатый цилиндр возницы маячил над катафалком, словно тоже слепленный из этой черной смолы. Я почувствовал себя затерянным между белесой выгоревшей синевой неба и навязчивой чернотой вокруг: липко чернел разверзшийся гудрон, тускло чернела наша одежда, черным лаком блестел катафалк.

(Ср. франц.текст: Autour de moi, c'était toujours la même campagne lumineuse gorgée de soleil... Le soleil avait fait éclater le goudron. Les pieds y enfonçaient et laissaient ouverte sa pulpe brillante. Au-dessus de la voiture, le chapeau du cocher, en cuir bouilli, semblait avoir été pétri dans cette boue noire. J'étais un peu perdu entre le ciel bleu et blanc et la monotonie de ces couleurs, noir gluant de goudron ouvert, noir terne des habits, noir laqué de la voiture (p.35-36).

Передав «черноту» окружающих предметов повторением глагола «чернел», сопровождая его различными характеристиками («липко», «тускло») и потом заменив его глаголом «блестел», Галь передала напряженность, интенсивность, навязчивость ощущений героя.

В варианте Адамовича этот отрывок сделан тяжеловесно и вяло:

Шляпа из дубленой кожи на голове возницы казалась куском той же черной грязи. Всё чуть-чуть перепуталось в моей голове: синева и белизна неба, однообразие липкой черноты асфальта, тусклой черноты одежд, отполированной черноты дрог.

Нас уже не удивит в тексте Галь, что «красная, как кровь, земля сыпалась на мамин гроб, мешаясь с белым мясом перерезанных корней» (с.123). Адамович: «обрывки белых корней, в ней (то есть в земле, – Ю.Я.) мелькавшие».

Именно смелое отношение к метафоре, заложенной в тексте Камю во всем, что относится к чувственному миру, позволило Галь так блестяще решить труднейший для переводчика и истолкователя финал VI главы 1-й части. Я позволю себе процитировать этот отрывок, начиная от «подготавливающих» его фраз, и конец – почти целиком.

Mais la chaleur était telle qu'il m'était pénible aussi de rester immobile sous la pluie aveuglante qui tombait du ciel... C'était le même éclatement rouge... Toute cette chaleur s'appuyait sur moi et s'opposait à mon avance... A chaque épée de lumière jaillie du sable, d'un coquillage blanchi ou d'un débris de verre, mes mâchoires se crispaient...

C'était le même soleil, la même lumière sur le même sable qui se prolongeait ici...

Mais toute une plage vibrante de soleil se pressait derrière moi... La brûlure du soleil gagnait mes joues et j'ai senti des gouttes de sueur s'amasser dans mes sourcils. C'était le même soleil que le jour oщ j'avais enterré maman et, comme alors, le front surtout me faisait mal et toutes ses veines battaient ensemble sous la peau. A cause de cette brûlure que je ne pouvais plus supporter, j'ai fait un mouvement en avant...

Et cette fois, sans se soulever, L'Arabe a tiré son couteau qu'il m'a présenté dans le soleil. La lumière a giclé sur l'acier et c'était comme une longue lame étincelante qui m'atteignait au front. Au même instant la sueur amassée dans mes sourcils a coulé d'un coup sur les paupières et les a rideau de larmes et de sel. Je ne sentais plus que les cymbales du soleil sur mon front et, indistinctement, le glaive éclatant jailli du couteau toujours en face de moi. Cette épée brûlante rongeait mes cils et fouillait mes yeux douloureux. C'est alors que tout a vacillé. La mer a charrié un souffle épais et ardent. Il m'a semblé que le ciel s'ouvrait sur toute son étendue pour laisser pleuvoir du feu. Tout mon être s'est tendu, et j'ai crispé ma main sur le revolver. La gâchette a cédé, j'ai touché le ventre poli de la crosse et c'est là dans le bruit à la fois sec et assourdissant, que tout a commencé. J'ai secoué la sueur et le soleil. J'ai compris que j'avais détruit l'équilibre du jour, le silence exceptionnel d'une plage oщ les balles s'enfonçaient sans qu'il y parût. Et c'était comme quatre coups brefs que je frappais sur la porte du malheur (p.60-62).

Раймон отдал мне револьвер, металл блеснул на солнце... Но солнце пекло немилосердно, с неба хлестал дождь слепящего света, и оставаться под ним было тоже невмоготу...

Всё так же слепил багровый песок... Жара давила, стеной вставала поперек дороги, обдавала лицо палящим дыханием... Всякая песчинка, побелевшая от солнца раковина, осколок стекла метали в меня копья света, и я судорожно стискивал зубы...

... Всё то же солнце, тот же сверкающий, слепящий песок, и нет им конца.

... Но весь раскаленный знойный берег словно подталкивал меня вперед... Солнце жгло мне щеки, на брови каплями стекал пот. Вот так же солнце жгло, когда я хоронил маму, и, как в тот день, мучительней всего ломило лоб и стучало в висках. Я не мог больше выдержать и подался вперед...

Тогда, не поднимаясь, араб вытащил нож и показал мне, выставив на солнце. Оно высекло из стали острый луч, будто длинный искрящийся клинок впился мне в лоб. В тот же миг пот, скопившийся у меня в бровях, потек по векам и затянул их влажным полотнищем. Я ничего не различал за плотной пеленой соли и слёз. И ничего больше не чувствовал, только в лоб, как в бубен, било солнце да огненный меч, возникший из стального лезвия, маячил передо мной. Этот жгучий клинок рассекал мне ресницы, вонзался в измученные, воспаленные глаза. И тогда всё закачалось. Море испустило жаркий, тяжелый вздох. Мне почудилось – небо разверзлось во всю ширь и хлынул огненный дождь. Всё во мне напряглось, пальцы стиснули револьвер. Выпуклость рукоятки была гладкая, отполированная, спусковой крючок поддался – и тут-то, сухим, но оглушающим треском всё и началось. Я стряхнул с себя пот и солнце. Я понял, что разрушил равновесие дня, необычайную тишину песчаного берега, где совсем недавно мне было так хорошо. Тогда я еще четыре раза выстрелил в распростертое тело, пули уходили в него, не оставляя следа. И эти четыре отрывистых удара прозвучали так, словно я стучался в дверь беды (Н.Галь, с.138-139)[26].

Вы физически ощущаете слепящий свет солнца, нестерпимую, немыслимую жару, гладкую поверхность металла в руках... Переводчик достигает этого всем арсеналом средств, которым располагает прозаик. Тут и поразительно выверенный ритм, и точно подобранная лексика, и неожиданно точно найденная пропорция односложных слов и слов с мужским окончанием, и звукопись («плотной пеленой соли и слёз»; «в лоб, как в бубен, било солнце»). В последних четырех ритмических группах финальной фразы как бы слышатся четыре роковых выстрела: словно я – стучался – в дверь – беды.

На русском языке существуют три разных повести Камю – один «Незнакомец» и два «Посторонних». (Мы не коснулись здесь вопроса о переводе названия повести, о степени совпадения «я» рассказчика и героя и целого ряда других интересных и важных для переводческого решения проблем – они увели бы нас в сторону от нашей темы.)

Вряд ли стоит подводить итоги сказанному выше. Они отчасти уже сформулированы в тексте статьи. Разве что повторить еще раз уже давно открытую, ставшую банальной и, однако, никак не отразившуюся в широкой критической практике истину: нет и не может быть двух одинаковых переводов даже тогда, когда они созданы в одну историко-литературную эпоху, в одной стране, переводчиками, принадлежащими к одной переводческой «школе»[27]. За каждой интерпретацией оригинала стоит индивидуальность переводчика, его талант, его вкус, его литературный опыт и пристрастия, его критическое чутье и многое, многое другое, из чего складывается индивидуальность всякого художника.

*******

Статья впервые напечатана в книге: Мастерство перевода: Сборник восьмой. – М.: Сов.писатель, 1971. – с.255-286. Воспроизводится с незначительными сокращениями.

Александра Раскина

На первом месте

Нора Яковлевна Галь была с юности ближайшей подругой моей мамы, Фриды Абрамовны Вигдоровой[28]. Мама, пока мы с сестрой не выросли, вела материнский дневник, и там есть запись о том, как я спрашиваю: «Мама, кто у тебя из друзей на втором месте? На первом-то я знаю: тетя Нора, а вот на втором кто?» Мама ответила, что у нее нет обыкновения расставлять своих друзей, как солдат, по росту, и я так и не узнала, «кто на втором месте». Но что «тетя Нора – на первом месте,» – всю жизнь знала твердо.

В моей жизни Н.Я. присутствовала всегда, сколько я себя помню. Вот мама меня, пятилетнюю, приводит к Н.Я. домой, в Варсонофьевский переулок недалеко от Сретенских ворот. Там Н.Я. жила до 1962 года, в огромной коммунальной квартире, в одной комнате – сперва с матерью Фредерикой Александровной[29] и дочкой Эддой, а с 1951 года, после смерти матери, – уже только с Эддой. Мама и Н.Я. работают, Эдда в школе, а я уже умею читать, и меня развлекать не надо: я утыкаюсь в книжные полки. Рассматриваю корешки книг. Одно название очень меня озадачивает: «Евреи до Железняков». Не то чтобы все другие названия были мне полностью понятны, но я смутно чувствую, что тут есть какая-то заковыка. И точно: книжка оказывается одним из томов Большой Советской Энциклопедии. У нас дома многотомных энциклопедий нет, и такие тома мне в новинку.

Еще у Н.Я. есть кот. Строго говоря, он общий квартирный кот (от мышей!), но за духовным общением приходит к Н.Я. Лежит рядом с пишущей машинкой, на толстом английском словаре. Н.Я. с ним разговаривает совершенно как с человеком: уверяет, что он понимает все слова. Она кладет ему что-то в мисочку на полу. Он подходит, нюхает и отворачивается. Н.Я. говорит ему: «Попробуй, это вкусно». Кот пробует и, действительно, все съедает. «А спасибо? – говорит Н.Я. – Скажи спасибо». И кот, мурлыкая, трется об ноги.

Я расту и дружу с Эддой. Эдда ближе по возрасту к моей старшей сестре Гале, но с Эддой мы похожи: обе книжные, обе в очках. Галя тоже любит читать, но не любит, когда к месту и особенно не к месту вставляют умные слова: считает, что это значит «воображать» и «выпендриваться». Эдда не считает, что я «воображаю», я не считаю, что Эдда «выпендривается».

От Н.Я. идут в нашу семью разные игры со словами. Мама тоже знает игру «Из одного слова – много», но играет со мной в нее редко. А вот Н.Я. играет даже сама с собой – для нее это отдых от работы. Она говорит мне: «Знаешь, из какого слова получается много слов? Паникерство». Я сажусь и начинаю писать. Ох, сколько слов! Двухбуквенных и трехбуквенных мы уже «не берем», а все равно набегает где-то около трехсот.

Я расту, и игры со словами становятся более замысловатыми. Все они уходят корнями в студенческую пору мамы и Н.Я. Это была очень дружная компания: Н.Я., ее муж (отец Эдды) Борис Кузьмин, моя мама и ее первый муж, отец Гали, Александр Кулаковский[30] учились вместе в Педагогическом институте имени Ленина на факультете языка и литературы. И Борис Кузьмин, и Александр Кулаковский погибли на войне.

Институт они все кончали в 1937 году. Время было грозное, но им, по молодости лет, хотелось и шутить, и играть. И не всегда это легко сходило им с рук. Однажды мама позвонила Н.Я. домой и спросила: «Скажи, Борис был баптистом?» – «Что-о-о?» – «Тут комсомольское собрание, и его собираются исключать из института – за то, что он баптист. Я все равно буду его защищать, но я должна знать, как оно на самом деле.» Оказывается, Борис заходил к кому-то в общежитие и, не застав, написал приятелю записку, которая начиналась словами «Досточтимый брат мой». Баптистом он не был, и маме удалось как-то объяснить бдительным комсомольцам, что это шутка, – а если б был баптистом, то, боюсь, одной маминой доброй воли не хватило бы. Как поет Окуджава, «На Россию одна моя мама, только что она может одна?»

Н.Я. и Шура Кулаковский постоянно изобретали какие-то игры и головоломки. Например, они разрезали шахматную доску на части причудливой формы и предлагали желающим вновь составить из них доску. Прадедушка или прабабушка нынешних «пазлов» (слово «пазл» вроде бы уже вошло в быт, а уж как Н.Я. всегда противилась такому ленивому заимствованию слов из чужого языка!), эта головоломка была принята к производству и охотно раскупалась, авторы даже получили какие-то небольшие деньги.

Но основная страсть была к головоломкам словесным. На лекциях, скажем, по политэкономии мама с Борисом усердно вели конспекты, а Нора и Шура сражались в криптограммы. Берется четверостишие, каждая буква зашифровывается каким-то числом, причем разные буквы – разными числами. Пробелы между словами и знаки препинания сохраняются. К примеру, строка «Чижик-пыжик, где ты был?» будет выглядеть так: /1, 2, 3, 2, 4/-/5, 6, 3, 2, 4/, /7, 8, 9/ /10, 6/ /11, 6, 12/? Иногда такие криптограммы печатаются в журналах наряду с кроссвордами, но всегда дается «ключ» – одно или несколько слов с расшифровкой. Н.Я. и Шура, естественно, были выше этого и разгадывали криптограммы без всяких ключей. В маминой трилогии про детский дом, которым заведует Семен Карабанов (герой «Педагогической поэмы») есть такой эпизод: один из воспитанников, начитанный и самоуверенный Андрей Репин, у которого с Семеном конфликт, приносит ему зашифрованное письмо. Семену во что бы то ни стало надо его разгадать. Прямо «Золотой жук» Эдгара По. Шпаргалку для этого эпизода писала маме Н.Я. Приведу небольшой отрывок из книги:

«Шифровка начинается с одной отдельной цифры 25, и еще дважды она стоит отдельно, а один раз – в конце слова. [...] И тут меня осенило: конечно же, письмо начинается с „я“. Может быть, даже три фразы начинаются с „я“, а там, где 25 стоит на конце слова, – это, пожалуй, глагол, вроде „начинаются“. Да, но больше этого 25 нигде нет. Мало мне помогает мое открытие. „Я... я...“ Что „я“? Чего-нибудь он не желает, с чем-нибудь не соглашается – уж наверно, он не стал бы шифром поддакивать мне. Попробуем! Подставим всюду вместо 19 – „н“, вместо 13 – „е“, поглядим, что получится... Вот, к примеру, „5, н, е“ – что это за пятерка? Какое-нибудь „сне“, „дне“? А может, „мне“? Ясно, „мне“! А 19, 8 – это „ни“, или „ну“, или „но“! Ну теперь держись, Семен! Терпение!»

Вставная новелла про третье поколение. Когда Эддиному сыну Мите было 8 лет, а моей дочке Анюте – 10, мы вместе снимали летом дачу. Митя был очень самоуверен и даже несколько высокомерен, и не без оснований. Он был очень начитан, играл в слова не хуже взрослых, далеко оставив позади Анюту, и даже сочинил гимн нашей дачи на манер каких-то стихов из «Хоббита» Толкиена. Анюта еще не набрала силу как читатель, и книг своей бабушки еще не читала – годы, когда она будет знать их наизусть, еще были впереди, – а Митя уже читал трилогию, и мы ее с ним обсуждали на равных. «Знаешь, – сказала я как-то, – ты напоминаешь мне одного мальчика из этой книги...» – «Андрея Репина?» – мгновенно откликнулся Митя...

Лет пятнадцати я решилась и попросила Н.Я. что-нибудь мне зашифровать. Она зашифровала мне Хлебникова:

У колодца расколоться

Так хотела бы вода,

Чтоб в болотце позолотцей

Отразились павода.

Только пожалела меня и неведомые «павода» заменила: «отразилась лебеда». Несколько дней я билась над этим и, в конце концов, разгадала. С тех пор Н.Я. мне время от времени подкидывала четверостишия, главным образом, из любимого ею Пастернака, которого она знала всего наизусть, а я тогда читала его мало и плохо, и поэтому для меня сейчас на многих пастернаковских строчках «особый отпечаток»: я помню, как они рождались у меня на глазах из рядов цифр – как по волшебству, из небытия.

Однажды Н.Я. меня не пощадила и загадала мне стих с несуществующими словами:

Показал садовод нам такой огород,

Где на грядках, засеянных густо,

Огурбузы росли, помидыни росли,

Редисвекла, чеслук и репуста.

Ох, и попыхтела я над ним. Но мне, как и ей, криптограммы служили отдыхом. Когда я готовилась к экзаменам на аттестат зрелости и вдруг почувствовала, что должна отвлечься на какое-то время от зубрежки «по билетам», я попросила у Н.Я. парочку криптограмм. Для такого случая она сочинила собственный стишок:

Вся устремляясь в высь ли, в даль,

Жмет Александра на медаль.

Неужто криптограммы жаль?

Дадим одну, а две – едва ль!

Хочу объяснить, что эти игры со словами были для меня не просто играми: исподволь они готовили меня к моей будущей профессии лингвиста. Пришлось мне в моей лингвистической деятельности и криптограммы составлять – для школьных лингвистических олимпиад, причем специально такого рода, чтоб можно было за час их расшифровать (Пастернак для этого был «мало оборудован»). И школьники расшифровывали! Впоследствии был издан задачник[31], куда эти криптограммы вошли. Для этой публикации авторы задач должны были представлять их вместе с решениями. Я писала решения, а в голове у меня звучал внутренний монолог Семена Карабанова, написанный с легкой руки Н.Я.

Была еще одна лингвистическая игра у Н.Я. и Шуры Кулаковского. Когда собирались большой компанией, один из них уходил, а другой оставался в комнате. Оставшиеся загадывали слово. Затем водящий входил, а партнер говорил какую-нибудь фразу, никак с этим словом вроде бы не связанную. И водящий это слово немедленно называл. А все гадали, как же это Норе и Шуре удается. Я помню рассказ о том, как водила Н.Я., и загадали слово «пощечина». Н.Я. вошла, и Шура сказал фразу: «Фрак апостол перемазал: видно, запонки желтеют». И Н.Я. сразу сказала: «мордобитие». Было названо слово с другим корнем, и студенты-филологи поняли, что шифруется семантика слова. В конце концов, догадались: загаданное слово переводилось на французский, и придумывалась фраза (по-русски!), где каждое следующее слово начиналось с соответствующих двух букв этого французского слова. Так загадочная фраза: «Фрак апостол перемазал: видно, запонки желтеют» (как она завораживала меня в детстве!) дает слово «фрапвизаж» (frappe-visage), которого нет по-французски, но поскольку «frappe» – это «бей», а «visage» – «лицо», то можно, поднапрягшись, догадаться, о чем идет речь. Хотя и не так это просто. Не говоря уже о том, что большое нужно искусство, чтоб с лету сочинить такую изящную фразу про апостола и его фрак. Фразу, пережившую 60 лет.

Не нужно думать, что даже и в детстве нас с Н.Я. связывали только игры. С моих одиннадцати лет всю жизнь мы вместе с ней держали корректуру – считывали рукописи, читая их вслух по очереди. Сперва рукописи маминых книг для детей, которые я знала очень хорошо и ориентировалась в тексте, а с годами, в очередь с Эддой, и «взрослые» переводы Н.Я. (поэтому за многими из них звучит для меня сейчас ее голос).

Мама корректуру своих вещей, конечно, держала, но она, кроме того, что писала книги, продолжала работать журналистом, ездила в командировки и тянула на себе десятки чужих дел. Так что она внимательно прочитывала гранки, верстку, сверку, заглядывая в оригинал, но считывать вслух вдвоем просто не успевала. Н.Я. же считала, что это необходимо. Одним из считчиков все равно была бы она сама, а вот в напарники она завербовала меня. И очень хорошо мы с ней сработались. Мама же делала за Н.Я. что-то, что было той трудно: например, какие-то сношения с внешним миром. Так, одну за другой обходила она редакции московских журналов, пытаясь пробить в печать «Маленького принца». Возвращаясь к считыванию, скажу, что, благодаря Н.Я., я уже сызмальства знала корректорские значки, понимала, что такое «втягивать строку» и т. д. Попутно Н.Я. замечала какие-то огрехи вроде нечаянных лишних созвучий и редактировала, на ходу объясняя мне, что к чему. Нужно ли говорить, какими драгоценными оказались для меня впоследствии все эти, полученные от Н.Я., навыки!

Что до рукописей своих книг, то мама вообще любила давать их друзьям, выслушивала замечания и многое учитывала. Но никто так не погружался в ее рукописи с головой и никто не принимал их так близко к сердцу, как Н.Я. Она помнила все обстоятельства, упоминаемые в маминых книгах, лучше ее самой и нередко указывала ей на какое-нибудь несоответствие во времени или в пространстве. Более того, мама обсуждала с ней и сюжетные ходы и развитие характеров персонажей – так повелось с юности: мама была поначалу учительницей и только начинала писать статьи, когда Н.Я. была уже сложившимся литератором. И мама, естественно, советовалась с более опытной Н.Я. и показывала ей все, что писала.

Мама умерла, когда мне было 23 года, утром 7 августа 1965 года у нас с Галей на руках. Мама болела долго и тяжело. Последние полтора года маминой жизни ее не печатали из-за ее записи процесса Бродского, которая широко распространилась и попала на Запад. Но когда мама заболела, что-то сдвинулось, и Детгиз предложил переиздать мамину трилогию. Книгу надо было подготовить к печати, в частности, сократить объем. Что-то мама успела сделать сама, а потом, когда больше уже работать не могла, поручила Н.Я. делать оставшееся: вносить сокращения, держать корректуру (тут и я включалась – через день, когда было не мое, а Галино дежурство с мамой). Все надеялись, что мама успеет увидеть книгу. Но – не удалось. Наступило 7-е августа. Первыми (как и всегда потом, когда что-то нас ударяло) пришли Раиса Ефимовна Облонская и Н.Я. и забрали меня из дому. Н.Я. сказала: «Саша, ведь надо сдавать мамину рукопись в издательство – объем огромный, сроков нам никто не перенесет – пойдем ко мне считывать». Я плохо понимала, куда я иду и зачем, но пошла. И часа два мы действительно работали, а потом я уже пошла домой.

Почему же Н.Я. считала нужным, чтоб я в такой страшный момент сидела с ней над рукописью? Я думаю, потому, что она всегда спасалась работой (она сама часто об этом говорила) и думала, что и меня спасет работа. Но я не обладаю такой стальной выдержкой и мужеством, какими обладала она. Меня не работа спасает, а дружеское участие и поддержка. Так вот это я и получила в полной мере от Н.Я. И не рассыпалась (а теперь понимаю, что была к этому близка) и смогла перенести все, что меня ждало, – в первую очередь благодаря Н.Я., которая в решающую минуту окунула меня в спасительную атмосферу знакомой наизусть маминой речи и привычной с детства нашей с ней работы.

Авторитет Н.Я. как переводчика в нашей семье был очень высок. Говорилось, например, что Драйзера можно читать только благодаря ее переводу. Вообще-то мне случалось уже во «взрослом» возрасте слышать по адресу Н.Я. упреки, что, мол, зачем же улучшать тексты при переводе. Я как-то задала этот вопрос Н.Я., и она сурово мне ответила: «А я не умею плохо писать по-русски». К счастью, со временем Н.Я. могла позволить себе брать для перевода только те вещи, которые ей нравились.

Что касается Драйзера, то нельзя, говоря о переводах Н.Я., не упомянуть об «Американской трагедии». Ее переиздавали несчитанное число раз: чуть не каждый год, да еще в нескольких местах. К каждому переизданию Н.Я. что-то поправляла, времени на это уходило много: толстый был роман. Вначале грех было обижаться: «Американка», как называла Н.Я. роман, честно ее кормила. Но в последние лет двадцать Н.Я. с каждым новым переизданием все более сердилась: «Переиздали бы лучше „Пересмешника“[32]!»

«Американка» откликнулась даже, когда Н.Я. уже не было в живых. Эдда захотела заказать портрет Н.Я. – по фотографии. Звонит одному художнику, другому: «Пожалуйста... Нора Галь... переводчица... может, знаете...» Отзываются: «Конечно, Экзюпери...» – но делать не берутся. Последний звонок: «Нора Галь... может, слышали...» В ответ молчание. И тут – мистика – Эдда почему-то упоминает не «Маленького принца», а давнюю, нелюбимую работу: Драйзер, «Американская трагедия»... Вдруг художник как закричит: «Американская трагедия? Да она мне жизнь спасла!» Оказывается, в юности служил он в армии, стоял на посту и, хоть и не положено, читал книгу. «Американскую трагедию». Вдруг кто-то идет – он сразу книгу за пазуху. И кричит: «Стой!» А человек не слушает и идет прямо на него: выхватил нож и пырнул в грудь. Если бы не «Американская трагедия» за пазухой, не быть бы солдату в живых. Как я уже говорила, роман был толстый. Словом, художник немедленно согласился нарисовать портрет. Я видела: хороший портрет получился[33].

О драматической истории своего самого знаменитого перевода Н.Я. рассказала сама в статьях и письмах. Хочу только добавить, что когда в 1959 году Ирина Игнатьевна Муравьева[34], удивительный человек и тонкий литератор, принесла к нам в дом никому тогда неведомого «Маленького принца» и перевела его вслух, с листа (Н.Я. жила в те дни у нас в доме, но была нездорова и к гостям не вышла, так что чудом только она с «Маленьким принцем» не разминулась!), впечатление было оглушительное, все с жаром обсуждали эту книжку – но и разговору такого не было, что надо ее немедленно переводить и публиковать. Это казалось абсолютно нереальным, несмотря на полную аполитичность сказки (а может быть, именно поэтому?). И лишь когда Н.Я. прочла «Принца», сказала, что переведет его «для друзей», перевела, и книжка наконец зажила по-русски, решили все же попытаться ее опубликовать. Тут-то мама и включилась и начала ходить с рукописью по редакциям. И ушло на эти хождения не меньше года. А ведь на дворе была оттепель...

Расскажу о том, как Н.Я. помогала мне работать над моим собственным переводом. Я переводила американскую книгу для детей – о языке[35]. Это был мой первый опыт перевода не «внутреннего», а для печати, и не научного, а популярного. Я чувствовала себя скованно, не знала, что я могу себе позволить, а что нет. Почти сразу же стала в тупик перед фразой «Words bring you together». Слова сводят вас? Слова объединяют вас? Скучно как-то. И Н.Я. сказала: «А почему бы не написать „Слова – как ниточка между вами“?» А что, разве можно такое своеволие? Можно, оказывается. Ну, тут мне сильно полегчало.

Трудности у меня были, в основном, такого рода: переводишь единственно возможным, казалось бы, путем, и вдруг возникает лишний смысл, или, скажем, лишнее созвучие. Жертвовать ничем не хочется. Что делать? И вот это было потрясающе: казалось, нет больше вариантов, и вдруг Н.Я. выдает пачками: один, другой, третий. Ни разу она не задумалась надолго: все «кандидатуры» были у нее под рукой. И не какие-нибудь вынужденные, вымученные, а одна другой лучше. Н.Я. рассказывала, что и ей иногда хочется найти какие-то слова кроме тех, что сразу приходят на ум. Но никогда, ни разу не помогли ей словари синонимов: все, что было там, она уже давно в голове провернула. А вот найти (и не один!) синоним, которого в словарях нет, – пожалуйста! Этому я сама была свидетелем многажды. И не только лексический материал был у нее под рукой, но и все многообразие синтаксиса: какие она хитрые иногда предлагала варианты – уму непостижимо! И главное – мгновенно. Я не всегда принимала ее предложения – помню, отказалась от варианта «разъять слово на части», – но впечатлена была всегда: мгновенностью реакции и числом предложенных (превосходных!) вариантов.

Тем, кто знал Н.Я. не слишком хорошо, могло бы показаться, что она вся как на ладони: аскетичная женщина, полностью погруженная в работу. Но не так все было просто.

Аскетичность? Да, Н.Я. говорила, что ее раздражает необходимость отрываться от работы на еду. «Вот, – говорила она, приводя меня своей идеей в ужас, – если бы изобрели такую таблетку: съешь ее, и не надо ни завтракать, ни обедать, ни ужинать!» Тем не менее, близкие знают, что вовсе не была она так уж безразлична к тому, как приготовлена еда в ее доме. И были у нее свои кулинарные предпочтения: скажем, очень она любила шоколадно-вафельный торт.

Или взять отношение Н.Я. к деньгам. С одной стороны, она была очень экономна в повседневной жизни. Лишних денег не тратила. Неодобрительно смотрела на наш безалаберный дом, где деньги тратились слишком, с ее точки зрения, широко, не всегда ясно было, куда они уходят, и вечно их не хватало. Помню такой случай. Мне было 18 лет. У меня не было практически никакой летней одежды, и мне сшили три (!) платья у портнихи. И вот Н.Я. вызывает меня к себе и говорит: «Послушай, я хочу с тобой поговорить как со взрослым человеком. Ты уже большая и должна понимать: у вас дома сейчас с деньгами неважно, мама бьется, наваливает на себя работу свыше головы, а ты в такое время одно за другим шьешь себе платья у портнихи! Ты должна уже думать о таких вещах». (Я не обиделась, приняла к сведению и вот запомнила этот разговор на всю жизнь.) Но при всей экономности Н.Я. нельзя и счесть людей, которым она помогала деньгами – и как щедро! И близким, и не очень близким, но нуждающимся, и незнакомым людям – читателям, скажем, которые становились друзьями, или актерам самодеятельного театра-студии.

Или вот трудности в общении. Как я уже говорила, трудности эти были – по отношению к незнакомым людям, особенно если надо было их о чем-то просить. Но это за себя. А откуда что бралось, когда надо было помочь кому-то другому! Достать лекарство для подшефного парализованного переводчика из Калининской области или добиться официального статуса для самодеятельного театра-студии. Тут Н.Я. всех поднимала на ноги: вовлекала других людей, причем и незнакомых тоже. И добивалась своего.

И последнее. Н.Я. не питала никаких иллюзий насчет Советской власти. Но, осуждая творившиеся вокруг беззакония, она не была диссидентом, не участвовала в публичных протестах. Придерживалась принципа: каждый должен делать свое дело на своем месте – то, что он лучше может и умеет.

И действительно, у каждого своя степень общественного темперамента, свое отношение к публичности. Даже борцам не под силу выносить чудовищные нервные и эмоциональные перегрузки, если у них нет верных друзей, на которых можно опереться, тех, кто создает вокруг себя атмосферу добра, неравнодушия, готовности помочь. И Н.Я., будучи человеком очень «частным» по натуре, своей работой и самим своим существованием в огромной степени формировала нашу с вами культурную среду обитания и создавала духовную атмосферу, в которой мы могли дышать.

*******

Опубликовано впервые в сборнике «Нора Галь».

Борис Володин

Дар

– Послушайте-ка, Боречка, – сказала Нора Яковлевна, которую в тот день я еще не смел называть Норушкой. – По моим подсчетам, пока Вы бесплатно батрачите в этом правлении, Вы должны хронически сидеть без денег.

Мне оставалось лишь кивнуть.

– Так вот, запомните, – улыбнулась Норушка, – когда Вам нужно перехватить на время некую сумму, имейте в виду: я могу соответствовать и быть Вашей палочкой-выручалочкой.

Перехватить рублей сто, а лучше двести, мне было позарез нужно уже в тот день, но не мог же я так сразу вцепиться в благодетельное предложение! Выждал приличествующие полторы недели, позвонил Норе Яковлевне и произнес фразу, ставшую меж нами сакраментальной:

– Палочка-выручалочка, выручьте меня до гонорара...

Сколько раз я произносил эту фразу, столько Норушка меня выручала. Богатой она не была, за переводы платили скуповато. Но она очень много, бесконечно много и увлеченно работала, очень мало тратила на себя, зато опекала многих далеких, иногда даже в глаза не виданных людей: один немощен, другой талантлив... Это было потребностью. Было Даром, отпущенным судьбой.

Дружбы – как браки – заключаются на небесах. Пути же Господни, сами знаете, неисповедимы. Они-то и привели меня в конце 1965 года в просторную светлую комнату на восьмом этаже писательского кооператива у метро «Аэропорт» – наискось перечеркнутую Норушкиным письменным столом с неизменным оксфордским словарем и древней пишущей машинкой. Вся комната словно ждала, что посетитель будет ей под стать – придет с рукописью или версткой. Но прошло еще несколько лет, прежде чем я, получив работу в журнале «Химия и жизнь», принес Норушке оттуда верстку переведенного ею для нас фантастического рассказа, – и наша дружба на следующую четверть века стала отчасти профессиональной. А тогда, в первую встречу, – что я был Гекубе! И все-таки Норушка захотела со мной познакомиться. Оказалась у нас с ней одна общая черта: мы молча делали выводы – из чужих ли поступков, из собственных. Только для себя. Ничего не заявляя, не обсуждая. Только определяли свое отношение к людям. Как в «Маугли»: «Мы одной крови – ты и я».

А было так: к исходу четвертого десятка я как писатель еще только раскручивался, перебегал от чистой беллетристики к трудной прозе о людях науки, а то и – для заработка – к дежурной газетчине; не чужд был обломовщине, общителен – избыточно. Сказывалась и жажда наверстать недоеденное, недопитое, недоговоренное за годы тюрьмы и ссылки. И не было у меня привычки, столь свойственной Норушке, – отсекать заведомо лишнее. И во имя призрачной выгоды я ухитрился вздеть себе на шею ярмо (сколько из-за него не было написано, да и заработано!): «Заместитель председателя правления ЖСК „Советский писатель“ по строительству 4 и 5 корпусов»!

Три года я волок это ярмо – а уговорили меня поначалу на три месяца заменить в правлении заболевшего представителя «Литературной газеты». И все эти годы Саша Межиров, глядя на меня, твердил: «Вы никогда не построите эти дома! Для этого нужны гангстеры. Глядя на других кооперативщиков, хочется угадать, где у каждого из них спрятан кольт. Глядя на тебя, разве можно об этом подумать? Не бывать этим домам!»

Кольтов в самом деле не было. Но свои ударные силы были – начиная с наших Президентов. Первым был легендарный Сталинский лауреат, творец «Кавалера Золотой Звезды» и борец с космополитизмом в советском искусстве. Его преемник в 1921 году въехал на белом коне в Тифлис как комиссар 11-й армии, потом сыграл батьку Махно в немой ленте «Красные дьяволята», был среди видных теоретиков РАППа, начальствовал над лагерем на строительстве Туломской ГЭС... Были среди правленцев и другие колоритные фигуры – скажем, писатель Михаил Златогоров, комсомольский журналист 30-х годов, редактор, а может, и соавтор романов Николая Островского (говорили, что такому больному и не очень образованному человеку вряд ли удалось бы самостоятельно довести дело «до ума»), – впрочем, в 1965 году он был уже староват, на заседаниях подчас попросту засыпал, а любое поручение проваливал (и если я, например, говорил ему об этом, он обвинял меня в «махаевщине» – до сих пор не знаю, что означал сей ярлык в 30-е годы). Но, конечно, мы с Раечкой – Раисой Ефимовной Облонской – смотрелись в нашем Правлении белыми воронами.

Работа была рутинная. Списки членов кооператива, списки кандидатов, утверждение в Правлении, утверждение в Секретариате Союза писателей, утверждение в райжилотделе, бесконечное доказывание тупым и совершенно тупым чиновникам, что человеку поистине необходимо жить по-человечески... Мы с Раечкой чаще всего ходили по инстанциям вдвоем: дуэт всегда убедительней, чем соло. И вдруг произошло событие.

Членом кооператива был Андрей Синявский. И только началось строительство – грянул процесс Даниэля и Синявского. А спустя некоторое время на прием в правление пришла ко мне миловидная Маша Розанова – жена Синявского; за стеклами больших модных очков блестели крупные слезы. Она принесла заявление Андрея Донатовича, заверенное, кажется, подписью следователя и печатью КГБ: Синявский просил перевести свой паевой взнос на жену.

– Вы с ума сошли, Борис Генрихович! – возопил комиссар 11-й армии, он же батька Махно, узнав, что я принял у Розановой бумаги. – Надо было просто выставить ее из комнаты!

Но, так или иначе, голосование состоялось. Дебаты были недолгими. В пользу Синявского и его жены голосовали трое: Раечка, я и, чего никто не ожидал, Златогоров.

Кто и как голосовал – знали, наверное, все члены кооператива. Тогда-то Норушка и попросила Раечку привести меня к ней.

Шел тогда Норе Яковлевне пятьдесят четвертый год. Была она невысокая, с такой тонкой, словно девичьей фигуркой – казалось, ветер посильнее – и сдует. Лицо у Норушки было худое, чуть асимметричное, с лихвой – следы бессонниц, недугов и потерь, но всегда – улыбка! Роднила нас, вопреки возрастной грани (мне-то было всего 39), сплошная седина – вот только свою-то Норушка нажила годами передряг, а я – враз, семнадцатилетним, за два-три первых лубянских допроса.

Имя Норы Галь запало мне в память еще в 50-е, в ссылке, – с титульного листа «Американской трагедии», четче отпечаталось по роману Олдингтона, читанному уже в Москве, и просто засияло от «Маленького принца». Ведь я еще в юности ощутил отличие умело отредактированного подстрочника – от истинно художественной работы, превращающей иноязычную прозу в явление русской литературы. С отроческих лет моим кумиром был Хэмингуэй, донесенный до русского читателя Верой Максимовной Топер, Евгенией Давыдовной Калашниковой, Ольгой Петровной Холмской... И любая переводная книга тотчас сопоставлялась с их работами, их приемами, их образцовым вкусом и чутьем. Но даже в сравнении с ними «Маленький принц» стал для меня озарением.

И когда я скинул, наконец, со своей шеи ярмо и ринулся за письменный стол, когда очень быстро написал одну из лучших своих повестей, а затем – биографию Грегора Менделя для серии «ЖЗЛ», когда стали выходить мои книжки, журнальные публикации, которые я непременно дарил Норушке, моей палочке-выручалочке (теперь просить ее помощи приходилось реже), – начался новый этап нашего общения, нашей дружбы. Каждое из подаренных ей моих сочинений оказывалось в Норушкиных пометках. Было у Норушки идеальное чувство слова, и была непреклонность к случайному дурному слову – слову мертвому. Но если я вдруг спотыкался на каком-то обороте в ее переводах, предназначенных для «Химии и жизни», – она всегда задерживала на нем свое внимание, не отбрасывая с порога никаких замечаний, даже (бывало и такое) глупо-случайных. И мне всегда слышалось, пусть непроизнесенное: «Мы одной крови».

Непреклонность тоже была частью Норушкиного дара. Она была непреклонна в своей рабочей организованности и обязательности. В аскетизме платьев, черных либо сереньких в полоску или в клеточку. В неизменности прогулок в одни и те же часы по одним и тем же дорожкам Переделкина, где в старом корпусе она – нет, не отдыхала, а работала на свежем воздухе в одни и те же летние месяцы. Наконец, непреклонна была она в порядочности. Но главным в ней всегда была доброта – к людям и к Слову. Пока она была земным существом, а не планетой Норагаль, – я ощущал, как эта доброта льется на мою работу и на меня.

*******

Опубликовано впервые в сборнике «Нора Галь».

Володин Борис Генрихович (1927-2001) – писатель, автор книг о врачах и ученых, в т.ч. «Мендель» (1969), «Я встану справа» (1974), «... И тогда возникла мысль» (1980), «Жажда истины» (1988) и др.

Эдварда Кузьмина

«Все то, чего коснется человек...»

Все то, чего коснется человек,

Озарено его душой живою...

Эти строки поздней лирики Маршака звучат во мне, когда я гляжу на уставленные книжными полками стены маминой квартиры. Хотела было написать «осиротевшей квартиры» – но... В каждой книге, в фотографиях тех, кто был ей близок в жизни и в искусстве, в каждой веточке, привезенной из единственного ее оазиса природы – Переделкина (каждый листик любовно высушен, проглажен и хранит осенний пурпур), – я ощущаю тепло ее руки, ее взгляд, ее мысль. Здесь осталась жить ее душа.

Вот полка Блока. Темно-серые тома Собрания сочинений – «Алконост», 1923. Место издания – Петербург – забито черным штампом, и взамен странным кустарным шрифтом: Верлин – русскими буквами, но с латинским В (следы октябрьских потрясений). И маминым бисерным почерком – дата обретения сокровища: «22 авг. 1930» – ей 18 лет. А вот «А.Блок. Неизданные стихотворения», 1926. Мамин почерк: «27-IV-1929». Это подарок себе в день рожденья – ей 17. Дневники Блока. Записные книжки Блока. Письма Александра Блока к родным. В каждой книге – ее карандашные птички, вписаны пропущенные посвящения, уточненные строки. И чуть не на каждой странице отчеркнуты одной чертой, двумя чертами мысли, чувства особо близкие. Первое, на чем раскрылось сейчас: «Одиночество... Ничего, кроме музыки, не спасет,» – и: «Но где же опять художник и его бесприютное дело?» И свои стихи в юности мама писала под всепоглощающим обаянием Блока. Датам я поразилась только сейчас, перебирая полку по книжке. Но что полка эта необычная, какая-то священная, – поняла классе в девятом. Некая аура окружала это имя. Очень личное отношение, как к близкому человеку, угадывалось в интонации мамы. И я погружалась в магию его звуков. А позже и сама старалась пополнять заветную полку – то привезенным из Прибалтики «Блоковским сборником» по итогам лотмановских конференций, то книжкой о Блоке-редакторе, вышедшей в нашем издательстве...

Задолго до того, как имя Мандельштама пробилось в послеоттепельный обиход, в синие тома Библиотеки поэта, я твердила наизусть стихи из «Камня», из «Tristia» – по чудом уцелевшей книжке «Стихотворений» 1928 года. А позже ею зачитывался мой сын Митя.

Полка Эренбурга. Стихи и публицистика (есть даже на французском). «День второй» и «Хулио Хуренито» (вложено перепечатанное на машинке предисловие Бухарина), «Падение Парижа» и «Буря»... Томики «Люди. Годы. Жизнь». Изящный переплет «Япония. Греция. Индия», 1960. Первые годы оттепели. Сейчас и не понять, каким это было тогда глотком свежего воздуха. Ведь вся страна была «невыездной». И надо было быть Эренбургом, чтобы рассказать о таких «экзотических» странах. Слышу и сейчас, с какой глубокой почтительностью произносила мама «Илья Григорьевич». И не только из-за книг. Именем Эренбурга нередко пробивала чиновничьи бастионы Фридочка, спасая кого-то от травли, от несправедливости. Пульс дома Эренбурга передавался и через его ближайшего друга, Овадия Герцовича Савича, с которым сдружилась и мама.

Полка книг самой Фридочки, пожалуй, более полная, чем в ее собственном доме, и потому отсюда нередко срочно реквизируются экземпляры для переизданий с бисерными мамиными пометками.

И фотографии Фридочки – улыбающейся и задумчивой. И та, где они втроем – мама, Фридочка и Раечка, – единый и неделимый ареопаг моего детства, который всё знал, всё решал, все проблемы – жизни, литературы и мои личные – школьные, студенческие, рабочие, семейные...

Несколько полок фантастики. Полка Стругацких. Как мы ловили их книги, начиная с самых первых, сколько раз перечитывали. Годами все разговоры в доме были пересыпаны «стругацкими» цитатами. И не только из разлетевшегося тогда на пословицы «Понедельника», который, как теперь уже не все помнят, «начинается в субботу», но и из очень любимых «Стажеров» и «Возвращения». А то, что в те годы было «непечатным», – «Сказка о Тройке», «Гадкие лебеди», – добывали в слепых машинописных копиях (тогда это еще не называлось «самиздатом»). Впрочем, и «самиздат» регулярно попадал в дом – прежде всего через Фридочку (помнится, как перепечатывала мама кусочек из «Одного дня Ивана Денисовича», тогда еще без этого названия, до «Нового мира», – с немыслимого оригинала на папиросной бумаге, без интервалов, с обеих сторон: видимо, не рисковали весь текст перепечатывать в одном месте, раздавали разным людям).

И позже ощущалось присутствие Стругацких в нашем доме. Было их предисловие к маминому переводу К.Саймака «Все живое...» А в последний раз судьба соединила маму и Аркадия Натановича в 1991 году – на страницах журнала «Знание – сила»: в #12 рядом – прощание с А.Н., портрет в траурной рамке, и прощальные слова Марка Галлая «Памяти Норы Галь», фотографии – россыпь переведенных ею книг, фантастики.

О маминых привязанностях говорят и фотографии на книжных полках. Два фото Ван Клиберна – того незабываемого конкурса. Как нежно мама его называет – «Ванечка», не иначе. Портреты двух балерин. Очень трепетно, прежде всего как о человеке, говорила мама о Галине Улановой, с восхищенным удивлением – о Плисецкой.

