Анар Мешимбаева

Важен каждый

Эта книга посвящается всем, кто желал мне добра и свободы — моей семье, друзьям и коллегам, знакомым и незнакомым людям.

Именно вы дали мне силы.

Спасибо.

Большинство имен изменены.

* * *

Международный аэропорт Астаны. 5 часов утра, 4 октября 2009 года.

Паспортный контроль.

Я с дочкой подхожу к свободному окошку, кладу на стойку два паспорта и два посадочных билета. Пограничник — молодая девушка в форме — смотрит в компьютер, затем кому-то звонит по внутреннему телефону. Через несколько минут подходит другая женщина-пограничник, постарше возрастом и званием.

— Проходи, — говорит она моей дочери, и дочь послушно проходит за пограничную ленту. Я направляюсь за ней, но меня останавливают:

— Вы отойдите в сторону и ждите.

— В чем дело? — спрашиваю я.

Мне отвечают коротко:

— Ждите.

— Верните мне дочку, — прошу я.

— Она прошла паспортный контроль, — отвечает мне старшая по званию, видимо, дежурный офицер аэропорта.

— Но она не может лететь без меня! — возражаю я.

Молчание в ответ.

Я начинаю нервничать:

— Пожалуйста, позвоните руководству.

Ответ:

— Мы сами знаем, что делать.

Ребенок стоит и ничего не может понять. Ей всего 14 лет.

Наконец ей разрешают вернуться ко мне. Теперь мы стоим вместе в двух метрах от пограничной линии.

Время идет. Начинается посадка на рейс.

Я подхожу к окошку:

— Уже идет посадка. Мы опоздаем.

— Это в Москву, — отвечает работница за стойкой.

Наш рейс следующий — последний чартер в октябре. В Турцию. В начале учебного года. В чемодане дочки купленные учебники по основным предметам — математика, физика, химия, английский язык.

После рождения дочери мы каждое лето ездили в отпуск на неделю на море или озеро, чтобы набраться сил на следующий год. Отпуск почему-то всегда длился десять дней, и вопрос этот не обсуждался. Поездки летом всегда были праздником после холодных сорокоградусных зим Астаны. Но не в это лето. С середины весны у меня на работе начались проблемы, обстановка была напряженная и мой выезд в отпуск за границу — это фактически указание сверху.

Несколько дней назад меня вызывали в финансовую полицию, подчеркнули, что я могу свободно выезжать из страны. На мое возражение, что уже холодно ехать в отпуск, директор Следственного департамента рассмеялся:

— Есть же теплые дальние страны!..

И что это значит, если теперь нас не выпустят?

Часть 1. Государственная служба

Перед тем как срочно вылетать из страны по команде президента Казахстана, я десять лет проработала на государственной службе.

Я всегда была убеждена в том, что жизнь людей в стране с такой большой территорией — девятое место в мире! — с несметными природными богатствами и таким небольшим количеством населения — 16 миллионов человек (по состоянию на 2009 год) — можно сделать благополучной и счастливой.

Я получила образование в Московском государственном университете и защитила кандидатскую диссертацию на экономическом факультете в 1998 году. И я бы хотела остаться в Москве, если бы не желание папы видеть меня — и еще больше внучку — чаще, чем раз в год. Главный его аргумент был: «У тебя такое хорошее образование. Надо использовать полученные знания для развития своей страны».

Меня никто не продвигал, никто не спонсировал. С 1999 по 2009 год — Агентство стратегического планирования, Министерство экономики и бюджетного планирования, Институт экономических исследований, Администрация Президента, Агентство по статистике. «Взлетная карьера» — говорили про меня. Но карьера, как таковая, не была моим интересом. Люди, эффективность процессов, результат работы были всегда для меня приоритетом.

Придя на госслужбу в 1999 году, через три дня я сказала руководству, что я не смогу работать на государственной службе, потому что здесь нудно и много совещаний. Руководитель посмеялся и сказал: «Привыкнешь». Я так и не привыкла, и пыталась везде, куда меня назначали, поменять и содержание, и стиль работы.

