Крис Карвер

Мой истинный враг

Глава 1

8 лет назад

Чарли-Марли, придурочная Энни и ботан в очках, имени которого Мэтт не то что не помнил – знать не знал, – все они собрались вокруг парты Рози своей шайкой задротов-переростков, облепили ее со всех сторон, как муравьи, и Мэтту пришлось бесцеремонно растолкать их для того, чтобы, наконец, добраться до своей девушки. Чарли-Марли широко открыла свой рот размером с гараж и выдавила звук, отдаленно похожий на тот, что издает ее любимый гобой после того, как парни из команды поиграют им в «собачку», перекидывая из рук в руки и смеясь.

– С ума со… – Мэтт злобно глянул на нее, и она заткнулась.

Рози посмотрела на него разочарованно, от этого в животе в ту же секунду сдох кто-то склизкий и по ощущениям похожий на змею.

Рози обладала особым взглядом. Иногда она смотрела на него с такой нежностью, что он невольно вспоминал их знакомство полгода назад, когда первым, что он увидел, посмотрев на нее, были глаза. Яркие и живые, глаза человека, тонко чувствующего мир, глаза человека, которого хочется оберегать, и от которого хочется беречься. Она тогда просто посмотрела, и Бен запал. Вот так это и случилось.

– Мэттью, я сейчас не в настроении разговаривать.

Она откинула свои длинные волосы на одну сторону, открыв часть шеи и мочку уха, что он так любил целовать, наслаждаясь реакцией девушки. Нежная, как лепесток, тоненькая, прекрасная, естественная…

– Ты не пришла на игру вчера.

– Да, не пришла, потому что не люблю баскетбол.

Он прищурился. Ботан и Энни дружно хихикнули за его спиной. Чарли-Марли высокомерно фыркнула, а Рози встала, чтобы собрать свои вещи в сумку.

– Ты серьезно, детка? Я ведь капитан команды. И это важно для меня, ты знаешь, насколько это важно.

– Да, а для меня важно, чтобы моих друзей не трогали.

– Я и не трогаю твоих придурочных друзей!

Он даже не сразу понял, что не так сказал, пока она не развернулась и не посмотрела в глаза так, словно знать его не желает.

– Да ты издеваешься. Сара в больнице с воспалением легких после того, как вы сбросили ее в бассейн!

– Я ее не трогал! Меня там даже близко не было, спроси у Филипа, он забрал меня после второго урока, потому что ему нужна была помощь дома! И кто бы из парней ни сделал это – я ни при чем.

Рози устало вздохнула и повесила сумку на плечо. Он потянулся, чтобы привычно погладить ее по щеке (такие прикосновения всегда его успокаивали, а сегодня, в полнолуние, в ночь, когда его волк рвался с цепи и жаждал власти, касаться ее было необходимостью), но девушка опустила голову, закрываясь.

«Не прячься от меня…»

Он подхватил ее под подбородок, приподнимая ее лицо до уровня своего. Заглянул в глаза.

– Ты не веришь мне, правда?

– Мэтт, они тебе в рот смотрят, особенно Коллинз. Это Коллинз сбросил Сару в бассейн, и если бы ты хоть однажды сказал ему… сказал, чтобы они не задирали моих друзей, чтобы не делали того, что они делают… Но тебе плевать.

– Мне не плевать, Рози.

– Как зовут этого парня?

Она кивнула в сторону очкарика. Мэтт покосился на него и закусил губу, вздыхая.

Коллинз – кусок дерьма, но Мэтт за него не отвечает. Он не может контролировать все вокруг, он подросток, он сам еще нуждается в контроле.

– Рози, прошу, давай не сегодня?

– Его зовут Эрик, – наверное, если бы люди могли умирать от направленного в их сторону осуждения, то Мэтт уже валялся бы у ног этого… Эрика, выхаркивая собственные кишки. А тот бы, вероятно, подленько хихикал, пиная его в довесок.

– В любой другой день… Но не сегодня, пожалуйста, Рози…

Не сегодня. Только не сегодня…

Не уходи.

И снова этот осуждающий взгляд самых любимых на свете глаз…

Она ушла, покачав головой, как будто жалела, что вообще когда-то с ним познакомилась. Мэттью сжал кулаки. Это будет самое чудовищное полнолуние в его жизни.

Сейчас

Когда они въезжают в Кломонд, фонари отбрасывают бледные рыжеватые тени на слегка присыпанный снегом асфальт. Серое небо за счет плотно прилипших друг к другу туч кажется почти черным, отчего создается ощущение, что сейчас не сумерки, а как минимум середина ночи.

Филип пытается говорить с ним.

Он уверенно ведет машину, болтает о маме, отце, о своей работе в клинике, показывает рукой направо, а потом налево, рассказывая о том, как сильно изменился город, но Мэтт не верит ни единому его слову, потому что все, что есть в его голосе – чужое. Он чужой, и винить его в этом глупо, потому что они не виделись восемь лет, так что… Он хотя бы старается.

Восемь лет. И его старший брат Филип окончил университет, интернатуру и стал врачом. Восемь лет, а у младшей сестренки Эстер уже есть парень, хотя, когда они виделись в последний раз, она водила велосипед с корзинкой на руле и второстепенными колесами. Восемь лет, за которые изменился Мэтт, изменился Филип, изменился когда-то родной и любимый Кломонд. От этого не тоскливо и не погано – так случается. Но он больше не может представить себя, спокойно кивающим мистеру Флинту, когда он приносит почту, или перепрыгивающим через невысокий забор Мэйсонов, чтобы позвать Джордана поиграть в футбол. Хотя бы потому, что Джордан уже давно живет в другом конце города и работает помощником шерифа. И вряд ли они все еще считаются друзьями, ведь Мэтт не уверен, что узнает его при встрече.

– Мэтт, – интонация Филипа становится мягкой, как будто он осторожничает, прежде чем заговорить. Мэттью поворачивается к нему, разглядывая его жесткий, четко очерченный профиль. Они так чертовски похожи. Особенно сейчас, когда оба – взрослые мужчины. – Ты только не жди многого от Эстер, ладно?

У него замирает сердце.

– Хорошо.

Филип поворачивается и бросает на него обеспокоенный взгляд.

– Не подумай, она не злобная или капризная, просто ей шестнадцать. И она тебя вечность не видела, дай ей время, ладно?

– Без проблем.

И он не собирается злиться на Филипа за то, что он только что на корню обрубил все его мечты о том, как он прижмет к себе свою сестренку, стискивая в объятиях. Потому что он, черт побери, скучал. Восемь лет назад Эстер была единственной, кто мог вламываться в его комнату рано утром, и кому было позволено таскать с его тарелки бекон во время завтрака. Она приходила смотреть его игры, закутавшись в форменную куртку команды, а после того, как Мэтт с треском громил соперников, Эстер была первой, кто запрыгивал на него, облепляя худыми конечностями.

Светофор пару раз подмигивает желтым и врубает красный, они стоят на полупустом шоссе и молча смотрят перед собой. Он не знает, о чем думает Филип. Он хочет спросить, есть ли у него девушка или парень (когда Мэтт уехал, брат был на стадии определения своей ориентации при помощи каких-то сумасшедших беспорядочных экспериментов), а если есть, то нравится ли он/она отцу, потому что Джозеф всегда был придирчив к партнерам своих детей (достаточно вспомнить знакомство с Рози и ее тихое «Мэтт, он меня ненавидит» на ухо). Мэтт хочет спросить о многом, но решается лишь на один вопрос:

– Как насчет Ребекки?

Сердце брата издает тревожное «тук-тук-тук», замирает на одну секунду, а потом начинает биться размеренно. Прекрасный самоконтроль.

– Ребекка учится в местном колледже.

Он постукивает ногтями по обивке руля.

– И?

– Что «и», Мэтт? Она в колледже. Она умная, она в команде по лакроссу, водит машину и дружит с девочкой Эммой – дочерью моей коллеги, что? Что еще ты хочешь знать?

– Успокойся. Ты знаешь, о чем я.

– Не переживай, с ней поговорили о том, что ты вернешься. Она не ждет тебя с ружьем наперевес или вроде этого. По сути, ей плевать на тебя. Она, кстати, так и сказала.

Он нажимает на газ, трогаясь чуть быстрее, чем они ехали прежде. На лобовое стекло падают редкие снежинки, мгновенно исчезая под прессом дворников.

Мэтт решает молчать и дальше, наблюдая, как за окном все реже и реже мелькают крыши домов, в конце концов, сменяясь плотной стеной деревьев, из-за которых не видно просвета.

Глава 2

– Джордан, шериф у себя?

Ребекка садится на стол помощника и болтает ногами до тех пор, пока вышеупомянутый помощник не дает ей подзатыльник. А потом тыкает ручкой в лоб.

– Убери свою задницу с моего стола.

Ребекка обиженно пыхтит, спрыгивая на пол:

– Не очень-то и хотелось. Так что с шерифом?

– Ее нет.

Джордан прячет взгляд. Ребекке становится смешно. Он серьезно думает, что она не выучила его наизусть за все те годы, что приходит сюда? Он всерьез думает, что Ребекка не чует своим курносым носом, когда тот покрывает эту старую преступницу, именующую себя шерифом? Ох, Тара. Если ты жрешь там бургер, прикрываясь папкой с нераскрытым делом, тебе не жить!

– Ладно, – подыгрывает она и делает вид, что собирается уйти… А сама проскальзывает в узенький коридор, ведущий к кабинету шерифа города.

Джордан орет вслед:

– Бекка, я же сказал, что ее нет!

– Да-да, я поняла! Я тут просто… погуляю!

И она припадает ухом к шерифской двери. Отчетливое копошение и шелест бумажных пакетов сменяются тихими матюками, когда Ребекка выкрикивает:

– Тара! Эй, я знаю, что ты там, я слышу, с какой скоростью твои челюсти пережевывают очередную гадость! Я слышу, как счетчик уготованных тебе судьбой лет отматывается вперед с каждым укусом, ты знаешь, сколько калорий в той булке, которую ты съела на завтрак? Да-да, у меня есть шпион в твоем участке! Выплевывай эту дрянь и выходи!

Она опирается о стену, скрещивает руки на груди и ждет. Несколько сотрудников проходят мимо, осуждающе мотая головой. Бекка лишь подмигивает им, улыбаясь. На какую-то минуту в кабинете повисает такая глухая тишина, что она раздумывает, уж не пришло ли в голову этой строгой и во всех смыслах немаленькой женщине вылезти в окно? За тишиной следует чертыхание. Ребекка сгибается пополам, хохоча, но тут же выпрямляется, когда дверь распахивается, и пышная темнокожая женщина с жутко недовольным лицом выходит в коридор.

Она смотрит на Ребекку так, словно готова ее убить. Та в ответ улыбается и хлопает шерифа по круглой щеке.

– То, что ты не пролезла в окно, только подтверждает мои слова о том, что тебе категорически запрещено есть ту мерзость, которую ты пыталась съесть тайком от меня.

– Ты говоришь с шерифом Кломонда.

Эх, Тара. Если бы твои слова хоть раз действовали.

– Сегодня четверг. По четвергам мы ужинаем вместе. Это происходит уже целых восемь лет, не пора ли тебе смириться с этим?

Она подхватывает ее под руку и ведет к выходу. По пути Тара благородно дарит Джордану ночное дежурство, а Джордан дарит Бекке проклинающий взгляд. Не то чтобы она к таким не привыкла.

– Что я сделала в своей жизни не так, если ты свалилась на мою голову?

– Дай подумать. Ты подружилась с моей мамой, когда тебе было десять. Потом, в колледже ты подружилась с моим отцом. Ты познакомила их друг с другом, была подружкой невесты на свадьбе и, собственно, позволила мне родиться.

– Это была самая большая ошибка в моей жизни.

Они заказывают два вегетарианских бургера, смузи для Тары и диетические котлетки для Бекки. На все это богатство на их столе Тара смотрит чуть брезгливо, чем очень сильно потешает Ребекку, которая нападает на свой бургер с завидным энтузиазмом.

– Видишь? – прожевывая и отхлебывая холодный чай из бутылки, говорит она. – Я ем траву. А мне восемнадцать, мой организм априори не приспособлен есть траву в этом возрасте. Давай, у тебя получится!

Она протягивает руку и подбадривающе хлопает шерифа по плечу.

Тара закатывает глаза и цепляет вилкой полоску капусты из салата. Жует, не скрывая своего отвращения.

Ладно, она капризничает. На самом деле Ребекка знает, насколько важны для нее эти ужины по четвергам, потому что они похожи. Потому что Бекка потеряла родителей, а Тара потеряла ребенка пару лет назад. У них кроме друг друга никого нет, так что ужинать вот так вместе раз в неделю – все равно что на целый час возвращать себе семью.

– Как дела в колледже?

– Сучий Харрис! – начинает Ребекка, получает скомканной салфеткой в лицо и извиняется. – Ладно-ладно, не выражаться при шерифе, я помню! Но никто не просит его быть таким мудаком! Прости. Серьезно, он три раза за эту неделю заставил меня переписать эссе! Даже говорить о нем не хочу!

Она присасывается к чаю, Тара смеется, наконец расслабляясь и заставляя себя откусить от отвратительного бургера крошечный кусочек.

– А еще сегодня Сэлмонский сынок приезжает, – Бекка заглядывает в пустую бутылку и, удостоверившись, что там ничего нет, отставляет ее от себя.

Тара промокает губы салфеткой.

– Это тот, что младший? Как там его? Мэтт?

– Угу.

– И?

– Ничего. Мне все равно. Пока есть ты, скайп, Эмма и рябиновая дверь в мою комнату.

Она улыбается уголком губ. Тара накрывает ее руку своей.

– Нож, что я тебе подарила на прошлый День рождения, все еще у тебя, верно?

Мэтт не рассчитывал, что ужин пройдет так хорошо. Он ожидал неловких пауз между стандартными вопросами, которые заданы чисто из вежливости. Ожидал настороженности, взглядов исподтишка и хотя бы небольшой доли холода в голосах родных. Но все проходит на удивление спокойно, отец с интересом слушает о его работе, о том, как в Лондоне обстоят дела с ценами на продукты и медикаменты, мама расспрашивает о колледже и девушках, Мэтт немного смущен, но рассказывает о том, что, расставшись с Дженнифер год назад, так никого и не встретил. Единственная, кто не проявляет энтузиазма в разговоре – это Эстер. Мэтт и не ждет от нее ничего, потому что Филип предупредил, но не может на нее не смотреть, ведь она так сильно изменилась и выросла. Из маленького остроконечного ребенка превратилась в яркую, современную девушку.

– Ты ходишь в частную школу? – наконец решается он.

Эстер роняет вилку, как будто сам факт того, что Дэн обратился к ней с вопросом, наводит на нее ступор.

Она отвечает однозначным:

– Да.

– А твой парень?

– Тоже.

Мэттью не дурак и прекрасно понимает, что более развернутого диалога с младшей сестрой ему в ближайшее время не полагается. Поэтому он кивает и поворачивается к Филипу, чтобы расспросить его о работе в больнице и о том, какова сегодняшняя статистика болезней на взрослую долю населения Кломонда.

Примерно к десерту со стороны улицы раздается гул подъехавшего автомобиля, а еще через пару минут входная дверь распахивается и с силой захлопывается, сменяясь шумным шарканьем ног по ступенькам наверх, на второй этаж.

И вот в эту минуту в столовой повисает напряженная тишина.

Все смотрят на Мэтта, Мэтт смотрит на маму. Она делает глубокий вдох, а потом, едва заметно улыбнувшись, зовет:

– Ребекка, милая! – шарканье на секунду затихает. – Не хочешь кусочек вишневого пирога?

– Благодарю, я поужинала!

И Мэтт вдруг понимает, что ему очень нравится этот голос. Но ему не нравится презрение и пропитанный ядом холод, что обнимает каждое слово плотным тугим комком.

Мама вздрагивает и не дышит до тех пор, пока Ребекка не закрывает дверь в свою спальню с громким хлопком.

Филип тихо, но не без облегчения выдыхает. Отец подбадривающе кивает Мэтту и возвращается к своему пирогу. А сам Мэтт хочет понять, как родные упустили момент, когда мама потеряла этот свой всегда уверенный альфа-взгляд, сменив его прозрачными кристаллами в уголках глаз и дрожью на кончиках пальцев.

Он откладывает в сторону приборы и испытующе смотрит на маму.

– Когда я был подростком, нам запрещалось опаздывать на ужин даже на тридцать секунд.

– По четвергам Ребекка ужинает со своей крестной, мы не можем запретить ей этого, сынок.

– Я думал, у этой семьи есть традиции.

– Верно, и она не нарушает их. Есть лишь четверг, который посвящен ее собственной маленькой традиции. Это все.

«Что с тобой стало, мама», – думает Мэтт.

«Что с тобой стало, раз эта девчонка вьет из тебя веревки?»

Глава 3

В его комнате почти ничего не изменилось после его отъезда, Филип поменял лишь кровать и шторы, оставив все остальное на своих местах. Мэтт улыбается, рассматривая фотки школьной сборной по баскетболу, на которых он стоит между Коллинзом и Джорданом, широко улыбаясь. В тот вечер они выиграли самый сложный матч в его жизни, после которого Мэтт впервые напился, послушавшись совета своего дяди Оливера о том, что именно и в каких количествах должен пить оборотень, чтобы опьянеть. Ох и влетело же тогда обоим от мамы! Разорванная щека заживала почти весь следующий день.

Рядом пара снимков с Рози. На обоих они хохочут, уворачиваясь от камеры – такие счастливые и беззаботные. Мэтт пытается вспомнить, когда в последний раз думал о Рози. Восемь лет прошло, тогда ей никто не объяснил, почему он уехал. Его терзала обида, так что прощаться он не хотел, а она… Наверное, если бы ей было нужно, то она попыталась бы с ним связаться через родителей или Филипа. Не сложилось, и не сказать, чтобы Мэтт жалел.

Он проводит ладонью по книжной полке – пыли нет, зато есть его старые, зачитанные до дыр сборники фантастики и Толкиен. Чуть выше гордо поблескивают чистотой школьные кубки и грамоты в деревянных рамках. Филип даже его старую приставку не выбросил, оставив лежать между ровненькой стопкой старой порнушки и потертыми игральными картами, иметь которые им было строго запрещено, но в которые они все равно играли, как только родители покидали зону слышимости. В те времена Филип носил длинные волосы, одевался, как панк, а еще одновременно мутил с парнем из колледжа и с Кали – девчонкой из команды поддержки. Это закончилось разбитым сердцем бедного парня и не менее разбитым сердцем далеко не бедной Кали, которая оказалась оборотнем из соседней стаи и нехило погоняла Филипа по лесу в полнолуние.

Самое главное фото висит на стене над кроватью. Оно было сделано через день после того, как психованный Ник Кэмпбел – охотник из клана, с которым у Сэлмонов уже много лет был заключен мир, попыталась поджечь их дом. Тогда все обошлось небольшим возгоранием, отец сломал ногу, вынося маленькую Эстер на руках из дома, а у дяди Оливера немного обгорела рука. Им пришлось переехать в загородный дом на время, но в итоге жить чуть поодаль оживленной толпы и поближе к лесу оказалось так приятно, что семья не спешила перебираться обратно в город даже сейчас.

Через пару дней после пожара, когда оборотни залечили раны, а отцу наложили гипс, стая выбралась на пикник, где и сделала совместное фото, которое Мэтт повесил на свою стену в приступе сентиментальности.

Он делает глубокий вдох, впуская в себя запах дома, стаи, старой жизни, запах, который сладковатой родной пылью пощипывает глаза. В груди приятно сдавливает, и он держит это чувство в себе, пока раскладывает привезенные вещи по полкам.

Филип упомянул, что с его душем нужно еще разобраться, и завтра он вызовет сантехника, поэтому пока ему придется помыться в ванной на первом этаже. Разобрав сумку и расставив мелкие вещи по полкам, он надевает домашние штаны и, прихватив мягкое новое полотенце, выходит в коридор.

Еще слишком рано для сна, но родные уже разбрелись по своим комнатам. Мэтт слышит, как по родительской спальне на третьем этаже бродит отец, как мама о чем-то тихо с ним переговаривается. Мэтт почти уверен, что главная тема их разговора – это он. Он может услышать их, если захочет, но в этом доме такие трюки запрещены. Это все равно, что читать чужой дневник – низко, подло и не соответствует принципам семьи Сэлмон.

Мэтт проходит мимо комнаты Эстер, которая наглухо заперта, потом мимо чуть приоткрытой двери в спальню Филипа. Из-под нее горит свет, и доносится негромкая музыка. Мэтт думает о том, чтобы заглянуть к нему после душа и пожелать спокойной ночи, как когда-то давно. Потом он преодолевает еще одну дверь и застывает почти у самой лестницы. Голое плечо неприятно обжигает, будто кто-то включил фен и дует на него горячим воздухом. Мэтт пару секунд стоит на месте, а потом, не разворачиваясь, делает шаг назад спиной. Это чувство снова возвращается, но на этот раз оно сильнее, и это не просто горячий воздух, это словно легкое пламя от зажигалки, щипающее кожу плеча.

– Что за черт? – спрашивает он сам себя и полностью разворачивается к этой странной двери. Раньше эта комната пустовала, дядя Оливер просил ее для себя, хотел оборудовать там кабинет для университетских занятий (знает Мэтт его занятия, по три первокурсницы за ночь), но мама была непреклонна и оставила ее свободной для гостей.

Мэтт вытягивает ладонь и касается пальцами гладкого дерева, но тут же морщится, потому что пальцы прошивает болью. Он трясет рукой и в шоке смотрит на дверь. Приближается к ней и пытается принюхаться, чтобы понять, что там внутри. Но запахов нет. И звуков тоже. В голове крутятся мысли, цепляясь одна за другую, и не нужно быть гением, чтобы понять, что единственный материал, который служил бы такой прекрасной защитой ото всех сверхъестественных способностей, является рябина.

Он выпускает один коготь и осторожно приближает его к стене рядом с дверью, чтобы проверить, сделана ли она тоже из рябины, но тут его с силой разворачивают, обхватив за плечо, а в следующую секунду он больно впечатывается затылком в ту самую стену, и, да. Она из рябины. На спину словно выплеснули расплавленный свинец.

Мэтт сжимает зубы и в шоке смотрит на тощую ладонь, передавливающую его горло.

Отчего-то из груди вырывается смешок:

– Классный захват, – сквозь боль шипит он.

– Спасибо! – огрызаются в ответ. – Я в курсе. Какого черта ты забыл у меня под дверью?

Мэтт хочет сказать, что сможет ответить на этот вопрос, только если его перестанут душить. Для этого он поднимает глаза и тут же проваливается на самое дно, потому что…

– Ох…

Да быть того не может…

Мэтт не представляет, как это толковать, но когда он поднимает голову и заглядывает в глаза девушки, то волк в груди издает тупой, противный скулеж, очень сильно похожий на скрип заржавевшей двери, и с хрустом откусывает кусок плоти от сердца.

И это кошмар, который тянет на тысячу по шкале от одного до ста.

Потому что так бывает только в книгах и старых сказках про оборотней. Потому что даже «Красная шапочка» в сто раз реальнее, чем та легенда, которая только что начала оживать прямо у него на глазах. И он не верит, но чувствует. Ощущает. Эта легенда течет у него по венам вместо крови и шепчет что-то на древней латыни. Черт, черт. Родинками на бледной коже, жарким дыханием в паре сантиметров от губ. Кусочками льда в глазах, дрожью по телу, сердцем, что суетливо колотится, пробивая ребра…

Сердце. Боже, это сердце.

Она твоя пара, Мэттью, мать твою, Сэлмон.

Этого просто. Не может. Быть.

Ребекка все еще давит на его шею пальцами, зло стискивая зубы, Мэтт уже любит беспорядок на ее голове и то, насколько горячие у нее руки.

Он в труху, он безнадежно, беспомощно и навеки…

А Ребекка не понимает ничего, просто злится, даже не подозревая, что только что вцепилась пальцами… нет, не в горло. В чужую жизнь. И держит ее в руках.

– Мэтт, – мама зовет его (откуда, господи-боже, она вообще взялась?) и мягко гладит по волосам. – Отпусти ее.

Но я ее не держу, хочет сказать он, но понимает, что держит. Не крепко и не грубо (хотя, дай волю – вцепился бы зубами, поставил метку, сделал своей), но все-таки цепляется пальцами за ее запястье, как будто не позволяет убрать руку от своей шеи. А Ребекка уже не смотрит зло, у нее в глазах непонимание и испуг. Волк ударяет хвостом по полу и рыкает на хозяина. Не пугай свою пару. Мэтт приподнимает уголок губ и говорит:

– Мам, она такая красивая.

– Что? – спрашивает Ребекка. Его Ребекка. Ребекка, которую нужно забрать себе. Навсегда.

– Да, милый, она красивая. Я знаю. А теперь отпусти ее.

С ним разговаривают, как со слабоумным. Пока до него это доходит, рядом уже появляются (нет, не санитары с носилками, хотя были бы кстати) Филип и отец. Филип протискивается между ним и Ребеккой, примерно через минуту ему это удается, и, когда ладонь Ребекки покидает его горло, ему кажется, что по коридору прошелся дементор и выкачал все счастье.

Он боится не то что повернуться – даже моргнуть, потому что его мир в эту самую секунду весь собирается вокруг этой курносой девчонки с холодным взглядом. С холодным, растерянным, слегка любопытным, но таким ярким, живым и теплым взглядом. Нужным, как чертов воздух.

Оглушающая, интригующая. Идеально подходящая волку.

Волк в восторге. Волк нашел пару. Он истекает слюной, скулит, порыкивает, падает на спину и дрыгает лапами, вертится волчком… Мэтт не выпускает ее, но и не сдерживает, пропитываясь ее эмоциями насквозь.

Мама еще один раз зовет его по имени, потом трогает за руку, а потом начинает быстро говорить:

– Филип, вызови доктора Хэнка, скажи ему, что это срочно, он должен приехать, как только сможет. Ребекка, тебе придется остаться у Эммы на пару дней, ты не против?

Ребекка, может, и не против, зато против Мэтт. И он хочет рыкнуть, выказывая протест, но почему-то не может… То ли волк – мохнатый предатель, то ли просто у него язык распух и занял собой весь рот.

Ребекка еще несколько секунд смотрит ему в глаза, при этом ее рот немного приоткрыт, и он понимает, что если у него сейчас попросят почку или легкое в обмен на возможность ее поцеловать – он даже думать не станет. Потому что… Боже, о чем тут думать вообще?

Ребекка отворачивается от него. Мэтт сдерживает порыв заскулить, привлекая внимание человека.

– Не против, если мне объяснят, что здесь творится.

– Не думаю, что ты захочешь знать, дорогая.

– Ну, ваш сын смотрит на меня так, будто сейчас сожрет, и, если я не ошибаюсь, он еще не отвел взгляд, верно? Верно. Так что, да, я подумала и… Я хочу знать. Совершенно точно.

Она кивает, потом сглатывает, и Мэтт облизывает губы от восхищения. Мама косится на него, но уже не держит за ручку, словно мальчишку. А вот отец Ребекку держит. Даже, кажется, немного прикрывает собой, хотя это лишнее. Отец – самый спокойный, самый мягкий член семьи, никто никогда не осмелился бы его трогать.

– Это касается… оборотней, – мама произносит это слово так осторожно, будто боясь спугнуть девчонку. И она, в самом деле, слегка вздрагивает, но быстро берет себя в руки и вздергивает подбородок вверх.

– Мне плевать. Расскажите мне.

При этом она начинает двигаться по коридору, и Мэтт неосознанно тоже поворачивается, продолжая следить за ней взглядом.

– Это очень долгая история, милая.

Она пожимает плечами:

– Как здорово, что я никуда не спешу, боже, парень, прекрати… – она поднимает одну ладонь и прикрывает ею свое лицо, пряча от Мэтта. – Это очень пугающе, я серьезно, отвернись от меня.

Мэтт делает глубокий вдох. Нужно взять себя в руки. Нужно как-то угомонить бешено стучащее сердце.

Закрывает глаза.

Моя.

Моя-моя-моя-моя.

– Хорошо, – сдается мама и становится между Ребеккой и Мэттом. – Мы можем встретиться где-нибудь в городе завтра днем? И я все расскажу тебе, ладно?

Ребекка косится на него, нахмурившись.

– Если до того момента он меня не прикончит.

– Поверь. Теперь он скорее прикончит меня.

Она, очевидно, понятия не имеет, о чем идет речь, но выглядит жутко напуганной.

Глава 4

В доме у Эммы всегда пахнет так вкусно, что слюни наполняют рот каждую минуту. Ее мама так часто что-то стряпает/печет/готовит, что Ребекку не может не мучить вопрос: как Эмму до сих пор не разнесло до размеров бегемота? Она ест за троих (а с тех пор, как начала встречаться с Мартином – за четверых), а у нее не то что жира – даже намека на него нет. Не то чтобы у Ребекки у самой бока свисали – ее порой принимают за тощую пятнадцатилетку, – но все-таки, если бы она ела столько, сколько ест Эмма, то у нее бы как минимум раздулись щеки. А этой хоть бы что.

– Не знаю, Эм, это какая-то их оборотническая штуковина, о которой я бы и знать не хотела, если бы это не имело отношения ко мне. Подробности узнаю завтра от Натали.

Да, Эмма знает об оборотнях. Она знает об оборотнях с тех пор, как три года назад одно из полнолуний пришлось на годовщину смерти родителей Ребекки, и ту лихорадило так, что зуб на зуб не попадал. Она и раньше старалась ночевать у Эммы в полнолуния, но на этот раз все было иначе. Она вела себя слишком тихо, ничего не ела, даже сериалы смотреть отказалась, а когда под аккомпанемент волчьего воя, донесшегося из открытого окна, у нее случилась паническая атака, молчать уже не хотелось. Да и в целом. Не хотелось молчать. Она слишком устала это делать.

На следующий же день она призналась Натали, что Эмма в курсе, и та одобрительно кивнула, осторожно предупредив, что это не та информация, о которой следует рассказывать кому-то еще.

– И он что… он просто смотрел на тебя?

У Эммы над губой полоска из кетчупа, а на носу майонез. Кто из них двоих бОльший свинтус, надо еще подумать.

Когда их совместные ночевки совпадали со сменами Эмминой мамы в больнице – это было реально кайфово. Они валялись на диване в гостиной в пижамах, босые и ленивые.  Смотрели музыкальный канал, трепались, перемывали кости парням и девчонкам. Ели пиццу или сладости, иногда покупали пиво (если не нужно было идти на учебу с утра).  Как сегодня – свеженькая пепперони, холодная кола, от которой сводит зубы, но которая так приятно пощипывает язык. Идеальный мир. Еще бы другую тему для разговора…

Ребекка чешет пальцами одной ноги косточку на другой и зевает, посмотрев на часы.

– Ну да. Но не как люди смотрят, когда им любопытно или когда видят что-то странное. Он смотрел так, будто…

– Будто?

– Будто уже знает меня. Причем, очень хорошо знает. У меня от него мороз по коже.

Она морщится и застывает с недонесенным до рта куском.

Мэтт смотрел, как на собственность. Признавать это противно и мерзко, но Ребекка уверена, что именно таким взглядом ребенок смотрит на свою куклу, щенок – на свою косточку, а преподаватель – на кресло у своего стола, которое дает ему право ставить «неуды» направо и налево, верша человеческие судьбы и лишая детей права на стипендию.

Мэтт смотрел так, будто приобрел Ребекку на ярмарке прошлой осенью, а вот теперь приехал забрать свою покупку. Глаза его светились, на губах играла пьяная улыбка, и если до этого момента Ребекка была уверен в том, что оборотни ее не пугают (вызывают отвращение – да, но не пугают), то теперь она совершенно точно может признать это.

Она боится Мэтта Сэлмона до ужаса.

– Я, конечно, ни на что не намекаю, –  Ребекка откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди. В кафе прохладно, поэтому она в куртке, которую даже не собирается снимать, хоть люди и косятся на нее.  – Ладно, я намекаю. В смысле… Вам не кажется, что все это сильно похоже на какой-то бездарный фанфик по «Сумеркам»?

Натали складывает руки на столе. Она в строгом светло-сером  костюме, при макияже и с аккуратной прической, вся такая статная, красивая и независимая, сидит с ней в дешевой закусочной за колледжем и выглядит вполне расслабленно, что очень странно. Потому что Ребекка была уверена, что такие как она ходят только в дорогие рестораны, где стакан воды стоит дороже, чем ее старенькая, оставшаяся от родителей машина.

– По «Сумеркам»?

Ребекка кивает и начинает кусать свою губу, пытаясь понять, как бы попроще донести до женщины свои мысли:

– Ну, знаете, оборотень, запечатление и все в этом духе. Вы это имели в виду, когда сказали, что я его пара?

– Не знаю, о чем ты говоришь, Ребекка, я плохо разбираюсь в современной культуре, но я хочу сказать.., – она сцепляет руки в замок и чуть наклоняется к ней. – Это очень редко случается в мире оборотней. Случаи, когда волк находит свою пару, бывают не чаще, чем раз в десять лет, поэтому для нас это не менее удивительно, чем для тебя.

– Так я избранная? Ух ты.

– Пожалуйста, не веди себя так, как будто это забавно. Мэтт сейчас… растерян. Он испытывает эмоции, которых не испытывал никто из нас ни разу в жизни, и это его смущает, злит и слегка пугает… Это нормально.

– И чем он занят на данный момент?

– Ждет тебя.

– Ждет… Поговорить?

– Поговорить, увидеть. Волку важно, чтобы его человек находился в зоне видимости. Ну, или в зоне осязаемости…

– Осяз… оу, – Ребекка морщит нос. – Извращение какое-то.

– Не воспринимай все так, прошу.

Этот разговор перестал ей нравиться, как только начался. Ей вообще никогда не нравились разговоры об оборотнях. И разговоры с оборотнями. Она специально назначила встречу в этом убогом месте, надеясь, что Натали не придет, но… она пришла. Они редко говорили вот так наедине, глядя друг другу в глаза – Ребекка не стремилась сблизиться, а Натали не давила. За те восемь лет, что Ребекка жила в их доме, все привыкли к такому положению вещей. Она не нарушала правила: дома была строго в десять, хорошо училась, не влипала в неприятности и не сбегала из дома. В ответ Сэлмоны не требовали от нее большой и светлой любви, позволяли ей показывать только те эмоции, на которые она была способна по отношению к ним. Она могла приводить в дом друзей, могла оставаться у Эммы на ночь, ее отпускали на вечеринки и покупали все те вещи, которые она просила. Ребекка никогда не приходила домой пьяной и не позволяла себе грубить, и пусть она никогда не была с ними особо ласкова – холодной вежливости было достаточно.

– Слушайте, – Ребекка выпрямляет спину и упирается локтями в столешницу. – Не знаю, чего вы ждете от меня…

– Просто будь с ним помягче.

На этот раз очередь Ребекки поднимать брови.

Она издевается.

– Помягче?

– Я знаю, что о многом прошу.

– Я не позвала охотников и не попросила их всадить пулю Мэтту в лоб только из уважения к вам. Я согласилась на его возвращение, я пообещала, что не буду кидаться на него с аконитом или еще с чем-то, но это все, Натали. Простите.

Она нервно сминает в руках салфетку.

– Я понимаю тебя, – говорит миссис Сэлмон. – Мне и самой было непросто позволить ему вернуться, это волк тянет его домой, в стаю. К альфе. И теперь волк тянет его еще и к тебе.

Ребекка больше всего на свете хочет сменить тему, потому что все это для нее неловко и противно. Но еще есть любопытство, которое она не может не утолить.

– Волки ищут пару, чтобы продолжить род, а я, как вы заметили, не особо настроена спариваться с оборотнями. Так почему я?

Она груба, но иначе она не умеет. Не в этой ситуации. Не сейчас.

Натали, если и чувствует боль от ее слов, то никак этого не показывает.

– Ты права, Ребекка. Но мы наполовину люди, а люди, как ты знаешь, в первую очередь хотят, чтобы человек подходил им в духовном плане. Чувства. Запахи. Внешность. Характер человека, то насколько он яркий, насколько эмоциональный. Все это играет роль в совокупности. Волк прислушивается к ощущениям своего человека, и если Мэтт, посмотрев на тебя, что-то почувствовал, то его волк почувствовал все втройне и мгновенно записал тебя себе в родственные души. Люди строят семью, отталкиваясь от эмоций. Ты подходишь Мэтту в этом плане, и он ощутил это.

– У нас с Мэттом не будет никакой семьи, вы ведь понимаете это? Ничего не будет.

Она делает упор на слове «ничего» и не без наслаждения наблюдает за тем, как огонек надежды тускнеет в темных глазах женщины.

Она смотрит на нее, а потом отворачивается, пряча глаза в карточке меню.

– Закажем еще что-нибудь? Я бы выпила чай.

Ребекка переводит взгляд в окно.

– Я ничего не хочу.

Натали подзывает официантку, она мило улыбается, принимая у нее заказ, записывает его в маленький блокнотик, а потом, все еще обращаясь к женщине, кивает на Ребекку.

– А ваша дочь что-то будет?

Ребекка вздрагивает и смотрит на официантку уничтожающим взглядом. А потом проговаривает громко, холодно, надавливая на каждую букву:

– Я не ее дочь.

Натали сжимает крышку стола до хруста. Ребекка видит, как белеют ее пальцы, и она готова поклясться, что если заглянет сейчас под стол, то увидит, как дерево крошится под ее когтями.

– Она не моя дочь, – спокойно повторяет она. – Ей чизбургер, большой молочный коктейль и картошку фри.  – И она добавляет, уже поворачиваясь к ней и натягивая выдавленную улыбку. – Угостишь Эмму, когда мы закончим.

У Ребекки вдруг что-то екает в груди, когда она видит, как женщина смахивает слезу со щеки.

Глава 5

8 лет назад

Рози была особенной. Она была уникальной, очень красивой и чувственной. Она любила свою скрипку, старые игровые автоматы в холодном кафе на окраине города и Мэтта. Очень любила Мэтта.

Наверное, именно поэтому он не мог простить ей того, что она так с ним поступила в то полнолуние. Рози не знала о том, кем является Мэтт, но она умела чувствовать его сильнее, чем кто-либо в целом мире. Ему достаточно было просто посмотреть в ее глаза, сжать ее руку и обжечь поцелуем уголок губ, как она считывала с него все, что он хотел ей сказать. А порой сказать хотелось так много. Было столько чувств, что не хватало слов, а еще он был уверен, что это Рози будет тем человеком, которого однажды он посвятит в тайну своей семьи. И она не сбежит, не испугается, не сочтет его монстром. Она примет его, как принимала всегда. Любым.

Она смеялась с друзьями на перемене, а Мэтт с ужасом отсчитывал минуты до момента, когда взойдет луна, и смотрел на нее, подперев стену в коридоре.

Если бы Филип успел забрать его с вечерней тренировки в тот день, то он не пошел бы пешком через лес. Если бы он не пошел пешком через лес, то не наткнулся бы на Оливера.

Оливер был дядей, но не другом. Оливер любил полнолуния, потому что знал, как развлекаться, выпуская наружу своего зверя. Мэтт этого пока не умел. Но в тот миг был так зол на Рози, на Филипа и на своих друзей, что пробежаться по темнеющему лесу, дав волю своим инстинктам, показалось хорошей идеей.

Сейчас

Мэтт просыпается (впадает в реальность?) по ощущениям очень рано. Он напрягает слух, не открывая глаз. На кухне гремит посудой отец – готовит кофе для Филипа, который должен вернуться после ночной смены. На холодильнике тихо бормочет старое радио, которое папа никак не может решиться выбросить. На сковороде шипит, зажариваясь, тоненький сладкий блин, от которого по дому растекается приятный аромат корицы.

Мамы нет, а Эстер крепко спит в своей комнате.

Он слышит, как в гостиной монотонно бормочет телевизор, и какой-то докторишка важным голосом перечисляет первые симптомы заражения крови: повышение температуры тела, сильный озноб, нестабильное психическое состояние больного (апатия, эйфория), безучастный взгляд, затрудненное дыхание.

Мэтт открывает глаза и смотрит в бледно-серый потолок над своей кроватью. И он чувствует…  Ребекки все еще нет в доме, но она уже проснулась. В данную секунду у нее очень сильно колотится сердце, Мэтт не уверен, что хочет знать, по какой причине. Ребекка хорошо себя чувствует, у нее приподнятое настроение…

В отличие от Мэтта.

Он сжимает горло рукой и думает о том, что у него, нахрен, заражение крови.

Когда он пытается сесть, начинает кружиться голова. Кружиться. Голова. У оборотня. Он хмурится и моргает, чтобы вернуть функциональность своему вестибулярному аппарату. Выходит погано, потому что к головокружению тут же примешивается противное покалывание в висках.

Доктор Хэнк предупреждал об этом.

«Твоя пара не признала в тебе родственную душу, Мэтт, твой организм будет бунтовать, будь к этому готов».

О’кей, доктор Хэнк.

Охренительно просто.

По шкале от одного до бесконечности – насколько же он влип? Правильно, на целую херову бесконечность. И заражение крови не было бы таким удушающе-мучительным, ведь в конечном итоге, когда твоя кровь уже заражена, ты просто готовишься к смерти. У него же все в миллион раз хуже – волчара в груди за солнечным сплетением просто не даст ему сдохнуть. Он будет грызть его, будет резать клыками в полосы, будет рычать, рвать на куски и захлебываться кровью, но так и не позволит перестать ощущать это.

Доктор много чего наговорил ему вчера, после того как вдоволь поохал на тему «волк и пара, какая редкость, уникальный случай, бла-бла-бла». Мэтт уверен, что если бы советнику дали волю, он всего его разобрал бы по частям и пристально изучал в своей лаборатории, загримированной для простых жителей под частную клинику.

Так вот. Хэнк сказал, что будет фигово – он не соврал. Плюс, после ухода Ребекки из дома, Мэтту не переставало казаться, что его ноги могут оторваться, чтобы пойти вслед за ней. Ему хотелось к ней до зуда в ладонях. А еще его не покидало ощущение того, что ему недалеко до психушки, потому что он совершенно точно стал зависим от человека, которого видел всего раз в жизни в течение трех минут.

Он стоит перед зеркалом, трет колючую жесткую щетину на подбородке и говорит сам себе:

– Переживем, волчара. И не в такое дерьмо влипали.

И он бы поверил в это, но это неправда. Настолько глобального, бесконечного и неразрешимого дерьма в их жизни еще не было. Потому что он не сможет уйти – это раз. Он не сможет отказаться от этого ощущения – это два. Он не сможет сделать что-либо, против желания Ребекки и даже назло ей. Он просто… в кандалах и с цепью на шее. Он просто в гребаной жопе.

И это то, о чем он думает ровно до тех пор, пока во время пробежки привычной с детства тропой за домом не врезается со всего маху в Ребекку. Та орет и плюхается на задницу.

Голова взрывается, и Мэтт смотрит по сторонам несколько секунд, пытаясь понять, куда отлетели его мозги. Ребекка в это время встает и подлетает к нему, зло толкая в грудь. На ней мокрая от пота футболка, расстегнутая толстовка совершенно дурацкого цвета и спортивные штаны чуть уже, чем ей следовало бы носить на пробежку, зная о наличии на данной территории одного конкретного оборотня, сходящего по ней с ума.

Мэтту от ее удара не больно, у него чешется в носу от сладковатого запаха девушки и от яркости ее глаз. Сейчас, при свете дня, он может разглядеть Ребекку более пристально. И ему очень сильно нравится то, что он видит.

– Привет.

– Больной? Я здесь бегаю, ищи себе другую тропу!

Мэтт вдруг смеется. Ребекка дышит зло, раздувает ноздри и стискивает кулаки что есть мочи. И она такая… естественная, живая, чистая. Теперь, когда оборотень понимает, от чего именно так сильно билось это горячее человеческое сердце, ему становится легче дышать.

– Что смешного?!

– Я тоже здесь бегаю, Ребекка. С десяти лет.

– Мне-то что?

Мэтт продолжает улыбаться. Ребекка продолжает смотреть так, будто сейчас разбежится и впечатает его ногой в землю.

– Ты серьезно? Мы тропу не поделим? Она принадлежит нам в равной степени.

– Она моя.

Она упирается кулаками в бока и выглядит просто охренительно горячо. Мэтт за такие мысли больно кусает себя за язык, а волку дарит внушительный пинок, с каким-то садистским наслаждением слушая, как он скулит за ребрами.

– Ладно, слушай, мы можем поделить время. Во сколько ты начинаешь пробежку? В шесть? Я буду выходить, когда ты закончишь.

На этот раз очередь Ребекки ухмыльнуться.  Мэтт мысленно благодарит ее за то, что это именно ухмылка, а не улыбка, потому что он даже представить себе боится, что с ним будет, когда он увидит, как она улыбается.

– Нет, Мэттью, – «матерь божья, скажи мое имя еще раз», – ты не будешь здесь бегать. Неа. Твои пижонские кроссовки за триста баксов не ступят на эту землю больше никогда. Это моя тропа, обойди ее за милю и найди себе новую. Ты понял меня? – она скрещивает руки на груди. – И ко мне ты тоже не приблизишься. Я прошу тебя постараться сделать так, чтобы в следующий раз мы встретились примерно никогда.

От того, как быстро и беспорядочно она подбирает слова, у Мэтта едва ли слюни не капают на эти самые пижонские кроссовки.

– Мы живем в одном доме, встреч не избежать.

– Уверена, ты справишься, – говорит Ребекка. – Потому что я не намерена видеть тебя. Мне плевать, как ты это сделаешь, не попадайся мне на глаза.

И она уходит, оставляя Мэтта мучиться с волком, с тусклым отголоском вдребезги разбитой гордости и с волной отчаянной злости, когтями раздирающей горло.

После пробежки Ребекка забирает рюкзак из своей комнаты, запрыгивает в машину и уезжает, на ходу жуя крекер. Мэтт ловит себя на том, что  вздыхает, провожая взглядом ее машину. Но сначала классную задницу, что уж там.

Филип выходит на крыльцо с огромной кружкой кофе в руке, растрепанный после сна и все еще в пижаме. Он жмурится, впитывая солнечные лучи, что уже не такие яркие, как летом, но все еще немного припекают макушку. Мэтт чувствует, как тепло растекается по телу. Он в стае. От Филипа пахнет домом, лесом, немного – лекарствами и другими людьми, эти запахи смешиваются с терпким ароматом его одеколона и создают вокруг Мэтта что-то типа кокона, находясь внутри которого он вновь ощущает себя живым.