Самые любимые книжки всегда стояли не корешком, а «лицом». Неизменно – «Маугли» с чудной троицей на переплете[36] – Маугли, пантера Багира и медведь Балу, в блестящем переводе Нины Леонидовны Дарузес, которую мама чрезвычайно почитала как Мастера и потому так дорожила лестным автографом: «Дорогой Норе – дань любви и уважения к таланту. 21.VI.72». Не раз мама вспоминала, как читала мне в детстве «Маугли» еще в неудобоваримом переводе Займовского, редактируя на ходу. Так же виртуозно (я поняла это позже) читала мама красивые красные «Сказки фей» графини де Сегюр (урожденной Ростопчиной!) из «Розовой библиотеки»[37]: «Голубая птица», «Белая кошка», «Красавица с золотыми волосами»... Я любила рассматривать и раскрашивать картинки, но не узнавала буквы. А книжка-то была на французском, мама переводила на лету, с листа.

«Лицом» стояла и особым очарованием была овеяна «Песнь о Роланде». Рыцарь в шлеме и с мечом, на взмыленном белом коне, среди гор и вражеских тел трубит в рог. Книга еще с ятями, 1901 года, в переложении Алмазова. Нынешнею осенью я ездила в Испанию, побывала и в Сарагосе – и не сразу поняла, почему она звучит где-то в глубине сознания, настойчиво крутится, не дается, но точно – что она в конце стихотворной строки. И вдруг словно услышала мамин голос:

Семь лет в земле испанской воевал

Король наш Карл – великий император...

Сдались ему давно все города,

Сдались ему все крепости и замки,

Лишь не сдалась ему и не сдается,

А новые всё козни затевает

И всё хитрит пред Карлом Сарагоса.

Так же с маминого голоса завораживали и «Песнь о Гайавате», и «Калевала». Не помню, чтобы мама читала мне чисто детские стихи. Разве только Веру Инбер: до сих пор памятное целиком наизусть «У сороконожки народились крошки..», забавную историю о том, «как фокстерьер влюбился в кошку» – «и ровно, ровно через год // у них родился фоксо-кот». И еще:

Собачье сердце устроено так:

Полюбило – значит, навек.

Был славный малый и не дурак

Ирландский сеттер Джек.

История кончалась грустно, но с каким смаком повторялись в нашем доме строки:

Уши висели как замшевые,

И каждое весило фунт.

А в седьмом классе я лежу больная, с высокой температурой – и мама сидит у постели и читает мне Луговского. Как поет внутри «Курсантская венгерка»! Какой вселенской неохватностью поражают меня строки:

Третий день мне в лицо, задыхаясь, дышала пустыня.

Солнце шло за луной. Это были пустые шары.

Пустота громоздилась. Предметы казались простыми...

А уже в Митином детстве появились прелестные стихи Бориса Заходера – и с каким лукавым юмором мама частенько повторяла:

Что ж ты, еж, такой колючий?

Это я на всякий случай.

Знаешь, кто мои соседи?

Волки, лисы да медведи.

Явно тут чувствовалось нечто родственное. Шутливая самозащита суховатой на чужой взгляд и замкнутой личности.

Кому-то мама такой и казалась. Может, тут и впрямь отчасти повинны соседи – в буквальном смысле. Сейчас не всякому это понятно: только в пятьдесят лет непрерывным трудом мама заработала отдельную квартиру. Перед этим особенно тяжелые без малого двадцать лет – страшная коммуналка на Варсонофьевском: десять семей, тридцать человек, десять столов в общей кухне... В нашей большой комнате через остатки бывшей лепнины на потолке рядом с крюком от бывшей люстры проходит фанерная перегородка. За нею крики и драки – недавно выпущенный из тюрьмы уголовник спьяну разбирается с домашними. И под все это мама работает по 14-16 часов в сутки. Да еще учит переводу нескольких молодых подшефных. Чудом выбила для них на перевод рассказы Драйзера. И вот они собираются по двое, по трое, разбирают вслух свои «пробы пера». Нашу комнату четыре-пять шкафов делят на уголки-закутки, которые пытаются изобразить собой «кабинет», «спальню», «столовую» – каждый размером ровно с эту кровать или стол. Мама с девочками работает. Я – предполагается, что сплю за своим шкафом и портьерой (сколько я там перечитала впотьмах книжек с ближайших полок, отнюдь не адресованных моим 10-12 годам, – от «Истории царской тюрьмы» до «Творчества душевнобольных»!). Но вот кто-то произносит очередную реплику: «О! О! О! Эд! Эд! Эд!» И я подаю голос: «Да снимите хоть одно „О!“, все равно никто не поверит». Так «за шкафом» началось мое редакторское образование.

В детстве и юности мне казалось, что мама только и сидит за машинкой с утра до ночи над переводами. Без выходных, без праздников, без всяких «Новых годов»... А вот вспоминаешь – и сколько же она успевала мне читать стихов! А сколько мы играли в слова! Все мое детство. А затем уже я с сыном в его детстве. А потом снова – в последний мамин год. Полгода тяжелейшей болезни. Сперва мы еще работали вместе – читали верстку, считывали. А когда и это стало не под силу, мама – чтобы отвлечься от боли – каждый день затевала игру в слова. Да с каким блеском меня обыгрывала! А когда уже почти не было сил, почти не слышен голос – наизусть читала нам с Раечкой своего любимого Омара Хайяма...

А как она находила столько времени на вошедшую в поговорку благодаря ее любимому Сент-Эксу «роскошь человеческого общения»! Письма, письма – в папках, в конвертах, в коробках, в шкафу, на антресолях. Переписка с редакторами по каждому изданию – часто горестная, но нередко и дружеская. Переписка с читателями «Слова живого и мертвого» – в основном благодаря публикациям в «Науке и жизни» с ее миллионными тиражами. Молодой врач из Киева присылает свои популярные медицинские статьи – и правда, пишет все живей и доступней; шлет фотографии детей... Программист из Одессы пробует переводить – и удачно. Бывшая ленинградская актриса, томимая духовной жаждой в Иркутске, хватается за ниточку интеллектуального общения. Не слишком грамотная пенсионерка-медсестра из Куртамыша делится семейными неурядицами. Молодой парень, попавший в тюрьму, но не совсем пропащий, тянется к живой душе на воле; написал Ф.Вигдоровой. Но ее уже нет. И мама принимает эстафету. И много лет пишет, поддерживает, ободряет, советуется с юристами, нельзя ли сократить срок. И переписка длится годами, и люди прикипают душой. И все письма хранятся. А позже, чтобы не забыть, о чем писала, не повторяться, – хранит мама и копии своих ответов.

С молодым азартом «болела» мама за фигуристов и гимнастов. Десятилетиями мы не пропускали ни одного соревнования по телевизору, мама знала всех чемпионов, наших и мировых, любила приметить и угадать начинающих... И даже не раз полушутливо вздыхала, что рано родилась, – а то, может, и из нее вышла бы гимнастка. Даже на восьмом десятке она могла показать чудеса гибкости на зависть молодым. (И каждый день со своего восьмого этажа ходила за почтой пешком, без лифта, – и вниз, и наверх.)

Последние годы она уже не работала так на износ, как прежде, по 14-16 часов. Не работать она не могла, но уже позволяла себе такие просветы, маленькие радости, как телевизор. Смотрела фильмы – с большим разбором. Балет. Неизменно – все конкурсы Чайковского. Музыку очень любила, знала, понимала, особенно – Шопена, Грига, игру пианистов-мастеров – Нейгауза, Софроницкого.

При маминой сдержанности о многом она не говорила никогда. И, к примеру, портрет, что дан на четвертой странице обложки, я нашла, уже без нее разбирая архив, и теперь никогда не узнать, кто из однокашников запечатлел ее в «последний день РИИНа», как помечено на обороте. Зато нередко с веселым задором мама вспоминала, как в 1934 году получила премию на конкурсе пионерских песен вместе с Дмитрием Кабалевским (она за слова, он, естественно, за музыку). А женой Дмитрия Борисовича в те времена была подруга маминой юности Эдда, Эдварда Иосифовна, в честь которой меня назвали (так что в нашем домашнем обиходе, как в скандинавском эпосе, были «Старшая Эдда» и «Младшая Эдда»), – впрочем, не обошлось и без влияния Гамсуна, героини его «Пана». Так и мама своим именем (полным – Элеонора) обязана не только своему прадеду Леону Риссу, но и ибсеновской «Норе», которую в семье боготворили благодаря незабываемой игре Веры Федоровны Комиссаржевской (ее страстной поклонницей была мамина мама). Дружба же с Эддой-старшей позднее обернулась и сотрудничеством: Эдда блестяще знала английский и консультировала маму в самых каверзных случаях, а потом, с маминой легкой руки, сама попробовала себя в переводе. И мама, когда ей предложили перевести поэтичнейшую повесть Рэя Брэдбери «Вино из одуванчиков» – на редкость близкую ей (всегда особенно привлекал ее внутренний мир детей и подростков, становление характеров), – уговорила редакцию отдать работу неизвестному переводчику и вложила в нее немало души. И теперь на книжной полке она и Эдда-старшая – вместе.

Вот я и снова вернулась к книжным полкам. Но теперь уже – авторским. Мамины «брэдбериана» и «экзюпериана». Полки «ее» фантастики. Англичане и американцы. Французские авторы. А вот издания, вышедшие уже без нее... Мамины глаза смотрят на меня с портрета – того, что на обложке этой книги, того, что несет на себе ее эмблему – росчерк-пейзаж и звездочку «Маленького принца», хотя возник благодаря «Американской трагедии», спасшей жизнь художнику... А рядом с портретом, чуть выше – улетает вдаль, словно мамина душа, Маленький принц. Это афиша спектакля в Театре имени Станиславского. Ее подарила маме – с сердечной надписью – первая исполнительница роли Принца, прелестная и тогда совсем молодая Ольга Бган. Давно и ее нет на свете. И никто тогда не предугадал коварство шариковой ручки – автограф Бган выцвел и исчез без следа. Время беспощадно. Уносит, стирает...

И всё же нечто остается.

Надеюсь.

*******

Опубликовано впервые в сборнике «Нора Галь».

Нора Галь

Под звездой Сент-Экса

Да, именно так: вот уже больше полувека в моей жизни и работе светит звезда Антуана де Сент-Экзюпери.

Мне посчастливилось, я узнала это имя еще летом 1939 года, когда взяла в руки томик «Terre des Hommes», только что вышедший на французском языке, тогда я и не подозревала, что много позже переведу эту повесть на русский. Мне надо было написать о ней две-три странички для журнала «Интернациональная литература», который рассказывал советским читателям о книгах, изданных за рубежом.

Наверно, в ту пору у меня попросту не хватало жизненного опыта, чтобы вполне постичь и оценить все грани и философскую глубину этой небольшой книжки. Но она меня околдовала мгновенно. Прямо за душу брали и мужество летчика, и зоркость художника, и доброта, мудрость, высокая человечность Человека.

Тут началось гитлеровское вторжение во Францию, журнал стал рассказывать уже не о книгах страны - о ее трагедии, и рецензия моя не увидела света. Но «Планета людей» запомнилась с тех пор - и навсегда.

А двадцать лет спустя в доме моего давнего и лучшего друга - писательницы Фриды Вигдоровой[38] - ко мне подбежала ее младшая дочь с тоненькой книжкой в руках:

- Смотрите, какая сказка!

Знакомая преподавательница принесла книжку, изданную у нас по-французски для студентов[39].

Так я познакомилась с Маленьким принцем.

Я умолила ненадолго оставить мне книжку - и залпом, не отрываясь, перевела ее. Перевела для себя, для самых близких друзей, вовсе не думая о печати.

Но Фрида Вигдорова предложила сказку редакциям журналов. Приняли ее не сразу, смущало, что непременно нужны хотя бы основные рисунки, а, скажем, «Новый мир» таких иллюстраций никогда не давал. Всё же в августе 1959-го со страниц журнала «Москва» Маленький принц впервые заговорил с нашими читателями по-русски[40].

Но еще до того, как вышел из печати номер журнала, я убедилась: нельзя оставлять эту сказку только «для себя». От Фриды Вигдоровой о ней узнали в одной из московских детских библиотек, где много лет работал литературный кружок. И меня попросили прийти на собрание кружка.

Не забыть мне эту встречу. В небольшом помещении библиотеки собралась довольно пестрая аудитория: и девятилетние детишки, и подростки лет 15-16, и несколько взрослых - родители и молодой энтузиаст-руководитель кружка[41]. Я ждала, что дети будут не слишком внимательны: почти все они в тот вечер должны были выступать сами, читать свои стихи или рассказы. Но как же я ошиблась!

Очень коротко я рассказала, кто написал сказку, и прочитала главку о встрече Маленького принца с Лисом. Слушали поистине затаив дыхание - у меня слабый голос, но мне ничуть не пришлось напрягаться. И потом ребята подходили ко мне и, забыв о собственных авторских волнениях, повторяли, как им понравилась сказка - такая хорошая, добрая! - и как хочется прочитать ее всю.

Это было начало.

Сказка шла вширь и вглубь, обращалась к людям всех возрастов, не только к читателям, но и к зрителям, и к слушателям. Любопытно, пожалуй, вспомнить вехи этого подлинно триумфального пути.

В 1960-м - «дорожная», «карманная» книжечка массовой библиотеки «Огонька» с немногими штриховыми копиями авторских рисунков (тираж 150 тысяч). И тогда же, сильно сокращенная в расчете на читателей семи-восьми лет, сказка появляется в иллюстрированном детском альманахе «Круглый год».

В 1961-м она звучит по радио в исполнении М.Бабановой и А.Консовского. Этот радиоспектакль снова и снова передают в последующие годы по просьбам слушателей, широко расходится долгоиграющая пластинка с записью.

В 1963-м «Молодая гвардия» выпустила первое отдельное издание сказки со всеми рисунками автора в красках (тираж 300 тысяч). В тот же год в Большом зале Всесоюзной библиотеки им.Ленина впервые исполнил «Маленького принца» артист Яков Смоленский.

В начале 1964-го «Художественная литература» (тиражом 100 тысяч) издала большой однотомник сочинений Сент-Экзюпери, сюда вошло почти все, что он написал, в том числе и «Маленький принц». И для этого издания мне предложили перевести заново «Terre des Hommes».

Это было трудно - и это было счастье!

Трудно потому, что повесть уже была знакома нашим читателям, вместе с «Ночным полетом» она вышла еще в 1957 году[42]. Но мне подумалось: есть у переводчика право по-своему понять и почувствовать книгу, даже если он и не первооткрыватель, - и открыть ее себе и другим заново. Воплотить подчас в каких-то чуть иных словах, чуть ином музыкальном и эмоциональном звучании, чем сделал до тебя другой. Выразить по-своему, как отозвалось именно у тебя в мыслях и в сердце. А читатель пусть сравнит эти два ощущения, два понимания, и возникнет как бы стереоскопическое зрение, в сравнении полней, богаче, многозвучней станет ощущение и восприятие. Да, было боязно - казалось, я вдвойне в ответе и перед любимой книгой и перед читателями. Но счастьем было погрузиться в эту очень дорогую сердцу работу.

(Позднее, в 1973 году, Молдавское книжное издательство без изменений перепечатало этот однотомник тиражом 200 тысяч - и разошелся он так быстро, что чуть ли не через полгода с тех же матриц напечатали еще сто тысяч!)

В 1965-м в «Комсомольской правде» выступил со статьей «Человек с планеты Земля» драматург Л.Малюгин (автор пьесы «Жизнь Сент-Экзюпери»). Начал он словами: «Вышел однотомник Антуана де Сент-Экзюпери. Не пытайтесь, дорогой читатель, искать его в магазинах - напрасные хлопоты. Попробуйте одолжить его у приятеля, если он оказался счастливее вас, или записывайтесь в очередь в библиотеке...»[43]

Чуть ли не каждый день на страницах газет и журналов - в статьях, очерках, беседах, в письмах юных и взрослых читателей - встречаешь не только признания в любви к Сент-Экзюпери, но и слова и мысли Сент-Экса, уже ставшие своими, уже неотделимые от души и сознания. Уже не цитируют, не ссылаются на автора, а повторяют как продуманное, прочувствованное, заветное - о том, что зорко одно лишь сердце, что каждый в ответе за всех, кого приручил, и еще многое, многое... Не диво, что социолог, философ в статье о дружбе, о человеческих отношениях дважды приводит слова Сент-Экса[44]. Но и дети, школьники глубоко чувствуют и понимают у него что-то очень важное, очень главное.

15-летняя Наташа прочитала сказку своей девятилетней сестренке: «Ей больше всего понравилось, как Маленький принц любил Розу. Значит, дети тоже понимают эту книгу по-своему и тянутся к прекрасному, а то, что еще не могут понять, заставляет их больше думать,» - пишет Наташа в школьном сочинении. И дальше: «... на последней странице нарисован самый обыкновенный уголок пустыни и написано: „Это, по-моему, самое красивое и самое печальное место на земле... Здесь Маленький принц впервые появился на Земле, а потом исчез.“ Я это понимаю так, что везде можно встретить людей, чем-то похожих на Маленького принца, надо только уметь видеть чистое и прекрасное в каждом человеке». Сказка эта, пишет в заключение Наташа, - «это то, что я искала, потому что она рождена самыми чистыми, добрыми и важными мыслями писателя. И потому она - как подарок сердцу».

Быть может, подумают - это лишь чувствительность 15-летней девочки? Но вот мальчишки, старшеклассники московских школ - народ весьма современный, насмешливый, чуждый всякой сентиментальности. И однако я знаю случаи, когда они плакали - плакали! - над «Маленьким принцем». Больше того, один десятиклассник сам признался в этом прилюдно, в классе, когда с ребятами беседовала по душам любимая молодая учительница (притом учительница не литературы, а физики). Он вслух рассказал об этих слезах, значит, не боялся, что его не поймут, высмеют - и в самом деле, никто не засмеялся!

Скажу по совести, случай этот поразил меня еще сильней, чем признания иных взрослых мужчин, фронтовиков, прошедших всю вторую мировую войну, - они тоже плакали над сказкой Сент-Экса и говорили об этом, не стыдясь своих слез.

И не диво, что так полюбившуюся сказку стремятся воплотить еще и в зримых образах, кто как умеет.

Год, помнится, 1963-й. Разыскала меня девушка, представилась юмористически, словами героя популярного фильма: Саша с Уралмаша. Она в Москве проездом и умоляет дать ей экземпляр «Маленького принца»: у них на Урале не достать, а она режиссер драмкружка, и они так мечтают, так мечтают поставить эту сказку на сцене заводского дворца культуры...

Телефонный звонок: зовут в районный дом пионеров, там у детей свой кукольный театр, руководит им бывшая актриса театра Сергея Образцова. Ребята без памяти влюбились в сказку, поставили ее - не приду ли посмотреть? Конечно, иду: нехитрые, но милые самодельные куклы и декорации, много наивного, но столько горячего увлечения, такая одержимость добрым духом сказки...

А в январе 1967-го - премьера «Маленького принца» в драматическом театре им. Станиславского в Москве. Поставила спектакль молодой режиссер Екатерина Еланская, дочь известной актрисы МХАТ. Спектакль интересный, подчас до дерзости современный, в чем-то, быть может, спорный. Но играют увлеченно, с любовью. Зрители волнуются, аплодируют, смеются - и спорят об увиденном, и долго потом вспоминают. В 1974-м этот спектакль записали еще и на пленку и уже не раз передавали по телевидению. Запись сокращенная, и не всё в ней, на мой взгляд, удачно, минутами я огорчаюсь... но вот что любопытно: огорчаются, спорят, волнуются и телезрители - одним нравится, другим совсем не нравится, но равнодушных нет! Потому что Маленький принц дорог всем - в любом воплощении, и если с каким-то воплощением не согласны, то возмущаются тоже от любви к сказке и ее автору!

Кстати, так было и с фильмом, который снял в 1966 году молодой литовский режиссер. Роль принца он дал прелестному шестилетнему малышу. Но фильм разочаровал не только меня, многое там оказалось далековато от Сент-Экса - и зрители это сразу ощутили и даже писали об этом письма, горячо вступаясь за мысли, чувства и поэзию Экзюпери, за все, что стало нам дорого[45].

Ярко светит в нашей стране звезда Сент-Экса. Постоянно светит она и в моей судьбе. И еще раз мне вновь дано было счастье перевоплотить по-русски его высокие и человечные страницы - издательство «Прогресс» предложило мне для сборника «С Францией в сердце» (1973) заново перевести «Письмо заложнику».

До этого «Письмо» уже появлялось даже в двух русских переводах: в «Новом мире» (1962) и в однотомнике 1964 года[46]. Но и тут, как с «Планетой людей», я не могла отказаться. Большая радость - работать над тем, что нужно и дорого всем, от мала до велика. Быть может, мое понимание, мое видение и для других повернет уже знакомые и любимые образы еще какой-то новой гранью, придаст им какие-то новые краски, быть может, кое-где я найду новые, более верные слова.

Найти слова...

Как выразить средствами своего языка все оттенки мысли, чувства, всю поэзию подлинника, все передать, ничего не утратить? Сколь ни глубоко этим проникаешься, твоя задача - задача переводчика - непроста. Нельзя же механически, подряд взамен каждого французского слова подставить «такое же» русское! Тут нужна не буквальная точность, но верность духу, полнота сопереживания, - чтобы все до капли, не расплескав по дороге, донести до читателя.

Да, переводить то, что любишь, большая радость. Но это и трудно, подчас головоломно. Поделюсь хоть немногим.

В речи француза причастия, деепричастия, отглагольные существительные - естественны, легки, изящны, в русском языке, особенно в живой речи, тем более в устах ребенка - совсем не так. Русские слова обычно длиннее, у причастий сложные, не всегда благозвучные (шипящие!) суффиксы, длинные окончания. И диковато, неправдоподобно звучали бы они в чудесной, поэтической сказке, получалось бы сухо, казенно. Поэтому в переводе я часто перестраиваю фразу, больше прибегаю к самой живой и динамичной части русской речи - глаголу.

С другой стороны, в русском тексте не нужны и только загромождали бы фразу вспомогательные глаголы - их я, разумеется, опускаю, это одно из первых, необходимейших правил нашего перевода: русская проза становится более ясной, гибкой, прозрачной, интонация - более непосредственной и достоверной.

Все эти приемы довольно простые, да и не приемы, в сущности: за годы работы с этим сживаешься и работаешь, как дышишь. Но вот задача посложнее. По-французски la fleur женского рода. А по-русски - мужского! А сказать раньше времени «роза» нельзя, ведь принц довольно долго не знал имени своего цветка. И не сразу нашлись для начала сказки подходящие слова - неведомая гостья, красавица...

Когда «Маленький принц» печатался у нас впервые, вышел жаркий спор в редакции: Лис в сказке или Лиса - опять-таки, женский род или мужской? Кое-кто считал, что лисица в сказке - соперница Розы.

Здесь спор уже не об одном слове, не о фразе, но о понимании всего образа. Даже больше, в известной мере - о понимании всей сказки: ее интонация, окраска, глубинный внутренний смысл - все менялось от этой «мелочи». А я убеждена: биографическая справка о роли женщин в жизни Сент-Экзюпери понять сказку не помогает и к делу не относится. Уж не говорю о том, что по-французски le renard мужского рода. Главное, в сказке Лис - прежде всего друг. Роза - любовь, Лис - дружба, и верный друг Лис учит Маленького принца верности, учит всегда чувствовать себя в ответе за любимую и за всех близких и любимых.

В театре все это отлично, тончайшей паузой передает играющий Лиса артист[47]: - Ты в ответе за всех, кого приручил. Ты в ответе... за твою Розу.

И короткое молчание это означает: да, и за меня, за друга, которому тоже нелегка будет разлука с тобою. Тон отнюдь не соперницы. А главное, пусть соперница сколь угодно благородна и самоотверженна, - такое понимание упростило бы, сузило, обеднило философский и человеческий смысл сказки. Все это мне удалось доказать уже при первой публикации.

Но «Маленький принц» издается опять и опять - и каждый раз я что-то правлю, меняю, доделываю. Всё снова и снова тянет искать еще более верное слово, еще полней передать искренний, проникновенный голос писателя, шлифовать что-то малое, микроскопическое, для читателя, быть может, совсем незаметное.

Ибо, как говорит у Сент-Экса мудрый Лис, «нет в мире совершенства»...[48]

А сказка живет.

И всё новые поколения читают ее. И читают по-своему, по-новому. Открытием и отрадой моих последних лет стало новое прочтение «Маленького принца» талантливым коллективом его верных друзей и рыцарей - Театральной Студийной Мастерской под руководством Леонида Рыжего. Как сумел молодой режиссер прочесть наизусть знакомую сказку глубже, чем мы читали ее многие годы? Увидеть и ее скрытую очень «взрослую» философию? Наполнить ее биением сегодняшнего дня? Спектакль стал открытием для самых бывалых знатоков и поклонников Сент-Экзюпери. Не останавливаясь на внешнем слое, молодой режиссер помогает зрителям проникнуть в самую сердцевину мыслей и тревог замечательного французского писателя, который стал для нас поистине своим. И думается, еще многим и многим поколениям и в нашей стране будет светить звезда Сент-Экса.

*******

Статья написана к 75-летию со дня рождения Антуана де Сент-Экзюпери по заказу журнала «Oeuvres et opinions», где и опубликована в #198 (июль 1975 г.) на французском языке («Sous l'étoile de Saint-Ex»). В мае 1991 года, за два месяца до кончины, Нора Галь пересмотрела и дополнила статью.

Помню

Чем для нас, студентов, а потом аспирантов-западников 30-х годов, был до войны журнал «Интернациональная литература»? Пожалуй, чем-то вроде пещеры из «Тысячи и одной ночи», полной сказочных сокровищ. Мы открывали для себя другие миры. Никаких тебе «Цементов» и «Гидроцентралей», поэтических рефренов на манер «грохают краны у котлована». Пусть не всегда полностью, пусть в отрывках мы узнавали Кафку, Джойса и Дос Пассоса. Колдуэлл и Стейнбек, Генрих и Томас Манны, Брехт и Фейхтвангер, Жюль Ромэн, Мартен дю Гар и Мальро – вот какими встречами мы обязаны журналу. И не только для нас, в общем-то желторотых, – для всех читающих людей величайшим потрясением было открытие Хемингуэя.

Нет, конечно, в Интерлите не обошлось без пафоса насчет мировой революции, лозунговой примитивности «пролетарских писателей всех стран». Но оказалось – можно погрузиться в неведомые нам пути и перепутья человеческой судьбы, в глубочайшие глуби души. Мы и не подозревали, что в наше время можно ТАК писать.

С каким же трепетом пришла я, начинающий критик, в эту редакцию летом 1937-го!

Бывают странные прихоти случая. На 10-12 лет раньше в тех же самых комнатах, на Кузнецком мосту почти у скрещения с Неглинной (солидный подъезд с фигурными колоннами черного мрамора)[49], я с другими ребятами усердно выпускала стенную газету и сочиняла газету живую, под «красочным» названием «Серая блуза»: тогда здесь жил-был пионерский отряд #145.

А теперь в той довольно большой комнате сидели человек восемь – сразу несколько отделов редакции. Здесь я встретила настоящих своих учителей – людей высокоинтеллигентных, разносторонних, своеобразных, увлеченных.

В отделе критики надо мною и другими начинающими шефствовал чудесный человек, большой знаток французской литературы Борис Аронович Песис[50]. В числе подшефных был и тогдашний аспирант курсом моложе нас – Борис Сучков, будущий главный редактор журнала.

С 1938 года на этих страницах я и начала рассказывать о французских книгах, у нас еще не переведенных. Увлекательно было накоротке не просто пересказать, дать какой-то анализ (разводить социологию я не любила, но по тем временам не всегда могла и умела этого избежать), <-> хотелось передать дух и воздух книги, ее аромат.

А первой работой была большая статья о тонком и сложном бельгийском писателе Франсе Элленсе[51]. К моему немалому удивлению, добрыми словами отозвался на нее сам маститый бельгиец[52] в письме к тогдашнему главному редактору Т.А.Рокотову.

Началась война. На короткое время я очутилась в Казани. Там же ненадолго оказалась часть редакции. А возвратясь в Москву, я с августа 1942-го стала в отделе критики подмастерьем Б.А.Песиса.

К этому времени я успела оценить не только его эрудицию и доброжелательное внимание. Еще в самом начале на том месте, где висела когда-то пионерская стенгазета, я увидела другую – солидную, редакционную, а в ней... его, Бориса Ароновича, юмористические стихи! За более чем полувековой давностью стихи запамятовала, но помню легкость, юмор, и помню, в них впервые увидела «домашнее» название журнала – «Интерлит», как-то оно там рифмовалось.

Зато другая его шутка очень памятна.

Вернувшись из эвакуации, надо было обзавестись несчетными справками, одолеть несчетные бюрократические препоны, чтобы получить полагающиеся карточки чуть повышенного разряда. Надо ли объяснять, что такое продовольственная карточка? В таком положении нас оказалось трое. Кстати, на этом-то и началось мое доброе знакомство с талантливым и остроумным человеком – Надеждой Михайловной Жарковой, еще с 1937 года мы читали в Интерлите ее переводы – дневники Стендаля и Гонкуров, поэтичные миниатюры Жюля Ренара «Рассказы о моем крае».

Хлопотать о карточках для нас троих взялся энергичный товарищ, все уладилось. В редакции за нас порадовались, а Борис Аронович мигом выдал нашему заступнику благодарственное четверостишие:

Когда б в «Трех сестрах» был герой,

Вам равный силой олимпийской,

Не плакались бы три сестры наперебой,

А были бы давно с московскою пропиской.

Итак, снова я в знакомой комнате. В двух шагах от моего – стол Веры Максимовны Топер[53]. Той самой, что в #1 журнала за 1935 год открыла русским читателям незабываемую «Фиесту» Хемингуэя. А в 1939-м, вместе с Евгенией Давыдовной Калашниковой, его «Пятую колонну». А Калашникова перевела еще и «Иметь и не иметь» (1938) и ошеломившее нас «Прощай, оружие» (1939). И Вера Максимовна, необыкновеннейший мастер, ведает отделом художественной прозы, и можно слушать, как она работает с другими переводчиками...

Здесь я впервые увидела и Наталью Альбертовну Волжину. Мы уже зачитывались в Интерлите «Гроздьями гнева» в ее переводе. Теперь готовился другой роман Стейнбека, «Луна зашла», – о фашистском нашествии и о гордом непокорстве малого, мирного, но вольнолюбивого народа. Обсуждали «Луну» все, кто сидел в комнате или заходил, – и «прозаики», и «поэты», и «критики», и, помнится, техред. Был в романе такой камень преткновения – персонаж, именуемый Leader. Это сегодня, ничтоже сумняшеся, не заботясь о русском языке, сыплют у нас всевозможными ленчами, брифингами, офисами и презентациями. А тогда никому не хотелось вводить в художественную прозу чужое слово лидер. Всей комнатой думали, гадали. Вождь, да еще с большой буквы, – о таком и помыслить было невозможно. Вожак? Вожатый? Не та смысловая окраска. И я вдруг из-за своего стола робко пискнула – а нельзя ли Предводитель?

Вера Максимовна поверх очков на меня поглядела... не забыть этот ее видящий насквозь, и добрый, и с юморком взгляд. И стала поглядывать чаще.

В Интерлите «Луна» так и не появилась. Готовя весенние номера, мы еще не знали, что с 1943 года журнала больше не будет. Только с 1955-го его продолжением станет «Иностранная литература», и потом ее украсит «Жемчужина» того же Стейнбека, поистине жемчужина художественного перевода, созданная той же Н.А.Волжиной.

А в 1942-м я уже не могла, как прежде, рассказывать читателям о новинках французской литературы. Из оккупированной Франции книги не доходили[54]. И однажды Борис Аронович сказал: раз мы получаем только англичан да американцев, займитесь-ка английским! И дал новинку, изданный в самом начале 1942-го роман о войне – Невил Шют, «Крысолов».

– Попробуйте прочтите и отрецензируйте.

Легко сказать – прочтите! Об английском я понятия не имела. Но, работая по восемнадцать часов в сутки, что тогда было не в диковинку, и не вылезая из словаря, я за две недели эти 315 английских страниц прочла и перевела. Такое оказалось обучение языку.

С легкой руки Б.А. я, по специальности критик и литературовед, впервые прикоснулась к переводу[55]. Так Интерлит круто повернул мою судьбу.

Конечно, ничего бы из этого не вышло, не поддержи меня другая добрая рука. К этому времени я уже не раз дежурила по ночам в редакции вдвоем с Верой Максимовной, как дежурили всюду в годы войны. О чем только мы в ту пору не переговорили... Понятно, не одни лишь журнальные материалы обсуждали. И если прежде я восхищалась ее мастерством переводчика, талантом редактора, теперь мне открылось, что значит личность мастера. Вера Максимовна была настоящим Учителем, Наставником необыкновенной душевной щедрости.

Прочитав мой перевод «Крысолова», В.М. посоветовала Гослитиздату его печатать. Помню свой испуг – вон сколько ошибок, сколько «птичек» на полях! В.М. не была редактором-переписчиком, не подсказывала и тем более не навязывала свои варианты, разве что наметит направление, а думать изволь сам. В ответ на мою панику она сказала коротко: английский – дело наживное, важно, что по-русски – можете.

Тогда «Крысолов» так и не был напечатан, убоялись развязки: как это старик англичанин, уведя семерых детишек от фашистских бомбежек на дорогах Франции, не оставил их под бомбами в Лондоне, а отправил за океан к дочери – жене богатого американца? Не принято было в столь выгодном свете представлять Америку. По милости такой вот логики добрый и мудрый странник-крысолов долгих сорок лет прозябал, забытый, у меня в шкафу – до публикации летом 1983-го в журнале «Урал».

До последнего своего дня буду благодарна судьбе, которая меня свела с прекрасными людьми – мастерами школы И.А.Кашкина. Чуть ли не наполовину их трудами и питался старый Интерлит, немало сделали они и для нынешней «Иностранной литературы». А поначалу нам, молодым, не уразуметь было, что значила для полноты открывающихся нам чудес работа переводчика, его мастерство. Читая созданное на чужих языках, мы вовсе не думали о тех, кто открыл нам, воссоздал по-русски эти новые миры.

Кашкинцы не чинились и не чванились, были заинтересованы и доброжелательны, всегда готовы подбодрить, видели в младших не завтрашних конкурентов, а наследников, которым надо помочь стать настоящими умельцами.

Не забыть эти встречи в Лесном городке – подмосковном поселке, в одном из бревенчатых издательских домиков, где в длинной и узкой полутемной комнате жила тогда с мужем Вера Максимовна, а в соседней, летом 1943-го еще пустовавшей, на полу на сене ночевала я. За полем – лес, там в первое лето еще стояла воинская часть, но на опушке можно было подобрать хворост, а то и засохшую березку или осинку. Мы таскали их на плечах через поле, топили печь, надо ж было и стряпать.[56]

Приезжала я часто. Паровые поезда ходили, помнится, только раза четыре в день и нередко лишь до предыдущей тогда станции – до Внукова. Дальше я шагала по шоссе, а однажды – сбоку, потому что шоссе намертво забито было армейскими машинами. Что там впереди застопорилось, мне, конечно, осталось неведомо, но помню багровое лицо какого-то большого командира, который крупно шагал вдоль колонны, истошным хриплым криком ее подталкивая. Такое то было время...

Не помню, что именно редактировала тогда В.М., может быть, я помогала ей с верстками либо подчитывала вслух при редактуре. Но многие годы в той «избе» в Лесном городке каждое лето, а часто и зимой, я получала самые наглядные, самые драгоценные уроки, не только профессиональные, но и жизненные.

Еще до конца войны в основном силами кашкинцев подготовлен был однотомник Бернарда Шоу. Время не очень-то благоприятствовало юмору, но юмора у переводчиков хватило и на великого остроумца. А еще готовился к печати очень слабый старый перевод «Графа Монте-Кристо», Вера Максимовна взяла меня на эту работу чуть ли не полноправным соредактором. Насколько возможно было, еще и в спешке, мы убрали грубые смысловые ошибки и самые страшные словесные ляпы, и в таком виде перевод перепечатывается почти полвека[57]. Но В.М. учила еще одному: переписать плохой перевод невозможно. А заново эти 80 с хвостиком печатных листов едва ли кто-нибудь когда-нибудь переведет.[58]

Забегаю вперед: через полвека, в последнем издании своей книжки «Слово живое и мертвое», я смогла наконец хоть немного сказать о моих учителях, отдать им поклон и долг благодарности. И прежде всего с начала и до конца, выверяя с подлинником каждую строчку, перечитала «Фиесту» в переводе Веры Максимовны. Несомненно, для более поздних изданий она, строгий к себе мастер, что-то пересмотрела и поправила, но и с этого времени прошли десятки лет. Казалось бы, всякое искусство с годами идет вперед, могли бы и мы, ученики, в чем-то продвинуться дальше, – да и вправду в работах старых мастеров сегодня подчас замечаешь шероховатости. Но «Фиеста» и по сей день ни с чем не сравнима. В художника перевоплотился, его интонацией заговорил – художник. Ничто не упрощено, никакой отсебятины, воистину по-русски воссоздан настоящий Хемингуэй.

Давно уже не секрет, что и другие романы Хемингуэя, и его новеллы немало повлияли на нашу литературу, на многих одаренных и чутких наших авторов. И не меньше потрясла с большим опозданием напечатанная, надолго запрещенная[59] нашей палаческой цензурой книга «По ком звонит колокол» в переводе великолепной дружной «упряжки» – Н.Волжиной и Е.Калашниковой.

Кашкинцам всегда интересны были работы друг друга    – обсуждали, советовались, зачастую и работали вдвоем, даже втроем. Трудный был быт, трудное время, особенно в дни войны. У Веры Максимовны оба сына на фронте, чего стоило ожидание писем... И однако хватало душевной щедрости – принять младших, поделиться не только переводческим – духовным опытом. Помню зимой работу при самодельной коптилке, помню ночевки на полу, позже – по добрососедской договоренности у кого-то из местных жителей. Не год и не два постоянно ездила я к Вере Максимовне – до весны 1957-го, когда ее семья из этой, как мы почти не в шутку говорили, курной избы переселилась наконец в человеческие условия – новый писательский дом у метро «Аэропорт». И здесь сходились те же люди, сохранился тот же очаг, у которого грелась и я.

Привечали в «избе» не только меня, но и моих подшефных, двадцатилетних студенток. Среди них была Р.Облонская. Много позже, в 1963-м, уже в «Иностранной литературе» впервые напечатан наш с нею перевод «Убить пересмешника...», одна из самых любимых наших работ со счастливой судьбой – эту книгу знают и полюбили читатели разных поколений. На страницах журнала появился мой перевод «Постороннего» А.Камю, «Начало пути» А.Силитоу в переводе Облонской. И все это – при поддержке наших учителей и прежде всего с благословения нашей прекрасной наставницы В.М.Топер.

Они вовсе не были добренькими. Вера Максимовна сказала: пока человек не испытает себя на классике, он еще не переводчик. И мне дали перевести несколько «Очерков Боза» для первого тома Собрания сочинений Диккенса, а потом поручили одну из «Рождественских повестей». Вот когда я струсила всерьез: моим редактором оказалась О.П.Холмская.

Смотрит Ольга Петровна мою рукопись. Конечно, замечает огрехи, конечно, критикует. Но явно довольна каждой удачей, находкой, и одобряет в двух местах непростую, не вдруг найденную игру слов (а без такой игры и Диккенс не Диккенс). А в третьем месте говорит мягко: тут не очень удалось, лучше обойтись, сыграете где-нибудь еще, что-нибудь да придумается. Вся работа с нею была уроком подлинной интеллигентности, ведь я знала – язычок у нее острый, случалось ей изящно съехидничать и при мне, и на мой счет тоже. Но – только не когда она оказалась моим редактором.

И так же спокойно деликатны и доброжелательны были, при немалой разнице в характерах, другие кашкинцы – Евгения Давыдовна Калашникова, Нина Леонидовна Дарузес, Мария Павловна Богословская, Мария Федоровна Лорие, на самых ранних порах взявшая меня «напарницей» в перевод «Дженни Герхардт» Драйзера. А как внимательно прислушивалась Наталья Альбертовна Волжина к немногим робким моим замечаниям, когда я, еще совсем «зеленая», оказалась редактором сборника, куда входили и ее переводы[60].

Памятны мне постоянные встречи с нею и с другими кашкинцами в Консерватории, это помогло куда лучше понять волжинский блистательный, насквозь музыкальный перевод «Жемчужины» Стейнбека. Они удивительно знали и чувствовали музыку, искусство, поэзию, они были людьми высокой культуры, высокой духовности в лучшем смысле слова[61].

В последние годы в «Иностранной литературе» появлялись и появляются работы довольно молодых переводчиков, к первым шагам которых причастны Р.Облонская и я: в конце 70-х по мере сил мы занимались с этими молодыми и уже им пытались передать что-то, полученное от наших учителей. Наследию этому нет цены, особенно сейчас. Ведь при издательском хозрасчетном буме отовсюду хлынули детективы и фантастика подчас далеко не первого сорта, и переводят их зачастую непрофессионалы. А случается и профессионалам в спешке выдать не лучшую продукцию, да еще иные подводят под это теоретическую базу, возвращаются к дословному переводу-кальке, к пресловутой букве вместо духа. Оно и понятно: переводить школярски слово за слово куда легче и проще, чем творчески перевыразить (по удивительно емкому слову Пушкина) мысль и чувство, интонацию и стиль подлинника.

И я часто вспоминаю с болью одну из прогулок, вернее, поход с Верой Максимовной в лес. Шли, собирали грибы – на них был большой урожай, сплошь белые, серьезное подспорье к карточному снабжению, – а говорили... говорили об исподволь готовящемся 30-томном собрании сочинений Диккенса. Вера Максимовна мечтала после старых и устарелых переводов заново перевести «Дэвида Копперфилда». Но... возглавлял издание мэтр противоположной школы перевода Е.Л.Ланн. По старой мудрой пословице о покойниках полагается либо говорить хорошо, либо не говорить вовсе. Но увы, под эгидой Е.Ланна в 30-томнике так и остались сухими, формалистическими, неудобочитаемыми несколько лучших творений Диккенса, в том числе «Записки Пиквикского клуба», «Оливер Твист», «Дэвид...». Боюсь, если и появятся когда-нибудь новые переводы, никто уже не сможет воссоздать дух и душу этих книг, как сделала бы В.Топер, как сделала все же она и другие кашкинцы, переводя другие, тоже, конечно, значительные его романы...[62]

Великое спасибо Интерлиту за незабываемые встречи с удивительными людьми! И еще за одно спасибо. Многое, что отбирал Интерлит из потока тогдашней зарубежной литературы, ничуть не померкло и по сей день. Многое запало в душу, а потом нежданно проросло и в моей судьбе. После давней, 1938 года статьи об Элленсе в конце 60-х я перевела четыре главки-новеллы из чудесной, поэтичной его книжки о детстве («Фредерик»). А в 1971-м по просьбе бельгийского издательства коротко написала о его русских изданиях для юбилейного сборника к его 90-летию[63] и неожиданно получила от Элленса несколько его книг с добрыми надписями.

В 1939-м взахлеб прочитала для так и не опубликованной рецензии «Terre des Hommes» Экзюпери – а двадцать лет спустя перевела «Маленького принца»...

Ранней весной 43-го на «Крысолове» Н.Шюта училась английскому – пусть он тогда и не появился в Интерлите, а лишь через сорок лет в «Урале», но появился же! А не сегодня – завтра я надеюсь взять в руки эту книгу – «Крысолова» вместе с другим серьезным романом Шюта, «На берегу», который перевела в конце 1988 года для издательства «Художественная литература» (по этому роману поставил знаменитый фильм Стенли Крамер). Такие длинные и прочные протянулись нити через всю жизнь. Спасибо Интерлиту!

Храню бесконечно дорогие мне подарки – тома Диккенса с переводами В.Топер, Е.Калашниковой, Н.Дарузес, М.Лорие и другие их книги с добрыми, теплыми надписями. Щедрыми первооткрывателями, чьи дары принимал русский читатель, вся русская культура, были дорогие мои учителя, мастера подлинно Высокого Искусства (известное определение К.Чуковского). К сожалению, почти никого из них уже нет.

Несколько раз ветеран славной кашкинской школы М.Ф.Лорие и я предлагали разным издательствам составить по сборнику работ каждого из ушедших мастеров. Печатались же подобные сборники мастеров поэтического перевода, например, В.Левика. Очень интересны были бы, скажем, сборники английской и американской повести и новеллы в переводах Н.Волжиной, Е. Калашниковой, переводы с разных языков В.Топер. Это были бы не только заслуженные памятники, но блистательные образцы и поучительные примеры. Быть может, когда-нибудь кто-нибудь сумеет отдать этот долг благодарности мастерам, которые так много для всех нас сделали.