Агентство по стратегическому планированию

В Агентстве стратегического планирования (АСП) разрабатывались долгосрочные стратегии развития страны. Сначала «Казахстан-2030», потом — «Казахстан-2015». Составлялись аналитические доклады президенту. Работа была ненормированная. В том числе, ночью — обычное дело. Когда люди верят в идею, они готовы работать сутками.

Первая моя ночная работа была в марте 1999 года. В семь часов вечера к нам в кабинет пришел заместитель председателя и заговорщическим голосом сказал: «Сегодня работаем до утра. Будем считать девальвацию тенге».

Уже через год мы сутками разрабатывали «Стратегию-2015», а еще через год — Программу электронного Правительства.

Работа в АСП была устроена так: набираются специалисты из разных сфер и отраслей, которые могут анализировать и вырабатывать рекомендации. Задачи АСП — анализировать экономику и социальную сферу Казахстана, опыт развитых стран и писать аналитические записки президенту, разрабатывать долгосрочные документы и стратегии. То, что предлагалось в 1999–2001–2003 годах, либо было начато десятилетиями позже, либо вообще осталось на бумаге.

Например, в 2001 году я писала о том, что крестьянин не может свой мешок картошки везти из дальней деревни на городской рынок, поэтому нужно создавать крупные фермерские хозяйства, налаживать переработку и хранение сельскохозяйственной продукции, ведь больше половины населения страны живет в сельской местности, и им тоже нужна работа. Мы также отмечали, что у страны есть уникальная эксклюзивная экологически чистая продукция: казы (продукт из мяса конины), кумыс (молоко кобылицы), шубат (молоко верблюдицы), курт (кисломолочный продукт долгого хранения без консервантов), жент, коспа (продукты зерновых долгого хранения без консервантов), и что все это можно упаковать, рекламировать и вывозить на экспорт — эксклюзив с чистой экологией всегда найдет себе покупателя, а теплый солнечный юг Казахстана при господдержке может вырастить фрукты и овощи без нитратов и обеспечить все регионы страны.

В 2000 году нам дали поручение написать среднесрочную стратегию «Казахстан-2010». В это время я была начальником отдела отраслевого развития. Я сказала директору департамента, что нет смысла писать стратегию отраслевого развития на основании цифр статистики и информации из интернета; нужно составить список известных профессионалов в каждой отрасли, встречаться и с каждым подробно беседовать. Директор департамента — в прошлом профессиональный энергетик — отреагировал быстро, как всегда: «Оставь всё. Напиши служебную записку председателю».

Такие люди из реального сектора экономики вносят в государственную политику практику, и, видимо, их наличие в коллективе убедило меня остаться работать на госслужбе. В периоды усталости и разочарований мне говорили: «Наберется критическая масса профессионалов-реформаторов, и мы сможем изменить страну».

Список профессионалов набирался так: я звонила тем, про кого лично знала, что человек профессионал в своей отрасли и «болеет душой» за дело или звонила тому, кто знал такого человека. Потом шла на встречу и беседовала о состоянии отрасли, проблемах, видении развития.

На одну из встреч пришел мужчина пожилого возраста, которого до этого я не знала. После нескольких минут разговора он посмотрел на меня и неожиданно сказал: «Девочка, зачем тебе все это? Тебе надо семьей заниматься». Но, поняв, что настрой серьезный, стал со мной беседовать по теме отрасли.

В 2001 году уже с новым, третьим председателем АСП мы делали модель электронного правительства. Я настояла на том, что главное для развития страны — инвестиции по отраслям. Снова подняла анализ, сделанный с профессионалами-практиками. Анализ перевели в графики для демонстрации Электронного правительства президенту. На демонстрации мой блок не показали. Но я не переживала, думала, главное — реализовать.

Однако снова случилась реорганизация.

Министерство экономики и бюджетного планирования

В нашей стране реформа государственных органов идет постоянно. Государственные органы создаются и распускаются. Так, осенью 2001 года провели очередную реформу и ликвидировали Агентство стратегического планирования. Видимо, посчитали, что стратегий для страны составлено достаточно.

Объединили экономическое планирование и планирование бюджета — создали Министерство экономики и бюджетного планирования. Год ушел на адаптацию министерств после слияний.