– Чем планируешь заняться сегодня? – спрашивает брат, с не самым довольным видом наблюдая за тем, как Мэтт выхватывает кружку из его рук и делает глоток.

Он пожимает плечами:

– Документы с моей прошлой работы придут только через пару недель, так что заняться пока нечем. Я думал сходить в… в колледж?

Он так и знал. Филип делает эти свои глаза, как раньше, когда Мэтт пытался сбежать на свидание с Рози через окно, а он его ловил, уберегая от маминого гнева и возвращая обратно в комнату.  Глаза «да ладно, ты ведь не такой тупой, Мэтти». Глаза «дай-ка я тебе объясню, что такое плохая идея».

Он впечатлен тем, что Филип не растерял арсенал своих злобный взглядов, но Мэтт больше его не боится, так что…

– Да ладно тебе, Фил.

– Ужасная, ужасная идея, ты понял меня?

– Я не собираюсь преследовать Ребекку, я погуляю по коридорам, я ведь собирался поступать туда когда-то…

– Нет. Прекрати это.

Филип возвращает себе свою кружку и на несколько минут зависает, наслаждаясь ароматом отцовского кофе. Отец не альфа и никогда им не был, но никто и никогда не оспорит того, что, являясь хранителем очага в этой стае, он продолжает оставаться образцом мужественности и чести. И готовит лучший кофе на свете.

– Что мне делать, если меня тянет к ней?

Филип зевает и бесцеремонно чешет задницу. Мэтт закатывает глаза. Он совершенно не изменился.

– Блинчики, Мэтт. Хороший завтрак, душ, а потом ты поедешь со мной на работу и будешь вытягивать боль из моей пациентки Барбары, которая не заслужила тех мучений, что ей достались. И я не позволю тебе сталкерить Ребекку.  Дай ей время, Господи.

Глава 6

– Опаздываете, лузерши.

– На тебе футболка, которую я подарила тебе на прошлый День рождения, Тим, если мы лузерши, какого черта ты дружишь с нами?

Тим постукивает пальцем по губе, размышляя, пока Ребекка и Эмма занимают свои места позади него.

– В этом городишке выбор невелик.

– Ты засранец.

Ребекка раскладывает учебники на столе. Лекция по истории – один из самых бесполезных предметов в ее программе, поскольку мистер Грэмс не считает нужным хоть что-то сказать по теме, если он плохо спал этой ночью (а, как известно, он каждой ночью спит именно плохо). Это будет очередное занятие, когда он просто даст им название темы и номера страниц в учебнике, а сам сделает вид, что читает, похрапывая за книгой.

– Есть дело, – Тим разворачивается, призывая сидящего рядом с ним Дэна сделать то же самое. – Мы узнали, с кем нам предстоит играть первый матч сезона. И наш дорогой друг Дэн любезно достал нам информацию на всех членов команды соперников.

Ребекка с Эммой обмениваются неопределенными взглядами, и они обе наклоняются, чтобы услышать подробности.

– Это частный колледж. Ну, тот, куда отсылают своих детишек богатенькие родители.

Дэн раскладывает на столе Ребекки фотографии, и она вскидывает брови, понимая, что парни явно заморочились. Это  ведь всего лишь лакросс, хочет сказать она. Но потом вспоминает: для них это давно уже не всего лишь лакросс. Не просто игра.

– Постой, это ведь оттуда к нам перевелся Лео?

Тим изгибается на своем стуле так, что оказывается повернут к Ребекке всем корпусом.

– Да, и он был в команде. Из которой его, судя по всему, вышвырнули со скандалом, так что бой будет не на жизнь, а на смерть.

Это ведь не очень странно, что глаза Тима, когда он говорит это, практически наливаются кровью?

– Эстер тоже там учится. Кажется, Бретт, ее парень – капитан команды.

– Кстати, о Бретте, – Тим тыкает пальцем в снимок, на котором изображен худой блондин со смешными ушами, торчащими в стороны. – Говорят, та еще сука.

Ребекка пытается вспомнить, приводила ли Эстер его домой, но даже если это и произошло однажды, Ребекка редко участвовала в семейных посиделках и вечерах, где можно познакомиться с будущим родственником, так что видеть его не пришлось.

– Ну, – говорит она, внимательно разглядывая парня. – На каждую их суку у нас есть ты, Тим.

Тим скалится.

– Но Бретт не главная проблема. У них есть два козыря в команде, парочка, которая, судя по всему, вообще не разлучается, и тренируются они днем и ночью, как сраные монстры, – Тим кладет перед Ребеккой еще две фотографии – на одной из них блондинка с большими глазами навыкате, а на второй – кудрявая шатенка, по чьей ухмылке можно с первого взгляда понять, что Бретт – это явно не единственная сука в команде. Тим тыкает пальцем в блондинку. – Защитники Дженна, – а потом а шатенку, – и Синтия.

На второй он задерживает взгляд. Эмма поднимает брови, всматриваясь в лицо друга.

– Ты же не?..

– Она красотка.

Эмма хлопает себя ладонью по лбу, Дэн как-то странно хихикает в кулак, а Ребекка выдергивает злосчастное фото из пальцев друга.

– Ладно, ты просто потрахаешься с кем-нибудь перед матчем, это не проблема. Ну, или надерешь ей задницу на поле, это тоже своеобразный оргазм.

И она подмигивает Тиму, наслаждаясь реакцией. Тим сгребает в кучу все фотографии и отворачивается, усаживаясь на своем месте. Потом, вспоминая что-то, слегка поворачивает голову в сторону Ребекки и говорит:

– Мы должны надрать ВСЕ эти задницы, детка, и если ты налажаешь, то потрахаюсь я с тобой. После матча. Без смазки. Тебе не понравится.

– Знаешь, Тим. Иногда я думаю «Терпеть ненавижу этого парня, хочу, чтобы он исчез». А потом я вспоминаю, что ты один из моих лучших друзей, что я дала себе слово принимать тебя даже той сволочью, какая ты есть, ну и что ты был первым парнем, с которым мы… ласкали друг друга… Хоть и через одежду…

– Господи, да забудь ты об этом, наконец! – вспыхивает Тим, отворачиваясь.

Они с Эммой хихикают в его спину.

Почти на всех переменах Ребекка, Эмма, Тим и Дэн планируют дополнительные тренировки, которые нужны, чтобы догнать тот уровень, который есть у ребят из частного колледжа. За обедом к ним присоединяется Гейл, и Ребекка понимает, что у нее пропал аппетит.

Гейл – это парень, который уже давно пытается ее склеить. У Ребекки на него аллергия, если вам интересно, а у Тима ежедневный запас шуточек на тему «наша маленькая Бекки не дает парням, у которых на голове зализанный коровой пучок соломы». Гейл настойчив, прилипчив, и имеет привычку выливать на себя слишком много парфюма. Когда Эмма сидит достаточно близко к нему, она имитирует приступ астмы и просит Ребекку вывести ее в уборную, этим спасая от ненужных знаков внимания. Но сегодня Эмма сидит за четыре стула от него, и это не срабатывает. А жаль.

– Какие планы на вечер? – Гейл кладет руку Ребекке на плечи и склоняется очень и очень низко.

– Прости, приятель, – Тим откусывает кожуру от яблока. – У нас марафон видеоигр. Не уверен, что это продлится долго, скорее всего, мы с Дэном сделаем из этих двух лузерш отбивные в первый же час, но я бы не надеялся на твоем месте.

Ребекка дарит Тиму взгляд, полный любви и обожания.

– Ух ты, видеоигры, а можно мне прийти?

У Гейла в голосе столько надежды, что Ребекке на секунду даже становится жаль его.

Тим улыбается и спокойно отвечает:

– Нет, – а потом возвращается к своей еде, сочтя разговор завершенным.

Ребекка сбрасывает чужую руку с плеча и пожимает плечами, виновато (ничуть не виновато) улыбаясь.

К концу дня, перед тем как разъехаться по домам, парни решают, что Ребекке нужно выждать момент, когда Эстер приведет Бретта в гости, а потом попытаться силой своего обаяния (Что уже само по себе издевательство) выведать у него стратегию их игры. План выглядит, как отстой, звучит он тоже, как отстой, но Ребекка делает вид, что согласилась, только чтобы Тим отвалил от нее.

Филип, опаздывающий на работу, страшнее мамы в альфа-форме, честное слово. Он так громко орет на парня, что занял его место на парковке, что Мэтт сдерживает порыв заткнуть уши ладонями.

– Нет, блять! Нет. О-о-о, нет! – Филип высовывает голову в окно. – Ну уж нет, придурок! Не выходи из машины. Верни свою задницу в салон и выезжай с моего места. Да. Да, сейчас. Не надо смотреть на меня так! Живо. Отгони. Свою. Машину. И голову помой, кстати, выглядишь, как дерьмо!

Он возвращается в машину и ждет, пока бедный парнишка выполнит его просьбу-приказ. Мэтт молча наблюдает за тем, как он постукивает пальцами по рулю.

– Есть и другие места.

– И он прекрасно займет одно из них.

Когда они, наконец, паркуются, Мэтту становится жалко больных, которых лечит его старший брат.

В лифте душно и слегка тесновато, Филип на ходу снимает куртку и натягивает на себя больничный халат. Мэтт вдруг видит это преображение. Минуту назад он был его сварливым старшим братом, который орал на парня на парковке, сыпал матом и готов был придушить кого-нибудь за то, что его рабочий день начался не так как нужно, а теперь стоит перед ним, собранный и холодный, просто врач, который, хоть и не выспался достаточно после ночной смены, все равно выглядит так, что ему можно доверить собственную жизнь.

– Ты отлично выглядишь, – вдруг говорит Мэтт.

Филип косится на него, как будто пытается придумать, что сказать, но его спасает звук открывающихся дверей и народ, который встречает их на этаже.

Они вместе выходят к приемной, Филип забирает у дежурной истории болезней, а Мэтт просто рассматривает стену перед собой.

– Поможешь мне с двумя больными, а потом я отдам тебе рецепт для Ребекки, и ты поедешь домой. Домой, Мэтт, а не в колледж, я буду звонить на домашний и каждый час проверять там ли ты, – все это брат говорит, не отрывая глаз от своего планшета.

– Что за рецепт?

– У нее есть некоторые проблемы с тревожностью, но она сама покупает таблетки, я просто беру рецепт у нашего психиатра.

Он что-то подписывает и возвращает несколько папок дежурной.

У Ребекки есть проблемы с тревожностью. Мэтт не может избавиться от чувства, что он голоден до информации о ней. Господи, он вообще ничего о ней не знает, а узнать нет ни единой возможности. Это несправедливо.

– Ладно, я поеду домой, но у меня будет условие.

Филип закатывает глаза и поворачивается к нему.

– Чего ты хочешь?

– Пойдем вечером в бар и поговорим о ней. Расскажешь мне все, что ты о ней знаешь.

– Мэтт, я не думаю, что это… – его перебивает девушка в форме медсестры, которая осторожно проводит ладонью по его плечу, привлекая внимание.

– Филип, мужчина из шестнадцатой палаты пришел в себя, он хочет видеть тебя.

Мэтт смотрит на эту девушку. У нее карие глаза и родинка над губой. Она повзрослела, с ее лица сошла подростковая припухлость, черты стали жестче, четче, сейчас ее брови и ресницы подчеркнуты косметикой, а волосы собраны в пучок, но она все равно напоминает ему девчонку из прошлого, что часами просиживала в музыкальном классе и улыбалась так, как никто другой.

Мэтт делает шаг вперед, а потом она вдруг поднимает голову и сталкивается с ним взглядом.

– Боже, Мэтт, – она прикрывает рот рукой.

Мэттью в ответ улыбается.

– Привет, Рози.

Глава 7

– Ты красавица.

– Ты не мог начать с чего-то кроме комплиментов, да?

Филип добровольно отпустил его, когда понял, что они с Рози хотят пообщаться наедине. Еще бы они не хотели, правда?  Они устроились в крошечном кафетерии напротив больницы, и, хотя здесь не было того шикарного выбора кофе, о котором он мечтал с того дня, как вернулся домой, в целом это место нельзя было не назвать уютным.

– Это правда.

Рози смеется, и ее щеки краснеют, выдавая смущение. У нее на лбу небольшая складка, неизвестно, результат это бессонных ночей в больнице или же жизнь девушки не такая простая, как он надеется. Мэтт хочет узнать обо всем, но сейчас вопросы могут подождать. Ему интересно просто рассматривать ее – девушку из прошлого, девушку, что когда-то казалась ему единственной на свете. Чувствует ли он к ней что-то сейчас? Он не может определить. Наверное, прошло слишком много времени, чтобы он был в силах откопать из-под десятков слоев воспоминаний то особенное, благодаря которому он помнит, как любил ее.

– Если бы я знала, что ты вернулся, то я бы… не знаю, сходила к косметологу? – в ее звонком голосе смех и лучистое счастье. Мэтт наслаждается яркостью ее глаз. Карих глаз. Не льдисто-серых… Боже. – Ведь люди обычно готовятся, когда собираются встретить свою первую школьную любовь в коридоре больницы?

– Тебе это не нужно, ты прекрасна, Рози.

– А ты так и не разучился пускать табун мурашек по телу одним своим голосом. Я помню школу. Я была уверена, что девчонки из группы поддержки однажды меня покалечат – так они смотрели на нас. Ты был лакомым кусочком. Да что там, ты и сейчас лакомый кусочек.

Она снова улыбается и задерживает взгляд на его губах. Мэтт неловко отворачивается, и это чувство – это чувство – оно берется просто из ниоткуда. Хочется рыкнуть на нее и запретить смотреть.

Эти губы не принадлежат тебе, рычит зверь у него под кожей. И это кажется таким правильным.

С ним такое впервые, и он не знает, как это расценивать, но сердце заходится в каком-то суматошном темпе, и Мэтт даже не сразу замечает, как Рози опускает уголки губ, переводя взгляд куда-то на свои руки.

Он беспокойно хмурится:

– Что такое?

– Прости, что не связалась тогда с тобой, Мэтт.

– Нет, нет… Рози. Это ты прости. Я уехал, я не счел нужным попрощаться.

– Все равно. Мне кажется, что я вполне могла послать тебе письмо по электронной почте или как-то связаться с тобой через Филипа. Но я не сделала этого. Была зла, обижена, и много чего. Но знаешь, мне все еще интересно… Почему ты уехал?

Она смотрит прямо в глаза, а у Мэтта в груди собирается ком. Тугой плотный кокон чего-то невысказанного. Он бы хотел рассказать, он очень хочет рассказать, потому что годами носил в себе, но он не может. Он, блин, просто не может.

– Рози, я не хочу врать тебе, но и правду сказать я не могу, я просто хочу, чтобы ты знала – это никогда не было связано с тобой и с нашей ссорой. Никогда. Это другое. Все дело в моей семье.

Он вдруг понимает, что не может смотреть на нее. Говорить об этом трудно, и это никогда не было тем, что обсуждалось им с кем-либо, и вся его семья, все они, казалось, заключили договор – не говорить, не вспоминать, никаким образом не напоминать об этом друг другу.

И Рози будто чувствует его сомнения, поэтому смыкает свои пальцы поверх его руки, а его словно током бьет, и он одергивает руку, не успев себя остановить. И тут же смотрит на девушку виновато.

– Рози…

– Ой. Мэтт, я же. Боже, я нарушила личное пространство, прости. Так глупо, у тебя кто-то есть, должно быть! – и она бьет себя ладонью по лбу, и выходит такой смешной звук, что Мэтт весело фыркает. И она видит его улыбку, секунду смотрит, не понимая, а потом тоже смеется, мотая головой. – Как же это по-идиотски.

– Да, мы все еще два идиота.

– Два упрямых идиота, – поправляет она.

– Два привлекательных упрямых идиота.

– Согласна.

А потом они оба выдыхают, и у них получается допить свой кофе, не напрягаясь. Рози рассказывает о колледже, о том, что в Лос-Анджелесе ничего не вышло, и она вернулась домой, встретила Филипа на заправке, и они разговорились. Филип помог ей с работой, и они стали встречаться временами, чтобы выпить пива и поговорить об одиночестве друг друга.

– Он не смог меня соблазнить, если ты думаешь об этом.

Мэтт закатывает глаза и думает, что, вероятно, он просто не пытался, потому что, если бы пытался, то смог бы. Это же Филип. Его все обожают.

– И ты одна?

– У меня были отношения, если ты об этом. Просто… не сложилось. А ты?

– Я… даже не знаю, как это назвать, – он смеется и в собственном смехе слышит это я-так-задолбался отчаяние. – Просто порой ты видишь человека и понимаешь, что тебе это так сильно не нужно, так сильно. Но он смотрит на тебя, и ты просто. У тебя нет выхода. Знаю, звучит, как бред.

Он трет лицо обеими руками, он пытается сбросить этот образ, что появляется в его голове сам по себе, вторгается без разрешения и хохочет там над ним заливисто, оголяя шею, усыпанную родинками, сверкая глазами. Кто ж тебя придумал, Ребекка? Кто?

– Ты не выглядишь особо счастливым, – тихий голос Рози звучит словно откуда-то из-за стены. Он улыбается, но на самом деле, ему хочется сорвать горло, прокричав что-то о сраной несправедливости и о том, что, знай он, что его ждет здесь, дома, он никогда бы не вернулся из Англии.

– Потому что она совершенно точно сведет меня с ума.

– И кто она?

– Ох, это неважно, шансов у меня все равно нет. А еще она только недавно окончила школу. Почти еще подросток, представляешь? Ей хватает пары секунд, чтобы взбесить меня и возбудить одновременно.

Рози давится смешком.

– А ты вспомни себя в том возрасте! Ты же был просто невыносимым! – она смеется, а потом грустно вздыхает и смотрит на Мэтта с сочувствием. – Мне жаль, что с той девушкой все так плохо.

– Та девушка крепко схватила меня за яйца.

Он заглядывает в свою чашку и около минуты просто смотрит на остатки сахара, что крупицами лежат на дне. Смешно, но это так похоже на его жизнь сейчас. На самом фиговом дне.

– Неужели нет никакого шанса на взаимность?

– Ни. Единого. Мне кажется, окажись мы вдвоем на Марсе, она сняла бы скафандр, только чтобы не пришлось находиться со мной наедине.

– Да как такое возможно, Мэтт, посмотри на себя! – она снова хватает его за руку, на этот раз не нежно, а грубовато, заставляя поднять на себя взгляд.

– Это неважно, Рози.

– Это всегда было важно. То, какой ты. Ты можешь заполучить любую, ясно? И эта девушка, каким бы крепким орешком она ни была, она просто не сможет, слышишь, не сможет устоять. Ты понял меня?

Знала бы ты, Рози, как сильно я хочу тебе верить.

Мэтт в последний раз был в баре года два назад. В Лондоне он много работал в последнее время, к тому же, он встречался с Дженнифер – девушкой, которая работала учительницей в начальной школе. Она была милой, но такие места не выносила, обычно они ходили в театр или брали водное такси и просто смотрели на звезды, пересекая блестящую в свете луны гладь Темзы.

Дженнифер любила классическую музыку, поэзию, платья до колен – короче, все то, от чего Филипа бросало в дрожь. Поэтому брат и невзлюбил ее с первой минуты, как они встретились в скайпе. А потом прожужжал Мэтту все уши о том, что с такой женушкой он протухнет уже к 30 годам.

И он оказался прав. Мэтт не был тусовщиком, как большинство парней его возраста, но и сидеть всю жизнь, разгадывая сканворды, тоже не был готов. С Дженнифер было покончено незадолго до возвращения домой.

А вот теперь Филип распахивает перед ним дверь сомнительного заведения под названием «У Джо» (серьезно, Кломонд, похоже, единственный город, в котором кто-то еще называет так бары), и в нос ударяет резкий запах дерева, сигаретного дыма и крепкого (очень крепкого) алкоголя. Мэтт знает, что если не намешает сегодня водки с аконитом, то это будет по какой-то веской, просто гипервеской причине.

– Я не бываю здесь каждые выходные, если ты об этом подумал, – пританцовывая под какой-то старый рок, говорит Филип. Потом его хлопает по спине громила, с виду напоминающий Эверест, и он не рычит и не откусывает ему голову, а просто хлопает его в ответ по щеке (!!!) и говорит «привет, Джо!» (то есть, это и есть Джо?), потом говорит «это Мэтт, мой брат», и Мэтт давится собственным языком, потому что Джо хлопает его по спине тоже, и он практически уверен, что слышит, как его лопатки ударяются друг о друга.

Они занимают столик и идут к барной стойке, чтобы сделать заказ. Бармен игнорирует толпу остальных посетителей, наклоняется через стол и просто, черт возьми, целует Филипа взасос на глазах у Мэтта и всего остального бара! Толпа орет и улюлюкает, Мэтт пытается сделать так, чтобы никто не растоптал его валяющуюся на полу челюсть, а Филип впихивает свой язык в рот парня, вызывая у своего брата мгновенное желание застрелиться.

Господибоже.

Когда вся эта порно-показуха заканчивается, Филип хватает Мэтта за подбородок, заставляя открыть рот, и просто вливает в него стопку текилы, которая взялась непонятно откуда, и, судя по вкусу, в нее уже добавлен аконит.

– Откуда?..

Филип тянет его за руку к столику. В его второй руке зажата бутылка виски.

– Этого парня зовут Нолан. Он мог умереть от десятка ножевых ранений год назад, а я просто… затянул его раны… Ну, ты понимаешь… Нетрадиционным способом.

– Вколол ему вольчьего яда? И он не обратился?

– Именно. Не знаю, как ему это удалось. Возможно, потому что до полнолуния было еще далеко или доза была слишком мала. Если бы узнал кто-то из больницы или, что хуже, мама, мне пришлось бы уйти с работы. Но он никому не сказал, хотя такое чудесное исцеление и вызвало у него вопросы…

Они усаживаются за столиком у стены. Филип снимает куртку, Мэтт следует его примеру и вешает свою кожанку на спинку стула. Нолан у стойки весело подпрыгивает, разыгрывая перед клиентами спектакль по превращению целого списка разных напитков в один коктейль.

– Это же здорово, Филип.

– Да, но я рисковал. Это не то же самое, что вытягивать боль через вены. Не знаю, о чем я думал. Я просто… Он бы умер, Мэтт. Все равно бы умер. Я решил попробовать и… Все получилось. Но, черт, если бы кто-то узнал…

– Посмотри на него. Он жив, он в порядке, и он не выглядит так, будто не благодарен тебе.

– Может быть, ты и прав.

Он разливает виски в два стакана и ничего туда не добавляет. Мэтт вскидывает брови. Филип лишь улыбается ему и залпом опрокидывает свою порцию, довольно шипя.

Мэтт тоже делает глоток. Маленькая доза аконита, вперемешку с алкоголем, не вредит, а обжигает горло, и тепло растекается по телу приятным блаженством.

– Я всегда звоню ему, когда собираюсь прийти, и он добавляет в пару бутылок аконит. А потом я просто забираю их и упиваюсь в сопли.

– Ну, так или иначе, это то, что я собираюсь сделать сегодня – упиться в сопли.

Он рассказывает о Рози и о том, что в сравнении с тем, что он испытывает к Ребекке, те чувства к девушке были просто детской влюбленностью. Глупой детской влюбленностью. Особенно сейчас, когда он увидел ее, он смог убедиться в этом лично.

Филип тоже говорит о личной жизни, вернее, о ее отсутствии, и Мэтт не хочет напрягать его шуточками по поводу того, как Нолан на него поглядывает. Он не маленький мальчик, сам разберется.

Проходит около часа, и наступает момент, когда Мэтт вдруг понимает, что он уже порядком окосел и снова говорит о Ребекке.

– И это просто не дает мне покоя. Я не видел ее со вчерашнего утра, когда она наорала на меня во время пробежки и попросила не появляться на ее глазах, а сейчас впереди выходные, мама позволила ей остаться у Эммы, и я даже не знаю, что это вообще за Эмма такая, и когда я смогу увидеть ее. В смысле, Ребекку, а не Эмму. Я сдохну.

Филип смотрит куда-то ему за спину и прищуривается, посасывая кубик льда.

– Думаю, со смертью ты можешь повременить. Ох, боже, да кто их вообще пустил сюда?

Мэтт понимает, что чувствует это, и одновременно он слышит голос у себя за спиной, и его одолевает жар, который проходит сквозь все тело, щипая за каждую клетку, оживляя ее, заставляя проснуться. Когда Ребекка говорит:

– Вы следите за мной.

Филип встает и поправляет сползающую с плеча лямку майки.

– Нет, Ребекка, мы не следим за тобой, но тебе придется объяснить, какого черта ты делаешь в баре, который открыт лишь для лиц старше 21 года.

Мэтту приходится повернуться, потому что голос Ребекки звучит все ближе и ближе, к нему примешиваются другие голоса, которые он не узнает, и другие запахи, которые он не хочет знать. Все это сбивает его с толку.

Он не встает, но поворачивается на своем стуле. Ребекка прямо перед ним. Она стоит, спрятав руки в карманы своей джинсовой куртки и не выглядит особо довольной. Хотя, кажется, рядом с Мэттом она никогда не выглядит довольной.

С ней еще трое, которых Мэтт видит впервые. Одна из них – кудрявая и невысокая брюнетка, которая стоит ближе всех к Ребекке. Вероятно, Эмма. Она чуть хмурит лоб, выказывая недовольство, но выходит это у нее весьма забавно, поскольку она, очевидно, не очень трезва.

Справа от Эммы – блондин в кожаной куртке, похожей на ту, что носит Мэтт. Его волосы уложены, глаза горят ярко-голубым, и все его лицо выражает вселенское равнодушие к происходящему. Того парня, который стоит дальше других, Мэтт не видит, но, судя по тому, что говорила мама о друзьях Ребекки сегодня днем, этот третий и блондин – это Дэн и Тим. Больше у Ребекки нет друзей.

– Я не обязана отчитываться, – отвечает Филипу Ребекка и вскидывает подбородок. Мэтт против воли улыбается. Эмма как-то странно на него косится.

– Я убью Джо за то, что он пустил вас сюда, – Фил обходит стороной столик, подходит к Ребекке и протягивает руку вперед. – Я хочу твое фальшивое удостоверение сюда прямо сейчас.

Забавно, ведь Филип не выглядит сурово, но когда он говорит таким тоном, Ребекка выпучивает глаза и смешно открывает рот.

– Ты не сделаешь этого.

– О, нет, сделаю. И ключи от машины тоже. Не верю, что вы еще ничего не выпили.

И она права. Мэтт втягивает в себя горьковатый природный запах Ребекки, запах ее шампуня, ее геля для душа и ее духов, среди всех этих ароматов чувствуется алкоголь и немного сигаретного дыма. Еще и курили, засранцы.

– Я – дочь помощника шерифа, ты же не думаешь, что я села бы за руль…

– Ключи. – И Филип так улыбается, что даже Мэтт сейчас от страха отдал бы ему все, что он попросит.

Ребекка рычит, но все-таки вынимает из кармана ключи и удостоверение, зло впихивая их Филипу в руку.

Она все еще не смотрит на Мэтта, но зато Мэтт на нее ого-го как смотрит.

И, Господи, он просто до безумия любит то, что он видит.

Эти глаза, полыхающие гневом, жизнью, молодостью. Эти губы, что чуть приоткрыты, как будто она хочет что-то сказать, но усиленно сдерживается. Волосы, слегка уложенные, но все равно идеально рассыпанные по плечам. Этот румянец на щеках, эти длинные ресницы…

Ребекка со вздохом провожает свои вещи, что скрываются в кармане у Филипа.

Мэтт впервые подает голос перед ними:

– Что вообще вы здесь забыли, не могли найти клуб, где тусуются ровесники?

Ребекка поворачивается к нему и прищуривается. И Мэтт буквально влюбляется в этот взгляд и следующие минуты вообще не дышит.

Филип вздыхает.

– А теперь вы поедете домой, я вызову такси. –  он возвращается на свое место и берет в руки телефон. – Ты и Эмма. На остальных мне плевать. Да-да, Эмма, не смотри так, ты тоже, потому что я знаю твою маму и знаю, что будет, если она узнает, что я позволил тебе здесь остаться.

Эмма открывает рот, но спорить не смеет, потому что Ребекка открывает рот секундой раньше, и из этого рта просто высыпаются потоки слов:

– Нет. Слушай. Давай, скажи мне, что не зависал бы тут в свои восемнадцать, если бы это место существовало! – Филип говорит «нет», Мэтт закатывает глаза, потому что это неправда. – Тем более, смотри, ты здесь, и мы под присмотром, и мы не будем пить, ну разве что пиво. Нет? Ладно. Пиво тоже не будем, сойдет и кола. Позволь нам…

– Ребекка, это не обсуждается, я доктор, и я знаю, как ты переносишь алкоголь, и я несу за тебя ответственность. Мы с Мэттом несем за тебя ответственность.

Когда он говорит это, он, вероятно, сразу же начинает об этом жалеть, потому что Ребекка поворачивается к Мэтту, заглядывает в глаза и просто. Просит.

– Позволь нам остаться.

То, как обреченно стонет Филип, скорее всего, слышит весь бар.

Глава 8

Дела обстоят так.

Мэтт и Филип сидят на стульях спиной к бару. Тим тоже сидит на стуле, но с другой от них стороны, а Ребекка, Эмма и Дэн расположились на диванчике у стены. При этом, если бы Ребекка сидела на краю дивана, а не посредине, то они с Мэттом, скорее всего, соприкасались бы коленками под столом. Эта мысль не дает ему покоя. Но между ними Эмма, а Ребекка сидит между ним и Дэном, и еще она что-то ищет у Дэна в волосах и смеется при этом, прекрасно зная, какую реакцию это вызывает у Мэтта.

Филип просто болтает о чем-то с Тимом. Мэтт просто опрокидывает один стакан за другим и закуривает, чтобы улететь окончательно. Улететь как-то не выходит. Эмма молча сверлит Мэтта взглядом а-ля я-за-тобой-слежу, но Эмма сама по себе настолько мила, что, скорее всего, единственный, кого она может запугать – это первоклассник, и то если у нее в этот момент будет нож или электрошокер.

– Эй, Эмма, – зовет Филип, вытирая выпачканные в лайме пальцы. – Потанцуешь со мной?

Эмма вспыхивает, и Мэтт прекрасно ее понимает. У большинства людей на планете такая реакция на Филипа. Потому что он секси и при этом невероятный добряк.

Они уходят и какое-то время все остальные сидят в тишине.

Тим лениво смотрит по сторонам, Дэн сидит в телефоне, а Ребекка разглядывает свои ногти. Потом Мэтт пытается что-то сказать, но Тим перебивает его и тянется рукой к бутылке с виски, говоря что-то о том, что на него запрет Филипа на алкоголь не распространяется, и Мэтт одновременно с Ребеккой подаются вперед и хватают его за запястье.

Их пальцы соприкасаются, и Мэтт получает инфаркт, пока Ребекка тупо смотрит на него, моргая.

Они оба знают, что если Тим выпьет хоть глоток этого виски, то его увезут на скорой. Аконит вреден и для людей тоже, и еще неизвестно, какой именно сорт аконита намешал сюда влюбленный в Филипа бармен.

Ребекка одергивает руку, Тим непонимающе таращится на них, они смотрят друг на друга. И Мэтт не знает каким образом, но во взгляде Ребекки он просто читает просьбу придумать что-нибудь.

– Что происходит?

Мэтт встает и ищет бумажник в своей куртке.

– Лучше я куплю вам пива, ребят.

И он уходит, чувствуя, как Ребекка прожигает взглядом его затылок.

Нолан широко ему улыбается, когда он просит четыре пива и еще одну бутылку особенного виски для Филипа.

– Возьмешь у Филипа мой номер, – говорит он, открывая бутылки и передавая ему по одной. – Если захочешь прийти сюда без него, просто позвони мне, и я все устрою.

И он подмигивает Мэтту, а потом происходит что-то, совсем выходящее за грань, потому что Ребекка повисает на его плече и как-то подло прищуривается, глядя на бармена, который уже скрылся за стойкой.

– Посмотрите-ка, кто здесь. Это он продает вам тот убийственный виски, которым вполне мог отравиться мой друг?

Мэтт не сразу понимает, что она там говорит, потому что она близко, и она трогает Мэтта, и единственное его желание сейчас – принюхаться к запаху ее кожи, пометить ее своим запахом, перемешать их так, чтобы впитать друг в друга…

– Твой друг мог бы не тянуть лапы к…

– Мэттью, – демонстративно перебивает она и цокает языком.

Она прижимается к его бедру своим и практически висит на его плече, упираясь в него локтем. Мэтт шумно сглатывает, поворачивая голову так, что их лица оказываются на одном уровне.

– Ты близко, – просто говорит он.

Ребекка смотрит прямо в глаза, ее дыхание ни на грамм не сбивается, а сердце стучит так ровно, будто бы ей в самом деле плевать. Что, очевидно, так и есть.

Зато Мэтта пошатывает на месте.

– Тебя это волнует? То, что я близко?

– Да, Ребекка, меня это волнует.

Какой смысл отпираться, если уже по уши в дерьме?

И эта девчонка, она просто дьявол, и она сейчас знает, какая власть в ее руках, поэтому она облизывает губы, не пошло, а совершенно обыкновенно (Необыкновенно), и легонько теребит пальцами воротник на рубашке Мэтта.

– Ты смешной.

– Это не значит, что ты будешь мною манипулировать, – просто говорит он.

Ребекка искривляет губы и мотает головой:

– Прости, но буду. Знаешь, эти люди, – она кивает на Тима и Дэна, которые переговариваются друг с другом, пока Филип делает вид, что слушает их, на самом деле прислушиваясь к каждому слову Ребекки. – Это все было для них. Этот спектакль, в котором Филип – строгий старший брат, а я ворчливая сестра-подросток, о которой нужно заботиться. Мы с ним так делаем каждый раз, когда оказываемся вместе где-то, помимо дома. Он меня за что-то отчитывает, я делаю вид, что чертовски обиделась, но вот в чем прикол, – Ребекка улыбается как-то слегка нетрезво. – Когда в понедельник я приду в колледж, в моем шкафчике будет лежать мое фальшивое удостоверение, знаешь почему? Потому что это не его гребаное дело, пью я, хожу ли я по барам или нет. Все это, вся моя жизнь – не его дело, он лишь может сделать вид, что наказывает меня на публике, но мы вернемся домой, и я зайду в свою комнату, и все, на что он будет способен там – это обходить меня стороной. Потому что мы НЕ семья, Мэтт. Мы – не то, что думают люди. И мы не то, за что нас сейчас принял ты.

И ее рука просто соскальзывает с плеча, а потом она уходит, прихватив две бутылки – для себя и для Эммы.

Мэтт находит взглядом виноватый взгляд Филипа и чертыхается сквозь зубы.

* * *

«Где ты?»

«Кто это?»

«Мэтт».

«О, тогда ответ на твой вопрос – не твое дело».

Ребекка какая-то по-утреннему уютная, когда вплывает на кухню в понедельник. Она потягивается, разминая кости, а ее футболка от пижамы, очевидно, просто не может не задраться, оголяя острые тазовые косточки и очень красивый пресс. Мэтт сглатывает и поворачивается обратно к плите. И начинается.

Он никогда не думал, что у него будут такие проблемы с его волком вне полнолуния. Но, оказывается, находиться рядом с Ребеккой довольно тяжело.

Мэтт уговаривает своего волка терпеть. Он просит его, умоляет.

Вот так, волчище. У тебя получится.

– Как-то поганенько работает эта твоя связь, не находишь? – спрашивает Ребекка и открывает холодильник, попутно зевая. Достает оттуда банан, запрыгивает на стол и начинает чистить его, забавно высунув язык на бок.

Мэтт заливает кипяток в свою кружку и морщится, когда порошок, засыпанный туда ранее, скатывается в уродливые комочки.

– Почему?

– А ты разве не должен был, ну, не знаю, учуять меня? Я про твое сообщение «Где ты?»

– А, да. Наверное, из-за специй обоняние притупилось.

Он разворачивается, опираясь задницей о столешницу, и пользуется тем, что Ребекка занята чисткой банана, чтобы рассмотреть ее.

Ребекка с утра – это милейшая вещь на свете. Она очень расслаблена и взъерошена, глаза немного припухшие ото сна, а волосы в беспорядке. Ее футболка съехала в бок, буквально на сантиметр оголяя кожу плеча, но этого сантиметра хватает, чтобы разглядеть красивую родинку рядом с ключицей. На ней нет обуви или носков, и она смешно поджимает пальцы на ногах, болтая ступнями в воздухе. Мэтт хочет дотронуться до косточки на ее щиколотке… Интересно, она боится щекотки?

Если говорить о запахах, то Ребекка пахнет солнцем и зубной пастой. Мэтт задерживает взгляд на родинках на ее шее и едва сдерживает улыбку, представляя, как с одной родинки на другую прыгает солнечный луч рано утром, пока она еще спит, раскинувшись на своей кровати.

Ее губы припухшие, шершавый язык то и дело скользит сначала по одной губе, потом по другой, делая их влажными. Мэтт отдал бы все, пожалуй, чтобы так же попробовать их на вкус.

В какое-то мгновение Ребекка ловит его взгляд и вскидывает брови. Мэтт мысленно пинает себя в бок и прокашливается, отворачиваясь.

Несколько минут он слушает шипение чайника. Каша в его кружке все еще не хочет напоминать напиток, и Мэтт уже собирается выплеснуть ее в раковину, когда Ребекка оказывается рядом. Не так близко, как в прошлый раз, в баре, но достаточно, чтобы его слегка закоротило.

– Мэттью, позволь узнать, что ты делаешь?

Чтобы вы понимали – Мэтт терпеть не может свое полное имя. Оно всю жизнь казалось ему уродским. Но когда Ребекка произносит его, это звучит, как настоящая песня. Кажется, у него проблемы. Кажется, даже если она начнет его оскорблять, это будет казаться ему песней.

Мэтт поворачивается и смотрит в ее лицо. С такого ракурса ее глаза кажутся еще более яркими. И это просто… С ума сойти можно.

– Завариваю какао.

– Постой, что? Нет. Нет, ты не завариваешь какао, ты просто насыпал порошок в кружку, залил кипятком и ждешь, что он – что?

– Эм, растворится?

– Омойбог, не можешь же ты быть настолько беспомощным.

Мэтт тянется и достает с полки коробку из-под какао.

– Нет, постой, в инструкции так и написано.

Ребекка тяжело вздыхает, отбирает у него коробку и ставит на стол.

– Мэттью, инструкции для лохов, а ты совершил две чудовищные ошибки. Во-первых, ты насыпал порошок в кружку, а нужно в кастрюлю…

– Но здесь написано…

– Там написана ерунда. И вторая ошибка – ты не достал молоко.

Мэтт смотрит на нее и хлопает глазами. В последний раз ему так мозги промывали по поводу готовки лет двенадцать назад. Он тогда попытался поджарить попкорн, в итоге огреб от мамы за то, что надымил на кухне. А потом она объясняла ему, как правильно это делать. Объясняла на пальцах, словно слабоумному. Ребекка прямо сейчас – вылитая мама.

– Я не пью молоко.

– Тебе и не нужно пить молоко, тебе нужно приготовить какао. Это разные вещи.

И она просто хлопает его по щеке. Легонько, как бы сообщая: ты придурок, но ты не безнадежен. И пока Мэтт пытается не упасть в обморок, Ребекка успевает достать кастрюлю из шкафа, молоко из холодильника и начать что-то насвистывать над плитой.

У нее все выходит на удивление просто. Мэтт только и успевает, что следить за ее пальцами, которыми она распечатывает пакет с молоком или открывает коробку. По кухне разлетается приятный запах, и Мэтт удивлен, что на него еще не сбежались отец и Филип – главные любители сладостей.

– Так почему ты не в колледже?

– У меня нет занятий по понедельникам. Я встречаюсь с другом в полдень, но это не твое дело.

Она фальшивенько улыбается Мэтту. Он думает, что знает всех ее друзей, и, говоря о них, Ребекка всегда называет их по именам. Этот загадочный друг какой-то слишком… загадочный.

Он как раз собирается спросить, почему Ребекка готовит для него какао, если так его ненавидит, но она сама отвечает на его вопрос, тыкая ложкой в сторону кастрюли:

– Кстати, это не для тебя, а для Тары, так что губу не раскатывай. Ты себе сам приготовишь.

Мэтт хмыкает, но не спорит.

* * *

Плохой, плохой оборотень, думает Мэтт, когда едет вслед за машиной Ребекки, петляя в залитых солнцем улочках и поворотах. Скребущее чувство, что сковывает грудь с самого утра, никуда не уходит. Мэтт не знает, с чем это связано, но ему хочется, чтобы Ребекка каждую минуту была под его присмотром. И теперь эта встреча с непонятным другом. Если это не Эмма, Тим или Дэн, то это странно.

А еще он думает, что шпион из него херовый, потому что дистанцию удается сохранять довольно маленькую, но, так как Ребекка еще не остановила машину и не облила его потоком ругательств с головы до ног, вероятно, его план работает.

Она проезжает еще четыре квартала в сторону частных домов, а потом останавливается у одного из них. Мэтт тормозит на противоположной стороне дороги и смотрит, как девушка выходит из машины и упирается ногой в дверцу, ожидая кого-то.

Мэтту не нужно читать фамилию владельцев на почтовом ящике, он и без того знает, что здесь живут Кэмпбелы. Тревога забирается под кожу и противно скребет там, создавая зуд. Это не к добру.

Кэмпбелы – самая древняя семья охотников в Кломонде. Их клану не меньше лет, чем стае Мэтта, и последние двадцать из них между этими двумя семьями заключено перемирие. Но перемирие – это не взаимная любовь и совместные пикники на природе. Кэмпбелы все еще презирают оборотней, Сэлмоны все еще опасаются охотников. А после случая с Ником Кэмпбелом, попытавшимся поджечь их дом, ниточка доверия, которую создавали годами, натянулась до предела и застыла в таком состоянии.  Кэмпбелы часто уезжают из города, кочуют по стране, уничтожая дикарей и омег, потерявших контроль раз и навсегда. Но они возвращаются спустя годы. Всегда возвращаются.

Мэтт пытается предположить, что именно связывает Ребекку с семьей охотников, поэтому не сразу замечает, как из дома выбегает молодой черноволосый парень и буквально подхватывает Ребекку на руки. Та крепко обнимает его за плечи, смеется в ответ на заразительную улыбку, а когда ее ставят на ноги – отвечает на совсем не дружеский поцелуй.

* * *

Мартин отстраняется спустя минуту и тяжело дышит. Вкус его губ все еще горит на губах, когда он смотрит куда-то Ребекке за спину и говорит:

– Все, он уехал.

Ребекка оборачивается и кивает, открывая дверцу машины.

– Прости за это.

– Ничего. Пусть лучше он думает, что ты спишь с парнем своей лучшей подруги, чем догадается о том, что я учу тебя охоте на оборотней по понедельникам.

Ребекка согласно кивает и заводит мотор.

Глава 9

Ребекка не появляется дома до вечера. Мама готовит ужин на кухне, отец помогает ей, попутно обсуждая свои проблемы по работе, Филип, Мэтт и Эстер сидят в гостиной.

По телевизору идет какое-то тупое шоу про моделей, которое Эстер смотрит, попутно переписываясь в своем телефоне.

Мэтт прекрасно понимает, что совершит ошибку, когда задаст вопрос, что вертится у него на языке, но он все равно спрашивает, привлекая внимание сестры и брата:

– У Ребекки есть парень?

Филип прекращает хрустеть попкорном, а Эстер печатать. При этом младшая сестра так красноречиво закатывает глаза, словно она чертовски устала от всего этого, хотя, учитывая, что она вечно пропадает где-то или висит в телефоне – когда бы она успела?

– Зачем тебе? – Филип отставляет тарелку в сторону.

– Любопытно, – отвечает Мэтт и утыкается глазами в экран. Две девчонки из шоу устраивают настоящие бои без правил непонятно из-за чего, и это выглядело бы смешно и, возможно, возбуждающе, если бы Мэтту было не насрать.

– Ей нравился Дилан Рейкен раньше, – говорит Эстер, все еще не глядя на него. У них отношения не то что не складываются – их просто нет. С тех пор как Мэтт вернулся, Эстер делает вид, что ничего не происходит, когда, на деле, происходит многое. Она злится, и он чувствует аромат ее злости, который примешивается к запаху подростковой обиды и тоски. Мэтту не слишком хорошо от этого, и, хоть все его мысли и заняты другим сейчас, он очень хочет вернуть свою Эстер, потому что ему больно быть рядом с ней, но не иметь возможности контактировать.

– Откуда ты знаешь?

Эстер поднимает на него глаза. Мэтт видит себя в ее лице в этот момент – она очень красноречиво поднимает брови.

– Просто знаю.

Филип хихикает, что никогда не предвещает ничего хорошего.

– Ты знаешь, потому что сама к нему подкатывала, а он тебя отшил. Ребекке повезло больше – они с Диланом теперь вроде как приятели.

Мэтт удивленно моргает.

– Что такого в этом Дилане?

– О… Ты его просто не видел. Сошел с обложки, самомнение до небес. Он редко появляется в городе, у него там всякие показы, встречи, мероприятия. Короче говоря, парень не нашего класса. Но подкаты Эстер были смешными. Как будто тринадцатилетка пришла просить автограф у Леди Гаги.

– Пошел к черту!

Эстер кидает в Филипа подушкой, и тот в ответ скалит зубы, смешно дрыгая ногами. Тридцать лет, а все как ребенок.

Эстер уходит, проворчав что-то о том, как сильно она ненавидит свою семью. Она так и не смотрит на Мэтта, поэтому ему становится нехорошо.

Филип хохочет над ней еще около минуты, а потом, видимо, уловив настроение брата, подсаживается к нему поближе. Их плечи соприкасаются.

– Дай ей время.

– А  у меня есть выход?

Ароматы со стороны кухни становятся более яркими, пахнет перцем, фасолью и мясом, приготовленным так, как любит отец – без крови, но с достаточным количеством сока. Мэтт понимает, что не голоден.

– Слушай, – Филип кладет ладонь ему на макушку. Он не привык к ласке – много лет он жил в Лондоне и не видел его или маму, он забыл, что значит обнимать друг друга по утрам и засыпать под фильм, уткнувшись носом в плечо. Он забыл, как правильно показывать привязанность, и что делать, когда кому-то из стаи плохо. Филип пытается напомнить ему, и спасибо ему за это. – Эстер злится, и это хорошо. Лучше, чем если бы она не чувствовала вообще ничего. Ты был ее кумиром, Мэтт, она любила тебя, да ей мир так не нужен был, как ты. А потом ты просто уехал.