29 октября 1990 г.

*******

Статья написана по заказу журнала «Иностранная литература» для задуманной, но не осуществленной подборки материалов к 60-летию журнала (считая от основания в 1931 г. ж-ла «Литература мировой революции»). Вторая часть (начиная с абзаца «До последнего своего дня...») под названием «Школа Кашкина» опубликована с некоторыми сокращениями в «Независимой газете» от 7.08.1991 г., спустя две недели после смерти автора. В сборнике напечатана по беловой машинописи, с незначительными разночтениями.

Из юношеских стихов

* * *

Старый мир высок и тонок,

Звонок холод, ломки ветки,

Черным углем ветки клена

Сетку кружев в синеве ткут.

Юный ветер, смел и гибок,

Тучи неводом развесил:

Золотой тревожной рыбой

Бьется в тучах тонкий месяц.

9.10.30.

* * *

Живем, как жили наши предки.

Киот с лампадами в углу,

Огрызки пальм, щегленок в клетке,

Ирландский сеттер на полу.

У «самого» усы - прусачьи;

Слегка плешив, слегка нетрезв;

Имел «маг'азин», тройку, дачу,

Теперь - с утра шагает в трест;

Всего помбух (увы! - интриги!);

По вечерам (дружк'у не жаль)

Ведет с тройным балансом книги[64]

Иван-Петровичу (асфальт).

Жена - стройна. С утра - по лавкам;

Прилавки; кухня; шьет «на дам»:

Визжащий шелк, меха, булавки,

Сияющий мадеполам...

В семь - старый друг. Принапомажен.

Она готова: шелк, Коти...

И «Чуждый берег» в Эрмитаже

Глядят с восьми до десяти...[65]

Свекровь вздыхает у вечерни...

«Сам» - в кабинете. Ус. Каблук.

И под рукой (джентльмен примерный!) -

Программа скачек, пачка «Люкс».

В столовой - рыжая Тамара:

Цыганский вой, и визг, и лай:

- Эх, пой-звени, моя гитар-ра -

Рра-аз-говар-ривай!!

... Но бьют часы: слегка качаясь,

Бредет одиннадцатый час.

Все за столом: «стаканчик чаю»,

Коньяк и груши «ананас».

Ирландский пес виляет, служит...

- Мильтон, иси! - летит кусок.

- Да-с, власти! Не было бы хуже...

- Пока - того... печется бог!

Супруг острит о пятилетке...

... Щегол. Пирог. Комод. Киот.

- Живем-с!.. почти как жили предки...

Живут... и черт их не берет!

20.10.1930

* * *

Среди сильных, суровых и серых,

В электрическом скучном чаду -

Кто шепнул, что без грани и меры

За границы миров перейду?

Может - так, без мечты угадалось,

Что в толпе пробегает Другой,

И в сияньи высокого зала -

Неизведанный черный огонь...

И уж не было страшно, ни странно,

Что, смуглея, мелькнул у стены

Светлый лоб - зачарованным храмом

Небывалой и мудрой весны.

Очерк профиля тонок и странен

Под суровым окрыльем волос...

Мне открылось тогда: марсианин,

Сам собою не узнанный гость!

А лицо, утончаясь, слабело, -

И, прозрачный, - бросал сквозь ряды

Неестественно легкое тело

Воин мстительной Красной Звезды.

И виоловым вальсом качался

Гибкий голос вдоль бледной реки...

Залом правили нервные пальцы

И огромные мраком зрачки.

И от них, неземных и ужасных,

От печальных и мстительных глаз

Плыли, жаля и тихо кружа, сны -

И какой-то невнятный приказ.

Но уж знала, что дьявольский дар свой,

Сам не зная, проносит ко мне

Стройный сын непогасшего Марса

С легким телом в нелепом сукне.

31.10.1930

* * *

Над самой высокой крышей

Еще не сгорел закат;

Темнеет его игры шелк,

А синий - сметен и смят...

Красней у последних вышек,

Лови голубой Москвы шаг -

И тихо усни у врат.

24.12.1930

* * *

Я почему-то помню лагерь:

Прошла гроза, дышала свежесть,

И гордый красный ястреб флага

Расправил крылья, в ветре нежась.

У речки - песня: там - ребята,

А я - в палатке полотняной...

За полем сизо-полосатым

Закат зализывает раны.

13.02.1931

* * *

Вечером, в час встреч, кино и сказок

Я пойду к реке одна. -

Там ребячьим изумленным глазом

Смотрит круглая луна.

Там, в тени замшелых старых башен,

Дремлет тихая зима...

Но и Кремль сегодня мне не страшен:

Старый выжил из ума, -

Пусть бормочет, словно дед на печке, -

Буду слушать и его, -

И глядеть, как бродят человечки

Над моей рекой Москвой.

Пусть бежит игрушечный вагончик

По звенящим струнам рельс -

Знаю: скоро ласковей и звонче

Мне споет в лесу Апрель;

За Сокольниками - ельник мелкий,

Сосны, старые, как мир...

Я же там знакома с каждой белкой, -

Только, знаешь, не с людьми!..

А пока - задумчив снежный вечер...

Мне - вечерний слушать сказ,

Чуть грустить о невозможной встрече -

И - немножко - помнить Вас.

13.02.1931

* * *

Как всегда, трещали трамваи,

Задыхался авто гудок.

На углу толпа, надрываясь,

Осаждала серый ларек.

С постовым ругался извозчик.

Улыбнулась дама в мехах.

С высоты на мокрую площадь

Озиралось ВэЭсЭнХа...

Заскользил ногой у подъезда,

Подвернулся к шее ледок,

Дрогнул мир - и все перерезал

Глупо треснувший позвонок...

13.04.1931

* * *

В саду пробегало низкое солнце,

Золотило тихий, тенистый мир,

Косилось в страницы: «Два веронца»,

Шекспир.

И чьи-то глаза искали в поэте:

Что надо помнить, и как - любить.

А воробьи лепетали, как дети,

И дети чирикали, как воробьи.

И молодая, но строгая кошка

(Снежная манишка, безупречный черный фрак)

С высоты забора презирала: «Не поймешь - как

Люди и собаки не могут жить без драк (ф-ф!)».

Столь сильного презренья вовсе не заслуживая,

Мальчик Марат и собака Бой

По саду нечто среднее плели, как кружево,

Между эстафетой и французской борьбой.

А в небе резвился, крылья распластав,

Серебром вычерчивая петлевые линии,

«Пума»: зверь: современный кентавр:

Азиатоскулый и дюралюминиевый.

И поверх сбегающих под горку крыш

Проносился ветер (крылья не готовь ему!) -

Туда, где голубела Затульская тишь

Водами, лесами, понизовьями.

А в саду, где солнца рыжие косицы

Озорью метнулись в зеленый мир, -

Тихо шевелит раскрытые страницы

Забытый в руке Шекспир.

8.06.1931 Тула

* * *

С заката тучи проносились так,

Как будто ветер клочья поздних роз нес,

И небо было палево и грозно,

И не было спокойного листа.

А в комнате - в китайском фонаре,

Где три окна, где две стены - под ливнем, -

Родился спор, и вырос, и горел,

И песни улыбались и цвели в нем.

А рядом, близко - плавилось, текло

Стеной дождя, прозрачной и летящей,

Кипящее холодное стекло,

И громы перекатывались чаще.

И взор грозы был зорок и лилов.

Когда ж, звеня, резнули воздух рамы, -

В раздумьи проводил обрывки слов

Товарищ большеглазый и упрямый.

Ответ не дозвучал и для меня,

А может быть, никто и не ответил:

Огромный шар веселого огня

Вошел в окно - в беседу нашу - третьим.

16.06.1931

*******

Опубликовано впервые в сборнике «Нора Галь».

Из внутренних рецензий

*******

Опубликовано впервые в сборнике «Нора Галь».

1. Андре Нортон «Саргассово море вселенной»

Из этой книги ясно, что для автора вечными категориями, остающимися в силе и через миллионы лет, являются не только жестокость и вражда, но и торгашество и корысть. В далеком будущем некая межзвездная организация регулирует торговлю между различными мирами, устраиваются аукционы, можно купить целую планету и эксплуатировать ее. Торговые фирмы и концерны ожесточенно конкурируют между собой. Экипаж захудалого торгово-транспортного кораблика покупает таким образом захудалую же планету, точно кота в мешке, – и обманывается: планета пострадала от атомного взрыва, торговать на ней не с кем. Некогда на ней была цивилизация, владевшая сказочной техникой и обратившая всю планету в магнитный капкан для межзвездных кораблей. Механизм этот продолжает действовать, им пользуется (но почти вслепую) шайка пиратов. Мораль: как опасно, если в руки землянина попадает могучая техника или оружие иных миров и иного разума. После неимоверных опасностей, кровавых битв и леденящих душу приключений храбрые коммерсанты одолевают пиратов, передают их в руки космической полиции – и получают вознаграждение, так что скоро купят другую, более удобную планету и благополучно разбогатеют – чего еще желать!

Пишет Андре Нортон бойко, список ее работ велик, но у меня сложилось впечатление, что книги ее едва ли подойдут для перевода. Слишком много устрашающих эффектов и слишком мало подлинно человеческого содержания.[66]

10/I-65.

2. Рэй Брэдбери «Надвигается недоброе...»

Разумеется, только очень наивный человек назвал бы Рэя Брэдбери просто-напросто реалистом. Но в самых причудливых фантастических вымыслах этого замечательного писателя, в его «Марсианской летописи», «Лекарстве от грусти», «Золотых яблоках солнца» есть живая и жизненная основа. Происходит ли действие на Марсе или на Венере, через сто или через тысячу лет, всюду проступает правда характеров, правда трудных раздумий и мучительных вопросов, которые ставит перед писателем вполне реальная современная действительность. Как жить и каким быть в век атомного безумия, холодной войны, под угрозой фашистского одичания? Рэя Брэдбери трудно назвать оптимистом, у него немало страниц мрачных, беспросветных. И все же он чужд неверия в людей, а тем более – человеконенавистничества. Главное в «черных» творениях Брэдбери – предостережение и призыв: люди, опомнитесь! Не теряйте облика человеческого, не поддавайтесь безумию – иначе вот что вас ждет!

Нечто близкое звучит и в новой книге. Только добро и зло здесь более абстрактны, чем во многих других его произведениях. Брэдбери взывает к светлому началу в человеке, призывает не поддаваться темному, бесчеловечному даже в самих себе /.../ – все это прекрасно. Печально то, что в новой книге добро, зло, стойкость, мужество обрели форму аллегорическую и мистическую.

Недаром и название этой книги взято из речей шекспировской ведьмы, почуявшей приближение Макбета. Тут тоже действуют ведьмы и потусторонние силы. Появляется извечный носитель Зла с большой буквы мистер Дарк (т.е. Мрак) – владелец мистического бродячего цирка, он же Человек в картинках (но персонаж, носивший это имя в раннем сборнике рассказов, был куда безобиднее). И главные герои тоже сугубо аллегоричны: светлый мальчик Вилл и темный – Джим (не зря его фамилия – Найтшед, т.е. Ночная тень!).

В городок, где живут Вилл и Джим, при странных, пугающих обстоятельствах приезжает бродячий цирк. Тут есть карусель, которая может кружиться и вперед и назад. С каждым оборотом «наездник» соответственно либо стареет на год, либо молодеет – так можно стать и двухсотлетним старцем и ребенком. Раньше времени стать взрослым – вот соблазн, преследующий Джима. Вилл – верный друг – всячески его удерживает, даже силой срывает с колдовской карусели, чтобы Джим раньше срока не потерял детство, чистоту чувств и помыслов, а заодно и их дружбу. Другой чудовищный аттракцион – зеркальный лабиринт. Он манит, завлекает, в нем можно заблудиться и сойти с ума среди тысяч собственных отражений, которые показывают человеку его самого в прошлом или в будущем – и обращают в ребенка или в глубокого старика. И вот пожилая учительница превращается в несмышленую маленькую девочку, теряет и память, и связи с людьми, никому даже нельзя объяснить, кто она и что с нею случилось, – никто не поверит! Напротив, старому библиотекарю – отцу Вилла – этот лабиринт грозит окончательной потерей душевных сил, воли и мужества, одряхлением /.../. Тем же равнодушием к себе и окружающему, готовностью сдаться без борьбы грозит отцу Вилла и встреча с незрячей ведьмой. Колдунья эта издали чует всякую человеческую боль и волнение и прилетает насладиться страданием. Мудрый, но усталый человек сначала едва не проигрывает в поединке с ведьмой, которая уговаривает его уступить, отдохнуть: только пожелай сам, чтоб сердце совсем остановилось, тогда ему не будет больно! Но под конец он побеждает, ибо находит самое верное оружие – смех, улыбку. Силы Зла наслаждаются человеческой болью, радуются страданиям – надо не поддаваться, смеяться над ними, тогда победишь, говорит Брэдбери. И говорит подчас очень сильно и образно. И все же в этой книге слишком много ужасов, много надрывного, болезненного.

Что говорить, Брэдбери талантливый художник и тонкий психолог, он глубоко, проникновенно постигает внутренний мир подростка, рассказывает о нем умно и взволнованно. Не могут не взволновать минутами и внутренняя борьба и испытания, через которые проходит стареющий отец Вилла – и всё же находит в себе душевные силы, одолевает собственную слабость и помогает мальчикам. Но это – лишь проблески. Они перемежаются навязчивыми аллегориями, тонут в густом тумане мистики – и, как часто бывает (а пожалуй, это и неизбежно), тут же автор впадает в другую крайность, в отталкивающий натурализм и физиологизм.

На последних страницах силы добра побеждают, следует справедливый вывод, что борьба не кончена, ибо победа эта основана на победе доброго, человечного начала внутри, – а за хорошее в себе надо воевать всю жизнь, не почивая на лаврах. Но в целом, как это ни печально, книга оставляет самое тягостное впечатление, и я убеждена, что переводить ее не следует.[67]

11/I-65.

3. Клиффорд САЙМАК. Город

В этой книге Саймак заглядывает в фантастическое будущее на десяток тысячелетий вперед. Восемь глав – восемь звеньев сложной цепи, объединяющей чуть ли не все темы, обычно волнующие фантастов: тут и говорящие и мыслящие звери, и освоение Юпитера, и умные роботы, и люди-нелюди мутанты, и разгадка Времени (именно во Времени, а не в пространстве сосуществуют смежные и бесконечно несхожие между собою миры), и еще много всего... Все это вполне фантастично и вместе с тем порой убедительно до реалистичности, подчас отталкивается от гипотез и исканий сегодняшней науки, подчас преображается в сказку. Восемь «легенд» своеобразного «фольклора», а кроме того маленькое общее введение и краткое вступление к каждой «легенде» – слово ученого комментатора.

Прелесть этих комментариев, их юмор непередаваем! Невозможно без улыбки читать пресерьезные доводы «за» и «против» нашего с вами бытия, выдвигаемые маститыми учеными будущих времен, чьи имена в переводе зазвучат примерно как Полкан и Жучка. Что такое Человек? Существовало ли когда-то на Земле такое двуногое? Как и почему оно исчезло? Не байка ли это, не выдумка ли досужей няньки-робота, рассказанная в зимний вечер у камина подрастающим щенятам – отчасти для развлечения, отчасти для поучения?

А меж тем за авторской улыбкой таится весьма серьезная тревога, горькое чувство и горькие мысли. Ибо Саймака и в этой книге заботят судьбы человечества, будущее земной цивилизации, которая того и гляди вовсе зайдет в тупик, либо покончит самоубийством... Недаром в милом улыбчивом введении к «легендам» и юное поколение и маститые мудрецы рядом с вопросами – что такое Человек? что такое Город? – задают еще один, очень многозначительный: что такое Война? Что такое война и убийство – этого могут не знать наивные, хоть и очень разумные четвероногие в книге, а нашим даже самым юным читателям это слово, увы, знакомо с самого раннего детства. Вот почему возможности самые фантастические переплетаются у Саймака с опасениями вполне реальными, а иные поиски и догадки современной науки приносят занятнейшие, но не всегда соблазнительные плоды.

Сначала перед нами будущее недальнее, конец нашего тысячелетия. Химия, гидропоника и пр. дали людям изобилие, чтобы прокормиться – не надо возделывать землю. И земля стала всем доступна. Легко и дешево можно строить жилища из новых материалов; просто и быстро одолевать сотни миль от жилья до работы – у каждого есть новейший вертолет. Каждая семья может выбрать кусок земли в лесу, у реки – где понравится, – и жить уединенно, на свой лад.

И вот города распались: уже нет человеческих муравейников-центров, которые легко парализовать, нельзя одной атомной бомбой уничтожить миллионы жизней. Только чиновники, стоящие у власти, еще делают вид, что они кому-то нужны и чем-то управляют: пытаются «тащить и не пущать», собирать налоги, во имя устаревших законов о частной собственности жечь покинутые города, оставляя без крова переселившихся сюда обедневших фермеров... Но эта система рушится на глазах. Помогают ей рухнуть, восстав против лицемерия и несправедливости, первые двое из рода героев книги – Уэбстеров.

Но у достигнутого благополучия есть и оборотная сторона. Человека обслуживают, выполняя и черную, и самую тонкую работу, умные роботы. Лет за двести люди чересчур привыкли к уюту и комфорту. И тот, кто летал когда-то на Марс, теперь боится покинуть свой уютный уголок, боится пространства и толпы. И этот страх толкает хорошего и умного Джереми Уэбстера на предательство: он не решается лететь на помощь другу; он, врач, не приходит на помощь больному; он, человек, дает погибнуть философу-марсианину, стоящему на пороге великого открытия, которое и перед земным человечеством открыло бы новые цели и смысл бытия, – ибо дало бы ключ к всеобщему и полному взаимопониманию. И еще одно страшно: человек все это понимает, даже силится одолеть свою слабость, свою болезнь, но его слуга и нянька робот Дженкинс просто не пускает к нему тех, кто должен вести его к больному: робот изучил хозяина, хозяин, конечно же, не может пожелать выйти из дому!

А время идет. От человечества – такого, как оно есть, – хорошего ждать нечего. И вот ученый-биолог Брюс Уэбстер пытается дать людям друзей и сотрудников. Некогда человек один стал хозяином на Земле, но, быть может, другие существа способны создать лучшую, более разумную и добрую цивилизацию? Быть может, ее можно создать сообща? Всем известно: извечный друг и спутник человека собака все понимает, да только сказать не умеет. Брюс дает собакам умение говорить и читать, а вместо рук наделяет их верными, заботливыми слугами-роботами. Когда-нибудь собаки поделятся с людьми добротой, тонкостью чувств, восприимчивостью ко многому незримому и загадочному, от чего люди только отмахиваются.

Появляются и еще возможности духовного преобразования. Есть у человека уголки мозга и нервные центры еще не разбуженные, не действующие, а их можно разбудить. Особое сочетание красок и форм, детская игрушка-калейдоскоп или причудливая игра световой рекламы вызывают мгновенный шок, а затем... затем человек мгновенно воспринимает чувства и мысли другого – и рождается всеобщее взаимопонимание, отмирает самая возможность споров и конфликтов!

И еще чудеса: человек научился трансформироваться в другое живое существо, не утрачивая свое внутреннее «я» вживляться в чужую телесную оболочку. Земле грозит перенаселение и застой, либо воскрешение войн, надо освоить другие планеты. И вот – Юпитер. В скафандрах или даже под особыми куполами при этом чудовищном тяготении, в бурной ядовитой атмосфере ничего не сделаешь. Выход – «вживаться» в наиболее развитых здешних обитателей. Но перевоплощенные разведчики не хотят возвращаться и вновь становиться людьми! В новой оболочке они обрели силы и способности, людям неведомые, у них возникли чувства, каким нет названия в человеческом языке, и они узнают свободу, легкость, наслаждение жить на этой планете – здесь совсем особая прелесть и красота, это нежданный, удивительный рай! И почти все человечество уходит на Юпитер. Но это означает конец человечества – люди перестали быть людьми. А Землю наследуют собаки и роботы – герои на диво живые, подчас очень человечные и притом необычайно забавные!

Собаки создают без малого земной рай, при помощи роботов кормят и учат всякое остальное зверье – и зверье перестает убивать! Угроза перенаселения? Брезжит выход и из этого тупика: открывается загадка смежных миров, можно найти ход, найти доступ из одного мира в другой.

Но прежде всего в такой смежный мир приходится переправить немногих оставшихся на Земле людей. Ибо хотя прошли тысячелетия без войн и убийств, хотя и люди, как звери, воспитываются не зная оружия, но человек остается верен себе. Ошибся тот ученый, который надеялся, что бок о бок с умным и добрым другом собакой человек начнет все сызнова и пойдет иным путем, иначе сложится его история. У нас на глазах без особого умысла, просто из любопытства и шутки ради человек вновь изобретает лук и стрелы. И мудрый робот Дженкинс, тысячи лет по завету своих ученых создателей и хозяев руководящий собаками и младшими роботами, сразу понимает: это – первый шаг все по тому же пути, в конце которого – атомная бомба. Так уж устроен человек!

И, чтобы не погубить мир собак и зверей, Дженкинс переправляет остатки человечества в смежный мир, в мир загадочных злобных существ, которых чуют по ночам собаки, а люди считают лишь суеверной выдумкой. В том мире человек с его луком и стрелами, с атомными бомбами будет как раз на месте! Населяют его свирепые твари, им-то убивать не в новинку, но горе им – их можно только пожалеть, если к ним придут люди.

Проходят еще тысячелетия. И на добрый мир зверей надвигается гроза. Еще в самых первых легендах появилась опасная, загадочная сила: люди-мутанты (еще одна постоянная тема западной фантастики). Они если и не прямо враждебны людям, то до ужаса чужды, равнодушны, цинично насмешливы. Если изредка и помогают человеку, то лишь для забавы, чтобы его унизить. Это они, мутанты, некогда отняли у людей ключ к философии взаимопонимания. И они же потом пустили в ход странные игрушки, заставившие людей мигом понять привлекательность Юпитера и покинуть Землю, иными словами, обратили добрый секрет во зло и отделались от человечества. Мутанты и сами, тайно от людей, роботов и собак, давно переправились в неведомые смежные миры, в иные измерения. Но на Земле они оставили страшное наследство – разумных муравьев.

Звери могут договориться между собой, но с муравьями общего языка нет, чего они добиваются, к чему стремятся – непостижимо. Они строят, в отличие от собак, не культуру душевности и понимания, а культуру механическую. И переманивают от собак слуг-роботов. И эти роботы-перебежчики строят для них нечто мрачное и таинственное, что расползается по земле, как страшная опухоль, и рано или поздно попросту вытеснит зверей.

Как бороться с муравьями?

Ни собаки, ни роботы этого не знают. И тогда мудрый Дженкинс вновь пытается прибегнуть к помощи человека. На Земле сохранился последний город людей – Женева. Когда-то там жили остатки рода людского. Застой, отсутствие цели и смысла жизни измельчили людей, они развлекались всякими «хобби», а потом стали погружаться в искусственный сон на сотни и тысячи лет, заказывали себе приятные сновидения, а пеклись о них роботы. Чтобы оградить от влияния людей, всегда пагубного, новую цивилизацию, один из последних хозяев Дженкинса Джон Уэбстер навеки отделил Город от остального мира. Он пустил в ход защитное устройство еще ХХ века, когда люди боялись нападения: накрыл город огромным непроницаемым колпаком, уничтожил планы и записи, чтобы никто никогда вновь его не открыл, а сам тоже погрузился в бесконечный сон. Но Дженкинс разыскивает старого хозяина, будит и спрашивает совета. И получает истинно человеческий ответ: муравьев надо отравить!

Последний из Уэбстеров вновь засыпает. А робот, за десять тысяч лет служения людям и собакам обретший завидную мудрость, решает задачу. Решает более по-человечески, чем способен решить человек. Отравить? Уничтожить жизнь – хотя бы и чужую, непонятную? После того, как на Земле пять тысяч лет никто никого не убивал? Нет. Лучше потерять Землю – извечный, родной и любимый дом, родной мир. Но не воскрешать убийство и войну.

И, как мы узнали из вступления к этой последней легенде, та Земля, какую унаследовали от людей собаки и роботы, перешла во владение муравьев. Теперь, через тысячи лет, это – смежный, но закрытый мир, где навек остались Город и иные свидетельства того, что человек не просто миф. О нем говорят только легенды. Зато легендарными, непостижимыми стали и самые слова – убийство и война...

Книга Саймака сложна и многослойна, но, на мой взгляд, по-настоящему увлекательна. Французский писатель-фантаст Верн во вступлении к книге рассказов дает рецепт фантастики и включает в ее «ингредиенты» 49% абракадабры. Шутка шуткой, а какой-то процент абракадабры найдется и у Саймака. Но немало здесь и такого, что по-настоящему будоражит чувство и мысль.[68]

21/VIII

4. Агата Кристи «Скорбный кипарис»

Я отнюдь не принадлежу к числу заклятых врагов детектива вообще и Агаты Кристи в частности. Почтенная леди очень умеет писать – язык у нее отличный, сюжет построен мастерски и не так бессмысленно кровав, как у несчетных ее коллег. У нас уже перевели и напечатали ее роман о «десятке негритят», наказанных каждый в меру своей бесчеловечности, – и, думаю, хорошо сделали. Тут жестокость не просто ради жестокости, логика – не только сыщицкая, следопытская, но еще и человеческая, и справедливость торжествует в смысле много более широком, чем это обычно в детективе.

Перевели и напечатали еще два романа той же Кристи – послабее, побледнее, но, в общем, и это не беда. И вот предполагается переводить и печатать еще одну очередную историю про убийство из-за наследства – «Скорбный кипарис». Смысл истории узок, общественного звучания никакого, человеческих чувств и мыслей на грош – преобладает пустопорожний сантимент. Под конец все герои сколько-нибудь благородного происхождения оказываются благородными и невинными если не в помыслах, то в делах своих.

Впрочем, книжица вроде бы и не вредная, ни какой-либо патологии, ни политической реакционности в ней нет. Быть может, читатель и на сей раз будет с любопытством следить за хитросплетениями сюжета и гадать, кто же виноват; быть может, даже обрадуется, когда логика премудрого мсье Пуаро и добродетель восторжествуют.

Нет, кажется, теперь уже никому не надо объяснять, что было бы глупым ханжеством отвергать вообще всякий детектив. Но, кажется, уже стало ясно и то, что «по части детектива» начинается перегиб. Товарищи издатели и редакторы, видно, увлеклись соображениями занимательности, а заодно – что греха таить! – и заботой о тиражах. А читатель радуется увлекательному чтению и не всегда отличает его от чтива.

Но, право, не худо бы как-то направлять и воспитывать читательский вкус, а не просто (из коммерческих ли соображений, по наивности или по лености мысли) потрафлять вкусу дурному, мещанскому, либо неразвитому и невоспитанному. И совсем это не безвредно, что печатаются без разбору роман за романом Агаты Кристи (у нее ведь их больше полусотни) и иже с нею. Совсем не безвредно, что тиражи изданий, которые этим занимаются, подскакивают до семизначных цифр, а издательствам не хватает бумаги не только на «скучную» классику, но и на вполне современные и по-настоящему увлекательные книги.[69]

19/XII-65.

5. О переводе романа Дж.Лондона «Мартин Иден»

(собр.соч. т.7, М., 1961, изд. «Правда»)

В этом переводе нет главного – верности подлиннику. Речь, мысли, чувства, даже движения героев, интонация автора, а тем самым и его отношение к людям, их характеры – всё на три четверти неверно: упущено, смазано, подчас искажено. Остается костяк, схема действия и ярлыки: этот внешне груб, но душевно тонок, та – с виду хрупкая, изящная, утонченная, а по сути сухая, поверхностная мещанка, мелкая душонка. Это вытекает из сюжета – тут уж с автором ничего не поделаешь, но текстом перевода никак не показано, а только декларировано.

Как могло случиться такое? Чтобы это объяснить, поневоле приходится хотя бы коротко воскресить «историю вопроса».

Общеизвестно: Джека Лондона в нашей стране хорошо знают и любят. Первые собрания его сочинений выходили по-русски еще при жизни автора, начиная с 1910 года! Давно и хорошо нам знаком, печатался много раз не только в собраниях сочинений, но и отдельно, по меньшей мере в пяти разных переводах, «Мартин Иден» – лучшая, самая зрелая книга Дж.Лондона. Книга во многом автобиографическая, судьба человека «из низов», пробивающегося к высотам культуры и творчества, судьба большого художника в мире, враждебном искусству.

Судьба эта не могла не волновать – и читателя, даже самого неискушенного, подчас очень юного, хватали за сердце эти страницы, трудный путь героя, страстная воля к победе... и мало кто замечал, какими словами всё это передано по-русски.

В начале 50-х гг. для 8-томного собрания сочинений из всех прежних переводов был выбран перевод С.Заяицкого (насколько знаю, первый послереволюционный – 20-е гг.). Но еще раньше стало ясно, что и он нуждается в серьезных исправлениях, а переводчика давно не было в живых. Редактировала роман для отдельного издания в конце 40-х и для 8-томника Е.Д.Калашникова. Я, в ту пору еще начинающая, хорошо помню, как отзывалась Евгения Давыдовна о том переводе: в сущности, всё надо бы переписать заново! Но это – задача непосильная, не может и не должен никакой редактор переделать каждую строку большого романа!

На своем теперь уже немалом опыте я убедилась: такие вот старые переводы как правило полны кальки, пропусков, отсебятины, грубых ошибок – и если даже в чем-то талантливы, если есть в них блестки находок, в целом они все равно безнадежно устарели и практически неисправимы. Грубые ошибки можно убрать, можно заменить десяток слов и переделать десяток фраз на каждой странице – работа каторжная, неблагодарная, все равно будут торчать колом другие неверные слова, бросятся в глаза другие корявые фразы, ибо не отвечает ни подлиннику, ни требованиям русского языка вся словесная ткань, весь текст, устарел самый принцип перевода.

Именно это произошло и с переводом «Мартина Идена».

Когда в 1961 г. приложением к «Огоньку» вышло новое собр.соч. Лондона, ни на титуле романа, ни в оглавлении уже не названы были не только переводчик, но и редактор. Сейчас я перечитала книгу, поминутно сравнивая с подлинником, – и на полях русского текста мне не хватает места для замечаний и поправок. Уж не говоря о том, что почти 30 лет назад редактор, повторяю, не мог переписать весь роман заново, – за десятилетия неизмеримо возросли наши требования к художественному переводу, определились какие-то принципы, установлены какие-то истины – и уже невозможно мириться с тем, что в переводе всего лишь кое-как передан ход сюжета.

Упрекать переводчика, умершего в 1930 г., нелепо, но и сохранять его ошибки больше, чем через полвека, невозможно. И уж вовсе это недопустимо в «Мартине Идене» – книге, где речь персонажей и особенно главного героя, каждое его слово важны стократ, книге о превращении неотесанного, но умственно и душевно на редкость одаренного парня в талантливого писателя. Если этот рост, это постепенное преображение в переводе не показаны и неощутимы, книга по крайней мере наполовину теряет смысл. Остается сюжетный ход и некая декларация – вот, мол, был малограмотный, а стал сильно культурный...

Разговаривают ОН и ОНА:

– Вы говорили, что этот Суинберн не сделался великим поэтом, потому что... да... вот на этом вы как раз и остановились, мисс...

– Да, да... благодарю вас, – отвечала она. – Суинберн потому не сделался великим поэтом, что, по правде говоря, он иногда бывает грубоват. У него есть такие стихотворения, которые просто не стоит читать... У великого поэта нельзя выкинуть ни одной строчки...

– А мне показалось очень хорошо... то, что я вот тут прочел. Мне и в голову не приходило, что он такой... такой дурной. Должно быть, это по другим его книгам видно (с.13).

И немного дальше ОН:

– Да, да. Я его читал...

Можно ли по этому разговору догадаться, что ОНА – утонченная девица, бакалавр искусств, а ОН – полуграмотный моряк, о чьей грубости, неуклюжести в речи и поведении поминутно напоминает автор и непрестанно думают оба собеседника? Интонация у обоих довольно светская, тот же сложный синтаксис, те же придаточные предложения, даже одно и то же «да, да».

А между тем это – первая встреча Руфь Морз и Мартина Идена! И у автора они говорят совсем по-разному! Оборот «по правде говоря» был бы уместен в речи Мартина. А в ЕЕ речи все иначе: he is, well, indelicate – тут нет иногда, и не «бывает грубоват», а – в сущности или все же (well – смягчающая запинка) «ему не хватает тонкости (утонченности)»; ЕЕ речи присуще не «не стоит», а не следовало бы (should never be read) и не резкое «выкинуть», а – опустить, обойтись без (spared) – такие оттенки очень существенны.

Напротив, в речи Мартина смешно «такой дурной» (почти как в дамской книжечке для малых деток – такой нехороший!), в подлиннике слово куда более сильное – scoundrel – негодяй!

У обоих есть реплики, начинающиеся с Yes (одного, а не удвоенного), но тут, чтобы передать разницу в речи, надо было отойти от буквы: для Руфи естественно это самое «да, да», а Мартину не грех бы сказать «ага». Ведь в подлиннике вся его речь поначалу и грамматически и фонетически до крайности неправильна, именно так показана его малограмотность и некультурность. А русская традиция этого не допускает, неправильность речи надо передавать прежде всего строем фразы и лексикой. Сейчас это – азбучная истина, не делают этого либо неумелые, неопытные переводчики, либо формалисты. В 20-х годах это еще не было установлено ни теорией, ни практикой художественного перевода.

И еще речь этого неотесанного, да притом смущенного непривычной обстановкой матроса: книжное «Однажды ночью...» вместо «раз...» (с.11); «А потом, когда я...» (с.10); «Но я добьюсь того, что это будет моего ума дело» (с.14); «В школу и я ходил, когда был мальчишкой» (с.15 – вместо хотя бы «Мальчишкой и я ходил в школу»). Везде – сложный синтаксис, придаточные предложения, в ЕГО устах неестественные.

То же и с его мыслями:

Где-то в его памяти шевельнулось смутное представление о том, что некоторые люди... чистят зубы... Он должен произвести изменения во всем, что касалось его внешности, начиная с чистки зубов и кончая ношением воротничка... (с.36)

Отчасти это калька, а иные канцеляризмы, нудные отглагольные существительные еще и прибавлены. Конечно же, такие обороты невозможны в мыслях и ощущениях девятнадцатилетнего полуграмотного моряка, особенно – если текст близок внутреннему монологу. Невозможны эти нагромождения существительных в родительном падеже, да еще и с причастием, вроде: «... доказательство огромности расстояния, их разделявшего» (с.37). /.../

Потрясенный гениальной поэмой Бриссендена, Мартин в переводе изъясняется так:

– Я ошеломлен! Этот великий вечный вопрос не выходит у меня из головы. В моих ушах всегда будет звучать... незатихающий голос человека, пытающегося постичь непостижимое!... Эта вещь совершенно завладела мною... Это истина в самой своей сокровенной сущности... (с.273) – все это деревянно, вяло, многословно. А у Лондона Мартин говорит порывисто, страстно, почти бессвязно – и, скажем, последняя фраза, где выделенное – чистейшая отсебятина, – должна звучать примерно так: сама истина, каждая строка! В подлиннике: It is true, man, every line of it. /.../

Слова Руфи «повергали Мартина в недоумение... всё это заставляло работать его мозг» – сначала стертый штамп, а потом пропущено, потеряно как раз нечто менее обычное: stimulated his mind and set it tingling. «Да, вот это – то, для чего стоит жить... и ради чего стоит умереть» (с.12) – опять словесная ходячая монета, фраза вялая, тусклая, смазано своеобразие мыслей и чувств Мартина, – под конец надо хотя бы –да и жизни не пожалеешь!

И, напротив, столь же привычные штампы нередко усиливают текст, относящийся к персонажам и сценкам не столь ярким:

«... слуга с трудом сдержал злорадную ухмылку» (с.20) – вместо the servant was smugly pleased. «Миссис Морз хранила зловещее молчание» (с.166), – а в подлиннике всего лишь was coldly silent, что для нее куда естественней.

Надоевших штампов, тяжелых книжных, а то и прямо газетных оборотов, непереведенных иностранных слов, которые вполне можно и нужно передавать по-русски, в этом старом переводе не счесть. А уж калька подчас просто постыдная:

«...имеет две комнаты» (с.278) – еще школьников учат обороты с to have переводить не буквально, а – у него (есть) две комнаты.

«... думал о ком-нибудь похожем на нее, когда описывал Изольду» (с.8) – had somebody like her in mind – получается некстати мужской род, надо хотя бы – «о похожей девушке».

«Я должен повергнуться в прах перед ним» (с.250), а у автора I am down in the dirt at your feet, Мартину свойственно думать совсем иначе, примерно – «я подметки твоей не стою».

И непозволителен, тем более в такой книге, чудовищно суконный нудный канцелярит:

«Осуществляя свой план» (с.11); «произошла легкая заминка в едва успевшей завязаться беседе» (с.11); «заговорила... об интересовавшем его предмете» (с.11); «... увидел этот мир существующим в действительности» (с.42); «когда стул не был в употреблении» (с.175); «... хотел продолжать свой путь» (с.355) – а в подлиннике иначе, резче: ... he swung on his heel to go on.

«Его руки и ноги начали делать судорожные движения» – мыслимо ли в последних строках романа так сказать о том, что, наперекор решению Мартина утонуть, воля к жизни заставила его плыть, руки и ноги заработали помимо его воли?

«В течение секунды,показавшейся вечностью...» (с.9) – вместо, к примеру, «долгую секунду (нескончаемое мгновенье)» – for an eternal second. /.../

«Настолько любил красоту, что находил удовлетворение в служении ей» (с.172) – опять-таки это еще хуже прямой кальки: у автора he loved beauty passionately, and the joy of serving her was to him sufficient wage.

«Мысли подобного рода приходили Мартину в голову и раньше, до многого же он додумался лишь потом» (с.173) – вместо хотя бы: «Многое он уже понял, кое до чего додумался позже» – Much of this Martin had already reasoned out, and some of it he reasoned out later.

«... не умея владеть собою... представлял резкий контраст с выдержанным молодым профессором» (с.210) – He lacked decorum and control, and was in decided contrast to the young professor. /.../

«Она снова сделала попытку высвободить руку. Это сразу возбудило его любопытство. Казалось, она боится чего-то именно теперь, когда всякая опасность миновала» (с.355) – все это тяжеловесно, засорено лишними словами-связками, а чувство и интонация очень приблизительны: Again she started to remove her hand. He felt a momentary curiosity. Now that she was out of danger she was afraid. – В конце куда верней бы: «попыталась отнять руку» – и – «в нем шевельнулось любопытство».

Зачастую и строй фразы и словарь вопиюще не совпадают с настроением той или иной сценки, с образами и характерами ее участников.

«Бриссенден не дал... никаких объяснений по поводу (!) своего столь долгого отсутствия... Сквозь пар, клубившийся над стаканами, ... <Мартин> с удовольствием созерцал (!) лицо своего друга» (с.272). Brissenden gave no explanation of his long absence – так и перенесены отглагольные существительные вместо естественного по-русски «никак не объяснил», да еще прибавлено казенное «по поводу»; He was content to see никак не требует неуместного «созерцал» («созерцание» в переводе встречается не раз) – все оттенки, вся окраска опять не те!

Но то же мы видели и в начале книги, при первой встрече Мартина с Морзами, то же – в речи и описании ненавистного ему зятя, ярого мещанина Хиггинботама: Did you tell'm you'd charge him for gas if he goes on readin' in bed? Конечно же, это нельзя было переводить безошибочно гладко и книжно: «А ты заявила ему, что он должен платить за газ, если будет читать по ночам?» (с.33).

Или там же: «Ему доставляло большое удовольствие смирять ее» – выспреннее «смирять» совсем не сочетается с образом Хиггинботама и его отношением к жене, а перед этими словами пропущено, что ему приятно было слышать ее вздохи (всхлипывания), – штрих весьма выразительный.

Это тоже не редкость: из перевода выпадают слова и обороты, подчас очень существенные для картины, характеристики, настроения. Даже одно пропущенное слово и слово неверное сплошь и рядом меняет интонацию автора и героя.

Мартин вспоминает задорных девчонок (с.9) – в подлиннике не только boisterous, но и simpering – девчонки еще и жеманные.

«Он сказал совершенно просто, а перед его глазами возникла картина...» (с.10) – у Лондона не simply, a baldly, т.е. за одним коротким, скупым словом – картина живая, яркая, воскрешенная в памяти могучим и поэтическим воображением. Сопоставление это очень существенно, слова «совершенно просто» этого baldly никак не передают. /.../

И еще: в переводе всегда все вскричали или восклицают – даже тогда, когда в подлиннике несомненное тихо: ... the girl said in a faint, far voice; просто Oh, she said или what was I saying?

Чем сильнее чувство, чем важнее и крупнее сказанное в подлиннике, тем беспомощней старый перевод.

Вот впечатления Мартина от поэмы Бриссендена: «Казалось, так невозможно, немыслимо создать нечто подобное, и все же это существовало и было написано черным по белому. В этой поэме изображался человек...» (с.272). А надо бы примерно: «Невозможные, немыслимые стихи – и всё же вот они. И в них – человек...» (It was terrific, impossible, and yet there it was... it dealt with man...) И дальше – совсем уж бессильная попытка пересказать стихи удивительного поэта: «В торжественном ритме поэмы слышался гул планет, треск сталкивающихся метеоров, шум битвы звездных ратей среди мрачных пространств, озаряемых светом огневых облаков» (та же с.272, всё – смесь лжепоэтических штампов, в подлиннике иначе, необычней, значительней: The poem swung in majestic rhythm to the cool tumult of interstellar conflict, to the onset of starry hosts, to the impact of cold suns and the flaming up of nebulae in the darkened void. В этих – больше семидесяти лет назад написанных! – строках, где сталкиваются угасшие солнца и вспыхивают новые галактики, поистине ощутимо дыхание космоса – а в переводе?..

Обычны в этом переводе не только интонационные, но и смысловые сдвиги.

«Слова „мистер Иден“ – вот что заставило его вздрогнуть» (с.8), – повторенное дважды thrill здесь отнюдь не дрожь («дрожь восторга» было бы пересолом и фальшью, но суть именно в радостном изумлении, а «вздрогнул» воспринимается как испуг!).

И в другой сценке так же неуместно и неверно взят штампик: «всё еще содрогаясь после столкновения с зятем» (с.33). У Лондона with blood still crawling – в Мартине еще все кипит, бурлит. Это не испуг и даже не омерзение, а гнев, который он ради сестры сдерживает, не дает ему выхода.

«Остановил ее движением руки» (с.9) – вместо he waved his hand deprecatingly, т.е. небрежно махнул рукой, отмахнулся от похвалы.

«В известном смысле он переживал целую бытовую революцию» (с.46) – в подлиннике in one way, he had undergone a moral revolution, – революция тут, конечно, ни при чем, и переворот этот отнюдь не бытовой, и вся фраза в переводе – суконная, невыразительная, – бесконечно далека от авторской.

«... очень много думал о себе и анализировал свои чувства» (с.172) – канцелярит и калька уже не удивляют, Руфь, например, на с.158, боясь, что влюбилась в Мартина, тоже не просто «не пробует разобраться в себе», а «не анализирует свои чувства». Но тут хуже, чем калька: у Лондона после «he had spent many hours in self-analysis» сказано еще: and thereby learned much of himself – это совсем. совсем не то, что «много думал о себе»! Очень важный оттенок смысла потерян.

На первой же странице книги, в первом же абзаце сказано: «На нем была простая, грубая одежда, пахнувшая морем», буквально понятно «clothes that snacked of the sea», между тем смысл этого «разило» явно переносный: по одежде сразу можно узнать моряка, бросается в глаза, что парень – матрос.

«... холод стали на шее» (с.10) – тоже совсем не передает английского the sting of the steel in the neck, – даже не поймешь, что речь – об ударе ножа!

«В разрезе его глаз не было ничего замечательного» (с.251) – на самом деле: «глаза как глаза, не то чтобы какие-то громадные», речь именно об их величине (size).

«... прервал свой панегирик только для того, чтобы перевести дух» (с.273) – упор оказался не на том: paused from his rhapsody, only to break out afresh, примерно – «перевел дух и снова стал изливать свой восторг».

«Когда я был беден, я не смел даже приблизиться к его сестре» (с.355) – получается, как будто сам Мартин робел перед Руфью, а на самом деле не то: ее брат Норман и все семейство пошлых буржуа Морзов считали Мартина недостойным даже появляться рядом с нею (I was not fit to be seen with his sister...).

Думается, всего сказанного больше чем достаточно. Разного рода примерами, подобными уже перечисленным, изобилует весь текст. Снова издавать роман в таком виде, вне всякого сомнения, нельзя – необходим новый перевод[70].