Пытались соединить функции экономического планирования и государственного финансирования, перевести планирование бюджета на трехлетний скользящий график. Вроде как логично планировать экономический план и бюджет в одном министерстве. Но как быть с отраслевыми министерствами — промышленности, энергетики, сельского хозяйства, труда и остальных?

В министерстве я работала заместителем директора департамента региональной политики и межбюджетных отношений. Одной из задач этого года была подготовка подписания соглашения в социальной сфере с Азиатским банком развития. В нашем департаменте вместе со мной занималась этим соглашением молодая сотрудница, очень образованная, живая девушка, которая тоже, как и я когда-то, страдала от нудности работы на госслужбе. Через год работы она сказала: «Единственное интересное в работе было только это Соглашение».

Институт экономических исследований

Через год работы в министерстве меня перевели в Алматы — бывшую столицу, в Институт экономических исследований. В советское время это был институт Госплана — главный экономический институт Казахской СССР.

Ко времени моего прихода это большое серое здание в Алматы наполовину пустовало. Институт выполнял аналитические заказы Министерства экономики и бюджетного планирования (как когда-то заказы Госплана).

Подошел конец года, и собеседование со 120 сотрудниками мне нужно было провести за три дня. С каждым обговорить его роль в работе следующего года и его должность. Это были самые трудные три дня за всю мою работу на госслужбе. Надо было поговорить с каждым, с кем-то нужно было не заключать договор на следующий год, поскольку человек не приносил пользу работе института, а просто ходил, а временами и не ходил в институт. Количество сотрудников было сокращено в два раза.

К концу года у всех сотрудников заканчивались годовые контракты. Для более динамичной работы я сделала структуру по отраслевым центрам и хотела назначить руководителями центров специалистов со знанием отраслей и сфер, но при этом хороших аналитиков. Начальниками отделов (в прежней структуре) были в основном сотрудники пенсионного возраста. Учитывая их опыт и знания, я предложила каждому из них остаться в институте по своей специализации на должности эксперта. Какая же разная была реакция у начальников отделов на мое предложение:

Одна начальница отдела сказала: «Нет. Спасибо. Я уйду».

Вторая начальница отдела, жизнерадостная, добрая женщина, которая всегда с радостью ходила на работу и делилась своим опытом с нашей боевой молодежью, горящей желанием работать, но еще не владеющей всеми тонкостями экономического анализа, с радостью мне ответила: «Конечно, я буду работать экспертом, Анар Ертулевна. Я вас люблю, и молодежь нашу люблю». Это было прямо как бальзам на душу после потока тяжелых собеседований.

Реакция одного из начальников была сверх эмоциональная — он вскочил и начал кричать: «Я всю жизнь здесь работаю…». И дальше длинная тирада… Ушел, хлопнув дверью. По длинному коридору до своего кабинета он шел, ругая меня на весь институт так, что прибежал наш хозяйственник и сказал, что меня надо охранять от этого начальника отдела. И действительно, несмотря на мои возражения, три дня он каждый вечер провожал меня до машины. Не думаю, что была реальная угроза, но сам поступок говорит о сплоченности коллектива.

Сколько я работала в разных организациях, каждый раз убеждаюсь: результата можно достичь только тогда, когда работает команда единомышленников, быстро думающих, анализирующих, действующих.

Главным итогом моей работы в институте была Программа территориального развития Казахстана — в каких регионах какие отрасли экономики развивать, как планировать внутреннее перемещение населения, на каких экологически опасных территориях нельзя проживать людям.

«Проживать нельзя!» — карта, где по всей территории страны есть красные зоны, опасные для жизни и здоровья — была разработана Министерством экологии еще до нас, но почему-то нигде не использовалась. Мы ее каким-то образом нашли и вставили в Программу территориального развития, а на презентации еще раз отдельно подчеркнули, что на этих территориях жить нельзя.

Программа была принята правительством, но реализована не полностью, поэтому заложенного в ней эффекта не имела, как и множество других программ, принятых правительством и одобренных парламентом.

С программами в нашей стране явная неэффективность. Они принимались одна за другой, без бюджета, с частичным бюджетом, не доделывались и принимались другие.