– Я не просто уехал, Филип. Мне пришлось уехать.

– Ей было восемь, а ты не попрощался. Для нее ты просто уехал.

Они сидят и молча смотрят в телевизор, пока тупое шоу не заканчивается, и ему на смену не приходит другое – еще тупее первого.

– А Мартин Кэмпбел? – спрашивает он, осторожно поглядывая на брата. – Ребекка дружит с ним?

Филип вытягивает ноги и зевает:

– Да, он парень Эммы. Они дружат.

Парень Эммы.

Мэтт начинает понимать, почему Ребекка сделала тайну из своей встречи с ним.

Ребекка ненавидит ужины, потому что обязана быть на них – это традиция Сэлмонов, которую не стоит нарушать. Нет, она могла бы, конечно же, но ей необходимо хоть как-то поддерживать иллюзию общения с этой семьей, чтобы оставаться с ними до окончания колледжа.

Ужин проходит стандартно. Все едят и смотрят в тарелки. Кто-то один (обычно Натали) заводит разговор о делах. Кто-то второй (обычно Филип) подхватывает его, и начинается беседа, сопровождаемая звяканьем вилок о посуду и пережевыванием еды. Эстер ест лениво и молча, то и дело с тоской поглядывая на свой телефон, лежащий на полке. Филип, наоборот, много жестикулирует, но в целом ест аккуратно. Мэтт ковыряется в тарелке и бросает взгляды на Ребекку, уверенный, что та не видит. Но она видит. Она очень хочет врезать ему по голове.

Когда ужин заканчивается, Джозеф просит Ребекку помочь ему с посудой. Если бы попросил кто-то другой, то Ребекка отказалась бы, выдумав настолько тупую отмазку, что никто бы в нее не поверил, но это Джозеф. Ребекка почему-то хорошо относится к нему, хотя это для нее самой остается загадкой.

Возможно, все дело в том, что она никогда не видела Джозефа в волчьем обличие. Говорят, он не умеет полностью обращаться. Есть такая разновидность волков – у них могут появляться клыки, когти, они лучше слышат и видят, чем люди, но при этом человеческая сущность всегда при них.

Именно поэтому отцу семейства Сэлмон удалось поймать свою, какую-то особенную связь с Ребеккой.

Джозеф моет тарелки и передает их Ребекке. Та протирает посуду полотенцем и составляет на полку. Они делали так много раз. Еще с детства, когда ей было одиноко и грустно, но она не позволяла себе показывать это другим, именно Джозеф чувствовал ее настроение и звал с собой мыть посуду. Ребекка делала это с удовольствием. Иногда Джозеф рассказывал какие-то смешные истории из жизни или обсуждал с Ребеккой последний просмотренный сериал.  А временами они делали уборку молча, и в такие моменты Ребекка пыталась представить на месте Джозефа своего папу. Это заставляло ее чувствовать боль, но и придавало сил.

– Как прошел твой день?

Джозеф передает ей крышку от соусницы, и Ребекка забирает ее, думая, как ответить на этот вопрос.

Они с Мартином обычно тренировались в лесу. В рукопашном бою он ее уделывал за считанные минуты, а вот бегал медленнее. Мартин стрелял из лука, а Ребекка любила ножи. За тот год, что они вместе тренировались, они успели научиться друг у друга многому, но, в целом, это Ребекка училась у Мартина, так как его тренировали с рождения. Иногда им помогал отец Мартина, Доминик – когда не был занят на работе и не ездил по делам охотников в окрестные города. Сегодня же Ребекка стреляла из лука по мишеням, а Мартин читал ей вслух историю противостояния охотников и оборотней. Его голос был полон восторга, и Ребекка заслушалась, как и всегда. Эмма не смогла пойти с ними сегодня, но, если бы пошла, то после третьей прочитанной Мартином страницы, они уже целовались бы, как ненормальные, и Ребекке пришлось бы спасаться бегством. Нет, хорошо, что Эмма не смогла пойти.

– Скучно. Бегали с другом в лесу – мы скоро играем с частным колледжем, нужны тренировки.

Джозеф улыбается ей. У него светлые волосы и глаза, что означает, что их с Натали дети полностью пошли в нее. Если бы Ребекку спросили, кем работает Джозеф, она бы не смогла ответить, потому что не знает. Он постоянно что-то пишет и подолгу находится в кабинете, больше ей не известно.

– Я могу прийти на игру?

– Конечно. Буду только рада.

Ребекка проталкивает застрявший в горле ком далеко в глотку и давит из себя ответную улыбку.

Глава 10

Мэтт поднимает руку, чтобы постучать в дверь, но ему не приходится, потому что Эстер сама подает голос, вероятно, услышав его шаги. Она говорит:

– Входи.

Он помнит ее комнату еще с тех времен, когда она была украшена наклейками с персонажами из мультфильмов, а на розовом покрывале посреди кровати восседали плюшевые игрушки. Сейчас здесь полумрак, потому что верхний свет выключен, но все равно можно увидеть, что картинки со стен исчезли, шторы на окнах стали плотными и темными, а вместо игрушек на кровати теперь ноутбук и бесконечное хитросплетение шнуров от наушников, зарядных устройств и прочего.

Мэтт проходит вглубь комнаты и кладет ладонь на спинку широкого старого кресла. Он пытается не улыбаться, когда говорит:

– Я спал в нем, когда тебе снились кошмары.

Эстер стирает с лица косметику, сидя у туалетного столика. Она бросает на него взгляд в отражении.

– Хотела выбросить его, но оно слишком тяжелое.

Она колючая, но не злая. В ее тоне больше обиды и этого «пожалуйста, заставь меня прекратить». Он скучает по звонкому смеху Эстер и по тому, как ее тонкие ручки обнимали его плечи, когда он катал ее на себе по дому.

Мэтт садится в кресло и складывает руки на коленях:

– Давай поговорим.

Эстер не прогоняет его и не сверкает глазами. Она расчесывает волосы, а потом разворачивается, чтобы посмотреть ему в лицо. Они сидят напротив друг друга, полумрак комнаты и светильник на столе – единственное, что их разделяет. Мэтт знает эту девушку, но он не знает, как с ней говорить.

– Давай, – отвечает она, и это уже похоже на прогресс.

Ему трудно. Внутри него столько всего происходит в последнее время, что мысли о том, что его кровь заражена, действительно кажутся правдивыми.

– Я должен был попрощаться.

– Нет, ты не должен был уезжать.

Если они будут продолжать в таком тоне, то разговора не выйдет. Мэтт вздыхает. Эстер тоже вздыхает, но уже не выглядит такой непробиваемой, как минуту назад.

– Слушай, я была ребенком, ладно? Я была тем ребенком, которому необходимо объяснять что-то, чтобы он не додумывал сам.

Это звучит так, словно Эстар выталкивает из себя слова, которые долгое время пыталась спрятать поглубже.

– Я знаю, и я облажался, но я скучал.

– В последний раз мы разговаривали по телефону, когда мне было четырнадцать, – она разочарованно улыбается, и Мэтт не может сдержаться, когда слово «чёрт» срывается с его губ. – Почти два года назад. Мама позвонила тебе, чтобы поздравить с Днем рождения, а ты спешил к друзьям. И я успела только сказать пару слов, а потом ты сказал коротко «люблю тебя» и повесил трубку. Это был твой День рождения. День, в который я раньше будила тебя, принося тебе апельсиновый сок в постель.

Она заправляет каштановую прядь себе за ухо и опускает взгляд на свои ладони.

Мэтт ненавидит себя всем своим существом за то, что причинил ей столько боли.

– Прости меня.

– Я не злюсь, – она смотрит в глаза, Мэтт верит каждому ее слову. – Вернее, злюсь, но не на того тебя, который тогда уехал. Сейчас я понимаю, как много всего ты пережил, и почему тебе пришлось покинуть город. Я злюсь на того Мэтта, который вернулся.

Наверное, ему стоит прервать ее и успокоить, объяснить что-то, но Эстер говорит, впервые говорит много, и он не может заставить свои губы разомкнуться.

– Когда я перешла в старшую школу, я подумала о том, что ты бы гордился тем, что все мои баллы высшие. Когда я познакомилась с Бреттом, я подумала, что он тебе не понравился бы, потому что он такой же упертый засранец, – она засмеялась, и Мэтт улыбнулся в ответ. – А потом ты вернулся, и Ребекка – это все, что занимает твои мысли, а я даже ненавидеть тебя не могу, потому что читала про пары, и сама влюблена, поэтому понимаю, что это такое.

– Эстер, – он не выдерживает и пересаживается на кровать, откуда легко может дотянуться и погладить сестру по коленке. Она не отталкивает его, не плачет, не говорит больше ничего. – Познакомишь меня с ним?

В ее глазах словно тает огромных размеров озеро – растекается по ярко-коричневой радужке и переполняет.

– Ты его возненавидишь.

– С этим разберемся.

Она пихает его в плечо и смеется, хлюпая носом. Мэтт тоже хохочет, делает попытку проконтролировать свои эмоции, но потом плюет на все и обхватывает Эстер рукой за шею, подтягивая к себе. Он прижимает ее так крепко, как только может, и сил не хватает, чтобы выразить все чувства словами.

– Сходим куда-нибудь на выходных?

Сестра кивает и, наконец, обнимает его за талию, перебираясь на коленки – как когда-то, восемь лет назад.

Это словно воздух, к которому долгое время не было доступа. Он дышит. Мэтт дышит. Это чувство хочется оставить внутри себя навсегда.

Когда он покидает комнату Эстер, в доме царит тишина. Уже почти полночь, поэтому он совершенно не ожидает встретить Ребекку в коридоре. Она поднимается по лестнице к своей спальне, неся стакан молока в руке. Увидев Мэтта, хмурит лоб и останавливается, внимательно всматриваясь в его лицо.

– Вы помирились? – тихо спрашивает она.

Мэтту удивительно, что Ребекка вообще заметила, что им с Эстер нужно было помириться.

– Не знаю, – отвечает он и подпирает стену плечом. – Время покажет.

Они стоят и смотрят друг на друга вместо того, чтобы разойтись по своим комнатам. У Ребекки уставший вид,  ей безумно идет этот чертов стакан молока в руке, и это поразительно, потому что, как вообще стакан молока может кому-то идти?

Мэтт решает, что то, что Ребекка не уходит – это его шанс полюбоваться ее лицом, ее красивой бледной шеей, которая выглядит так потрясающе сексуально, ее худыми плечами, спрятанными под пижамной футболкой и аккуратными пальцами на босых ногах.

Когда он заканчивает рассматривать Ребекку, та уже допивает свое молоко, поглядывая на него из-под длинных изогнутых ресниц. У Мэтта разбивается сердце от желания прикоснуться к ней. Он делает шаг вперед и замирает, ожидая, что она попятится назад. Но она стоит и не двигается, только хлопает глазами немного удивленно, а у самой любопытство блестит в бесовских глазах.

Еще один шаг.

Ребекка опускает руку, в которой зажат стакан, и Мэтту кажется, что она сейчас ударит его им. Но ничего не происходит.

А потом третий шаг, и это последний, потому что между ними не остается расстояния совсем. Ребекка дышит, а Мэтт не может. Он смотрит на то, как вздымается ее грудь, как дрожат ресницы и припухшие губы поджимаются…

Бесконечно красивая и неидеальная.

Мэтт поднимает руку и почти касается пальцами кожи на щеке Ребекки, когда та вдруг говорит, предварительно набрав воздуха в легкие:

– Притронешься ко мне, и я заору на весь дом.

Она в миллиметрах. Всего пять чертовых миллиметров до теплой кожи, всего одно прикосновение, чтобы получилось сделать вдох.

Мэтт опускает руку, и та болтается беспомощно в воздухе.

– Что у тебя с Мартином Кэмпбелом?

Осуждение, с которым она смотрит на него – твердое и осязаемое. Оно, как кусок деревяшки, его можно потрогать, его можно погладить, а еще им можно убить или выбить последние крупицы кислорода из легких.

– Ты следил за мной, – она говорит это с отвращением, а Мэтт даже не пытается себя успокоить или оправдать. – Ты… ты просто…

Слышно, как сердце девушки бухает, ударяясь об ребра. Мэтт отходит на шаг и прячет руки в карманы. Непонятно, что это – защитная реакция, признаки заражения крови или же просто первая стадия сумасшествия, но он улыбается. Улыбается и говорит:

– А ты не такая уж и чистенькая, да, Ребекка?

Она сжимает пальцы – стекло в ее руке опасно трещит, и, если бы это была рука оборотня, то осколки уже посыпались бы по полу со звоном.

– Ты еще хуже, чем я думала, – выплевывает она и скрывается за дверью в свою комнату.

Мэтт чувствует, как волк внутри него скручивается в клубок.

Субботнее утро – время, когда Филип не на работе. Мэтт чует аромат его фирменного печенья даже из-за закрытой двери своей комнаты. Он промокает волосы полотенцем, растирает лосьон после бритья по щекам – решение гладко побриться пришло неожиданно, и сейчас на него в зеркало смотрит Мэтт, помолодевший лет на пять.

Вряд ли Ребекка вообще обратит внимание на то, что он слегка поменял стиль (особенно после их последнего разговора), но попытаться стоит.

Он спускается на кухню. Во всем доме стоит тишина – родителей нет, а Эстер и Ребекка, вероятно, все еще спят.

Филип портит ему настроение, едва на него взглянув. Его рот набит печеньем, но у него все равно получается выговорить:

– До этого было лучше, – брат прикладывается ртом к пакету с соком. Он показывает пальцем на его лицо, уточняя: – Щетина.

Мэтт вынимает кружку из шкафчика и решает проигнорировать его, явно необъективное, мнение.

Пока он наливает кофе, Филип вынимает вторую порцию печенья из духовки. Приятный запах горячей выпечки напоминает Мэтту о том, что он голоден – живот начинает издавать звуки. Печенье отправляется на тарелку.

Филип ставит его на стол и садится. Мэтт занимает стул напротив и обнимает свою кружку руками.

Они молча смотрят в стол, а потом говорят одновременно:

– Я иду гулять с Эстер и Бреттом сегодня.

– Нолан предложил мне съехаться.

– Что?

– Что?

Они таращатся  друг на друга. Филип моргает, Мэтт сидит с застывшей над тарелкой рукой. Печенье так и остается лежать на своем месте.

– Подожди, ты идешь гулять с Эстер? Вы помирились?

Мэтт вскидывает брови.

– Ты серьезно, Филип? Речь вообще не о том, Нолан предложил тебе съехаться!

– Да, и что?

– С ума сошел? Отличные новости – вот что.

Брат откусывает от печенья песочный краешек. Жует его, тщательно работая челюстями. Мэтт смотрит на него, не в силах понять, что происходит.

– Что не так? Он тебе не нравится? – он делает глоток из кружки. Кофе приятно обжигает нёбо и стенки горла.

Филип кладет печенье на стол и вздыхает, складывая руки.

– Очень нравится, просто… Если я соглашусь, то придется рассказать маме, что Нолан знает о нас. И что я, кажется, бисексуал.

– Думаю, о последнем она догадывается, ведь ты менял парней, как перчатки, когда был подростком. Это ничего, Филип. И то, что Нолан человек – тоже.

– Да, но те обстоятельства, при которых он узнал об оборотнях…

– Узнал, когда ты спасал его жизнь.

Мэтт кивает собственным словам для усиления эффекта. Филип все еще мнется, видно, как сомнения терзают его изнутри.

– Я нарушил правила.

– Ты спас его. И этот парень, он влюблен в тебя по уши, – Мэтт довольно хмыкает, увидев, что уголок губ брата наконец-то изгибается в улыбке. Он добавляет: – Красавчик, к тому же.

Филип бьет его по плечу кулаком.

– Давно ли вы стали экспертом по парням, братишка?!

Они смеются, и дальше завтрак протекает легко.

Филип сообщает Мэтту о том, что по делам стаи родителям пришлось отлучиться на несколько дней, поэтому в ближайшее время придется справляться без них. Мэтт собирается позвонить своему прежнему работодателю и уточнить, когда именно пришлют его документы. Бездельничать – это круто, особенно, когда его брат готовит такое печенье, но ему нужна работа, иначе он сойдет с ума, постоянно ничего не делая.

Ребекка врывается на кухню, впихивая руки в рукава толстовки и разговаривая по телефону одновременно.

Мэтт втягивает носом аромат ее геля для душа и чистого теплого тела и чувствует, как оживает внутри.

– Нет, я не проспала, Эмма! – рявкает она, прижимает трубку плечом к уху и открывает холодильник, наклоняясь к нижним полкам так провокационно, что Мэтту приходится отвести глаза. Филип смотрит на него издевательски. – Да мне все равно, что там бесит Тима, скажи, чтобы заткнулся. Я приеду через… Через полчаса буду, Эм, все не ори!

Ребекка сбрасывает вызов и откусывает здоровенный кусок от яблока. Мэтт старается сконцентрироваться на узорах, что усыпают скатерть, а не на том, как соблазнительно стекает яблочный сок по подбородку девушки.

– Куда ты идешь? – интересуется Филип и придвигает к ней тарелку с печеньем.

Ребекка запивает яблоко молоком из пакета, а за печеньем даже не тянется, и у Мэтта появляется желание надавать ей по заднице.

Ребекка пожимает плечами:

– Кое-куда.

– Никуда не пойдешь, пока не ответишь, – голос Филипа уверенный и холодный. Мэтт думает, что не смог бы говорить так с ней.

Девушка закатывает глаза и подходит к столу, за которым они сидят. Кружка Мэтта вдруг оказывается в ее руке, и, пока она пьет его кофе, Мэтт считает удары собственного сердца. Это невозможно объяснить, это слишком интимно – знать, видеть, как ее губы касаются того места, где только что были губы Мэтта. Она чуть морщится, вероятно, из-за того, что кофе слишком крепкий, а потом возвращает кружку.

– У меня тренировка, – чеканит она. Мэтт чувствует себя полным ничтожеством, потому что он смотрит на свою кружку с благоговением.

– О’кей, но будь дома к ужину.

– Какой в этом смысл? – Ребекка прячет руки в карманы своей толстовки. – Если Мэтт и Эстер уйдут, а Джозефа и Натали нет?

– Ты что, подслушивала? – Мэтт впервые за утро обращается к ней.

– Да, – ну хоть не врет.

Филип встает и складывает часть печенья в пакет, который потом наглым образом запихивает Ребекке в рюкзак. Она наблюдает за его действиями с такой недовольной рожей, что Мэтт не знает, умиляться ему или злиться.

– Значит, поужинаем вдвоем, – Филип возвращается на свое место. Ребекка со вздохом кивает.

– Ладно, нянечка Фил, как скажешь, – потом она обходит стол полукругом, наклоняется к Мэтту и добавляет: – Кстати, раньше было лучше.

Она легонько царапает то место, где когда-то у него росла щетина, и уходит, на ходу подтягивая штаны. Мэтт давится воздухом.

Тим пытается орать на нее первые десять минут тренировки – Ребекка немного глохнет, но продолжает игнорировать его крик до тех пор, пока ему самому не надоедает, и он не садится на траву, закуривая.

– Как же вы бесите меня, – Тим выдыхает облако дыма и всю свою ненависть в по-осеннему прохладный воздух.

Ребекка немножко залипает на его губах – не в сексуальном плане залипает, а просто потому что невозможно не залипнуть. Тим сыграл очень большую роль в ее жизни, и сейчас, даже если они и гнобят друг друга, это всегда больше походит на представление, в реальности же они заботятся друг о друге. Ребекка сама не знает, как такое возможно, учитывая, насколько они разные, но это так.

Эмма с Ребеккой отходят к центру поля, чтобы начать бросать мячи стоящему на воротах Лео. Тот изображает какой-то безумный танец, больше похожий на пляски индейцев у костра, и принимает исходную позицию.

– А ты не бесись, – Ребекка замахивается и бьет. Попадает точно по перекладине. Мяч с характерным звуком отскакивает от нее, Тим подкрепляет этот звук трехэтажным матом и сообщает, что, по сравнению с частным колледжем, они – дерьмо собачье. – Попробую поговорить с Бреттом.

– Это ничего не даст, Бекка.

– Хотя бы узнаем, агрессивно ли они настроены.

Тим фыркает и делает очередную затяжку.

Лео ловит брошенный Эммой мяч и стягивает шлем с головы.

– Бретт? Бретт Далмонт? – он подходит к ним, оставляя ворота. Тим заинтересованно вытягивает шею.

– Ты знаешь его?

– Не я. Моя старшая сестра Мия. У них была короткая интрижка пару недель назад.

Ребекка открывает рот, Эмма вскидывает брови и выдает многозначительное «опа». Тим встает, отряхивая штаны. Он поворачивается к Ребекке:

– Так сколько ты говоришь, он и Эстер уже вместе?

– Полгода.

Она роняет клюшку на землю. У нее внезапно начинает плыть перед глазами, но она прикусывает губу и улыбается, игнорируя это. Не сейчас. В идеале – никогда.

Она тебе никто, Ребекка, она просто девчонка, она никто.

Но под кожей жжется и печет. Она хочет разбить Бретту лицо в мясо.

– Знаешь, что делать? – кажется, настроение Тима резко приподнимается.

Ребекка пихает его в плечо:

– Разберусь.

* * *

– Возьми меня с собой.

Ребекка хлопает ресницами, вероятно, думая, что это как-то по-особенному действует на Мэтта. Но… Но, да, он кретин, потому что на него в самом деле это действует по-особенному.

Он заставляет себя держаться и думать своим мозгом, а не волчьим.

– Эм, нет, – отвечает он, поправляя воротник на куртке.

– Почему? – Ребекка почти ноет, и это чертовски мило, если не вчитываться в коричневую хитринку на донышке ее глаз.

– Например, потому что ты – эгоистичная маленькая паршивка, которая никогда ничего не делает без какой-либо цели. Ты задумала пакость, а я прямо сейчас совершенно на них не настроен. Пока, Ребекка.

Эстер и Бретт уже сидят в машине, поэтому Мэтт спешит присоединиться к ним. Он дергает ручку двери, но та не поддается, потому что Ребекка кладет руку поверх его пальцев и крепко сжимает.

– Мэтт, – тянет она.

Вот зараза..

От ее прикосновения внутри у него происходит взрыв, как от пары десятков бомб, и он слышит скулеж сквозь собственную кожу.

Вздыхает, прикрывая глаза. Бесхребетный щенок.

– Что? – Он поворачивает голову, и это самая большая из его ошибок, ведь девушка стоит так близко, что ее грудь почти прижимается к груди Мэтта. Он смотрит на глупый узор на ее футболке и прислушивается к чужому сердцебиению.

Сердце Ребекки выщелкивает из его головы остатки мозгов: тук-тук, тук-тук – на каждый удар у Мэтта есть собственная полка в чердаке памяти.

– Проси что хочешь, – говорит она, и это выше его сил. Ее глаза и ее запах, что пропарывает вены подобно иголкам – маленький ураган внутри черепной коробки Мэтта Сэлмона.

Он сжимает губы и приподнимает брови, молча требуя Ребекку уточнить.

Она делает круг глазами.

– В меру разумного.

– Два моих вопроса, – говорит Мэтт, не раздумывая. Потом выдерживает паузу, во время которой Ребекка трижды меняет оттенок лица, и добавляет: – И одно желание.

Она скрипит зубами и выплевывает:

– Пофиг.

– Отвечать честно.

– Я всегда честна.

Они кивают друг другу. Ребекка отпускает руку, позволяя ему открыть дверь, и выходит первой. Мэтт самодовольно улыбается ей в спину.

Глава 11

Мэтт наблюдает за тем, как Эстер пытается отвлечь Бретта от игры при помощи поцелуев. Эти двое выглядят счастливыми, несмотря на то, что Бретт, судя по всему, тот еще кусок говна. Как она и предполагала – он Мэтту совершенно не нравится.

– Тоже думаешь, что он мудак? – Ребекка присасывается к бутылке. Она сидит напротив него, забросив одну ногу на другую, и Мэтт думает, что с ней станет, если ее нарядить в платье? Ее мир рухнет?

– Не знаю, – он пожимает плечами. – Не мне судить.

– Какой-то ты нетипичный старший брат, – Ребекка сползает спиной по дивану. Широкая кофта в этот момент сползает с ее плеча, и у Мэтта пересыхает в горле.

Они идут в кино, а потом – в боулинг. Фильм оказывается неинтересным, а игра – чертовски скучной, поскольку никто, кроме Бретта, толком играть не умеет.

В конце концов, Мэтт и Ребекка оставляют голубков у дорожки, а сами идут за столик и заказывают пиво. Вернее, Мэтт заказывает пиво СЕБЕ. Но Ребекка по отработанной схеме отбирает у него бутылку, и Мэтт даже не пытается возмутиться, потому что, черт побери, как и в случае с кофе утром – это до такой степени правильно, что в глазах рябит.

Он сглатывает, не в силах отвести глаза.

– Смотри-смотри, мне не жалко.

Мэтт прокашливается и переводит взгляд на ее лицо. В глазах девушки плещется насмешка и что-то еще. Что-то, с горчичным оттенком отвращения, и Мэтт смаргивает липкое чувство обиды, прежде чем отвернуться.

– Зачем ты снова делаешь это?

– Делаю что?

– Думаешь, я тупой, Ребекка?

– Не знаю. У меня не было достаточно времени, чтобы понять.

– Играешь со мной, провоцируешь. Утром кофе, а сейчас мое пиво.

– Тебе что, жалко?

– Знаешь, как это выглядит среди оборотней? – Мэтт не может не отметить, как меняется запах Ребекки в мгновение, когда он произносит слово «оборотни». Ей становится не по себе, пахнет тревогой и подступающей паникой. – Словно ты заявляешь свои права на меня.

В глазах девушки вспыхивает непонимание, но она почти сразу же смаргивает его, натягивая на губы кривоватую улыбку. Когда она улыбается вот так фальшиво, Мэтту хочется заорать. Вопреки его ожиданию, Ребекка больше ничего не говорит, только демонстративно делает еще три больших глотка из его бутылки. Мэтт думает, что с ней бесполезно говорить.

– У тебя хоть раз были отношения? – Мэтт не знает, почему задает именно этот вопрос, он даже не волнует его в достаточной степени, просто хочется, чтобы Ребекка рассказала.

Она вздыхает и прищуривается, разглядывая то место, где утром у Мэтта была щетина.

– Я была влюблена в Дилана в школе. Это не проходило, и я была уверена, что однажды он станет моим парнем, я даже целоваться ни с кем не хотела, все ждала его. А потом мы вдруг стали хорошими друзьями и необходимость целоваться с ним отпала, – Мэтт проглатывает дополнительный вопрос, потому что Ребекка сама на него отвечает. – А потом мы с Тимом напились. Мы были в одной палатке на соревнованиях по лакроссу, и, чёрт его знает, как это произошло. В общем. Мы немного потискались… А утром блевали, непонятно от чего сильнее – от похмелья или осознания, – Ребекка смеется и ковыряет ногтем этикетку на бутылке. – В тот день я поняла, что, несмотря на то, насколько пьяно, странно и тупо это было (еще и с Тимом), это помогло мне кое-что осознать.

Она поворачивается и смотрит Мэтту в глаза.

– Что именно?

– Возможно, отношения совсем не для меня.

Она запивает свою длинную речь пивом. Мэтт думает, что хотел бы эту ее речь закурить, потому что… Тим? Вот же черт.

Он представил, как Ребекка с ним "тискается" в палатке, и ему поплохело.

– Вопрос номер два?

Она возвращает его в реальность. Он переводит на нее взгляд, кивает.

– Зачем ты здесь? Ты так просилась с нами, словно это очень важно.

– Мне нужно обсудить кое-что с Бреттом, – Ребекка косится в сторону Бретта и Эстер, которые, кажется, совершенно забыли про свои шары. – Я не могу тебе рассказать, потому что это касается не только меня. Просто скажу, что есть кое-что, что я знаю о нем, и это кое-что поможет мне в одном деле… И это не совсем чистая игра. Ты был прав, когда говорил, что я задумала пакость.

Она подмигивает Мэтту, Мэтт прислушивается к биению ее сердца. Оно стучит ровно и спокойно – не врет.

Он удовлетворенно выдыхает, откидываясь на спинку дивана.

* * *

У нее выходит остаться с Бреттом наедине лишь тогда, когда они вместе идут в туалет

Если у нее и оставались какие-то сомнения по поводу этого утырка, то за те несколько часов, что они провели в одной компании, эти сомнения рассеялись, как дым. Теперь Ребекка смотрит на него и понимает: козел. Самодовольный, стервозный козел, да еще и трепло, к тому же.

– Эй, как дела, Бретт? – интересуется она, загородив ему проход между мужской и женской уборной, когда он выходит.

Он медленно поворачивается. Так медленно, что все его лицо: его торчащие в стороны уши, его тупая прическа – все это выглядит таким искусственным.

– Отвали, Ребекка.

Это грубо. Настолько грубо, что она обиженно выпячивает вперед нижнюю губу. Потом она вспоминает, что ей не девять, и решает прекратить это.

– Ладно, я буду говорить прямо, – Ребекка кладет руку ему на плечо. – Мия передавала тебе привет.

Его реакция – это как мороженное с шоколадной крошкой в сорокоградусную жару. Бретт зеленеет. Потом к зеленому добавляется легкий оттенок синего, потом он моргает и возвращает лицу нормальный цвет, но менее забавным оно при этом не становится.

– Ладно, – говорит он. – Ты поэтому сейчас здесь, да? Чего-то хочешь от меня?

Все, что нужно Ребекке – это мягко намекнуть, что на игре через месяц им было бы неплохо сыграть на твердую единицу, но почему-то у нее не выходит из головы счастливое лицо Эстер и ее яркие блестящие глаза, которыми она смотрит на Бретта с любовью и преданностью. Противное ощущение стягивает рот, подобно недозрелому банану.

– Как оно было, а? – злость разъедает глаза.. – Ты вообще хотя бы думал об Эстер, когда трахал Мию? Или она была так хороша, что у тебя мозги через член вытекли?! М?

Бретт сжимает зубы и дергается, чтобы обойти ее стороной, но тут же оказывается прижат к стене. Руки Ребекки впиваются в футболку на его груди, и Бретт, явно не ожидающий от нее проявления силы, удивленно распахивает глаза:

– Ты совсем идиотка?

Нужно просто дышать, нужно взять себя в руки. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Противный запах моющих средств проталкивается в глотку, но, несмотря на то, что от него тошнит, он помогает прийти в себя. Как будто полные легкие этого дерьмового запаха – это то что нужно, чтобы перестать желать чьей-то смерти.

Ребекка отпускает Бретта и смотрит на него в упор. Они стоят так близко, что их бедра соприкасаются. Бретт тяжело дышит, явно не зная, чего от нее ожидать.

– Хорошо бы вам облажаться на игре против нас, – спокойно говорит она.

Бретт моргает и понимающе кивает, прежде чем выйти первым.

Ребекка опирается ладонью о стену и несколько минут стоит так, пытаясь восстановить дыхание.

Она выходит из туалета и натыкается на Гейла.

Вот черт.

Это последнее, что ей нужно сейчас, потому что a)она все еще зла; б)в их сторону таращится Мэтт, и это выглядит не очень хорошо; в)она не брала трубку, когда Гейл звонил ей утром, поэтому если они начнут разговор сейчас, то это продлится долго.

– Ребекка! – Гейл притягивает ее к себе за плечи и обнимает. Кстати, ему никто не давал на это разрешения, но что уж теперь.

Бекка обреченно вздыхает, поглаживая его по спине, а сама пытается силой своего взгляда убедить Мэтта сидеть и не рыпаться (судя по его лицу, у него сейчас кровь пойдет из глаз).

– Привет, Гейл, – она с трудом отлепляется от него. Ей до сих пор не совсем понятно, почему этот парень пристал к ней.

В школе было полно свободных девчонок, но именно на знаки внимания Ребекке он тратил столько времени, что странно, как еще не отчаялся.

– Это нечестно, когда я звал тебя в боулинг, ты сказала, что не умеешь играть.

Ребекка вскидывает бровь, пытаясь вспомнить, когда это было…

– И я все еще не умею. Я здесь с братом, – она кивает в сторону Мэтта. Тот выглядит, как самый грозный на свете родственник, за что ему спасибо, поскольку Гейл, едва на него взглянув, отпускает руки с талии Ребекки и отходит на шаг.

– А. Это уважительная причина. Но пообещай, что мы сходим куда-нибудь.

Нет, ну как можно жить с таким огрызком мозга в голове, а?

– Конечно, – улыбается Бекка и кивает. – Обязательно.

Когда Гейл уходит, Ребекка вздыхает с облегчением. Она чешет затылок и смотрит в сторону столика, за которым сидит Мэтт. Отчего-то ей становится смешно от выражения его лица. Мэтт делает вид, что совершенно спокоен, но то, каким взглядом он гипнотизирует бутылку пива в своей руке, говорит об обратном. Сжатые в кулак пальцы, хмурые брови, стиснутые в полоску губы…

– Хей, – Ребекка приземляется на свое место напротив него. – А где Эстер и Бретт?

– Уехали. Бретта словно кто-то за задницу укусил.

Он все еще не смотрит на Ребекку, а та вдруг понимает, что они вдвоем на территории, не имеющей отношения к дому. Плохая новость в том, что в эту самую минуту Мэтт какого-то хрена оказывается необычайно красивым. Новость еще хуже – Ребекку совершенно не напрягает быть здесь с ним вдвоем.

– Ладно, – ей больше не хочется пива, поэтому она присасывается к стакану с соком, который изначально был куплен для нее. – Спасибо, кстати.

Слова слетают с языка так неожиданно, что она и сама удивленно моргает. Мэтт поднимает на нее глаза и вопросительно изгибает брови:

– За что?

Ребекка допивает остатки сока и кивает в сторону того места, где она только что разговаривала с Гейлом.

– За то, что не стал подслушивать.

* * *

– Мое желание, – Мэтт становится рядом с машиной и от волнения не может говорить. Ребекка застывает, открыв рот. На улице достаточно холодно, и пар из ее рта не дает Мэтту сосредоточиться. У него перед глазами все еще стоит картина того, как чужой парень прижимает ее к себе, как собственность. Его чуть не пришибло злостью зверя и своей собственной, помноженной натрое из-за невозможности что-либо сделать. Еще труднее было не дать себе засыпать Ребекку вопросами о том, что это за придурок, который думает, что может обнимать ее на глазах у всех. Потому что это нечестно. Потому что Мэтту нельзя, а ведь это его волк выбрал Ребекку, как пару.

– Ладно, – она прячет руки в карманы. – Говори.

– Обними меня.

Он дает девушке время подумать.

Он знает, что это значит для нее, поэтому готовится к тому, что его сейчас пошлют, а в лучшем случае – просто откажут. Она не обязана, на самом деле. Это как брать человека на «слабо» и надеяться, что он купится. Она не обязана.

Ребекка несколько секунд смотрит на него, вскинув брови. Ее рот все еще открыт, и это все еще проблема. Для Мэтта это проблема, естественно.

А потом она улыбается.

– О’кей! – она преувеличено взбудоражена. Мэтт чувствует запах ее неловкости и злости, и второй аромат острее, ярче, от него голова идет кругом. – Как два пальца! Иди сюда, здоровяк!

Она раскрывает объятия.

Мэтт делает шаг назад и уточняет:

– Не так, – он слышит, как сердце девушки пропускает удар. – Мне не нужны бро-объятия.

Ребекка делает вдох:

– А как тогда?

– Долго.

– Мэттью, ты наглеешь.

– А ты можешь просто не сдерживать слово – я не заставляю тебя.

Он пожимает плечами и ждет.

Слушает, как его человек дышит – с хрипотцой, юношеским психом и неловкостью. Она сжимает и разжимает кулаки, неловко топчется на месте. Мэтт практически видит, как крутятся шестеренки в ее голове. Пустая парковка, один автомобиль и никого вокруг. Хотя, нет, кое-кто есть. Мэтт. Мэтт, который от нее зависим, Мэтт, у которого ломка с тех самых пор, как он впервые ее увидел. Мэтт, который каждый раз при виде нее начинает задыхаться.

– Ладно.

Ребекка подходит на шаг, вынимает руки из карманов и ждет, когда Мэтт приблизится.

Он не очень-то верит своим ушам сейчас (и своему счастью тоже). Он медленно подходит. Волк широким мазком языка облизывает внутреннюю сторону ребер. Потерпи, мохнатый. Потерпи. Три секунды. Две. Одну. Умоляю.

Боже.

Ребекка поднимает одну ладонь и кладет ее на его грудь – прямо под сердцем. Оно сходит с ума в этот момент. Нет, не так – два сердца сходят с ума. Одно у него в груди, а второе – под кожей, в венах, там, куда человеку не дотянуться. Оно сходит с ума, потому что зверь, он как Хатико, верный, и от близости Ребекки он живет и подыхает одновременно.

Мэтт превращается в камень.

Наверное, он вообще не дышит сейчас и даже не моргает, и Ребекку это, кажется, пугает, потому что она поднимает на него глаза – слегка испуганные, но по-прежнему прекрасные, огромные, живые – и осторожно спрашивает:

– Я должна прекратить?

Мэтт отдал бы свою жизнь за то, чтобы ее голос прозвучал хоть на малую долю не так равнодушно.

– Нет, – выдыхает он и не узнает своего голоса. – Нет. Продолжай, пожалуйста.

Труднее всего – вытерпеть и не сгрести ее в охапку. Безумно тяжело ждать, смотреть, как медленно ладонь движется от груди к плечам – так, словно она прощупывает его, изучает, пытается впитать в себя тепло. Вторая рука присоединяется к первой, Ребекка кладет ладони на его плечи и делает короткий вдох.

Они стоят так, наверное, минуту. Мэтт считает собственные выдохи, проглатывая их. Все силы уходят на то, чтобы сдержать в глотке тупой, ничтожный скулеж. Он так жалок. Он так зависим. У него ломка, и его тело сейчас, как пружина, малейшее неправильное движение, и он подлетит в воздух.

– Боже, – шепчет он, когда Ребекка наконец подается вперед и обхватывает его за плечи так, что ее ладони оказываются у него на лопатках. Лишь бы вытерпеть, лишь бы не умереть прямо на этом месте.

Мэтт проглатывает стон удовольствия и делает крошечный шаг вперед, сокращая расстояние между ними до минимума.

Он слышит хрипы внутри себя.

Дай.

Дай, дай, дай мне.

Дай.

ДАЙМНЕДАЙМНЕ.

ДАЙ МНЕ ЕЕ, ОНА МОЯ.

Он открывает рот и выдыхает весь воздух из легких, а потом прижимает Ребекку к себе, крепко обняв за талию. И это… Это так…

Его колотит. Трясет так, как будто он только что выполз из морозилки. Оборотни не мерзнут, но, черт, теперь Мэтт понимает, как это. Крупные мурашки по телу и невозможность пошевелиться.

Вполне вероятно, что он теряет сознание и вновь возвращает его себе несколько раз, пока они стоят, обнявшись. Ребекка близко, как и ее запах, и Мэтт, наконец, может втягивать его носом – осторожно, чтобы не спугнуть – и пропитываться им. Бекка пахнет только что съеденными орешками, немного дымом и сладковатымы духами. Ее толстовка мягкая, Мэтт кладет подбородок на ее плечо (хочется уткнуться носом в шею, но за такую вольность ему безусловно врежут по яйцам), тихонько трется кожей о мягкую ткань и очень сожалеет, что сам надел кожаную куртку. Ладони Ребекки прожигают и сквозь нее, но если бы она была в футболке…

Где-то в десяти метрах от них проезжают машины, в ста метрах – гуляют полупьяные подростки, в тысяче – семейная пара укладывает спать своих детей. Никто и не представляет, что прямо сейчас на пустой парковке Мэтт дрожит, обнимая девушку с вздернутым носом и самыми красивыми глазами на свете. И сходит с ума.

– Спасибо, – голос, как будто из-под земли.

Он понимает, что нужно отпустить Ребекку, когда та разжимает ладони. Шаг назад дается с таким трудом, что он боится оступиться и просто упасть.

Ребекка кивает и трет шею, скрывая румянец неловкости и смущения. Она так красива, что Мэтт вообще не дышит, только смотрит на нее, прекрасно понимая, что выдает всего себя ей сейчас, как на ладони.

Глава 12

Ночь никак не хочет наступать. Он лежит и смотрит в потолок, кажется, целую вечность, но, когда поворачивает голову, понимает, что стрелки часов вообще не двигаются с места. Как будто одно его моргание – это тысяча мыслей, каждая из которых о Ребекке.

О том, как она язвит, разговаривая с ним, но сама того не замечая, неосознанно тянется к нему, как к своему зверю – с интересом, скрытым за отвращением и ненавистью, за показушным ядом, вытекающим из ее рта вместе с обидными или насмешливыми словами. Мэтту противно то, что он довольствуется этим. Девчонкой, которая смеется над ним, плюется в него своими издевками и вьет из него веревки, но он ничего не может поделать. Ничего. Он знает: даже если он прямо сейчас перевернет ради нее мир с ног на голову – ничего не изменится.

Но то, как она обнимала его, тепло дыша рядом с шеей. Как ее горячие ладони гладили его плечи… И это «спасибо, что не стал подслушивать»…

Мэтт садится, чувствуя, как мысль, словно клюв гигантской птицы, простукивает его висок.

«Спасибо за то, что не стал подслушивать».

Он пытается вспомнить, как выглядит подслушивающий оборотень.

Есть ли какая-то принципиальная разница, или Ребекка просто сделала этот вывод, опираясь на интуицию?

У него в голове что-то срабатывает. Это как инстинкт самосохранения или мигающая под закрытыми веками лампочка: Мэтт, тебя обманывают. Он отматывает время назад…

«Что у тебя с Мартином Кэмпбелом?».

«Спасибо за то, что не стал подслушивать».

Он вскакивает с кровати и выбегает из комнаты, спускаясь по ступенькам в одной только майке и домашних штанах. Он почти сшибает Ребекку с ног, но впервые ему плевать на это. Ему нужны ответы.

– Тебя какая муха укусила?! – кричит его в спину девушка. Мэтт чувствует, что она идет следом, и так даже лучше, пожалуй, потому что, если его опасения подтвердятся, то ей придется отвечать. – Мэтт?

Ее машина стоит у входа.

Мэтт удивляется сам себе, когда у него выходит не вырвать дверцу, а лишь сломать замок одним коротким рывком.

Ребекка верещит:

– Долбанулся?!! – и впивается в ткань на его спине, пытаясь оттащить оборотня от своей машины. Мэтт словно вообще ничего не чувствует. Как будто все эмоции, все жрущие его душу чувства мгновенно поставили на паузу, оставив только возможность связно мыслить. Это как глоток воздуха и давление колючей проволоки на горло – два чувства одновременно.

Он находит их под сидением.

Когда Ребекка пару раз прикладывает ему по спине ладонью, Мэтт извлекает наружу большую спортивную сумку и рывком расстегивает ее, вытряхивая содержимое на землю. Под ноги Ребекке падают пропитанные аконитом ножи, лук и стрелы, несколько пистолетов, к которым Мэтт даже прикоснуться не сможет, а еще что-то наподобие самодельных гранат…

Она смотрит на все это полными ужаса глазами, а потом поднимает на Мэтта ненавидящий взгляд, и он понимает, что все, чего ему хочется сейчас – расхохотаться.

Что он и делает.

У него щиплет глаза от боли, но он смеется, стискивая пальцами один из клинков. Он пропитан аконитом, кожа под холодной сталью плавится, он чувствует ее противный запах – как будто подпалили любимую кожаную куртку.

– Ты не спишь с ним. Господи, ну и дурак же я. Ты не спишь с Мартином.

А еще она, судя по всему, умеет контролировать сердцебиение, когда врет.

Гениальная маленькая паршивка, разрушившая его жизнь.

Ребекка дышит полной грудью и молча смотрит на зажатый в его пальцах клинок.

– Ты не спишь с ним, он тебя тренирует. Да? – она обнимает себя руками, Мэтт подскакивает к ней и хватает за плечи (впервые без разрешения, нагло, наплевав на все). – Отвечай мне!

– Иди ты к черту! – Ребекка толкает его изо всех сил. Мэтт чувствует, как крик застывает в глотке. – Да! Он тренирует меня, ясно?! И его отец! Доволен?!

Так больно. Так больно, что хочется выть.

Мэтт выдыхает и впивается пальцами в свои волосы.

Когда он почувствовал это к Ребекке, он думал, что хуже ничего не может быть, но вот. Она доказывает ему обратное.

– Почему? – слабый шепот, словно не он кричал три секунды назад. – Ты… что? Ты собираешься нас убить? Это твой план? План мести?

Ребекка морщится, как будто он сказал какую-то глупость:

– Ты идиот?

– Тогда скажи мне, Ребекка, объясни, зачем это все? – он роняет в сумку клинок, выпачканный в его собственной крови. Она отворачивается, как будто ее тошнит.

– Чтобы защитить себя.

– От кого? Мы ведь единственные оборотни здесь.

Его злость все еще клокочет в горле и вырывается рваными хрипами из груди.

Она смотрит на него так, словно и правда думает, что он идиот.

– Потому что однажды я уеду из Кломонда, – Мэтт понимает, что не хочет даже думать об этом. – Я выйду замуж, заведу семью, – ее голос становится тихим-тихим, не похожим даже не шепот. Словно это мысли, которые Мэтту каким-то образом удается услышать. – И когда мой десятилетний сын заблудится ночью в лесу… Я не хочу, чтобы он видел, как взбесившиеся оборотни разрывают меня на куски.

Слезы на щеках Ребекки, ее тихое сердцебиение, посиневшие дрожащие губы, все это заставляет Мэтта протянуть к ней руку. Она отшатывается от нее, но не с уже ставшим привычным отвращением, а с какой-то обреченностью, будто не соображает что делает. Она опускается на землю и опирается затылком о машину.

Мэтт так и стоит, протянув в ее сторону руку, как будто это что-то сможет изменить. Как будто это поможет ей перестать чувствовать боль, перестать скучать по ним, перестать вспоминать.

– Ребекка, однажды ты поймешь, что все было совсем не так, как ты думаешь…

– Замолчи, Мэтт. Серьезно.

Он осторожно опускается на колени напротив нее. С неба начинает противно капать, и это походило бы на какой-то чертов знак, если бы он не чувствовал себя сейчас таким мертвым.

– Ребекка, – он делает еще одну попытку протянуть к ней руку. Она не отталкивает, но смотрит на протянутую ладонь пустым взглядом. – Ребекка, прошу тебя…

Раскат грома бьет по ушам, один грохот, другой. Мэтту кажется, что это в его голове грохочет. С волос начинает стекать вода.