14/VI-81.

6. О новом переводе романа Дж.Д.Сэлинджера «Catcher in the Rye»

(«Над пропастью во ржи»)

Уже само название предложенного нового перевода – «Обрыв на краю ржаного поля детства» – вопиет о совершенном непрофессионализме автора этой попытки, о полнейшей его глухоте. Даже если бы все это было в английском подлиннике, это была бы антихудожественная калька. Тем недопустимее такое тяжеловесное многословное разжевывание образа, уместное разве что в комментариях. Тут нет краткости, яркости, образности, необходимой для названия художественного произведения – того, что четверть века назад нашла в своем устаревшем, по мнению претендента, переводе Р.Я.Райт. В одном только новом заглавии сошлись сразу несколько недостатков: характерное для неумелого переводчика нагромождение родительных падежей, никак не обязательное повторение названия классического романа Гончарова плюс прямая отсебятина, литературоведческое домысливание («поле детства»).

И это не случайность. Уже на второй странице переводчик опять ставит точку над i, досказывая за автора, что вовсе не свойственно порывистой, сбивчивой, а отнюдь не обстоятельной речи героя! Вполне достаточно сказать, что брат «продался», как было и у Р.Я.Райт, и вовсе незачем разжевывать: «кинобоссам», чего нет в оригинале.

Очевидно, главное желание претендента было – переписать заново перевод на нынешнем жаргоне. Это он и делает, не стесняясь в средствах. Да, он вполне владеет современным жаргоном: «обалденный», «бабки», «предки» (кстати, и «предки», и «балдеть» – были и в переводе Р.Райт). Но не хватает вкуса, такта и чувства меры, смешиваются словечки из разных пластов, временных и стилевых. Так, пресловутое «е-мое» сегодня отнюдь не молодежный жаргон, а просто уличная брань, текст Сэлинджера и тон героя совсем ее не требуют (в оригинале просто – Boy, и эта интонация прекрасно у Р.Райт: «Ух и звонил же я») .

Но главное – и это характерно для непрофессионала, – претендент не понимает, что живая разговорная речь героя создается не отдельными самыми лихими жаргонными словечками, а всем выбором слов, всем строем фразы. Поэтому рядом с жаргоном неубедительно звучат канцелярские штампы вроде: «действительно» – в первой же строке (тут уместнее: и впрямь, и вправду), «их личной жизни» (прямо из месткомовской открытки к празднику: желаем успеха в труде и в личной жизни!). Неестественны для речи подростка и гладкие обстоятельственные синтаксические конструкции – педантичное «которая» на первой же странице – это прекрасно можно просто опустить, или занудное «Это тоже повлияло на то, что...».

Кстати, аксиома для профессионала – принятый в английском курсив в переводе лучше передать самой интонацией, строем фразы. В данном переводе это сделано лишь один раз совершенно правильно: «он ведь мой брат, а не кто-нибудь», хотя курсив, при этом уже излишний, сохранен. В остальных случаях оставлен чисто механически курсив, ничего не говорящий читателю.

Автор этой малохудожественной попытки не понимает основного смысла художественного перевода: передать, «перевыразить», по слову Пушкина, мысль, чувство, стиль автора, а не самовольничать.

И последнее. Да, существует практика «обновления», замены устарелых переводов. Приходилось и мне по просьбе издательств переводить иные книги заново. Но для этого должны быть веские основания. Р.Я.Райт была бесспорно мастер высокого класса. Вытеснить ее перевод можно было бы разве что новым, подлинно незаурядным. Заменять же ее перевод подобной дилетантской поделкой наивно, да и небезопасно. Это может вызвать и резкий отпор переводческой общественности, да и прямой протест ее дочери и наследницы, кстати, тоже переводчицы[71].

Из переписки с издательствами

*******

Опубликовано впервые в сборнике «Нора Галь».

1. Издательство «Молодая гвардия», редактору Б.Клюевой

Уважаемая Белла Григорьевна!

Вот первая партия[72] – все 3 рассказа из сб. «Золотые яблоки». Кое-где я, как видите, правила, наверно, буду мазать немного и в верстке. Но если бы мне получить через небольшое время Ваши замечания, мб, я смогу их учесть, дорабатывая сейчас остальные рассказы. Основной тон, кажется, верный – как по-Вашему? Я ведь видела некоторые старые переводы и сперва поразилась их легкости и динамичности. Оказалось, там были и сокращения и упрощения. Сюжет налицо, а вот раздумья, настроения, оттенки – психологические, философские, поэтические – подчас теряются. Не знаю, удалось ли все это сохранить мне. Во всяком случае, пытаюсь. К Новому году сдам вам всё. Кстати, я понятия не имею, когда должна выйти эта книжка?

Большущее спасибо за разрешение оставить у себя сборн. фантастики (с «Всем летом...»)[73], с благодарностью возвращаю деньги. В этом сборнике кое-что, по правде сказать, огорчительно, не все наши полиглоты оказались на высоте. Но есть и сюрприз для меня – не знала, что Ар.Громова[74] еще и переводит – и здорово! Вещи трудные, это ясно, хоть и не знаю подлинника, требовались и юмор, и находчивость.

Жажду прочитать новую вещь Стругацких. И очень бы хотелось почитать что-нб из Ваших англоамериканских запасов.

И еще одно. Есть у меня ученик И.Воскресенский, человек с такой судьбой: 20 лет он лежит в с.Ильинском, под Вышним Волочком, скованный болезнью, к-рую получил в конце 1941 г. пионером, помогая угонять от гитлеровцев за Урал колхозное стадо. Родители – учителя, старики. Лежа, заочно кончил Ин.яз. Переводил рассказы Беннета (выходят в Гослите), Дж.Лондона, Голсуорси, Уэллса (прил. к «Огоньку») и др. По-настоящему талантлив, ни о какой филантропии тут нет и речи. Срочно работать не может, и с особо сложной техникой ему совладать трудно – справочников и библиотек под рукой нет. Но не чересчур головоломный текст для книги плана, скажем, 1966 г., листов 5-6 за год, он сделает прекрасно, тонко, умно, и поэтично, и с юмором. Есть и еще несколько стоющих и достойных людей, толковых переводчиков, на которых можно положиться. При солидных планах Вашей редакции, может быть, это окажется Вам полезно.

Простите, что-то длинно получилось. Жду вашего отклика на мои «золотые яблочки», готовлю следующую порцию.

30/XI-64.

Дорогая Белла Григорьевна!

Вот вам отзыв на обе книжки Дж.Уиндема[75]. Постаралась сделать подробно и наглядно, надеюсь – сгодится, хотя, по совести говоря, я и насчет «Трифидов» не до конца уверена, стоит ли их давать. Впрочем, разные наши журналы и изд-ва печатают вещи и менее интересные и не менее спорные.

Возвращаю верстку Брэдбери. Начну с мелочей. Кое-где я ощутила чужеродность фразы или слова, но т.к. Вы не могли прислать мне экземпляр, с которого все это набиралось, а у меня многих дубликатов нет, то я уже не пойму, откуда что взялось. Какие-то изменения, мб, просто – опечатка или корректорская подчистка и утюжка («не слыхали» вм. «не слыхивали» и т.п.). Очень прошу сохранить всю мою правку, даже мелкую. Я – против заглаживания, за шероховатинки, за слова непривычные и нестандартные. Они у нас попросту забываются, выпадают из литературного обихода. А жаль. Для Брэдбери такие слова часто необходимы.

Извечный больной вопрос – пунктуация. Снова (как с «Пересмешником»[76]) придется объяснять корректорам, что у писателя может быть свой стиль, своя манера, которая никак не укладывается в рамки школьных и корректорских правил. Идет почти сплошной поток мысли, либо речь какого-то персонажа – и вдруг его рвут кавычками, отдельные мысли и слова начинают с большой буквы, получается, что герой среди прямого (или непрямого) монолога сам себя цитирует, точно классика марксизма! Это невозможно! Нарушается интонация, достоверность, особенно если герой тоже с шероховатинкой, – а у Бр. они почти все такие!

Так же невозможна, губит всю интонацию Бр., психологическую окраску и ритм его фразы вечная корректорская ненависть к тире. Этот злополучный знак то и дело заменяют двоеточием, выходит не то школьное сочинение первой ученицы, не то протокол месткома (слушали: ... постановили: ...).

Умоляю Вас и заклинаю: убедите товарищей в корректорской, что Брэдбери (как многие и многие авторы) не поддается такой утюжке. Я на полях (в спешке и досаде – карандашными каракулями) все это объяснила. Очень прошу сохранить эту не «ортодоксальную» правку. Т.к. у меня была не рабочая корректура, а дубликат, переносить, вероятно, придется Вам самой, так что вдвойне прошу и умоляю! Поначалу я кое-где злополучные «» и : снимала карандашом и объясняла, почему это делаю, так уж Вы и их добейте! Пожалуйста! Да, еще: оч.важны для интонации все отбивки, т.е. паузы! И меня смущают технич.термины (стр.181 – энергоприбор, 215 – штурмовые посты, 244-247-250 резальный станок).

Но главное, меня поверг в совершенное смятение порядок рассказов. Что случилось? «Урочный час» почему-то попал в «Золотые яблоки», а «Пешеход» и «Убийца» из «Яблок» вылетели, так что под общим названием этого сборника осталась по праву одна лишь «Пустыня». И внутри «Человека в картинках» все рассказы перетасованы по совершенно неясному мне принципу. Ничего не могу понять, убеждена, что так нельзя. Всё надо перестроить и переверстать. Пусть мы печатаем не все рассказы, а только часть (кстати, нарочно опустили Эпилог «Человека» или он случайно выпал?). Но внутри каждого сборника надо сохранять авторскую логику, иначе получается произвол и хаос.[77]

Побочный результат этой сумятицы – неудачное и непонятное столкновение золотоглазых с золотыми яблоками, к которым они отношения не имеют (стр.256). Кстати, надо исправить это название. Правильно – «Были они смуглые и золотоглазые», помнится, я Вам уже говорила. Сперва я упустила эту интонацию, а она важна.

В справке на стр.340 есть ссылка на «Марсианские хроники». Мне кажется, правильнее переводил кто-то – Марсианская летопись. «Лекарство от грусти» я сама сначала предложила неудачно, но меланхолия – вовсе никуда не годится. Нельзя оставлять иностранное слово, тут есть отличное русское, точное и выразительное, пушкинское: короче, русская хандра тут нужна! Лекарство, конечно, от хандры[78]!

Таковы основные дела и просьбы. А сверх того возвращаю Вам с благодарностью последнюю из фантастич.книг, когда-то взятых на погляд. В этом сборнике есть несколько занятных вещей, в т.числе рассказ Фаста (не к ночи будь помянут)[79]. В оглавлении я карандашом, разными эмоциональными значками, отметила и еще кое-что. Мб, кого-то могут заинтересовать и где-то пройти «Железные люди» (в сотый раз о роботах, но сильно); «Небесное племя» П.Андерсона (после 3-ей мировой войны от прежних народов и государств уцелели наполовину одичавшие горстки и племена; вопрос – кто ценнее для будущего, для возрождения человечества – те, кто деликатнее, утонченнее, или те, кто энергичнее, кто стремится сохранить и умножить знания?); «Придется обождать» Ал.Бестера (забавный пустячок о том, что без волокиты даже в рай и в ад не попадешь); «Повалить дерево» Юнга (тут к мысли, что природу надо беречь, подмешано и натурализма и мистики, но все же, мб под влиянием споров о Байкале, о судьбах наших лесов и рек, рассказ показался мне «возможным»).

Почти невероятно, чтобы когда-нб где-нб прошли рассказы Миллса «Последние станут первыми» и Дж.Колера «Встреча родичей», но мне они любопытны, если можно, я как-нб еще раз попрошу у Вас этот сборник и переведу их просто для себя (сейчас не успела). А еще три рассказа интересны, думается, не только для меня лично – «Сертификат» Дэвисона, «Лечение шоком» Мак Комеса и «Страх – это бизнес» Старджона. Если надумаете как-то их использовать, я бы их перевела.

И еще. В сб. «13 научно-фантастич. повестей», к-рый я вернула Вам раньше, я тоже отметила несколько вещей более или менее интересных. Это острые рассказы Р.Геймана «Машина», Пауэрса «Аллегория», Моррисона (условно – что-то вроде «Транспортировщик»), мб, Д.Найта – «Аналоги», «История с мылом» Нелсона и «Молчание» Кларка (впрочем, этого уже, наверно, перевел Жданов[80]). Это всё больше с окраской сатирической, что не по моей части, хотя за «Машину» и за «Хитрости Ксанаду» Т.Старджона (если его сочли бы «проходным») я бы, пожалуй, взялась. И еще мне любопытны Андерсоновский «Свет» и биологическая шуточка Уаймена Гвина «Волпла» – если вздумаете их печатать, я бы охотно их перевела[81].

23/V-65.

Дорогая Белла Григорьевна!

Очень хорошо переверстана книжка, приятно, что каждый рассказ начинается с новой полосы. Обидно, что ко мне не попали две первые страницы, мне было бы спокойнее. /.../

В конечном счете, правки не так много даже для сверки. Было бы вдвое меньше, если бы, по какой-то досадной случайности, не осталась «без последствий» часть того, что я уже сделала в верстке. Но тут уж не моя вина. Признаться, я несколько недоумеваю и огорчаюсь, Вы ведь меня очень обнадежили и я не сомневалась, что вся моя правка, сделанная в верстке, без изъятья попадет в текст. Теперь все это необходимо исправить. Иной раз одна буква, разрядка, отбивка, пауза, какое-нб тире или ударение очень важны – без них ломается ритм, интонация, эмоциональная окраска фразы, а нередко и смысл. Есть прямые уродства и искажения. Очевидно, это вышло случайно, т.к. много было хлопот с переверсткой и знаками. Но я снова убедительно прошу принять всю, даже «мелкую» правку.

/.../

На стр.271 откуда-то взялось лишнее на, в рукописи было завешено – неужели я в верстке не заметила ошибки? Или это корректор знает только глагол занавесить, а просто завесить не признает? А во фразе и без того много «на». /.../

Стр.289 – помню, правила в верстке! Слово «крах» имеет вполне определенный смысл, здесь неуместный, здесь просто звукоподражательное «крак» – так щелкают орехи!

Стр.290 – тоже я, помнится, правила, дождь не льется, а именно льет! /.../

Стр.314 – ни в коем случае не златоглазые! Никакой лишней пышности и выспренности! У меня с самого начала было правильно – золотоглазые. /.../

На стр.329 – опять-таки помню, что правила в верстке. Неужели Вы не приняли? Или случайно выпало? Канцелярские отглагольные существительные мне ненавистны, да еще рядом – странствие и направление! В прямой речи, да еще у такого Прентиса это «по сравнению» не годится никуда. А отличный русский оборот с «против» – именно разговорный, просторечный, а не книжный и не канцелярский. Мб, он и не очень в ходу сейчас, но я не намерена и никому не советую ограничивать себя одним лишь стертым привычным языком большинства наших радиопередач и газетных статей. Так что, пожалуйста, восстановите мою правку.[82] /.../

На стр.342 тоже я правила: заря не непроходящая, а непреходящая – есть такое поэтическое слово, противоположность всему преходящему, т.е. недолговечному, временному, мимолетному, построенное по тому же принципу, что и непреложный, непреклонный, – неужто корректора не знают? /.../

И еще одно. Видимо, я недостаточно ясно высказала свою точку зрения. Я категорически против меланхолии! Она совершенно не в духе и не в стиле Брэдбери. Загляните хотя бы в словарь Ушакова, там очень ясно показаны оттенки этих двух слов – меланхолия и хандра. Никакой «грусти томной», голубых тонов, романтизма 150-летней давности тут не может и не должно быть: настроение Брэдбери куда более горькое и желчное. И если уж Пушкин не боялся оскорбить грубоватой хандрой нежные уши читательниц, так нам и вовсе странно этого бояться. Я за это время еще проверяла себя, советовалась с понимающими людьми – и больше прежнего убеждена, что нужна именно хандра, а никакая не меланхолия. Уж поверьте мне! Поставим хандру. Как говорится, на мою ответственность. /.../

Жду вашего звонка – ответа на все мои вопросы, просьбы и недоумения.

Всего Вам доброго!

13/VI-65.

2. Издательство «Искусство», редактору Л.Ильиной

Уважаемая Лидия Антоновна!

Возвращаю (как видите, в срок) перевод сценария[83]. 1-й экз., который раньше правили Вы, теперь – основной.

Из правки М.С.Шатерниковой я приняла все, что могла. Иногда ее пожелания полярны Вашим, ибо Вы (как и я, хотя наши вкусы не всегда совпадают) думали о ясности и литературности текста, она же, как и Н.И.Клейман, хотела приблизить текст к букве подлинника, добивалась не литературного перевода, а подстрочника.

Прекрасно понимаю, что это вызвано искренним стремлением сохранить стиль и манеру автора и сценарную «специфику». К этой искренней заботе, к труду и времени, которых не пожалела Марина Сергеевна, я могу отнестись только с уважением. Но понятия о верности тексту и манере автора у нас разные.

М.С. заметила в моем переводе с десяток ошибок и очиток, больших и малых, отметила с десяток действительно излишних вольностей, когда я, пытаясь раскрыть неясность, недосказанность в сценарии, обращалась прямо к роману. Все эти места я с благодарностью исправила.

Однако верность букве подлинника в правке М.С. доходит порой до верности ошибке, даже опечатке. А главное, правка и впрямь обращает перевод в подстрочник. Как правило, ограничивает выбор русского слова первым значением по словарю, утяжеляет строй фразы, делает ее неестественной, чуждой строю русского языка, загромождает текст лишними местоимениями, вспомогательными словечками, придаточными оборотами. Такую правку я, понятно, принимаю далеко не всегда.

Конечно, не надо украшать неотшлифованный черновик. Но одно дело неотшлифованность, и совсем другое – вялая, серая калька, прямо противоположная характерной для Эйзенштейна (по словам самих же консультантов) краткости и энергичности. И ведь Эйз. явно не сочинял по-английски, а в основном брал куски из романа дословно, монтировал отрывки, наскоро делал связки. Тут уже стиль самого Др-ра, отнюдь не лаконичный и не энергичный, и уж его-то надо переводить не калькой, а по законам нормального перевода.

На экземпляре с чернильной правкой М.С. я помечала и объясняла карандашом, почему не принимаю правку или, принимая, считаю, что текст от нее не выигрывает. Боюсь, что в спешке иногда карандаш получался «сердитый». Думаю, Марина Сергеевна, с которой мы еще раз работали вдвоем, искренне стараясь теоретически и практически понять и убедить друг друга, не усомнится: никакой «недоброжелательности» тут нет и в помине, спор идет по существу. Видимо, М.С. к этому тексту уже не вернется. Но на случай, если с правкой будете сверяться Вы, мне самой надо было отметить спорные места для памяти, чтобы не пришлось опять смотреть в подлинник.

/.../

Повторяю, все мало-мальски приемлемое я приняла, перестроила фразы, упростила словарь, убрала все, что вызывало возражения какой-то нестандартностью. Может быть, этим и достигнута некая буквальная точность. Но едва ли это – истинная верность духу подлинника. Смысловая и эмоциональная окраска подчас смазывается, оттенки теряются. Я отнюдь не уверена, что сам Эйзенштейн понимал свой текст так однозначно и так буквально передал бы его по-русски.

Но ни по кино, ни по творчеству Эйзенштейна я не специалист, а потому, насколько могла, выполнила требования специалистов.

В итоге текст стал попросту хуже.

Прошу под этим переводом вместо моей обычной подписи поставить: «Г.Нетова»[84].

Всего Вам доброго.

Н.Галь

9/III-71.

3. Лениздат, редактору Н.А.Чечулиной

Уважаемая Нина Александровна!

Я отправила Вам 23/Х заказной пакет с «Письмом заложнику». Расклейку «Планеты» и «Принца» получила только сегодня, уже беспокоилась. На банд-ли оказалась пометка почтамта, что она получена в поврежденном виде, ее там латали – отсюда, очевидно, задержка. Я забросила всю остальную работу, просидела до ночи и внесла всю правку, завтра утром отошлю Вам заказную бандероль.

Надеюсь, что ни количество, ни качество правки Вас и типографию не смутит. В нескольких случаях я сделала карандашные пометки для корректора и техреда.

Кое-какие вопросы я задала в письме от 23-го – насколько Ваше издание «академично», будут ли какие-то примечания, возможно ли приложить сокращенную автором главку из «Планеты» (мне кажется, это было бы интересно).

И еще вопрос: будут ли рисунки к сказке черным штрихом или в красках? С красками, конечно, сложно, в расклейке они местами очень грубы, я даже отметила на всякий случай – синий хищный зверь в самом начале, ядовито-химическая лиловая планетка Принца, грубые и мрачные цвета его костюма на «лучшем», по словам С/Э, портрете.

Лучше всего (пожалуй, даже лучше, мягче, чем в том французском издании, которое когда-то было у меня в руках!) краски в отдельном издании «М/Принца» – «Детская лит-ра», 1967, его мы, помнится, показывали на международной выставке в Брюсселе. Если Ваше издание будет в красках, хорошо бы худ.редактору посмотреть это издание – наверно, можно достать в библиотеке.

Когда должен выйти Ваш однотомник – в 1977 г.?

Пожалуйста, непременно присылайте корректуру – как видите, я не задерживаю.

Всего Вам доброго!

С уважением –

25/Х-76.

Глубокоуважаемая Нина Александровна!

/.../

Мне кажется, очень стоило бы взамен (или помимо) «Американской трагедии» выпустить хороший однотомник Рэя Брэдбери. Это ведь не просто фантаст (титул, к которому подчас совсем напрасно относятся с недоверием). Это настоящий большой писатель, если угодно, поэт в прозе. И настоящий большой гуманист, глубоко озабоченный, как все прогрессивные писатели, судьбами человечества, будущим нашей Планеты людей, завтрашним днем ее детей.

Притом 1980 год – вдвойне юбилейный для Брэдбери: ему исполняется 60, его писательской работе – 40.

А сборник можно составить превосходный:

1) Известнейший «роман-предупреждение» «451° по Фаренгейту» (пер.Т.Шинкарь, около 8 печ.листов);

2) Превосходные, тоже очень известные «Марсианские хроники» (пер.Л.Жданова, ок.11 п.л.);

3) Чудесная, необыкновенно человечная и поэтичная автобиографическая повесть «Вино из одуванчиков» (ок.12 п.л., отличный пер.Э.Кабалевской);

4) Рассказы. Их у Брэдбери очень много, иные есть в нескольких переводах – тут нужно будет отбирать и рассказы и переводы. Не меньше 25-ти перевела и в разных изданиях печатала я и, признаюсь, эти рассказы – из самых любимых моих работ, в каждом чувствуется: автор – большой художник и настоящий человек.[85]

Право же, получится великолепная книга, и пользоваться она будет огромным успехом!

И еще одной мыслью хочу поделиться: мб, Ваше издательство выпустило бы сборник рассказов и повестей Дж.Олдриджа – пожалуй, не самых известных, но очень хороших и стоющих, в основном из его австралийского цикла. Примерно так:

1) «Дело чести» – о летчиках 2-й мировой войны; это его первая книга, антифашистская и в то же время лирическая; правда, старый пер. Д.Горбова и П.Охрименко, мб, потребует некоторой правки (19 п.л.);

2) «Последний дюйм» – рассказ очень известный, по нему у нас был сделан небольшой фильм; пер. Е.Голышевой и Б.Изакова;

3) «Мальчик с лесного берега» и «Победа мальчика с лесного берега» – переводы И.Бернштейн и В.Хинкиса;

4) «Мой брат Том. Повесть о любви» – пер.Е.Калашниковой. Вместе в рассказах и повести листов 12-13.

5) «Охотник» – этой повести у меня под рукой нет, проверить не могу, если память не изменяет, пер.И.А.Кашкина, объем совсем небольшой.

6) «Джули отрешенный» – отличная психологическая повесть, совсем недавняя, опубликована была только в журн. «Огонек» (##35-49 за 1976 г.), причем и сама повесть и превосходный перевод Р.Облонской отмечены премией журнала, объем ок.12 п.л.

Опять-таки сборник вышел бы интересный и несомненно имел бы успех у читателей!

Хочу сказать Вам, дорогая Нина Александровна, что успех имеет и наш Сент-Экс. Только огорчилась я, заметив все-таки каплю дегтя: уже после того, как я читала верстку, видно, корректор заменил очень неудачно в «Планете» на стр.197 настоящее время прошедшим (Порт-Этьен, стоявший ... городом не назовешь – вместо необходимого «стоящий»), на стр.211 – Случалось, в ночной тишине на него нахлынут воспоминания (у меня было «в тиши») и, что хуже всего, в «Письме» (стр.403 внизу) вместо каталанского языка почему-то появился каталонский, а это уже грубая ошибка: от Каталонии – каталонский житель, но язык именно каталанский... Жаль. Но в целом книжка отличная, я уже слышала о ней самые лестные отзывы.

Всего Вам доброго! Жду от Вас /.../ вестей, очень надеюсь, что мои предложения Вас заинтересуют.

С уважением –

4/IV-78.

4. Издательство «Будивельник», редактору Б.Хитровской

Дорогой мой редактор Бронислава Владимировна!

Оказии, увы, не нашлось, возвращаю верстку[86] ценной бандеролью – по крайней мере, не потеряют. Отсылаю в той обертке, в которой получила, – убедитесь: стоит штамп, что в Киеве Вашу бандероль паковали заново, поэтому, отосланную 23/X, я ее получила только вечером 29-го! Очень спешила, да еще рука больная, поэтому карандашные пометки на полях (для Вас и техреда) – прескверным почерком, уж не взыщите. Но сама правка – чернилами – вполне ясная, и очень прошу всю ее внести в рабочий экземпляр.

Чисто технические замечания везде – с пометкой «Техред» или Т.Р. Пометка NB или Ваши инициалы – там, где нужно особое внимание, либо когда хочу что-то объяснить. В карандашном кружке – опечатки, пропуски, все огрехи не по моей вине. Двойная черта – под правкой там, где я раньше что-то упустила сама. Такого совсем мало, но исправить все – необходимо, пусть меня штрафуют как угодно, лишь бы исправить![87]

Несколько огрехов, даже опечаток, оставались в изд.1976, я их раньше не заметила. Самые досадные – в технике: нельзя посвящение Олк.Гловеру и пометку «От автора» давать так же крупно и над чертой, как названия частей или глав! Нельзя стихотворный эпилог, крайне важный для всей книги, давать мельче, чем основной текст! Нельзя в конце приказ Фоша в рамке давать впритык к основному тексту, надо его отделить, спустить как можно ниже в конец страницы. Почти все это – ошибки издания 1976 г., а для Вас я, занятая основным текстом, вовремя не спохватилась, но все это необходимо (и не так сложно!) исправить.

Очень жаль, что Вы, когда в Москве переносили на машинопись правку с моего экз. книги – помните? – кое-где эту правку не разобрали или не заметили, а мб, в Вашей правке не разобралась типография, – и сейчас набрано неверно. В таких местах я везде помечаю, что у меня уже было исправлено. Это не упрек, но сейчас обязательно надо исправить, пусть за мой счет.

В целом набор очень хороший, чистый, но есть ошибки грубые. Почему-то особенно часты – в форме глагола, во временах. Учтите, я ничего не меняю зря: даже когда исправляю знак или одну букву (уж – уже) или переставляю два слова, значит, этого требует интонация автора, смысловой оттенок, эмоциональный ритм, фонетика. Поэтому еще и еще прошу – посмотрите внимательно и внесите все до мелочей. Повторяю, на 20 печ.листов правки совсем мало, но я готова на любые штрафы, лишь бы эта книга, очень значительная в истории всей западной литературы, лучшая у Олдингтона и одна из самых любимых моих работ, вышла в безупречном виде!

Плохо, что набор очень тесный – если типография пропустила слово, даже только одну-две буквы, вставить уже трудно. Тогда показываю, как втиснуть пропуск, иногда (не по своей прихоти, а по вине типографии) немного меняю текст, чтобы меньше перебирали, исправляя ошибку.

Для стиля романа оч.важны отбивки – просветы между отдельными кусками, паузы. Кое-где они попали на конец страницы, но я их отмечаю на случай, если техреду понадобится перекидка на другую страницу. А кое-где они пропущены – и их необходимо восстановить! В этих случаях я показываю, где можно втянуть строку или перекинуть, иногда чем-то жертвую в тексте, чтобы отбить удалось. И очень прошу без моего ведома больше ничего в тексте не менять! В крайнем случае позвоните мне! /.../

Техреды обычно не любят, когда авторы вмешиваются в их дела. Объясните, пожалуйста, что мой опыт – полвека, и я правлю экономно, стараюсь избежать лишнего перебора, но при этом берегу текст автора, его портить нельзя!

Надеюсь, на титуле меня – переводчика – всё же назовут, ведь Олдингтон не писал прямо по-русски[88]. Очень некрасива «карточка» – паспорт книги – на обороте титула, нельзя ли перенести ее в конец, наверх страницы с выходными данными?

Жаль, не помню, был ли у нас, когда Вы приезжали, разговор о переплете или обложке? Сейчас, наверно, уже поздно, все готово, и я в тревоге. По изданию 1976 г. сразу видно, что в романе речь не только о боях и окопах, а вот суперобложка 1961 была очень мрачная и своим видом отталкивала читателя! Пожалуйста, напишите мне, что сделал Ваш художник, как будет выглядеть книга? Очень жду ее выхода /.../

Всего Вам доброго!

5/X-81.

5. Издательство «Мир», зав.редакцией А.Ю.Кирию

Уважаемый Александр Юрьевич!

Пишу Вам отнюдь не в порядке жалобы. Но не могу не высказать недоумение, вызванное неожиданной для меня переменой во взаимоотношениях моих с Вашей редакцией.

В литературе – как критик, литературовед, редактор, переводчик с двух языков и, да не прозвучит нескромно, отчасти теоретик перевода, – я работаю больше полувека. Научную фантастику перевожу почти 20 лет, участвовала во многих сборниках «Мира». Привыкла уважать свою работу, ценить слово, вдумываться в каждую фразу. И привыкла в редакциях – в частности, в редакции НФ «Мира» – встречать уважение и понимание. За стиль перевода, за каждое слово и каждую запятую привыкла отвечать.

По возрасту и здоровью я не в силах приезжать в редакцию, но внимательнейшим образом читаю каждую корректуру, спорные места обсуждаю с редактором по телефону, помечаю на полях все соображения относительно правки.

Когда шла верстка «Разведки» Саймака (сб. «Кольцо вокруг Солнца»[89]), у меня возникли кое-какие стилистические разногласия с А.Г.Белевцевой – мы обсуждали их по телефону, я (как всегда делаю) высказала свои соображения на полях верстки и в сопроводительной записке. Редактор заверила меня, что правку мою приняла и внесла в рабочий экземпляр. Но вот книжка вышла – и оказывается, правка внесена далеко не вся, появились какие-то не мои слова и обороты. И это явно не вина типографии.

Мне не все равно, поднялся герой с места медленно или лениво, безвыходное рабство или безысходное, страшно ему стало или страшновато. Не все равно, что в одной и той же строке своего перевода я вдруг читаю вырезки и врезался (с.298) – у меня в рукописи было «стержень вонзился в пол», и если даже «врезался» – типографская ошибка, я ее в верстке исправила – почему же в готовой книге, где уже ничего исправить нельзя, опять оказалось «врезался»?

Очень жаль, если такие «мелочи» кажутся редактору не стоящими внимания, а волнение переводчика по этому поводу – блажью. Но существует не только такое понятие, как уважение к переводчику, есть еще, в конце концов, закон об авторском праве – и там сказано, что без ведома и согласия автора (в данном случае – переводчика, т.е. автора переводного текста) издательство не имеет права менять текст. Ведь речь не об идейных, политических ошибках или ошибках против грамотности, речь о стиле перевода, о разнице вкусов – почему же мне навязывают чужой стиль и чужой вкус, за моей спиной меняют интонацию, переставляют, вставляют, выбрасывают слова, одновременно уверяя по телефону, что все сделано только как у меня и по моей воле?[90]

6. Издательство «Беларусь», редактору Л.Ситникову

Уважаемый Леонид Леонидович!

Посылаю Вам, как уговорились, выправленный экземпляр 2-томника («Правда», 1980)[91]. К моему немалому удивлению и огорчению, пришлось править больше, чем я предполагала, т.к. по вине типографии оказалась не внесена часть поправок, сделанных в верстке, и обнаружились кое-какие мелкие огрехи и опечатки.

Очень прошу внести в расклейку всю правку, если сочтете, что ее слишком много, – возьмите с меня штраф или вычтите из гонорара. Ведь для интонации, для смысловых и эмоциональных оттенков (даже у такого плохого стилиста, как Драйзер[92]) имеет значение каждая мелочь – переставить два слова, убрать лишнее местоимение, заменить запятой лишнее «и». Уж не говорю о поправках более существенных – таких, правда, совсем мало, но они совершенно необходимы.

В крайнем случае, если на странице не одна поправка, можно кое-где не вносить перестановку двух слов, хотя и это, повторяю, будет в ущерб интонации. Именно такую правку, к сожалению, в большинстве случаев не выполнили в нескольких предыдущих изданиях – и это очень грустно, поэтому я и не могу дать Вам более чистый текст.

И еще большая просьба: когда минет надобность в этом моем выправленном экземпляре, верните его мне! Иначе мне при новых переизданиях (а их, видно, не избежать, так высоко ценят в Комиздате эту трагедию) придется повторять всю проделанную сейчас долгую и, признаться, довольно нудную работу по всем 50 листам.

Всего Вам доброго.

С уважением –

6/III-85.

7. Издательство «Правда», редактору В.Башкировой

Дорогая Вероника Тимофеевна!

Вот что мне очень важно для «Хозяина дома»[93]:

Многие годы во многих издательствах корректоры, не спросясь меня, портят текст, внося примитивные исправления по школьным правилам, не считаясь с ритмом, стилем, поэзией, интонацией фразы. Мне приходится идти на скандал, восстанавливать правильный текст уже в верстке с оплатой большой правки. Убедительно прошу предупредить такое самовольное вмешательство в текст. Поэтому прошу передать составленный мной заранее паспорт корректору, чтобы предупредить типичные искажения. Так, обычно корректоры механически исправляют все слова типа «мгновенье» на окончание «-ние», тогда как по ритму фразы необходимо сохранить «ь», избежать однообразия и монотонности. Правят разговорное «наверно» на школьное «наверное» – а в этой книге особенно важно расслоение на два стилевых потока – речь героя более интеллигентного и второго – попроще.

Точно так же кое-где вместо требуемого, быть может, по школьной грамматике двоеточия я предпочитаю тире, так как много двоеточий рядом придают тексту казенный, канцелярский облик, а мне важно сохранить интонацию автора.

Очень хотелось бы договориться с корректорами на этой стадии, чтобы избежать большой правки в верстке и новых ошибок. Поэтому прилагаю «паспорт».

И просьба к техреду: строжайше соблюдать отбивки, а кое-где еще и звездочки (или, если их нет в обиходе типографии, – черточку) и особенно строго – втяжки! Объясните: вся книга – музыкальное произведение на два голоса, путаница здесь убийственна, а каждая даже малая пауза – необходима!

Последнее, но крайне важное: книга достаточно сложна, в предисловии надо кое-что, в частности, эту двухголосность, ее психологический и социальный смысл хоть кратко оговорить – вероятно, предисловие будет? Я хотела бы его посмотреть заранее.

Очень надеюсь, что книга выйдет без огрехов, даже малых (в «Мол.гвардии» мне не удалось отстоять мсье, в новом 4-томн. словаре это узаконено).

Всего доброго!

8/XI-88.

Из переписки с читателями

*******

Опубликовано впервые в сборнике «Нора Галь».

1.

Уважаемая Нора Яковлевна!

Извините меня – своим письмом я отрываю от дел и отдыха очень занятого человека.

Вот уже третье лето на улицах Владивостока я вижу, как молодые женщины щеголяют в импортных кофточках с нарисованной надписью большими буквами «Hug me». А недавно в промтоварном магазине в нашей округе за прилавком я увидела новую продавщицу в такой кофточке. После некоторых колебаний решилась поговорить насчет этого предмета с другой продавщицей (она, видимо, за старшую в этом отделе). Я объяснила перевод этого выражения, как умела, но, наверно, перестаралась. Сказала, что оно имеет оттенок фамильярности, интимности, может быть, русского «завалить». Добавила: «Такую одежду в публичном доме носить». Где-то когда-то читала: «... hugs her as the devil hugs a witch». А как черт обнимает ведьму? Знания мои мифологии скудны.

На днях эта продавщица-модница (в этот день поверх этой блузки на ней было форменное платье) вызвала меня на разговор. Она сослалась на «современных» знатоков английского языка, бывавших за границей и утверждающих, что вещи с такими выражениями вполне прилично носить в общественных местах, т.к. «hug me» еще значит «поздравь меня». Этой женщине я пыталась объяснить, что дома, в интимной обстановке, «с мужем можно и в жмурки поиграть», надев такой наряд. Меня за это ханжой обозвали (в настоящее время такой ярлык крепко в быт вышел через кино, телевидение и даже печать).

Еще одна фраза: «Girls cost gold». Это моя внучка-шестиклассница принесла из школы – списала с костюма учительницы на уроке истории. Попросила меня перевести. Как же растить из внучек тургеневских женщин?! Излишний гнев и наводит на вольный перевод (я имею в виду «hug me»).

А попутно у меня еще одна просьба к Вам, Нора Яковлевна. В стихотворении Thomas-а Good-а «The Bridge of Sighs» есть строки:

Picture it – think of it,

Dissolute Man!

Слово «man» переводится как «мужчина» или «человек»? А может быть, что-то более сильное?

Однажды в юности (до войны) я слышала это стихотворение в переводе на русский язык. А кто из русских поэтов его перевел, до сих пор и не знаю, хотя и пыталась узнать.

Еще раз прошу прощения за то, что отрываю Вас от больших дел.

С уважением,

Попова (домохозяйка)

P.S. С большим удовольствием и радостью читаю Вашу книгу «Слово живое и мертвое».

Уважаемая тов.Попова!

(К сожалению, Вы не написали своего имени и отчества.)

Наверно, я лет на десять старше Вас – Вы пишете о своей юности до войны, а мне к началу войны было уже без малого тридцать. Так вот, мне тоже не по душе повадки иных нынешних девиц, щеголяющих в блузках с надписями вроде Hug me или Girls cost gold. В школе это, конечно, неуместно. А в остальном – что поделаешь, нравы и мерки «приличного» и «неприличного» меняются во всем мире, и никакими каменными стенами и грозными запретами тут не отгородишься. Век тургеневских девушек миновал, наших внучек такими не воспитаешь. Но чувство собственного достоинства им привить можно, очень многим современным девушкам оно присуще, несмотря на все надписи, а у многих его не было и век назад, когда подобные надписи никому и не снились.

Но хочу Вам сказать, что английское hug не так грубо, как Вам кажется, оно означает все же не «завалить», просто «обнять», а «поздравить» только в обороте hug oneself (буквально – обнять самого себя).

На Ваш вопрос о «Мосте вздохов» Томаса Гуда ответить труднее: под рукой у меня только антология Гербеля, изданная 105 лет назад, там в устарелом и явно вольном переводе Михановского Dissolute Man передано как «праздный люд». Спросила двух знакомых поэтов-переводчиков, они более новых переводов не знают и не помнят. Искать в библиотеке не могу, много работаю, редко выхожу из дома. Попробую еще узнать, тогда черкну Вам открытку.

Отдельно, вне всего стихотворения (английского текста у меня нет) приведенные Вами строчки перевести трудно. Интонация примерно такая: Попробуйте вообразить, представить себе, подумайте, что это такое (т.е. как горька участь погибшей девушки). И обращение, конечно, не к отдельному человеку и не к мужчине, старый переводчик правильно обобщил – люд, но dissolute посильнее, чем «праздный», скорее это – вы, развратные, развращенные люди.

Всего Вам доброго.

С уважением –

30/VI-80.

Уважаемая Нора Яковлевна!

Большое Вам спасибо за ответ на мое письмо-просьбу. Извините меня, что я задержалась с ответом на Ваше письмо – была в отъезде с внучками.

Вы пишете, что у Вас нет текста «Моста вздохов», и мне захотелось послать Вам список этих стихов из «Anthology of Verse, Old and New. English and American Authors» – Издательство на иностранных языках, Москва, 1947 г.

В знак большой благодарности Вам посылаю цветные фото с видами нашего далекого края и Владивостока – «города нашенского».

Может быть, Вы когда-нибудь будете путешествовать по нашему краю, то, пожалуйста, навестите и меня.

<...>

С уважением,

Полина Антоновна Попова

7/VIII-80.

Уважаемая Полина Антоновна!

Спасибо Вам и за открытки Владивостока (они доставят большое удовольствие моему 11-летнему внуку, он – страстный географ) и за текст «Моста вздохов».

Сейчас, когда у меня перед глазами подлинник, я вижу, что старый-престарый перевод по окраске места, о к-ром Вы спрашивали, верен: «Dissolute Man» здесь именно праздный или, мб, беспечный люд скорее, чем развратный. Вот пример сложности нашей переводческой работы: нельзя судить по отдельному слову, вырванному из целого, обязательно надо связать его со всем настроением, с мыслью и чувством всего стихотворения (или рассказа, главы, страницы).

Спасибо и за приглашение, но... мне недалеко до 70-ти и хотя мой «собственный вес» меньше 60 кг, но «мотор» тянет плохо, я и по М-ве-то почти не путешествую, а уж о таких дальних поездках и думать нечего: тяжела на подъем! Будьте здоровы, всего Вам доброго.

12/VIII-80.

2.

Уважаемая Нора Яковлевна!

С восторгом прочитал Вашу книгу «Слово живое и мертвое». Надеюсь, что и с пользой – ведь повседневная наша речь так щедра на «ляпы», с которыми книга борется! Кроме этого, Ваша книга полезна мне еще и потому, что я иногда пишу стихи (пусть только лишь «для души»). И Ваши советы ценны для меня вдвойне. Искренне благодарен!

Боюсь затруднить Вас просьбой, но все-таки рискую обратиться в надежде, что не отниму у Вас много времени.

По образованию я математик, окончил МГУ, а сейчас занимаюсь математическим моделированием в области рентгеноструктурного анализа белков, проблемой уточнения структуры белка. В Вашей книге есть фраза, которая при дословном переводе как нельзя лучше отражает ситуацию, в которой находятся все мои коллеги (и я в их числе):

All refinement is through sorrow (стр.125, изд.1979 г.)[94]

– ведь в кристаллографии слово «refinement» означает именно «уточнение структуры». Не могли бы Вы дать точную ссылку на произведение, из которого взята фраза?[95] Великий грех будет для меня не использовать столь соблазнительную строчку в качестве, например, эпиграфа к какой-нибудь работе.

Еще раз прошу извинить меня за то, что отнимаю у Вас столь драгоценное время.

С уважением, А.Уржумцев.

23.03.80

3. Н.А.Назаревскому

Глубокоуважаемый Николай Александрович!

Рада весточке от Вас, отрадно узнать, что Вы по-прежнему работаете. Спасибо за память. Книжку[96] посылаю одновременно, ценной бандеролью (к сожалению, даже заказные нередко пропадают).

Новое издание для меня самой неожиданность, изд-во включило его в серию «От рукописи к книге», готовить пришлось в спешке, сделать удалось не все, что хотелось. Все же кое-что перестроила и дополнила, исправила иные прежние огрехи – и типографские, и издательские (возникшие при редактуре и при сокращениях «по техническим причинам» в сверке!) – и, конечно, свои. Когда приводишь свыше тысячи больших и малых примеров, поневоле и сама допускаешь хоть несколько неточностей, а в моем случае это, конечно, стыдно. Первые два издания для меня теперь омрачены такими вот неточностями и огрехами, новое, кажется, «чище», но и тут не обошлось без досадных мелочей, повторов и опечаток.

Вот один грустный анекдот: на с.134 1-го изд. я писала о названии кафе «Два Маго» (у других авторов и переводчиков – «Де маго», на глаз почти «Демагог»[97]). Спрашивала тогда знакомых, кто побывал во Франции, смотрела в доступных мне справочниках (в библиотеках я работать не в состоянии, ходок плохой – «мотор не тянет») – описания этого кафе не нашла. Перед 2-м изд. в журнальной статье одного нашего архитектора, кот. несколько месяцев жил в Париже, вдруг вижу кафе «Два окурка»! Явная чепуха, человек спутал magot с megot[98]! А мне так зримо представлялась забавная вывеска или витрина с мартышками... Но тут знакомая переводчица в редком справочнике раскопала историю этого названия, оказалось, magot-то в другом значении: когда-то был на месте этого кафе магазин антикварных, в основном восточных, диковинок, стояли там не мартышки, а фигуры китайцев (не фарфоровые «кивающие болванчики», а деревянные, раскрашенные ярким лаком). Разыскать это значение, конечно, было непросто, вот у меня и ошибка, хотя, мб, и не столь нелепая, как окурки.