Программа должна быть четкой и понятной, размещаться на сайте правительства. Цель — задачи — мероприятия (где и что) — ответственный (персонально) — срок. И регулярный отчет. Если срок сдвигается или меняется бюджет — это тоже должно отражаться на сайте с объяснением причин, чтобы потом не было судебных дел.

Центр системных исследований Администрации Президента

В 2005 году меня назначили заведующей Центром системных исследований Администрации Президента РК.

Февраль 2005 года. Я прилетала на собеседование к президенту. Возле Акорды — резиденции президента — ветер такой силы, что может приподнять человека над землей. Я всегда мечтала лететь, как птица, но перспектива быть сдутой ветром и опоздать на встречу была не очень привлекательной…

Перед входом к президенту заместитель руководителя Администрации предупредил меня, что руководитель волнуется, не скажу ли я президенту чего-то лишнего. Я в принципе не поняла, что является лишним, и беседовала с президентом, отвечая на его вопросы так, как на самом деле думала.

Когда я зашла в кабинет, президент сидел во главе стола, уставший и очень серьезный. Поздоровавшись, пригласил сесть, спросил, откуда родом, про образование. Затем перешли к обсуждению дел в стране и к тому какие задачи у Центра системных исследований. Встреча длилась сорок минут. К концу встречи он уже был в бодром настроении, улыбался и пожелал успехов.

Центр системных исследований состоит всего из десяти человек, каждый — специалист в своем направлении. Задачи центра — изучать опыт других стран, анализировать ситуацию внутри страны, вырабатывать рекомендации.

Одной из рекомендаций было предложение строить арендное жилье для малообеспеченных и молодых семьей с невысокой арендной платой, с переходом в собственность через 10 лет, с расчетами для всех регионов страны.

В стране достаточно структур, в обязанности которых входит генерировать предложения по развитию страны, только до практической реализации это доходит далеко не всегда и не полностью.

Когда идет анализ экономической политики внутри страны по сравнению с развитыми странами, практически всегда возникает конфликт интересов. Происходит это потому, что часть членов правительства болезненно воспринимают сравнительный анализ, когда он не в их пользу. Анализ воспринимается как упрек в их неправильной деятельности. И как гонцу, приносящему плохую весть, в древности отрубали голову, так и руководитель правительства искал, кому «отрубить голову». Руководителем правительства в 2005 году был Ахметов Даниял Кенжетаевич — человек очень энергичный, но резкий. Так что, после каждой нашей аналитической записки президенту он собирал министров и устраивал им «разбор полетов» и «всыпал по первое число».

Однажды случилась прямо-таки катастрофа местного масштаба. В 2005 году были образованы холдинги, объединившие в себя все национальные компании — сырьевые, коммуникационные и все остальные, которые, собственно, и формируют экономику Казахстана. Руководство одного из холдингов обнаружило чрезмерно высокую заработную плату у руководителя одной из государственных компаний и сообщило об этом в Администрацию Президента. Тут же от руководителя Администрации, Адильбека Рыскельдиновича Джаксыбекова, идет команда собрать показатели зарплат всех первых руководителей национальных компаний. В это время я была заведующей Отделом социально-экономического анализа. Мы разослали запрос по всем компаниям, свели все в одну таблицу и отправили в Акорду. Через неделю было назначено заседание Совета Безопасности страны. Все, кто стоял выше меня и должен был делать доклад по зарплатам нацкомпаний, куда-то уехали — не знаю, специально или так случайно совпало. Накануне заседания мне позвонил сотрудник Совбеза и сообщил, что выступать некому, поэтому доклад буду делать я. По рангу я не должна была выступать на Совбезе, но деваться было некуда. Представляя, какой будет шум, я взяла с собой таблицу зарплат и одну страницу международного опыта, как формируются заработные платы в государственных компаниях за рубежом.

Наш вопрос был вторым, и я ждала за дверями. Через час из зала заседаний Совбеза вышли работники Министерства здравоохранения. За вспышку СПИДа в Южно-Казахстанской области с должности сняли министра и тут же назначили нового.