Ресницы Ребекки слипаются, и она закрывает глаза, позволяя слезам растворяться в дождевых каплях и падать на землю.

Мэтт кладет ладонь на ее плечо.

Их освещает молнией, которая кажется огромной, практически во все небо. На самом же деле это только две тоненьких черточки, рассекающие горизонт.

Ребекка выпускает стрелу, даже не пытаясь сосредоточиться на мишени – просто выпускает ее, отправляя в свободный полет. Как-то не тренируется ей сегодня. Эх.

Мартин замечает ее состояние и мягко забирает лук, отпихивая  бедром.

– Хватит, ты устала.

Ребекка мотает головой, возвращаясь в реальность.

– Нет, я же ничего не делала.

– Ты задумчива, можешь пораниться.

Она не понимает, радует ее такая забота или раздражает. Она может пораниться, ну надо же.

Она сама не в курсе, почему задумчива. Нет определенного направления у ее мыслей, они прыгают, не обрастая смыслом – думает ни о чем и обо всем сразу.

Пока Мартин выпускает несколько стрел в «яблочко», Ребекка вынимает свои ножи из сумки и начинает играться с ними, подкидывая в руках. Она любит ножи, а они любят ее. Что тут сказать, за год ни разу даже не оцарапала руку – при ее-то неуклюжести!

В руках четыре ножа. Первый она запускает прямо в дерево, на которое они присобачили мишень. Мартин выкрикивает «Эй! Найди себе другое дерево!», а Ребекка смеется и отправляет за первым ножом второй. Тот перекручивается в воздухе, разрезая пространство с красивым свистом, и втыкается в одном сантиметре от уже торчащего там клинка. Третий нож сшибает стрелу Мартина на лету, тот зло встряхивает волосами и буровит ее яростным взглядом – если бы она не знала его как свои пять пальцев, точно бы в штаны наложила.

Ребекка пожимает плечами, типа не при делах. Мартин напускает фальшивое равнодушие на лицо, а потом, когда она расслабляется, отворачиваясь, бросается на нее, заваливая на спину. Они начинают бороться. Не всерьез, но и не играя. Используют приемы, которым учил старший Кэмпбел и его охотники – как обезвредить противника, как перехватить инициативу в бою, как выиграть время.

Они несколько раз перекатываются, Ребекка чувствует, как пыль забивает глотку – три, два, один. Она кашляет, Мартин пользуется ее секундной заминкой и переворачивает ее, подминая под себя. Какие-то ветки больно давят в затылок, в глазах рябит от пыли и солнца, что в таком положении светит ей прямиком в лицо. Еще успевает отметить, какое синющее небо сегодня, яркое, словно летом. Мартин обхватывает бедрами ее ноги и рычит, как волк, сцепив зубы.

– Ладно, ладно, победил! – сдается она. Мартин смеется и отпускает ее руки с таким самодовольным лицом, что ей хочется стукнуть его лбом в переносицу – а что, они и не такие удары друг на друге отрабатывали.

– Меньше будешь зевать на тренировках, – фыркает и встает. Ребекка поднимается, опираясь на протянутую ей руку, пытается стряхнуть листья и грязь со спины, но замирает, глядя на Мартина. Она видит, как спина друга выпрямляется. Он принимает боевую стойку, лук оказывается в руках так быстро, словно он его магией призвал. – Бекка, здесь кто-то есть.

Натягивает тетиву, и… не успевает выстрелить, потому что Бекка ловит взглядом фигуру справа, и последний из ее ножей отправляется в полет быстрее, чем стрела Мартина. Громкий выкрик, звук, с которым лезвие втыкается во что-то твердое… И отборный мат, от которого становится смешно.

– Ты что, совсем?!

Мартин смотрит во все глаза сначала на Ребекку, сгибающуюся от смеха, а потом на Мэтта, воротник куртки которого припечатан к дереву ее клинком. И лицо у него такое, что… Действительно смешно.

– Что надо? – пока Мартин убирает снаряжение в машину, Ребекка позволяет Мэтту отвести себя в сторону. Именно позволяет, да. Не он тащит ее за рукав, а она позволяет.

– Поговорить.

– А дома нельзя?

– Можно было бы, если бы ты не шарахалась от меня уже неделю. Я тебя не вижу совсем с тех пор, как родители уехали.

Последнее предложение Мэтт говорит тише, отпуская ее руку и глядя в землю, словно… смущается?

Его реакция веселит Ребекку, и она решает развлечься.

– Соскучился? – спрятав руки в карманы, спрашивает она. Вдруг хочется запихать сигарету в рот. Она редко курит – только в пьяном угаре, но рассматривать Мэтта втихую, когда он таращится себе под ноги… В горле пересыхает.

– Может и соскучился, тебе-то что? Ты мои чувства прямым текстом на фиг послала.

Мэтт отворачивается от нее, всматривается в полоску горизонта. Выглядит до абсурда обиженным. А Ребекка чувствует, что ее слегка штормит – при таком ракурсе хорошо видно шею Мэтта, его кожу, покрытую волосками щетины, ярко выраженный кадык и ключицы, прячущиеся под футболкой и воротником кожаной куртки. Становится жарко.

Она прокашливается и тоже отворачивается, мысленно ругая себя.

– Тогда что надо все-таки?

– Завтра полнолуние, – сообщает он.

Ребекка фыркает:

– Без тебя знаю. У меня этот день в календаре, как месячные – крестиком отмечен.

Мэтт смотрит на нее осуждающе.

– Это не шутки, Ребекка. Тебе придется уехать подальше, приедут родители, мама сможет меня удержать, но подстраховаться стоит. Никто не знает, что может произойти, мой случай… с парой и… тобой, – он показывает на нее, обводя ладонью вокруг тела, – короче, это первый случай в нашей семье, если что-то пойдет не так…

– Тогда что? – она сама не замечает, как подходит ближе. Так близко, что чувствует, как обжигает кожу на лице чужое горячее дыхание. Видимо, Мэтт сам в шоке от того, что она так близко – его зрачки расширяются, и он несколько секунд моргает, не дыша. – М? Что случится, если ты дорвешься до меня в полнолуние?

По лицу Мэтта можно определить – он не знает. И то, что он не знает, очень сильно пугает его.

Он не отвечает на вопрос, только уточняет:

– Переночевать у Эммы – не вариант, если сорвусь, найду по запаху. Сними номер в отеле или переночуй у каких-нибудь не очень близких друзей.

Ребекка так сильно хочет послать его подальше, потому что никто из Сэлмонов целых восемь лет не решался вот так просто брать и разговаривать с ней о полнолунии, оборотнях и всей этой ненавистной ей фигне. А этот заявился и пожалуйста… Вот козёл.

– Знаешь что?.. – начинает она. Мэтт вдруг ведет носом и хмурит лоб. Ребекка всматривается в его лицо. – Что-то учуял?

– Да. Кэмпбел.

– Ну да, Мартин же…

– Не Мартин.

Бекка матерится и бегло оглядывается по сторонам.

– Твою мать, его отец! Если узнает, что оборотня притащил на тренировку с Мартином – откажется вообще со мной работать! – Мэтт открывает рот, чтобы что-то ответить (что-то насмешливое и очень самодовольное, очевидно), но Ребекка не позволяет ему. Хватает за локоть, шипит «давай за мной» и ныряет в ближайшие кусты, утаскивая его следом.

Глава 13

Ударяются костями, лбами, коленками, шепотом чертыхаются и ворчат, а когда, наконец, оказываются в устойчивом положении, выходит, что Ребекка практически лежит на Мэтте, и, нет, ее такой расклад вообще не устраивает.

Он пахнет осенью и горечью трав. Ребекка ненавидит себя за то, что чувствует его аромат так близко, прямо впритык. Она упирается руками в его грудь, собираясь отстраниться, но крепкая рука прижимает к себе, надавливая на позвоночник.

– Какого черта ты…

– Тихо.

Шепотом. Слишком в губы.

Ребекка застывает, прислушиваясь. Она слышит, как Мартин что-то быстро говорит отцу. По ее мнению – слишком быстро, прямо-таки выдает себя с потрохами. Он говорит о Ребекке – что она забыла в машине арбалет, да и кроссовки промокли – пошла переодеться.

Мэтт так тяжело дышит, что Ребекку немного подкидывает на его груди. Или ее подкидывает, потому что впервые она так близко с чьим-то крепким, горячим мужественным телом, которое еще и пахнет круто…

Твою мать, Ребекка, возьми себя в руки…

Но она в других руках сейчас. В больших и грубых… На секунду в голове появляется картинка, как эти руки стискивают ее бедра – больно, до синяков. Приходится тряхнуть головой и зло посмотреть на Мэтта, а он, сволочь, лежит и не скрывает довольной улыбки. Убить бы его, разодрать грудь на ошметки, переломать ребра… Ненависть горит где-то в горле, ошпаривает язык, и даже шепотом говорить не выходит…

Становится совсем не смешно, когда ладонь Мэтта сползает с ее позвоночника вниз, туда, где, как она чувствует, на спине задралась толстовка. И она почти ощущает прикосновение пальцев к голой коже – почти-почти, но успевает вовремя вытряхнуть из рукава маленький запасной клинок. Лезвие острое, легкого нажима хватает, чтобы пустить кровь. Одно движение, и вот уже клинок упирается острием Мэтту в горло. И тот застывает, так и не опустив руку.

Ребекка чувствует, как ее пронзает насквозь собственной силой. Чувством, что она держит в руках не просто чью-то жизнь, а жизнь Мэтта. И ей это в кайф, ей просто сносит крышу, поэтому она подается вперед и, нависая над Мэттом, с улыбкой спрашивает:

– Рискнешь?

Странный смешок, а потом прикосновение пальцев к коже – ТАМ. Ребекка зло сцепляет зубы, водит бедрами, стараясь уйти от прикосновения, но выходит так, словно она трется пахом о пах Мэтта, и ей отвратительно, мерзко, противно! Она хочет сбежать, уйти, ей неприятно, холодно, погано – так, как никогда, и, чтобы сбросить с себя это чувство, она давит на шею оборотня клинком… Мягонько, словно кошка лапкой ласкает…

Кровь проступает резко, и ее много, у Ребекки мгновенно холодеет в груди… И ей становится хорошо.

Он лежит и смотрит на нее так, словно ничего не происходит. И руку не убирает. Наоборот… Мягко ведет пальцами по коже, плавно, медленно, осторожно. Кажется, что это даже не пальцы вовсе, а легкий ветерок забрался под толстовку. И глаза у него в этот момент пьяные, но какие-то завораживающие, красивые, возбуждающие.

Ребекка дышит рвано, часто, в груди болит – ей хочется заорать, разодрать самодовольное лицо Мэтта до крови, выдрать глаза! Ей хочется кусаться, пинаться, вопить, угрожать – только чтобы не трогал, чтобы не прикасался! И одновременно она знает, что Мэтт чувствует это – ее постыдное, взявшееся из ниоткуда возбуждение. Она пытается успокоить себя – это все адреналин в крови и чувство гордости за себя – повредила-таки Мэтту шкурку. Но где-то внутри, под слоями одежды, под кожей, ребрами и сочной плотью – где-то там в ней трепыхается что-то, чему она не может дать названия.

– Что? – шепчет она, стараясь дышать ровнее, да куда там. У Мэтта стояк, она чувствует его своим бедром, и это так отвратительно, что хочется в душ, под горячую воду, и сдирать с себя кожу мочалкой.

– Ты возбудилась, – отвечает Мэтт.

– Я тебе сейчас глотку перережу.

Запах крови примешивается к запаху куртки Мэтта и отсыревших листьев, на которых они лежат – голова плывет, словно ватная.

Мэтт тоже дышит через раз, но больше не шевелится, только выводит указательным пальцем узоры на ее коже – там, где пояс джинсов прикрывает ямочки над ягодицами.

– За право тебя потрогать – я согласен.

– А если я скажу, что поцелую тебя – сожрешь букетик аконита?

– Да.

– И сдохнешь за минет?

– Да.

И смотрит так, что она верит – он не врет.

Она давит сильнее – хочет увидеть, что больно, пусть покажет это, пусть покажет, что уязвим! Кровь уже хлещет изо всех сил, пропитывая футболку Мэтта, пачкая пальцы Ребекки – горячая, липкая, наверняка соленая… А Мэтт только смотрит в ее глаза с какой-то давящей, ненормальной покорностью, и… Чтоб ты провалился!

Она отпускает его, скатываясь, перекладываясь на спину. Рука исчезает с ее спины, она больше не слышит ни Мартина, ни его отца. Только чувствует на себе пристальный взгляд и слушает, как сердце бухает в груди.

Родители не успевают приехать к полнолунию – их рейс задерживается. Филип пишет Ребекке и просит не говорить им, где она, а еще просит максимально обезопасить себя. Филип не знает, что Ребекка охотится, но он знает, что у нее всегда при себе есть волчий аконит. Она в курсе, что нужно сделать, чтобы оборотень не подобрался к ней.

Но на душе все равно неспокойно.

До того, как взойдет луна – пара часов, не больше, а у Мэтта плохое предчувствие.

Он уже спустил в подвал кандалы, цепи, проверил на прочность дверь и крюки. Эстер тоже дома – нужна страховка. Она сидит на диване в гостиной с ногами,  держит шприц раствора аконита в руке и следит, как Мэтт измеряет пространство шагами.

– Никто не знает, что я способен сделать, да?

– Не думаю, что все настолько плохо, – говорит Эстер и оттягивает воротник футболки – луна близко, ей тоже нехорошо.

Мэтт знает это чувство, когда то в жар, то в холод. Он поворачивается к ней, пристально смотрит. Потом забирает шприц и передает Филипу (все-таки он врач).

Говорит уверенно:

– Коли.

Он даже не знает, куда именно нужно колоть. Они просто приготовили все, что у них было – все, что способно удержать Мэтта, ведь родителей нет. Это должно было не дать ему слететь с катушек, найти Ребекку и…

Это страшно. Неведение, чувства, которые только усилились после того случая в лесу. Ребекка пустила его кровь и думает, что победила. Мэтт же считает, что он поделился своей кровью с ней, выпачкал ее в ней, заставил отмывать от себя, выскребать из-под ногтей.

Это словно проникновение внутрь, под кожу. Это глубже, чем секс. Для Ребекки не значит ничего, а для Мэтта – еще один шаг навстречу. Да, он рисковал, он подставился, но ему было настолько плевать на это, что он не ощущал боли. Даже прикосновение не приносило такого чувства восторга, возбуждения, любви, какое приносил холод клинка на коже, запах крови и черного, смолистого отчаяния.

Филип смотрит на шприц, потом – на него. Хмурится.

– Мэтт, еще рано.

– Лучше рано, чем поздно!

– Ты бы видел себя! Не сходи с ума, у нас есть еще несколько часов, Ребекка далеко, а приковать тебя в подвале мы всегда успеем. Хватит.

Он хочет защитить Ребекку. Он сожалеет, что не посадил ее в самолет, не выслал за тысячу миль, не обложил аконитом со всех сторон, не вызвал доктора Хэнка, не попросил о помощи, в конце концов! Он не знает, что он может сделать. Страшно и, впервые в жизни – не за себя. Ребекка, ее безопасность – это все, что его сейчас беспокоит.

Небо за окном сереет. Он отодвигает прозрачную занавеску и разглядывает облака. Тихо, так, чтобы сестра и брат не заметили, выдыхает. Нет, ему пока не хочется обращаться, но его виски расплющивает от напряжения.

Ребекка…

– Ты прав, – вздыхает он, буквально заставляя, принуждая себя успокоиться. – Не из-за чего переживать, еще рано.

Он поворачивается. Эстер с недоверием косится на него, Филип смотрит внимательно, словно ожидая подвоха.

– Пойди приляг. Или душ прими, я не знаю.

– Душ, – кивает он. – Отличная мысль.

Пока отмокает в ванной, старается не думать ни о чем. С трудом, но выходит. Освобождает голову, дышит глубоко, полной грудью, успокаивает поскуливающего волка в груди.

Все будет хорошо, парень. С ней все будет хорошо. Мы не навредим ей. Мы любим ее, да? Любим.

Любим…

Он не понимает, откуда вообще берется это слово. То, что он испытывает к Ребекке – это сильнее любви и вообще на нее не похоже. Это другое, подреберное, цепкое, это инстинкты, животная потребность и прилипчивое «моё». Называть это любовью, по меньшей мере, странно. Любят люди. Ребекку же выбрал зверь.

Блуждая в собственных мыслях, отталкивая их, опустошая голову, Мэтт не замечает, как проваливается в сон. А просыпается, когда слышит крики со стороны двери.

Он не сразу соображает, где он. Выныривает из дремы, распахивая глаза. Мутным взглядом осматривается – вода, белые стены. В ванной.

Филип по другую сторону кричит:

– Мэтт! Мэтт, ты как там?! Луна взошла! Открой!

Он матерится, вылезая из ванны, расплескивает воду, шлепает босыми ногами по полу. Успевает натянуть домашние штаны прямо на голую задницу, как грохот – Филип вышибает дверь.

Они с Эстер смотрят на него широкими от страха глазами, а Мэтт слушает биение двух сердец и застывает, как замороженный.

Так тихо.

Словно только эти звуки – единственное, что осталось. Заполошенное «тук-тук-тук» Филипа, чуть спокойнее – «тук-тук, тук-тук»,  – Эстер. И ничего больше. Даже рычания под сердцем.

– Что ты чувствуешь?  – шепотом спрашивает он у брата.

Филип смотрит на него с опаской.

– Я?

– Да, Фил, луна взошла, что ты чувствуешь?

Он гладит себя по лбу.

– Как обычно – виски давит, в груди скребет, но это неважно, главное ты, Мэтт. Что чувствуешь ты?

Он чувствует, как противно штаны облепили мокрое тело. Как мерзнут ноги от влаги и проникающего сквозь приоткрытую дверь сквозняка. Как капает с волос вода. Как ползут мурашки по коже…

И больше…

– Ничего, – тихо выдыхает он.

Филип подходит ближе. Так же тихо:

– Как это?

– Вообще ничего. Даже луну, я словно… человек?

– Что?

– Нет! Я чувствую волка, но он… спит? Застыл в ожидании? Я не знаю… Голова не болит, не щемит в груди, когти не лезут. Никак. Ничего. Тишина.

Филип и Эстер непонимающе смотрят на него, словно ждут объяснений, но откуда им взяться, если он и сам не понимает.

Он хочет сказать еще что-то, но телефон в кармане у Филипа его прерывает. Он обеспокоено смотрит на дисплей, потом на Мэтта, потом снова на телефон. Подносит трубку к уху, принимая вызов.

– Эмма?

У Мэтта холодеет в груди. Он слышит частое глубокое дыхание девушки на том конце трубки. И испуганный выкрик:

– Филип! С Ребеккой что-то происходит…

Сердце начинает колотиться так быстро, он тянется, чтобы выхватить у Филипа трубку, чтобы выяснить все, но не успевает, потому что на заднем фоне, там, позади Эммы, где-то в милях от них, он слышит крик.

Душераздирающий, пробирающий до мяса, сжирающий болью, ужасом, паникой, страхом!

Это кричит Ребекка.

И снова Эмма… испуганно:

– Филип, мне кажется, что она в кого-то ПРЕВРАЩАЕТСЯ!

Колени подкашиваются. Мэтт падает прямо на мокрый коврик и кричит уже в унисон с Ребеккой, громко, надрывно. Второй крик и третий – делит напополам. Виски взрываются. Он чувствует боль и кровь, она течет по подбородку – из носа или еще откуда. Скручивает, ломает, вышибает, выплавляет внутренности!

Сквозь собственный крик, вперемешку с криками Ребекки, он слышит, как брат отдает команду сначала Эстер «позвони доктору Хэнку», потом Эмме «вези ее сюда».

Он мотает головой, зажимает виски руками, кричит, кричит, кричит, чувствуя, как мозги взрываются, словно попкорн под крышкой сковороды.

Волк в груди все еще спит, будто ничего не происходит. Мэтту кажется, что его голова сейчас расколется на две части. Он готов умереть от страха. От страха за чужую жизнь.

Глава 14

8 лет назад

– Прогуливаться по лесу за пару часов до того, как взойдет луна – не лучшее решение, племянник.

Мэтт игнорирует голос Оливера, пока идет вглубь леса, глубоко вдыхая пряный запах отсыревших после дождя листьев. Подушечки пальцев ломит и немного кружится голова, но это пока единственные признаки приближающегося полнолуния, и поэтому Мэтт не спешит возвращаться. Дома мама начнет задавать вопросы, Филип будет болтать, не умолкая, а Эстер еще слишком маленькая, и каждое полнолуние – это ее слезы. Мэтт не может выносить ее слез.

Оливер больше ничего не говорит до тех пор, пока они не огибают озеро и не уходят в сторону дороги. Ветки под ногами приятно хрустят, в воздухе пахнет грозой.

Мэтт пытается правильно дышать, чтобы успокоить бешено стучащее сердце, но он все еще видит перед глазами разочарованное лицо Рози. Она так смотрела на него, словно… Словно резко перестала любить? Отмахивается от этой мысли, как от мухи, но в голове не проясняется, и он начинает пинать ветки, зло рыча.

Одна, вторая, третья.

Ударить по дереву кулаком, рявкнуть, выпуская клыки, когда сильные пальцы схватят за запястье, сжимая.

– Что с тобой?!  – В глазах дяди нет беспокойства – он умеет скрывать его очень тщательно, Мэтт хотел бы научиться так же. Оливер смотрит с любопытством, интересом, и, когда Мэтт отворачивается, не в силах ответить, он отвечает сам: – О. Юная любовь, как интересно.

Мэтт молчит, сцепив кулаки. Ему хочется закричать так громко, чтобы птицы от испуга взмыли в небо, покинув деревья. Чтобы выступ скалы у озера отразил его крик, и он эхом прокатился по берегу. Что он должен сделать, чтобы удержать Рози? Есть ли вообще у него этот шанс – вернуть ее доверие, научиться слушать ее и доносить до нее всю силу своих чувств? Почему именно он в их семье должен быть таким нелюдимым, холодным, неправильным? Ему кажется, что единственное, что он делал в своей жизни – это разочаровывал других людей.

Дядя ждет ответа, а Мэтт продолжает молчать, рассматривая медленно заживающие ранки на своих костяшках. Он не хочет, чтобы они заживали, ему нужно чувствовать боль, потому что иначе ему начинает казаться, что он мертвый, в нем нет души.

Когда тишина становится настолько гнетущей, что даже ветер перестает шуметь, дядя хлопает Мэтта по шее и спрашивает:

– Пробежимся?

Мэтт смотрит на небо, которое все еще проблескивает ярко-голубым сквозь кроны деревьев. До полнолуния несколько часов, и будет лучше, если он выпустит пар до того, как вернется домой.

Сейчас

Самая сложная задача – не забывать дышать. Эстер напоминает ему об этом, пихая локтем в бок каждые три секунды. После каждого толчка боль заставляет его сделать вдох. Так он и дышит минуту за минутой.

Эстер присаживается на пол рядом с Мэттом и тихо спрашивает у Филипа:

– Ты не думаешь, что он как-то слишком спокоен?

Мэтт видит кроссовки и краешек джинсов брата, когда он становится напротив.

– Не стоит беспокоиться об этом, – говорит он, похлопав Мэтта по макушке. – Он всего лишь вколол себе тот шприц с аконитом.

Он звучит довольно оптимистично, учитывая все, что происходит, но Филип всегда хорошо умел скрывать эмоции. Особенно сейчас, когда Эстер боится, а Мэтт вообще вне зоны досягаемости. Позже Мэтт обязательно восхитится ее умением контролировать ситуацию.

Эстер и Филип начинают шепотом о чем-то спорить. Мэтт облизывает пересохшие губы и медленно встает с пола, опираясь о стену ладонью. Его шатает. Аконит действительно не стоило колоть, но у него все органы отказали, когда ему не позволили приблизиться к Ребекке. Доктор Хэнк закрылся с ней в ее спальне и попросил не мешать. Он успел лишь увидеть мокрый от пота лоб и выступающие вены на шее, а потом Ребекку увели.

Мэтт откидывает голову, легонько ударяясь о стену затылком. Он видит Эмму – та сидит на краешке дивана, низко опустив голову. Она бледная и перепуганная, руки, сжимающие ингалятор, мелко дрожат, а куртка вся в грязи. Перед ней стоит чашка с чаем – он уже остыл, но все еще не тронут.

– Ты была там?  – спрашивает Мэтт, постепенно возвращаясь в создание. Эмма поднимает глаза, задерживая на нем слегка расфокусированный коричневый взгляд.

Она кивает.

Мэтт делает вдох, перебарывая подкожную боль. Она струится по его венам аконитовым ядом, и в другой раз Мэтт бы вспорол себе кожу, чтобы прекратить это, но сейчас боль помогает ему держаться. И он хватается за нее, как за соломинку. Потому что надо.

– И?

– Она кричала.

– А сейчас?

– Доктор дал ей твою футболку, и она кричит меньше.

Меньше. Но все равно кричит.

Должно быть, это к лучшему – то, что доктор каким-то образом перекрыл для оборотней все звуки из спальни. Мэтт бы сошел с ума, если бы слышал ее крики и не имел возможности приблизиться.

Он снова закрывает глаза.

Если не считать пронзительной боли, которая прошивает весь организм насквозь, он чувствует себя в физическом плане нормально. Это еще одна странность сегодняшней ночи – это первое полнолуние, которое не оказывает на него совершенно никакого влияния, не то что на Ребекку…

На Ребекку.

Почему-то все это не кажется ему совпадением.

Док выходит лишь спустя час. Он весь мокрый и тяжело дышит. Мэтт широким шагом поднимается по лестнице, на которой он стоит, огибает его, подлетая к заветной двери. Но та наглухо заперта, даже щелочки не оставлено.

Мэтт издает тихий недовольный рык – это единственное волчье, что у него сейчас получается.

Хэнка, кажется, это совершенно не впечатляет. Он ждет, пока Мэтт выдохнет и перестанет смотреть на него, как на добычу. К ним поднимается Эмма, и они с Мэттом вдвоем смотрят на доктора с ожиданием.

– Прежде, чем я отдам ее тебе, – говорит он… Мэтт проглатывает рвущуюся наружу колкость.

– Что?

– Я должен предупредить – она нестабильна, и сейчас только от тебя зависит, как скоро она придет в себя, – Мэтт кивает и снова оборачивается к двери. – Мэттью, – Хэнк подходит и кладет ладонь ему на плечо, крепко сжимая.

В эту секунду до него вдруг доходит – его колотит, как щенка. Крупная дрожь облепила его с головы до ног, он едва сдерживается, чтобы не начать трястись – очередной признак заражения крови? Блин, он в таком дерьме.

– Я все понял.

– Я… попытаюсь объяснить все после. Но сейчас подпусти ее к себе так близко, как только сможешь. Ей нужно столько твоего запаха, сколько ты сможешь дать.

Мэтт кивает (у него скоро голова отвалится столько кивать) – он больше не хочет тратить время на слова, ему нужно увидеть Ребекку – бледную, охрипшую от криков, болезненно-худую, измученную, слабую – даже такую. Любую. Главное – живую. Просто нужно увидеть.

Док зовет Эмму, и они вместе входят в комнату.

Мэтт кладет ладонь себе на грудь, пытаясь успокоить бешено стучащее сердце. Было бы легче, если бы он чувствовал Ребекку. Потому что до этого полнолуния, до этой кошмарной ночи он хоть и слабо, но ощущал ее настроение, ее дыхание, ее эмоции. Издалека и на расстоянии. Он так привык к этому чувству, что сейчас ему страшно не ощущать Ребекку.

Проходит минута, и дверь открывается снова.

Глава 15

Ребекке кажется, что она умирает.

Она не узнает голосов вокруг, она не чувствует прохлады чужих пальцев. Она знает, что человек, разговаривающий с ней – не волк, и это ее успокаивает, но не настолько, чтобы адская боль прошла. Даже укол, который ей ставят, не помогает. Она будто сгорает изнутри.

Чувствовали ли вы хоть раз, как ваши внутренности обливают бензином и поджигают без анестезии? Ей кажется, что еще минута, и она выплюнет свою печень на пол.

– Ребекка, – говорит голос. Он знакомый, но это не кто-то из Сэлмонов и не Эмма. – Сейчас мы переведем тебя в спальню Мэтта. Станет легче.

Где-то внутри ее головы обнаруживается место для сознательной мысли – Мэтт. Волк, который виноват. Но эта мысль сейчас сырая, она плохо чувствует ее из-за боли, хотя упрямство дает о себе знать даже в таком критическом состоянии.

Ребекка говорит «нет, только не туда», а сама прижимает к лицу чужую футболку, и от запаха, растекающегося по легким, внутри все каменеет. Это как обезболивающее, которое помогает лишь минуту, а потом его нужно больше, и больше, и больше. Она делает глоток запаха Мэтта и выдыхает, чувствуя облегчение. А потом проходит минута, и ей мало, ей нужно снова, боль опять проникает в нее и проламывает себе дорогу к сердцу.

Вдох.

Мэтт пахнет лесом, каким-то незнакомым одеколоном и своей кожаной курткой. Ребекка помнит запах этой куртки, она успел ощутить его в ту минуту, когда они обнимались на парковке у входа в боулинг-клуб. Так просто – ничего лишнего. Почему-то эти объятия вспоминаются сейчас не так, как раньше. С отвращением, да, но еще немного с потребностью. Она хочет повторить их. Она хочет повторить прямо сейчас, ей нужно, и, да, она убьет Мэтта Сэлмона однажды за то, что он сотворил с ее жизнью, но прямо сейчас… Ей нужно.

– Ребекка? Ты готова? Мы поднимем тебя.

«Мы?»

Все тот же мужской голос, она знает его, она уже почти готова рассмотреть лицо этого человека, когда новый приступ адской боли сворачивает кровь. И она кричит. Кричит долго, кричит громко, кричит, колотя рукой по кровати…

В комнате Эмма.

Ребекка понимает, что это она, когда ее начинают обнимать за талию, спешно поднимая. Ребекка узнала бы эти руки и этот запах, даже если была бы совершенно мертвой.

Зуб на зуб не попадает. Ноги не держат, болит все тело, каждый орган, а во рту собирается слюна.

– Не хочу. Мне нужно… Мэтт. Мне нужно, но я не хочу…

Эмма гладит ее по груди и лицу, заставляет опереться на себя и выводит из спальни. Ребекка цепляется за кофту Эммы, кажется, разрывает ее в районе воротника… Она шепчет сбивчиво, тихо, она чувствует, как ее голос угасает. Боже, у нее нет сил даже на то, чтобы говорить.

А дальше Ребекку подхватывают другие руки – большие сильные ладони. Ее легко поднимают и несут. она хочет начать кричать и возмущаться, ведь она, мать вашу, не невеста, чтобы ее так таскать, но запах… Запах.

Ребекка прижимается к широкой груди, зарывается лицом в мягкую ткань футболки, и это все, что ей нужно сейчас. Она слышит дрожащее:

– Я держу тебя, Ребекка. Я рядом. Я всегда буду рядом.

И это почему-то успокаивает.

* * *

Кровь Мэтта заражена. Это последняя стадия. Его не спасти, даже если ее откачают полностью и зальют новую – он пропитан, он насквозь, от его собственной крови ничего не осталось. Ребекка проникла прямо в вены и течет по ним, отравляя его, разрушая, срывая контроль. Ребекка стала частью его души, она стала миром, жизнью, воздухом. Она стала тем, за кого Мэтт будет цепляться, даже если до смерти останется всего одна секунда. Он будет цепляться.

– Ненавижу, – стучит зубами, вцепившись в футболку мертвой хваткой. Мэтт лежит в совершенно неудобной позе – его голова упирается в спинку кровати, шея затекла, а от цепкой хватки Ребекки немного давит в груди. Но ему плевать. Ему впервые в жизни катастрофически хорошо, он не собирается жаловаться, даже когда Ребекка повторяет заплетающимся языком. – Ненавижу тебя, Мэттью, как же сильно я тебя ненавижу.

Повторяет и повторяет, а сама притягивает ближе, сжимает сильнее, глотает его запах, утыкаясь носом в шею.

Мэтт не открывает глаз, лишь слепо гладит Ребекку по волосам, осторожно и невесомо. Ему уже удается вытягивать боль – маленькими, крошечными порциями. Это прогресс, потому что его волк определенно снова с ним, и скоро боль уйдет, страх уйдет. Ребекка снова станет собой, Мэтт поможет ей.

– Поспи.

– Заткнись… Нахрен… Ненавижу.

Шершавые губы на ключицах и шее – не целует, а будто наказывает, потому что эти прикосновения, они сродни ударам. Ребекка касается его через отвращение, перебарывает себя, но ненависть никуда не ушла, ее просто приходится отодвинуть в сторону, чтобы выжить, чтобы успокоиться сейчас.

Она близко. Она впритык, она здесь, рядом, ее так много, что по самую глотку. Мэтт готов поклясться, что его сердце не бьется все то время, пока пальцы Ребекки сдавливают ткань на его футболке до побелевших костяшек, пока она всхлипывает, шепча это свое «ненавижу», глотая запах у кромки волос.

Волк возвращается к Мэтту, оживляя его. Он вьется внутри волчком, демонстрируя – смотри, я молодец, я привел к тебе Ребекку. Мэтт пока еще ничего не понимает, но он зол на зверя, потому что едва не умер, зная, что Ребекка испытывает такую адскую боль.

Они засыпают. Эта ночь была убийственной для обоих, и Мэтт проваливается в сон, когда хватка Ребекки на его одежде ослабевает, а ее дыхание, наконец, становится ровным.

Мэтт спит плохо. Он просыпается каждые десять минут, ему нужно быть уверенным в том, что Ребекка в порядке. Он не прикасается лишний раз, только иногда проводит рукой по ее волосам или опускает пальцы на шею, считая пульс.

Наверное, это предел. Вот она – грань его чувств, когда он понимает, что больше не сможет сделать ни шага в сторону от этого человека. Сейчас, когда он пережил все это и чуть не умер от страха – никогда.

Он шепчет:

– Я знаю, что ты меня ненавидишь. Я знаю.

Ребекка ворочается, прижимается к нему крепче, переплетает ноги и руки, она занимает собой все пространство Мэтта, практически вплетается в него, не оставляя ни единого сантиметра.

Ближе к утру приезжают родители. Мэтт не может проснуться, но он слышит, как мама тихонько подходит к кровати и осторожно целует Ребекку в лоб. От нее пахнет солью.

* * *

Они сидят на кухне: Мэтт, доктор Хэнк, мама, отец и Филип. Эстер отправили спать, и она ушла со скандалом. Ребекка тоже еще не просыпалась. За окном уже светло, но солнце еще не встало полностью. Мэтт садится на стул и смотрит во двор – ему кажется, что за эту ночь на улице похолодало в три раза, а еще у него такое чувство, что прошли не часы, а годы. Целая очередь зим.

– Я не ученый, я не могу дать точных объяснений, – Хэнк принимает кружку из рук отца. Он готовит кофе для всех, но Мэтт отказывается.

Он понимает, что Эммы уже нет – видимо, Филип отвез ее домой ночью.

– Может быть, есть теории… – голос мамы дрожит. Мэтт не хочет смотреть на нее, потому что он знает, что она плакала всю ночь, пока летела из Нью-Йорка, пока добиралась до дома и слушала хриплое дыхание Ребекки, едва уснувшей в объятиях Мэтта. Он знает свою мать достаточно хорошо, чтобы понимать – она всегда будет винить себя за то, что им пришлось пережить все это в одиночку.

– Вообще-то, есть, – Хэнк отхлебывает чай, и его губы трогает маленькая улыбка. Мэтт хмурится, пытаясь понять, что его так развеселило. – Как я и говорил – пары – редкое явление, лично я не встречался еще ни с одной до вас. Это очень сложный природный процесс, который запускается в тот день, когда пара волка появляется на свет. Связь почти полностью спит до момента их первой встречи, их первого контакта, а потом просыпается, и волку приходится чувствовать тягу к человеку всю свою жизнь.

Пока ничего нового.

Мэтт снова отворачивается к окну. Ветер сгибает парочку тонких деревьев в глубине сада. Почему он никогда не гуляет там? Этот сад всегда был таким красивым, мама тратит много времени, чтобы он никогда не увядал и всегда выглядел живым.

– Это мы знаем, но что конкретно произошло с Ребеккой? – голос Филипа уставший, он, в отличие от Мэтта, не проспал даже часа, и сегодня его ждет полная смена в больнице. Мэтт думает, что наибольшей благодарностью от него будет отвезти брату кофе во время обеда.

Хэнк поворачивается к Мэтту, и он, чувствуя взгляд на себе, смотрит в ответ.

– Я думаю, что это далеко не самая обычная связь, – говорит он, продолжая улыбаться. Мэтт не понимает, что с этим человеком не так. – Она, возможно, двусторонняя.

Мама охает и накрывает ладонью рот. Филип спешит спросить:

– Что? Что это значит? Это страшно? Плохо?

Мэтт впивается пальцами в воротник своей футболки, словно она вдруг стала его якорем, потому что Ребекка крепко сжимала ее в руке пару часов назад. Ему вдруг становится трудно дышать.

Хэнк улыбается и смотрит Мэтту в глаза, хотя, он вообще-то молчал.

– Наоборот! – восклицает он. Мэтт хочет, чтобы ему помогли начать нормально дышать – у него словно камень застрял в горле. – Двусторонняя связь подразумевает, что не только волк привязан к человеку, но и человек – к волку. Знаете, это поразительно, я читал об этом всего однажды, пару лет назад, в архиве старейших эмиссаров в Лондоне. Тогда я не придал этому значения, но сейчас… Ваш случай… Он удивительный.

– Расскажи больше, – наконец говорит Мэтт. Он заговаривает впервые за утро, и все поворачиваются к нему.

Доктор понимающе кивает.

– В основе теории о двусторонней связи лежит легенда о девушке по имени Хасун. У нее была настолько тесная связь с ее волком, что в какой-то момент она стала перенимать его привычки, его инстинкты, и, что самое главное – его силу. Ее чувства позволили ей не только сблизиться с привязанным к ней оборотнем, но еще и взять частичку его силы. Однажды в полнолуние, когда на их деревню напали, Хасун сумела разорвать разбойников на части, будучи человеком. Ее волк дал ей эту силу, а ее чувства, ее любовь к нему, позволили принять все это, как дар.

Хэнк замолкает, и все в ступоре смотрят на него. Проходит минута густой, наполненной мыслями тишины перед тем, как Мэтт встает и наливает себе кофе.

Наверное, он выглядит слишком спокойным из-за всего этого, потому что в какой-то момент Филип трогает его за руку, обращая на себя его внимание.

Мэтт обжигает горячим напитком свой язык, нёбо и горло, но боли не чувствует. Он вымотан, подавлен, он наполнен чужой ненавистью до основания – ему вообще не до боли. У него на сегодня иммунитет.

– Мэттью, сынок? – зовет отец, и это заставляет его поднять взгляд от своей кружки.

Он подпирает столешницу, присаживаясь на самый край, смотрит на Хэнка и мотает головой.

– Нет, – спокойно говорит он. – Нет, тебе придется найти другое объяснение, кроме двусторонней связи. У Ребекки нет никаких чувств ко мне.

Последняя фраза больно щиплет его за язык, но он сегодня уже не чувствует боли, помните?

Хэнк тянется к своему чемоданчику, намекая на то, что ему пора уходить.

– Чувства способны спать, – убеждает он, продолжая загадочно улыбаться. – А люди хитры, Мэтт. Они знают, как спрятать то, во что сами не желают верить.

Глава 16

Ребекка просыпается с такой тяжелой головой, будто ее набили железом, пока она спала. Ей приходится потратить минуту просто на то, чтобы сесть, опираясь на подушки.

Она стонет, открывая глаза. Все тело болит, но это не та боль, которая преследовала ее ночью. Она остаточная, как тупая ломота в костях после особо утомительных тренировок по лакроссу – неприятно, но жить можно.

– Вот черт.

Она оглядывается по сторонам. События последних часов пятнами возникают в памяти – она большую часть ночи была в отключке и в дурмане, но есть вещи, которые, к сожалению, она отчетливо помнит. Например то, как Мэтт принес ее на руках в свою комнату, как обнимал, прижимая к себе, стирал пот со лба и что-то говорил.

– Черт, черт, черт.

Комната Мэтта. Она в долбаной комнате Мэтта Сэлмона. На его простынях и в его… В его футболке. Зашибись.

Она вскакивает так быстро, словно это что-то изменит, и запах простыней Мэтта выветрится из ее кожи вместе с запахом самого Мэтта.

Так, ничего страшного, думает она, чувствуя, как паника подступает к глотке. Просто дойти до спальни, принять душ и не выходить целую неделю, чтобы никто не посмел с ней заговорить.

Она спотыкается и роняет гитару – Мэтт играет на гитаре? Ее ударяет воспоминанием – прохладные пальцы в волосах, как успокоительное и обезболивающее одновременно.

Потом врезается в стол, заваленный бумагами – вспышками губы, шея, ключицы, все это близко, на уровне вдоха.

Чуть не сносит собой подставку для книг и, наконец, вываливается в коридор, путаясь в ногах.

Ее бросает в сторону, и она застывает, на секунду закрывая глаза, прогоняя очередное воспоминание. Потом – все потом. Если она начнет думать об этом, то ее снова накроет, а ей нужно прийти в себя.

Она явно переоценила свои силы. До комнаты доходит, держась за стену рукой. Ее мутит. Где-то на краю сознания мелькает мысль, что нужно позвать Филипа, потому что у него есть таблетки от любой ее болячки, и она даже открывает рот, чтобы сделать это, но слышит голоса, звучащие очень близко, и почему-то замолкает. Ребекка знает – в этом доме нельзя подслушивать, но это правило создано для оборотней, которые могут услышать даже с другой стороны дома.

Ребекка не оборотень, да и она не нарочно, просто…

Она понимает, что Натали плачет в комнате Филипа, и она не может уйти. Она хочет слышать, почему она плачет.

Ее могут заметить в любой момент – учуять запах, услышать сердцебиение или шаги. Ребекка подходит к чуть приоткрытой двери и становится рядом, подперев стену спиной.

– Нет, мам. Ты хорошая альфа, – Ребекка никогда прежде не слышала, чтобы голос Филипа звучал так нежно.

– Но я не хорошая мать. Не тогда, когда моя дочь чуть не умерла, а меня не было рядом, – она точно плачет.

В ее голосе дрожь и слезы, и Ребекка сжимает руку в кулак, потому что ей нехорошо.

Филип молчит около минуты. Ребекка думает, что, возможно, разговор закончен. Но потом он говорит:

– Она не твоя дочь, она готова сорвать горло, доказывая это.

Ребекка крепко закрывает глаза, потому что это правда.

Натали прокашливается, очевидно, маскируя рвущиеся наружу сильные эмоции, и отвечает:

– Я видела, как она впервые взяла в руки палку для лакросса. Как она впервые села за руль. Я купила ей эту старую машину, потому что когда-то у ее отца была такая же, и она так хотела ее. Я видела, как она высыхала от своей первой неразделенной любви к мальчику Дилану – ее сердце было разбито. Я видела, как она впервые напилась, как утром ее мучило похмелье. Я видела, как она ломала руки, как она искала себя, как она находила новых друзей и теряла старых. Я видела ее успехи в учебе и сомнения в том, что она умная. Как ее оставляли после уроков, как она злилась из-за того, что Эмма нашла парня и не уделяет ей достаточно времени. Я видела, как она плакала, потому что ее назвали ребенком Сэлмонов. Она плакала, потому что не хотела иметь с нами ничего общего, но это моя девочка, Филип, это моя дочь.

Голос Натали тонет в слезах и затихает, очевидно, потому что Филип прижимает ее к себе.

Ребекка задыхается и спешит убраться оттуда, рывком распахивая дверь в свою комнату.

* * *

Ребекка косится на застывшего в дверях Мэтта и говорит, проглатывая еду:

– Подойдешь ближе – заору.

Мэтт хмурится:

– Мне нужен кофе.

– А мне какое дело?

– Знаешь что, Ребекка – хватит. Это уже не смешно, теперь мы оба во всем этом по уши, нравится это тебе или нет. Не хочешь меня видеть – дверь там.

Он проходит внутрь и вынимает кружку из шкафчика. Ребекка от его наглости открывает и закрывает рот, смешно выпучив глаза.

Он ждет, что она сейчас уйдет, взбесившись, но она сидит, доедая свой бутерброд под звуки, издаваемые Мэттом. Она повернута спиной, и Мэтт в полной мере может оценить то, насколько напряжены ее плечи. Присутствие Мэтта не проходит бесследно: Ребекка уже не сидит так расслабленно, в ее позе напряжение и собранность, и Мэтт почти уверен, что где-то под носком у нее спрятан крошечный клинок, который будет вынут в ту же секунду, когда она почувствует хотя бы малейшую угрозу.

Они не говорили после полнолуния. Вообще. Никто из них не говорил с Ребеккой – она не позволила. Уехала к Эмме и вернулась накануне вечером, даже не ужиная. Натали попыталась поговорить с ней, но была вежливо отшита, остальные рисковать не стали.

Мэтт хочет, чертовски хочет поговорить. Это важно для него, он не чувствует себя нормально, когда думает, что Ребекке приходится переживать все это в одиночку, ведь она не знает подробностей, она вообще ничего не знает, она не дает посвятить себя в ситуацию.

– Я могу сам рассказать тебе о полнолунии или ты можешь позвонить доктору Хэнку… – начинает несмело, обжигает губы о кружку.

Ребекка перестает шевелиться вообще.

Проходит минута, и она разворачивается на стуле. Ее глаза сияют вызовом и яростью, и Мэтту впору злиться в ответ, но он видит крошки от хлеба на ее подбородке, и это сводит с ума.

Он ненормальный? Серьезно, нормального человека не будут сводить с ума крошки от хлеба на чьем-то подбородке.

– Нет, спасибо, – давит Ребекка. Потом коротко улыбается и встает, чтобы уйти.

Мэтт моргает.

– Это все?

– Да.

– Ребекка, тебе нужно знать, что происходит.

– Нет, Мэтт, мне не нужно.

Она настолько вежлива и холодна, что лучше бы она орала.

Мэтт помнит слова о ненависти, которые она проговаривала в его шею без устали снова и снова. Они все еще звенят в его голове, и вряд ли когда-то перестанут.

А сейчас посмотрите на нее – само спокойствие.