Не удалось и в 3-м изд., а давно хотелось, сказать еще об одном примере перевода с человеческого языка на... канцелярит. Проф.А.Западов[99] написал солидный труд «Во глубине строки», призванный, видимо, раскрывать студенту, учителю и вообще «широкому читателю» смысл великих произведений и пробуждать любовь к великой литературе. Вот как это делается, приведу только два примера:

«В одах своих, адресуясь к Елизавете, Ломоносов пишет о Петре I, ориентируя царицу на следование его примерам.

Но требует к тому Россия

Искусством утвержденных рук.

Другими словами (!!), необходимы подготовленные кадры. В пятнадцатой строфе только выдвигая этот тезис, ... Ломоносов продолжает указывать на объекты приложения сил»!!

Неужели можно понять глубину чувства и мысли Ломоносова, когда ода его переведена на родимый канцелярит?!

А вот о рассказе Чехова «На святках»:

«Отношения с родителями были настолько близкими, а объем деревенской информации так знаком Ефимье, что самый факт появления письма установил ее прежний контакт с родителями»!!!

Таким языком – о Чехове! О судьбе и чувствах простой, неграмотной крестьянки! Это ли не кощунство?

Но автор – литературовед с весом, член разных редсоветов и пр., – и эти мои цитаты и размышления по их поводу вычеркнуты были еще в верстке 1-го изд., мне и помыслить нельзя о том, чтобы их восстановить...

Что ни день, то новости, которым место если не в моем «Слове», так в «Почте Буквоеда» или разделе «Нарочно не придумаешь»[100]. Иные обороты введены столь авторитетно и установлены столь прочно, что их не коснешься. Хотя, право, не очень понимаю, что значит, допустим, «информационное сообщение», – с этим не поспоришь, вошло в язык. На днях в «Вечерней Москве» обнаружила «водную акваторию». Такого хватает.

Не знаю, доживу ли до такого чуда – 4-го издания, мне уже недалеко до 70-ти, здоровье, понятно, «не ахти». А материал все прибывает. Работаю пока много, перевожу. Если будет новое издание, мб, что-то и добавлю, а если обнаружу новые огрехи – исправлю. Буду рада и Вашим замечаниям.

Всего Вам самого доброго! Главное – здоровья, бодрости и счастливой работы!

С уважением –

7/VII-80.

4.

22.03.81

Уважаемая Нора Яковлевна!

Недавно я прочла Вашу книгу «Слово живое и мертвое», и мне захотелось Вам написать.

Мне 27 лет, я по профессии микробиолог, кандидат биологических наук. Филологического образования не имею, но с 8 лет занимаюсь английским языком, некоторое время работала гидом-переводчиком в «Интуристе». Студенткой самостоятельно изучала французский.

Я немного пробовала свои силы в художественном переводе и очень бы хотела заняться этим всерьез. Но, не имея опыта, я, безусловно, нуждаюсь в советах.

<...>

Ради бога, извините меня за беспокойство и не подумайте, что я «ищу легкого хлеба и легкой славы». Просто мне обидно бывает читать хорошие книги на английском или французском языках, сознавая при этом, что многие лишены возможности наслаждаться ими. Например, я бы очень хотела, чтобы наши дети могли познакомиться с чудесными сказками Ховарда Пайла или с его книгой «The Merry Adventures of Robin Hood». Книги Пайла полны юмора, доброты, они написаны изящным живым языком. Мне бы очень хотелось перевести эти книги самой, но я не вполне уверена, что смогу это сделать без посторонней помощи, без моральной поддержки, без совета более опытных людей.

Переводить мне очень нравится, хотя пока в моем арсенале всего лишь одна пьеса Ноэля Кауарда (сейчас перевожу вторую), одно короткое стихотворение Жана Кокто и баллада Ховарда Пайла, которую я посылаю Вам вместе с текстом оригинала.

Еще раз извините за беспокойство. Благодарю Вас за интересную и очень полезную книгу.

С уважением,

Марина Зюзина, Ленинград

Уважаемая Марина Львовна!

<...>

Судя по переводу баллады, Вы человек литературно одаренный. Но... есть известное выражение: переводчик прозы – раб, переводчик поэзии – соперник. Оно отчасти устарело, немало уже появилось переводов прозы, способных потягаться с подлинником. С другой стороны, переводчик-поэт не вправе своевольничать сверх меры. А чувство меры – штука тонкая.

Какие-то замены и потери неизбежны, ибо слишком различны законы, ритмы, даже «масштабы» (длина слов!) англ. и рус. языка. Но и потери бывают разные. Я видела, как переводит, напр., Китса В.А.Потапова, как бьется она, чтобы, теряя (ради свободного дыхания стиха) второстепенное, непременно сохранить главное.

О чем я? Вот пример из Вашего перевода: в балладе, как, допустим, в сказке, очень важен тройной повтор. Условие превращения старухи в красавицу – чтобы ее поцеловали трижды. В строфе 9 Вы его опустили, у Вас довольно одного «поцелуя в уста». И потому чудо совершается уж слишком легко, вдруг, от единственного поцелуя, – напряженность подлинника, нарастающее волнение утрачены.

Другая сторона – степень верности автору, его интонации. Насколько тут дозволен отход, отсебятина? У Вас Ланселот «душой раним», т.е. нежен, уязвим, а у автора не то: уязвлена не душа, но гордость, надменность, высокомерие (haughty pride) – совсем иной образ! И в след. строфе: «... спросил король, усмешку пряча в ус» – у автора ничего подобного! Да, бывает, переводчик вынужден что-то и прибавить, но Вы присочинили неудачно, вместо короля Артура возникает образ какого-то гоголевского казака.

Однако все это частности, важнее другое. Вы пишете, что хотели бы переводом «заняться всерьез». Что это значит? Если у Вас хватит сил, времени, самоотверженности сочетать свою основную работу с переводом того же Пайла, остается пожелать Вам успеха: люди одержимые, влюбленные в литературу иногда справляются с таким трудом на два фронта. Но не обольщаетесь ли Вы? Тут нельзя торопиться. Вот у Вас готова пьеса, делаете вторую. На это и опытному добросовестному профессионалу, ничем другим не занятому, нужно много времени и внимания, иначе толку не будет. Если Вы можете и готовы тратить на переводческий нелегкий труд это время, внимание, силы – хорошо. Советую запомнить и нынешние мои замечания о потерях и отсебятине, кое-что подскажет и мое «Слово» – спасибо на добром слове о нем, оно и впрямь может служить подспорьем тем, кто, как Вы пишете, ищет помощи более опытных людей: как умела, я этим старалась поделиться. Издательство, редактор обычно не могут обстоятельно «возиться с новичками», а советы иного редактора, увы, приносят молодым больше вреда, чем пользы, – случается и такое.

Но – опять но! – за Вашим «заняться всерьез» мне послышалось другое: желание не сочетать, не совмещать два разных дела (что, конечно, очень нелегко), а «переквалифицироваться в переводчики». Решительно и убежденно советую – не надо! Микробиология – живое, интересное дело. Рассчитывать на перевод как на профессию, основное занятие, которое не только насытит душу, но и даст хлеб насущный, – это, простите, наивно. Переводчиков с европейских языков – легион, а планы издательские весьма ограничены и не всегда надежны. Даже «верная» книга нередко откладывается на годы. В поисках заработка человек начинает хвататься за что попало, спешит, халтурит. Даже профессионалы, члены Союза писателей со стажем и серьезным опытом подчас подолгу не получают настоящей работы, перебиваются мелкой поденщиной либо берутся за книги не по душе и не по руке. За 30 с лишним лет я насмотрелась на грустную эту практику, могла бы назвать немало несостоявшихся людей, растраченных дарований – и, напротив, пробивных бездарностей, которые изувечили немало прекрасных книг. Да Вы все это могли понять и из моей книжки.

Письма, подобные Вашему, с переводами стихов или прозы я получаю нередко. Бездарным людям отвечать радости мало, но кривить душой я в этих случаях не могу и не хочу. А Вы, повторяю, человек со слухом и чутьем, но Вам надо еще очень много работать и очень многому научиться. Превыше всего – верности подлиннику, уважению к автору. Настоящий перевод, по слову Корнея Ивановича, высокое искусство, а оно – не устану повторять – требует огромного времени и труда. И только если Вы способны на это, не изменяя основной профессии, не бросая ее, т.е., громко говоря, готовы в каком-то смысле на подвиг ради любимого дела (если и впрямь настолько его любите) – только тогда сумеете сделать что-то хорошее и полезное, не искалечив при этом собственную жизнь. Переводите мало и неторопливо, пусть хотя бы одну книгу – тогда будет по-настоящему хорошо.

И последнее. Думаю, что у Вас больше данных именно к поэтическому переводу, чем к прозе, но – снова повторю – и в поэзии не следует слишком самовольничать.

<...>

Всего Вам доброго.

2/IV-81.

5.

23.06.86

Уважаемая Нора Яковлевна!

Пишет Вам инженер-программист из Одессы Берестецкий Валерий Львович. Большое Вам спасибо за прекрасную книгу – уже несколько лет «Слово живое и мертвое» помогает мне работать над переводами с английского статей и фирменных материалов по вычислительным машинам и программированию (это не основная, но любимая работа). Дело в том, что этой области знаний, как никакой другой, свойственен большой наплыв новых слов и понятий, – в виде калек (а часто и калек) они порой вторгаются в язык совершенно бесцеремонно с «легкой» руки переводчиков, которым лень задуматься над тем, что слово-то пойдет гулять по книгам, а то и по словарям... Я редактирую технические переводы и стараюсь, конечно, избегать «вкусовых» правок – но как все же порой хочется перестроить пусть даже правильную фразу полностью, чтобы она «заиграла» в сухой научной статье! И чтобы поменьше было «амрусских»[101] слов – ведь очень легко, если не хочешь подумать, объяснить в примечании переводчика, что понятия такого, а значит, и соответствующего термина у нас еще нет. Ведь скоро в нашей специальной литературе вообще по-русски разучатся разговаривать. Картина слишком мрачная, и хочется наш язык защитить от этого цунами новых слов, для которых можно и нужно искать русские соответствия.

Это – о моей работе. А теперь прошу Вашего совета. Очень хочу испытать себя в художественном переводе. Читаю разные книжки – «Тетради переводчика», учебники, статьи о мастерах художественного перевода и их работе. Однако мне кажется, что мои действия бессистемны. С чего начать? Существует ли у нас что-то вроде заочной школы? Где этому учат? Помогите мне, пожалуйста.

С уважением,

В.Берестецкий

Уважаемый Валерий Львович!

Простите за опоздание с ответом: Ваше письмо переслали из издательства, когда меня не было в Москве.

Спасибо на добром слове о моем «Слове». Не знаю только, которое у Вас издание, первые два (1972 и 1975) изрядно устарели, а через полгода примерно выйдет 4-е, за эти годы я кое-что исправила и дополнила.

Прекрасно и очень правильно, что Вы в самых «сухих» переводах стараетесь оживить фразу, а для этого ее, конечно же, надо перестраивать, делать естественной, русской. Беда, что этого не понимают не только авторы научных и технических работ, но и многие наши журналисты и прозаики, потому-то я, вслед Корнею Ивановичу и в меру сил моих, и кричу «караул» и призываю воевать с канцеляритом.

Теперь о Вашем желании приобщиться к художественному переводу. При Союзе писателей время от времени возникают так наз. семинары молодых переводчиков, один такой семинар несколько лет назад вели мы с Р.Е.Облонской. Обычно это группы в 7-12 человек, уже имеющих кое-какой опыт. Иногда работают коллективно над сборником рассказов какого-нб автора, обсуждают (часто – весьма придирчиво и сурово!) переводы друг друга. Но это уже не начальная стадия.

Два слова о моем собственном опыте: мой основной язык (еще до войны) был французский, в английском я – самоучка: взяли, как щенка, за шиворот, бросили в воду – барахтайся. Точнее, весной 43 года, еще не зная даже, что have и had – один и тот же глагол в разных видах и посему дважды лазая за этими словами в словарь, – по поручению одной редакции за 2 недели прочла, а потом за 2 месяца перевела книжку в 12 печ.л. Тем временем журнал закрылся, рукопись пролежала у меня в ящике 40 лет. А потом выдалось у меня немного свободного времени, я все это откопала, конечно, порядком почистила, и журнал «Урал» в 6-8-м номерах за 1983 г. напечатал эту добрую и мудрую повесть – «Крысолов» Невила Шюта, того самого, по другой книге которого Ст.Крамер сделал фильм «На последнем берегу».

Это, конечно, не рецепт на все случаи жизни. Раз Вы владеете английским, можно поступить и так (часто советовала это начинающим): возьмите, допустим, небольшой очерк из I тома с.с. Диккенса, либо рассказ Дж.Лондона или Хэмингуэя, переведенный кем-нб из мастеров (Топер, Холмская, Лорие, Дарузес, Калашникова, Волжина, Богословская). Переведите сами – и только доработав до своего «потолка», сравните с прежним переводом, и попробуйте понять, в чем и почему у мастера лучше. А бывает, увы, что-то в тех переводах устарело и покажется Вам хуже – надо и это понять: современная школа перевода (говорю не о буквалистах и не о борзописцах, а о людях одаренных и добросовестных) выросла «на плечах» тех, прежних мастеров, так наз. кашкинцев, они полвека назад открывали америки, для нас уже привычные. Пишу об этом в 4-м изд. «Слова», отрывок оттуда, вероятно, осенью появится в «Дружбе народов»[102].

Если сделаете такую пробу, небольшую, странички 4-6, пришлите мне (но непременно вместе с подлинником) – постараюсь выбрать время, посмотреть и сказать свое мнение. Вообще же переводу учиться заочно – трудно, тут важен непосредственный разговор по каждой мелочи.

Но хочу предупредить Вас еще об одном: переводчиков с английского – великое множество, хотя далеко не все работают по-настоящему профессионально и, увы, совсем немногие – талантливо. Издательские планы забиты на годы и годы вперед. Так что надеяться на появление в печати очень, очень трудно. И трудно доставать новые книги, к-рые заинтересовали бы издательство. При немалом уже стаже и опыте я, например, не имею возможности «достать» книгу или сидеть в читальне и знакомиться с иноязычной периодикой, а перевожу то, что предлагают издательства. Правда, меня притормаживает малая подвижность, все же 8-й десяток и здоровье не то. Но при всех условиях помните, художественный перевод – это большой и нелегкий труд.

Всего Вам доброго.

27/VII-86.

6.

Глубокоуважаемая Нора Яковлевна, здравствуйте!

Спасибо Вам огромное, что вы ответили и на это мое письмо. Понимаю, что отнимаю у вас своими писаниями драгоценное время, и не хочу быть назойливой, но, поверьте, Ваши письма для меня – своего рода глоток свежего воздуха. Понимаете, меня здесь, у нас, очень многие считают фанатичкой, педанткой, просто ненормальной какой-то. Так редко встретишь единомышленника! Вот свежий пример (и очень, кстати, показательный!). Недавно, буквально на днях, помогала делать контрольные по английскому языку студентке-заочнице (филологине! sic!). Зашел разговор о том, что и как лучше переводить, потом, как водится, речь зашла о родном языке. Ну, вот тут-то мне и досталось! Да это бы полбеды, но ведь будущий учитель русского языка не видит разницы между выражениями «непролазный туман» (так написано у автора) и «непроглядный туман», «густой туман»! И это кругом! Не знаю, в какие колокола звонить, в какой набат бить, чтоб люди услыхали и поняли! Спасибо Вам за поддержку. В «ЛГ» напишу обязательно, вот только боюсь, им там сейчас не до языковых проблем – писатели друг с другом отношения выясняют, да и политические известия много места занимают, – но все равно напишу. Соберу весь «букет», прямо в вырезках, чтоб не подумал редактор, что я преувеличиваю, и пошлю. И будь что будет! И еще одно. Нора Яковлевна, можно мне время от времени писать Вам? Отвечать мне вовсе не обязательно, просто я очень не хочу, чтобы эта ниточка между нами оборвалась. Я буду посылать Вам письмо и знать, что Вы его прочтете. Мне этого вполне достаточно.

Ваша

<Нагиба Ирина Вадимовна, Владивосток, январь 1991 г.>

7. Владимиру Винтеру, Донецкая обл., г.Славянск

Уважаемый Владимир Васильевич!

Начну со справки: Гальпериных очень много[103], фамилия настолько распространенная, что в институте и аспирантуре я оказалась однофамилицей моей руководительницы[104], начала печататься в том же журнале. Это было бы ей весьма неприятно, но, на счастье, еще раньше и в другом качестве[105] я уже печаталась под школьной «кличкой» – сокращением, как было распространено в 20-х гг., так оно и пошло: Галь. /.../

Спасибо на добром слове о моем «Слове». Что книжка все же работает, ясно уже из того, что и Вы ею пользуетесь, еще 2-м изданием (1975). Предназначена она отнюдь не только для переводчиков. Знаю, что ею пользуются преподаватели разных вузов, в Ереванском ун-те и еще кое-где большие куски даже размножали (стеклографом, ксероксом и пр.) для студентов. В какой-то мере годится она и журналистам, тем более редакторам, да и школьным учителям – ведь не только о переводе речь.

Вы пишете о рыхлости книги, о недостаточной систематичности. Видите ли, когда издательство (больше 20 лет назад) предложило мне «поделиться опытом», люди там представляли себе примерно так: параграф или главка «Роль глагола в тексте», другая – «Роль причастия и деепричастия», «Значение инверсии», раздел, допустим, «Несовместимые слова» с подразделами – несовместимость по времени (эпохе), по эмоциональной окраске и т.д. и т.п. Я бы померла со скуки – и читатели тоже, если бы нашлись читатели. О том же самом можно сказать иначе – и назвать это иначе, что я и сделала. В послесловии ко всем трем изданиям содержание почти всех глав раскрыто, расшифровано. Дополненное 4-е изд. готовится сейчас, уже прошла верстка. Там, по технич. причинам, бывшее послесловие оказалось в начале книжки – м.б., читателю легче будет разобраться в оглавлении: к чему относятся «свинки», а к чему – «предки Адама».

Новое издание я дополняла не примерами (их у меня за эти годы накопилось несчетное множество, в частности – присылали и присылают читатели). Новый раздел «Поклон мастерам» – о тех, кто начинал новую школу, новую систему художественного перевода. Но, повторяю, этот опыт применим далеко не только к переводу, а вообще к обращению со словом, с русским языком.

/.../

Вы ничего не написали о себе – сколько Вам лет, в какой области работаете (редактор?). Но каждое письмо читателя, которому так или иначе пригодилась моя книжка, мне – добрый подарок. Спасибо. Всего Вам доброго и счастливой работы!

6/XII-86.

8. Нелли Олейник, Молдавия, г.Леово

Дорогая Нелли Ришатовна!

Спасибо за доброе письмо и за приглашение. Принять его не могу, не обижайтесь: мне без пяти минут 77, а я и в более молодом возрасте была не слишком подвижна, несмотря на худобу: собственный «мотор» плохо тянет. Даже к дочери с внуком (они живут на другом конце города, это час езды городским транспортом и даже на такси около того) – сама не выбираюсь, навещает постоянно дочь, верный помощник и тоже профессионал, почти 30 лет – редактор, притом неплохой (мнение многих серьезных авторов, в т.ч. Льва Разгона, чья интереснейшая книга «Непридуманное» сейчас вышла в изд. «Книга», а отрывки Вы, мб, читали в разных журналах).

Т.к. я давно не молода и никогда не была прекрасна (спасибо, позабавили!), я и вправду пережила 30-е годы, хоть и не попала в дальние края сама. Зверство и беззаконие коснулись и родных, и друзей, и сверстников. Книгу Разгона постарайтесь найти и прочесть, авось, попадет в библиотеку.

Очень сочувствую Вам и вашему мужу в главном: горько, если человек не реализовал себя, не воплотил. Тут беда не только в провинции. Вот Вы пишете – м.б., мне одиноко... Нет, после 1-го изд. моего «Слова» я годами переписывалась с несколькими читателями из «глубинки», иных уже нет, появились новые, иногда даже навещают меня, попадая в Москву, почти все – люди не лит. профессий, но читающие, иногда – пишущие, помогаю, чем могу. И есть друзья из бывших моих студенток, в 1944/45 г. я вела семинар по новой зап. лит-ре на редакторском фак-те, мальчики были на фронте, а девочки мои (ныне уже бабушки и почти все пенсионерки) до сих пор мне друзья, одна – Р.Облонская – стала моей ученицей и в переводе, моим соавтором («Убить пересмешника», «Домой возврата нет») – и членом моей семьи, моя дочь с 6-ти лет и до сих пор зовет ее сестрицей. И переписка у меня огромная, не всегда хватает времени сразу ответить. И еще у меня за последние 4 года «завелась» целая театральная труппа молодых друзей – совсем желторотые (только режиссеру сейчас исполняется 34, а начал он это свое прекрасное дело, при подрастающем и сменяющемся составе, больше 8 лет назад). Они не только играют, но своими же силами ведут разные кружки – «студии» разных планов: ритмики, пластики, работы по металлу и дереву, живописи, музыки (одна девушка окончила с отличием муз.училище по классу фортепиано) и пр. и пр. Вокруг них – больше 500 чел. от детей 5-7 лет и примерно до 25, причем есть и детская «труппа» от 7 до 14, играют, напр., «Сказку о попе...» И все это – в дурном, окраинном районе, где «культурных заведений», кроме них, один-единственный кинотеатр! Вот сколько доброго можно сделать при горячем сердце, самоотверженности и энергии. А ведь этим ребятам куда больше мешают (бюрократы, чиновники, инструкции), чем помогают. В меру сил стала помогать им и я, когда побывала у них на поразительной постановке «Маленького принца». Я видела эту сказку на профессиональной сцене, аж в Драм.театре им.Станиславского, не говоря о многих других вариантах, но никто и нигде так интересно, талантливо, глубоко не передал философский смысл сказки – и поставили они ее не иллюстративно, не для детей, а для взрослых!

Это я все к тому, что можно и в трудных условиях, и в глуши найти еще какое-то дело для души (ребята мои живут оч. нелегко, в т.ч. и материально). И еще – что мне не до одиночества. Меня очень тронуло, что Вы об этом подумали, спасибо, но в этом отношении всё в порядке. А самое главное, самое важное – я и сейчас работаю по 8-10 чс. безо всяких выходных, и новое перевожу, и издаются переводы, ждавшие перестройки по 40-30-25-12 лет, готовлю к печати, держу корректуры. Вот такая жизнь, и это лучшая опора во всех несчастьях, лучшее лекарство от всех болезней.

Всего доброго Вам и Вашей семье. И – не унывайте!

18/IV-89.

А еще мне подумалось: вот вы все музыкальны. Соберите с десяток ребятишек разного возраста, друзей Ваших детей, раз в неделю играйте и пойте с ними, приобщайте к музыке. Это ли не доброе дело для души – и для детских душ, для их роста и дружбы?

Разные письма

*******

Опубликовано впервые в сборнике «Нора Галь».

1. Н.И.Немчиновой[106]

Уважаемая Наталья Ивановна!

Мне трудно говорить по телефону – задыхаюсь, поэтому решила Вам написать. Уж очень велико мое недоумение. На днях я узнала, что «Пассажиры на империале»[107] вышли без моего имени, – и, признаться, не могу этого понять.

Не знаю, известно ли Вам, что я не сразу согласилась взять эту редактуру. И согласилась отнюдь не потому, что польстилась на 300 р. за лист (вместо которых я, кстати, получила 250) или вполне официально обещанный перевод отдельной книги (15 лет я почти непрерывно редактирую, да и то не с моего основного языка – французского, а почти сплошь с английского, а уж если перевожу, то только в «упряжках»; но и это обещание тоже пока не исполнено). Согласилась же я прежде всего потому, что мне было интересно поработать над Арагоном и интересно работать с Вами и чему-то научиться.

Если помните, в конце февраля я заболела и хотела отказаться от редактуры. Вы тогда просили и настаивали, чтобы я не отказывалась. И врачи, и близкие возмущались мною, когда я вместо того, чтобы лечь в больницу, полтора месяца работала по десять часов в день. /.../

Я поняла бы, если бы моя работа была Вам бесполезна, если бы Вы не соглашались с моими замечаниями. Но Вы и мне самой и товарищам в издательстве не раз говорили, что довольны моей работой. Тем непонятнее для меня, почему, читая верстку или сверку, Вы согласились с тем, что в выходных данных мое имя даже не упомянуто. /.../ Правда, это в нравах Гослитиздата, – был, напр., случай, когда меня как редактора не оказалось на Х томе Драйзера, для которого, как всем было известно, я поработала немало. Но когда Вы весною настаивали, чтобы я продолжала работать над Арагоном, я по простоте душевной решила, что моя редактура Вас устраивает, что по объему и качеству работы Вы считаете меня действительно редактором этой книги. Должна сказать Вам, что я не взялась бы за эту редактуру, или уж, во всяком случае, заболев, не согласилась бы продолжать, если бы думала, что к моей работе отнесутся с таким обидным неуважением.[108]

10/Х-58.

2. Евгении Таратута

Женюша, милый, я тебе сегодня 1,5 часа не могла дозвониться, а дозвонясь – не застала, поэтому пишу. Не зря меня тревожила песенка Джека, чуяла я подводный камень[109]. Оказывается, мой вариант «Сказал сынок папаше» не годится. Выяснилось, что имя Obadiah соответствует русскому Авдею примерно, а в Ветхом Завете есть книга пророка Авдия. Моя библия отдана на неделю товарищу, сама пока ничего проверить не могу, но комментарий, очевидно, потребуется не по самому пророку. Это самое имя Obadiah, оказывается, нарицательное для квакеров! Таким образом, песенка Джека совсем не безразлична, а несколько «антидядина», что ли[110]. Раскопала все это Раечка по одному своему справочнику, можешь у нее переспросить, если что, – и вот насчет квакеров что-то сказать. А я – ломаю голову над песенкой: Старому квакеру сказал молодой?! Ничего непонятно. А как еще? Квакер квакеру сказал (вроде – ворон к ворону летит[111]) – пропадает возраст. В общем, буду думать[112]. А телефона все нет, к Б.С. я так и не решаюсь пойти, и меня за это топчут ногами... – Черкни словечко, если что, – ладно? Будь здорова, целую.

21/III-62

Женюша, милый друг, так мы и не встретились[113]. Как-то тебе в Комарове? У нас хоть выдались недели две теплых, а сейчас, надо думать, льет и в К<омаро>ве и в Л<енин>гр<аде> одинаково. И мы бегаем под дождем и смотрим кусочки Питера (я продолжаю знакомство с ним, начатое и прерванное 21/VI 41![114]). 14го уезжаем в М<оск>ву. Отдохнуть нам так и не удалось, все время работали, но хоть воздухом подышали. Надеюсь, что ты с дочкой проведешь свой срок приятнее и отдохновеннее. Верстку Войнич я успела посмотреть еще и с Высоцкой[115] перед самым отъездом, сверку мне не прислали – да там все было довольно чисто. Надеюсь, скоро уже наше детище выйдет.

Будет время и охота – черкни два слова мне в М<оск>ву, буду рада узнать, как ты. А нет – позвони, когда вернешься, Д8-08-11, – я уже отелефонилась.

Жму руку, будьте с дочкой здоровы. От Раечки привет.

Твоя Нора

11 авг. 62

Женюша, милый друг! Совершенно случайно среди рабочего дня включила радио – и услышала твое имя: сегодня с 16.15 до 16.50 рассказывали ребятам, как ты отыскивала связи Войнич со Степняком и пр., называется это, кажется, «По следам Овода» (начала я не слышала). Очень пафосно, с музыкой, со слезами в голосе артистки, читающей последнее письмо к Джемме. Но – с ходом мысли и поиска, что уже всерьез хорошо. Продолжение, видимо, в это же время через неделю, т.е. в среду 3 марта. Вот и пишу тебе сразу, на всякий случай. Знаешь ли об этих передачах? – Как тебе отдыхается и как работается? Великое это благо – вырваться из московской сутолоки! /.../ Я тоже света не вижу, гоню вовсю. Уже есть сигнал «Пересмешника» в Роман-газете, выглядит вполне прилично. К твоему возвращению, дб, будет и тираж, так что получишь вполне забавное изображение Х.Ли на обложке цвета юного цыпленка! – Будь здорова, милый! Рада буду, если напишешь, как и что.

Обнимаю.

Нора

Сделай милость, почитай кн. Марселя Мижо «Сент-Экзюпери», Мол.гв<ардия>, пер. Велле![116]

26/II-64

Женюша, по твоей открытке, даже по почерку вижу, что эта окаянная погода тебя замучила тоже. Уж до того жаркое лето, дышать нечем, – и сыро. Все-таки мы досидим в П<еределки>не до 23 авг<уста> – и рады, в городе совсем тяжко и ни минуты покоя. Часто ездим – и по своим делам, и к Фр.[117] Ей уже очень худо. Настроение у нас соответственное. Работаем довольно много и скрипим зубами: плохая книга и перевод не ахти, редактировать и нудно, и долго. Здесь несколько развлекают приходы Корн<ея> Ив<ановича>, это всегда интересно, да слышали Новеллу Матв<ееву>. Моя дщерь за городом, на работе бывает редко, мне почти не звонит, но я твою открытку ей оставила на Аэропортовской и, думаю, она тебе напишет по этому адресу. Я почти уверена, что все с книгой[118] будет хорошо. Эдде-то понравится наверняка, она знает и любит твою манеру, а к их плану и профилю тоже вроде подойдет, т.ч. авось и начальство не запорет. – Мы с Р. подарили К<орнею> Ив<анови>чу Пересмешника, он очень хвалит, что, в общем-то, приятно. Поглядели амер<иканский> фильм – довольно средне, хоть и Грегори Пек. Правда, девчонка – поразительная и играет великолепно. А больше я ни в кино, никуда – и сил нет, и не до того. – Будь здорова, дружок, поправляйся непременно! Рада буду всякой новой весточке.

Целую тебя. От Раечки сердечный привет.

Твоя Нора.

2/VIII-65

Женюша, дорогая, за несколько дней пишу тебе второй раз – вот что, оказывается, я тебя старше на целых три недели! А я-то еще с Лесной школы[119] привыкла к тебе относиться почтительно, как к старшей и мудрейшей! Но никакие открытия ничего не меняют, когда у людей этакий «стаж» самых добрых и дружеских отношений – четыре пятых нашей с тобой жизни. Вот какая арифметика. Поздравляю тебя, дружок, желаю тебе всего самого хорошего и тоже от души горжусь тобой, твоей великолепной энергией, твоими открытиями.

Счастливой работы, здоровья, успехов и радостей!

Целую тебя.

Твоя Нора

Май 1972

3. В редакцию газеты «Известия»

Уважаемые товарищи!

Вам пишет читатель, который любит нашу фантастику и следит за нею. Совсем не уверена, что Вы дадите мне возможность печатно ответить на опубликованную Вами 18/1-66 г. статью Вл.Немцова «Для кого пишут фантасты?», но не написать не могу. Статья эта глубоко меня возмутила.

Критику может нравиться или не нравиться та или иная книга, манера и стиль того или иного автора – это дело вкуса. Не надо только писать прямую и очевидную неправду, не надо передергивать.

О повести бр.Стругацких «Трудно быть богом» в статье читаю: «... некоторые действующие лица объясняются на таком фантастическом жаргоне: „Выстребаны обстряхнутся и дутой чернушенькой объятно хлюпнут по маргазам... Марко бы тукнуть по пестрякам“». Выдернув из контекста эту цитату, критик иронически добавляет: «Да, современным стилягам впору переучиваться».

Но ведь у Стругацких в том и соль, что два бандита – один от уголовщины, другой от политики – нарочно совещаются о тайной операции на воровском жаргоне, чтобы их не поняли, если подслушают! Это совершенно ясно. Привести и прокомментировать эту цитату с таким расчетом, чтобы человек, который повести не читал, вообразил, будто ее герои вообще разговаривают на таком тарабарском языке, – прямая передержка! И причем тут стиляги? Так можно слова и мысли любого мерзавца и негодяя из любой книги приписать самому автору! Малопочтенный метод критики.

Этой повести Стругацких Вл.Немцов выносит суровый приговор: она, мол, «скорее может дезориентировать нашу молодежь, чем помочь ей в понимании законов общественного развития». Почему? А потому, что сотрудники земного института экспериментальной истории, присутствуя при рождении фашизма на далекой планете с феодальным строем, «видят пытки, изуверства фанатиков, ... но во имя чистоты эксперимента (подчеркнуто мною, – Н.Г.) не могут вмешиваться в ход истории, хотя и располагают для этого необходимыми средствами».

Но ведь в повести речь не о бесстрастном стремлении к «чистоте эксперимента» – речь о невозможности экспортировать революцию! Об этом, как известно, говорил Ленин! Неужели этого не понимает Немцов? /.../ Стругацкие пытаются осмыслить вопрос разносторонне, философски. Зачем же упрощать и подтасовывать? В повести перед нами не бессердечные наблюдатели, радеющие о «чистоте эксперимента», а трагедия людей думающих и действующих, но понимающих, что историю творит не одна наша добрая воля, что кроме вмешательства извне тут важны глубокие объективные условия, которые меняются не смаху, а в результате долгих и сложных процессов.

И смысл повести «Далекая радуга» вовсе не исчерпывается простой истиной, что в час опасности первыми надо спасать детей. Здесь тоже Вл.Немцов странным образом чего-то не понял, что-то упростил; речь идет и о развитии мысли, о путях науки, о будущих (думается, вполне реальных) ее противоречиях, о человеческой ответственности.

Так же упрощенно и искаженно выглядит у критика повесть А.Громовой «В круге света». Писательница якобы сводит священную борьбу героев французского Сопротивления к подвигу «супермена», «привносит телепатические бредни» в эту борьбу и «превращает их в оружие победы», – и это кощунство.

Думаю, читатели не так поймут А.Громову. У нее каждый патриот – участник Сопротивления, каждый узник концлагеря отдает борьбе все силы и способности, в том числе и фантастические. И почему Вл.Немцов так возмущен «телепатическими бреднями»? Разве установлены нормы: такие-то фантастические допущения законны, такие-то – запретны? Вряд ли Немцов возмущался бы, если бы герой поставил на службу борьбе какое-нибудь фантастическое изобретение в области техники. И ни то, ни другое никак не унижает подвиг героев Сопротивления.

Странно в статье о фантастике (да еще написанной фантастом!) читать снисходительные слова: «Можно примириться с тем, что авторы рассказывают о событиях, отодвинутых на сотни и даже тысячи лет вперед. И пусть происходят они не на грешной нашей планете, а в другой Галактике...» Но с этим как будто успешно «мирится» и Уэллс, и вообще вся фантастика от самого своего рождения.

Критик восклицает: «Герои должны быть понятны читателю, чтобы он мог их полюбить... Но за что их можно полюбить?» После этих слов ждешь доказательств, чем же плохи эти герои, но нет, критик не утруждает себя доказательствами. Можно ли назвать такие обвинения критикой?

Да, не повезло братьям Стругацким. Критик одобряет из всего их творчества лишь две ранние повести, в том числе самую первую, самую слабую, еще близкую к трафаретам «Страну багровых туч». А между тем как раз в продолжающих ее «Стажерах», в «Возвращении», в раскритикованной Вл.Немцовым «Далекой Радуге» герои своеобразны, самобытны, их запоминаешь и любишь.

Увы, в фантастике еще очень часто действуют люди-схемы. Даже пионер нашей современной фантастики И.А.Ефремов, которому великое спасибо за его «Туманность Андромеды», который думает интересно и глубоко, ставит разнообразные философские и научные проблемы, – даже он грешит схематичностью в описании героев, и не всегда вспомнишь, чем же внутренне отличается «рыжекудрый астронавигатор» от какой-нибудь другой красавицы-героини.

А братья Стругацкие, как и положено художникам, мыслят в образах. И образы людей Завтрашнего дня – то довольно близкого, то очень отдаленного – у них живые, не однолинейные. Их Быков – не только рыж и мрачен, Крутиков не только толст и добродушен, Юра Бородин – не просто наивный мальчишка. Все они, и Юрковский с Жилиным, и Горбовский с Вилькенштейном из «Возвращения» и «Далекой Радуги», и молодые ученые в «Стажерах», подчас выступающие всего на нескольких страницах, – это люди с характером, их друг с другом не спутаешь. По логике своих характеров они ведут себя на работе, на отдыхе и в час опасности, с друзьями и с врагами. Авторы не декларируют, а достоверно показывают истинную силу этих людей, отвагу и самоотверженность без «железобетонности», внутреннюю чистоту и доброту без слащавости, органическую, а не показную честность и принципиальность без громких слов, поэзию их труда, их живые, человечные взаимоотношения, их неизменный юмор.

Стало модой ругать Стругацких за слишком вольную, грубоватую речь героев, вот и Вл.Немцов не удержался – помянул «стиляг». Но насколько лучше, живей, богаче язык Стругацких – и авторская речь и речь героев, – чем канцелярит, царящий, к сожалению, во многих и многих фантастических (и не только фантастических!) книгах, где нет числа сухим, казенным оборотам, отглагольным существительным, «фактам», «ситуациям», «моментам» и прочей словесной трухе, вовсе неуместной в художественной литературе.

Мое письмо, конечно, далеко не исчерпывает всего, что можно было бы сказать о статье Вл.Немцова и о том, для кого, что и как пишут фантасты. Но, повторяю, промолчать не могу. Странно видеть, с какой легкостью и недоброжелательностью человек одним росчерком критической дубинки уничтожает талантливую и интересную работу сразу нескольких авторов. Вдвойне странны его приемы. Всякий, кто сам читал так бездоказательно и недобросовестно осужденные им книги, сразу обнаруживает неправду. Не может быть веры такой критике.

И хотя Вы отвели этой статье почетное место, хочется думать, что мнение Вл.Немцова – это еще не мнение газеты.

С уважением –

20/I-66.

4. А.П.Жебрюнасу

Уважаемый Арунас Прано!

Из газет и «Московской кинонедели» узнала, что Вы ставите фильм «Маленький принц». Сказка эта мне очень дорога, в нее вложен, как говорится, большой кусок души. Знаю, что ее читают и любят, что разные люди стараются воплотить ее каждый средствами своего искусства. Слышала чтение Якова Смоленского, видела несколько лет назад спектакль Румынского кукольного театра, мечтала о том, чтобы кто-нибудь сделал хороший мультфильм (что-то вроде «Заколдованного мальчика», давно уже поставленного по сказке С.Лагерлеф). Со страхом думаю об опере, которую то ли пишет, то ли написал Л.Книппер для Одесского театра. По слухам, и балет тоже готовится...[120]

Конечно, при возможностях кино сказку С-Э можно оживить на экране несравнимо лучше и вернее, чем на оперной сцене. Но и это очень нелегко. Ведь всегда при переходе из области одного искусства в область другого что-то теряется. А насколько сложна эта философская и лирическая сказка, как в ней сплелись все струи творчества С-Э, это я особенно ясно поняла, когда переводила главную его книгу – «Планету людей», в которой уже заложен весь «Маленький принц» (его я переводила раньше).

И, конечно, трудная задача – маленький актер. Но я видела «Девочку и эхо»[121] – это, несомненно, плод умной и тонкой работы с детьми. И рожица у мальчугана, судя по снимку в «Мос.кинонеделе», славная. Так что, думаю, картина может получиться очень хорошая – и от души желаю Вам удачи!

И еще одно. Знаю, в кино своя специфика и не всегда принято прислушиваться даже к слову автора-литератора, не говоря уже о переводчике. И все же решила Вам написать, потому что одно место сообщения «Кинонедели» меня, признаться, пугает. Там приведены такие Ваши слова:

«Мне кажется, что самое главное в фильме – изобразительное решение. Зритель должен поверить, что ПЕСОК ПУСТЫНЬ УЖАСЕН».

Очевидно, у Вас тут песок и пустыня – не буквальность, а обобщение, аллегория. Но и для С-Э пустыня – не просто песок. И однако он всегда любил пустыню и любовался ею – хорошо знаю это и как переводчик, и как человек, прочитавший «Планету людей» еще в 1939 году и тогда же о ней писавший.

Вспомните XXIV главу сказки. Двое идут на поиски воды, садятся отдохнуть, глядят на волнистый песок, освещенный луной, и Принц говорит, что пустыня – красивая. А летчик, хоть ему в этот час грозит смерть от жажды, подтверждает: «Мне всегда нравилось в пустыне. Сидишь на песчаной дюне. Ничего не видно. Ничего не слышно. И все же в тишине что-то светится...[122]

– Знаешь, отчего хороша пустыня? – сказал он. – Где-то в ней скрываются родники...

Я был поражен, вдруг я понял, что означает таинственный свет, исходящий от песков...»

И немного дальше: «На рассвете песок становится золотой, как мед». И в эпилоге: «Это, по-моему, самое красивое и самое печальное место на свете... Всмотритесь внимательней, чтобы непременно узнать это место, если когда-нибудь вы попадете в Африку, в пустыню. Если вам случится тут проезжать, заклинаю вас, не спешите, помедлите немного под этой звездой...»

Не любя и не любуясь – так не скажешь! И конечно же это тоже не просто, буквально – песок, тут большой подтекст, для С-Э очень важный.

Вероятно, у Вас есть однотомник 1964 г. Помните «Планету людей»? Конец 3-й главки IV части: пустынное плоскогорье, где от сотворения мира не ступала нога человека, – точно разостланная под звездами скатерть, на которую, как яблоки с яблони, падает звездная пыль... страшновато – но как прекрасно, с каким восторгом говорит об этом Сент-Экс! И в следующей главке – пробуждение на гребне дюны, лицом к лицу с «водоемом звездного неба»: «беззащитный среди песков и звезд», он все равно любит «свою Сахару», ибо она-то и учит его находить скрытые родники любви, человечности, поэзии.

Да, бывает и страшно, и одиноко – «И всё же мы любили пустыню,» – говорит С-Э (стр.219). «Под луной песок совсем розовый. Мы лишены очень многого, а все-таки песок розовый!» (стр.223). Даже ее грозное огненное дыхание пробуждает в нем не только чувство опасности, но и восторг (стр.225). И часть VII «Планеты» – «В сердце пустыни» – поистине написана влюбленным. «Я очень любил Сахару,» – повторяет он. Грозит смерть от голода, холода, жажды, – а он все равно влюблен в этот песок, то розовый, то золотой, все равно любуется следами маленького фенека – того самого Лиса, который потом, в сказке, попросит Маленького принца: «Приручи меня!» (стр.259).

Да, тут, в сердце пустыни, «миражи очень реальны и вместе с тем удивительны», как говорите Вы в своем интервью. В конце VIII части «Планеты» совсем близко, глаза в глаза рассказчику заглядывает смерть. И все же в этих гиблых песках «что-то светится»: ощущение потаенных родников, которые открылись человеку, летчику и поэту С-Э. Этим ощущением пронизаны даже самые суровые страницы «Планеты людей». Без него нет и сказки.

Наперекор всему он любит пустыню, ибо эти безмолвные таинственные пески вызывают к жизни все лучшее, все высокое в человеке – мужество, самоотверженность, верность, доброту.

Вот почему я не могла Вам не написать – уж простите за длинные цитаты и пояснения! Я боюсь, как бы в фильме ужас пустыни не заслонил, не пересилил притягательность, красоту, поэзию, весь сокровенный смысл песков, освещенных тайными родниками. Ведь тогда важная мысль хорошего человека и хорошего писателя исказится, утрачено будет очень важное ощущение, наполняющее и сказку, и повесть, из которой эта сказка органически выросла.

Прошу Вас, подумайте об этом.

Если могу быть Вам чем-либо полезна при Вашей работе над «Маленьким принцем», я к Вашим услугам.

Еще раз – всего Вам доброго, от души желаю радостной работы и большого успеха!

16/VIII-66.

5. Г-же Коньо[123]

Chere Madame,

наконец-то я могу послать Вам свою книжку[124]. Не удивляйтесь, что воспоминания о С-Э даны довольно коротко и отрывочно: я составляла эту книгу по просьбе редакции, которая выпускает книги для юных читателей (14-17 лет). Естественно, какие-то более сложные стороны творчества и философии С-Э таким подросткам не были бы понятны. Я старалась подобрать материалы, доступные этому возрасту, чтобы наша молодежь еще больше полюбила прекрасного человека и писателя, очень популярного в нашей стране.

Пользуюсь случаем поблагодарить Вас за помощь, многие воспоминания взяла я из книжки, которую Вы так любезно мне когда-то прислали.