Наш вопрос начался с моего доклада. Я вообще никогда не делаю больших докладов, а этот вопрос был понятен и без него. Я прочитала список нацкомпаний с месячной зарплатой руководителей. Решила не называть фамилии, чтобы не нервировать и без того напряженных участников заседания.

Что сказать в аналитике? Зарплаты высокие. Норм, регулирующих зарплату национальных компаний, нет. В развитых странах зарплаты регулируются законодательством и назначаются советами директоров.

В зале было сорок человек — члены Совбеза и все первые руководители национальных компаний. Но когда в конце доклада у меня упала канцелярская скрепка, скреплявшая две страницы доклада, стало понятно, что в зале стоит гробовая тишина. Не помню, как я дошла до своего места в конце зала. Но пока я шла, уже начался «разбор полетов». Президент поднимал каждого по очереди. Кого-то сразу сняли с должности. Мы все вышли оттуда, как из парилки. Не успела я пройти несколько метров от зала заседаний, мне сообщили, что на брифинг к журналистам тоже должна идти я. Журналисты длинным полукругом стояли наготове в холле с камерами и вытянутыми микрофонами. Когда я вернулась вечером домой, мне казалось, что гору камней легче перенести, чем пережить такое совещание.

Таких совещаний, как это заседание Совбеза, было много. Президент призывал работать, думать о вверенных министерствах, и так далее. Такие же «разборки» после него устраивали премьер-министры.

Почему же тогда не сложилось эффективного государственного управления в стране? Потому что все зависело от одного человека. Все знали, что только при его поддержке, или через его доверенных лиц можно получить доступ к ресурсам.

Показательна его фраза на одном из совещаний, когда, обращаясь к членам правительства и крупным бизнесменам, президент страны сказал: «Я могу каждого из вас посадить». Получается, государство само толкает людей на нарушение законов, потом берет этих людей на крючок и манипулирует ими.

Курировал мою работу в Администрации Президента помощник президента Карим Кажимканович Масимов. Он мне полностью доверял, ему нравилось, что я могу анализировать, писать и говорить коротко и ясно по сути вопроса. Но при этом, конечно, все мои служебные и аналитические записки президенту он читал внимательно. Записки и аналитика делилась на те, что по поручению и на инициативные. К. К. Масимов очень внимательный и аккуратный по документам, разговаривал всегда спокойно и вежливо.

Никогда я не слышала от него замечаний. Хотя однажды, когда мы с дочкой гуляли в выходной в парке, неожиданно раздался звонок от него, и голосом, явно перевозбужденным, он сказал: «Анара, ты что! Что ты написала! Это нужно убрать!». Это была инициативная записка президенту о том, что работа аппаратов президента и премьер-министра дублируется, все поручения спускаются в правительство от президента, поэтому нужно объединить два аппарата и ввести должность вице-президента страны. В принципе, о том, что записку посылать нельзя, он мог сказать мне в понедельник, и вообще это зависело от него, пройдет записка или нет, но видимо, содержание было настолько опасно, что он позвонил сразу.

В 2006 году его назначили вице-премьером. Вечером я уже ехала домой, когда он позвонил и попросил вернуться. Я зашла в кабинет. «Пойдешь ко мне советником?», — с порога спросил он. Я согласилась. Мне совсем не хотелось оставаться работать в АП. На следующий день я пришла на работу и стала готовить дела для передачи. Но после обеда он снова меня вызвал и сказал: «Было совещание у президента. Я попросил взять тебя советником, но он сказал, что ты останешься в Администрации».

В 2007 году он стал премьер-министром. В конце февраля он меня вызвал и полу-торжественно сообщил: «Назначаю тебя председателем Агентства по статистике. Не против?»

Возвращаюсь в кабинет. Звонит телефон. Президент:

— Анара, ты хочешь идти в Агентство по статистике?

— Премьер сказал: «Надо».

— Я знаю, что сказал премьер. Реформировать статистику надо. Но, если не хочешь идти, оставайся работать в Администрации.

После этого меня еще вызвал руководитель Администрации Президента с таким же вопросом. Видимо, ему это поручил президент. Потому что я точно знала, что руководитель АП будет очень рад моему уходу, так как он совсем не был любителем выяснять, «кто виноват», с предыдущим премьер-министром, когда после моих записок президент устраивал взбучку правительству.