Можно надавить и вызвать праведный гнев, который не приведет ни к чему хорошему. Мэтт уже знает, как с ней работает давление, поэтому он решает отступить. Если не надолго, то на пару часов точно.

Он отходит в сторону, но не достаточно, чтобы Ребекка прошла мимо, не задев его. Это легкое прикосновение – мазок плечом по плечу – Мэтт будет чувствовать на протяжении всего дня.

* * *

Ребекка сбегает по ступенькам к подъездной дорожке, натягивая лямку рюкзака на плечо, когда вдруг слышит всхлип. Она замирает, оборачиваясь, ничего не обнаруживает и уже собирается уйти, как снова…

Негромко, но слышно достаточно хорошо, чтобы определить, откуда это исходит.

– Эй, – медленно обходит дом, шагая на звук.

Ещё один всхлип, а потом довольно резкое:

– Катись отсюда.

Вот оно что.

Она находит Эстер на скамейке в саду. На улице утром прохладно, а она сидит в своей школьной форме, подогнув под себя ноги так, что юбка частично задралась.

Телефон в её руке опасно скрипит, словно она сейчас сломает его.

Она не впервые видит Эстер плачущей. Они росли вместе, Эстер – оборотень, но от других девчонок ничем не отличается.

Ребекка осторожно подходит и встает слева от нее, надеясь, что в окна дома их не видно – не хватало еще, чтобы Мэтт притащился.

– Чего ревешь?

Зыркает так, что становится не по себе. Промокает мокрые глаза салфеткой, размазывая тушь по лицу.

– Тебе какое дело? Тебе на меня плевать.

Ребекка кусает себя за язык, чтобы не нахамить в ответ. Пожимает плечами, мол, как тебе будет угодно, и отходит, пряча руки в карманы.

Эстер выкрикивает:

– Бретт порвал со мной по смс.

И снова начинает рыдать, только в этот раз громче, со всхлипами. Ребекка оборачивается и смотрит, как черные дорожки слез рисуют на ее красивом лице совсем некрасивые узоры. Ей не идет плакать. Она тысячу раз видела плачущих одноклассниц и однокурсниц и может с уверенностью сказать – некоторые просто прекрасны, когда роняют слезы. Эстер же плачет так, что хочется пойти и зарыться под землю, лишь бы не видеть. Не потому что это мерзко, а потому что… Просто, чтобы не видеть.

Ребекка сжимает кулаки и чувствует, как в горле застревает ком.

– Может, ты не так его поняла?

Все отходит на второй план.

Вдруг.

Лакросс, разговор с Бреттом, планы, желанная победа. Становится вдруг совершенно нас-рать, когда она сидит тут и раздражает своими слезами, глупая. Глупая. Нашла из-за кого, дурочка…

Экран ее телефона оказывается прямо у Ребекки перед лицом.

Она читает это и чувствует себя просто отвратительно. Не человеком. Потому что люди не испытывают такой жажды чьей-то смерти. Она хочет, чтобы Бретт сдох, ведь он не просто бросает Эстер, он говорит, что задница Мии гораздо аппетитнее. А дальше идут подробности, почему именно.

Это мерзко до такой степени, что хочется блевать.

Ребекка берет себя в руки лишь потому, что уверена – еще секунда, и ее накроет панической атакой, а это сейчас вот вообще не к месту.

Закусывает щеку изнутри, сжимает кулаки и спрашивает настолько спокойно, что сама себе удивлена:

– А разве у тебя нет способностей, благодаря которым ты можешь надрать его наглую высокомерную жопу перед всей школой?

Эстер мотает головой и, кажется, немного успокаивается. По крайней мере, утирает щеки, и они больше не намокают в мгновение ока.

– Мы не бьем людей.

– А некоторых бы стоило.

– Если бы альфа позволила, то твою задницу я надрала бы первой!

Ребекка пятится.

– Подожди, что?

– Что слышала. Ты не человек, Ребекка, ты робот.

Она хватает телефон и идет в сторону своей машины. Ребекка смотрит на кучку оставленных ею грязных салфеток на скамейке и чувствует себя так же – черным разводом от туши на дешевой бумаге.

Глава 17

Мэтт отвозит Филипа в больницу с утра и внезапно встречает Рози в коридоре. Она не выглядит так, словно собирается работать сегодня.

– Эй, Рози, эм. Вау.

Она останавливается и смотрит взволнованно. Обтянутая платьем грудь вздымается, будто она бежала. Мэтт на секунду засматривается на стройные ноги в высоких туфлях, на ткань платья, что сидит на ней, как влитое…

Наверное, если бы не Ребекка, он попытал бы счастье с Рози снова.

Если бы. Не. Ребекка.

Если бы не Ребекка, Мэтт вообще много где попытал бы счастье – попробовал бы жить нормально, а не существовать. Почему нет?

Рози приглаживает подол платья и нервно заправляет прядь волос за ухо.

– Я выгляжу глупо?

Мэтт смотрит на неё удивлённо:

– Глупо? Вообще-то, ты прекрасна.

– Правда? Чёрт, у меня свидание, и я волнуюсь так сильно, что сейчас в шаге от того, чтобы отменить все!

Она тараторит, и Мэтт вдруг слышит свой смех словно со стороны – это так странно после всего что произошло. Он сто лет не смеялся по-настоящему.

А еще она напоминает ему его Рози – девчонку, которая смущалась всего на свете и краснела, когда ей делали комплимент.

– Даже не смей…

Рози оглядывается по сторонам и шепчет, чтобы никто не услышал:

– Он бывший пациент.

Мэтт сдерживает смех и максимально реалистично изображает испуг:

– Ужас, – шипит он. – Тебя же посадят.

В глазах Рози первобытный страх:

– Как это?

– Боже, я шучу. Какая разница в том, что он пациент, к черту. Ты красивая, иди и заставь его сидеть весь завтрак в тесных брюках.

Рози толкает его в бок, смеётся и, кажется, расслабляется.

– А как у тебя дела, Мэтт? – она проводит ладонью по его плечу, словно чувствует, что задевает самый больной нерв. – Как та девушка?

Мэтт вздыхает и смотрит по сторонам, пытаясь зацепиться взглядом хоть за что-то.

– Я… У нас все плохо.

– Боже.

– Да, знаешь… Последняя попытка поговорить провалилась, и я просто…

Он растирает лицо ладонями. Рози еще раз гладит его по руке и спрашивает осторожно:

– Ты ведь еще будешь здесь сегодня? Я бы хотела поговорить подольше, и если я достаточно быстро разочарую своего спутника, то у нас будет полно времени на разговоры.

Мэтт стонет.

– Что с твоей самооценкой, Рози?!

– А с твоей что?! Мэтт, ты же… Посмотри на себя. Посмотри вокруг, люди любого пола и возраста с тебя глаз не сводят, так почему же ты позволяешь причинять тебе такую боль?

Он не знает ответа на этот вопрос.

Не то чтобы он считал себя настолько привлекательным, но он никогда еще не сталкивался с таким равнодушием и такой ненавистью. И, что самое ужасное – он никогда еще не испытывал таких сильных чувств к кому-либо.

– Наверное, все дело в том, что я… Я… – слова застревают в горле – они правдивые, но их так невыносимо тяжело произносить. – Я ее люблю.

– Ох, Мэтт, – она опускает ладони на его плечи и сжимает с силой. Давит и встряхивает, будто пытаясь вырвать, вытащить из той глубокой ямы, в которую он сам себя загнал. – Тогда ты должен сделать еще одну попытку. А потом еще одну. И еще. Пока дело не сдвинется с мертвой точки, ты понимаешь меня?

Ее глаза такие чистые, а голос теплый, обволакивающий и искренний.

Заслужил ли он такую искренность и теплоту к себе? Ребекка бы сказал, что нет – не заслужил. Рози же считает иначе, и неважно, что сейчас нового Мэтта она почти не знает – отчего-то ее слова поддевают что-то внутри, дарят силы и мотивацию. И пусть это продлится совсем недолго, но он верит в то, что еще есть шанс – крошечный, едва заметный, это почти иголка в стоге других иголок, но, черт побери, он есть.

* * *

Ребекка проскальзывает в кабинет за десять минут до звонка. Другой препод бы отчитал ее или наорал, но историку совершенно насрать. Ребекка мечтает однажды стать такой же, как он. Ходить в очках, занимающих половину лица, и чихать на то, что вообще-то он должен здесь кого-то чему-то учить. Он продолжает бубнить, периодически зевая, поэтому, когда Дэн оборачивается, по его уставшему от скуки лицу Ребекка понимает, что ничего не упустила. Вообще. Даже приобрела, наверное.

– У тебя кровь на кулаках, – спокойно говорит друг. Ребекка рада, что это Дэн, а не Эмма или Тим, иначе пришлось бы выслушивать мамочкины причитания или тупые вопросы.

Она трет костяшки краем рукава и поглядывает на Дэна, который, даже если и испытывает любопытство, никак этого не показывает. Это то, что Ребекка любит в Дэне. Иногда ей кажется, что он не только подозревает об оборотнях, но и наверняка знает о них, просто ему слегка плевать, да и он не дурак, чтобы лезть в дела, которые могут привести его к конкретной заднице – и сейчас речь не о чьих-то сексуальных ягодицах.

– Планы с частным колледжем сорвались, – говорит она, заканчивая оттирать кровь.

Дэн элегантно приподнимает одну бровь. Как они с Тимом это делают?

– Я думал, что ты все устроила.

– Я тоже думала. Но Бретт дал понять, что плевать он хотел на все наши планы.

Препод поглядывает на них, и Ребекка для приличия начинает листать учебник, прикрыв глаза ладонью.

Дэн не отворачивается.

– Вот чёрт. Игра уже через две недели, и мы ни фига не готовились.

– Думаю, нам стоит усилить тренировки.

Она видит, как Дэн кивает и постукивает по столу пальцами.

– Я переделаю расписание и скину в общий чат.

* * *

– Что ты здесь делаешь?

Ребекка ставит рюкзак на капот машины Мэтта и роется в нем, пытаясь отыскать ключи. Из рюкзака вываливаются фантики от конфет, карандаши, смятые бумажки и пачка сигарет, по ощущениям – полная. Это вызывает легкую улыбку.

Мэтт становится рядом с ней и наблюдает. Волк облизывается, чувствуя аромат своей пары, что стоит так близко – протяни руку и потрогай. От Ребекки исходит тепло. Она в мягкой толстовке, один рукав закатан до локтя и обнажает тонкое запястье с выпирающей косточкой. Мэтт зависает на этой косточке, слюна скапливается у него во рту, и это нечто неконтролируемое.

– Хотел забрать тебя после занятий.

– У меня есть машина, умник, – говорит это и демонстративно машет перед его лицом ключами.

Мэтт тихо рыкает сквозь сомкнутые губы. Ребекка открывает рот и таращится на него то ли испуганно, то ли с интересом, черт бы ее знал.

– Что ты только что сделал?

– Я… – сжимает кулаки, чтобы когти не вылезли. Что ему сделать, если эта неугомонная его бесит, не переставая, и привлекает не меньше, чем бесит? – Ничего.

– Ты зарычал?!

Этот голос. Красивый, нежный, возбуждающий голос, что в момент истерики переходит на писк. Мэтт его просто ненавидит. Вот в эти моменты, когда она смотрит, как на пустое место, когда блестит глазами, сшибая с ног, и истерит, начиная орать на него – Мэтт ненавидит этот голос.

– Вырвалось.

– У меня сейчас тоже вырвется, знаешь… – напирает, подходя впритык: злая, одуряюще сильно пахнущая сигаретным дымом и горчичной яростью. – Так вырвется, Мэтт, ты обалдеешь…

Мэтт даже не пытается ее остановить или сказать что-то. Он пробовал, и не раз, даже сегодня утром. Толку ноль. Это Ребекка. Девушка, которая его ненавидит, которая будет ненавидеть, даже если полюбит. Это не прекратится, никакая двусторонняя связь этого не изменит.

Где-то под коркой головного мозга есть кто-то (не волк, а кто-то третий), кто шепчет Мэтту каждый день всякую чушь:

«Отступи».

«Дай ей пространство».

«Пожалей себя».

«Ты стоишь большего».

Но Мэтт спорит с этим голосом, проглатывает очередную пачку из оскорблений – даже не давится, уже привык. Он не хочет себя жалеть, он не думает, что стоит большего. Он считает, что никто в целом мире не стоит кого-то большего, чем Ребекка.

Большего не существует.

Когда она злится, ее глаза становятся такими темными, что Мэтт за секунду успевает почти захлебнуться. Это так больно – ощущать такое количество Ребекки у себя в сердце.

– Что ты уставился?

Мотает головой, не в силах отвести глаза.

С каждым днем все глубже и глубже, и ни единого шанса на спасение.

– Просто смотрю на тебя.

Она тяжело вздыхает, нервно скидывает выпавшие вещи обратно в рюкзак, зло застегивает его и снова на Мэтта – взгляд гневный и немного уставший.

– Ты не отвяжешься, да?

– Нам нужно поговорить.

– Тебе нужно, Мэтт, а не нам. Тебе.

Тычет пальцем в грудь, и от этого прикосновения скручивает все тело.

Мэтт моргает и отворачивается, не зная, что еще он может сказать. Их прерывает голос со стороны. Он даже понять ничего не успевает, просто слышит:

– Эй, Сэлмон!

И в ответ разгневанное от Ребекки:

– Я тебе не Сэлмон!

Она разворачивается так резко и смотрит с такой яростью, что Тим, приближающийся к ним, вскидывает руки вверх, будто в него стреляют.

– Я знаю, психопатка, – замерев, говорит он. – Я с тобой дружу, вообще-то. Я к нему обращался.

Он кивает на Мэтта, и Ребекка едва заметно выдыхает.

Мэтт принюхивается, пытаясь понять, что она чувствует. Это легкая тревога и усталость. Неизвестно, что ее вымотало – последние новости, навязчивость Мэтта или колледж. Она устала, от нее веет головной болью, которая только начинается, но скоро разрастется, если не выпить таблетку. Мэтт сильнее всего на свете хочет прижать ее к себе и вытянуть боль. Или хотя бы дотронуться до руки. Только двумя пальцами – большим и указательным. Обхватить запястье, замереть на секунду, перебарывая сопротивление, выкачать, облегчить, забрать себе. И боль, и тревогу, которая прилипла к ней, как вторая кожа.

Мэтт винит себя, потому что Ребекке и до него жилось не очень-то сладко с ее страхами, жгучей ненавистью и желанием не знать людей, которые ее окружают. А как только он приехал, все это удвоилось, даже утроилось, навалившись на худые плечи, как чугунное одеяло.

– Прости, – шепчет Мэтт. Так просто и совершенно не задумываясь.

Ребекка несколько раз удивленно моргает, уставившись на него.

Тим смотрит на Ребекку, потом – на Мэтта. Он не уходит, словно боится оставлять их в этом напряжении или же не доверяет Мэтту, ведь Ребекка такая растерянная и напряженная рядом с ним.

– Все нормально? – осторожно спрашивает он. Подходит, встает рядом с Ребеккой. Мэтт проглатывает еще один рык – на этот раз собственнический. Потому что пальцы Тима легонько трогают локоть Ребекки – мазком, коротко, почти незаметно. Но это движение оставляет запах. Мэтт знает. – Вы двое выглядите, будто сейчас раздеретесь.

– Это семейное дело, – Мэтт надеется, что его голос не звучит слишком грубо, потому что Тим не виноват ни в чем.

– Бекка?

Она вскидывает голову, зыркает на Мэтта с вызовом, и он уже слышит это ее бездушное «мы не семья», которое она не произносит своими губами, но передает взглядом.

– Никаких проблем, Тим, – кивает, неестественно улыбаясь. Мэтт чувствует, как кожа от ее взгляда горит, словно она подожгла ее, облив бензином.

Тим продолжает недоверчиво коситься. Потом вздыхает и отходит на шаг. Когда он делает это, Мэтт чувствует облегчение.

– Ладно, пофиг, – говорит он, трет глаза и поворачивается к Мэтту. – Позвони моему отцу. Что-то там насчет работы, я не в курсе.

Мэтт кивает ему, Ребекка непонимающе хмурится, но продолжает молчать, стоя между ними, как гребанный трофей, который они делят. Мэтт пытается держать себя в руках, он говорит себе, что Тим и Ребекка лишь друзья, возможно, лучшие друзья, но ничего больше… Но он все равно чувствует себя так, словно у него что-то отбирают, выдергивая прямо из рук.

– Тебя подвезти или ты ждешь Дэна? – спрашивает она.

Тим переводит взгляд на Мэтта и тихо дышит, будто прощупывая почву.

– Я… – он замолкает, едва начав. Мэтт прищуривается. Ему интересно, что чувствует этот парень, почему так смотрит, есть ли у него в голове какое-то объяснение тому, что происходит. – Да, подбрось меня до мастерской, они мне позвонили, сказали, что я могу забрать порш.

– Хорошо.

Ребекка берет рюкзак и отходит в сторону своей машины.

Мэтт в три больших шага перегораживает ей дорогу, вставая прямо на ее пути.

– Подожди, – шепчет он.

Она тоже отвечает шепотом, только более злым:

– А то что – зарычишь на меня?

– Ты не понимаешь. Я забочусь о тебе.

Смеется, мотает головой, будто не веря.

– Я могу тебя обездвижить в четыре шага, – говорит спокойно, смотрит прямо… Мэтт хочет сжать ее лицо в руках, чтобы выбить хоть какую-то – хоть одну эмоцию, отличающуюся от чистой ненависти. – Не надо обо мне заботиться.

А еще он хочет – хочет, чтобы Ребекка его обездвижила, чтобы она сделала хоть что-нибудь! Мэтт смотрит на нее и надеется, что она видит этот крик о помощи. Этот вопль: спаси меня, я умираю!

– Ты нужна мне, – шепчет на грани слышимости. И закрывает глаза, готовясь принять поток грязи, который сейчас на него польется. Ждет, крепко зажмурившись, сцепив кулаки с такой силой, что даже от человеческих ногтей на ладонях проступает кровь. И боится открыть глаза, потому что знает, что увидит – отвращение и жалость. В их общении с Ребеккой эти две эмоции – подруги ненависти, которой эта девчонка снабжает его с лихвой.

Он готов принять и выдержать абсолютно все, но единственное, что происходит – Ребекка тихо проскальзывает мимо него, а спустя несколько секунд скрипит дверца машины, и мотор начинает мягко рычать.

Глава 18

Ребекка возвращается домой за час до ужина. Мэтт убавляет звук на телевизоре и прислушивается к ее шагам, сидя на диване в гостиной. Сначала быстро, перепрыгивая через одну ступеньку, бежит наверх, в комнату. Пять минут спустя снова вниз, короткий взгляд в сторону гостиной, потом на кухню – туда, где отец готовит домашнюю лапшу – привычное блюдо вторника.

Они переговариваются с Ребеккой, и Мэтт не слушает. Он наслаждается тем, что Ребекка дома, что она говорит с отцом, что она, кажется, грызет морковку и, наверное, сидит на столе, качая ногами.

Ребекка всегда будет отрицать, что она является членом этой семьи, но в такие моменты Мэтт прикрывает глаза и пытается представить, как было бы, если бы она была ее членом. Она носила бы обеды Филипу в больницу, как Таре? Позволяла бы маме отвозить ее на учебу, когда слишком холодно, чтобы заводить ее старенькую машину? Шепталась бы с Эстер о парнях? Желала бы ему, Мэтту, спокойной ночи?

Идеальный мир – это миф, его не существует, но если бы он был, то именно такой.

Мэтт прислушивается к волку внутри – он спокоен, тихонько садится на лапы и, как щенок, виляет хвостом, чувствуя почти настоящее удовлетворение. Ребекка дома, она рядом. Все хорошо. Мэтт прибавляет звук и отмахивается от голосов, доносящихся из кухни. Он не будет подслушивать.

Не то чтобы он был особенно заинтересован действиями Вина Дизеля и его команды из какого-то там по счету «Форсажа», но в момент, когда Эстер маленьким ураганом влетает в комнату, Мэтт отвлечен достаточно, чтобы вздрогнуть.

– Что ты сделал?! – кричит, загородив собой телевизор, и сдувает волосы со лба. Очевидно, у нее был хвост, который растрепался, ведь она выглядит так, словно бежала.

Мэтт откладывает в сторону пульт.

– Я?

– Ты! Зачем ты избил Бретта?!

Мэтт удивленно вскидывается и поднимается, становясь напротив нее.

– Бретта? Твоего парня?

– Ты знаешь, кто он!

– Эстер, я его видел всего раз в жизни, ты помнишь?

Он протягивает руку, чтобы дотронуться до нее – такая привычка из детства. Когда она плакала или была расстроена, или злилась на что-то, то Мэтт проводил рукой по ее плечу или волосам, и она выдыхала, успокаиваясь.

Сейчас она бьет его по руке, обжигая пальцы.

– Не прикидывайся. Я видела его на занятиях!

Мэтт скрещивает руки не груди, чувствуя необходимость защититься. Сестра нападает на него, когда он ничего не сделал.

– С чего мне вообще было бить его?!

– Потому что он бросил меня!

– Он тебя БРОСИЛ?

Эстер несколько секунд непонимающе моргает, потом мотает головой и продолжает:

– Хватит делать вид, что ничего не понимаешь. Если бы я хотела причинить ему боль, я бы сделала это сама, а сейчас это выглядит, словно я нажаловалась. Я! Я и нажаловалась, ты просекаешь вообще?

Она тоже скрещивает руки на груди. Мэтт пожимает плечами:

– Не знаю, что произошло, но это не я, понятно? Так что успокойся.

Эстер подходит ближе:

– Мэтт, он подошел ко мне и сказал: «Если кто-то из твоих психованных родственников еще раз ко мне приблизится – я заявлю в полицию». Его будто лицом по асфальту возили!

– Но я ничего не сделал!

– На кой черт ему придумывать?!

– Я не знаю!

– Господи, да я это сделала, ясно? Я.

Эстер застывает с открытым ртом, не договорив. Они оба поворачиваются и смотрят на Ребекку, которая стоит, подперев плечом косяк.

Эстер проводит рукой по щеке, смахивая волосы.

– Что?

Ребекка закатывает глаза:

– Он все равно бесил. Если это проблема, то я извинюсь перед Бреттом. Это проблема?

Эстер с Мэттом переглядываются:

– Нет, – все еще шокировано говорит она.

– Вот и отлично.

Ребекка уходит, а Сэлмоны продолжают стоять, глядя друг на друга полными непонимания глазами.

За ужином Ребекка ведет себя как обычно. Уплетает все за обе щеки, а пирог не ест – лениво елозит в нем вилкой, зевает и смотрит на часы. Мэтт думает, что она устала. День выдался длинным, у нее были уроки и тренировка, и, очевидно, с утра она успела съездить в Дерилфорд для «разговора» с Бреттом.

Это все еще не укладывается в голове. Неважно, что двигало Ребеккой, неважно, как она умудрилась отделать ПАРНЯ, но она заступилась за Эстер. Она поехала и набила ему морду за нее. Мэтт бы сделал то же самое, но Эстер – его сестра, а Ребекка не считает ее сестрой, она даже не общается с ней.

Судя по осторожным взглядам, что Эстер бросает то на него, то на Ребекку – она думает о том же.

После ужина родители и Эстер уходят в гостиную, Ребекка – к себе, а Филип идет мыть посуду, потому что сегодня его очередь. Мэтт помогает ему, принимая тарелки и вытирая их полотенцем.

– Ребекка сегодня сделала кое-что, – он думает, что Филип должен знать. Он любит Ребекку особенной любовью, он заботится о ней не меньше и, когда она делает такие шаги, Филип должен знать. – Она начистила Бретту рожу, потому что тот бросил Эстер…

Филип замирает с блюдцем от чашки в руке.

– Бретт бросил Эстер?

– Для меня это тоже новость.

Филип мотает головой.

– Подожди, мы с тобой не знали об этом, но знала Ребекка? Как так получилось?

Мэтт пожимает плечами, забирает у него блюдце и трет его, пока оно не начинает скрипеть.

– Как думаешь, это имеет значение, или я слишком много думаю?

– Это точно имеет значение, Мэтт. – Вода льется на тарелки, и Филип подпирает мокрым кулаком свой бок, поворачиваясь к нему вполоборота. – Это имеет огромное значение.

Он мотает головой.

– Я так боюсь на что-либо надеяться. Вообще на что-то – хотя бы на мелочь. Я не знаю…

– Послушай меня, – он вытирает руки о фартук и касается плеча Мэтта, мягко проводя по нему влажной ладонью. – До того, как ты приехал, мы видели Ребекку лишь за ужином и мельком, когда она уходила на учебу по утрам. Она… не поддавалась нам.

– Она и мне не поддается.

– Но она показывает эмоции. Пока тебя не было, она была неживой. Я не видел, чтобы она проявляла какие-либо эмоции, если это не происходило на публике, где того требовали правила. Она злится сейчас. Психует, обижается, капризничает, выделывается перед тобой. Она проявляет эмоции. Нет ничего странного в том, что ты надеешься. Мы все надеемся.

Он возвращается к тарелкам.

Мэтт чувствует себя неисправимым идиотом, когда стучит кулаком в рябиновую дверь, обжигая костяшки. Во второй руке зажат стакан с молоком, и это худший поступок в мире. Он уверен, что, если ему повезет, и Ребекка откроет дверь – молоко окажется у него на голове через секунду.

Ребекка открывает.

Мэтт смотрит, как сначала округляются ее глаза, а потом ее рот. Ее соблазнительный идиотский рот. Мэтт не уверен, что помнит, с каких пор он стал таким болваном, наслаждающимся всем, что есть в Ребекке, даже ее неугомонным ртом

У нее на шее большие наушники, в них играет громкая музыка.

– Что?

Однажды, может быть, в следующей жизни, Ребекка начнет иначе разговаривать с ним. В следующей жизни точно.

– Я просто подумал… Ты вроде как любишь пить молоко перед сном.

– Это было один раз.

Он хочет видеть всю Ребекку, а не лишь ее голову и шею, просунутые в щель. Ему хочется немного заглянуть в ее комнату и посмотреть, как она живет, чем увлекается, что любит. Есть ли у нее над кроватью фотографии или там сплошные постеры и вырезки из спортивных журналов?

– Я могу отнести его обратно.

Он показывает пальцем в сторону лестницы. Ребекка прищуривается и забирает стакан, скрываясь в глубине спальни.

Мэтт почти уверен, что это все. Что она просто забыла закрыть за собой дверь, и это конец их разговора. Через минуту, когда он уже собирается уйти к себе, макушка Ребекки снова появляется в дверях… А потом и она вся. Выходит, плотно закрывает дверь и опирается на нее спиной.

Мэтт нервно прячет ладони в карманах джинсов.

Он слышит, как Эстер и Филип разговаривают внизу – судя по интонации, разговор о парнях. Он слышит, как отец ходит по кабинету, как мама говорит по телефону в спальне.

– Говори уже.

Мэтт вздыхает. Ребекка выглядит так, словно смирилась с тем, что им придется разговаривать. На ней серые штаны и черные носки в фиолетовую полоску. Большая футболка подчеркивает худобу. Наушники она сняла, зато набросила рубашку, будто замерзла. Мэтт делает в голове заметку – проверить отопление в доме.

– Ты поговорила с Эстер?

– О чем? – сразу, с первой секунды, дикая и колючая, как еж. Щетинится, скалится, зубки показывает, но не раздражает сейчас, не бесит, только вызывает желание крепко обнять.

– Ладно, эту тему ты обсуждать не хочешь. Как насчет нас с тобой?

Ребекка фыркает и начинает постукивать по полу ногой. Нервничает. Мэтт вспоминает слова Филипа про эмоции и успокаивается.

– Что насчет нас с тобой?

– Я говорил с Хэнком. Про связь… – Осторожничает, прощупывает почву. Ребекка напрягается при слове «связь» и смотрит на Мэтта, насупившись. – Он считает, что отрицание связи сделает только хуже. Она никуда не уйдет, но если мы будем сопротивляться, то возникнут последствия. Типа тех, что были в полнолуние.

Пока он говорит, Ребекка внимательно смотрит на него. Потом облизывает губы и спокойно спрашивает:

– Так ты думаешь, у нас с тобой… связь? – Мэтт кивает. Она тоже кивает и пахнет подступающей злостью. Мэтт напрягается и надеется, что эта злость только поверхностная, что Ребекка сейчас возьмет себя в руки, и ссоры не произойдет. Очередной ссоры. Они оба устали от этого. – И что это значит?

Мэтт отводит взгляд, пытаясь подобрать слова.

Он знает, как она реагирует на любые слова, связанные с оборотнями. Она пугается, дрожит и кричит. Иногда она игнорирует, а иногда, наоборот, слишком бурно воспринимает.

– Моего волка тянет к тебе. Ты нравишься ему, а он нравится тебе, даже если сейчас ты этого не осознаешь.

Он слышит, как Ребекка задерживает дыхание. Ее запах меняется. Злость все еще витает вокруг нее аурой с ароматом дыма, но примешивается еще кое-что. Мэтту приходится на секунду отключиться, выпустив зверя, принюхаться, позволить ему поводить носом и впитать запах.

Любопытство. Яркое, с ноткой сирени и густого хмеля…

Мэтт охает, сталкиваясь взглядом с темнеющей радужкой любимых глаз. Ребекка отлипает от двери и говорит:

– Стой на месте.

– Что?

– Не двигайся.

Мэтт застывает, как вкопанный. Ребекка ведет себя странно и смотрит тоже странно, но в ее действиях, словах и даже интонации волк не чувствует никакой угрозы. Как будто он готов подставиться под желание Ребекки поэкспериментировать.

Она делает один шаг и, удостоверившись, что Мэтт продолжает неподвижно стоять, подходит  вплотную.

– Я хочу кое-что проверить, – говорит тихо и кладет одну ладонь Мэтту на плечо. Мэтт пытается сглотнуть, но у него в горле так невыносимо сухо. – Но ты будешь стоять неподвижно.

От этого мягкого, но, без сомнений, приказного тона волк внутри Мэтт облизывается, а сам он чувствует, как в груди обида смешивается с желанием, создавая какое-то буйство эмоциональных красок.

– Хорошо.

– Хорошо.

Ребекка подается вперёд. Между ними несколько сантиметров, и с каждым мгновением, пока ее лицо приближается, сердце в груди Мэтту ускоряется, набирая темп. На секунду ему кажется, что оно разорвется от напряжения.

Ближе. И ближе. Неуверенный взмах ресниц. Прямо в глаза.

А потом ад – едва уловимо, плавно. Губы к губам. Сначала тыкается неловко, пьяно – застывает. Мэтт не двигается, все его тело – камень. Камень, находящийся в шоке. Ноль осознания, только остановившееся на три секунды сердце. И смерть. Прямая, безапелляционная смерть. Даже почти не метафорически, на секунду по-настоящему. Смерть.

Потому что вторая рука ложится на плечо, и больше не робко, теперь смело. Ребекка давит на его губы своими, чуть отстраняется, решаясь, снова вперёд, к нему, прихватывает нижнюю губу, слегка засасывая к себе в рот.

Мэтт закрывает глаза и разжимает губы.

Все. Сдается. Окончательно сдается и от боли, кажется, всхлипывает, когда язык Ребекки неуверенно, нелепо и совершенно неопытно скользит в его рот.

И поцелуй. Сначала на пробу – нежный и осторожный, а потом, когда Мэтт оживает и начинает отвечать (хотя ему и сказали не шевелиться) он становится глубоким. Он становится единственным поцелуем в жизни Мэтта – единственным, который он будет помнить после этого. Потому что губы Ребекки шершавые, но лишь до тех пор, пока не смачиваются слюной. Потому что она входит во вкус, горячеет и отдается этому поцелую вся, сжимая плечи Мэтта так крепко, словно боясь упасть или прижаться теснее. Она отвечает голодно, вкусно, страстно. Ее рот хрипло хватает воздух и снова прижимается к губам Мэтта, снова раскрывается для него, и он тихо стонет, когда их языки сталкиваются, создавая какой-то внутричерепной взрыв.

Мэтт целует Ребекку.

Ребекка целует Мэтта.

Ребекка не обнимает Мэтта, она просто держится за его плечи, но так правильно и для него…

Создана для того, чтобы держать его плечи, целовать его губы, сладко облизывать язык языком.

Соз-да-на.

Волк в истерике, он в восторге, он пробивает Мэтту грудь, тыкаясь лбом, он проникает в сознание и тоже становится частью этого поцелуя, становится почти Мэттом, полноценной его половиной.

Мэтт умирает под напором этих губ. Он ощущает собственную дрожь и дрожь Ребекки так сильно, что боится упасть, и спасибо, что она запретила ему шевелиться, иначе он не сдержался бы – схватил ее так, чтобы она подавилась воздухом и растеклась, как желе в его объятиях.

Когда она отрывается, убирает руки и стоит, глядя на него мутным взором, Мэтт почти уверен, что он не был пьянее ни разу в жизни. Просто в щепки. Разнесен, погребен, прожжен дотла, и кровь, зараженная в момент их первой встречи, становится почти полностью черной.

– Ребекка…

Шепчет, тянет руку, почти касается крошечной родинки на щеке. Почти улавливает тепло тела подушечками пальцев, и это так волнительно, Господи…

Она приподнимается на носочки, снова приближает лицо, только в этот раз не к губам, а к уху.

– Ты прав, Мэтт, – говорит она, и хрипотца в ее голосе парализует. – Мы с ним нравимся друг другу. Я чувствую это.

У Мэтта сердце падает вниз с таким оглушительным грохотом, что кроме него в голове больше ничего нет. Только грохот и звон разбитого стекла, оно тоненькое и хрустит под ногами, как корочка льда на луже в морозное декабрьское утро.

Он даже не понимает, когда Ребекка уходит.

Он ничего не понимает, мир просто плывет перед глазами, несмотря на то, что губы все еще пульсируют, а чужой вкус пропитал организм. Мэтт не жив, потому что…

«Мы с ним» – это Ребекка и волк.

Без Мэтта.

* * *

Что ты сделала?

Что ты сделала?!

Едва закрывает дверь в свою комнату, оставляя Мэтта стоять в коридоре, как ноги подкашиваются.

Бьет себя по лицу. Пощечины хлесткие и размашистые – одна, вторая, третья даже не по щеке, а по губам, до крови. Вот так! Сильнее! Губа разбита. Трет ее рукавом с такой силой, что кожа пылает. Сдирает корочку, чувствуя что-то близкое к облегчению, когда солоноватая жидкость попадает на язык, а в уголках рта щиплет.

Больно.

Боль – это хорошо. Когда больно, можно не думать и не анализировать, можно не обращать внимание на сердце, которое будто в край сошло с ума – оно словно не удары отстукивает, а слова. Что. Ты. Сделала. Ребекка.

Вцепиться в волосы, дернуть на себя, завалиться на бок, прямо так, на полу, удариться макушкой о ножку стола, заскрести ногтями по полу, сдирая до мяса.

Боль.

Да, боль. Она вылечит. Она поможет, она всегда помогала.

Это пройдет, это просто тяжелый день, усталость и проклятое солнце до слез в глазах.

Это пройдет через неделю или даже завтра.

Пожалуйста, пусть это пройдет.

Глава 19

8 лет назад

Луна освещает поляну, когда они, наконец, останавливаются, завершая пробежку. Мэтт возвращает себе человеческий облик и смотрит по сторонам. Оливер стоит, подпирая ботинком дерево.

– Полегчало?

Он вспоминает о Рози, о ее осуждающем взгляде и тупом хихиканье ее дружков. Когти снова прорывают подушечки пальцев.

– Нет.

– Да ладно, Мэтт, всего лишь девчонка, не из-за чего волноваться.

Он даже не спрашивает, откуда Оливер знает о Рози. Кажется, Оливер все на свете знает, особенно, если это касается жизни Мэтта. Он бы счел такую заботу довольно трогательной, если бы не знал своего дядю так хорошо.

– Рози – не просто какая-то там девчонка.

– Через пять лет ты и имени ее не вспомнишь.

– ЭТО НЕ ТАК!

Громкий рык сотрясает землю вокруг. Птицы взлетают с деревьев, создавая шум. Мэтт тяжело дышит, чувствуя, как слюна стекает с его клыков. Все, чего он хочет сейчас – найти оленя и разорвать его на куски. Он хочет крови. Хочет плоти, мяса, хочет рвать зубами, рычать и грызть, пока не насытится. Он хочет чьей-то смерти.

– Ну, полно тебе, племянник.

Голос дяди раздражает, лунный свет остро царапает кожу, делая Мэтта дерганым, нервным. Он чувствует, как подкатывает к горлу злость. И ее некуда деть, некуда выплеснуть. В голове крутятся мысли о самом худшем.

Он старается дышать, но перед глазами картинки одна другой краше. Он видит Рози отдельно от себя с другими парнями – лузерами вроде этого ее Эрика. Как она улыбается ему счастливо, целует его, обнимая тоненькими руками за мерзкую толстую шею, ласково шепчет что-то, краснея щеками.

Коленки подкашиваются, и Мэтт падает на землю, изгибаясь всем телом.

Обратиться обратно в человека не получается. Его сковывает панический ужас.

– Оливер.

– Эй, спокойно. Спокойно, Мэтт. Дыши.

Голос дяди тоже обеспокоенный, уже нет издевки и вульгарной небрежности в интонации.

Мэтт закрывает глаза.

Дышит.

Проходит десять, пятнадцать секунд – не помогает.

Злость накрывает сильнее, луна будто уже не царапает, а бьет по макушке изо всех сил.

– Мэтт.

– Я не…

– Мэтт, кто-то приближается, уходим, вставай, вставай!

– Я же сказал, что я. Не. Могу! – последнее слово выкрикивает, смешивая с утробным рыком. Зверь – еще юный, но уже чертовски яростный – словно выпрыгивает из него и встает в полный рост, распрямляя конечности.

Мэтт чувствует его д у ш у. Она наполняет его тело, и это настолько приятное чувство – наконец, полностью себя отпустить, что он больше не слышит дядиных слов. И чьих-то еще.

Все голоса сплетаются воедино.

Сейчас

Пепел падает на мокрую после дождя траву, и маленький уголек срывается с кончика тлеющей сигареты. Ребекка медленно затягивается. Опускает ресницы, считая до десяти. Потом снова устремляет взор перед собой.

Небо тяжелое и темное. Густые, как прокисшее молоко, тучи висят низко и давят на плечи, выматывая.

– Ты смотришь на Мэтта.

Она не понимает, как могла пропустить появление Филипа на террасе. Он отхлебывает кофе из кружки, крепко обняв ее пальцами, и сбрасывает влажные пряди волос со лба.

Ребекка встряхивает головой и подносит сигарету к губам. Филип ничего не говорит на это – родителей нет, а спорить с ней в их отсутствие бесперспективно.

– Он стоит рядом с моей машиной. Я смотрю на нее.

– О, правда?

Он исчезает так же бесшумно, как появился.

Ребекка дышит чаще обычного и старается игнорировать ноющую боль внутри и ядовитую, пропитанную никотином тоску. Она могла бы обманывать Филипа хоть до скончания века, но себя обмануть не пытается. Уже нет.

Она смотрит на Мэтта. На их перепалку с Эстер – у нее снова сломалась машина, и она психует, опаздывая в школу, а Мэтт ворчит, напоминая о том, как важны техосмотры. Ничего особенного. Простое утро, никаких катаклизмов.

Но Ребекка смотрит на Мэтта. В его волосах блестят капли дождя, да и куртка немного мокрая. Некстати приходят воспоминания о том, как Мэтт прижимал ее в этой куртке к себе на парковке у боулинг-клуба. Прижимал несмело и осторожно, стискивая дрожащими пальцами, боясь спугнуть.

Она тяжело сглатывает, опуская ресницы. Ей кажется, что земля у нее под ногами плывет, жар затопил все ее тело изнутри, пробравшись под кожу.

* * *

Это немыслимо.

Тело не слушается ее, трясется и тянется к волку. Ребекка не хочет верить в это. Внутренности печет от желания вытравить это из себя ядом, огнем, хоть чем-то. Потому что желание приносит боль. Желать Мэтта, и, что хуже – вспоминать поцелуй в красках, словно он выцарапан на внутренней стороне век – мучительно до ломоты в суставах.

Впивается пальцами в кожу руля намертво. Перед ее машиной проходят люди, Дилан коротко стучит в окошко и машет ей, напоминая о том, что скоро начнется занятие. Ребекка смаргивает влажную пленку с глаз.

Ей мало воздуха. Нужно в лес, побросать клинки, пострелять из лука, побегать с Мартином наперегонки, чтобы ветер попал глубоко в легкие и прочистил там все до блеска.

Или к черту оружие, лучше приставка и пиво. Или… Хоть что-то. Ей нужно хоть что-то, за что она зацепится и сможет сделать шаг вперед, оставив это тупое желание позади.

– Эй, Гейл! – Она выпрыгивает из машины, едва не теряя равновесие. В ответ на вопросительно вскинутые светлые брови хмурится и спрашивает достаточно громко, чтобы ее услышала вся парковка. – Потрахаться хочешь?

Гейл округляет глаза и подходит ближе. Его сестра Вайлет, что следует за ним по пятам, смотрит удивленно с легкой улыбкой на лице. Мейсон и Лео, стоящие в стороне, непонимающе хмурятся.

– Ты серьезно?

– Хочешь или нет? Второй раз предлагать не буду.

Пожимает плечами, будто дело – фигня, хотя сам светится самодовольством:

– Ладно, давай. Где и когда?

– У меня, после занятий.

– А родители?

– Никого нет.

Она говорит правду. Филип – на дежурстве, Эстер в школе, а после – на тренировке команды поддержки, а у родителей дела в соседнем городке. Есть еще Мэтт, но, кажется, он должен ехать на собеседование сегодня после обеда.

– Идет! – радуется Гейл, а Ребекка чувствует, что ее вот-вот стошнит.

Тим, изрядно проматерившись, плюхается на скамейку и промокает вспотевший лоб футболкой.

Ребекка пьет воду большими глотками и радуется, что сегодня и он, и тренер орут не на нее. Достается Кори – новенькому, который невероятно лажает.

– Какого хрена вы играете, как куски дерьма?!

Тренер не смотрит на Ребекку, и Ребекка рада. Наверное, тренировки с охотниками дают о себе знать, и ее тело лучше реагирует на разного рода нагрузки.

Пока младшие игроки оправдываются перед тренером, Тим подзывает Ребекку, Эмму, Дэна и Лео к себе.

– Я зафрэндился с Синтией – девчонкой из команды соперников, – говорит он с такой самодовольной миной, что хочется ему треснуть.

– Надеюсь, что слово «зафрендился» в данном контексте имеет не то значение, о котором я подумала, – Ребекка разминает шею.

– Лучше зафрэндиться с чуваком из команды соперников, чем с Гейлом, – бубнит Лео себе под нос, но его все прекрасно слышат, конечно же.

– Что?! – Эмма смотрит на Ребекку. Тим тоже смотрит на Ребекку, а Дэн открывает рот и возмущенно дышит, словно его оскорбили.

– О’кей, спасибо, сплетник чертов.

Ребекка пихает Лео в бок. Тот в ответ легонько ударяет ее кулаком в плечо.

– Не за что.

– Пошел отсюда.

Лео послушно сваливает.

Ребекка чувствует себя маньяком-рецидивистом на открытом заседании суда. Три пары глаз смотрят на нее с брезгливым непониманием, и она хочет провалиться сквозь землю.

Она оборачивается в сторону поля, где Гейл, поймав ее взгляд, начинает выделываться, играя со своей палкой.

– Итак, во-первых, это не ваше гребаное дело, – сообщает она своим друзьям, и у нее нет никакого «во-вторых».

Она сама не знает, почему Гейл. Ей хочется, чтобы было мерзко и гадко, чтобы как минимум год она вообще не могла думать о чем-то, что относится к сексу хотя бы процентов на пять. Она не видит другого выхода, ей нужно вытравить из себя это тупое желание к Сэлмону, из-за которого у нее нестерпимо чешется в штанах.

Тим мотает головой.

– Я тебя знать не желаю, – говорит он и уходит, надевая шлем.

Дэн, фыркнув презрительно, следует за ним.

Эмма ждет, когда они отойдут достаточно далеко, и лишь потом осторожно спрашивает:

– Это из-за Мэтта? Ну, знаешь… Есть и другие парни в школе, пара свиданий, и все было бы на мази.

Ребекка срывается:

– Эмма, мне не нужна пара свиданий, мне это нужно сегодня, прямо сейчас, понятно тебе?!

Ее тут же начинает мучить совесть, но она не просит прощения, потому что Эмма понимающе кивает ей.

* * *

Гейл не церемонится с ней.

Бросает смазку на кровать, распечатывает презерватив и, ухмыльнувшись, мотает головой.

– Не думал, что ты дашь мне когда-нибудь.

– Будешь болтать или начнем уже?

Ребекка не раздевается – она не хочет быть голой перед ним. Это блок, и серьезный блок. Будто остатки человека внутри нее не хотят до конца предавать волка.

Смешно, ведь это то, что Ребекка собирается сделать. Предать, чтобы выжечь его из себя и себя из него, поджечь эту нитку связи, надеясь, что, обуглившись дотла, она рассыплется пеплом.

Гейл не церемонится, потому что видит, что Ребекке это не нужно. Ребекка уворачивается от поцелуев, стягивает с себя джинсы и ложится на кровать, раздвинув ноги.

Он словно немеет, глядя на нее, потом облизывается и наваливается сверху. Какое-то время уходит на его борьбу с презервативом. Он натягивает его с третьей попытки, когда уже весь красный и потный от напряжения.

Приставляет член.

Ребекка пытается расслабиться, правда, пытается. Но ее всю трясет от отвращения, грудь вот-вот лопнет – так сильно колотится сердце

Ей кажется, что она слышит слепой скулеж за закрытой дверью.

– Может, ты все-таки немного расслабишься? – шепчет Гейл.

Ребекка сухая, и он это чувствует, когда пытается вставить член. А еще она вся сжимается, и это ни фига не смешно.

Она просто. Хочет. Расправиться с этим поскорее.

Мерзкие губы на шее, руки, железно вцепившиеся в бедра, кажется, даже слюна.

Она ждет, когда он толкнется. Когда сделает это.

– У тебя же были парни до меня, верно? – спрашивает он.

Ребекка рычит ему в лицо.

– Какое тебе дело? Просто делай, что нужно, долго ты будешь еще там пыхтеть?!

Запихивает угол одеяла в рот, сжимает на нем зубы до скрипа, ждет…

Сейчас.