Простите, что не успела вовремя поблагодарить Вас за письмо и газетную вырезку. Мне интересно было узнать мнение французского критика о научной фантастике. Я этот жанр люблю, переводила рассказы английских и американских фантастов (R.Bradbury, T.Sturgeon и других), перевела роман Кл.Саймака «All Flesh is Grass». К сожалению, меньше знаю фантастику французскую. Может быть, Вам попадутся в газете не только рецензии, а и небольшие фантастические рассказы, которые стоило бы перевести на русский язык? Я была бы Вам очень благодарна.

И еще одна тема занимает меня – новеллы о жизни людей искусства, о судьбе художника, музыканта и т.п., именно belles-lettres, а не интервью, не критические заметки или сенсационные сообщения. Когда-то я защищала диссертацию о творческом пути Артюра Рембо. А теперь с особенным удовольствием перевожу повести и рассказы, так или иначе связанные с темой искусства и художника. Очень люблю переводить короткие рассказы. Но недавно с увлечением работала над романом Franзois Nourricier «Le maitre de la Maison» – знакома ли Вам эта книга? Мой перевод будет напечатан, вероятно, летом.

Сейчас работаю не очень много, не совсем еще оправилась после болезни.

Желаю крепкого здоровья и всего самого хорошего Вам и Вашему мужу.

Искренне Ваша

Н.Г.

12/II-71

6. Мэри Беккер[125]

Дорогая Мэри Иосифовна!

Спасибо и Вам за все добрые слова. И за неожиданную для меня память о Фасте[126]! Сколько я на ту книжку положила сил! /.../ И зря...

По скверному своему характеру хочу еще немного с Вами поспорить. Вы пишете, что и в тексте Фолкнера иностранные слова зачастую выделяются своей неуместностью. Но ведь для него-то они не иностранные, а просто странные! И, мне кажется, странность надо передать как-то иначе. А иностранное слово наш читатель воспринимает совсем не так, как читатель подлинника, – не как странное, а почти всегда как газетное, канцелярское, окраска не та.

Многие со мной об этом спорят, напр<имер>, Мария Федоровна[127], кажется, считает, что нелюбовь к ин<остранным> словам у меня просто «пунктик». В письме вышло бы длинно, поэтому, рискуя выглядеть совершенной нахалкой, посылаю Вам свою книжку[128]. Там в главках «А если без них?» и «Куда же идет язык?» я пытаюсь отстоять свои по этому поводу мысли. Быть может, что-то хоть отчасти Вас убедит.

Простите за нескромность. И всего Вам самого хорошего!

Ваша Н.Галь.

26/V-76.

7. Дмитрию Кузьмину[129]

Митюшка!

Делаю перерыв в работе, чтобы написать тебе это письмишко. Вот что я сейчас слышала по радио.

Начиная с 30-х гг. ХХ века астрономы обнаружили уже штук 20 астероидов, которые частично обращаются внутри земной орбиты (их орбита, очевидно, сильно вытянута и скорость очень велика). Недавно открыт новый такой астероид, каменная глыба около километра в поперечнике, назвали его «Хелли». Сейчас он уже удаляется от Земли и вернется через 20 лет, в 1996 году. Возникла идея тогда высадить на этом астероиде (надо думать, не надолго, а все же!) космонавта, который, думаю, может узнать таким образом немало интересного. Представляешь, вдруг это осколок планеты с другого края Галактики со следами какой-нибудь цивилизации? Это, конечно, мыслишка фантастическая и вовсе не научная, но все равно, по-моему, поглядеть на астероид интересно, даже если на нем и не окажется, допустим, саркофага с инопланетным фараоном.

Так вот, чем бы ты в будущем ни занялся, станешь инженером, географом или кем-нибудь еще, поинтересуйся, пожалуйста, что там узнают про этот астероид, ладно? Хотя бы потому, что твоей бабушке сейчас это очень любопытно, а она этого узнать не сможет. (А вдруг это и есть планетка Маленького принца?) Мне и еще кое-что любопытно было бы узнать, хотя бы косвенно, увидеть твоими глазами и услышать твоими ушами, мама Эдда тебе сможет об этом рассказать. К примеру: на какие планеты мы полетим, какие примем сигналы из космоса, с какими «братьями по разуму» свяжемся? Сама я, к сожалению, могу в этом участвовать только когда перевожу научную фантастику...

Поинтересуйся, ладно?

Твоя бабушка Норушка

7 сент. 76.

8. Константину Рудницкому[130]

Дорогой Костя!

Вашего «Мейерхольда» прочла взахлеб, забросив все свои дела. Сразу кинулась звонить Вам, чтобы поблагодарить, – так здорово, умно, интересно! И – великая редкость! – такой живой, отличный язык, а я ведь по этой части зловредная старая придира. Истинное наслаждение получила, хотелось тут же об этом сказать. Но уже 3-й день к телефону ни утром, ни вечером никто не подходит, наверно, Вы с Танечкой[131] в отъезде. Вот и пишу, чтобы Вы, возвратясь, застали записку.

Еще раз – огромное спасибо.

Нора

30/X-81.

По вредности характера все-таки прибавлю: когда будет переиздание (от души надеюсь и желаю!), уберите десяток сухих «ситуаций» и полдюжины «фактов» – и тогда, ей-богу, даже мне уж вовсе не к чему будет прицепиться по части языка и стиля.

Простите за почерк, совсем разболелась больная рука.

Обнимаю Вас и Танечку.

Н.

9. Суламифи Митиной[132]

Получила Вашу открытку, Мифа, спасибо за память и внимание. Очень жалею, что нет у меня англ<ийского> текста, книжку, выпущенную «Прогрессом»[133], надо было добыть, но вовремя не знала, а сейчас некого просить. А по существу, думаю, ничего менять не надо: насколько помню, у Сэл<инджера> все-таки именно эти самые зори[134], а что их не бывает на кораблях – так ведь все адмиральство Бу-Бу условно, рассчитано на 4-х-летнего («Проверка стермафоров»!). – Наверно, Вам будет любопытно вот что: Арх<ангель>ская[135] оч<ень> дотошно прочла оба мои рассказа с подлинником – и столько начеркала карандашом, что я сперва ахнула. А оказалось, оч<ень> много верного и дельного в ее замечаниях. Варианты ее я принимала редко, но почти везде, где она споткнулась, править было надо. У нее есть глаз и чутье, это раз. Ну, а второе – переводила-то я 21 год назад, за время пути собачка могла подрасти! – То, чего я не поняла или не заметила тогда и 20 лет не пересматривала, сейчас изрядно перелопатила именно благодаря стороннему, как ни говорите, тоже за десятки лет наметанному взгляду – и от души ее поблагодарила. Такие вот дела. – Лежу больная, пишу наспех, не взыщите. Будьте здоровы, всего Вам доброго.

Н.Галь

30/VI-82.

10. Екатерине Еланской

Дорогая Екатерина Ильинична!

Хоть я в первые годы постановки в театре им. Станиславского и подарила артистам более позднее, исправленное издание «Маленького принца», даже в новой труппе заучен, к моему большому огорчению, самый ранний текст – 1960 года, – да притом с некоторыми ошибками, наверно, так перепечатали для каждого.

Очень прошу, мб, теперь молодые актеры запомнят:

Удав проглатывает свою жертву целиком, не жуя ... и спит полгода, пока не переварит пищу (еще В.Бочкарев произносил эту несчастную пищу дважды, что совсем ни к чему!)

В рассказе об открытии астероида и турецком астрономе – не турецкий султан, а правитель Турции! (Кемаль Ататюрк не был султаном, в 1959 году я не знала, что эта история с европейским платьем подлинная!)

В тексте по гл.7 четырежды: летчик исправляет в самолете не болт, а гайку, заело гайку![136]

В гл.21 (разговор с Лисом о том, что значит приручать) – не была, а есть одна роза (она и теперь есть, он хочет к ней вернуться, ее защищать).

Может быть, не слишком трудно это «переучить» и убрать ошибки? Хорошо бы!

4/VI-84.

11. Нине Исаченко[137]

Дорогая Нина!

Насколько я знаю, кроме отрывка, кот<орый> я перевела для книги «Планета людей» издания 1970 (Мол.гвардия), из книги Элен Фроман, изданной под псевдонимом Пьер Шеврие, на русском яз<ыке> ничего больше не появлялось. Французской книги у меня нет, времени прошло много, но, если помните, отрывок – не самый интересный среди воспоминаний, включенных в тот мой сборник. И это не случайно.

Должна Вас огорчить: замысел Ваш решительно не по душе ни мне, ни моей дочери и Р.Е.Облонской, которые ведь тоже достаточно знают Сент-Экса и о нем. Боюсь, Вас повлекло примерно в сторону «Милого лжеца»[138], но ведь тут совсем другой случай! Дуэт «С/Э и Элен», вообще С/Э и женщина – это самое обедненное, самое скудное, что можно сказать и чем показать этого человека.

Сент-Экс – деятель и мыслитель, летчик, исследователь, сказочник, философ и – с большой буквы – Друг. Перечитайте ту зеленую молодогвардейскую книжку /.../. Там страшно мало поместили из того даже, что я перевела, а прочитала я тогда в сотни раз больше. Но и в напечатанной малости насколько богаче, разносторонней воспоминания друзей и соратников, чем все, что можно сказать об Элен. Да, она тоже была прежде всего другом С/Э, если угодно, душеприказчицей – больше, чем Консуэло[139]. Но не сравнить ее роли в его жизни с ролью друзей – многих, ибо он был человек для многих и среди многих. /.../

Конечно, любая постановка может «одеревенеть», как Вы очень точно выразились. И прекрасно, если Вы сумеете найти что-то новое, свежее. Может быть, даже выручит и какая-то другая исполнительница, хотя, думаю, совсем не в том суть, что Ваша – слишком «бытовая». С/Экс, при всей сказочности, и в том, что написал, и в том, как жил, очень земной, потому и человечен и всем нам близок. А в отношении к женщине и к любви – очень сдержан, не дай боже, если Вас сбили с толку пошлости, включенные переводчиком Велле в книгу Мижо (ЖЗЛ): у самого Мижо многого нет, Велле его «обогатил» черт знает чем, мещанской болтовней Ксении Куприной. Но и этакая романтика в духе Ленского тут ни к чему. Нет, я не подозреваю Вас в смертных грехах, Ниночка, не серчайте, но я и у французов встречала иногда «закидоны» в отношении к С/Эксу, я ведь перечитала много всего, и крайности, искажающие простой, добрый и тем более великий облик удивительного этого человека, меня злили. А ему присуща была та неслыханная простота, о которой писал Пастернак – сам бесконечно, неслыханно простой в своей глубине, многогранности и ненадуманной сложности.

Многовато и многословно пишу – поздний вечер, устала, много и трудно работаю все время. Очень надеюсь, что Вы все-таки поймете и не отмахнетесь, хотя и порядком разочарует Вас это письмо. А за поздравления и добрые пожелания мне и моим – спасибо. Праздновать я ничего не праздную[140], не успеваю и не привыкла, все красные дни календаря у меня – рабочие. /.../

Будьте здоровы и благополучны, пишите.

8/III-87.

12. Николаю Яценко[141]

Дорогой Николай Ильич!

/.../

Выписать какие-то слова С/Экса, вошедшие уже в наш, как говорится, «культминимум», – мысль хорошая. А вот сумею ли Вам толком помочь, пока не понимаю.

И меня и Ваксмахера много раз спрашивали, откуда слова о роскоши человеческого общения? Их цитируют на каждом шагу, мне из бюро вырезок за год прислали несколько десятков газетных и журнальных цитат, к месту и не к месту, со всех концов страны. Я смотрела схожие места в «Планете», в «Земле людей» (пер.Велле) – и ни разу не догадалась, в чем секрет. У Велле чуть иначе, у меня совсем по-другому. В главе «Товарищи», после отбивки в отрывке «Таковы уроки, которые преподали нам Мермоз...» сказано: «... ничего нет в мире драгоценнее уз, соединяющих человека с человеком»[142].

Возможно, где-нб в другом месте (мб, в книге Мижо) Велле привел эти слова именно с роскошью, а в издании «Земли» у него ценность[143]. Это очень буквально, мой пер<евод> многие, дб, сочтут слишком вольным – французское слово здесь не общение, а отношения, я же поставила вместо relations другое, десятки раз повторяющееся у С/Э слово узы – liens. Боюсь, Вам тоже это покажется вольностью, но поверьте мне, профессионалу и отчасти теоретику, – в худож<ественном> переводе это не только допустимо, но порой необходимо, чтобы по-русски фраза воспринималась и звучала поэтичнее и эмоциональнее, чем буквальное повторение фразы чужого языка (на котором она сильнее и поэтичней, чем «перепертая» на наш).

Но оборот с «роскошью» уже вошел так прочно, что я сама сперва искала его где угодно – только не у себя в «Планете».

И еще одно: С/Э многие свои мысли повторял в разных местах – книгах, очерках, письмах, – чуть меняя слова. Возможно, где-то и эта «роскошь» есть в немного другом виде.

Второе место, о кот<ором> Вы спросили, «Быть человеком – это и значит взять на себя ответственность» – я нашла в конце гл.XXIV «Военного летчика» (пер. Тетеревниковой). По смыслу верно, даже не очень буквально: Т<етеревнико>ва догадалась вставить слово человеком, у С/Э просто быть (существовать, жить), но смысл – именно человеком быть, жить достойно человека.

Опять-таки та же мысль у С/Э повторяется на все лады. В сказке – известные слова Лиса: ты навсегда в ответе за всех, кого приручил. В «Планете» – формально в применении к Гийоме, в конце главы «Товарищи», а на самом деле вообще о величии человека: «Его величие – в сознании ответственности... Он в ответе за все новое, что создается там, внизу, у живых, он должен участвовать в созидании. Он в ответе за судьбы человечества – ведь они зависят и от его труда.»

И весь следующий абзац, там у меня так:

«Быть человеком – это и значит чувствовать, что ты за все в ответе. Сгорать от стыда за нищету, хоть она как будто существует и не по твоей вине. Гордиться победой, которую одержали товарищи. И знать, что, укладывая камень, помогаешь строить мир.»

/.../

Слова Лиса, к<ото>рые я уже привела, и еще – «Зорко одно лишь сердце, самого главного глазами не увидишь», пожалуй, цитируются реже, чем «роскошь...», но тоже полюбились и взрослым и детям. Мб, и они сгодятся хотя бы для буклета.

Пока, простите, «закругляюсь» – отрывают.

Всего Вам доброго!

19/III-87.

13. Евгению Леонову

Глубокоуважаемый Евгений Павлович!

Друзья показали мне (к сожалению, с запозданием) майский номер журнала «Театр», где Вы в письме к сыну говорите о «Крысолове» Невила Шюта[144]. Никакими словами не передать, как я Вам благодарна и тронута. Волнение читателя до слез над книгой, желание большого артиста воплотить на экране образ ее героя – не представляю награды выше.

«Крысолов» – очень дорогая мне работа, самый первый мой перевод: в дни войны, весной 43-го, я на этой книге училась английскому, вовсе еще не думая стать переводчиком. Книга тогда меня потрясла. А потом случилось так, что почти сорок лет рукопись лежала в ящике. Только летом 82-го в Переделкине я ее пересмотрела и поправила, показывала товарищам, и через год ее напечатал «Урал».

К сожалению, с тех пор мой странник приюта не находил, отдельная книга выйдет разве что года через полтора-два в «Молодой гвардии». В мои 75 этого надо еще дождаться... Но у меня есть переплетенные вместе страницы «Урала» (кстати, исправленные: в журнале были огрехи и опечатки). Если журнала у Вас нет и такая самодельная книжка доставит Вам хоть малую толику удовольствия, я с радостью Вам ее пришлю.

А какое было бы счастье, если бы по этой доброй и мудрой книге в самом деле сняли фильм! Уж наверно он нашел бы душевный отклик и у детей и у взрослых.

Еще раз великое Вам спасибо!

С уважением –

10/VII-87.

14. Валентину Лукьянину[145]

Дорогой Валентин Петрович!

На днях мне дали 3-й номер «Урала» – на один день. Скажу честно, издательская перестройка заставляет меня в мои 77 работать по 10 часов в сутки безо всяких выходных (к новым переводам прибавляются подготовка к печати и корректуры таких, что ждали своей очереди многие годы и даже десятки лет), не успеваю читать самое необходимое, лежат горы «Огоньков», «новых миров» и пр. Но этот Ваш 3-й номер прочла почти насквозь, даже конец «Дела Тулаева»[146], не видя начала!

Все значительно, все интересно. /.../ Потрясающие записки Чусовитиной. Одна мелочь тут огорчила, хотя очень понимаю, что память могла изменить старой, столько пережившей женщине: Елена Владимировна Бонч-Бруевич пострадала не как «жена военного», она была женой печально знаменитого РАППовского вождя Леопольда Авербаха, который немало дров наломал в литературе и немало зла натворил, а потом и сам сгинул. К счастью, знаю, она выжила и вернулась тогда.

Я все равно Вам о своих впечатлениях написала бы, но нынче прибавился еще повод. Хотя портфель журнала наверняка полон, в том числе и сходными материалами, возможно, вас заинтересует следующее.

Коротким, очень убедительным письмом академик Раушенбах и хорошо Вам, конечно, известный Марк Галлай рекомендуют рукопись уже покойного Александра Борина. Это был разносторонне одаренный человек, крупный авиаконструктор, работал в ЦАГИ, при Антонове, над знаменитыми АНТ. Работал в «шарашке» (знакомо по Солженицыну!). Арестован был с группой молодежи буквально ни за что (писали и читали хорошие стихи!). Высшую меру ему и части его друзей (не всем) заменили по известной 58-й со многими подпунктами на 10 лет.

Рукопись еще ищет издателя, рано или поздно, я уверена, будет издана полностью: написано очень сильно, люди – живые, судьбы и события не просто запоминаются – врезаются в душу. Литературный дар Борина отмечают Раушенбах и Галлай, кое-что в этом, поверьте, понимаю и я. /.../ Рукопись была в руках у моей дочери, сейчас – у вдовы автора. Если Вам станет любопытно, можно будет с нею связаться. Пожалуйста, напишите мне.[147] /.../

Будьте здоровы, всего Вам доброго! Привет и наилучшие пожелания Валерию Эльбрусовичу[148].

12/V-89.

15. Сидеру Флорину[149]

Дорогой Сидер Петрович!

Получила Вашу октябрьскую открытку. Очень мне интересно, что Вы переводите знаменитую «Матушку Гусыню» (Mother Goose) и лимерики! Это и само по себе увлекательная задача, а у меня еще и дополнительный интерес. Кажется, я Вам писала, что должны выйти в близкое время два романа Невила Шюта в моем пер. – «Крысолов» и «На берегу». Во втором есть эпизод: своенравная и чуть захмелевшая девица говорит, что ее спутник (кстати, вполне добропорядочный) ее «изводил, дразнил... ну, как Альберт льва: тыкал палкой в ухо»[150]. Кто-то из специалистов по английской литературе меня уверял, что есть такой лимерик. Сама я подозревала, что это по крайней мере из детских стишков. Но нигде не нашла ничего похожего. А дело происходит в Австралии, там может не быть «своих» лимериков, но там ведь много прижилось ирландцев, они могли с собой завезти. Смеха ради я даже сама сочинила нечто подходящее:

Раз надумал Альберт пошутить,

Начал палкою льва он дразнить:

Тыкал в ухо и в нос –

Что же вышло, вопрос?

Льву Альберта пришлось проглотить.

Редактор мой пришел в восторг – но ведь не могу я даже в сноске ссылаться на собственное изобретение! А по тексту надо хоть как-то оправдать слова моей героини – если не сноской, так в тексте: это, мол, как в детском стишке... Вот я и хочу Вас попросить, если Вам попадалось что-то в этом роде, пожалуйста, напишите! И английский текст тоже! Вдруг я успею еще вставить что-то в корректуре? Книжку собирались выпустить в конце этого года, но она явно задерживается. А я, признаться, жду ее с нетерпением, это одна из любимых моих работ.[151] И вообще в нашем с Вами солидном возрасте и в сложное наше время я больше прежнего убеждаюсь: самая верная опора, самое верное лекарство – любимая работа. Тем и держусь.

Желаю и Вам здоровья, бодрости духа и успеха в литературных и переводческих Ваших трудах.

27/XI-90.

Библиография работ Норы Галь

*******

Краткая библиография произведений Норы Галь впервые опубликована в ж-ле "Библиография", #5-6 за 1992 г., с.158-163.

К настоящему сборнику кардинально переработана и расширена.

Сетевая версия постоянно обновляется.

I. Переводы

Сокращения

(помимо стандартных библиографических)

НФ - научная фантастика

н.-ф. - научно-фантастический

СС - Собрание сочинений

Брэдбери, ББП - Брэдбери Р. Сочинения: В 2 т. / Сост.Э.Кузьмина. - М.: ТЕРРА, 1997. - Т.1 - (Большая б-ка приключений и научной фантастики)

Брэдбери, БСФ - Брэдбери Р. 451° по Фаренгейту; Рассказы.[152] - М.: Мол.гвардия, 1965. - (Б-ка современной фантастики, т.3).

Голоса - Голоса Пространства: Избранная зарубежная фантастика в пер. Норы Галь. / Сост. Э.Б.Кузьминой. - М.: Новатор, 1997. - (Б-ка заруб. фантастики).

ПЛ - Сент-Экзюпери А. Планета людей: Сб. - М.: Мол.гвардия, 1970. - (Тебе в дорогу, романтик)

Планета - Планета НОРАГАЛЬ. - СПб.: Лениздат, 1996.

Сочинения - Сент-Экзюпери А. Сочинения. - М.: Книжная палата, 2000. - (Книжная палата)

***

Этот раздел представлен в библиографии выборочно: не собираются все издания одного и того же произведения. К каждому названию указываются максимум две публикации: хронологически первая и наиболее аутентичная (т.е. наиболее поздняя редакция с внесенной авторской правкой); следует иметь в виду, что в некоторых случаях аутентичного издания не существует, т.е. позднейшая правка ни в одном издании не внесена. Знак * означает, что существуют и другие публикации данного перевода. Год завершения работы над переводом указывается (в квадратных скобках после названия текста), если отстоит на два или более года от первой публикации.

1.1. С английского языка

А-К

# Автор Произведение

Первая публикация

Лучшая публикация / ( )

* / ( )

=========================

1.АЗИМОВ Айзек Мой сын - физик: Рассказ

Вокруг света, 1969, #12, с.58-59.

Голоса, с.149-152.

*

2.Что если...: Рассказ

Пиршество демонов: Сб. н.-ф. произведений ученых. - М.: Мир, 1968. - с.7-25.

Голоса, с.7-19.

*

3.АНДЕРСОН Пол Сестра Земли: Рассказ

Альманах НФ. - М.: Знание, 1967. - Вып.7. - с.131-172.

Билл, герой Галактики. - М.: Кн.палата, 1991. - с.270-306.

*

4.АНДЕРСОН Шервуд И еще сестра - смерть: Рассказ   [1979]

Андерсон Ш. Избранное. - М.: Худож.лит., 1983. - с.339-354.

5.Прогулка при луне:

Рассказ   [1979]Там же. - с.424-438.

6.Семена: Рассказ   [1979]

Там же. - с.200-207.

7.БЛИШ Джеймс День Cтатистика: Рассказ   [1972]

Химия и жизнь, 1980, #3. - с.88-93.

Голоса, с.36-43.

*

8.БОУЭН Р.Дом поодаль от дороги: Рассказ

Ровесник, 1963, #6, с.20-22.

Год Космоса: Независимая газ. о романтике морских и космич. путешествий. - 1991, #2 (сентябрь), с.4.

9.БРЕТ ГАРТ Френсис Горный Меркурий: Рассказ

Брет Гарт Ф. СС: В 6 т. - М.: Правда, 1966. - т.6, с.387-412.

Брет Гарт Ф. Соч.: В 3 т. - М.: ТЕРРА - Книжный клуб, 1998. - т.3, с.440-460. - (Бол. б-ка приключений и научной фантастики).

10.Джинни: Рассказ

Там же. - Т.2, с.250-259.

Там же. - т.2, с.477-484.

*

11.Дынька: Рассказ

Там же. - Т.1, с.451-457.

Там же. - т.3, с.442-447.

12.Подопечные мисс Пегги: Рассказ

Вокруг света, 1966, #6, с.15-20.

Там же. - т.3, с.461-470.

*

13.Ребячий пес: Рассказ

Брет Гарт Ф. СС: В 6 т. - М., 1966. - Т.1, с.474-477.

Там же. - т.2, с.451-454.

14.Рыжий пес: Рассказ

Там же. - Т.5, с.496-507.

Там же. - т.3, с.239-247.

15.Сара Уокер: Рассказ

Там же. - т.5, с.5-21.

Там же. - т.3, с.102-115.

*

16."Старуха" Джонсона: Рассказ

Там же. - Т.5, с.191-206.

Там же. - т.3, с.131-142.

*

17.Чудак: Рассказ

Там же. - Т.1, с.458-460.

Там же. - т.2, с.448-450.

18.БРЭДБЕРИ Рэй Берег на закате: Рассказ

Брэдбери Р. Вино из одуванчиков. - М.: Мир, 1967. - с.387-399.

Брэдбери, ББП - с.367-375.

*

19.Бетономешалка: Рассказ

Брэдбери, БСФ - с.221-244.

Брэдбери, ББП - с.249-267.

*

20.Были они смуглые и золотоглазые: Рассказ

Брэдбери, БСФ - с.314-332.

Брэдбери, ББП - с.404-418.

*

21.Все лето в один день: Рассказ

Брэдбери Р. Передай добро по кругу. - М.: Мол.гвардия, 1982. - с.89-94.

Брэдбери, ББП - с.442-446.

*

22.Дракон: Рассказ

Брэдбери, БСФ - с.298-301.

Брэдбери, ББП - с.326-328.

*

23.Завтра конец света: Рассказ

Брэдбери, БСФ - с.197-201.

Брэдбери, ББП - с.245-248.

*

24.Запах сарсапарели: Рассказ

Брэдбери Р. Вино из одуванчиков. - М.: Мир, 1967. - с.310-319.

Брэдбери, ББП - с.289-295.

*

25.Здравствуй и прощай: Рассказ

Неделя, 1966, 21-27 августа (#35), с.18-19.

Брэдбери, ББП - с.329-336.

*

26.Земляничное окошко: Рассказ

Брэдбери, БСФ - с.333-343.

Брэдбери, ББП - с.396-403.

*

27.И все-таки наш...: Рассказ

Брэдбери Р. Рассказы. - М.: Мол.гвардия, 1975. - с.135-152 (под названием "А ребенок - завтра").

Брэдбери, ББП - с.337-351.

*

28.Икар Монгольфье Райт: Рассказ

Брэдбери, БСФ - с.308-313.

Брэдбери, ББП - с.391-395.

*

29.Калейдоскоп: Рассказ

Брэдбери, БСФ - с.181-191.

Брэдбери, ББП - с.232-240.

*

30.Конец начальной поры: Рассказ

Брэдбери, БСФ - с.302-307.

Брэдбери, ББП - с.284-288.

*

31.Кошки-мышки: Рассказ

Брэдбери, БСФ - с.202-220.

Брэдбери, ББП - с.419-433.

*

32.Лучезарный Феникс: Рассказ [1974]

Лучезарный Феникс: Заруб.п-ли о книге, чтении и библиофильстве. ХХ век. - М.: Книга, 1979. - с.197-206.

Брэдбери, ББП - с.434-441.

*

33.Машина до Килиманджаро: Рассказ

Юный техник, 1974, #12, с.34-38.

Брэдбери, ББП - с.296-304.

*

34.На большой дороге: Рассказ

Брэдбери, БСФ - с.192-196.

Брэдбери, ББП - с.241-244.

*

35.О скитаньях вечных и о Земле: Рассказ

Музы в век звездолетов: Сб. н.-ф. рассказов об искусстве. - М.: Мир, 1969. - с.21-44.

Брэдбери, ББП - с.447-462.

*

То же, в сокращении

Лит. газ., 1968, 26 июня, с.15 (под названием "Год ракеты").

36.Пешеход: Рассказ

Брэдбери, БСФ - с.271-276.

Брэдбери, ББП - с.376-380.

*

37.Погожий день: Рассказ

Советский музей, 1990, #4, с.45-47.

Брэдбери, ББП - с.362-366.

38.Превращение: Рассказ

Химия и жизнь, 1981, #12, с.108-120.

Брэдбери, ББП - с.305-325.

*

39.Пустыня: Рассказ

Вокруг света, 1965, #4, с.9-12.

Брэдбери, ББП - с.268-276.

*

40.Ракета: Рассказ

Брэдбери, БСФ - с.258-270.

Брэдбери, ББП - с.381-390.

*

41.Секрет мудрости: Рассказ   [1977]

РИСК, 1993, #3/4, с.10-13.

42.Убийца: Рассказ

Комс. знамя (Киев), 1965, 1 сентября.

Брэдбери, ББП - с.277-283.

*

43.Урочный час: Рассказ

Брэдбери, БСФ - с.245-257.

Брэдбери, ББП - с.352-361.

*

44.Человек в картинках: Пролог <к сб. рассказов>

Брэдбери, БСФ - с.175-180.

Брэдбери, ББП - с.227-231.

*

45.ВОЙНИЧ Этель Лилиан Джек Реймонд: Роман

Войнич Э.Л. Соч.: В 2 т. - М.: ГИХЛ, 1963. - т.1, с.257-374.

Войнич Э.Л. СС: В 3 т. - М.:Правда, 1975. - т.1, с.325-470.

46.ВУЛФ ТомасДомой возврата нет: Роман /Совместно с Р.Облонской/

М.: Худож.лит., 1977. - 733 с.

М.: Худож.лит., 1982. - 687 с. - (Б-ка лит. США)

47.ГАМИЛЬТОН Эдмонд Гостиница вне нашего мира: Рассказ   [1966]

Билл, герой Галактики. - М.: Кн.палата, 1991. - с.356-368.

Планета НОРАГАЛЬ. - СПб.: Лениздат, 1996. - с.336-352.

48.ГВИН Уаймен Планерята: Рассказ

Вокруг света, 1969, #2, с.5-13.Голоса, с.74-93.

*

49.ДЕЛЬ РЕЙ Лестер Крылья ночи: Рассказ

Химия и жизнь, 1969, #5, с.59-65.Голоса, с.222-238.

*

49а.ДЖЕЙМС Генри Хью Мэрроу: Рассказ

Литературная газета, 1988, 20 июля.

50.ДЖОЛЛИ Элизабет Земля Билла Спрокета: Рассказ

Современная австралийская новелла. - М.: Прогресс, 1980. - с.239-244.

51.ДЖОНСТОН Дженнифер Старая шутка: Роман

Джонстон Дж. Далеко ли до Вавилона; Старая шутка. - М.: Худож.лит., 1983. - с.163-302.

52.ДИККЕНС Чарльз Одержимый, или Сделка с призраком: Повесть

Диккенс Ч. СС: В 30 т. - М.: ГИХЛ, 1959. - т.12, с.391-496.

Диккенс Ч. Рождественские рассказы. - М.: Правда, 1988. - с.373-470.

53.Очерки Боза: Наш приход: Гл.7. Наш ближайший сосед; Картинки с натуры: Гл.15. Утренний дилижанс; Гл.18. Парламентский очерк; Рассказы: Гл.6. Черная вуаль

Диккенс Ч. СС: В 30 т. - М.: ГИХЛ, 1957. - т.1, с.92-101; 195-201; 218-229; 469-480.

54.ДИЛЕНИ Шила Павана для мертвого принца: Рассказ

Ровесник, 1973, #10, с.19-21.Спасатель: Рассказы англ.п-лей о молодежи. - М.: Мол.гвардия, 1973. - с.201-209.

55.ДРАЙЗЕР Теодор Американская трагедия: Роман /Совместно с З.Вершининой/[153]

Драйзер Т. СС: В 12 т. - М.: ГИХЛ, 1950. - тт.7, 8.

Драйзер Т. СС: в 12 т. - М.: ТЕРРА, 1998. - тт.8, 9.

*

56.Дженни Герхардт: Роман /Совместно с М.Лорие/

Драйзер Т. СС: В 12 т. - М.: ГИХЛ, 1951. - т.2.

Драйзер Т. СС: В 8 т. - М.: Худ.лит., 1997. - т.2. - 314 с.

*

57.Золотой мираж: Рассказ

Драйзер Т. Очерки и рассказы. - М.: ГИХЛ, 1950. - с.125-158.

Драйзер Т. СС: В 12 т. - М.: ТЕРРА, 1998. - т.11. - с.287-321.

*

58.Очистка нефти: Очерк

Драйзер Т. Очерки и рассказы. - М.: ГИХЛ, 1950. - с.26-30.

*

59.ЖЕЛЯЗНЫ Роджер Одержимость коллекционера: Рассказ   [1972]

Химия и жизнь, 1980, #11, с.86-88.

Голоса, с.152-155.

*

60.ЗОНТАГ Сьюзен Манекен: Рассказ   [1981]

Современная американская новелла. 70-80-е гг. - М.: Радуга, 1989. - с.474-482.

61.КЛАРК Артур Конец детства: Роман   [1981]

Химия и жизнь, 1988, #4, с.82-92; #5, с.84-93; #6, с.80-91; #7, с.82-93; 1992, #4, с.91-93 /журнальный вариант/[154].

М.: Книга, 1991. - 195 с.

*

62.КЛИНГЕРМЕН Милдред Победоносный рецепт: Рассказ

Юный техник, 1972, #2, с.32-35.

Голоса, с.32-35.

*

63.КОНАН ДОЙЛ Артур История жилички под вуалью: Рассказ   [1991]

Конан Дойл А. СС: В 12 т. - М.: ОГИЗ, 1995. - т.4, с.367-378.

64.КЭРИ Джойс Предел: Рассказ

Английская новелла ХХ века. - М.: Худож.лит., 1981. - с.189-192.

Л-Я

65.ЛЕ ГУИН Урсула Апрель в Париже: Рассказ

Наука и жизнь, 1979, #9, с.126-131.

Голоса, с.19-31.

*

66.ЛЕЙНСТЕР Мюррей Замочная скважина: Рассказ

Химия и жизнь, 1980, #10, с.82-91.

Голоса, с.313-327.

*

67.Этические уравнения: Рассказ

Химия и жизнь, 1968, #9, с.72-77; #10, с.71-76.

Голоса, с.238-252.

*

68.ЛИ Харпер Убить пересмешника: Роман /Совместно с Р.Облонской/

Иностр. лит., 1963, #3, с.61-169; #4, с.105-180.

М.: Вагриус, 2007. - 413 с.

*

69.ЛОНДОН Джек Жемчуг Парлея: Рассказ

Лондон Дж. СС: В 14 т. - М.: Правда, 1961. - т.9, с.298-324.

Лондон Дж. Путешествие на "Снарке": Рассказы. - М., 1988. - с.365-389.

*

70.Приключение в воздушном океане: Рассказ

Лондон Дж. СС: В 14 т. - М.: Правда, 1961. - т.12, с.488-494.

Лондон Дж. Любовь к жизни. Избранное. - М., 1976. - с.129-134.

*

71.Смок и Малыш: Повесть

Лондон Дж. СС: В 14 т. - М.: Правда, 1961. - т.10, с.123-274.

Лондон Дж. СС: В 10 т. - М.: Фабр, 1993. - т.6, с.216-334.

*

72.Сын Волка: Рассказ

Лондон Дж. СС: В 14 т. - М.: Правда, 1961. - т.1, с.49-66.

Лондон Дж. Мартин Иден; Рассказы. - М.: Худож.лит., 1986. - с.318-332. - (Б-ка классики)

*

73.ЛЮКАС М. Ковчег: Рассказ   [1972]

Планета НОРАГАЛЬ. - СПб.: Лениздат, 1996. - с.149-159.

Голоса, с.101-109.

74.МАККАЛОУ Колин Поющие в терновнике: Роман

М., 1980. - 654 с.

М.: АСТ, 1997. - 608 с.

*

75.МАСТЕРС Декстер Несчастный случай: Роман /Совместно с Н.Треневой/

Иностр. лит., 1957, #4, с.45-101; #5, с.68-154; #7, с.72-183.

М.: Прогресс, 1989. - 418 с.

76.МОЭМ Уильям Сомерсет Джейн: Рассказ   [1983]

Моэм У.С. Избр. произведения: В 2 т. - М.: Радуга, 1985. - т.2, с.422-446.

Моэм У.С. Полное собрание рассказов: В 5 т. - М.: Захаров, 2000. - т.2, с.418-444.

*

77.Друг познается в беде: Рассказ   [1961]

Моэм У.С. Рассказы. - М.: Правда, 1979. - с.334-339.

Моэм У.С. Полное собрание рассказов: В 5 т. - М.: Захаров, 2000. - т.3, с.289-293.

78.На окраине империи: Рассказ

Моэм В.С. Дождь. Рассказы. - М.: Изд-во иностр. лит., 1961. - с.146-176.

Моэм У.С. Полное собрание рассказов: В 5 т. - М.: Захаров, 1999. - т.1, с.285-315.

*

79.Нечто человеческое: Рассказ   [1983]

Моэм У.С. Избр. произведения: В 2 т. - М.: Радуга, 1985. - т.2, с.626-659.

Моэм У.С. Полное собрание рассказов: В 5 т. - М.: Захаров, 2000. - т.2, с.380-417.

*

80.Поэт: Рассказ   [1983]

Моэм У.С. Избр. произведения: В 2 т. - М.: Радуга, 1985. - т.2, с.562-566.

Моэм У.С. Полное собрание рассказов: В 5 т. - М.: Захаров, 2000. - т.3, с.326-330.

*

81.Чувство приличия: Рассказ   [1983]

Моэм У.С. Избр. произведения: В 2 т. - М.: Радуга, 1985. - т.2, с.619-625.

Моэм У.С. Полное собрание рассказов: В 5 т. - М.: Захаров, 2000. - т.3, с.390-397

.*

82.МЭНСФИЛД Кэтрин Путешествие: Рассказ

Английская новелла ХХ века. - М.: Худож.лит., 1981. - с.180-188.

83.О'ГЕНРИ Блуждания без памяти: Рассказ

О'Генри. Соч.: В 3 т. - М.: Правда, 1976. - т.3, с.143-155.

О'Генри. Соч. - М.: Кн.палата, 2000. - с.929-937.

*

84.Воробьи на Мэдисон-сквере: Рассказ

Там же. - т.3, с.390-394.

Там же. - с.1116-1119.

*

85.Жертва невпопад: Рассказ

Там же. - т.3, с.73-78.

Там же. - с.850-853.

*

86.Ценитель и пьеска: Рассказ

Там же. - т.3, с.396-401.

Там же. - с.1121-1123.

*

87.О'ФАОЛЕЙН Шон Единственный верный друг: Рассказ

О'Фаолейн Ш. И вновь?: Роман; Рассказы. - М.: Правда, 1988. - с.312-318.

88.ОЛДИНГТОН Ричард Смерть героя: Роман

М.: ГИХЛ, 1961. - 427 с.

Олдингтон Р. СС: В 4 т. - М.: Худож.лит., 1988. - т.1, с.25-380.

*

89.ОЛДРИДЖ Джеймс Последний изгнанник: Роман./Совместно с Р.Облонской/

В 2 т. - М.: Изд-во иностр. лит., 1963. - т.1. - 448 с.

90.ОУТС Джойс Кэрол Выздоровление: Рассказ

Оутс Дж.К. Ангел света: Роман. Рассказы. - М.: Радуга, 1987. - с.499-517.

91.Куда ты идешь, где ты была? Рассказ

Американская новелла ХХ века. - М.: Худож.лит., 1976. - с.495-512.

*

92.Оттепель: Рассказ

Оутс Дж.К. Венец славы: Рассказы. - М.: Известия, 1986. - с.180-201.

*

93.Сад радостей земных: Роман[155]

Оутс Дж.К. Сад радостей земных: Роман; Рассказы. - М.: Прогресс, 1973. - с.17-448.

М.: Пресса, 1993. - 448 с.

*

94.ПЛЕКТЕЙ Дэнни Не нашей работы: Рассказ   [1966]

Химия и жизнь, 1968, #12, с.66-69.

Голоса, с.272-275.

*

95.ПО Эдгар Аллан В смерти - жизнь: Рассказ

По Э. Избр. произв-ия: В 2 т. - М.: Худож.лит., 1972. - т.1, с.69-74.

По Э. СС: В 3 т. - М.: ИПО "Полигран", 1997. - т.1, с.163-167.

*

96.Лягушонок: Рассказ

По Э. Избр. произв-ия: В 2 т. - М.: Худож.лит., 1972. - т.1, с.383-392.

По Э. СС: В 3 т. - М.: ИПО "Полигран", 1997. - т.3, с.171-179.

*

97.Падение дома Ашеров: Рассказ

По Э. Избр. произв-ия: В 2 т. - М.: Худож.лит., 1972. - т.1, с.177-195.

По Э. СС: В 3 т. - М.: ИПО "Полигран", 1997. - т.2, с.5-21.

*

98.ПОРТЕР Кэтрин Энн Корабль дураков: Роман   [1976]

М.: Радуга, 1989. - 638 с.М.: ТЕРРА, 1997. - 575 с.

То же, отрывок

Лит. газ., 1987, 15 апреля, с.15.

99.Тщета земная: Повесть

Портер К.Э. Полуденное вино: Повести и рассказы. - М., 1985. - с.101-161.Портер К.Э. Повести и рассказы;

Уэлти Ю. Дочь оптимиста: Роман; Рассказы. - М.: Радуга, 1991. - с.84-143. - (Б-ка лит. США)

100.ПРИСТЛИ Джон Бойнтон Время и семья Конвей: Пьеса

Пристли Дж.Б. Избр. произв-ия: В 2 т. - М.: Худож.лит., 1990. - т.2, с.68-148.

Пристли Дж.Б. Опасный поворот: Роман, пьесы, эссе. - М.: Армада-пресс, 2001. - с.261-360.

101.Опасный поворот: Пьеса

Там же, с.6-66.Там же, с.187-258.

102.САЙМАК Клиффорд Всякая плоть - трава[156]: Роман

М.: Мир, 1967. - 303 с. (под названием "Все живое...")

СПб.: Азбука-Классика, 2000.

*

103.Дом обновленных: Рассказ

Вокруг света, 1972, #2, с.57-64.

Голоса, с.171-189.

*

104.Разведка: Рассказ   [1965]

Наш современник, 1970, #2, с.74-82.

Голоса, с.155-171.

*

105.САРДЖЕССОН Фрэнк Мне приснилось: Повесть

Сарджессон Ф. Избранное. - М.: Радуга, 1988. - с.17-168. - (Мастера совр. прозы)

106.СИЛВЕРБЕРГ Роберт Рукою владыки: Рассказ   [1985]

Урал, 1988, #8, с.101-111.

Голоса, с.294-312.

*

107.СОЛСБЕРИ Гаррисон Взбаламученные: Очерк:

Из книги "Выбитые из седла" Иностр. лит., 1961, #7, с.223-230.

Не стреляйте, мы - ваши дети: Из амер. документальной прозы. - М.: Дет.лит., 1983. - с.19-32.

108.Предместья: Очерк:

Из книги "Выбитые из седла"Иностр. лит., 1961, #7, с.230-235.

109.СТАРДЖОН Теодор Искусники планеты Ксанаду: Рассказ

Вокруг света, 1969, #1, с.50-60.

Голоса, с.327-352.

*

110.Ракета Мяуса: Рассказ

Огненный цикл: Сб. н.-ф. рассказов. - М.: Мир, 1970. - с.347-399.

Голоса, с.190-221.

*

111.СТЮАРТ Доналд Кондамайнский колоколец: Рассказ

Современная австралийская новелла. - М.: Прогресс, 1980. - с.56-59.

112.СЭЛИНДЖЕР Джером Дэвид В лодке: Рассказ

Новый мир, 1962, #4, с.140-146 (под названием "В ялике").

Сэлинджер Дж. Над пропастью во ржи; Выше стропила, плотники: Повести. Рассказы. - М.: ТЕРРА, 1997. - с.328-337. - (Б-ка лит. США)

*

113.И эти губы, и глаза зеленые...: Рассказ

Неделя, 1962, #19, 6-12 мая.

Сэлинджер Дж. Над пропастью во ржи; Выше стропила, плотники: Повести. Рассказы. - М.: ТЕРРА, 1997. - с.360-371. - (Б-ка лит. США)

*

114.ТВЕН Марк, УОРНЕР Чарльз Д. Позолоченный век: Повесть наших дней: Роман. - Кн.II[157]

Твен М. СС: В 12 т. - М.: ГИХЛ, 1959. - т.3, с.276-550.

М.: Правда, 1985. - С.248-492.

*

115.ТЕНН Уильям Недуг: Рассказ   [1965]

Иностр. лит., 1967, #1, с.138-155.