Так я пришла на мою последнюю государственную службу.

В Москве во время учебы я работала в Центре макроэкономической стратегии Института экономики Российской академии наук. Руководитель Центра поощрял свободу мышления. Он мог остановить кого-нибудь по ходу движения в коридоре, если у него появилась новая идея, позвать к себе в кабинет, двери которого были всегда открыты, и свободно обсуждать интересную тему, совершенно не беспокоясь, что ты только еще студент, а он давно уже доктор наук, а потом и академик.

Честно говоря, я не помню случая, чтобы я прошла мимо открытого кабинета, а у Владимира Ивановича Маевского не было новой идеи на классическую русскую тему: «Как нам обустроить Россию». Только в 1990-е это звучало так: «Анара, что делать с инвестициями? Падают. Надо развивать инвестиционные банки». В следующий раз: «Анара, будем разрабатывать Топливно-энергетическую стратегию. Переходим на газ? Или это только газовая пауза?» И так — каждый раз, пока я не окончила Университет, а потом аспирантуру, и не уехала в Астану. Он умел мыслить креативно и качественно и учил этому нас.

Экономический факультет МГУ — тоже царство свободного творчества. Когда на втором курсе студентам дают задание разработать Стратегию развития России — это определенно не только развивает мозги, но и учит мыслить свободно на всю жизнь.

На первом курсе мы были еще в СССР и изучали историю КПСС — Коммунистической Партии Советского Союза. Я была на втором курсе, когда КПСС потеряла свое доминирующее положение, рухнул советский строй, а потом в результате распался и Советский Союз.

В библиотеке экономического факультета была очередь на единственный экземпляр «Экономикс» Пола Самуэльсона. Рыночная экономика предприятий изучалась по газетам. И все парни нашего факультета из бывших республик были уверены, что в будущем они могут стать президентами своих новых стран. Время свободы и надежд. Президентом страны пока никто не стал. Но часть из них — президенты компаний.

Я поняла это именно тогда: надо ставить большие задачи, надо доверять сотрудникам и ученикам. Именно тогда они «свернут горы» и сделают невозможное.

Именно по таким принципам я строила работу, когда стала руководителем — четкие большие задачи и полное доверие.

Каждые два года меня переводили на новую работу — каждый раз выше и на более ответственную. Каждый раз был новый руководитель, который сам составлял мнение обо мне по моей работе. Агентство стратегического планирования, Министерство экономики и бюджетного планирования, Институт экономических исследований, Администрация Президента, Агентство по статистике. Каждое назначение со словом «надо». Надо — модернизировать, реформировать, обновить.

Десять лет на государственной службе. У меня было абсолютное доверие. Руководство страны было уверено, что я все сделаю правильно, со всем справлюсь. За десять лет ни президент, ни премьер-министр ни разу не повысили на меня голос, ни разу не сделали замечания. Как я могла подумать через 10 лет службы, что Финансовая полиция и КНБ могут прийти за нами? Я не стала искать защиты, не забила тревогу. Я была уверена, что мы все сделали правильно, и что это просто очередная плановая проверка.

КНБ и Финпол

За полгода до того, как нас остановили на границе, в апреле 2009-го, ко мне зашла Бинур, директор Департамента бюджета, и сказала, что в наше Агентство по статистике пришли сотрудники Агентства финансовой полиции и просят показать все финансовые документы по Переписи населения. У меня не возникло никаких сомнений: «Покажите им все, что просят. Это нормально. Прошло большое мероприятие. Хорошо, что проверяют».

Еще через две недели она зашла ко мне и сказала, что пришли сотрудники Комитета национальной безопасности (КНБ) и просят эти же документы, а документов нет, потому что почти все финансовые документы унесла Финансовая полиция. Никакой тревоги я не испытала и на этот раз: «Дайте им, что осталось. Остальное пусть возьмут в финансовой полиции».

Агентство финансовой полиции существовало в стране с 1994 года. Но активная работа этого органа началась примерно в 2005-м. А к весне 2009 года в стране полным ходом шли громкие аресты руководителей разных уровней, государственных органов, крупных компаний.