Вот сейчас.

Гейл толкнется в нее, будет больно, просто адски больно, и она перестанет хотеть Мэтта Сэлмона, она вообще перестанет кого-либо хотеть.

Никакой влаги между бедер. Никакого желания. Только насыщенная боль, чернотой затягивающая все тело. Вот, чего она хочет. Пусть будет мерзко, пусть от отвращения сворачивается кровь. Она хочет этого.

– Что это?

Чертов Гейл привстает на локтях, его член так и не входит в нее, и Ребекка хрипит, поворачивая голову на звук.

– Что опять?

– Там, за дверью. Как будто кто-то… рычит?

– Продолжай.

– А теперь грохот. Дома кто-то есть?

– Гейл, заткнись! И делай, что сказано.

Кажется, это больше не приносит удовольствия ни одному из них. Гейл растерян и смущен, он встает, натягивая штаны.

И впервые за все это время ей становится так невероятно стыдно перед ним, что она едва не плачет.

От стыда.

От жалости к себе.

От своего внутреннего уродства, которое сидит в ней с полнолуния, рвет на куски, делает так ужасно больно.

Наверное, она лежит так очень долго. Ей кажется, что Гейл ушел, но он еще здесь. Осторожно садится рядом на край кровати. Ребекка краем глаза видит, как он поднимает руку, собираясь коснуться ее.

– Прости, – шепчет она, крепко зажмуриваясь.

– Ребекка, если ты не хотела, зачем же ты позвала меня?

Она встает и тут же едва не падает. Равновесия никакого, в голове шумит. Впивается пальцами в шкаф, уже не сопротивляется, когда Гейл, метнувшись к ней, помогает надеть штаны.

Так странно за ним наблюдать. Он шел сюда с триумфом на лице, а теперь, когда все случилось, смотрит испуганно, даже нежно.

Неужели, правда запал на Ребекку?

Ей становится стремно, погано. Хочется выкурить пачку сигарет за раз, пока лицо не позеленеет, а от тошноты не станет плевать на боль.

– Я тебя провожу, – наклоняется кое-как, ноги едва держат. Попытка провалилась, а ее трясет так, словно она и правда сделала это.

Подает Гейлу его толстовку и, уже подойдя к двери, понимает, что она приоткрыта.

Она могла бы сделать это специально, сделать так, чтобы Мэтт слушал, но она не сделала этого.

Потому что последним в комнату входил Гейл.

И вот, дверь приоткрыта, и хочется сорвать горло от смеха, потому что Ребекка не планировала этого, но так получилось.

Наверное, судьба.

Глава 20

Когда они спускаются на первый этаж, гостиная разнесена в щепки. Гейл застывает в дверях, широко открыв рот.

– Нифига себе.

Разнесено все. Мэтт стоит, опираясь о стену ногой, и взгляд у него пустой и серый, как небо перед дождем. Будто выкачали. Диван в щепки и лоскуты, стол по частям валяется в разных углах, книги разодраны (явно когтями), шкаф опрокинут, повсюду грязь от земли из цветочных горшков, куски поролона, шнуры и тряпки. Разбитый телевизор лежит в центре комнаты и странно дымится. Розетка искрит.

– Окей, я просто пойду, – Гейл поднимает руки вверх и шагает на выход.

– У тебя пять секунд, – говорит ему Мэтт. И всем в этой комнате ясно, что он не шутит. – Четыре.

Гейл вскрикивает, выбегая. Ребекка быстро закрывает за ним дверь и бросается к Мэтту, но того сейчас остановит разве что танк, да и то вряд ли.

Ребекка бросается на него, хватает за шею, но тут же оказывается у стены, откинутая одним легким броском, как пушинка.

– Мэтт, нет!

В голове туман и настойчивая мысль: «Чем ты думала, тупица?».

– Отойди.

– Постой! Не смей его трогать, слышишь?!

Она мечтает, чтобы пришел Филип, Натали, Джозеф, хотя бы Эстер – кто угодно, чтобы остановили его.

Вскакивает, запрыгивает Мэтту на спину и впивается зубами в его шею до хруста – скорее всего, зубов.

Кажется, это срабатывает, потому что Мэтт оседает на пол. Они оба.

Ребекка смотрит в его лицо, и ей становится плохо.

Щеки Мэтта мокрые. Волосы прилипли ко лбу. Губы в крови и мелких ранках, которые, кажется, не собираются заживать. А взгляд… Взгляд такой, будто Мэтта нет внутри, только волк, только дикий зверь, который желает крови. Ребекка видела разного Мэтта, но такого видит впервые. Ей не по себе.

– Мэтт, – нет сил огрызаться с ним, хочется просто достучаться сейчас и дать понять, что это не было демонстрацией, это было попыткой дать им обоим нормальную жизнь. Это не было назло, это не было детским капризом, черт побери, это было просто необходимостью.

Когда их взгляды сталкиваются, Ребекка уверена, что ее сейчас убьют. Обхватят шею пальцами, сдавят до хруста и переломают, ни разу не моргнув.

Но Мэтт удивляет ее. Он пристально смотрит, потом тянется и мягко трогает окровавленной рукой его живот. Ребекка могла бы оттолкнуть его, если бы не была в ступоре, так что сейчас она просто сидит и наблюдает, как Мэтт прислушивается к ее ощущениям.

Он ищет ее.

Боль.

Прислушивается к ее ощущениям.

И, не найдя никаких перемен, с облегчением выдыхает.

– Если тебе так плевать с кем, – сухим голосом шепчет Мэтт, опуская руку. – Могла бы попросить меня. По крайней мере, мы связаны…

Ребекка чувствует себя слабой. Ее убивает подкожное, животное желание вцепиться Мэтту в футболку, вжаться в его тело своим и разрыдаться от страха и ужаса.

Поэтому она делает то, что привыкла делать.

Улыбается.

– Вот именно, Мэтт, – шепчет она, мечтая, чтобы сердце остановилось. Она так устала причинять ему боль. Она так устала. – Мне еще не настолько плевать с кем.

Ребекка поднимается на ноги и идет в гостиную, делая единственное, что сейчас имеет смысл: берет мешки для мусора и начинает уборку. Сначала куски дерева – все, что осталось от стола и полок, потом обрывки книг и разодранные подушки.

Она так увлекается, что не слышит шагов. Вскрикивает, когда ее ловят за руку и рывком разворачивают, крепко сжимая за плечи.

– Что ты помнишь с той ночи?

До Ребекки не сразу доходит, а когда она, наконец, понимает, о чем идет речь, ужас собирается комом в горле.

– Ты шутишь, – шепчет она, вырываясь.

Мэтт идет за ней по пятам.

– Не шучу. Что ты помнишь? Как ты оказалась в лесу? Почему твои родители там оказались, почему тебя искала полиция и добровольцы? Почему, Ребекка?

Она разворачивается и пытается ударить Мэтта по лицу, но лишь мажет костяшками по краю скулы – не попадает.

– Пошел ты нахрен!

– Ты всю жизнь ненавидела мою семью! Играла с нашими чувствами, делала вид, что тебе плевать!

– Остановись!

Вторая попытка ударить тоже с треском проваливается.

– Нет! Ты винишь мою семью, причиняешь им боль, но единственный, кто виноват в смерти твоих родителей – это ты сама!

Третий удар приходится прямо на бровь и правый глаз. Мэтт отшатывается, хватаясь за лицо, но Ребекка не может остановиться, она чувствует себя одичавшим котом: бросается на него и бьет, бьет, бьет, пока рука не начинает гореть. И даже потом она чувствует, как все тело выламывает от желания причинить еще больше боли, почувствовать запах крови. Она желает Мэтту умереть.

А Мэтт не сопротивляется больше.

Но силы не бесконечны, и в какой-то момент они заканчиваются. Ребекка плюхается на покрытый грязью пол с исцарапанным паркетом. Ее трясет так, что зуб на зуб не попадает. Мэтт весь в крови, грязи и, кажется, слезах, подползает к ней и добивает словами, выплевывая их в лицо.

– Почему ты выпрыгнула из той машины? Что случилось, Ребекка, почему твой отец и твоя мама покинули машину ночью в полнолуние и побежали за тобой в лес? Что случилось, Ребекка?

Телефон в заднем кармане чудом цел. Ребекка дважды его роняет, пачкает сенсор кровью – кровью Мэтта, разумеется, – пока, наконец, не набирает номер, глотая воздух горящим горлом. Она словно жевала стекло.

Трубку берут после третьего гудка.

– Что случилось той ночью? – всхлипывая, спрашивает она.

– Ребекка? Ты в порядке, милая?

– Тара, ты говорила, отец позвонил тебе и попросил поисковую группу. Что случилось? Почему я выбежала… из… машины?

Странно, что она не вырубается, потому что это определенно самая сильная паническая атака в ее жизни.

– Ребекка…

– ГОВОРИ!

– Я не знаю, что случилось, дорогая, клянусь! Все, что он сказал мне – что ты резко начала кричать и просила остановить машину. Ты громко кричала, у тебя пошла кровь из носа, и ты… Ты повторяла одну фразу.

Внутри словно что-то обрывается. Ребекка смотрит на Мэтта – прямо в его мутные глаза. Красивые глаза. Наверное, самые прекрасные на свете глаза, которые она так ненавидит.

– Что за фраза, Тара? – шепчет из последних сил.

– Ты повторяла: «Я нужна ему». Много раз, будто обезумев.

Телефон выскальзывает из пальцев.

* * *

Солнечный свет царапает прикрытые веки подобно стеклу. Мэтт крепче закрывает глаза, не желая возвращаться из сна в пропитанную болью реальность. Ему ничего не снилось, он просто спал – спокойно и бесстрашно, наверное, впервые за это время. И пусть это была пустая ночь, не наполненная ничем, она была одной из лучших.

– Мэтт, – кровать прогибается под чужим весом. Он мог бы прикинуться спящим, но у отца прекрасно развита интуиция, он может чувствовать ложь, пожалуй, лучше, чем кто-либо из них. К тому же, он оборотень, хоть и с частично спящими способностями. – Сынок, скажи мне, где она?

Мэтт прикрывает глаза ладонью, надеясь еще хоть на секунду продлить это чувство спокойствия.

– Откуда мне знать?

– Почувствуй.

Легко сказать.

Чувствовать Ребекку после того, что случилось – адски больно. Каждый раз, когда Мэтт делал вдох и хватался за ниточку, ловя с ней связь, острая боль простреливала все его тело, и Мэтт падал. Не физически, а морально. Падал глубоко, в жерло вулкана с кипящей лавой. Падал, теряя воздух, теряя себя.

– Я не знаю, пап.

– У Эммы ее нет, у Тары тоже. И в полицейском участке. Филип даже позвонил Кэмпбелам.

Мэтт открывает глаза и пытается понять, почему его до сих пор не скрутило беспокойством.

– Подожди меня внизу, – тихо просит он.

Отец с благодарностью проводит ладонью по его плечу.

* * *

На кухне мама впервые за долгое время готовит. Она делает пирог с орехами и морковью – любимый пирог Ребекки. Эстер сидит на подоконнике и болтает ногами, вычерпывая остатки йогурта из баночки. Филип нарезает хлеб для тостов. Отец сервирует стол.

Выглядит так, словно все готовятся к завтраку и не о чем переживать. Мэтт даже в какой-то момент смотрит в сторону лестницы, ожидая, что Ребекка, громко шаркая ногами по полу, спустится, подтягивая на ходу штаны.

Но Ребекки нет, и все это спокойствие на кухне – фальшивое. Мэтт понимает это, когда видит чересчур крупные кусочки моркови для пирога – мама не делает такие крупные кусочки, потому что это противоречит рецептуре. Он видит, что у Филипа грязные волосы, а это значит, что он еще не ходил в душ и, по-видимому, спать он не ложился тоже. Пальцы Эстер дрожат. От отца пахнет сигаретами.

– Она на кладбище, – произносит Мэтт, просто поняв это. В секунду. Он посылает импульс, ниточка связи натягивается до скрипа, и он чувствует Ребекку.

Отец застывает, поставив последнюю тарелку на стол.

Мама засыпает слишком много муки в тесто. Эстер сжимает упаковку от йогурта, а Филип закрывает ладонью глаза.

– Съездишь со мной? – просит отец. Мэтт не хочет видеть Ребекку, ему противно, этой ночью он запинал своего волка до такой степени, что тот даже не пытается теперь заскулить или подать какой-то знак.

– Отвезу тебя, но посижу в машине, – Мэтт берет ключи.

Он слышит, как Филип рычит, когда они выходят из дома.

* * *

Пальцы немеют от холода.

Мэтт сжимает рулевое колесо и старается смотреть перед собой, но взгляд сам падает в зеркало заднего вида, на тропинку, где недавно скрылся отец.

Он делает вдохи ртом, а выдыхает носом, пытаясь успокоиться. Зубы сводит от сдерживаемых желаний. Побежать туда, к ней, увидеть, убедиться, что все в порядке, обнюхать, вытянуть боль, если она есть. Окутать собой, забрать всю горечь, доказать, что она не одна, никогда не будет одна.

Как бы Мэтт не гнал чувства от себя подальше, как бы не пытался найти выход – это происходило. Ребекка смешивала его с грязью, делала все, чтобы Мэтт возненавидел ее, но вместо этого Мэтт погружался в нее все сильнее и сильнее, глубже и глубже. Ему казалось, что Ребекка полностью проглотила его, привязала к себе до такой степени, что ничто на свете не разрушит эту связь. И Мэтт не представлял, что с этим делать. Он не видел выхода. Его будущее – чернота. Без единого просвета.

Он улавливает движение в зеркале заднего вида.

Теряя себя, выскакивает из машины, бросаясь навстречу.

Отец несет Ребекку на руках. Мэтт чувствует ком, подступивший к горлу. Ребекка выглядит  полностью опустошенной, без сил и чувств. Ее глаза закрыты, волосы прилипли к побледневшей коже лица. Красная клетчатая рубашка запачкана кровью и грязью. На ней всего один кроссовок, на джинсах красуется огромная дыра.

– Открой дверь, – просит отец, и Мэтт послушно распахивает заднюю дверцу.

– Что с ней? – Мэтт старается не смотреть на лицо Ребекки, но взгляд сам цепляется за длинные пушистые ресницы, что подрагивают и отбрасывают на щеки густые тени.

– Она спит.

Мэтт задерживает дыхание. Отец укладывает Ребекку на заднее сидение, подложив куртку ей под голову. Мэтт склоняется над ней и прислушивается к ощущениям, к запахам, к чувствам.

От Ребекки нестерпимо несет горем. Как от бездомных несет мочой и перегаром – так же остро Ребекка пахнет болью, своей личной трагедией и отрешением. Она пахнет так, словно из нее выкачали все тепло и свет, словно ничего кроме боли, страха и плохих воспоминаний не осталось. Она пахнет отчаянием и потерей.

Мэтта шатает от смеси этих запахов, а когда горький аромат слез с силой бьет в лицо, он спешит закрыть дверцу и сесть за руль рядом с отцом.

Они едут молча – не о чем говорить.

Все, что касается вчерашнего вечера и той ночи, они обсудили дома. Мэтт рассказал все, что знал, рассказал о догадках относительно Ребекки. Рассказал, что это именно она была причиной, по которой ее родители оказались в лесу той ночью. Они оба были причиной, их связь сотворила все это, и Мэтт впервые не хочет чувствовать эту связь.

* * *

Ребекка просыпается в своей комнате.

Ее голова раскалывается от боли, она чувствует себя просто ужасно. Она не ощущает своих ног, горло горит после часов бесконечного крика, лицо разъело от слез.

Не хочется даже шевелиться, хочется лежать, рассматривая потолок. Кажется, что лишнее движение причинит боль, будто в ее кожу воткнуты крошечные иглы.

Но встать пришлось бы рано или поздно. Нестерпимо хочется в туалет, помыться и надеть что-то, не испачканное кровью.

На подгибающихся ногах Ребекка идет до туалета, справляет нужду и там же скидывает всю одежду, оставшись полностью голой. На ощупь в ванную, фокусируясь на звуке своих шагов, чтобы мысли не перебили их, воспоминания не возникли в голове. Ей нужна передышка хотя бы в несколько секунд.

Вода слишком горячая, и, регулируя ее, Ребекка внезапно понимает, что костяшки ее рук полностью сбиты, даже не до ссадин, а до мяса. Кожи нет. Она долго смотрит на них, а потом, поддавшись порыву, подставляет царапины под струи воды, наслаждаясь тем, как боль с шипением впивается в ее руки.

Иногда боль кажется Ребекке живой. Она думает о ней, представляет ее, и она всегда предстает перед ней в разных образах. Красивая девушка с длинными, ниже талии, светлыми волосами или же старуха, у которой нет зубов, щеки впали, а в пустых глазницах медленно умирает жизнь. И она не знает, который из образов пугает ее больше.

Вернувшись в спальню, Ребекка пытается вспомнить, как она вернулась домой с кладбища, но воспоминания не приходят.

На тумбочке лежат чистые бинты, средства для обработки ран, пара таблеток и стакан воды. Ребекка выпивает таблетки, криво перевязывает руки, обильно смазав их оставленной мазью, и вздыхает. Есть соблазн снова лечь спать, но желудок немилосердно урчит. Ребекка шмыгает носом и закрывает глаза.

Все, что крутится в голове: «Что же я наделала». И эта фраза относится ко всему сразу. К прошлому. К настоящему. К будущему, потому что она не представляет, сможет ли жить дальше после всего, что произошло.

На глаза наворачиваются слезы. Ребекка позволяет им солеными дорожками спуститься к подбородку, и лишь потом смахивает, удивляясь, как вообще в ее организме до сих пор есть жидкость после того, сколько она плакала вчера.

Глава 21

Ребекка спускается вниз, и ей кажется, что все ее тело покрыто шрамами. Она практически чувствует засохшие корки по всему своему лицу и телу, ведь на нее никогда прежде не смотрели с такой жалостью. Ладно, возможно смотрели той ночью, восемь лет назад, но тогда она вообще не соображала и не видела, какими были эти взгляды.

– Простите, я опоздала к ужину, – тихо говорит она. Сэлмоны уже приступили к десерту, поэтому ей немного неловко.

– Ничего страшного, дорогая, – Натали встает, чтобы принести приборы для нее и еду.

Филип кивает на стоящий рядом с ним стул, и Ребекка опускается на него, натягивая рукава футболки так, чтобы часть бинтов оказалась спрятана. Эстер таращится на ее руки, явно чувствуя яркий запах крови.

В полной тишине Ребекка начинает есть. Сэлмоны молча переглядываются, пока отец не заводит какой-то бессмысленный разговор о резко испортившейся погоде, и остальные не подхватывают его.

– А где Мэтт? – осторожно интересуется Ребекка, накалывая кусочек рыбы на вилку.

Она впервые спрашивает о Мэтте, так что за этим следует еще несколько секунд тишины, вполне предсказуемо, надо признать.

– Он ушел по делам, скоро будет, – улыбается Филип.

– Он пропустил ужин?

– Поверь, мама уже сказала ему все, что думает по этому поводу.

Нелепая несмешная шутка Филипа вызывает у Ребекки намек на улыбку. Вернее, она пытается улыбнуться, но сухие губы трескаются, и она чувствует привкус крови, смачивая рот слюной.

– Я дам тебе обезвреживающую мазь, – продолжает Филип, а Натали бросает на него гневный взгляд, словно он сказал что-то ужасное.

– Спасибо.

Все это напоминает какой-то спектакль. Натянутые улыбки, но в глазах застывшие слезы. Вежливая беседа, от которой кусочки еды просятся обратно.

Ребекка хочет поговорить с ними – да боже, впервые в жизни просто поговорить, – у нее куча вопросов, ни одного ответа, ей нужно, чтобы кто-то ответил, успокоил, помог разобраться.

Но она не знает, как начать.

– Поговорим, когда ты будешь готова? – спрашивает Натали так тихо, будто никого кроме них двоих за этим столом нет.

Ребекка смотрит в ее глаза и благодарно кивает.

– Конечно.

* * *

Темнота за окном густеет, как растопленный шоколад на холоде. Сначала становится плотной, тягучей, а потом целиком обволакивает, не пропуская свет.

Ребекка не включает ночник. Она подбрасывает в воздух мяч для лакросса, ловит его и снова подбрасывает. Ее тело затекло, потому что она сидит в кресле, не меняя позы, уже несколько часов. Она напряжена и сосредоточена.

Мяч со свистом подлетает вверх и с шлепком падает обратно в ладонь. Снова вверх – в ладонь, вверх – в ладонь, и так до бесконечности.

Ребекка вымотана, она бесконечно устала, будто не спала неделю, работала и была максимально нагружена. Она без сил, все тело от слабости будто превратилось в желе. Ткни пальцем, и она начнет трястись, пружиня.

Наконец, ближе к полуночи, она слышит хлопок входной двери, звон ключей и шаги, приближающиеся  в ее сторону.

Под этими шагами лестница слегка поскрипывает, и Ребекка закрывает глаза.

Она представляет походку Мэтта, его слегка опущенные плечи и выпирающие, подобно крыльям, лопатки.

Ребекка выпрямляется, слушая, как Мэтт, чуть притормозив у ее двери, снова ускоряет шаг и уходит к себе.

К слабости прибавляется еще и сильнейший нервоз. Ей кажется, что она потеряла способность говорить. Подходит к зеркалу, смотрит в свое отражение и видит только тень от ресниц и пугающе яркие глаза, светящиеся в темноте.

Чтобы дойти до комнаты Мэтта, уходит полторы минуты и тысяча вдохов, от которых грудь снова начинает раздирать болью.

Ребекка коротко стучит и, не дождавшись ответа, входит внутрь, прикрывая за собой дверь.

Мэтт стоит у кровати, его куртка лежит на покрывале, остальную одежду он еще не снял.

Их взгляды встречаются.

Ребекка ждет презрения, отчужденности или на худой конец жалости, но этого нет. Мэтт спокоен и смотрит с нежностью, правда не улыбается, а Ребекка так хотела бы увидеть его улыбку сейчас.

– Привет, – говорит она. В горле сухо, как в пустыне, и она очень хочет глоток воды.

– Привет.

Разговор ни о чем.

Мэтт снимает с руки часы, кладет на тумбочку и снова смотрит на Ребекку.

– Проходи.

Ребекка не впервые в комнате Мэтта, но сейчас все здесь кажется совсем другим. Если тогда, в ее первый раз, ей казалось, что, проведи она здесь лишнюю минуту, ее стошнит, то теперь хочется сесть на стул, кровать, кресло, закрыть глаза и пить глотками этот густой запах Мэтта.

Она садится на край кровати. Мэтт, внимательно рассматривая ее, приземляется рядом. Между ними около полуметра, но Ребекке кажется, что их тела слепились друг с другом, что они слишком глубоко проникли друг в друга, и нет никакой силы в этом мире, способной их разделить.

Она поднимает взгляд. Смотреть в глаза Мэтта страшно, но страшнее не смотреть. Его грудь такая рельефная и гладкая под футболкой. Ребекка смотрит на его плечи, на грудь, на линию живота… Наклоняется и толкает Мэтта лбом куда-то в ключицу. Хочется бить его, драться с ним, но сил нет. Ей кажется, что она даже спичку в руках сейчас не удержит.

Она остается сидеть вот так, уткнувшись головой в грудь Мэтта, пока тот не обхватывает ее затылок ладонью и не сжимает до боли.

Ребекка вырывается, дышит с тяжестью, смотрит зло.

Мэтт хватает ее за футболку, встряхивает, опрокидывает на кровать, лицом вниз, и давит, давит на затылок, будто пытаясь задушить.

Ребекка терпит, потому что это давление – пожалуй, лучшее, что она испытывала в своей жизни.

– Как же ты меня достала, Ребекка, – шепчет, наклонившись низко к самому уху. Она всхлипывает, не шевелясь, ей нечем дышать. – Ты даже не представляешь, сколько боли ты мне причинила.

Она представляет.

Потому что каждый брошенный в Сэлмона невидимый клинок боли – это клинок и в сердце Ребекки тоже. Хэнк был прав. Они оба чувствуют это. На равных.

Мэтт переворачивает ее на спину рывком. Ребекка хватает воздух жадно, глотками. Широко открывает глаза и все, что может видеть – лицо Мэтта, нависшего над ней.

Мэтт больше не касается ее, его руки лежат на кровати по обе стороны от головы Ребекки, его колено упирается в матрас между ее ног, но он не касается Ребекки.

Кожа горит без прикосновений. В голове кашей распухают мысли. Вот-вот, и ее прорвет до очередной истерики, до очередного срыва, после которого, если она выживет – это будет чертовская, блять, удача.

– Мэтт, – имя выходит рвано, выходит всхлипом на вдохе. Глаза его темнеют, и Ребекка только сейчас замечает, какие же они у него волчьи.

И тут Мэтт говорит то, от чего плотину чувств Ребекки прорывает, и их уже не остановить. Никак. Никогда.

Он говорит:

– Я люблю тебя, Ребекка, как ты не понимаешь?

Ребекка закрывает глаза, делает маленький вдох, который, как она надеется, спасет ее, убережет, даст еще один шанс.

– Я понимаю, – шепчет одними губами. Верхняя снова лопается, капелька крови собирается на поверхности кожи, и Ребекка ощущает пальцы Мэтта на своих губах, а это самое страшное для нее наказание.

– Ты пришла ко мне. Зачем?

Приходится снова открыть глаза, потому что по интонации Мэтта совершенно непонятно, злится он, любит он, оберегает или хочет задушить собственными руками.

– Я не знаю, – шепчет в ответ, ощущая жар чужого тела так близко к своему. – Просто я чувствую.

– Чувствуешь? – грустная усмешка, и снова ровные губы, шальной взгляд. – Надо же.

– Да, Мэтт, чувствую. Я чувствую, что единственное место, где я не ощущаю себя мертвой – это рядом с тобой.

Она делает вдох, наполняя легкие его запахом.

Глава 22

8 лет назад

«… всем постам…»

«Пропал ребенок! Повторяю: пропал ребенок»

«… к югу от заповедника»

«Координаты…»

«Свяжитесь с округом Кломонд…»

Худенькая девочка в тонкой курточке с капюшоном петляла между деревьев в кромешной темноте. Свет луны, пытаясь помочь ей, изо всех сил продирался сквозь ветви деревьев, но лес был густым, деревья стояли близко друг к другу, и, возможно, за тяжелыми кронами где-то пряталась тропинка, но девочка не видела ее.

Она ничего не видела.

Она бежала, потому что ноги сами несли ее.

Бежала, потому что чувствовала, что должна. Ее вела чужая боль, ее тянуло туда, потому что не было в мире ничего важнее.

– Я нужна ему. Я нужна ему. Я нужна ему.

От земли поднимается влага. Солнце нагревает поляну, кое-где лежит снег, но его совсем мало, и внутреннее чутье намекает на то, что он лишний здесь. Будто вырезали с другой картинки и прифотошопили сюда. Мэтт ступает по траве, неспешно огибая одно дерево за другим. Он слышит топот ног позади себя. Он не оборачивается, потому что знает, что это Ребекка, и она бежит к нему.

Когда руки смыкаются на плечах, Мэтт лишь улыбается и подхватывает ее под коленками, принимая на себя ее вес. Она родная, легкая и так хорошо пахнет.

– Я просила подождать меня! – выкрикивает Ребекка ему в ухо.

Мэтт поворачивает голову, их щеки соприкасаются. Нежная кожа Ребекки контрастирует с его щетиной. Хочется снять ее с себя, прижать к дереву и поцеловать. Вылизывать ее рот нежно и нарочито медленно, чтобы Ребекка извивалась под ним, прижималась всем телом и требовала большего.

– Где мама? – спрашивает Ребекка, и Мэтт какое-то время не может понять, о ком она. Мама. Мама Ребекки мертва, а Натали она никогда так не называла.

– Мама? – переспрашивает, чувствуя подвох. Солнце становится ярче, макушку припекает.

Ребекка улыбается ему, крепче обнимая за плечи.

– Да, Мэтт, наша мама. Где ты витаешь?

Где он витает. В облаках? В мечтах?

Во сне. Осознание сваливается на голову тяжелой тучей.

Бирюзовое небо размывается, тяжесть тела Ребекки, такая ощутимая во сне, сейчас рассеивается, и Мэтт стоит на пустыре, вокруг темнота, только голубые глаза горят в двух метрах от него, как светлячки. Они горят ярко и зло. Мэтт не видит их обладателя, но может воспроизвести в голове его лицо, его голос, даже полуулыбку, которая никогда не влечет за собой ничего хорошего.

– Уходи, Оливер, – просит он. Его тело сковывает страх. Он боится, что Ребекка появится здесь, и тогда беды не избежать.

– Я всего лишь хотел повидать тебя, племянник.

Этот голос. Мэтт знает, что это сон, но голос сбивает его с толку. Он слишком реалистичный, от него холодок проходит по коже.

– Я не хочу, чтобы ты был здесь.

– Отчего же? Ты был на моей стороне.

– Все изменилось.

– Ах, да. Эта связь. Любовь делает человека слепым.

Оливер выходит из темноты. Его силуэт освещает луна, и Мэтт вдруг падает на колени, чувствуя ровно то же самое, что и в ту ночь, восемь лет назад. Он чувствует, как сознание покидает его. Как луна обхватывает его и проникает в его голову. Он перестает чувствовать себя настоящим. Он словно превращается в куклу, которой управляет падающий с неба свет. Это невыносимо, это губит его. Он не хочет переживать это снова, ему страшно. Он опять чувствует себя подростком, который не может контролировать себя.

Клыки лезут наружу. Мэтт сгибается пополам, скользит когтями по земле, соскребая слой травы. Он хочет позвать на помощь, но горло сжато, будто кто-то давит ему ладонью на шею, пережимая ее.

Он хрипит, пытаясь произвести хоть один звук. Оливер садится на корточки перед ним, его лицо выглядит обеспокоенно.

– Кто-то приближается, Мэтт! Спрячь клыки! Люди увидят. Мэтт, посмотри на меня, контролируй себя, ну же!

Он видит людей, что выходят сейчас из леса. Он видит родителей Ребекки. Они все в крови, у Джона отсутствует одна рука, а со второй кусками слезла кожа. Голова Клаудии странно повернута набок, в ее животе зияет огромная дыра.

Мэтт пытается закричать, но лишь давится словами, и его выташнивает на землю желчью.

Он крепко закрывает глаза, умоляя себя проснуться.

А потом он чувствует ладони на своих плечах.

– Я просила подождать меня! – выкрикивает Ребекка ему в ухо.

Мэтт распахивает глаза и слепнет от бирюзовой яркости неба. Вес Ребекки снова такой же уютный и правильный, а солнце вытягивает из земли морозную влагу.

Он просыпается один в пустой комнате. Он весь мокрый от пота, волосы прилипли ко лбу, а сердце заходится в бешеном ритме.

Мэтт переворачивается на спину и, лишь оглядев пространство вокруг себя, верит, что проснулся.

Шаря рукой по одеялу, пытается понять, был ли здесь Ребекка или тоже приснилась? Но ее запах повсюду. Он ударяет в нос, едва лишь Мэтт прижимается лицом к подушке.

* * *

Когда он спускается к завтраку, семья уже в сборе. Они сервируют стол на кухне, а не в столовой. Пахнет подгоревшими тостами (значит, готовила Эстер) и овощным салатом.

– Мэтт, у нас новости! – радостно заявляет младшая сестра. Он проходит внутрь и ищет глазами Ребекку. Та сидит за столом у стены и, встретившись с Мэттом взглядом, мгновенно отворачивается. По ее лицу невозможно понять, что она чувствует. Никакого румянца или улыбки нет, но также она не сжимает зубы от злости. Мэтт вдруг осознает, что они только что провели вместе ночь. В одной постели. Они почти не касались друг друга, только плечами и кончиками пальцев, но Мэтт до сих пор чувствует ее запах на себе, на своей одежде, в своих волосах… Это так правильно.

– Какие новости?

– У Филипа появился парень, – отец протягивает ему кружку с кофе. Мэтт идет к столу и садится напротив Ребекки, внимательно всматриваясь в ее лицо. Она выглядит… Лучше. Лицо уже не такое бледное. Рубашка немного мятая, а под глазами еще есть небольшие синяки, но в целом она выглядит свежее.

Мэтт переводит взгляд на Филипа. Тот закатывает глаза и тоже садится за стол.

– Да, представляешь. Это ведь такое событие, что впору праздновать.

– У тебя давно не было парня! – кажется, Эстер нравится бесить брата, обсасывая подробности его личной жизни во всеуслышание. – Или девушки.

– Эстер! – мама осуждающе мотает головой, но, если присмотреться, на ее губах можно заметить улыбку.

– С моей семейкой и этот вскоре сбежит, – ворчит Филип, и Мэтт хмурится.

– По-моему, он слишком влюблен, чтобы сбежать.

– Ты его знаешь?! Ах ты засранец! – Эстер швыряет в него полотенце, а Филип – осуждающий взгляд. – Ты в курсе, что он человек? Боже, наконец-то, адекватный человек в этой семье!

– Ну, спасибо, – реагирует Ребекка, и Мэтта скручивает невыносимой теплотой.

Мама ставит на стол тарелку с тостами, свежую клубнику, фрукты, масло и джем. Ребекка тянется за молоком и, пока она наливает его в свой кофе, Мэтт не может отвести от нее взгляда. Любовь, впившись в его кожу, никак не хочет уходить. Вот никак. Он вспоминает свой сон – первую часть с этой странной утопией и вторую, где был Оливер. Становится немного тревожно, но потом Ребекка поднимает на него взгляд, и впервые в жизни в нем почти нет ядовитой ненависти. Бешеных чувств тоже нет или же Ребекка их мастерски прячет, но лучше ничего, чем ненависть. Мэтт не смог бы больше ее выносить.

Это самый спокойный и приятный завтрак из всех, что были с того момента, как Мэтт вернулся. Это чувствуют все. Эстер по-дружески подкалывает Филипа, тот припоминает ей Бретта, потом – Дилана Рейкена. Мама пытается их урезонить, отец смеется, подливает всем кофе, а потом позволяет себе сигарету. И Мэтт вдруг тоже хочет покурить.

Его распирает от эмоций, и после завтрака он идет в сад, где опускается на влажную скамейку (видимо, ночью был дождь). Ребекка выходит следом, садится рядом, их плечи не соприкасаются, но Мэтт отчетливо ощущает тепло ее тела рядом со своим.

– Держи, – Ребекка протягивает ему сигарету.

Мэтт поднимает брови.

– Научилась читать мысли?

– Ты истекал слюной, когда твой отец закурил на кухне.

Мэтт вообще-то курить не любил, но сигареты, в отличие от алкоголя, оказывали более отчетливое воздействие на организм. И иногда хотелось просто вдохнуть дым в себя, выждать небольшую паузу, задерживая его внутри, а потом медленно выдохнуть, чувствуя легкое головокружение.

Ребекка чиркает зажигалкой, Мэтт делает первую затяжку.

Ему нестерпимо, непростительно хорошо. В голову приходит мысль о том, что последние два дня разделили жизнь на «до» и «после». Ребекка сидит рядом с ним, и ее даже не пришлось умолять об этом, шантажировать или чем-то подкупать. В какой вселенной это возможно? Быть может, Мэтт все еще не проснулся, его утопичный сон продолжается, но если и так – он готов спать вечно.

А еще ему вдруг не нужны объятия, поцелуи, секс с Ребеккой. Ему настолько приятно просто сидеть вот так, делать одну затяжку за другой и чувствовать запах ее чистого тела рядом с собой, что больше ничего не нужно.

– Могу я… Могу я отвезти тебя в колледж? – осторожно спрашивает он.

Ребекка вздыхает. Мнет край своей куртки, рассматривает пальцы. Потом поднимает голову и смотрит на Мэтта с неподдельной болью.

– Это непросто…

– Я понимаю! Зря я спросил.

– Я жила с этой ненавистью столько лет, что… – Ребекка спотыкается на словах, тихо матерится, трет кончик носа. – Я не знаю, как теперь жить без нее.

В ее голосе звучат слезы.

– Они тебя любят, Ребекка, – Мэтт проглатывает желание взять ее за руку, забрать боль, хотя, душевную боль волк в себя не втянет, но он бы попробовал. Кто их знает, эти истинные пары, на что они способны? – Я тебя люблю.

Ребекка отворачивается. Она начинает дрожать, и Мэтт вспоминает, что на улице холодно, и сейчас утро, а Ребекка всего лишь человек.

– Это были самые ужасные выходные за последние восемь лет, – признается она. Мэтт кивает, пытаясь осознать, сколько всего ей пришлось пережить. И Ребекке восемнадцать, она совсем девчонка. Она не знала нормального детства и взросления в семье, потому что считала, что у нее ее нет. Она всю жизнь бежала от чувств к другим людям, а теперь они просто сваливаются на нее комком. Что она чувствует? Ощущает себя парой Мэтта? Ощущает себя частью стаи, хочет пропитываться их запахами, чувствовать контакт с ними, касаться их, чтобы быть спокойнее? Что она чувствует?

– Тебе нужно время. Я понимаю.

– Да, – она вздыхает. – Думаю, это лучшее, что ты можешь мне дать.

– Знаешь, Ребекка, мы родственные души, – Мэтт улыбается, когда говорит это. Непонятно, что будет дальше, примет ли Ребекка их связь или же придется обратиться к Хэнку, чтобы избавить от нее их обоих. Но пока есть хоть один шанс – он будет бороться. – Я всегда чувствую тебя, забочусь о тебе. Даже если ты не хочешь общаться со мной сейчас – дай знать, когда я буду нужен, хорошо?

Ребекка смотрит ему в глаза. Ее ресницы дрожат, а на губах виднеются мелкие трещинки.

– Хорошо, – тихо отвечает она.

А потом она встает и уходит. Мэтт провожает ее взглядом и видит, что даже походка Ребекки изменилась теперь. Она идет медленно и понуро, спотыкается о ветку, потом выпрямляется и, опустив плечи, скрывается за поворотом.

Глава 23

Тим на тренировке свеж и прекрасен. Ребекка немного в шоке от того, насколько он добрый, учитывая, что Кори постоянно лажает, Дэн заболел, а Ребекка до сих пор чувствует дичайшую слабость, поэтому играет в полпинка. Нормально отрабатывает только Лео, и на него, честно говоря, вся надежда в предстоящей игре. Тренировка затягивается, потому что Дэн передал им несколько новых схем расстановки. Они пытаются определить, какая из них может быть более выигрышной, а какую стоит оставить для других игр, поскольку ее отработка займет больше времени.

К концу тренировки Эмма хромает.

Они падают на скамейку, обливаясь потом, осушают одну бутылку воды на двоих и просто дышат, пытаясь восстановиться.

– Я не в форме, – Эмма вертит стопой. – Кажется, я ногу потянула.

– Тиму нет до этого дела.

– Я знаю. Дай пожаловаться.

Ребекка пытается вспомнить, как давно она чувствовала себя настолько вымотанной. Ее тело ослабло за выходные, она не может сфокусироваться на игре, потому что ее разрывает от противоречивых эмоций.

Проснувшись рядом с Мэттом сегодня утром, она долго лежала, уставившись в потолок, и пыталась понять, что ей теперь делать. Первая мысль была довольно логичной – бежать. Она всегда говорила Эмме, что старается игнорировать проблему до тех пор, пока она не рассосется, но здесь игнор не помог бы. Потому что проблема уже рассасывалась, оставалось только переступить через себя и принять реальность такой, какая она есть. Мэтт спал тревожно. Он во сне хмурился, и Ребекка, глядя на него, чувствовала себя отвратительно. Она хотела уйти от него подальше, но не могла, потому что ее скручивало чувствами и желанием быть рядом, вдыхать запах, чувствовать тепло.

Мэтт сказал, что любит ее. А любит ли Ребекка Мэтта? Это даже звучало смешно, потому что три дня назад Ребекка готова была отдать свое тело первому встречному, лишь бы выдавить из себя мерзкое, въевшееся в кожу чернильными красками желание к этому человеку.

– Ты видела Гейла? – словно прочитав ее мысли, спрашивает Эмма.

Ребекка морщится. Это было всего два дня назад, а кажется, будто вечность, но она все еще может почувствовать шершавые губы Гейла на своих плечах и его слюну…

– Да.

– И что?

Эмма всегда осторожничает, разговаривая с ней на эти темы. Ребекка посвящает ее фрагментами, пытаясь уберечь психику, но Эмма – далеко не та глупая девчонка, о которой говорят ее оценки. Она может додумать, домыслить и прочесть между строк. А еще она хорошо чувствует Ребекку.

– Спросил, все ли в порядке с психикой у моего «брата».

Ребекка встает и пинает ножку скамейки ногой.

Эмма поднимает на нее взгляд.

– Ну, это вполне логичный вопрос. Бекка, он разнес гостиную.

– Я почти переспала с Гейлом, и Мэтт это слышал.

– Ты…

Эмма замирает, рассматривая ее так пристально, что Ребекка начинает шарить по своей голове ладонью в поисках жука, залысины или летающей тарелки.

– Что? – спрашивает она. Тим орет на них с другой стороны поля, а Лео машет перчатками, что означает – им всем нужно срочно собрать задницы в одном месте, чтобы что-то там обсудить.

– Ты только что оправдала Мэтта.

– Я не оправдывала его!

– Нет, оправдала!

– О, Господи!

Ребекка плюхается на задницу, закрывая лицо ладонями. У нее в голове каша из страхов, диких чувств к Мэтту и воспоминаний, которые возвращаются медленно, по крупинкам, словно издеваясь над ней.

– Я помню ту ночь, Эмма, – говорит она, наконец, отдышавшись. – Плохо, урывками, но я помню, как все началось. Я не знаю, смогу ли нормально спать. Я словно вернулась на восемь лет назад, только теперь осознаю и свою вину тоже. Это убивает меня.

Эмма сводит брови так сильно, будто готова заплакать или забрать ее боль. Ребекка очень ей благодарна за то, что она просто есть.

Ребекка упрашивает Эмму взять ее с собой на работу после тренировки. До поздней ночи они наводят чистоту в клинике втроем. На самом деле, уборкой занимается только Мартин, а Эмма и Ребекка, наоборот, мешают ему, все время перемещая предметы с места на место, что-то роняя и ударяясь о столы. Но им все равно весело.

* * *

Нолан очевидно слабее Филипа в физическом смысле, но он не позволяет ему помочь Мэтту затащить в их квартиру диван. Он делает это сам. Выходит у него паршиво, потому что он очевидно слаб, но Мэтту нравятся его попытки быть милым с Филипом, а еще ему нравится, как брат бесится из-за того, что за ним «ухаживают».

– Вот увидишь, Мэтт, через месяц я буду сидеть дома с тремя детьми и готовить еду, словно это мое предназначение в жизни.

– Ты физически не сможешь родить троих детей, – парирует Мэтт, и Нолан, дав ему «пять», уходит, чтобы забрать из машины коробки.

Филип снимает целлофан с дивана и критично осматривает его. Потом пытается найти в куче коробок пылесос, но его попытки ни к чему хорошему не приводят.

– Ребекка вела себя иначе сегодня за завтраком, – говорит он, и это его лучшая попытка свалить с темы своей личной жизни.

Мэтт пытается подключить телевизор.

– Мы немного поговорили с ней.

– Ох, Мэтт.

Он хмурится. Морщинка у него на лбу становится более заметной, и, пока Мэтт ищет шнур в куче мелочей, брат следит за ним взглядом.

– На самом деле, все не так плохо.

– Правда? Мэтт, Ребекка первоклассная актриса.

– О, поверь мне, я знаю. Но сейчас все иначе, – шнур находится в ящике с хозяйственными товарами Филипа, и он решает не говорить ему об этом. – Она разбита. Она многого не помнила, а сейчас память возвращается. Я говорил с Хэнком, он считает, что это последствия связи.

– И как она держится?

– Плохо. Но теперь она чувствует, а не прячется от чувств. Я обещал дать ей пространство.

Филип чихает, когда от книжек вверх поднимается столбик пыли.

Нолан возвращается с коробками, которые некуда ставить, и он держит их в руках, спрашивая у Мэтта:

– И как долго ты сам сможешь хранить это пространство?

Мэтт пожимает плечами.

– Столько, сколько потребуется. Подожди, откуда ты…

Филип смотрит на него извиняющимся взглядом:

– Я рассказал Нолану.

– Да. Я уже понял. Спасибо огромное. Пусть весь мир знает, какие у меня проблемы с личной жизнью.

– Эй! – Нолан выглядит оскорбленным. – Я тебе не весь мир, я твой новый родственник, между прочим.

Когда все вещи переставлены, а пылесос найден, наконец, они втроем усаживаются на диване перед телевизором. Филип пытается подколоть его тем, что в их доме теперь телевизора нет, благодаря ему, и это определенно какой-то день подколов друг друга, но ему нравится.

– Мне снился Оливер сегодня ночью, – Мэтт делает затяжку. Нолан смешивает напитки прямо на полу перед ними. У него это выходит все так же мастерски, как тогда, в баре. В два стакана он бросает по щепотке аконита, а один оставляет себе.

Филип стонет, делая глоток.

– Это лучший алкоголь в мире, – говорит он, вытягивая ноги. – И что он от тебя хотел во сне?

– Сказал, что я предал его. Встал на другую сторону.

– Ну, фактически, если смотреть его глазами, так и есть. В любом случае, это всего лишь сон.

– С Оливером никогда не бывает «всего лишь», – он вертит свой стакан в руке, рассматривая тающие в прозрачной жидкости пылинки аконита. – У меня плохое предчувствие.

– Чисто теоретически, – Нолан подбирает под себя ноги. – Вы можете влезать в сны друг друга и как-то воздействовать на них?

Филип и Мэтт переглядываются.

Он весь день носил эти мысли в своей голове, но сейчас Нолан будто подтверждает, что он не совсем свихнулся.

– Альфа может, – отвечает Филип. – Или же другой волк, который обладает достаточной силой. Но я таких не встречал.

Мэтт погружается в свои мысли. Образ Оливера стоит перед глазами – наглая ухмылка, ярко горящие голубым глаза. Руки, выпачканные в крови родителей Ребекки.

– Оливер многое может, но я не думаю, что он поступал бы так со мной. Делал что-то исподтишка. – Филип внимательно смотрит на него. Мэтт отводит взгляд, добавляя: – К тому же, он в Лондоне.

День близится к своему завершению. Плохое предчувствие только усиливается.

Глава 24

– Сегодня вторник! – заявляет Тара, в ужасе уставившись на пакеты в руках у Ребекки. – Ты травишь меня по четвергам, а сегодня вторник! Уходи.