Сб. НФ. - М.: Знание, 1976. - Вып.17. - с.164-186.

116.УАЙТФОРД Уинн Путь один - в завтра: Рассказ

Наука и жизнь, 1991, #12, с.138-141.

Голоса, с.93-101.

117.УЭЛЛС Герберт Пища богов: Роман

Уэллс Г. СС: В 15 т. - М.: Правда, 1964. - т.3, с.189-410.

Уэллс Г. Машина времени; Человек-невидимка; Война миров; Пища богов. - М.: Правда, 1988. - с.395-620.

*

118.ФАСТ Говард Выводок: Рассказ

Пионер, 1955, #11, с.33-40.

119.ФОРСТЕР Эдуард Морган Возвращение из Колона: Рассказ

Английская новелла ХХ века. - М.: Худож.лит., 1981. - с.126-137.

120.ХАКСЛИ Олдос Субботний вечер: Рассказ

Хаксли О. Новеллы. - Л.: Худож.лит., 1985. - с.173-187.

121.ХЕНДЕРСОН Зенна Подкомиссия: Рассказ   [1984]

Судьбы наших детей: Сб. - М., 1986. - с.441-463.

Голоса, с.253-272.

*

122.ЧИВЕР Джон Сент-джеймсский автобус: Рассказ

Чивер Дж. Еще одна житейская история. - М.: Известия, 1982. - с.38-59.

Чивер Дж. Прощай, брат. - Л.: Лениздат, 1983. - с.157-176.

*

123.ШЕКЛИ Роберт Доктор Вампир и его мохнатые друзья: Рассказ   [1972]

Химия и жизнь, 1979, #7, с.74-80.

Голоса, с.44-53

.*

124.Заповедная зона: Рассказ

Миры Роберта Шекли. - М.: Мир, 1984. - с.5-28.

Голоса, с.279-293.

*

125.Страж-птица: Рассказ

Шекли Р. Рассказы. Повести. - М.: Мол.гвардия, 1968. - с.7-33. - (Б-ка совр. фантастики, т.16)

Голоса, с.54-73.

*

126.ШЮТ Невил Крысолов: Роман   [1943-1981]

Урал, 1983, #6, с.76-105; #7, с.92-122; #8, с.51-78.

Крысолов; На берегу. - М.: Худож.лит., 1991. - с.19-246. - (Заруб. роман ХХ века)

127.На берегу: Роман   [1988]

Крысолов; На берегу. - М.: Худож.лит., 1991. - с.249-508. - (Заруб. роман ХХ века)

То же, фрагмент

Книжное обозрение, 1991, #49 (6 декабря), с.3.

1.2. С французского языка

128.АРАГОН Луи "В чем вам пример сегодня подаю...": Статья

Арагон Л. СС: В 11 т. - М.: ГИХЛ, 1961. - т.11, с.438-449.[158]

*

129.Крестный путь Габриеля Пери: Статья

Арагон Л. СС: В 11 т. - М.: ГИХЛ, 1961. - т.11, с.427-437.

*

130.Написано для районного партийного собрания: Статья

Арагон Л. СС: В 11 т. - М.:ГИХЛ, 1961. - т.11, с.317-345.

131.Свидетель мучеников: Статья

Арагон Л. СС: В 11 т. - М.: ГИХЛ, 1961. - т.11, с.356-426.

*

То же, фрагмент (ч.II, Мученики)

С Францией в сердце: Французские п-ли и антифашистское Сопротивление 1939-1945. - М.: Прогресс, 1973. - с.74-89.

132.АРНУ Александр Экран: Рассказ

Французская новелла ХХ века: 1900-1939. - М.: Худож.лит., 1973. - с.370-375.

133.БАРБЮС Анри Улюлю!..: Рассказ

Там же. - с.197-201.

134.ВЕРТ Леон Каким я его знал...: Воспоминания

ПЛ, с.306-321.Сочинения, с.899-910.

То же, фрагмент

Московский комсомолец, 1970, 28 июля, с.7. (под названием "Об Антуане де Сент-Экзюпери: Таким я его знал...")

135.ГАСКАР Пьер Водоем: Рассказ

Французская новелла ХХ века: 1940-1970. - М.: Худож.лит., 1976. - с.396-417.

136.ДЕЛАНЖ Рене Из книги "Жизнь Сент-Экзюпери"

ПЛ, с.216-223.Сочинения, с.850-855.

137.ДЕРМЕЗ Ив Мальчик: Рассказ   [1968]

"Мы", 1990, #5-6.Голоса, с.371-386.

138.ДОРА Дидье Из воспоминаний

ПЛ, с.223-233.Сочинения, с.855-861.

То же, фрагмент

Лит. газ., 1970, 1 июля (под названием "Мысль и сердце в полете: Воспоминания о Сент-Экзюпери").

138а.ДОРЕМЬЕ Ален Пора мщения

Голоса, с.367-371.

139.ДЮАМЕЛЬ Жорж Из книги "Притчи моего сада": Сад Кандида; Верность себе; Правило воздержания; Техник. Философ. И пророк; Счастливые дороги; Гора и река; Планы на еще одну жизнь

Французская новелла ХХ века. 1900-1939. - М.: Худож.лит., 1973. - с.361-369.

140.Третья симфония: Рассказ

Там же. - с.350-352.

Блюз Сонни: Повести и рассказы заруб.п-лей о музыке и музыкантах. - М.: Музыка, 1991. - с.276-278.

141.ЖЕНЕВУА Морис Из книги "Кроткий зверинец": Дом; Еж; Кролик; Жираф

Французская новелла ХХ века. 1940-1970. - М.: Худож.лит., 1976. - с.56-68.

То же, фрагменты

Наука и жизнь, 1976, #10, с.139-141.

142.КАМЮ Альбер Лето в Алжире: Эссе   [1974]

Лит. газ., 1991, 29 мая, с.14.

Камю А. Изнанка и лицо. - М.: ЭКСМО-Пресс; Харьков: Фолио, 1998. - с.87-96. - ("Антология мысли")[159]

143.Между Да и Нет: Эссе   [1974]

Вопросы лит-ры, 1980, #2, с.167-173.

Камю А. Избранное. - М.: Радуга, 1988. - с.337-342. - (Мастера совр. прозы)

*

144.Миндальные рощи: Эссе   [1974]

Вопросы лит-ры, 1980, #2, с.173-174.

Камю А. Избранное. - М.: Радуга, 1988. - с.367-369. - (Мастера совр. прозы)

145.Посторонний: Роман

Иностр. лит., 1968, #9, с.117-163.

Камю А. Избр. произведения. - М.: Панорама, 1993. - с.5-81. - (Лауреаты нобелевской премии)

*

146.Прометей в аду: Эссе   [1974]

Вопросы лит-ры, 1980, #2, с.188-190.

Камю А. Избранное. - М.: Радуга, 1988. - с.369-371. - (Мастера совр. прозы)

147.КЛЕЙН Жерар Голоса Пространства: Рассказ   [1980]

Трудная задача: Сб-к н.-ф. произведений. - М.: Мир, 1982. - с.309-327.Голоса, с.386-398.

*

148.ЛЕЛЁ Жан-Марсель Пилот авиагруппы 2/33: Воспоминания

ПЛ, с.298-306.Сочинения, с.920-926.

149.МОРУА Андре Машина для чтения мыслей: [Фрагмент романа]

Гости страны Фантазии. - М.: Мир, 1968. - с.113-133.

Моруа А. Новеллы. - Мн.: Вышэйшая школа, 1987. - с.295-312.

150.НУРИСЬЕ Франсуа Хозяин дома: Повесть

Французские повести. - М.: Мол.гвардия, 1972. - с.289-488.

Здравствуй, грусть: Соврем. французская психологич. повесть. - М.: Правда, 1990. - с.319-494.

151.ПЕЛИСЬЕ Жорж Из книги "Пять обликов Сент-Экзюпери": Воспоминания

ПЛ, с.234-287.

Сочинения, с.862-896.

То же, фрагмент

Лит. газ., 1969, 6 августа, с.13 (под названием "С задания не вернулся").

152.ПЕРГО Луи Гибельное изумление: Рассказ

Наука и жизнь, 1973, #3, с.128-130.

Французская новелла ХХ века: 1900-1939. - М.: Худож.лит., 1973. - с.267-274.

153.РУА ЖюльВозвращение к битве: Воспоминания

ПЛ, с.292-298.

Сочинения, с.916-920.

154.СЕНТ-ЭКЗЮПЕРИ Антуан де Маленький принц: Сказка

Москва, 1959, #8, с.124-156.

Сочинения, с.181-228.

*

154а.Письмо генералу X   [1972]

Сент-Экзюпери А. де Избранное. - М.: Гудьял-Пресс, 1999. - с.293-298.Сочинения, с.327-332.

155.Письмо заложнику: Эссе

С Францией в сердце: Французские п-ли и антифашистское Сопротивление 1939-1945. - М., 1973. - с.475-491.

Сочинения, с.313-326.

*

156.Планета людей: Роман

Сент-Экзюпери А. Сочинения. - М.: Худож.лит., 1964. - с.172-293.

Сочинения, с.101-180.

*

157.Планета людей: [Исключенная глава]

Сент-Экзюпери А. де Планета людей. Маленький принц. - М.: Знание, 1977. - с.189-191. - (Школьная б-ка).Сент-Экзюпери А. де Планета людей. Маленький принц. - М.: ТЕРРА, 1996. - с.254-256.

158.СЕНТ-ЭКЗЮПЕРИ Симона де Мой брат Антуан: Воспоминания

ПЛ, с.199-216.Сочинения, с.839-850.

То же, фрагмент

Семья и школа, 1970, #8, с.46-47.

159.ТЕРИ Симона Они сражаются при Фермопилах: [Борьба греческого народа за свою независимость] /Совместно с Т.Кудрявцевой/

М.: Гос. изд-во иностр. лит., 1948. - 285 с.

160.ФИЛИПП Шарль-Луи Жизнь: Рассказ

Французская новелла ХХ века: 1900-1939. - М.: Худож.лит., 1973. - с.227-230.

161.ШАССЭН [Леонель-Макс] Всеобъемлющее странствие: Воспоминания о Сент-Экзюпери   [1972]

Звездный час: Газ. Всесоюзного молодежного аэрокосмич. Общества "Союз", 1991, #1, с.4-5.Сочинения, с.910-916.

162.ШЕВРИЕ Пьер Кудесник: Воспоминания

ПЛ, с.287-291.Сочинения, с.896-899.

163.ЭГПАРС Альбер Возвращение в Шатейон: Рассказ

Иностр. лит., 1981, #8, с.140-147.

164.ЭЛЛЕНС Франц Великаны; Карлики: Рассказы

Рассказы бельгийских писателей. - М.: Прогресс, 1968. - с.411-420.

165.Мир под ногами; Состязание: Рассказы

Вокруг света, 1969, #2, с.44-47.

1.3. Неопубликованные

166.РОЛЛАН Ромен Дневники: Тетрадь XVIII. 4.XI.-31.XII.1916 г.[1955]

167.САГАН Франсуаза Любите ли вы Брамса?: Повесть. Гл.IX-XVIII[1960]

168.УИЛСОН Доналд Сага о Форсайтах: Сценарий телесериала: Серии 5 ("Собственник"), 8 ("Последнее лето Форсайта"), 9 ("В петле"), 11 ("В паутине")[1969]

169.ЗОНТАГ Сьюзен Малыш: Рассказ [1981]

170.ТЕЙЛОР Питер Вызов в Мемфис: Роман.

II. Книги и статьи[160]

2.1. Художественный перевод и культура речи

171. Слово живое и мертвое: Из опыта переводчика и редактора.

М.: Книга, 1972. - 176 с.

Рец.:

Энтин Б. Спор о словах. // В мире книг, 1973, #1, с.60.

Александров В. Тяжелая болезнь - канцелярит. // Журналист, 1973, #2, с.34-35.

Сивоконь С. Книга о точном слове. // Наука и жизнь, 1973, #8, с.86-87.

172. То же.

2-е изд., доп. - М.: Книга, 1975. - 192 с.

Рец.:

Дьяконова Н. Жизнь слова. // Нева, 1976, #4, с.202-203.

173. То же.

3-е изд., доп. - М.: Книга, 1979. - 208 с. [Новая глава "Веревка - вервие простое". С.94-100]

174. То же.

4-е изд., доп. - М.: Книга, 1987. - 272 с. [Новый раздел "Поклон мастерам". С.202-268]

174a. То же.

/ Предисловие Э.Кузьминой. - 5-е изд., доп. - М.: Международные отношения, 2001. - 368 с. [В книге перепечатаны статьи Ю.Яхниной "Три Камю" (в сокращении) и Р.Облонской "О Норе Галь" из сборника "Нора Галь: Воспоминания. Статьи. Стихи. Письма. Библиография" (М.: АРГО-РИСК, 1997.), список переводов Норы Галь. С.329-366]

Рец.:

Давыдов Д. // Библио-Глобус: Журнал-обозрение, 2001, #8, с.14;

Мавлевич Н. Переводчик и время // Иностранная литература, 2001, #7.

174b. То же.

/ Предисловие Э.Кузьминой. - 6-е изд., доп. - М.: София, 2003. - 600 с. [В книге перепечатан полностью сборник "Нора Галь: Воспоминания. Статьи. Стихи. Письма. Библиография" (М.: АРГО-РИСК, 1997.)]

174c. То же.

/ Предисловие Э.Кузьминой. - 7-е изд. - М.: Время, 2007. - 590 с. [В книге перепечатан полностью сборник "Нора Галь: Воспоминания. Статьи. Стихи. Письма. Библиография" (М.: АРГО-РИСК, 1997.)]

Публикации материалов книги:

175. "На ножах" Наука и жизнь, 1973, #8, с.86-88. [Фрагменты 1 изд.]

176. Берегись канцелярита Наука и жизнь, 1973, #10, с.94-95. [Фрагменты 1 изд.]

177. Продолжение следует Там же, 1975, #2, с.88-91. [Из материалов ко 2 изд.]

178. И еще о канцелярите Там же, 1975, #6, с.119. [Из материалов ко 2 изд.]

179. Правда и музыка слова Дружба народов, 1987, #3, с.242-251. [Из материалов к 4 изд.]

2.2. Критика и литературоведение

180. "Смерть героя" Р.Олдингтона Лит.обозрение, 1936, #20, с.16-19

181. "День мертвых" Поля Низана Там же, 1936, #22, с.23-27

182. "Капитанская дочка" Там же, 1937, #2, с.43-48

183. Альфред де Мюссе: К 80-летию со дня смерти Там же, 1937, #11, с.57

184. Эжен Даби. "Зеленая зона" Там же, 1937, #23, с.47-50

185. "На краю мола" Анри Пуадено Там же, 1938, #5, с.47-51

186. Франс Элленс Интернациональная лит., 1938, #6, с.183-191

187. "Мертвая рука" Альберта Эгеспарса[161] Там же, 1938, #8, с.218-220

188. Вторая книга Роже Белланже Лит. критик, 1938, #9-10, с.314-316

189. "Погружения" Франсуа Мориака Интернациональная лит., 1939, #2, с.179-181

190. Эльза Триоле. "Добрый вечер, Тереза" Там же, 1939, #3-4, с.325-326

191. Ранняя проза Мопассана Лит. обозрение, 1939, #4, с.60-65

192. "Сигнал бедствия" [Роже Верселя] Там же, 1939, #5, с.61-66

193. "Дороги к морю" Ф.Мориака Интернациональная лит., 1939, #5-6, с.206-208

194. Артюр Рембо и его критики Там же, 1940, #1, с.174-179

195. Тид Монье. "Хлеб бедняков" Там же, 1940, #3-4, с.264-265

196. "Инсургент": Роман Жюля Валлеса Лит.обозрение, 1940, #10, с.43-48

197. Переход Байрона к реализму Ученые записки МГПИ им.В.И.Ленина. - Т.31, вып.5. - М., 1941. - с.135-161

198. "Инженер" [Ю.Крымова] Правда, 1941, 7 мая

199. Образы французских патриотов Интернациональная лит., 1941, #9-10, с.244-246

200. Романы о борьбе с фашизмом Знамя, 1944, #7-8, с.171-176

201. Е.Шварц. "Три сказки" Пионер, 1946, #10-11, с.37

Подпись В.Гальченко[162]

202. Стихи для детей [А.Барто. "Качели"] Комс.правда, 1947, 2 января

203. Униженная наука [Н.Бэлчин "В маленькой лаборатории"] Лит.газ., 1947, 19 апреля

203а. Растленная литература [Дж.Оруэлл "Диккенс, Дали и другие"][163] Лит.газ., 1947, 24 мая

203б. С.Георгиевская. "Бабушкино море" Новый мир, 1949, #10, с.252-254.

Подпись В.Гальченко

204. Чувство товарищества. ["Три товарища" Э.М.Ремарка] Комс.правда, 1959, 20 января

205. Над пропастью ["Над пропастью во ржи" Дж.Д.Сэлинджера] Комс.правда, 1960, 13 декабря

206. La Presence de Franz Hellens en Union Sovietique Franz Hellens: Recueil d’etudes de souvenirs et de temoignages offert a l’ecrivain... / Publie sous la direction de R.De Smedt. - Bruxelles, 1971. - pp.173-174

На франц.яз.

207. Антуан де Сент-Экзюпери Сент-Экзюпери А. Маленький принц. - М.: Мол.гвардия, 1963. - с.94-95.[164]

208. 100 лет изданию: в 1886 г. /.../ напечатаны были "Озарения" Артюра Рембо. Памятные книжные даты: 1986. - М.: Книга, 1986. - с.153-156

2.3. Статьи о культуре и педагогике

208а. Кто твой товарищ? Пионерская правда, 1945, 9 октября.

Подпись В.Гальченко

209. На что обиделась Соня С.? Комс.правда, 1945, 21 октября.

210. Как вы изучаете родной язык? Пионерская правда, 1945, 11 декабря

Подпись В.Гальченко

210а. Школа вежливости Комс.правда, 1946, 5 марта.

Совместно с Ф.Вигдоровой

211. Живое слово Комс.правда, 1946, 29 марта.

Совместно с Ф.Вигдоровой

211а. Книги и люди: О судьбе героев "Педагогической поэмы" Комс.правда, 1946, 31 марта.

Совместно с Ф.Вигдоровой

212. Это справедливо! Пионерская правда, 1946, 23 апреля

Подпись В.Гальченко

213. Поговорим о скромности Комс.правда, 1946, 31 мая

Совместно с Ф.Вигдоровой

214. "За Камой-рекою": Спектакль Моск.драм.театра Комс.правда, 1946, 4 октября

Совместно с Ф.Вигдоровой

215. Сердечный и умный друг Комс.правда, 1946, 10 декабря

Совместно с Ф.Вигдоровой

215а. В канун праздника: Очерк Комс.правда, 1947, 1 января.

Подпись В.Гальченко

216. Дорогой образ[165] Комс.правда, 1947, 21 января

Подпись В.Гальченко

217. О культуре подлинной и мнимой Советское студенчество, 1947, #2, с.22-23.

218. Как это случилось Семья и школа, 1947, #5, с.27-29

Подпись В.Гальченко

218а. В долгу перед учителем: О журнале "Советская педагогика" Комс.правда, 1947, 13 августа.

Подпись В.Гальченко

2.4. Статьи мемуарного характера

219. Sous l'etoile de Saint-Ex Oeuvres et opinions, #198 (июль 1975 г.), р.163-169

На франц.яз.

220. Школа Кашкина Независимая газ., 1991, 30 августа

Фрагмент статьи "Помню..."

III. Художественные произведения

221. Встречай: Ст-ие Барабан: Двухнедельный журнал юных пионеров, 1925, #7

(подп. НОР-ГАЛЬ).

222. Беспризорные: Ст-ие Барабан, 1926, #10

(подп. Деткор Нор Галь)

223. Весна: Ст-ие Пионерская правда, 1926, 2 апреля

(подп. НОРГАЛЬ).

224. Колька: Ст-ие Пионерская правда, 1927, 20 февраля

(подп. Деткорка НОРГАЛЬ).

225. Зимнее: Ст-ие Пионерская правда, 1927, 4 декабря

(подп. Деткор НОРГАЛЬ).

226. Борис: Ст-ие Смена, 1933, #15, с.7.

227. Повесть о друзьях Молодая гвардия, 1935, #3, с.87-109.

Рец.: За и против: Отклики читателей на "Повесть о друзьях" Н.Галь. // Там же, 1935, #8, с.190-192.

IV. Разное

228. Про Петю: Частушки

/ Текст Н.Галь, музыка Д.Кабалевского. Вожатый, 1934, #5, с.59.

229. Восстание: Песня

/ Слова Норы Галь, музыка Д.Кабалевского. Затейник, 1935, #11, с.6-8.

230. Майский марш

/ Муз.Д.Кабалевского, текст Н.Галь. Песни школьника и пионера. - М.: ОГИЗ-МузГИЗ, 1934. - с.21-23.

231. Европа[166]

Вопросы лит., 1997, #5, с.405-407.

V. Редакторская работа

232. Дюма Александр. Граф Монте-Кристо: Роман. / Пер. с французского под ред. Н.Галь и В.Топер. - М.: ГИХЛ, 1946[167].

233. Ренар Жюль. Избранное: В 2 т. / Пер.Н.Жарковой и С.Парнок. - М.: ОГИЗ, 1946.

234. Драйзер Теодор. СС: В 12 т. - М.: ГИХЛ, 1952. - т.5. Стоик: Роман. / Пер. М.Богословской, Т.Кудрявцевой. - Редакторы Н.Банников и Н.Галь.

235. Драйзер Теодор. СС: В 12 т. - М.: ГИХЛ, 1953. - т.10. Рассказы.[168]

236. Уэллс Герберт. Человек-невидимка: Роман. / Перевод с английского под ред. Н.Галь. - М.: ГИХЛ, 1954.

237. Рассказы американских писателей. - М.: ГИХЛ, 1954. - Редакторы Н.Галь и А.Миронова.

238. Фаст Говард. Тони и Волшебная дверь: Повесть. / Пер.Н.Кулаковской и М.Тарховой под ред. Н.Галь. - М.: ДетГИЗ, 1955.

239. Фаст Говард. [Сборник рассказов]. 1956.[169]

240. Майн Рид. СС: В 6 т. - М.: Детгиз, 1956. - т.1. Белый вождь: Роман. / Пер.Э.Березиной и Р.Облонской.

241. Арагон Луи. СС: В 11 т. - т.2. Пассажиры империала. / Пер.Н.Немчиновой.[170]

242. Паркинсон Сирил. Закон Паркинсона. / Пер.С.Майзельс, Ю.Полякова под ред.Н.Галь. // Иностр. лит., 1959, #6.

243. Моэм Уильям Сомерсет. Луна и грош: Роман. / Пер.Н.Ман. - М.: ГИХЛ, 1960.

244. Голсуорси Джон. СС: В 16 т. - М.: Правда, 1962. - т.16. Сатира. Статьи. Речи. Письма.

244a. Новозеландские рассказы. - М.: Издательство художественной литературы, 1963. / Переводы под ред.Н.Галь.

245. Сноу Чарльз П. Коридоры власти. / Пер.В.Ефановой, М.Мироновой, Р.Облонской под ред. Н.Галь. // Иностр. лит., 1966, ##11-12.

246. Стивенсон Роберт Луис. СС: В 5 т. - М.: Правда, 1967. - т.4. Похищенный: Роман. / Пер.М.Кан[171]; Катриона: Роман. / Пер.Н.Треневой и В.Хинкиса; Вечерние беседы на острове. / Пер.Т.Озерской. - Ред. Н.Галь и И.Бернштейн.

247. Брэдбери Рэй. Вино из одуванчиков: Повесть, Рассказы. / Под ред. Н.Галь. - М.: Мир, 1967.

VI. Составительская работа

247. Сент-Экзюпери А. Планета людей: Сб. - М.: Мол.гвардия, 1970.

248. Кузьмин Б.А. О Голдсмите, о Байроне, о Блоке... / Сост. Н.Галь, Э.Кузьмина. - М.: Худож.лит., 1977.

VII. Литература о Норе Галь

I. Т.М. <Мотылева Т.Л.> Успех аспирантки Гальпериной Педвузовец, 1938, #33 (15 сентября).

II. Яхнина Ю. Три Камю Мастерство перевода. - М.: Сов.п-ль, 1971. - Сб.8. - с.255-286.

III. Галлай М. Памяти Норы Галь Знание - сила, 1991, #12, с.49.

IV. Разгон Л. Мы ей обязаны Книжное обозрение, 1991, #49 (6 декабря), с.3.

V. Леонов Е. Письма сыну М.: АРТ; СТД РСФСР, 1992. - с.94-96.

VI. Памяти Норы Галь Сент-Экзюпери А. де. Маленький принц. - М.: Высшая школа, 1992. - с.332-336.

VII. Боровинская Э. "Под звездой Сент-Экса" Независимая газ., 1992, 28 апреля, с.7.

VIII. Таратута Е. Рыцарь живого слова Библиография, 1992, #5-6, с.154-158.

IX. Кузьмин Д. Сент-Экзюпери в России Книжное обозрение, 1993, # 44 (5 ноября), с.8-9.

X. Слово о переводчице Маккалоу К. Поющие в терновнике. - Самара: Самарский Дом печати, 1993. - с.588-592.

XI. Яценко Н.И. Мой Сент-Экзюпери Ульяновск: Симбирская книга, 1995. - с.14-18.

XII. Соколов Д. Переводчице присвоили номер. Планетарный Общая газета, 1995, #36 (7-13 сент.), с.2.

XIII. Зимянина Н. Нора Галь тихо сверкнет нам с небес Вечерний клуб, 1995, 28 сент., с.7.

XIV. "Маленький принц заговорил по-русски..." Сент-Экзюпери А. Маленький принц. - М.: Евросистем, 1996. - 4-я ст. переплета.

XV. Планета НОРАГАЛЬ Книжное обозрение, 1997, 11 февраля. (Е.Таратута. Слово о Друге; Р.Облонская. "Ты в ответе..."; М.Ваксмахер. Дань памяти; Э.Кузьмина. Звездный каталог, или Встречи вне нашего мира).

XVI. Благодаря ей Маленький принц заговорил по-русски Симбирский курьер, 1997, 24 апреля.

XVII. Облонская Р. Под звездой "Маленького принца" 24 часа (Иерусалим), 1997, 2 мая, с.31.

XVIII. Таратута Е. Планета по имени НОРАГАЛЬ Спутник: Дайджест российской прессы. - 1997, май, с.50-51.

XIX. Кузьмина Э. Фантастика Норы Галь Голоса Пространства: Избр. фантастика в пер. Норы Галь. - М.: Новатор, 1997. - с.399-401.

Рецензии на сборник "Нора Галь"

XX. Разгон Л. Правда и музыка слова Литературная газета, 1998, #9 (4 марта), с.11.

XXI. Кузнецова О. Книги, сочиненные женщинами: [Обзор] Русский телеграф, 1998, #39 (6 марта).

XXII. Булычев К. За границы миров Книжное обозрение Ex Libris "НГ", 1998, #80 (7 мая), с.6.

XXIII. Шерешевский Л. Творчество жизни Знамя, 1998, #5, с.225-227.

XXIV. Углицких А. [Нора Галь. Воспоминания. Статьи. Стихи...] Новый мир, 1998, #6, с.243-244.

XXV. Лукьянин В. Затерянный мир Урал, 1998, #5-6.

XXVI. О.К. [Кушлина О.] [Нора Галь. Воспоминания. Статьи. Стихи...] Новое литературное обозрение, вып.39 (1999), с.436-437.

XXVII. Ремизовский Н.И. Письма Норы Галь Вестник Дальневосточной Государственной научной библиотеки, 2000, #1.

XXVIII. Кузьмина Э. Брэдбериана Норы Галь Брэдбери Р. Завтра конец света. - СПб.: Азбука, 2000. - с.371-378.

XXIX. Алексеева Е. У Маленького принца в Москве жила мама Общая газета, 2000, #32 (10-16 августа), с.14.

XXX. Петрашова Н. "Не передать словами, как я дорожу дружбой..." Первое сентября, 2002, #47 (6 июля), с.5.

XXXI. Шеваров Д. "Не передать словами, как я дорожу дружбой..." Деловой вторник, 2002, #29 (20 августа), с.4.

XXXII. Аспиз М. Звезда по имени Нора Галь Лехаим, 2002, #12, с.29-31.

XXXIII. Варденга М. Трудности перевода: Из жизни невидимок [Рита Райт, Нора Галь, Людмила Синянская] Домовой, 2004, #4, с.192-197.

XXXIV. Кузьмина Э. В лаборатории Норы Галь Журналистика и культура речи, 2006, #4, с.20-23.

XXXV. Кузьмина Э. Нора Галь в зеркале посвящений: Общение на листах книг Альманах библиофила. Вып. 30. - М., 2006. - С.58-76.

XXXVI. Кузьмина Э. Нора Галь. Парадоксы книги и судьбы Наша улица, 2007, #8, с.2-19.

Примечания

1

Как сообщает сводная сестра Норы Галь Ирина Яковлевна Окрент, Яков Исаакович Гальперин, отец Норы Галь, провел в лагерях около 12 лет. Первые 10 – с 1937 по 1947 гг., в системе Владивостокских лагерей, где выполнял работу врача (в 1944-47 гг. – в совхозе «Галенки» в 30 км от Владивостока, до этого – на печально знаменитой Второй речке, где оборвалась жизнь Осипа Мандельштама). В 1947-50 гг. работал терапевтом в городе Ачинске Красноярского края, в декабре 1950 г. был арестован вторично, провел полгода в Красноярской тюрьме, а затем был этапирован в Тасеевский район, работал фельдшером в селах Сухово и Найденово. В 1954 г. был реабилитирован, затем вернулся в Ачинск.

2

Диссертация «Артюр Рембо (Судьба художника)» была защищена Норой Галь 6 января 1941 г. Вынужденный обстоятельствами военного времени отказ от занятий Рембо всю жизнь вызывал сожаление НГ; спустя 45 лет она все-таки вернулась к его творчеству, опубликовав небольшую статью (# 208 библиографии).

3

Кузьмин Борис Аркадьевич (1909-1943) – литературовед, критик. В 1932-37 гг. вместе с Норой Галь учился в Редакционно-Издательском институте, затем в МГПИ, там же защитил диссертацию, посвященную творчеству Дж.Элиот. Печатался с 1936 г. В 1977 г. Нора Галь подготовила издание сборника статей Б.Кузьмина (#248 библиографии).

4

См., например, письмо редактору Б.Клюевой.

5

О переводческих удачах Воскресенского († 1972) Нора Галь пишет в своей книге «Слово живое и мертвое: Из опыта переводчика и редактора» (4-е изд., доп. – М.: Книга, 1987.), с.78-79 и 270.

6

Там же, с.5.

7

Роман Портер был переведен НГ в 1976 г., опубликовать его удалось в 1989-м. Среди других переводов НГ, долгие годы остававшихся «в столе», – роман А.Кларка «Конец детства», рассказы Э.Гамильтона, И.Дермеза, М.Люкаса, «Секрет мудрости» Р.Брэдбери (см.библиографию).

8

Из статьи «Как делать стихи».

9

В действительности Александр Михайлович Краснощеков (1880-1937) был в 1920 г. председателем правительства ДВР.

10

Впоследствии Петр Михайлович Казьмин (1892-1964) на протяжении почти четырех десятилетий (с 1927 года) руководил хором имени Пятницкого.

11

Подробнее об этом (и о последующих примерах варварского отношения издателей и художников к замыслу Сент-Экзюпери) см.: Кузьмин Д. Сент-Экзюпери в России. // Книжное обозрение, 1993, #44 (5.XI.), с.8-9; Кузьмин Д. Сент-Экзюпери в России: новая веха. // Книжное обозрение, 1995, #18 (5.V.), с.19.

12

Примечание автора:   С.Великовский. После «смерти бога». «Новый мир», 1969, #9, с.218.

13

Примечание автора:  Французский текст цитируется по изданию: Альбер Камю. Посторонний. Чума. На французском языке. М.: Прогресс, 1969. Курсив в цитатах всюду мой.

14

В текст первой публикации перевода («Иностранная литература», 1968, #9, с.117-163) НГ вносила позднейшую правку, которую мы будем приводить для всех фрагментов текста, цитируемых Ю.Яхниной (в дальнейшем – с пометой «ИЛ» и без указания страницы, поскольку она указана в тексте статьи). В данном фрагменте НГ сняла в последнем предложении «что и» в связи с другой правкой в одном из последующих предложений (где «таким образом» было заменено на «так что»).

15

В архиве НГ сохранились две машинописи перевода «Постороннего» – черновая (в дальнейшем М1) и беловая (М2), обе с несколькими слоями правки, в т.ч. в М2 – записанные НГ замечания М.П.Богословской и ответы на них. Среди этих диалогов есть и такой: «Зря Вы делаете рубленые фразы, ведь у К<амю> j'ai dit que maman..., а не j'ai dit maman est morte. Тут Вы меняете интонацию Камю.» – «Не меняю, а выражаю рус<скими> средствами! Фр<анцузская> грамматика жестче русской и не допускает фразы без que, во всяком случае, 1/4 века назад не допускала, но весь строй К<амю> правильно передавать именно без связок» (М2, с.14об).

16

Этот оборот вызвал колебания НГ: в М2 она рассматривает наряду с первоначальным вариантом «то и дело» более развернутый «через каждые несколько минут», но сразу отказывается от него ввиду тяжеловесности, зато заменяет первоначальное «поблескивали» окончательным «вспыхивали» (М2, с.17). В ИЛ намечена возможная замена – вместо «то и дело» «опять и опять» (снимая дополнительный смысл «часто»); в следующем издании (Камю А. Избранное. – М.: Радуга, 1988. – с.41-96; далее – АК) установлен окончательный вариант – наиболее нейтральное «порой» (АК, с.51).

17

На полях публикации статьи в сборнике «Мастерство перевода» в этом месте (с.263) помета НГ: «Эта поза включает опущенную голову». Однако затем в ИЛ внесена правка: «...он сидел, понурясь, облокотясь на колени...»

18

В М1 первоначальный вариант мягче: «я не прочь был бы с нею сойтись». В М1 и М2 – следы колебаний НГ: «в англ. куда мягче? можно, конечно, „она мне нрав<илась> и я ей, кажется, тоже“ – но?!» (М1, с.12); в М2 – замечание М.П.Богословской: «Это грубо – Вы так никогда не скажете в компании, а по-французски j'ai envie d'elle можно сказать где угодно. Мб, „она мне нравилась. Я ей тоже. Но мы не успели сблизиться“!» (М2, с.14). В другом месте в М2, в связи с таким же переводом этого оборота и аналогичным замечанием Богословской, предлагающей вместо «я очень ее захотел» – «меня неудержимо потянуло к ней», НГ замечает на полях: «Но это же литература! И вся книга о том, что герой не прикрывается словами – даже когда от этого зависит жизнь (о матери на суде). За это его и казнят!» (М2, с.25).

19

Помета НГ на полях: «А сказано – он подхватил паршу у пса!»

20

По-видимому, НГ не согласилась с этой интерпретацией: в АК это место без изменений.

21

Примечание автора:  С.Великовский. Указ.соч., с.227.

22

Примечание автора: Там же, с.231.

23

К этому месту помета НГ: «Интонация?! Говорит ведь не он, а патрон!» В ИЛ «тогда я мог бы» исправлено на «можно».

24

К этому фрагменту пометки НГ, фокусирующие внимание на звуковой стороне текста: отмечено соседство свистящих в подлиннике (glissement, passait) и соответствующие ему переклички шипящих в переводе Адамовича (тишина, машина) и самой НГ (шурша шинами, прошла). В ИЛ, однако, это место НГ исправлено – в направлении большего лаконизма: вместо «шурша шинами, прошла» дано «прошуршала шинами».

25

Ср. пометку НГ в М2, объясняющую ее выбор в одном из, казалось бы, не столь значительных случаев: «Он (Мерсо, – Ред.) гов<орит> поэтично и ласково обо всем, что – сама природа, море, ветер etc» (М2, с.26).

26

Правка в ИЛ в этом отрывке: «мне совсем недавно было так хорошо» – вместо «совсем недавно мне etc».

27

К этому месту помета НГ: «Я и Н.И.? Отнюдь не к одной!»

28

См. о ней в примечании к воспоминаниям Норы Галь.

29

Гальперина Ф.А. (1888-1951) окончила юридический факультет МГУ, 28 лет проработала в Наркомате, затем Министерстве финансов (большую часть – в отделе культуры и просвещения).

30

Кулаковский Александр Иосифович (1912-1942), с 1940 г. и до ухода на фронт – главный редактор отдела печати Всесоюзного Общества культурных связей с заграницей (ВОКС).

31

Лингвистические задачи: Книга для учащихся старших классов. – М.: Просвещение, 1983.

32

Роман Харпер Ли «Убить пересмешника».

33

Этот портрет помещен на обложке сборника.

34

Муравьева И.И. (1920-1959) – филолог, специалист по французской и датской литературе, автор книги «Андерсен» (1958-59, «ЖЗЛ», два издания). См. о ней: Померанц Г. В сторону Иры. // Русское богатство, 1994, #2 (6), с.52-105. Характер, некоторые эпизоды биографии, высказывания Муравьевой легли в основу образа Ирины Игнатьевны в повести Фриды Вигдоровой «Любимая улица».

35

Фолсом Ф. Книга о языке. – М.: Прогресс, 1977.

36

Работы художника В.Ватагина (Киплинг Р. Маугли. – М.: Дет.лит-ра, 1972).

37

Серия «Bibliothèque rose illustrée» издательства «Hachette», 1904 г.

38

Вигдорова Фрида Абрамовна (1915-1965) - писатель, журналист. О своей дружбе с Вигдоровой и ее книгах Нора Галь пишет в письме школьному литературному клубу «Бригантина» г.Артемовска Луганской обл. (май 1975 г.): «На 2-й курс Литфака, где я училась, перевелась из Магнитогорска в январе 1935 года Фрида Вигдорова - и 30 лет, до самой ее смерти, мы были друзьями. Может быть, вы читали ее первую, еще вдвоем с Т.Печерниковой написанную книжку „Двенадцать отважных“ - о пионерах-подпольщиках села Покровского. Наверно, знаете вы „Повесть о Зое и Шуре“ - на переплете стоит имя их матери Л.Т.Космодемьянской и, боюсь, не все вы замечаете на обороте титульного листа слова: „Литературная запись Ф.Вигдоровой“. А ведь эти слова значат очень много! Чтобы родилась такая книга, мало записать подряд все, что вам рассказывают. Надо еще все это продумать, прочувствовать, построить, надо перечитать множество писем, тетрадей, документов, поговорить с десятками людей, которые знали героев, учили их, учились или воевали вместе с ними...

Фрида Вигдорова была очень хорошим и очень справедливым человеком. Поэтому ее по-настоящему любили ученики (в Магнитогорске она учила в начальной школе, а после института преподавала в старших классах, вот таким ребятам, как вы). Она стала прекрасным журналистом, всегда и во всем старалась добиться справедливости. И книги ее тоже добры и справедливы. Очень горько, что умерла она рано, не успела дописать свою последнюю книгу - об Учителе и его учениках. Первая ее отдельная книжка тоже была об учительнице и учениках, о ребятах военных лет, называлась она „Мой класс“. А потом появилась та трилогия (романы „Дорога в жизнь“, „Это мой дом“ и „Черниговка“, - Сост.), которую я вам посылаю. Это книга не документальная, но отчасти она продолжает „Педагогическую поэму“ А.С.Макаренко: ее главный герой - Семен Карабанов из „Поэмы“, в основе книги Ф.Вигдоровой дальнейшая судьба Семена и его жены - черниговки Гали.

Прочтите эти повести внимательно, вдумайтесь в характеры взрослых и ребят, даже самых маленьких. Думаю, здесь немало такого, что очень близко и вам, хотя от времени, событий и настроений, о которых идет речь, вас уже отделяют десятилетия.

Последние две повести Фриды Вигдоровой, которые вышли при ее жизни, „Семейное счастье“ и продолжение - „Любимая улица“, к сожалению, прислать вам не могу. Но от души советую - поищите в библиотеках! Хорошо, если вы найдете и сборники ее очерков и статей - „Дорогая редакция...“, „Минуты тишины“ и особенно „Кем вы ему приходитесь?“ Вы увидите, что не зря я называю эту писательницу хорошим и справедливым человеком.

Большое счастье, когда есть у тебя настоящие друзья. Наверно, я тоже счастливый человек, потому что всегда была богата настоящими друзьями - и одним из самых близких была Фрида Вигдорова. Надеюсь, что хотя бы некоторые из вас, прочитав ее книги, тоже найдут в ней друга. Ведь хорошая книга и читателя, если только он, неровен час, не очерствел душой, чем-то одаряет и делает лучше, а значит и счастливей.»

Ряд статей на нравственно-педагогические темы написан Вигдоровой и Норой Галь в соавторстве (см. библиографию).

Наиболее известная страница общественной деятельности Вигдоровой - ее участие в процессе Иосифа Бродского в 1964 г.: запись судебных процессов над поэтом (распространялась из рук в руки, заложив основу русского общественно-политического самиздата; опубликована дочерью Вигдоровой А.Раскиной: «Огонек», 1988, #49) и дальнейшая борьба за его освобождение, завершившаяся победой уже после ее смерти. Дилогия Вигдоровой (повести «Семейное счастье» и «Любимая улица») переизданы в 2002 г. московским издательством «Слово».

Подробно о Ф.А.Вигдоровой см.: Чуковская Л.К. Памяти Фриды. / Предисл. Е.Ефимова. // «Звезда», 1997, #1, с.102-144.

39

Saint-Exupéry A. Le petit prince. / [Комм. и словарь И.Н.Соболевой и А.А.Соболева]. - М.: Изд-во лит-ры на иностр. яз., 1958.

40

Еще несколько подробностей знакомства Норы Галь с «Маленьким принцем» - в письме М.И.Беккер (11.06.1976): «М/Принца я впервые прочла у Фридочки - жила у нее после воспаления легких с осложнением на сердце, она меня тогда забрала из моей чудовищной „Вороньей слободки“, спасая от инфаркта. Кто-то ей принес франц. текст. /.../ Я сошла на этой книжке с ума - за 4 дня, не отрываясь, перевела просто для Ф. и ее девочек, ни о какой печати не думая. /.../ Она сама обошла тогда, мне даже не говоря, все моск<овские> журналы - и все по первому заходу отказались! Потом уже взял Овалов в „Москву“, а прочие, говорят, кусали себе локти». О «знакомой преподавательнице» - И.И.Муравьевой - см. примечание к статье А.Раскиной.

Как вспоминает Р.Облонская, публикация «Маленького принца» в «Москве» стала возможна благодаря содействию Е.С.Ласкиной, работавшей тогда в журнале, и принципиальному решению заместителя главного редактора Льва Овалова (других издателей смущала не только и даже не столько необходимость печатать рисунки, часть которых, кстати сказать, в «Москве» опущена, сколько боязнь подвергнуться обвинениям в пропаганде «абстрактного гуманизма»). См.тж.: Кузьмин Д. Сент-Экзюпери в России. // Книжное обозрение, 1993, # 44 (5.XI.), с.8-9.

41

В.И.Глоцер, впоследствии известный литературовед, специалист по ОБЕРИУ. На протяжении 20 лет (с нач. 50-х до нач. 70-х гг.) вел литературный кружок при детской б-ке им. М.В.Ломоносова; опыт этой работы использован в его книге «Дети пишут стихи» (1964, предисл. К Чуковского), а также составленном им сборнике детских стихов «Раннее солнце» (1964, предисл. С.Маршака).

42

Повесть Сент-Экзюпери «Terre des Hommes» была опубликована Гослитиздатом (под названием «Земля людей») в переводе Г.Велле - первооткрывателя произведений Сент-Экса для русского читателя. Велле подготовил также переводы «Маленького принца», «Военного летчика», ряда других произведений и предложил их для однотомника 1964 г. Однако он не был профессиональным литератором, и его работа не отвечала высоким требованиям, предъявляемым к переводу художественного текста. Редактор издания Б.С.Вайсман принял к публикации «Маленького принца» в переводе Норы Галь; в ответ на это Велле запретил использование своего перевода «Земли людей», и издательство заказало Норе Галь новый перевод (воспоминаниями об этом эпизоде поделился с нами покойный М.Н.Ваксмахер). Значительные фрагменты «Маленького принца» в переводе Велле были включены в виде цитат в подготовленную им книгу Марселя Мижо «Сент-Экзюпери» (М., 1963, «ЖЗЛ»); именно с переводом Велле (и с интерпретацией критика В.В.Смирновой) полемизирует ниже Нора Галь, настаивая на том, что Лис в «Маленьком принце» - это именно Лис, а не Лиса.

43

«Комсомольская правда», 18.V.1965, с.3.

44

И.С.Кон.

45

Фильм режиссера А.Жебрюнаса. О расхождении режиссерской трактовки с замыслом писателя см.: Александров Р. Пустыня без родников. // Советское кино, 20.VII.1968, с.3. В архиве Норы Галь сохранилось письмо Жебрюнасу, публикуемое в настоящем издании.

46

Переводы М.Баранович и Р.Грачева.

47

Игорь Козлов в постановке Екатерины Еланской.

48

Абзацы о работе НГ над переводом «Маленького принца» в расширенном виде вошли в книгу «Слово живое и мертвое» (с.181-188 четвертого издания - М.: Книга, 1987).

49

Кузнецкий мост, д.12 (ныне в этом здании Государственная Публичная Научно-техническая б-ка).

50

Песис Б.А. (1901-1974) – критик и литературовед, автор нескольких книг и многих статей о французских писателях от Расина до Арагона. Жан-Ришар Блок считал его лучшим в России знатоком французской литературы.

51

Элленс, Франц (1881-1972) – поэт и прозаик, классик бельгийской литературы. См. далее в статье.

52

В архиве НГ сохранилась машинопись перевода письма Элленса на русский язык. В письме, датированном 20 августа 1938 г., Элленс пишет:

«Я получил #6 „Интернациональной литературы“, где напечатана статья, посвященная моему творчеству, и я тотчас же хочу Вам сообщить, какое удовольствие доставила мне эта статья. Она содержательна и не довольствуется тем, чтобы лишь слегка коснуться моего творчества; нет, ей удается проникнуть в него, уловить его основные черты и таким образом дать непредубежденному читателю правильное и полное представление о том, чего хотел писатель. Я хотел бы, чтобы Вы передали автору этого этюда Н.Галь, как я ей благодарен за то, что она сумела так ясно и так четко выделить три основные идеи или, если хотите, три темы моих книг: человек – жертва рока, великое разочарование ребенка перед жизнью и донкихотство или наивный непосредственный героизм.

Автор мог бы ограничиться кратким обзором главных моих произведений, изложить их сюжеты и всё, но он пошел дальше, что предполагает внимательное чтение. Редкий случай для критика, по крайней мере во Франции, где критик, увы, занимается только актуальным моментом или забавляется тем, что кружит вокруг да около книги, по той причине, что он ее не читал... Мне доставило удовольствие и то, что Н.Галь пишет о „Пороховом погребе“. Индивидуум, как бы он ни был нелюдим и боязлив, каким бы независимым он ни хотел быть, не может в наши дни оставаться безучастным к судьбе масс. В этом заключена проблема, которая встает перед самыми замкнутыми из нас.

Я счастлив, что мое творчество было так хорошо понято и постигнуто, и я благодарю автора за его труд.»

Видимо, молодые критики не были избалованы подобными отзывами: товарищ НГ по кафедре всемирной литературы Московского Государственного Педагогического Института Тамара Мотылева даже опубликовала об этом заметку под названием «Успех аспирантки Гальпериной» в институтской многотиражке «Педвузовец», # 33 (211) от 15.09.1938.

53

Топер В.М. (1890-1964) – переводчик с английского, немецкого и французского языков (подробнее: КЛЭ, т.7, стлб.579), наставник и друг Норы Галь. Машинописные оригиналы многих переводов Норы Галь 50-60-х гг. содержат следы обмена творческим опытом с В.М.Топер. О мастерстве Топер-переводчика (на материале английской прозы) Нора Галь пишет в книге «Слово живое и мертвое» (4-е изд., 1987), с.204-221. Здесь же, в разделе «Поклон мастерам», Нора Галь говорит об искусстве других переводчиков-«кашкинцев».

54

В черновом варианте статьи предложение продолжается: «да и неясно было порой, кто из авторов как себя при Гитлере поведет. И я перешла на роль литправщика, стиль иных критиков проходилось понемножку вежливо и осторожно подшлифовывать. Но однажды Борис Аронович сказал: хватит чистить чужие рецензии. Раз мы получаем только англичан да американцев...» – и далее как в окончательном тексте.

55

Строго говоря, первый переводческий опыт Норы Галь имел место еще раньше: в качестве подспорья для диссертации она в 1940 г. перевела целый ряд текстов А.Рембо (прежде всего не переводившиеся до тех пор на русский язык книги «Озарения» и «Сезон в аду»).

56

Следующий абзац в «Независимой газете» опущен.

57

В издании 1946 г. указано: «Перевод под редакцией Н.Галь и В.Топер» – такая формула использовалась в 40-70-е гг. для старых переводов, подвергшихся полной переработке. Однако, как пишет Нора Галь, «для переиздания в 50-х гг. нам не дали пересмотреть и еще раз поправить текст, как всегда со всякой своей работой делала ВМ и делаю я, и потому мы свои фамилии с титульного листа сняли» (Е.Комаровой, 20.04.1987). В некоторых последующих изданиях были восстановлены имена авторов старого перевода Л.Олавской и В.Строева.

58

К изданию 1991 г. (Дюма А. Собр.соч. в 15 тт., тт.9-10. – М.: Правда, 1991. – Библиотека «Огонек») НГ заново пересмотрела роман, подвергнув его значительной правке; однако итог работы все-таки не удовлетворил НГ полностью, а потому она настояла на том, чтобы в выходных данных этого издания был указан особый псевдоним – «Г.Нетова».

59

Следующие два слова в «Независимой газете» опущены.

60

Нора Галь редактировала сборник «Рассказы американских писателей» (М.: ГИХЛ, 1954), в который вошли два рассказа в пер. Н.А.Волжиной («Человек, который совратил Гедлиберг» М.Твена и «Такова жизнь» А.Мальца).

61

В «Независимой газете» после этих слов добавлено: «- жаль, в последнее время слово это у нас затрепано, но понятие-то не затрепать и не погасить, весомость его не умалить даже несчетными, без меры и такта повторениями в газетах и с телеэкрана». Первое предложение следующего абзаца в «НГ» опущено.

62

Следующие три абзаца в «Независимой газете» опущены.

63

15   Статья Норы Галь «La Présence de Franz Hellens en Union Soviétique» опубликована (# 206 в библиографии) рядом с текстами Висенте Александри, Анри Пьейра де Мандиарга, Маргерит Юрсенар и других выдающихся писателей. В письме составителю сборника Рафаэлю Де Шмедту Нора Галь пишет: «Творчество Франца Элленса еще 30 с лишним лет назад поразило меня прежде всего тонкостью психологического анализа. Этот удивительный знаток человеческой души умеет поистине проникнуть в глубь ее, постичь и передать оттенки сложнейших душевных движений. /.../ Но всего тоньше, мне кажется, Франц Элленс чувствует душу юную, детскую. Бесконечно волнуют и трогают страницы, на которых автор показывает, как всеми струнами отзывается эта юная душа на каждое дуновение извне, как окружающий мир – огромный, еще загадочный мир взрослых – и влечет и пугает ребенка, час за часом влияет на его мысли и чувства, лепит его характер. В том, как Франц Элленс об этом рассказывает, много мудрости, много высокой тревоги за будущее еще не сложившегося человека. Тема эта всегда была мне очень близка...» (8.01.71).

Уже в 1980 г. Нора Галь предлагала издательству «Детская литература» выпустить к столетию Элленса сборник его новелл, посвященных детям и детству.

64

То есть расчет бухгалтерских подтасовок.

65

По-видимому, имеется в виду фильм М.Донского «Чужой берег», вышедший на экраны в последних числах сентября 1930 г. В помещении московского сада «Эрмитаж» был тогда кинотеатр.

66

Повесть опубликована по-русски в 1969 г. (Нортон Эндрю. Саргассы в космосе. / Пер.С.Бережкова, С.Витина (А. и Б.Стругацких, – Сост.). – М.: Мир, 1969).

67

Книга дважды опубликована по-русски в 1992 г.: Брэдбери Р. Надвигается беда. / Пер.Н.Григорьевой, В.Грушецкого. – М.: Игра-техника, 1992. – 205 с. и: Брэдбери Р. Что-то страшное грядет. / Пер.Л.Жданова. – М.: Олимп, 1992. – с.7-217. В предисловии ко второму из этих изданий Вл.Гаков    признает, что в романе «инфернальные ужасы и ночные кошмары /.../ вызывали неприятные мысли о зле внутри человека, о /.../ бессилии человека перед силами Ада и адом собственной души» (там же, с.5; курсив В.Гакова). Именно поэтому, полагает Гаков, «главная книга писателя» не появилась по-русски раньше: «У Рэя Брэдбери уже была устойчивая репутация /.../ гуманиста и оптимиста, и „портить“ ее не желали прежде всего сами редакторы. Многие из них творчество писателя искренне любили – и боялись за него...» (там же, курсив В.Гакова).

68

Роман опубликован по-русски (с некоторыми купюрами) в 1974 г. (Саймак К. Город. / Пер. Л.Жданова. – М.: Мол.гвардия, 1974).

69

Роман опубликован по-русски в 1990 г. (Кристи А. Печальный кипарис. / Пер.В.Матюшиной. – М.: ДЭМ, 1990. – с.5-186).

70

Рецензия написана по заказу издательства «Художественная литература» при подготовке тома Дж.Лондона в серии «Библиотека литературы США». Издательство прислушалось к мнению Норы Галь: новый перевод романа Лондона был выполнен Р.Облонской (Лондон Дж. Белый клык: Повесть. Мартин Иден: Роман. Рассказы. – М.: Худож. лит., 1984. – Б-ка лит. США), затем еще несколько раз переиздавался. К сожалению, в последние годы ряд издательств по невежеству продолжает тиражировать старый перевод.

71

«Обновленный» перевод романа Сэлинджера спустя годы все-таки увидел свет (Салинджер Дж.Д. Обрыв на краю ржаного поля детства. Девять рассказов. / Пер.С.Махова. – М.: Аякс Лтд, 1998. – Из чувства противоречия изменена даже фамилия американского писателя).

72

Речь идет о подготовке книги: Брэдбери Р. 451° по Фаренгейту: Роман, рассказы. – М.: Мол.гвардия, 1965 (Сер. «Б-ка соврем. фантастики»).

73

Современная зарубежная фантастика. / Сост.А.Громова. – М.: Мол.гвардия, 1964. В сборник вошел рассказ Брэдбери «Все лето в один день» в переводе Л.Жданова (позже – в 1982 г. – переведенный Норой Галь).

74

Громова Ариадна Григорьевна (1916-1981) – прозаик, с конца 50-х гг. работала преимущественно в жанре научной фантастики. В сборнике, о котором идет речь, ей принадлежат переводы двух рассказов Ст.Лема из цикла «Сказки роботов».

75

Уиндем, Джон – английский писатель-фантаст; роман-катастрофа «День триффидов» появилась по-русски в пер.С.Бережкова (псевдоним А.Стругацкого) в 1966 г. Нору Галь смутил в ней известный элемент жестокости.

76

Роман Харпер Ли «Убить пересмешника».

77

Расположение текстов было возвращено к авторскому.

78

Речь идет о переводе названия сборника Брэдбери «A medicine for Melancholy». Несмотря на повторную просьбу Норы Галь (см. ниже), эта поправка так и не была внесена. См. тж: «Слово живое и мертвое» (4-е изд., 1987), с.194.

79

Фаст, Говард (1914-2003) – американский прозаик и публицист левого толка, в 40-50-е гг. близок к Компартии США. В 1956 г. в Гослитиздате готовился сборник рассказов Фаста под редакцией Норы Галь; однако Фаст под впечатлением событий этого года в Венгрии выпустил в 1957 г. резкую по тону книгу «Голый бог», после чего его произведения попали в СССР под запрет, и полностью подготовленный сборник, в состав которого вошли переводы О.Холмской, Е.Калашниковой, Н.Дарузес и других мастеров перевода, так и не был издан.

80

Лев Жданов (1924-1995) – переводчик фантастики; Нора Галь сдержанно оценивала его работу, к тому же их отношения осложнились после выхода в 1973 г. составленного Ждановым сборника рассказов Р.Брэдбери «Р – значит ракета», в который наряду с тремя рассказами в переводе Норы Галь и двумя – в переводе ее близкого друга Э.И.Кабалевской оказались включены 12 текстов, переведенных самим Ждановым, – при том, что на титуле издания значилось «Перевод Н.Галь, Э.Кабалевской»; таким образом Норе Галь оказалась приписана ответственность за чужую работу, качество которой ее далеко не полностью устраивало. См. «Слово», с.147.

81

Из всех названных рассказов реально состоялись два перевода Норы Галь: второй из текстов Старджона (под названием «Искусники планеты Ксанаду») появился в сборнике фантастики «Звезды зовут» (1969), а рассказ Уаймена Гвина (под названием «Планерята») – в журнале «Вокруг света», #2 за 1969 г.

82

Об этом месте см. в книге «Слово живое и мертвое» (с.194-195): «Герой рассказа, человек не слишком образованный, но склонный поразмыслить и порассуждать, произносит: „Против того, к чему мы привыкли, нам теперь совсем немного надо...“ Редактор вычеркнул против того и написал: „по сравнению с тем, к чему мы привыкли...“» (далее этот случай подробно обсуждается). В рассказе «Были они смуглые и золотоглазые...» несколько иначе: «Против того, что мы привезли на Марс, это жалкая горсточка...» (Брэдбери Р. Сочинения: В 2 т. – М.: ТЕРРА, 1997. – т.1, с.415). По-видимому, в книге Нора Галь изменила текст, не желая задеть уважаемую ею Б.Г.Клюеву.

83

Сценарий С.Эйзенштейна по роману Драйзера «Американская трагедия». Этот перевод был выполнен Норой Галь в 1966 г. для 6-го, заключительного тома Собрания сочинений Эйзенштейна, и более четырех лет лежал в издательстве без движения, а в 1971 г. был передан на отзыв консультантам-киноведам Н.Клейману и М.Шатерниковой. По завершении этой работы выяснилось, что намерения издательства изменились, и публикация сценария планируется в первом томе нового издания сочинений Эйзенштейна, намеченного на последующие годы. Однако и это издание так и не состоялось; в общей сложности издательство не давало ответа о судьбе работы Норы Галь в течение 9 лет – с 1966 по 1975 г.

84

Этот нигде не зарегистрированный псевдоним Нора Галь использовала в случаях, когда качество работы по не зависящим от нее причинам оказывалось неудовлетворительным. Таких случаев известно три, причем в двух из них (сценарий Эйзенштейна и роман П.Тейлора «Возвращение в Мемфис») работа Норы Галь в печать так и не попала. Третья работа – повторная редактура романа А.Дюма «Граф Монте-Кристо» (см. примечание к статье «Помню»).

85

С проектом Норы Галь практически совпадает состав двухтомного издания «Сочинений» Брэдбери (М.: ТЕРРА, 1997), подготовленного дочерью переводчицы Эдвардой Кузьминой.

86

Романа Р.Олдингтона «Смерть героя».

87

Постоянно встречающиеся в переписке Норы Галь с издательствами просьбы внести всю правку, хотя бы и за ее счет, связаны с приказом Госкомиздата от 18.05.1976 г. #199, согласно которому «после набора и представления корректуры верстки автор имеет право внести в корректуру не более 10% правки от стоимости набора в 1976/77 гг. (не более 8 – в 1978, 5 – в 1979 и 3 – в 1980-м), причем расходы по исправлению верстки в указанном объеме (кроме конъюнктурной и технической правки) полностью относятся за счет автора рукописи,» правка же сверх этих нормативов «в исключительных случаях может быть разрешена директором (главным редактором) издательства и оплачивается автором в 5-кратном размере».

88

Пометка Норы Галь на уведомлении издательства о высылке верстки: «Я не тщеславна, но неприлично ставить на титуле автора примечаний, а переводчика – только в конце в выходных данных».

89

М.: Мир, 1982.

90

Письмо не окончено и не датировано; карандашная пометка Норы Галь: «Не отослала, наск<олько> помню, а зря!»

91

Романа Т.Драйзера «Американская трагедия».

92

Отношение Норы Галь к произведениям Драйзера прослеживается по многим письмам (так, в письме С.Флорину, ноябрь 1983 г.: «Драйзер часто путал и забывал подробности. Мне пришлось, например, исправить одно место, когда он перепутал, в шляпе был Клайд или в кепке, из-за этого рушились важные доказательства в суде!»). Тем показательнее, насколько ответственно Нора Галь относилась к работе над этими не симпатичными ей текстами.

93

Повесть Ф.Нурисье.

94

«„Очищение души идет через горести“ – all refinement is through sorrow. А надо (тем более в романе писателя-классика): душа очищается страданием». – «Слово живое и мертвое» (4-е изд., 1987), с.127 (с опечаткой: though вм. through).

95

Из ответа Норы Галь явствует, что «пример взят из малоизвестной повести Конан Дойла „Открытие Рафлза Хоу“, из самого конца, русский пер. – изд. „Огонек“, т.8, 1966» (письмо от 4/IV-80).

96

Третье издание «Слова живого и мертвого».

97

В рассказе Рэя Брэдбери «Электрическое тело пою...» (пер.Т.Шинкарь).

98

Magot (франц.) – 1) небольшая бесхвостая обезьяна; 2) фарфоровая фигурка; 3) чучело; megot – окурок.

99

Западов А.В. (1907-1997) – советский литературовед, автор около 20 книг, в т.ч. «В глубине строки: О мастерстве читателя» (1972), «От рукописи к печатной странице: О мастерстве редактора» (1978), монографий о литературном мастерстве Г.Р.Державина, И.А.Крылова, В.И.Ленина и т.п.

100

«Почта Буквоеда» – рубрика полосы «Сатира и юмор» в «Литературной газете»; «Нарочно не придумаешь» – рубрика в журнале «Крокодил».

101

Слово, придуманное Норой Галь для обозначения стиля речи с множеством ненужных американизмов (по аналогии с французским «franglais»); см. «Слово», с.62-63.

102

Это произошло в марте («Дружба народов», 1987, #3).

103

Нора Галь отвечает на письмо, автор которого вспоминает о своем костромском знакомом послевоенных лет Якове Гальперине и осведомляется, не родственник ли он ей.

104

Литературовед Евгения Львовна Гальперина (1905-1982), в конце 30-х гг. профессор МГПИ. Выступала в печати со статьями о зарубежной литературе с 1927 г.

105

Псевдонимом «Нора Галь» впервые подписана первая «взрослая» публикация – стихотворение «Борис» (журнал «Смена», 1933, #15); детские публикации середины 20-х гг. подписаны непосредственно школьным прозвищем Норы Галь – «Норгаль».

106

Немчинова Н.И. (1892-1975) – переводчик, во 2-й пол. 50-х гг. заведовала редакцией современной зарубежной литературы в Гослитиздате.

107

Арагон Л. Собрание сочинений в 11 т. – М.: ГИХЛ, 1958. – т.2. Пассажиры империала. / Пер.Н.Немчиновой.

108

На экземпляре тома, о котором идет речь, имеющемся в библиотеке Норы Галь, сохранилась дарственная надпись Н.И.Немчиновой: «Дорогой Норе Яковлевне с большой благодарностью за ее тонкую, умную редактуру этого перевода». Надпись датирована 19.11.1958 г.

109

Речь идет о переводе повести Э.Л.Войнич «Джек Реймонд» (для двухтомника Войнич (М.: ГИХЛ, 1963), к которому Е.А.Таратута готовила предисловие и комментарий. Ср. в предыдущем письме: «Эта песенка „Said the young Obadiah“ – ты не знаешь, что это и откуда? Годится ли моя фантазия?» (16/III-62)

110

Основной конфликт романа Войнич – между подростком, оставшимся без родителей, и его дядей-викарием, скрывающим за благопристойным обликом и назидательными речами тайную страсть к мучительству и садизму.

111

«Ворон к ворону летит...» – старинная шотландская баллада в переложении А.С.Пушкина.

112

Итоговый вариант песенки: «Сказал святоше старому святоша молодой» (Войнич Э.Л. СС: В 3 т. – М.:Правда, 1975. – т.1, с.412).

113

Нора Галь и Р.Облонская жили в Доме творчества писателей в Комарове под Ленинградом незадолго перед тем, как туда приехала отдыхать Е.Таратута.

114

За день до начала войны Нора Галь впервые приехала в Ленинград с Фридой Вигдоровой. Только энергия и журналистский билет последней позволили им вернуться в Москву.

115

Высоцкая Наталья Васильевна, редактор издательства «Художественная литература».

116

Об отношении Норы Галь к этой книге см. примечание в «Разных письмах».

117

Фрида Вигдорова – см. о ней в примечании к статье Норы Галь «Под звездой Сент-Экса».

118

Речь идет о книге Таратуты «Подпольная Россия: Судьба книги С.М.Степняка-Кравчинского», изданной в 1967 г. в изд. «Книга» (редактировала ее дочь Норы Галь Эдварда Кузьмина).

119

О Лесной школе см. в воспоминаниях Е.Таратуты.

120

Балет «Маленький принц» белорусского композитора Евгения Глебова был поставлен в Большом театре в 1983 г.; этому предшествовала его симфоническая поэма «Сказка» (1979) по мотивам «Маленького принца».

121

Более ранний фильм Жебрюнаса.

122

Нора Галь цитирует свой перевод «Маленького принца» в редакции 1964 г. Позднее в это предложение была внесена правка: «И всё же тишина словно лучится.» – и дальше: «Вдруг я понял, почему таинственно лучится песок» (Сент-Экзюпери А. Маленький принц. – М.: Евросистем, 1996. – с.78).

123

Рене Коньо, историк-русист, сотрудничавшая с Е.А.Таратутой.

124

Имеется в виду книга: Сент-Экзюпери А. Планета людей: Сборник. – М.: Мол.гвардия, 1970. – (Тебе в дорогу, романтик), – составленная Норой Галь; в нее вошли, помимо «Планеты» и «Маленького принца», отрывки из воспоминаний о Сент-Эксе его сестры Симоны и друзей (Леона Верта, Дидье Дора и др.).

125

Рудницкий Константин (1920–1988) – театровед, автор двух книг о В.Э.Мейерхольде.

126

Жена Рудницкого, киновед Татьяна Бачелис.

127

Беккер М.И. – переводчик. Ее перевод романа У.Фолкнера «Авессалом, Авессалом» Нора Галь рецензировала для изд. «Художественная литература», в связи с чем и завязалась переписка. Работу Беккер Нора Галь в целом оценила весьма высоко: «Переводчице удалось /.../ самое главное и самое трудное: уловить и передать интонацию Фолкнера. /.../ За каждой страницей ощущаешь большой опыт и культуру, порой просто радуешься находкам переводчицы, богатству словаря, не стертым, своеобразным оборотам» (19.04.1976). К числу немногих недостатков перевода Нора Галь отнесла неоправданное, на ее взгляд, перенесение в русский текст иностранных слов (см. дальше в письме).

128

В письме, на которое отвечает Нора Галь, Беккер благодарит ее за высокую оценку своей работы и спрашивает, нет ли надежды на «реабилитацию» Говарда Фаста и выход сборника его рассказов, отредактированного Норой Галь (см. примечание к переписке с издательствами).

129

Переводчик М.Ф.Лорие.

130

2-е издание «Слова живого и мертвого» (М., 1975).

131

Кузьмин Д.В. (р.1968) – внук Норы Галь, впоследствии литератор и литературный деятель. Несколько переводов с английского и французского языков напечатал под псевдонимом Дмитрий Галь.

132

Митина Суламифь Оскаровна – переводчик. Письмо связано с изданием произведений Дж.Д.Сэлинджера в «Библиотеке литературы США» (Сэлинджер Дж. Повести и рассказы. Воннегут К. Колыбель для кошки. Бойня номер пять: Романы. – М.: Радуга, 1983) – в т.ч. двух рассказов в переводе Норы Галь и двух в переводе Митиной.

133

Salinger J.D. Nine stories; Franny and Zooey... – M.: Progress Publishers, 1982.

134

Речь идет о рассказе «В лодке», где есть фраза: «Бу-Бу протрубила сигнал – то ли утреннюю зорю, то ли вечернюю» (с.344). Митина указала Норе Галь, что «на кораблях не трубят утреннюю и вечернюю зорю, что это термин сухопутный» (открытка от 28.VI.82).

135

Архангельская Ирина Павловна, редактор сборника в издательстве «Радуга».

136

Эту поправку впоследствии Нора Галь взяла обратно. Толчком к тому послужило письмо Л.Я.Шварца (театрального режиссера из Ленинграда, автора постановки по «Маленькому принцу»): «Замена „болта“ на „гайку“ – чем она вызвана? <...> Эмоционально – для меня и Актера лучше „болт“: мы оба шоферы (а я еще и танкист по военной специальности), и хорошо знаем, насколько труднее отвернуть болт, чем гайку» (24.05.1987). В своем ответе Нора Галь пишет: «Прежде всего благодарю Вас за одну поправку. В первых изданиях сказки было правильно и точно переведено французское слово: заело болт. А потом один из редакторов-мужчин, считая меня не слишком технически грамотной, убедил исправить болт на гайку и я, увы, послушалась» (28.05.1987).

137

Нина Исаченко – театральный режиссер из Риги, автор постановки «... одно лишь сердце», посвященной Сент-Экзюпери. Нора Галь пишет о ее работе (письмо Н.И.Яценко, 19.05.1985): «Диплом она защитила отлично – по справедливости: работа действительно очень интересная и толковая. /.../ Она привезла мне машинопись всего текста постановки, показала кое-какие снимки, подробно рассказала об актерах и участниках-детях, о музыке, особенностях постановки, даже о костюмах. Ей 28 (на вид от силы 20), поглядеть – соломинкой перешибешь, но она не только серьезно 3 года думала над этим своеобразным спектаклем и много читала (я с ней переписывалась, кое-что посылала) – у нее оказалась еще и бешеная энергия: свела воедино совсем разных людей, в том числе зрелых, опытных артистов, убедила в своей трактовке, добыла фантастически редкий сегодня „реквизит“ для большей правдивости. Думаю, тут Сент-Эксу повезло больше, чем в традиционно поставленной пьесе Малюгина. При моей непомерной сейчас занятости я продержала девочку у себя больше пяти часов /.../ – и не жалею об этом. То, что она сделала, безусловно, очень интересно, своеобразно, далеко от стандарта». 3 декабря 1985 г. спектакль Н.Исаченко был показан в Москве, в Центральном Доме Работников Искусства; Нора Галь выступила перед началом. Об этом – письмо к Н.И.Яценко от 18.12.1985: «Вечер в ЦДРИ был очень интересен, на этом сошлись пятеро моих друзей – люди разных профессий (не только литераторы), разных характеров и даже возраста (от 18 до 64!). Сначала я, признаться, волновалась – Нина буквально заставила меня выступать, а я начисто не умею и не люблю говорить на людях, и студентам-то преподавала в 44/45 гг. только полтора года. После меня прекрасно выступил М.Л.Галлай, а потом – С.Д.Агавельян из эскадрильи „Нормандия-Неман“ (не пилот, а нач<альник> технич<еской> службы – так, по-моему, и оттуда же были еще две женщины). Говорили кратко, но по делу, лучше всех Галлай, с ним мы выступали еще в сентябре 1974 на вечере памяти С/Э в Биб<лиоте>ке иностр<анной> литературы, Вы, наверно, его знаете лучше меня, хотя и нас с ним связали не частые, но добрые отношения: в войну он летал с братом моего лучшего друга, писательницы Фриды Вигдоровой, к<ото>рый, кстати, был моим консультантом по авиации в „Планете людей“. Сама постановка очень интересна, добра и умна. /.../ Главная актриса (Е.Н.Солдатова, артистка рижского Театра русской драмы, – Сост.) великолепна – выучка студии МХАТ плюс чутье и такт и опыт больше 20 лет. Было это в небольшом зале – „Каминной“, зрителей 60-70, приняли очень тепло. /.../ Надеюсь, эта постановка будет жить и дальше. Она создает очень подлинный человеческий облик С/Э, тепло и правдиво освещенный с разных сторон судьбы и характера».

138

Известная пьеса Д.Килти, построенная в форме переписки Бернарда Шоу с его возлюбленной.

139

Жена Сент-Экзюпери Консуэло Сунсин.

140

Письмо Н.Исаченко пришло накануне 75-летия Норы Галь.

141

Яценко Н.И. – штурман гражданской авиации, создатель Клуба друзей Сент-Экзюпери в Ульяновске, отмечающего в 2003 г. свое 15-летие, автор книги «Мой Сент-Экзюпери».

142

Ср. в подлиннике: «Il n’est qu’un luxe veritable, et c’est celui des relations humaines».

143

Так оно и было: эта фраза («Единственная настоящая роскошь – это роскошь человеческого общения.») взята эпиграфом к книге Марселя Мижо «Сент-Экзюпери», в более полном виде и с указанием на источник (по Велле, «Земля людей») она же приводится в тексте книги (Мижо М. Сент-Экзюпери. / Пер.Г.Велле. – М.: Мол.гвардия, 1965. – с.182).

144

Ж-л «Театр» в #5 за 1987 г. напечатал фрагменты из книги Евгения Леонова «Письма сыну» (вышедшей затем полным изданием). В одном из писем 1982 г. Леонов пишет: «Был в Переделкине в писательском доме, навещали с режиссером нашего автора, и случилось там замечательное знакомство – с переводчицей Сент-Экзюпери Норой Яковлевной Галь. Это такая удивительная женщина, что ее в самом деле можно назвать мамой Маленького принца. Я начал говорить что-то вроде того, что „Маленький принц“ – не книга и не то, что хочется определить как явление искусства, это событие в жизни людей и т.п. и хотя, конечно, путался в словах, но был искренен, заслужил доверие писательницы и получил в награду рукопись, которую прочитал не отрываясь...» (с.94). Дальше Леонов пишет о сильном впечатлении, которое произвел на него роман Шюта, заканчивая словами: «Давно уже, кажется, я не плакал над книгами. /.../ Роман как будто написан для экрана, вот бы догадались сделать фильм, я бы с радостью сыграл роль старика. Впрочем, такую роль каждый захотел бы сыграть» (с.95-96).

145

Лукьянин Валентин Петрович – писатель, главный редактор журнала «Урал».

146

Роман писателя-эмигранта Виктора Сержа.

147

В России тогда опубликовать рукопись А.Борина так и не удалось. Усилиями Н.Горбаневской глава из нее (под названием «Шарага») была напечатана в парижском журнале «Континент», # 65 (1990), c.301-362. Только в 2000-2001 гг. воспоминания Борина были изданы в Москве на средства вдовы.

148

В.Э.Исхаков – прозаик, сотрудник журнала «Урал», редактировавший при журнальной публикации роман Н.Шюта «Крысолов» в переводе Норы Галь.

149

Флорин Сидер (1912-1999) – известный болгарский переводчик (с английского, немецкого, русского – от И.А.Гончарова до братьев Стругацких) и теоретик перевода; его книги «Непереводимое в переводе» (совместно с Сергеем Влаховым) и «Муки переводческие» выходили и в СССР. Переписка с Флориным началась в 1983 г. и продолжалась до самой смерти Норы Галь.

150

Шют Невил. Крысолов; На берегу. – М.: Худож.лит., 1991. – с.304.

151

Книга Н.Шюта вышла в свет спустя несколько месяцев после смерти Норы Галь.

152

В этом издании, к сожалению, не указано, кем из переводчиков переведен тот или иной текст (рассказы переводились Норой Галь, роман "451° по Фаренгейту" - Т.Шинкарь). Отсюда ошибочное обозначение в ряде источников вошедших в этот сборник 16 рассказов как переведенных совместно Норой Галь и Т.Шинкарь (так, в частности, в указателе: Либман В.А. Американская лит. в рус. переводах и критике. - М., 1977. - ##1486 и др.).

153

Обыкновенно переводы, выполненные Норой Галь в соавторстве (с М.Лорие, Р.Облонской, Н.Треневой), - это работа двух переводчиков над разными частями текста с взаимными консультациями (см., впрочем, примечание 157). С "Американской трагедией" было иначе. Нора Галь пишет в письме С.Флорину (12.01.1984): "Я и не думала, что стану переводчиком, это вышло случайно: в 1947 г. мне предложили отредактировать "Американскую трагедию"; З.А.Вершинина (чей перевод был выполнен в 1928 г. - Сост.) умерла еще в 1942, оставив неполный и неотшлифованный текст. Там оказалось так много пропусков и ошибок, столько пришлось дополнять и переделывать, что само издательство поставило меня на титульный лист как сопереводчика. При переизданиях я еще много раз правила весь текст "Трагедии"..." Ср. тж в другом письме: "Хоть на нем (переводе, - Сост.) и стоят по-прежнему две фамилии, но я переписала все 50 листов несколько раз, и если еще остались какие-то сучья и задорины, то уже не покойной Вершининой и не мои тех времен (1947!), когда я впервые должна была взяться за эту трагедию, а - самого Драйзера, стилиста отнюдь не великого" (Л.А.Плотниковой, "Лениздат", 29.01.79). В архиве Норы Галь сохранились выписки из первоначального текста Вершининой, содержащие преимущественно фрагменты следующего характера: "Несмотря на атмосферу, в которой она жила, она, по существу, была чужда ей"; "Кожа на лбу Клайда поднялась, а потом снова опустилась" и т.п. Ряд наиболее важных содержательных ошибок старого перевода "Американской трагедии" разбирает Нора Галь в книге "Слово живое и мертвое" (4-е изд. - М., 1987. - с.148-150).

154

Нора Галь пишет В.Э.Исхакову: ""Химия и жизнь" - журнал, где я почти 20 лет печатала фант<астические> рассказы, - просил меня вдвое сократить роман /.../ Артура Кларка. Роман этот /.../ я очень люблю, перевела сначала просто для себя и друзей, не читающих по-английски. /.../ Я сократила так, что из 245 стр. осталось 135! /.../ К сожалению, в журнале много перемен, новое начальство от этой вещи отказалось" (30.06.1983). Помимо других сокращений, была - по идеологическим причинам - полностью опущена последняя глава (эпилог), и в таком виде роман все же появился на страницах "Химии и жизни" в 1988 г. В 1992 г. руководство журнала (по инициативе В.Рабиновича) восполнило этот пропуск, напечатав эту главу отдельно.

155

В ряде изданий перевод романа Оутс "Сад радостей земных" ошибочно обозначен как совместная работа Норы Галь и Р.Облонской.

156

Этот роман Саймака никогда не публиковался по-русски под оригинальным названием (в подлиннике "All Flesh is Grass"): это было запрещено, поскольку оно представляет собой цитату из Библии (Исайя, 40:6). В советское время Норе Галь пришлось заменить название на "Все живое..."; в постсоветский период, уже без Норы Галь и без ведома наследников, два издательства попытались, в меру собственного разумения, откорректировать название, но оба раза - не вполне точно: "Все живое - трава" (Саймак К. СС: В 4 т. - Минск: Эридан, 1992. - т.2, с.161-398) и "Вся плоть - трава" (Миры Клиффорда Саймака. - Рига: Полярис, 1993. - Кн.3.).

157

Произведения крупной формы, переведенные "на пару", Нора Галь чаще подписывала как совместную работу. "Позолоченный век" - исключение. Нора Галь пишет (письмо члену редколлегии СС Твена А.И.Старцеву, 6.12.1958): "Еще весной 1955 года, поручая мне перевод половины этого романа, мне в редакции сказали, что другую половину будет переводить Л.Хвостенко. Я тогда же предупредила, что и работать и подписывать свою часть буду отдельно. Мне не раз приходилось переводить книгу совместно с другими товарищами, но на этот раз я отказалась от естественного в таких случаях сотрудничества, т.к. твердо знала, что никакое плодотворное сотрудничество тут невозможно. Это было известно также издательству. И вот почему.

Когда издавалось собр.соч. Драйзера, я (хотя, по странному недоразумению, это не отражено даже в выходных данных) принимала участие в редактуре Х тома. Туда входит большой рассказ "Рона Мэрса", переведенный Б.Томашевским и Л.Хвостенко. Перевод был из рук вон плох, но редакция отказалась его забраковать и просила меня "помочь молодым переводчикам" и показать им на конкретном материале, как надо переводить. По просьбе Н.И.Немчиновой, тогдашнего зав.редакцией, я дала развернутый письменный разбор. На множестве примеров я показала, что переводчики не в ладах ни с английским, ни с русским языком: не было числа грубым смысловым ошибкам и стилистическим нелепостям, тяжелым канцелярским и просто безграмотным оборотам вперемешку с развязностью и безвкусицей. Это бы еще не беда, если бы люди хотели прислушиваться к замечаниям и действительно чему-то учиться. Но, получив отредактированную рукопись рассказа и мою рецензию-разбор, Л.Хвостенко заявил, будто все это только "дело вкуса".

Я бы не вспоминала о том давнем случае, но спустя 2 года мне предложили переводить роман Твена вместе с Л.Хвостенко. Вот тогда, весной 1955 г., я принесла в редакцию копию своей рецензии и предупредила, что, если издательство, ознакомясь с нею, все-таки сочтет возможным поручить Л.Хвостенко перевод 12-ти листов Твена, то я буду работать и подписывать свою часть отдельно.

Повторяю, моя рецензия содержала вопиющие, анекдотические примеры переводческой безграмотности /.../ Далеко не полный их перечень занимал добрую половину листа - и это на рассказ в 3 листа. /.../ Я полагала, что для издательства это послужит предупреждением /.../ К сожалению, /.../ руководство редакции с этим не посчиталось. И результат получился такой, какого и следовало ожидать.

С той же добросовестностью, в которой я убедилась, работая с редактором над своей частью романа, Э.И.Кабалевская (редактор тома, - Сост.) редактировала и его первую часть. Но /.../ Л.Хвостенко не пожелал прислушаться к ее замечаниям и отвергал даже бесспорные, чисто смысловые исправления. Приведу лишь один запомнившийся мне пример: переводчик оставил слово traffic в значении... торговли, хотя редактор указал, что речь идет об уличном движении в городе. /.../ Можно было подумать, что редакция, посмотрев отвергнутую переводчиком правку, поддержит редактора и сумеет настоять, чтобы Л.Хвостенко эту правку принял. Однако переводчик проявил не только безграмотность и высокомерие, но и вопиющую недобросовестность: он просто-напросто стер /.../ карандашную правку редактора, и от большой работы, проделанной Э.И.Кабалевской, почти не осталось следа./.../

По горькому опыту известно, что иной раз редакция принимает недоброкачественный перевод, а затем предлагает внешнему редактору переписать все заново. /.../ Иногда надо помочь молодому, неопытному переводчику, учить его. Товарищам хорошо известно, что учить молодых я никогда не отказывалась, даже в ту пору, когда издательство еще никак этого не поощряло. Но бывает и так: предлагают вновь и вновь "поучать и выручать" молодого или не очень молодого человека, который к переводческой работе явно не способен, не может, а подчас и не желает ничему учиться. /.../ И не следует ждать, чтобы внешний редактор "дотягивал" такого переводчика или, как в нашем случае, "сводил" две совершенно разные по стилю и манере половины книги воедино. Задача эта - неблагодарная и неосуществимая, и такая практика глубоко, по самой сути своей порочна."

158

В этом и следующих за ним изданиях [поз.128-131] ошибочно обозначено: Перевод Э.Галь.

159

В этом издании (тиражировавшимся издательствами "ЭКСМО-Пресс" и "Фолио" и в другие годы) Норе Галь ошибочно приписан также перевод эссе "Любовь к жизни".

160

В настоящий раздел не включены статьи (общим числом около 15), написанные Норой Галь для журнала "Промышленные кадры", внештатным корреспондентом которого она работала в 1930-32 гг. Статьи публиковались под различными псевдонимами (Л.Норская, Н.Галина и др.).

161

В современном написании - Альбер Эгпарс.

162

Здесь и далее:  В.Гальченко (иногда - "учитель В.Гальченко") - совместный псевдоним Норы Галь и Ф.Вигдоровой.

163

Эта статья, как установил историк литературы А.В.Блюм, была первым упоминанием о Джордже Оруэлле в советской печати и вызвала целую бурю в советском писательском руководстве. Председатель Иностранной комиссии Союза советских писателей М.Я.Аплетин пишет 26 мая 1947 г. одному из руководителей Союза Константину Симонову: "ДЖОРДЖ ОРУЭЛЛ - английский писатель, троцкист <...> имеет тесную связь с американским троцкистским журналом "Партизан ревью" <...> автор гнуснейшей книги о Советском Союзе за время с 1917 по 1944 г. - "Ферма зверей". Публикация в "Литературной газете" (24.V.1947) статьи Н.Галь является серьезной политической ошибкой". Симонов пересылает эту записку другому литературному начальнику, Л.М.Субоцкому, с пометкой: "Посылаю Вам копию справки, которую мне прислал Аплетин в связи с опубликованием статьи Норы Галь в "Литературной газете" 24 мая. Как Вы считаете, нет ли смысла поставить этот вопрос на Секретариате?" Предосудительным было одно то, что советский читатель узнал из статьи о существовании писателя Оруэлла - а заодно уж и о его резко отрицательных взглядах на массовую литературу. Подробнее см.: Блюм А. Английский писатель в стране большевиков: К 100-летию Джорджа Оруэлла (Звезда, 2003, #6, c.182-191).

164

Этот текст неоднократно перепечатывался в качестве предисловия или послесловия к различным изданиям Сент-Экзюпери.

165

На составленном Норой Галь в 1985 г. списке своих публикаций в периодике 40-х гг. к этому пункту ее пометка: "Полоса памяти Ленина. Не дежурно, а о литкружке Дома пионеров".

166

Шуточный текст, представляющий собой сведенный в цельное стихотворение набор рифм к слову "Европа" (с приложением нескольких записей мемуарного характера).

167

См. подробно об этой работе в статье "Помню...", особенно примечания.

168

На вышедшем томе имя Норы Галь не указано (см. примечание 157).

169

Об отредактированном Норой Галь сборнике рассказов Фаста, который так и не вышел в свет, см. примечание 8 к переписке Норы Галь с издательствами).

170

На вышедшем томе имя Норы Галь не указано (см. письмо Норы Галь Н.И.Немчиновой).

171

Дарственная надпись М.Кан на экземпляре тома, подаренном Норе Галь: "Дорогая Нора Яковлевна, я никогда не перестану благодарить судьбу, что мне выпало счастье с Вами работать, узнать Вас и полюбить. 15 марта 1968 г.").

Content

Нора Галь
Воспоминания. Статьи. Стихи. Письма. Библиография.

Д.Кузьмин От составителя

Раиса Облонская О Норе Галь

Евгения Таратута Мой друг Нора Галь

Юлиана Яхнина Три Камю

Александра Раскина На первом месте

Борис Володин Дар

Эдварда Кузьмина «Все то, чего коснется человек...»

Нора Галь

Под звездой Сент-Экса

Помню

Из юношеских стихов

Из внутренних рецензий

1. Андре Нортон «Саргассово море вселенной»

2. Рэй Брэдбери «Надвигается недоброе...»

3. Клиффорд САЙМАК. Город

4. Агата Кристи «Скорбный кипарис»

5. О переводе романа Дж.Лондона «Мартин Иден»

6. О новом переводе романа Дж.Д.Сэлинджера «Catcher in the Rye» («Над пропастью во ржи»)

Из переписки с издательствами

1. Издательство «Молодая гвардия», редактору Б.Клюевой

2. Издательство «Искусство», редактору Л.Ильиной

3. Лениздат, редактору Н.А.Чечулиной

4. Издательство «Будивельник», редактору Б.Хитровской

5. Издательство «Мир», зав.редакцией А.Ю.Кирию

6. Издательство «Беларусь», редактору Л.Ситникову

7. Издательство «Правда», редактору В.Башкировой

Из переписки с читателями

1.

2.

3. Н.А.Назаревскому

4.

5.

6.

7. Владимиру Винтеру, Донецкая обл., г.Славянск

8. Нелли Олейник, Молдавия, г.Леово

Разные письма

1. Н.И.Немчиновой

2. Евгении Таратута

3. В редакцию газеты «Известия»

4. А.П.Жебрюнасу

5. Г-же Коньо

6. Мэри Беккер

7. Дмитрию Кузьмину

8. Константину Рудницкому

9. Суламифи Митиной

10. Екатерине Еланской

11. Нине Исаченко

12. Николаю Яценко

13. Евгению Леонову

14. Валентину Лукьянину

15. Сидеру Флорину

Библиография работ Норы Галь

I. Переводы

1.1. С английского языка

А-К

Л-Я

1.2. С французского языка

1.3. Неопубликованные

II. Книги и статьи

2.1. Художественный перевод и культура речи

2.2. Критика и литературоведение

2.3. Статьи о культуре и педагогике

2.4. Статьи мемуарного характера

III. Художественные произведения

IV. Разное

V. Редакторская работа

VI. Составительская работа

VII. Литература о Норе Галь

Примечания