Ребекка чувствует себя крайне оскорбленной. Она открывает рот, хватая воздух, потом поднимает вверх указательный палец, подбирает слова, но так и не может ничего сказать, потому что захлебывается от возмущения.

– Ты совсем меня не любишь, – в конце концов, говорит она. Тара смотрит на нее, выпучив глаза.

– И с чего ты это решила?

– Ты не можешь лишний раз поужинать со мной! Не удивляйся тому, что я не подам тебе воды, когда ты будешь умирать. А с твоим питанием это произойдет очень и очень скоро.

– Хватить пророчить мне раннюю смерть! – вопреки своим причитаниям, Тара закрывает кабинет и следует за Ребеккой, потому что она так и не научилась отказывать ей, а ведь у нее было восемнадцать лет для этого. – Я не доставлю тебе такого удовольствия.

– Успокойся, Тара, ты не сможешь умереть до тех пор, пока не похудеешь. Ты просто не влезешь в гроб. И мне придется продать машину, чтобы тебя кремировать.

Сказав все это, Ребекка ставит пакеты на пол и крепко обнимает крестную, чувствуя необходимость в этом. Она упирается, бормочет что-то о репутации и о том, что она шериф, но Ребекку это не волнует. Она обнимает ее, потом щиплет за щеки, целует и снова обнимает.

– Я тебя сейчас запру в камере с маньяками! – вопит она, но Ребекка видит ее улыбку, так что ее угрозы звучат неубедительно.

– На это и расчет! – оторвавшись от женщины, Ребекка подмигивает ей, снова берет в руки свои пакеты и идет к выходу.

– И даже не думай, что я приду на твою игру.

– А вот это запрещенный прием, ты же понимаешь? – Ребекка машет Джордану, который, как и всегда, осуждающе мотает головой на ее поведение. Пакеты оттягивают ее руки, и Тара еще не знает, что в них помимо зелени и смузи есть упаковка с картошкой фри, но пусть помучается в ожидании. – Если ты не придешь, то тебя будет мучить совесть, и тебе придется есть еще больше, а ты и так уже не можешь нормально гоняться за преступниками с твоим-то весом!

– Эй! – Тара легонько пихает ее в спину. – Я похудела, девушка! И прекрати так разговаривать со мной.

Ребекка теряет равновесие, валится вперед лицом, и не падает комком костей на пол лишь потому, что в проеме неожиданно появляется крепкая, идеально подходящая для падения грудь Мэтта Сэлмона.

Первая мысль, возникающая в голове – эта связь офигенная штука, если Сэлмон может вот так появляться рядом в секунду в момент опасности. А потом она понимает, что это все совпадение, а еще ей стоит отлипнуть от чужого тела, да и вообще…

Она выпрямляется. От стыда горит все лицо. Мэтт осторожно держит ее за локоть и, лишь убедившись, что она в порядке, отпускает. Эта забота в его глазах, она раздражает до зуда в горле, потому что она непривычная, новая и жутко странная. Он словно не хочет ее показывать, но Ребекка ее чувствует каждым сантиметром своего тела, как и чувствует чужие эмоции сейчас – сильные и раздирающие.

– Привет, – улыбается Мэтт.

Ребекка не видела его со вчерашнего утра, потому что сегодня предпочла не завтракать и даже забила на пробежку. Ребекка вообще-то планировала избегать его столько, сколько потребуется, чтобы мысли о нем рассосались или наоборот, сами привели себя в порядок. Без ее участия.

– Кхм, привет, – она перекладывает оба пакета в одну руку и трет шею, чувствуя взгляд Тары спиной. – Что ты здесь делаешь?

– Заехал за Джорданом, – он кивает в сторону помощника, который печатает что-то на компьютере, не отвлекаясь.

Тара легонько задевает Ребекку плечом, проходя мимо. Она видит, как они с Мэттом встречаются взглядами. Тара смотрит с подозрением и легкой угрозой, Мэтт – с холодным уважением.

– Добрый вечер, шериф, – приветствует он.

Тара скользит взглядом по всему его телу, а потом поворачивается к Ребекке.

– Жду тебя в машине, дочка, – говорит она, выходя за дверь. А потом добавляет в полный голос. – У меня с собой пистолет!

Ей становится смешно, а еще жарко. Это чрезвычайно странно – так ярко ощущать жар тела Мэтта, но от него парит, как от костра, и Ребекка мечтает побыстрее оказаться как можно дальше.

– Я предупредила Филипа, что не приду на ужин, – говорит она. Привычка огрызаться никуда не исчезает, ей хочется толкнуть Мэтта плечом, проходя мимо, задеть его словами, но что-то внутри не позволяет ей сделать этого. И она чувствует себя чертовски глупо, стоя перед ним и бросая на него взгляды. И оправдываясь.

Мэтт улыбается, пробуждая внутри Ребекки какое-то дерьмо, о котором она меньше всего хочет думать.

– Ты без машины? Забрать тебя после ужина?

Это второй раз за два дня, когда он предлагает подвезти Ребекку. Она не знает, чем это обусловлено: заботой или желанием остаться наедине в замкнутом пространстве, но Ребекка не может. Она еще не готова. Она провела ночь в постели Мэтта, рядом с ним, и этого было много.

– Тара подбросит меня.

В глазах Мэтта вспыхивает разочарование, расползаясь по радужке темно-зелеными вспышками.

– Хорошо, – он опускает взгляд. Ребекка видит, как он облизывает губы – язык быстро проезжается по шершавой поверхности и снова скрывается во рту. Она хочет кричать от бессилия. – Ребекка, я хочу сказать…

– Боже, Мэтт, нет!

– Нет, слушай. Прости, – он поднимает взгляд, и его отчаяние, как лист железа, прихлопывает Ребекку к полу. – Прости, что я не могу выдержать без тебя даже двух дней, я просто… Дай знать, когда будешь готова поговорить, ладно? Или просто побыть со мной. Хоть минуту.

Ребекка чувствует себя мертвой, потому что ее еще никогда так не накрывало чужими чувствами. Своих она не различает, они едва-едва уловимые, они вспыхивают обычно в самые неподходящие моменты, и она сама не может разобраться, какие из этих чувств настоящие, а какие – выдумка, иллюзия.

– А если я никогда не буду готова? – шепотом спрашивает она.

Мэтт вздрагивает, словно его ударили. Он смотрит на Ребекку, не моргая, его ресницы такие пушистые, что тени от них рисуют на щеках странные узоры.

– О, Мэтт, ты уже здесь? – Мэйсон появляется за спиной Ребекки, Сэлмон переводит на него пустой взгляд.

Ребекка пользуется заминкой и проскакивает мимо него.

Глава 25

Джордан изменился. Говорить с ним так же неловко и странно, как с Рози первые минуты. Мэтт не может расслабиться, даже когда они находят самый тихий бар и обустраиваются за дальним столиком, взяв себе пива. Возможно, во всем виновата внезапная встреча со Ребеккой – теперь он может думать лишь об этом, а вообще-то планировал отвлечься сегодня.

Забавно, но Ребекка появляется на его пути сама, даже когда он решает дать ей (и себе, наверное) немного времени. Что это, если не судьба?

– Ну, рассказывай, – Мэйсон улыбчивый и добрый. Мэтт уверен – если бы он не уезжал из города, то они дружили бы все это время. – Как твои дела? Обустроился после возвращения?

– Рассматриваю предложения о работе, – коротко отвечает он. – Не то чтобы их было много.

Джордан смеется. Общение с кем-то вне стаи, с кем-то, кто не знает об оборотнях вообще ничего – это то, к чему он привык в Лондоне, но Лондон – не Кломонд. Здесь всегда были люди, знающие о них или причастные к жизни стаи. Мэйсон не был причастен, и он был добр с Мэттом всегда. Меньше всего на свете ему хотелось бы втягивать старого друга во все это.

– Слышал, Уиттмор зовет тебя в свою компанию.

– Да, он считает, что моего двухлетнего опыта работы юристом в Англии достаточно, чтобы я приносил ему деньги. Думаю, мне придется согласиться.

Мэйсон хмурится.

– А я думаю, что ты вполне способен создать что-то свое. И зачем тебе вообще Кломонд, Мэтт? Кто в здравом уме возвращается сюда из Лондона?

Он смеется, и его слова вполне логичны. Возвращение Мэтта не было спонтанным, он шел к этому годами. А еще он был уверен, что уедет, как только наладит общение с семьей.

Но потом Ребекка просто показалась ему на глаза, и все пошло кувырком.

– Теперь я не уеду, – коротко говорит он.

Джордан внимательно смотрит на него, будто хочет что-то спросить, но они еще не достаточно сблизились, они все еще чужие люди – бывшие лучшие друзья, которые на долгое время потеряли друг с другом связь.

– Почему ты вообще уехал тогда? – осторожно спрашивает он.

Мэтт долго молчит. Он вертит банку с пивом в руке, пить его не хочется, ведь в нем нет аконита. Да и сидеть здесь ему тревожно, хоть он и знает, что Ребекка с Тарой, и она в безопасности. Тревога не отпускает.

И этот вопрос – Мэтт так устал отвечать него, просто потому что он не может говорить правду. Он не может даже частично сказать правду когда-то близкому другу, и это убивает его.

– Ты же помнишь моего дядю, Оливера? – интересуется он.

– Конечно. За ним бегали толпами все девчонки, парни нашего класса мечтали стать такими же крутыми, как он.

– Да. Оливер – тот еще ловелас, – Мэтт улыбается и трет нос. Сейчас воспоминания о дяде вызывают смесь из чувств: тоска, волнение, страх и попытки не вспоминать худшее. – Ему тогда предложили работу в Лондоне. Родители решили, что закончить там школу будет для меня хорошим стартом.

– Да, это официальная версия, – улыбается Мэйсон. – Всем нам сказали то же самое. Только никто не поверил.

Мэтт замирает, уставившись на него. Джордан определенно умный парень, и пытаться переубедить его было бы смешно.

– Что ты хочешь, чтобы я сказал, Мэйсон? – он улыбается, откидываясь на спинку стула.

– Ты можешь ничего не говорить. Если это не то, что мне следует знать, я предпочту остаться в неведении. Только не ври.

Мэтт кивает, встречаясь с ним взглядами. Это чувство образуется вмиг: быстро забирается под кожу и охватывает все органы. Чувство, что он может довериться…

– Что ты знаешь? – спрашивает он и украдкой озирается по сторонам.

Мэйсон хмыкает, а потом прикладывается к своей бутылке, делая пару глотков.

– Не так много, как ты думаешь. Но трудно быть помощником шерифа и не слышать некоторых… вещей.

– Эти вещи?..

– Они немного пугают.

Он говорит о страхе, а сам улыбается, и Мэтт узнает этот блеск. Он вспыхивал в ярко-зеленых глазах Джордана каждый раз, когда они планировали сделать какую-нибудь пакость в школе. Это азарт, приправленный любопытством. Они выросли, но многое осталось неизменным.

– Мне тебе экскурс провести? – спрашивает Мэтт. Джордан смеется.

– Нет. Просто знай, что я на твоей стороне. И если понадобится помощь…

Они встречаются взглядами и понимают друг друга. Мэтт шепчет одними губами «хорошо». Больше они к этой теме не возвращаются.

* * *

Тара в домашней одежде выглядит настолько нелепо, что Ребекка повторяет ей это четыре раза, пока не получает подушкой по голове. Они валяются на диване, переключая каналы, дерутся из-за пульта, швыряются попкорном, и Ребекка мечтает, чтобы этот ужин не заканчивался никогда.

– Итак, – Тара слизывает капельки соуса со своих пальцев. – С чего вдруг такое нарушение режима?

– Посмотрите на нее! – Ребекка забрасывает ноги на журнальный столик, но тут же скидывает их, наткнувшись на предостерегающий взгляд. – Я ей вкусняшки, а она недовольна.

– Кто сказал, что я недовольна? Просто я знаю тебя. Ты подкупаешь меня едой либо тогда, когда тебе что-то нужно, либо если тебя что-то беспокоит. Рассказывай.

Ребекка вздыхает, убавляет звук на телевизоре, а потом поворачивается к Таре вполоборота.

– Не нахожу себе места.

Это признание дается легко. Она пыталась говорить об этом с Эммой, но грузить Эмму совершенно не хочется, потому что она начнет заботиться о ней хуже курицы-наседки. А еще смотреть с жалостью, чего Ребекка не выносит.

– Ох, малышка, – Тара протягивает руку и гладит ее по щеке.

Ее прикосновение такое родное, что Ребекке приходится сделать несколько коротких вдохов и выдохов, чтобы собраться с мыслями.

– Расскажи мне, Тара, – просит она. – Это была моя вина, да? Да? Если бы я не выбежала из машины…

– Ты была ребенком, Ребекка. Тебе было десять лет, и у тебя случился срыв.

– Это не было срывом! То есть, тогда это выглядело так, но я… Это связь выманила меня из машины.

Тара мотает головой. Они никогда не пытались вот так открыто обсуждать тему оборотней. Тара знала о них, потому что была ответственной за Ребекку. Она в свою очередь не могла говорить об этом, потому что сторонилась этой темы всю жизнь.

– Это не отменяет того факта, что ты не осознавала ничего, милая.

– Он бы не причинил мне вреда.

– Мэтт?

– Да. Я побежала к нему. Если бы они остались в машине…

– Ты не понимаешь, что говоришь.

Ребекка откидывается обратно на подушку. У нее в груди противно ноет старая рана. Она никогда не заживет, рубцы будут кровоточить всю жизнь, а сейчас она расковыряла их до такой степени, что чувствует иллюзорный привкус крови каждый раз, когда делает вдох.

– Я просто пытаюсь понять, был ли для них шанс выжить?

– Что ты помнишь, Ребекка?

Она закрывает глаза. Вся ее сущность отторгает воспоминания, противится им. Каждый раз, когда она пытается вспомнить, ее тошнит, но если она не сможет восстановить картинку, то не сможет дальше жить. Она так устала существовать, болтаться на ниточке и искать возможность сохранить нормальное, чистое сознание. Вариться в ненависти годами – легко. Избавиться от этой ненависти намного сложнее.

Телефон подмигивает новым сообщением. Оно от Мэтта.

Ребекка читает его и даже не пытается проглотить слезы, что катятся по щекам.

Тара вздыхает и гладит ее по руке.

– Что ты чувствуешь, милая?

– Я хочу оказаться подальше от всего этого. Просто оказаться подальше.

8 лет назад

Ей страшно. Когда деревья обступают со всех сторон, Ребекка понимает, что рядом нет даже тропы. Свет луны пробивается сквозь плотно растущие ветки, и все, что она слышит – это шум леса и волчий рык где-то в стороне. Совсем недалеко.

Она пытается сказать себе, что идти туда – опасно, но ноги ведут сами. А еще в голове вертится фраза, что она должна там быть. Это чувство очень правильное, папа называет его интуицией, и Ребекка знает об этом многое, потому что она всегда узнает многое о том, что ей интересно.

– Я нужна ему, – говорит она, спотыкается о ветки и падает, раздирая ладони в кровь. – Нужна.

Пробирается сквозь темноту, гонит прочие мысли из головы. Ее словно дергают за ниточки, и она идет, идет, пока деревья не расступаются, выводя ее на поляну.

Здесь свет луны ярче, он освещает кусты и заросли трав, что колышутся на ветру.

Ребекка видит силуэты перед собой. Отдаленно слышит голоса, и ее губ касается улыбка.

Пелена становится плотнее. Она охватывает все тело, ноги становятся ватными. Она присаживается на ствол упавшего дерева, чтобы отдышаться. Она близко. Она почти пришла.

Снова раздается рык – Ребекка вздрагивает, но ее тут же накрывает волной любви, заботы, теплоты. Словно кто-то пытается успокоить ее, сказать, что ей нечего бояться.

«Тебя он не тронет», – раздается в голове. Она не знает, чей это голос, это словно музыка, звучащая сразу со всех сторон.

– Мэтт! – слышит она. – Мэтт, надо уходить! Ну же, племянник, помоги мне! Возьми себя в руки, повтори свою мантру! Люди идут! Тебя увидят!

Еще один рык прорезает пространство, Ребекка слышит свое имя, и пелена немного спадает.

Она видит родителей по другую сторону от поляны. Папа смотрит сначала на двух мужчин, а потом на нее – его лицо становится белым. Мама, увидев ее, бросается через всю поляну, но спотыкается и падает прямо на середине.

Снова раздается рык.

– Отойдите! – слышит Ребекка. Это не голос отца, этот мужчина моложе, и он зол. – Вам стоит уйти!

– Что за чертовщина здесь творится?! – спрашивает отец, и в его руке появляется пистолет.

Второй мужчина (даже, скорее, юноша) снова рычит, и Ребекка опять чувствует этот кокон из теплоты и любви, который оборачивается вокруг нее. Она видит лишь спину рычащего существа – спину и черноволосый затылок, но ее тянет к нему всей душой, ей хочется подойти и опустить руку ему на плечо, чтобы показать, что они – одно целое. И он не должен злиться.

– Я сказал вам уйти!!

– Клаудия! – слышит он. – Забирай Ребекку и уходите!

Мама встает, она пытается пройти мимо. Юноша вырывается из рук старшего мужчины и бросается в ее сторону.

– Мэтт, нет!! – Ребекка вздрагивает от этого крика. Она слышит выстрелы. Потом слышит скулёж, а потом снова выстрелы один за другим.

Мама начинает кричать, Ребекка видит, как старший мужчина перевоплощается: его лицо вытягивается, тело изменяется, слышится хруст костей. Отец продолжает стрелять. Парень с черными волосами падает и скручивается, зажимая раны руками. Он кричит человеческим голосом, а потом переходит на рык и, наконец, замолкает. Он больше не двигается.

Ребекка чувствует какое-то опустошение внутри себя. Она будто просыпается ото сна, сейчас голоса в голове нет, никакого чувства теплоты – тоже. Теперь она в лесу, и ей до ужаса страшно.

– Мама! – кричит она, когда на нее бросается существо. Горло сдавливает слезами. Она не понимает, что происходит, от ужаса ее тело цепенеет, а волосы на затылке становятся дыбом.

– Ребекка, беги! – слышит она голос отца, но не может пошевелиться. – Уходи, дочь, беги, прошу, сейчас же!

К горлу подкатывает тошнота. Она сгибается пополам, ее выворачивает на землю, от слез не видно ничего вокруг. Следует еще один выстрел, потом снова рычание – на этот раз гортанное, злое – и, когда отец издает очередной крик, Ребекка теряет сознание.

Глава 26

В день игры Ребекка просыпается затемно и долго лежит, уставившись в окно. Луны нет, есть узенькая полоска месяца, что только начинает расти. Она пытается представить, как все пройдет в следующее полнолуние. Если ей снова придется испытать все вместо Мэтта, то она сойдет с ума.

Сон не идет. Тренер орал на них вчера вечером и запретил просыпаться раньше восьми утра, но Ребекка не может это контролировать, поэтому, чтобы заснуть еще хоть на пару часов, выбирается из постели и спускается вниз за стаканом молока.

Дом спит, но на кухне над барной стойкой горит светильник на батарейках. От него исходит мягкий желтоватый свет, который падает на лицо Джозефа, оттеняя бороду с редкой проседью и волосы, лежащие в беспорядке.

Увидев Ребекку, он снимает с носа очки и откидывается на спинке стула.

– Не спится? – спрашивает Джозеф с мягкой улыбкой.

Ребекка обращает внимание на блокнот и ручку перед ним, потом бросает взгляд на часы, стоящие на холодильнике, и удивляется: пять утра, немного поздновато для записей в дневнике.

– Решила выпить молока.

– Волнуешься перед игрой?

– Не особо.

Она вынимает из холодильника открытую коробку, наливает полный стакан, до самых краев, и садится с ним напротив Джозефа.

Им уютно вдвоем молчать. Каждый раз, когда они вместе ездили за покупками, мыли посуду или чинили старенький пылесос, вокруг витала приятная тишина, которую каждый из них изредка разбавлял вопросом по делу или темой, которая не давила бы и не мешала работать. Ребекка прокручивает годы назад, как видеокассету, и мысленно радуется тому, что всегда была с Джозефом вежлива и добра. Но радость длится недолго. Она пытается представить, что этот человек чувствовал, когда видел ее отношение к Натали, к Филипу и Эстер, и от стыда молоко словно густеет и становится поперек глотки.

«Не думай об этом», – просит она сама у себя. И в ту же секунду чувствует, насколько сильно она виновата.

– Ты придешь на игру? – интересуется она, хотя, кажется, она уже спрашивала об этом пару недель назад.

Джозеф продолжает улыбаться.

– Конечно, дочка.

Ребекку бросает в дрожь. Она смотрит на мужчину перед собой – на доброго мужчину с сияющим взглядом и теплой улыбкой. Смотрит, чувствуя себя отвратительно. У нее язык не поворачивается попросить прощения, сказать что-то в свое оправдание, прошли годы, и ничего уже не изменить.

– Почему ты не спишь?

Джозеф трет глаза и, осторожно выдыхая, открывает ей свою тайну:

– Пытаюсь привыкнуть к тому, что Филип не живет с нами.

Ребекка не представляет, как это – воссоединиться с одним из своих детей, чтобы через пару месяцев попрощаться с другим. И пусть Филип никуда не уехал из города и явно они с женихом здесь пропишутся, отсутствие его вещей угнетает даже саму Ребекку.

Она должна что-то сказать в ответ, но только трогает плечо Джозефа пальцами и встает.

– Пойду спать, – шепчет она, потому что голоса хватает только на шепот.

– Ребекка, – Джозеф останавливает ее, когда она хватается за ручку двери. Приходится обернуться. – Пригласи Мэтта на игру.

Это не просьба, а мягкий совет, который Ребекка восприняла бы в штыки еще в первых числах этого месяца. Так много всего изменилось, что она задыхается. Она не может поверить в то, что ее жизнь так круто повернула в другую сторону. И ее все еще тянут назад призраки прошлого, они наступают на пятки и больно бьют по затылку чем-то металлическим до привкуса крови во рту. Но это изменения. И она рада им.

* * *

У Ребекки есть план. Она собирается за завтраком спросить Джозефа, в какое время он придет на игру – заранее или к началу матча, и если Мэтт проявит интерес, то она как бы между делом бросит ему «если хочешь – приходи». Так ей удастся выполнить просьбу Джозефа и не передавить свою гордость удавкой.

Но все катится к чертям, когда, проснувшись в половине десятого, она узнает, что родители повезли Филипу вещи, которые он забыл.

– Они могли бы взять меня с собой, – ворчит Эстер, намазывая джем на разогретый в микроволновке блинчик. Мэтт наливает себе чай и, заметив появившуюся в дверях Ребекку, ошпаривает руку кипятком.

– Доброе утро, – осторожно произносит Мэтт, словно боится спугнуть бабочку с подоконника. Они несколько дней подряд бегали друг от друга и сейчас просто таращатся, не зная, что делать.

– Доброе, – Ребекка забирается на стул у стены, где обычно сидит, и Эстер ворчит еще больше, потому что ей тоже нравится это место. – О чем вы говорили?

Оба Сэлмона затихают, ведь раньше Ребекка не проявляла интереса к их разговорам.

Мэтт оживает первым и достает для нее большую кружку приятного кремового цвета.

– Родители не смогли потерпеть до ужина и поехали знакомиться с Ноланом с утра пораньше. Представляю, в каком виде они их застанут.

Ребекка тоже представляет: растрепанный Филип, разбуженный в свой законный выходной, явно будет не в восторге от такого визита.

Они с Мэттом переглядываются, и оказывается, каждый из них улыбается уголком губ. Но Ребекка быстро берет себя в руки и прокашливается, поворачиваясь к Эстер.

– И ты хотела поехать с ними?

– Разумеется! Я бы записала сторис.

Расставание с сучонком Бреттом явно идет ей на пользу: она стала больше ворчать, но и контактирует теперь больше. Прежде Ребекке доводилось слышать ее голос за общим столом едва ли не реже, чем свой собственный.

Мэтт ставит на стол перед ней большую (даже огромную) кружку с кофе, и это как раз то, чего она хотела, хотя они не сговаривались. Даже если такие вещи – это следствие связи, она не уверена, что когда-нибудь сможет привыкнуть.

– Вы придете на игру? – хитрит Ребекка, радуясь тому, что здесь Эстер, и ей не нужно индивидуально подходить с этим к Мэтту.

Но тот все равно растерянно смотрит на нее, словно она предложила прямо сейчас пойти поплавать с аквалангом.

– Ни за что не пропущу, как ты надерёшь Бретту задницу во второй раз, – Эстер подмигивает ей, и это слишком похоже на нормальное утро с братом и сестрой, так что Ребекка быстро кивает, поворачиваясь к Мэтту.

– А ты?

Тот выглядит спокойным и невозмутимым, но Ребекку накрывает волной чужой любви, и она практически вживую чувствует мокрый волчий нос, который тычется в ее голые ступни.

– Я тоже приду.

– Хорошо. Тогда. Еще увидимся?

Ребекка утаскивает с тарелки два бутерброда, берет кофе и бегом поднимается по лестнице, проклиная свои подкашивающиеся коленки.

Глава 27

За пару минут до игры, когда команды медленно выползают на поле, Тим собирает их в круг, чтобы толкнуть пафосную речь про шанс, про упорство и труд, которые должны быть вознаграждены и все такое. Ребекка бы непременно начала его стыдить, если бы не было так очевидно, что капитан прячет за пафосом волнение.

Ребекка обменивается с Эммой их фирменным рукопожатием и идет на свою позицию. Она защитник, так что это последний раз, когда они переглядываются с Эммой – та занимает место в нападении. Дэн в воротах насвистывает песенку.

Чтобы как-то успокоить разбушевавшиеся нервы, Ребекка оглядывает трибуны и видит всех Сэлмонов за исключением Натали, которая снова в отъезде.

Мэтт и Джозеф ищут места на задних рядах, вероятно, потому что они не хотят смущать Ребекку. Но без смущения и неловкости все равно не обойтись, ведь Филип с Ноланом и Эстер устроились с огромным плакатом в первом ряду, где сидят Дилан, Мартин и несколько подружек игроков. Ребекка видит, как Эстер протягивает Дилану пакет с чипсами, и тот с радостью загребает сразу горсть. Вряд ли он помнит, что она была влюблена в него сто лет назад.

Потом она видит Тару в кепке команды Кломонд. Она очень красиво игнорирует все семейство Сэлмонов и устраивается во втором ряду рядом с мамой Эммы. Ребекка машет рукой, когда крестная находит ее взглядом.

Пока болельщики рассаживаются (соперники агрессивно вопят на своей стороне трибун), Ребекка поправляет шлем и перчатки, после чего поднимает голову и обнаруживает, что Бретт смотрит на нее. На нем нет шлема и даже издалека видно, как светятся его глаза. Превосходством, для которого сейчас не время.

«Ты еще не победил, придурок», – мысленно отвечает ему Ребекка и переводит взгляд на Эстер. Они смотрят друг на друга несколько секунд, и адреналин, как алкоголь, заливает ее организм.

* * *

Второй период подходит к концу внезапно – Ребекка вздрагивает от свистка. Тим срывает с себя шлем и бежит на Бретта с такой скоростью, что Лео бросается за ним – удержать от убийства.

Насколько Бретт придурок в жизни, настолько он и отбитый на голову в игре. Ребекка садится и трет ушибленную коленку – ничего криминального, но если бы они с Мартином не тренировались, как нужно уворачиваться от стрел, ей знатно досталось бы от этого болвана.

Игра идет паршиво. Они проигрывают одно очко, впереди два периода, Тим на грани срыва, Эмма выдохлась, а Кори, вероятно, в шоке от такой агрессивной игры – с его стороны постоянно слышится сдержанная брань. У соперников шикарные защитники. Ребекка не без зависти понимает, что ей до Синтии и Дженны еще расти и расти, потому что они буквально грызут нападающих их команды, едва им стоит пересечь черту.

– Соберитесь, блять! – орет Тим, и это явно слышно на трибунах. Ребекка кожей чувствует, как мама Эммы морщится и грозится вымыть Тиму рот. И всем остальным – для профилактики. Лео, мокрый и запыхавшийся, кивает и хлопает его по плечу. Откровенно говоря, хорошо играют лишь они двое, потому что Эмме нельзя быть такой активной, удивительно, как вообще она смогла выбиться в нападающие со своей астмой.

Начинается третий период, и Ребекка слышит, как Эстер выкрикивает «Вперед, Кломонд!», что вообще противоречит тому, что она из колледжа Дерилфорда. Дилан подхватывает ее крик, потом Филип, Нолан, Мартин, и вскоре вся трибуна скандирует их имена.

Ребекка улыбается резкому, рваному, как края выдернутого из тетрадки листка, многократному «Эмма! Эмма! Эмма!», плавно перетекающему в «Ле-о, Ле-о, Ле-о», а потом в три раза громче «Тим! Тим! Тим!»

Ее имя тоже скандируют, и Ребекка смеется, принимая на себя вес прущего к воротам, подобно танку, Бретта. Засранец толкает ее. Ребекка сгибается пополам и пихает его головой в живот – не бьет. Отводит на пару шагов назад, и Кори выбивает мяч, возвращая его Эмме. Та делает пас Тиму, который, в свою очередь, с воплем делает выпад в сторону Дженны. Синтия расслабляется лишь на мгновение, но этого хватает, чтобы застать ее врасплох. Лео оказывается там за секунду, принимает у Тима мяч и забивает гол.

Трибуны ревут. Это не конец игры, но им удается сравнять счет, и Ребекка улыбается, когда Бретт с оскалом мелкого, безобидного грызуна, который громко пищит, но больше ни хера не может, проходит мимо.

– Ты еще ответишь мне за вывихнутую руку, – говорит он, и это похоже на попытки пятиклассника казаться взрослым.

– Ты заслужил сломанную шею, придурок! – последнее ей приходится выкрикнуть, потому что трибуны все еще гудят, а ей нужно, чтобы этот кусок говна ее услышал.

Бретт застывает на месте. Потом делает шаг вперед, и Ребекка может видеть, как темнеют от злости его глаза под решеткой шлема.

– Защищаешь сестренку? Зря, Ребекка, – этот разговор нужно оборвать прямо сейчас, потому что период не закончен, а Сэлмоны могут их слышать. – Она не нуждается в защите. Она очень способная.

Ребекка бросает на Эстер быстрый взгляд и видит, что она встала со своего места и смотрит на них.

– Лучше заткнись, Бретт, – спокойно просит она, внутренне закипая.

– Знаешь, как ловко она раздвигает ноги? Природный талант.

То, что после этого ей удается сохранить ясность сознания – чудо. И Бретт спас бы себя от проблем, если бы закончил на этом. Но ему было мало. Он сделал еще один шаг, между ними не осталось расстояния.

– Посоветую ее парочке друзей, пусть полакомятся, – добивает он, и Ребекка закрывает глаза, впуская в себя чужую злость холодной волной. Ее распирает. Она чувствует Мэтта и Эстер, неизвестно – чья ярость сильнее, две этих лавины смешиваются с ее эмоциями, и Ребекка пихает Бретта в грудь так сильно, что тот падает на землю.

Она наносит удар, не помня, когда успела снять с Бретта шлем… И куда подевался ее собственный. Она бьет лишь два раза – по одной стороне лица и по другой, а потом Кори оттаскивает ее, и Эмма тоже уже здесь вместе с Тимом, к ним бежит половина команды Дерилфорда, тренер и Мэтт…

Ребекка чувствует, как разбухают костяшки на ее кулаке, и готова уже подняться на ноги, но Бретт переворачивает ее, садится сверху и трясет ее за плечи так, что она ударяется о землю головой. Снова. И еще раз. Кажется, он отрывается за прошлый раз, когда она отделала его, как котлету. Крики становятся громче, Ребекка никогда еще не слышала, чтобы стадион так шумел. Внутри все кипит: беспокойство, гнев, страх, отвращение, все смешивается в коктейль из чувств, половина из которых Ребекке не принадлежит, но они помогают ей, они исцеляют ее, они проясняют взгляд.

Тим отдирает от нее Бретта, как кота, вцепившегося когтями в обивку дивана. Кто-то поднимает ее и ставит на ноги.

– Ребекка, на скамью, живо!! – орет тренер ей в самое ухо. Ребекка не спорит. Мэтт впивается в ее локоть и смотрит перед собой стеклянными глазами.

– Ты слышал, что он говорил? – без эмоций спрашивает Ребекка, когда под гул толпы они идут к скамейке запасных. Кроме пары новеньких ребят там сидят Гейл и Бойд.

– Да, – Ребекка пытается почувствовать волка, но эмоции Мэтта перекрывают его. Они ледяные, с острыми краями, о которые можно порезаться. И глаза… Ребекка прежде не видела, чтобы его глаза так стекленели, будто внутри ничего не осталось, только злость.

– Гейл, на поле!

Она проходит мимо скамьи, к трибунам. Мартин подает ей бутылку с водой, полотенце и осторожно проводит пальцами по ее запястью.

– Ребекка, что случилось?

Эстер не смотрит на нее. Филип что-то тихо объясняет Нолану. Дилан поправляет сбившийся воротник своей толстовки.

– Бретта тоже дисквалифицировали? – осторожно спрашивает Ребекка.

– Вылетел, как пробка из бутылки, – улыбается Мартин, и Ребекка довольна собой.

– Тогда все отлично. Я сяду с вами.

Она игнорирует голоса парней, которые зовут ее со скамьи запасных, и вклинивается между Мартином и Диланом.

Так должно было случиться, Ребекка знала об этом.

Не могло быть иначе.

В ее жизни за последний месяц случилось достаточно дерьма, чтобы она провалилась еще и в эту ступеньку.

Бретт плюется ядом и на все поле кроет своего нападающего матом, когда на последней минуте, красиво, как в сраном кино, Тим забивает победный гол.

Трибуна взрывается.

Ребекка перепрыгивает через бортик, несмотря на ноющую коленку, бежит в команду и запрыгивает на Тима одновременно с Эммой. Они орут так, что оглохнуть можно, Дэн, Гейл, Лео и остальные ребята присоединяются и таскают Тима по рукам, как совсем не порядочную шлюху.

Тим в восторге. Это его триумф. Он был рожден, чтобы к его ногам склонялись, очевидно, потому что он не устает им об этом повторять. Но сейчас он и правда заслужил.

Ребекка оставляет отпечаток губ на его щеке и крепко обнимает, чувствуя, как слезы накатывают на глаза.

– Это было круто! Круто! – кричит Эмма и прыгает на месте, размахивая шлемом.

– Ты видела? А как он кинул мяч, видела?! – восклицает кто-то рядом. – Я думал, ворота порвутся, как трусы его фанаток, когда он выходит из своего «порше»!

Ребекка перестает слушать.

У нее в ушах звенит от того, как ей сейчас хорошо.

Она поворачивается к трибунам, на то, чтобы найти Мэтта в толпе, уходит всего секунда.

И это мгновение… Она запомнит его навсегда. Им не нужно слов, не нужно действий. Они просто смотрят друг на друга, и Ребекка чувствует, как связь наполняет ее…

«Я люблю тебя», – читает она по его губам.

Он произносит это, улыбается так красиво, а потом встает, чтобы покинуть стадион.

Ребекка не идет за ним.

Кажется, от чувств передавило горло не только у нее, и она тоже может дать Мэтту дистанцию.

После игры, порядочно прооравшись в раздевалке и приняв поздравления от родных, команда выходит на парковку, решая, кто с кем поедет в бар, чтобы отпраздновать.

Первая игра сезона обычно самая легкая.

Но на этот раз им всем досталось, и выпить – просто необходимость.

Ребекка видит Сэлмонов, которые выходят за ворота, видит Тару и маму Эммы. Они все возбужденные, радостные, в прекрасном настроении и со светящимися глазами…

Хочется верить, что, будь ее родители живы, они были бы здесь с ней тоже. И все было бы иначе.

На глаза набегают слезы, Ребекка смахивает их и улыбается, отворачиваясь. Она видит Эстер, которая стоит в стороне и смотрит в экран телефона. Подходит к ней, неловко перетаптываясь с ноги на ногу.

Они почти ровесницы. Пара лет разницы. Они росли вместе и, в других обстоятельствах, если бы между ними на долгие годы не повисла эта никому не нужная ненависть, они могли бы стать хорошими подругами…

– Эй, – зовет Ребекка.

Эстер поднимает на нее взгляд и закатывает глаза.

– Если ты пришла за благодарностью, то не жди ее, – говорит она. – Бретт придурок и может нести всякую чушь, но, думаю, на этом хватит. Больше не нужно отстаивать мою честь.

– Вообще-то я пришла не за этим, – отвечает Ребекка. – Просто хотела сказать, что ты – невероятно крутая, красивая и сильная. И когда ты поймешь это, твое сердце не будет стучать так быстро каждый раз, когда какой-то кусок говна говорит о тебе гадости.

Эстер молчит пару секунд. Непонятно, что она чувствует? Раздражение или теплоту, которую она старательно отвергает?

– Ты не знаешь, как стучит мое сердце. Ты человек.

– Да. У людей это называется интуицией, – ребята из команды зовут ее, и она оборачивается, но только на секунду. Потом снова обращается к Эстер. – Поедешь с нами в бар?

– Нет, спасибо. На меня и так косо смотрят за то, что я болела за вашу команду.

– Ладно. Тогда… Увидимся дома?

Эстер кивает, возвращаясь к своему телефону.

Ребекка бросает на нее еще один взгляд.

Дома.

Они увидятся дома. Как странно это произносить.

Глава 28

Они наводят такой шорох, что в баре едва не трещат окна.

Победа была непростой. А игра – одной из самых сложных из всех, что им еще предстоит. Радоваться рано, впереди еще много игр и соперников, но сейчас ребята просто выдыхают и расслабляются, потому что уровень напряжения на поле просто зашкаливал.

Нолан договорился, и их пустили в бар «У Джо», закрыв глаза на то, что многим из них еще далеко до 21 года.

Команда заняла места в самом центре и полтора часа все просто скандировали название своего колледжа и радостно расплескивали пиво по сторонам.

– Крутой был день! – кричит Тим. – Крутецкий! Прям как я.

Ребекка закатывает глаза, но все равно улыбается.

У нее легко на душе.

За последнее время – впервые легко.

Она не чувствует себя разбитой, не чувствует, как от вины перехватывает в горле. Она просто рада быть здесь, со своими друзьями, радоваться победе, как обычная девчонка.

В какой-то момент это безграничное счастье так сильно давит на нее, что она не выдерживает – выходит на улицу и набирает номер Мэтта.

Она понятия не имеет, что скажет ему.

Страшно даже подумать. Поэтому она не позволяет себе опомниться – набирает и ждет, затаив дыхание.

Мэтт берет трубку сразу же. Ему хватает секунды, чтобы ответить.

– Ребекка? У тебя все в порядке?

В его голосе беспокойство такое острое, что Ребекка невольно улыбается. Она прекрасно его понимает. Это просто пришло к ней – желание всегда знать, что он в порядке. Что ему тепло, сухо и спокойно. Что ничто ему не угрожает.

Очевидно, он чувствует то же самое.

– Да, в порядке.

– Просто ты никогда мне не звонишь.

– Я… Правда?

Она пытается вспомнить. И правда – никогда. И почему? Оказывается, его голос такой приятный, когда звучит через десятки миль от нее. Хотя, о чем это она? Его голос всегда, абсолютно всегда для нее приятный, и с этим ничего не поделать, какими бы смешанными не были ее чувства.

– Да. Не звонишь.

– А сейчас вдруг захотелось.

– Ребекка, ты пьяна?

Она слышит в его голосе улыбку и словно наяву видит, как растягивается, как освещается его лицо от этой улыбки. Такое хмурое, небритое лицо с щетиной, от которой у Ребекки всегда зуд в кончиках пальцев – ей постоянно хочется его трогать, гладить, проводить по его подбородку пальцами.

– Я выпила всего пару глотков пива.

– Тогда я не понимаю.

– Я тоже. Я тоже не понимаю, Мэтт.

Ей становится тяжело дышать.

Желание оказаться рядом с ним прямо сейчас – оно такое сильное и острое, что она едва не задыхается. Берет себя за горло и держит, как будто это поможет воздуху быстрее циркулировать.

Мэтт молчит – слушает ее дыхание. После чего сглатывает, и она ощущает, как грубеет его голос. По-хорошему грубеет, словно он напряжен, но только потому что она не рядом. Словно все его нутро сейчас тянется к ней, и он напряжен от возбуждения и предвкушения, потому что знает – вот-вот произойдет что-то.

Что-то так несвойственное им.

– Где ты? – спрашивает он, и голос его такой низкий, такой будоражащий.

Ребекка едва не теряет сознание.

– В баре.

– Я сейчас за тобой приеду.

– Нет, – резко отвечает она, а потом смотрит перед собой и понимает… Что да. Да и еще раз да. – Я сама приеду. Дома кто-нибудь есть?

– Родители с Эстер поехали на ужин к Филипу и Нолану.

– Значит… ты один?

– Да.

И это не просто «Да».

Это такое тугое, такое сильное, наполненное любовью и диким желанием «Да, да, да!»

Такое «Да», после которого нет пути назад.

Ребекка закрывает глаза и понимает, что больше не хочет оставаться здесь ни на секунды. Поразительно, правда? Здесь все ее друзья, люди, которые поддерживали в ней жизнь все эти годы, но прямо сейчас она хочет оказаться от них подальше.

– Я… Я сейчас, только найду ключи и…

– Уверена, что мне не стоит тебя забрать?

– Нет. Я скоро.

Она кладет трубку и начинает рыться к своем рюкзаке в поисках ключей от машины.

Руки трясутся, в горле горит. Она вываливает половину содержимого рюкзака на землю, чертыхается, наклоняется, чтобы сгрести все обратно.

А когда выпрямляется – перед ней стоит мужчина. Высокий мужчина в пальто и стильном шарфе. Он улыбается, и Ребекке на секунду кажется, что его лицо ей безумно знакомо.

Так знакомо, словно она не просто видела его однажды мельком в магазине, а будто знала его. Знала близко, отчетливо. Знала, как саму себя.

– Вот, вы обронили, – он протягивает ей ключи от машины.

Ребекка берет их в руки, слегка касается пальцев мужчины своими.

Его глаза…

Они такие голубые и яркие. Где же она их видела?

– Спасибо, – шепчет она, не в силах отвернуться.

Мужчине не больше сорока, он высокий, статный, есть в нем что-то смутно родное, и Ребекка чувствует, как сердце разгоняется у нее под ребрами, выбивая какой-то ускоренный ритм.

– Всего хорошего, – отвечает он и отходит.

Ребекка еще пару минут смотрит ему в спину, а потом смахивает это странное ощущение, тряхнув головой. И как будто ничего не было. Наваждение проходит так же быстро, как и появилось.

Когда она входит в дом, верхний свет горит только на кухне. В гостиной бледно светит настольная лампа. Мэтт сидит на диване у телевизора, но, увидев ее, встает и выглядит…

Ох.

Как будто прямо сейчас влюбляется в нее снова.

Как будто Ребекка становится его душой в эту самую секунду.

Они оба словно сейчас встречаются и вот-вот познакомятся, но уже знают, что созданы друг для друга.

– Ребекка, – говорит он тихо.

Она хочет броситься к нему и обнять так крепко, чтобы слиться с ним. Чтобы горло перехватило, ей не нужен воздух, когда он рядом.

Но она ступает осторожно, шаг за шагом, пока они не оказываются так близко, что она может чувствовать его запах и ощущать, как горит его кожа под футболкой.

– Я…

Он не дает ей договорить.

С глубоким, гортанным стоном хватает ее и вжимает в себя, целуя.

Ребекка отвечает на его поцелуй так, как будто он – вода, а она шла по пустыне всю свою жизнь.

Будто его губы – это ее стихия, ее жизнь, ее кислород.

Она целует его, крепко держась за его плечи, потому что уверена – если он отпустит ее, то она рухнет на пол замертво.

Они целуются, и мир замирает. Он не существует. Ничего нет вокруг, только он и она, одна живая масса в пустоте.

Язык Мэтта скользит в ее рот, Ребекка принимает его с удовольствием, с благодарностью, скулит, словно сама стала волком и вот-вот обратится.

Она чувствует, как все мертвое, все полудхлые клетки оживают, раскрываются, требуют еще и еще.

Тело горит, коленки дрожат, Ребекка прижимается к Мэтту так тесно, что между ними уже нет ничего – никаких преград, никакого пространства.

«Я хочу тебя, – думает она. – Только тебя. Больше всего на свете. Сейчас».

Мэтт как будто читает ее мысли или же просто чувствует – по ее дрожи и запаху, по тому, как жадно она хватает его губы, как царапает короткими ногтями его плечи.

Он отрывается и заглядывает ей в глаза. Взгляд у него мутный. Ребекка ощущает его возбуждение сквозь свои джинсы и его штаны. Она прижимается к нему, ничего не боясь.

Это ее мужчина.

Ее волк.

Ее родственная душа.

Да, внутри нее все еще куча противоречий и страхов, с которыми ей предстоит бороться, но прямо сейчас она умрет, если не впустит его в себя, если не отдастся, если не позволит взять себе.

– Мэтт, – хрипит она и снова касается его губ, только теперь почти невесомо, очень осторожно.

– Да, – отвечает он. – Я знаю. Знаю.

Она обхватывает его ногами, когда он поднимает ее на руки и несет.

Ей плевать куда.

Хоть на край света, хоть в чертов ад.

В его руках ей так прекрасно и сладко, что она полностью подчиняется и отпускает себя.

Пусть.

Забирай меня.

Забирай меня всю, я твоя, твоя, твоя, создана для тебя. Рождена для того, чтобы быть твоей.

Ребекка теряет рассудок.

Когда Мэтт опускает ее на простыни, а потом на пару секунд отстраняется, оглядывая ее с головы до ног. Она горит от его взгляда, от того, как он дышит. Она горит, прекрасно понимая, что сейчас случится.

И это совсем не то же самое, что было с Гейлом.

Ребекка хочет Мэтта. Не просто чтобы было, не только ради того, чтобы утолить свою жажду секса. Она хочет принадлежать ему.

Она хочет его до потери сознания, она не может спокойно лежать, все ее тело тянется к нему, просит ласки, умоляет его…

– Раздень меня, – просит она, и Мэтт не смеет ослушаться, возможно, потому что и сам больше не может терпеть.

Он снимает с нее кофточку, потом – джинсы.

Все это время она пытается сосредоточиться на нем, на его теле, его взгляде, но это так сложно, когда его пальцы касаются ее кожи.

Они садятся друг напротив друга. Ребекка такая маленькая рядом с ним. Мэтт стягивает с себя футболку, а потом осторожно, как будто боясь спугнуть, ведет по спине Ребекки ладонью и притягивает ее к себе.

Она горит.

Она полыхает, в ней столько огня, что можно спалить не только этот дом, но и весь город дотла.

Ребекка прижимается к нему и чувствует, как его пальцы расстегивают ее лифчик. Как он рывком отбрасывает его в сторону.

Голой грудью прямо к его груди.

Мэтт издает стон, который переходит в мирное возбужденное рычание, и они снова сплетаются языками, как сумасшедшие, как будто они оба теряют рассудок. Наверное, так и есть. Наверное, они сейчас отключатся, а проснутся уже в какой-то другой жизни, потому что невозможно остаться трезвыми и живыми, когда от желания горит все тело.

На ней только трусики. На нем – домашние штаны, от которых он избавляется.

Все, чтобы они были в равных условиях.

Хочется наброситься на него и заставить взять ее.

Но, в то же время, это желание такое сладкое, предвкушение такое манкое, что Ребекка хочет продлить его, сохранить в себе подольше.

Мэтт целует ее шею, осыпает мелкими прикосновениями губ. Ребекка закрывает глаза.

Что она делает? Почему спит ее совесть? Почему кроме этого желания – острого, как лезвие ножа, ничего больше  осталось?

Она цепляет пальцами резинку его трусов и стягивает их вниз, пока его член не оказывается на свободе.

Ребекка оглаживает его пальцами.

Мэтт делает паузу в поцелуях, наблюдая за ее движениями, как завороженный.

У него большой член. Большой и прямо сейчас очень крепкий, он хочет ее до безумия.

Ребекка сглатывает слюну.

Осознание, что она хочет его в себя, делает ей практически больно, но она не может остановиться. Ей это нужно, как воздух.

Мэтт даже мечтать не мог, что когда-нибудь это произойдет.

Что они с Ребеккой, связанные душами, но такие далекие друг от друга, будут лежать в одной постели и любить друг друга.

Именно любить, иначе Мэтт и не смог бы это назвать.

Только любовью – хищной, сверхъестественной любовью.

Он входит в нее, и мир разваливается на куски. От него остается только пыль, и они с Ребеккой в кучке этой пыли. Они отдаются друг другу, и не остается ничего больше. Плевать на все.

Она тугая и девственная. Когда Мэтт преодолевает эту преграду, собирая капельки слез с глаз Ребекки, его волк сливается с ним воедино. Это даже не секс, это танец душ, это вой сирены в голове, это соединение с природой, с воздухом, со своим собственным «я».

Ребекка распахивает глаза, ноги ее дрожат. Возможно, она бы плакала навзрыд от боли, но Мэтт вытягивает из нее ту боль, оставляя только наслаждение.

Он чувствует капли ее крови на простынях и члене, и это лучшее, что она может дать ему.

Он целует ее и благодарит.

Он целует ее и едва не плачет от переизбытка чувств.

Никогда еще он не чувствовал себя так гармонично. Как будто вся его жизнь – с самого рождения и год за годом – вела к этому моменту.

Он двигается внутри нее медленно, сладко. Хочет продлить их общее удовольствие. Ребекка задыхается и тянется к его губам, чтобы он поделился с ней воздухом, чтобы помог остаться в сознании.

Это так сложно – ходить по краю и оттягивать оргазм. Каждый раз всего на секунду, а потом снова к краю, и так, пока терпение не иссякнет совсем.

Это словно не оргазм, а взрыв небес над головой. Ребекка вскрикивает, прижимается к нему всем телом. Мэтт подхватывает ее бедра, входит рывком еще один раз и…

Они кончают в одну секунду, соединяясь в одно существо в этот момент, больше нет ни Мэтта, ни Ребекки, только их чувства, их нервные окончания, их облегчение после того, что произошло.

Плохая была идея – пойти на пробежку вместе.

Совсем недавно они не могли поделить тропу, по которой оба привыкли бегать, а вот теперь Ребекка бежала с Мэттом плечо к плечу и чувствовала себя просто потрясающе.

Они не спали.

Совсем.

Всю ночь напролет занимались сексом, и ей удивительно, как у нее нашлись силы на спорт после такого.

Но секс с Мэттом не выматывал. Наоборот, он был как пластырь на содранной коленке. Или как заживляющая мазь.

Они молча бегут, Ребекка слышит его дыхание и чувствует приятную ноющую боль внизу живота. Это хорошая боль, ради такой боли хочется вставать по утрам.

Ребекка была уверена, что ей понадобится время наедине с собой, но оказалось, что нет.

Вовсе нет.

Она чувствует тело Мэтта рядом, ощущает его запах и шорох его кроссовок по земле, и ей настолько уютно, что она готова бежать годами. Лишь бы он бежал рядом с ней.

Родители отчаянно делают вид, что не понимают, что происходит, когда они возвращаются с пробежки.

Ребекка исчезает в своей спальне, красная, как помидор, а Мэтт идет к холодильнику и достает газировку.

Ему не стыдно за звуки, которые они издавали ночью.

Ему не стыдно за запах, которым наполнился дом.

Не стыдно за свое довольное лицо сейчас, за засосы на шее, на которые он так и не запустил регенерацию, за то, что глаза у него пьяные и счастливые.

– Что? – спрашивает Мэтт, понимая, что мама смотрит на него слишком долго.

Он не понимает, что означает ее взгляд. Она как будто рада и озадачена одновременно.

– Вы не слишком торопитесь?

– Мам.

– Я просто спросила… Еще вчера Ребекка знать тебя не желала, а теперь вы ведете себя, как пара, и это… Странно.

– Ничего странного нет, – отвечает он спокойно. – Ничего странного.

Они не успевают больше ничего сказать, потому что на кухню входит Эстер, и она не собирается деликатничать, как родители, а сходу начинает язвить. Но Мэтт все равно ей рад, ведь лучше подростковый сарказм Эстер, чем мамины нотации, к которым прямо сейчас он совсем не готов.

Глава 29

– Итак, что ты здесь забыла? – спрашивает Нолан, предлагая Ребекке печенье в стеклянном блюдце.

Она поднимает брови, переводит взгляд на Филиппа, который выглядит очень уставшим. Видимо, только что вернулся со смены.

– А твой парень жуть какой гостеприимный, – беззлобно отвечает она.

– Сам удивляюсь.

– Ты не подумай, я рад познакомиться с той из сестер Филиппа, которая не будет язвить в ответ на каждое мое слово, но все-таки… Мы даже подумать не могли, что ты однажды зайдешь в гости.

Ребекка не успевает подумать о том, что Нолан назвал ее сестрой Филиппа, и это не вызвало внутри нее бунт. Она размышляет о других его словах.

И правда. С каких это пор она стала ходить по гостям? И не просто к кому-то там, а к одному из Сэлмонов. В последнее время все менялось с такой невероятной скоростью, что она не успевала моргать.

Ненависть.

Непринятие.

Любопытство.

Горе.

Любопытство вдвойне.

И вот теперь она ловит себя на мысли, что хочет чаще и чаще видеться с кем-то из Сэлмонов. Находиться рядом не только с Мэттом (хотя от него у нее кружится голова), но и с другими. Прошлым вечером она следила за Эстер из окна. Та расхаживала по саду, болтая с подругой по телефону, и заразительно смеялась. А Ребекка наблюдала за ней из-за полуприкрытой шторки и улыбалась, как дура.

И вот теперь Филипп.

– Оставь ее в покое, – говорит он Нолану, вырывая ее из мыслей. – Она прячется от всего семейства, потому что новость о том, что они с Мэттом переспали, больше не новость, теперь это достояние общественности.

– Вы переспали?! – радостно вскрикивает Нолан и идет к холодильнику. – Я должен сделать в честь этого самые бомбические коктейли на свете!

Ребекка закрывает лицо руками.

– Филипп, ну зачем?

– Уж лучше я, чем Эстер.

Нолан обнаруживает, что в холодильнике нет льда, и уходит в подвал – принести пакет из морозильной камеры.

Ребекка с Филиппом сталкиваются взглядами.

– Мэтт звонил тебе? – спрашивает она.

– Нет. Мама. Она беспокоится.

– Для этого есть повод?

– Не знаю. Ты мне скажи.

Ребекка вздыхает, берет печенье из блюдца, крутит его в руке.

– Мне неловко. А еще страшно.

Филипп садится напротив, складывает руки перед собой. Ребекка вдруг вспоминает каждый жестокий момент, когда она поступала с ним просто ужасно. Когда делала вид, что они семья, а потом отталкивала. Когда то и дело напоминала, что он – не ее старший братец, и она не будет слушать его. Когда огрызалась, язвила, сбегала.

А он ей все прощал.

Всегда заботился о ней.

– Если ты хочешь, то мы поговорим об этом. Но давить на тебя я не буду.

Она кивает.

За это она и благодарна ему.

Филипп улыбается уголком губ, и ей хочется броситься к нему и обнять. Наверное, эта ночь, проведенная с Мэттом, дает о себе знать. Ребекка вдруг становится такой чувствительной, а еще – у нее возникает какая-то нерушимая связь со всеми Сэлмонами, и это настоящий ураган в душе, от которого не укрыться.

Нолан возвращается и заполняет собой все пространство. Ребекка благодарна ему, и даже помогает нарезать лайм для коктейлей.

Первый день на работе. Мэтт рад, что у него появилось дело, которым он может занять свои мысли, но он не рад, что они с Ребеккой не видятся уже несколько часов подряд.

Его ломает.

Так тяжело, что, кажется, тело сейчас взорвется.

С трудом высиживает до пяти, потом получает распоряжения от начальства и, наконец, сваливает.

Ребекку найти нетрудно.

Во-первых, его тянет к ней, и рука сама выворачивает руль, как будто в голову встроен Ребекка-навигатор.

Во-вторых, Филипп скидывает сообщение о том, что ее нужно будет забрать от них с Ноланом. Потому что она не сядет за руль. Что уже странно.

– Они что – пьяные? – спрашивает Мэтт, утыкаясь кулаками в бока.

Нолан с Ребеккой хохочут, катаясь по полу и тыкая пальцами в какой-то дурацкий ролик в телефоне.

Филипп, который выглядит настолько замученным, словно только что вернулся с войны, вздыхает.

– Как видишь.

– Я заберу ее. А ты ложись.

– Как только уложу Нолана в постель. Эй, Мэтт. Уделишь мне минуту?

Мэтт кивает, и они выходят на кухню, которая практически вся заставлена разной формы бокалами для коктейлей. Филип делает чай, и они садятся за стол напротив друг друга.

Какое-то время просто молчат. Это не то уютное молчание, в котором они обычно коротают вечера, а какое-то тяжелое, напряженное, натянутое, как струна.

– Не понимаешь, почему мама так обеспокоена? – начинает Филипп осторожно.

Мэтт кивает.

– Понимаю. Но что мне делать, если эти сутки, проведенные с ней – лучшее, что случалось в моей жизни?

– Слишком быстро все стало хорошо, Мэтт.

– И? Предлагаешь мне отказаться от всего? Отказаться от нее, когда она делает меня счастливым прямо сейчас?

Филипп вздыхает.

– Мэтт, Ребекка жила в этой ненависти к нам всю свою жизнь. Все не может так просто наладиться. Я просто хочу, чтобы ты был осторожным. Чтобы твое сердце не развалилось на куски, если что-то пойдет не так.

Мэтт трет глаза и смеется горько.

– Ты не понимаешь? Обратно уже не повернуть. Даже если я сейчас нажму на паузу и сбавлю обороты – я все равно развалюсь на куски.

Филипп смотрит на него с сочувствием, и Мэтт не представляет, что ему нужно сделать, чтобы брат перестал волноваться. Наверное, так будет всегда. Никто из них никогда не выдохнет.

* * *

Ребекке снится мужчина с голубыми глазами. Тот самый, что встретился ей у бара.

Она понимает, что это сон, но даже во сне чувствует эту родственную, сильную связь с ним. А еще удивляется, почему он ей снится.

Так отчетливо, так по-живому.

Она видит его улыбку, видит черты его лица – не размазанно, а по-настоящему. Как будто он прямо сейчас стоит перед ней.

Просыпается от прикосновений пальцев к щеке и садится, выпрямляясь в постели.

Она в комнате Мэтта, но не помнит, как здесь оказалась.

– Привет, – улыбается он.

Ребекка еще не до конца вырвалась из оков своего сна, но уже понимает, насколько ей тепло и уютно вот так просыпаться.

– Привет, – хрипит она.

– Мы с Эстер готовим блинчики. Спускайся на завтрак, а потом я отвезу тебя в колледж.

Он уходит, а Ребекка остается сидеть, осмысливая его слова.

На то, чтобы принять душ и привести себя в порядок уходит пятнадцать минут. Голова болит после их с Ноланом вчерашних экспериментов.

Нолан – отличный парень, но если он еще раз намешает для нее такую ядерную смесь из алкогольных напитков, то она позвонит в бар, где он работает, и пожалуется. Потому что такое похмелье – это чересчур.

Внизу пахнет божественно – блинчиками и кофе. Очень крепким кофе, как она любит.

Мэтт протягивает ей чашку, потом подходит и целует в лоб.

– Как спалось?

– Ужасно. Похмелье, чтоб его, – Мэтт с Эстер переглядываются, улыбаясь. – Что? Что такое?

– Это не похмелье, – говорит он, садясь напротив. – Сегодня полнолуние, твоя головная боль – от этого.

– О нет, – Ребекка опускает лицо в ладони. – Мне снова придется пережить это?

Мэтт пожимает плечами.

– Будем надеяться, что нет. Я буду рядом с тобой, родители в городе, а еще придет доктор Хэнк. Тебе не о чем переживать.

Ребекка помнит прошлое полнолуние. Помнит, как ее ломало, как выкручивались кости, она буквально ощущала себя так, словно вот-вот обратится в кого-то. Она не хочет, чтобы это повторилось.

Она прикладывается к чашке с кофе и за считанные минуты осушает ее до дна.

– Кстати, что значит – ты отвезешь меня в колледж? – спрашивает она, когда Эстер выходит, болтая по телефону. – Я еще в состоянии передвигаться самостоятельно.

Он улыбается ей, и у Ребекки перехватывает дыхание. Это новые чувства, они странные для нее, но она не может просто отмахнуться от них, как от мухи.

Они нужны ей. Мэтт ей нужен.

– Ты против?

– Нет, но… У меня есть машина.

– У меня выходной, я просто хотел…

Он словно смущается.

– Что?

– Ладно, возможно, это слишком приторно для нас, но я всегда мечтал появиться, как в какой-то мелодраме со своей девушкой под руку, чтобы все открыли рты от нашей крутизны.

Ребекка с трудом сдерживает смех.

– Хочешь похвастаться мной?

– А ты мной не хочешь?

Она представляет, как это будет, и у нее перехватывает дыхание.

Боже.

Она что – превращается в самую настоящую влюбленную девчонку?! Ужас какой!

Они останавливаются у парадного входа.

Мэтт отстегивает ремень безопасности, и Ребекка может видеть, как на них уже косятся ребята с парковки.

– Что ж, – сообщает она. – Ты подвез меня, спасибо.

Она все еще надеется на малые жертвы.

Но Мэтт вдруг перегибается через рычаг управления и целует ее.

Целует сладко, глубоко, у Ребекки заканчивается воздух в легких, но ей на это совершенно наплевать.

Она отвечает, ловя губы Мэтта своими, целует его жадно, целует, как в первый или как в последний раз.

Когда они останавливаются, ей кажется, что прошла целая вечность, а не пара минут.

– Идем.

Он выходит первым, открывает для Ребекки дверцу машины.

Ей неловко, она буквально чувствует, как покраснели ее щеки.

– Ты в порядке? – спрашивает Мэтт, когда она становится напротив него.

Ребекка оглядывается, прекрасно понимая, что на них таращатся все вокруг.

Она чувствует себя голой. И какой-то порочной, что ли, но, пока Мэтт рядом, ей нравится все проиходящее.

Он берет ее за руку и ведет прямо до двери.

Ребекка рядом с ним – маленькая, хрупкая, чувствительная и такая счастливая.

Она слышит голос Тима, который как-то непристойно комментирует их появление со стороны. Слышит Эмму и ее обалдевшее: «Очуметь!»

А потом не слышит ничего, потому что Мэтт снова целует ее – на этот раз нежно, обхватив руками ее лицо.

– Хорошего тебе дня.

Он уходит, махнув всем любопытным рукой.

А Ребекка стоит и думает о том, как бы ей удержаться на дрожащих ногах и не рухнуть на землю.

Глава 30

Они с Эммой не успевают войти в здание, когда на горизонте появляется Мартин. Он приходит пешком и стоит в стороне, ожидая, что к нему подойдут.

Эмма встречается с ним взглядом и нежно улыбается ему.

Ребекка смотрит на них двоих и… Безумно, безумно радуется. Потому что у Мартина и Эммы все просто. Все взаимно и искренне с первого взгляда. У них было самое нормальное знакомство, во время которого Мартин заикался от волнения, а Эмма пролила на свою майку морковный сок. Это было отвратительно и Ребекку, стоящую рядом, чуть не пришибло волной милоты, но… Боже, они были лучшей парочкой на свете. Даже несмотря на то, что их не связывала никакая сверхъестественная штуковина про родственные души.

– Что он здесь делает? – спрашивает Ребекка.

Эмма пожимает плечами.

– Явился заставить меня прогулять занятия?

Это так очаровательно, что аж тошнит.

Эмма уходит, и Ребекка решается дождаться ее у входа.

Она смотрит, как Мэтт уезжает, напоследок подмигнув ей из своей крутой тачки. Она мотает головой, как бы говоря – поверить не могу, что это теперь моя жизнь.

И она так невероятно счастлива в этот момент.

Прошло совсем мало времени, но она как будто жила так всегда. Как будто была рождена для этого, что так и есть. Ей хочется смеяться от радости и плакать одновременно.

Она отводит взгляд и видит какое-то движение за деревьями у стадиона. Ей приходится напрячь взгляд, чтобы рассмотреть.

Он не прячется. Но и не выходит.

Стоит там и смотрит на Ребекку, как будто дожидаясь, когда она его заметит.

И она замечает.

А еще – узнает, и теперь это не кажется ей простым совпадением. Сначала на парковке у бара, потом – во сне. И теперь он стоит и караулит ее у колледжа.

Ребекка незаметно проверяет, на месте ли ее клинок. Тот, как и всегда, лежит в потайном кармане в куртке. Она уверенным шагом идет в его сторону, а он, наоборот, отходит назад.

За колледжем маленький парк, густой и запущенный, обычно там тусуются по вечерам студенты, у которых нет денег на пиво в баре, но днем здесь тихо и зябко.

Он идет не слишком быстро – не  сбегает, а манит ее за собой.

Ребекка чувствует, как в горле застревает ком, но все равно идет вслед за ним. Ей нужны ответы. Нужно знать, кто он, почему преследует ее.

Когда позади смыкаются деревья, отгораживая их ото всех вокруг, Ребекка останавливается напротив мужчины и разглядывает его спину. Ровную, крепкую спину человека, уверенного в себе.

– Кто ты? – спрашивает она и сжимает в руке клинок, пряча его в рукав.

Он оборачивается. Все та же полуулыбка играет на губах, все те же голубые глаза ярко сияют.

– Здравствуй, Ребекка.

– Кто. Ты? – она делает шаг навстречу.

Мужчина косится на ее руку, хмыкает.

– Убери игрушку, дорогая, я не причиню тебе вреда.

– О, точно? Потому что выглядишь ты, как маньяк.

– А так?

Он моргает, и глаза его на секунду сверкают желтым.

Ребекка давится воздухом.

Оборотень.

Еще один оборотень. Кто он? Она не видела в Кломонде других оборотней, кроме Сэлмонов. Никогда. Здесь их не было, обычно в городе не уживались по несколько стай, они занимали каждый свою территорию и к другим кланам не совались.

Если только…

Это не чужак.

Страшная мысль, как червь, закрадывается в голову, и Ребекка отступает. Мужчина смотрит на нее, улыбается шире.

– Что ж. Представляться мне уже не нужно, я верно полагаю?

– Оливер Сэлмон, – шепчет она. – Убийца моих родителей.

– Не обязательно так официально, девочка моя. Можно просто Оливер.

Ребекка вытаскивает клинок и кидается на оборотня, с трудом сдерживая крик.

Горло дерет от боли.

Она все знает. Она вспоминает его – эту улыбку, эти глаза, эту манеру говорить и ходить. Она вспоминает каждое мгновение той ночи, когда он рвал ее родителей на куски, а она плакала, сидя в кустах, прячась, боясь быть обнаруженной.

Он отрывал от мамы и папы куски плоти.

Они кричали.

Они хотели ее защитить.

Ребекка бросается на него и вкладывает в это нападение все, чему ее обучил Мартин. Оливер только отбивается от ее ударов, острие клинка мелькает и светится на солнце, а он движется элегантно, грациозно, как будто всю свою жизнь тренировался тоже для этой их встречи.

– Ты! Ты убил их! Жестоко убил, ты…

Ей не хватает слов.

Она давится слезами и нападает снова и снова, и снова, и единственное, что ей непонятно – почему он не пытается ее убить.

Слишком много народа поблизости? День на дворе? Что ему мешает?

В какой-то момент оборотень выбивает клинок из ее руки, скручивает ее так, чтобы она оказалась прижата спиной к его груди, и шепчет в ухо.

– Полегче, дорогуша. Нас могут услышать.

– Прикончи меня или отпусти! – рявкает она, пытаясь пнуть его ногой.

Он толкает ее, она падает, и теперь она – безоружна, а он стоит над ней, как тень, глядя с вызовом и как будто даже какой-то жалостью.

– Ты ведь даже не представляешь, как испортила мою жизнь, верно? Как вы с Мэттом вместе ее испортили.

Ребекка мотает головой.

– Что? Ты – жестокий убийца-психопат, а мы испортили твою жизнь?!

Он смеется, но смех этот какой-то горький, с примесью рычания и боли.

– Я, как отшельник, не могу вернуться домой, в свою семью, пока вы двое лобызаетесь на глазах у всего города, я не могу приехать к сестре, не могу повидаться с племянниками, я изгнанник, я – отброс! Как, по-твоему, я себя чувствую?!

– Так, как заслужил!

Ребекка отползает назад спиной, взгляд падает на лежащий перед ней клинок, и она осторожно передвигает пальцы в его сторону.

Оливер садится на корточки рядом с ней.

– А ты не задумывалась, чем именно я заслужил такое? Давай-ка я расскажу тебе.

– Я и так все знаю.

– Нееет, ты знаешь только одну сторону медали. Поэтому я все-таки попытаюсь. Мэтт слетел с катушек – решил пробежаться по лесу в полнолуние и потерял контроль. В этот момент его маленькая истинная пара, почувствовав его внутренний зов, убежала в лес от родителей. Ночью. Напоминаю тебе – в полнолуние! А когда они бросились ее искать – нашли нас с Мэттом. Твой отец стрелял в него. Снова. И снова. И снова. Пули пронзали его тело. Кровь хлестала во все стороны. Я видел, как он медленно лишается сил, еще пара выстрелов – и его раны были бы смертельными. Несовместимыми с жизнью.

– Он бы исцелился!

– Проходя обучение у Кэмпбелов, ты так и не поняла, кто вообще такие оборотни?! Мы тоже смертны, Ребекка! И если выпустить нам в грудь целую обойму, никакая регенерация не поможет! Я просто. Спасал. Своего племянника! И за это поплатился.

Ребекка молчит.

Она борется. Внутри нее – война. Одна часть нее хочет сделать попытку снова – накинуться на Оливера и убить его. Всадить нож ему в горло или в сердце – чтобы наверняка. А другая… Ребекка представляет, как в Мэтта стреляют, и ей хочется накрыть его тело своим, защитить, спасти.

– Я восемь лет не мог позвонить своей семье. Меня просто выслали из страны, запрещая общаться с племянниками, запрещая показываться на глаза. Да, они отправили Мэтта со мной, но он всегда, по их мнению, был всего лишь жертвой. И ты была жертвой. А я – монстром. Разве это справедливо?

Ребекка поднимается на ноги, и Оливер встает тоже. В ее руке снова клинок.

– Я не знаю, что такое справедливость. В моей жизни ее просто нет.

– Тебя взяли в лучшую семью на свете, когда меня из нее изгнали, и за что?! За то, что я оказался единственным, кто готов запачкать руки ради своих родных!

В его глазах слезы, и Ребекка понятия не имеет, что она чувствует.

– Должен был быть другой выход… Вы могли сбежать и…

– Мэтт был не в себе! Он не мог идти, а твой отец. Стрелял. В него! Раз за разом, снова и снова, не морщись, Ребекка, а слушай! Слушай эту горькую правду! Один из твоих самых близких людей убивал другого! Кто-то из них так или иначе был мертв, а я просто сделал выбор! Свой выбор!

– А моя мама?

– Она была наготове. И тоже не дала бы нам так просто уйти, – голос его становится тише. – Я прошу у тебя прощения, Ребекка. Знаю, для тебя мои слова ничего не значат, но я. Прошу. У тебя. Прощения. Каждый из нас защищал свою семью. Просто я оказался сильнее.

Он задыхается. Ребекка видит, как рука его касается галстука, как он развязывает его, обнажая шею.

Он подходит ближе.

Берет ее руку в свою – клинок крепко зажат в пальцах.

– Если ты так сильно хочешь меня убить – убей. Прямо сейчас. Я слишком сильно устал чувствовать вину за то, что защищал родного мне человека.

Она думает о том, что Сэлмоны никогда не произносили имя Оливера вслух, по крайней мере при ней. Весь он – как будто под запретом в этой семье, и сейчас, слушая его, чувствуя против собственной воли связь с ним, которую дает ей запечатление с Мэттом, она перестает злиться.

Все проходит.

И злость, и страх. И чувство неуверенности, с которым она жила последнюю неделю. Это ужасное чувство, что счастье для нее – под запретом, что она не заслужила его.

Оно уходит.

Они все настрадались. Слишком сильно и много. Две семьи, сломанные по велению судьбы и ее жестокой шутки, объединились и стали одной семьей. Они мучили друг друга. Напоминали друг другу о произошедшем ужасе одним своим присутствием. Восемь лет бесконечных страданий, не прошла ли пора прекратить это?

Оливер прикладывает клинок, сжатый в ее руке, к своему горлу.

– Давай, Ребекка. Сделай это сейчас.

Она выдыхает. Смотрит в его голубые глаза, наполненные болью и опускает руку.

* * *

– Я не знаю где она, мам, не знаю! Трубку не берет, Эмма ее не видела, на занятиях не было, а Тара вообще на смене – еще немного, и я пойду переворачивать этот горд вверх дном! – Мэтт мечется по комнате, его разрывает от беспокойства.

Мама бросает попытки воззвать к его разуму. Он знает, что поднимает панику на ровном месте, но отчего-то именно сейчас, когда у них с Ребеккой все так хорошо, он боится, что это хрупкое счастье просто рассыплется на куски.

И когда он уже хватает ключи от машины, собираясь выехать на поиски, дверь открывается, и на пороге появляется Ребекка.

Глаза ее опухшие, как будто она плакала, но в целом она выглядит спокойной. Даже как будто какой-то умиротворенной. Словно все камни, что висели у нее на шее годами, вдруг рухнули в пропасть.

– Боже, Ребекка, как ты меня напугала! – Мэтт бросается к ней и крепко обнимает, прижимая к себе. – Не делай так больше, не отключай телефон, я…

– Я не одна, – говорит она с мягкой улыбкой на губах.

А потом отступает в сторону, пропуская в дом Оливера.

Мама, отец, Эстер и Мэтт, все они замирают. Застывают, как вкопанные, его появление такое же неожиданное, как сорокоградусный мороз среди лета в Калифорнии.

– Привет, – дядя оглядывает их всех, потом смотрит на Ребекку, и между ними как будто есть какая-то только им доступная связь.

Мэтт переводит взгляд на маму. В ее глазах слезы. Большие крупные капли. Она смахивает их рукой, сглатывая ком.

– Здравствуй, Оливер.

В комнате повисает тишина, но она не напряженная, не усталая, какой, вполне очевидно, должна быть. Она уютная. Как будто все, наконец-то, пришло в норму.

– Мне нужно уехать на пару часов, – говорит Ребекка. – Звонила Эмма, кажется, она чем-то расстроена.

– Ребекка, – начинает Мэтт, пытаясь ее остановить, но она опускает ладонь на его щеку.

– Я вернусь до того, как взойдет луна.

Он кивает. Ее прикосновение – это обещание, которому он безгранично верит.

Глава 31

Они с Эммой сидят на ступеньках, а Мартин – стоит рядом и выглядит так, как будто вот-вот расплачется. Или только что поплакал. На Эмме нет лица, и Ребекка крепко обнимает ее за плечи одной рукой.

Это все не очень-то весело.

– Так ты уезжаешь? – спрашивает Ребекка, поднимая на Мартина взгляд.

Он кивает.

– Мы с семьей уезжаем.

– Но как же так, Мартин?

– Я тоже этого не хочу, Ребекка, поверь. Но охотники – кочевые люди. Так было всегда. Раз в пару лет мы с родителями переезжаем куда-то, где наша помощь необходима. Омеги бунтуют в Вирджинии, происходят массовые нападения на людей, их обращают против воли, создают стаи, мы не можем оставаться равнодушными. Тем более – в Кломонде тихо.

– Ты можешь остаться, – шепчет Эмма с отчаянием, но, очевидно, что она говорит это не впервые, а реакция Мартина все та же. – Ты совершеннолетний, ты впервые за долгие годы зажил нормальной жизнью, тебе не обязательно быть охотником всю свою жизнь!

Мартину больно. Это видно по его лицу, по сведенным бровям, по складке на лбу и по той любви, с которой он смотрит на Эмму.

– Эмма, – он садится на колени напротив нее, берет ее ладони в свои. – Я не могу. Я нужен людям, таким же людям, как мы.

Она плачет, и Ребекка не знает, что ей сделать. Сердце разрывается от боли за подругу. А ведь еще сегодня утром она смотрела на них и думала о том, какая красивая история любви перед ней разворачивается. Вот уж ирония.

– Ты и мне нужен.

– Эмма, прошу… У нас есть пара дней, чтобы попрощаться. Если ты не захочешь видеть меня, я пойму, но я бы… Я хотел бы…

– Уходи, – резко отвечает Эмма. – Я прощаюсь сейчас.

Мартин дрожит. Ребекка видит, как пальцы его сжимаются, как он сглатывает подступивший к горлу ком.

Он кивает, не желая спорить с ней. И уже собирается уйти, как вдруг оборачивается и говорит.

– Кстати, отец просил меня связаться с тобой, Ребекка, и, раз уж ты здесь… Сразу хочу сказать, я против его предложения. Но все-таки должен передать тебе его слова, – он делает паузу. – Ты хорошая охотница, Ребекка. И если ты готова, то ты можешь поехать с нами. Продолжишь обучение со мной и отцом.

Эмма вскакивает на ноги:

– Ты и Ребекку решил у меня забрать?!

Мартин мотает головой.

– Повторюсь, я против.

– Пошел вон! Уходи отсюда, убирайся!

Она срывается на крик, рыдает и, когда Мартин уходит пешком по дороге, Ребекка крепко прижимает ее к себе, всеми силами пытаясь успокоить.

Восходит луна.

Жизнь Ребекки перевернулась с ног на голову, и прямо сейчас предложение Мартина и его отца кажется ей такой чушью, хотя, она уверена, месяц назад она уехала бы с огромным удовольствием.

Когда она возвращается, дома тихо. Луна взошла, и она удивлена, что нет суеты, рычания, что никто не потерял контроль.

Она заглядывает в столовую – Сэлмоны в полном составе сидят за круглым столом и ужинают пятью пиццами, разрезанными на куски.

Это так странно. Ребекка в жизни не видела в этом доме такой вредной еды, но сейчас, когда Эстер с удовольствием вгрызается в кусок, это кажется таким милым. То, что Сэлмоны – такая же, совершенно простая семья, которая не прочь иногда полакомиться всякими вредностями.

– Ребекка, милая, иди к нам, – зовет Натали.

Она проходит, Мэтт ставит для нее стул рядом с собой. Она вдруг поддается порыву и крепко его обнимает, шепча одними губами на ухо:

– Я люблю тебя.

Мэтт ловит ее взгляд своим и кивает с нежной улыбкой.

Нолан с Филиппом тоже здесь. И Оливер. Они с Ребеккой переглядываются, кивают друг другу.

– Как Эмма? – спрашивает Мэтт.

– Кэмпбелы уезжают. Она разбита.

– Ох, мне так жаль.

– Да. Мне тоже.

Она не знает, искренне ли Мэтту жаль, ведь оборотни и охотники не любят друг друга и не полюбят никогда. Но сейчас кажется, как будто он и правда расстроен.

Ребекка берет себе пиццу на тарелку и не без удивления спрашивает:

– Вы, ребята, все хорошо себя чувствуете?

Потому что в полнолуние Сэлмоны всегда запирались в своих комнатах или уезжали, или просили Ребекку уехать к Эмме. Сегодня все иначе.

Натали улыбается ей.

– Как ни странно – да. Думаю, все дело в том, что семья теперь в сборе. И больше нет места ненависти. Наши волки спокойные и довольные.

Ребекка не до конца понимают механику разделения оборотня на волка и человека, но она пережила нечто подобное в прошлое полнолуние, поэтому может себе представить.

Оливер выглядит как человек, находящийся в совершенно своей тарелке. Очевидно, пока Ребекки не было, между ним и остальными членами семьи состоялся сложный разговор.

Она и сама не может поверить до конца, что так просто забыла, простила. Но за годы в ней скопилось столько ненависти, что она больше не вынесет ни глотка. В нее просто не влезет. Она хочет излечиться, хочет успокоить свою душу прощением и, кажется, у нее это начинает получаться.

Когда с ужином закончено и все перебираются в гостиную, чтобы выбрать фильм для совместного просмотра (кстати говоря, Ребекка никогда не участвовала в таких посиделках, а вот теперь садится рядом с Мэттом на полу, потому что на диване все не поместятся), Натали вдруг просит всех внимательно ее выслушать.

– Я долго об этом думала, – говорит она и, поймав взгляд Джозефа, как будто набирается храбрости. – Все время ждала какого-то знака. Все время искала лучшее время, но прямо сейчас – самый лучший момент, и я… Оливер, прости меня.

В ее голосе звенят слезы, и Ребекке становится не по себе. Всем становится не по себе.

– Мы ведь уже обсудили, Натали.

– Нет. Ты мой брат. А я не помогла тебе, – она смотрит на него с сожалением. – То, что произошло тогда с нашей семьей, с семьей Ребекки – полностью моя ответственность.

– Мам, все не так, – начинает Мэтт…

– Пожалуйста, Мэттью, дай мне договорить. Я не научила своего сына сохранять контроль в полнолуние. Я не научила своего брата договариваться с людьми. Я была полна амбиций, должность альфы стаи настолько поглотила меня, что единственно верным решением для меня показалось – выслать вас обоих из страны. И это было моей ошибкой.

– Мама, ты все делала, чтобы обезопасить нас. И Ребекку.

– Я так перед тобой виновата, дорогая, – говорит Натали, повернувшись к ней. – Перед твоей семьей. И перед моей семьей тоже. И я ничего не могу изменить, но я могу пообещать вам уверенность в завтрашнем дне.

Она делает паузу.

Ребекка смотрит на Мэтта, а он в ответ гладит ее по коленке.

Это сложный разговор. Страшный разговор. Но он необходим, чтобы расставить точки там, где они еще не стояли.

– Я думаю, мне пора оставить свою должность, – говорит Натали в тишину.

– Нет, мам, – шепчет Эстер.

– Я все обдумала. И мы с вашим отцом пришли к общему мнению, что пора бы нам уйти на покой и спокойно встречать старость в маленьком домике у озера.

Она улыбается. В комнате повисает такая густая, плотная тишина, что мурашки ползут по телу.

– Но как же так, мама? – спрашивает Мэтт.

– Филип будет для вас лучшим альфой, чем я.

– Это неправда,– отвечает Филип.

Но все они знают, насколько Филип справедлив и добр, насколько он умен и сердечен, поэтому ни у кого нет желания спорить.

– Дорогой, – Натали встает и подходит к Филипу, беря его за руку. – Я хочу передать тебе силу. Это лучшее, что может со мной случиться, поэтому, прошу, не сопротивляйся ей.

Они смотрят друг другу в глаза и, спустя пару секунд, Филип сдается.

– Для меня это будет честью, – сообщает он, крепко держа маму за руки.

Ребекка чувствует, как у нее перехватывает дыхание от подступающих слез.

Глава 32

Ночь постепенно подходит к концу, а они продолжают сидеть в гостиной. Говорят, говорят, говорят.

Ребекка никогда не проводила столько времени с Сэлмонами, но сегодня это кажется самым правильным решением на свете.

Она укладывается головой на колени Мэтта, он гладит ее волосы, перебирая пряди пальцами и иногда, наклоняясь к ней, шепчет, что любит ее до безумия.

Ребекка с трудом дышит.

В какой-то момент отключается электричество, и оборотням не нужен свет, чтобы хорошо видеть, а Ребекке он просто не нужен.

Прямо сейчас она чувствует, как Мэтт вырисовывает пальцами круги на ее ключицах, как он касается тоненьких лямок ее бюстгальтера, и это могло бы быть чем-то вроде начальной стадии прелюдии перед сексом, но это не оно.

Это просто прикосновение. Просто желание чувствовать кожу кожей. Мэтт любит трогать ее, потому что так его запах остается на ней, и это нечто восхитительное. Нечто настолько интимное, что только они вдвоем могут это понять.

И ей бесконечно приятно просто знать, что она – часть этого мира и этой жизни. Что она – член этой семьи.

В ее кармане вибрирует телефон. Она вынимает его и читает сообщение, параллельно слушая рассказ Джозефа о том, как они познакомились с Натали. Это рассказ для Нолана, но Ребекке тоже чрезвычайно интересно, потому что прежде у нее даже в мыслях не возникало об том спросить.

«Я у твоего дома, – пишет Мартин. – Мы можем поговорить?»

Она извиняется перед Мэттом и остальными, и все понимают, что ей нужно уйти, ведь Мартин не написал бы, не будь это столь важно.

– Что случилось? – Ребекка садится в его машину.

Мартин выглядит разбитым, еще бы, они с Эммой попрощались не лучшим образом, а ведь ему совсем скоро придется уехать навсегда.

– Что ты решила? – спрашивает он. – Ты поедешь с нами?

Ребекка смотрит на него и беззвучно извиняется. Она прекрасно понимает, что Мартину было бы легче, если бы она поехала, несмотря на его слова у дома Эммы.

Ведь так он мог бы чувствовать свою связь с ней.

Так у него, у них обоих, всегда был бы шанс вернуться.

– Нет, – она мотает головой.

Мартин смотрит на нее так, словно заново узнает.

Словно они только сейчас знакомятся друг с другом, и не было бесконечных тренировок, совместных изучений теории, штудирования энциклопедий по оборотням и всего остального.

– Но почему? Тебе ведь было так сложно здесь, в этой семье.

Ребекка понятия не имеет с чего начать.

С того, что она всегда была не права?

С того, что эта семья заменила ей ее родную семью?

С того, что Мэтт стал для нее всем на свете, и она ни за что в жизни больше не сможет от него отказаться?

Или с того, что прямо сейчас, в эту самую минуту, начиналась ее новая жизнь. Без обид и слез. Без желания отомстить. Без злости и попыток найти справедливость.

Справедливости нет, есть только случай, а еще судьба, которая затянула их во все это дерьмо, и теперь только ей решать – выбираться из него или окончательно погрязнуть.

– Потому что я устала бегать, Мартин, – спокойно отвечает она.

Никогда еще не душе не было так свежо.

Луна медленно растворяется в рассветном небе. Осталось совсем немного до момента, когда солнце поднимается над горизонтом и озарит собой этот прекрасный дом и этих измученных годами людей.

– Ты уверена, что это твои настоящие чувства? – спросил он с опаской.

– Нет, не уверена. Возможно, это все Мэтт и наша с ним связь. Возможно – какой-то дурацкий Стокгольмский синдром. Или еще черт знает что. Но сейчас я чувствую, что должна быть здесь. С ним.

Мартин смотрит на нее с какой-то завистью. Как будто он и рад был бы решиться на что-то подобное, но не может. У него все иначе. У него долг и семья, и работа, которая всегда была и будет на первом месте.

Их с Эммой любовь была прекрасной, чудесной, но это пройдет, как проходят все первые чувства, оставляя после себя лишь теплоту и приятные отголоски в душе.

У Ребекки же это не пройдет никогда.

Осознание этого, как кувалда, бьет ее по голове, и она понимает, что слезы текут по щекам.

Она плачет.

Плачет от облегчения, и не может остановиться.

Как будто все чувства – противоречивые, разные, плотные, как картон – вырываются наружу все и сразу. Все, что копилось и росло внутри нее, все, от чего она бежала, сломя голову, все, что гнала от себя…

Прорывает. Ребекка смотрит на крыльцо перед собой. Она видит там Натали. Она стоит одна снаружи у входной двери, обнимая себя руками, и взгляды их пересекаются, кажется, впервые в жизни.

Ребекка вспоминает, как она дула на ее ранки в детстве, игнорируя злое «не надо, уберите руки».

Вспоминает, как Натали подкладывала ей подарки под дверь в День Рождения, зная, что лично в руки она их не примет.

Как она ходила взад-вперед по коридору, пока ее, с температурой и гнойной ангиной осматривал врач.

Как она отказывалась ото всех своих принципов, затыкала себе рот, глотала гордость – все это ради Ребекки. Не просто из чувства вины, как она думала всегда.

А из-за любви к ней.

Она выпрыгивает из машины и бежит к ней, чтобы впервые в жизни обнять.

Натали ловит ее руками, и они опускаются на крыльцо, плачут уже обе – надрывно, но счастливо. Как будто шли к этому моменту все эти годы.

Ради этого все случилось. Горько, больно, жестоко, несправедливо. Но ради этого.

Чтобы Ребекка прижималась к ее груди и, комкая ее блузку в пальцах, шептала:

– Прости меня, прости, пожалуйста… Прости.

И знала, что ее непременно простят.

Эпилог

– Вы только посмотрите на этого альфасамца, – смеется Мэтт, когда Филип в костюме и галстуке спускается на завтрак.

После переезда родителей в уютный домик в глуши Филип и Нолан возвращаются в дом, и теперь здесь официально нет ни одного старикашки. Так выразилась Эстер. Это было до того, как она поняла, что ей придется жить на одной территории с парочками. Теперь она каждый день встречает их всех со сморщенным лицом и заявляет, что не нанималась проживать в общежитии порно актеров.

– Будете издеваться? – спрашивает Филип серьезно.

Ребекка прекращает размешивать сахар в своей чашке и вскидывает руки вверх.

– Я не издеваюсь.

– Ты единственная. Нолан сказал, что я похож на сотрудника похоронного бюро.

– Справедливости ради, сотрудники похоронного бюро неплохо зарабатывают, – отбивается Мэтт.

– Иди к черту, – Филип выглядит взволнованным. – Сегодня я впервые еду на собрание альф округа, могли бы и поддержать.

– Все пройдет хорошо, – Нолан целует его в щеку. – И ты выглядишь горячо, я просто пошутил.

Они еще какое-то время ворчат друг на друга, но уже полушепотом, и это больше смахивает на флирт. Отвратительно сахарный гейский флирт, от которого у Мэтта рябит в глазах.

– Снимите номер.

– Заткнись. И сделай мне кофе.

Филип любит делать вид, что командует ими, но, очевидно, он самый лояльный альфа за всю историю оборотней вообще.

Мэтт делает ему кофе. Ровно такой, какой он любит.

А потом обнимает Ребекку со спины, пока она намазывает тост медом.

– Какие планы на сегодня? – спрашивает он.

Она ловит его губы своими, во рту у нее сладко от меда и немного горько – от кофе.

– После занятий будем тренироваться с Тимом, Дэном и Эммой, нужно отработать броски.

– Я заберу тебя после шести, идет?

У него есть сюрприз. Но он не станет ей говорить об этом.

Вообще-то это Тара помогла ему организовать свидание на крыше. Потрясающий вид, вкусная еда и кинотеатр под открытым небом. Только вместо вина – холодное пиво в запотевших бутылочках, потому что Ребекка – не фанатка девчачьих напитков.

Они встречаются. Это для всех окружающих.

Для себя же они – родственные души. И это не обсуждается.

Мэтт чувствует ее присутствие в своей душе каждую секунду. Когда они вместе едут куда-нибудь на обед. Когда навещают родителей и удивляются тому, что они решили завести себе настоящую корову и делать сыр. Когда они занимаются любовью – в душе, на кровати, на подоконнике, в машине, в лесу на сырой земле. Они занимаются любовью во время просмотра фильма, во время пробежки, во время поездки – свернув с дороги, потому что настигло желание.

Мэтт любит Ребекку жгуче, без оглядки, безумно и сильно. Он любит ее, когда они созваниваются с Оливером по скайпу и закатывают синхронно глаза, потому что у него снова какая-то девка с пятым размером груди, и снова это «безумно серьезно, наверное я скоро женюсь».

Он любит ее, когда она мокрая выходит из душа в одних трусиках и белой майке и ворчит о том, что он еще не расправил постель.

Он любит ее, когда она пытается сосредоточиться на конспектах, пока он целует ее, спускаясь с шеи к спине и ниже.

Он любит ее так, что заканчивается воздух в легких, но он рад этому, безумно рад. Потому что лучше без воздуха, чем без нее.

На крыше прохладно, но это все равно было хорошей идеей, потому что глаза Ребекки ярко светятся, когда она лежит на подушках в его свитере и смотрит на звезды.

– Ты же не собираешься делать мне предложение прямо сейчас, да?

Мэтт пожимает плечами и сжимает коробочку с кольцом, которая прожигает его карман – так сильно он хочет это сделать.

– Собирался, но ты все испортила.

– Такая у меня миссия по жизни – все портить.

Она говорит это легко, шутя, и Мэтт не может сдержаться. Он накрывает ее тело своим, они целуются бесстыдно, жарко, глубоко и так горячо, что у него сладко ноет все тело.

Он знает, что ему не обязательно это произность. Да и кольцо – просто формальность.

Мэтт прекрасно знает, что она скажет «да».

Сейчас или через неделю – неважно.

Она все равно скажет «да».

Content

Крис Карвер
Мой истинный враг

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Эпилог