Коррупция в том или ином виде существует почти везде в мире, но в странах со слабым разделением ветвей власти и непрозрачной структурой принятия решений это особенно большая проблема, системная. Это касается и Республики Казахстан.

В систему бытовой, профессиональной, политической коррупции втянута вся страна. Не потому, что люди плохие — потому что правила игры таковы.

Потенциально взятки могут брать все, у кого есть разрешительные, распределительные, правоохранительные и карательные функции. В Казахстане семьи, охватывающие ближних и дальних родственников, очень большие. Поэтому практически в каждой семье есть работники всех сфер, включая государственных служащих, полицейских, врачей, учителей, и так далее.

В странах, где все прозрачно, все жители довольны жизнью и правительством, нет взяток и коррупции. В Казахстане, где распределение доходов неравномерно, качественное недорогое образование и здравоохранение доступно не всем, где кричащее богатство и кричащая бедность всюду — дошло даже до продажи должности учителей в школах.

Коррупция в самих правоохранительных органах и судах такая же, как и в тех структурах, которые они преследуют и осуждают.

Борьба с коррупцией в государстве силами этого же самого государства бессмысленна, если и когда госорганы по борьбе с коррупцией зависимы от чиновников, а не от общества и парламента, парламент избирается в отсутствии политической конкуренции, а независимые СМИ не играют существенной роли. Когда, и это самое главное, нет независимого суда, то есть суда как такового.

Все это приводит к тому, что репрессии массово захватывают невиновных людей — ради отчетности или, чтобы «повесив вину» на жертву, вывести настоящего преступника из-под ответственности. И тогда государственная машина совершает в отношении невиновных граждан преступления, лишая их свободы и имущества, а иногда и семьи, и даже жизни.

На постсоветском пространстве независимого суда нет почти нигде, исключение составляют страны Балтии. Относительно независимы суды в Грузии, Молдове и Украине. Во всех остальных странах бывшего СССР правоохранительная система мало изменилась со времен ГУЛАГа, и суд в этой системе просто оформляет приговоры, подготовленные следствием или прокуратурой.

Это хорошо знакомая многим советская система, о ней не пишут в учебниках и не принято говорить — у взрослых людей это считается азбучной истиной, а детей традиционно стараются оберегать от лишней негативной информации. Но, к сожалению, запоздалое знакомство с азбучными истинами часто обходится человеку дорого. И лично мне за мое теперешнее понимание этих простых вещей пришлось заплатить очень высокую цену.

Существовать в такой системе и не быть коррумпированным самому — возможно, и тому есть масса примеров. В конкретном случае все зависит от личной позиции руководителей. В нашем Агентстве под моим руководством коррупции не было, и ни в каких коррупционных схемах никто в Агентстве не состоял. Усиление борьбы с коррупцией можно было только приветствовать.

Тогда в 2009-м, будучи сама государственным чиновником, профессионалом своего дела, нацеленным на эффективную работу ради людей, я наивно полагала, что и следственные органы, и суды, как часть государственной машины, действуют в интересах людей и страны, работают профессионально. Поэтому, когда арестовывали тех, кого я лично знала и была уверена в их честности, я думала, что в любом деле бывают ошибки. Компетентные органы разберутся и их освободят. Но время шло, и все, кто был арестован, был неминуемо осужден.

Агентство по статистике

Мне 38 лет. Я руковожу Агентством по статистике 2,5 года. Два с половиной года передислокации Агентства из Алматы в Астану (только два государственных органа оставались в Алматы после переноса столицы Казахстана из Алматы в Астану — Агентство по статистике и Национальный банк), модернизации, всеобщего обучения. Мы тогда так много сделали с моей отличной командой, с моим родным Агентством.

Стараться все оптимизировать — черта моего характера, и этот подход переносится на работу тоже. В Агентстве мы первым делом взялись за пересмотр всех форм статистической отчётности: сократили количество форм отчётности; в оставшихся формах минимизировали количество пунктов и конкретизировали их, параллельно начали переводить формы в электронный формат.

В нашем Агентстве было оптимизировано все, что можно, начиная с меня.

У меня не было помощника, я считала, что он мне не нужен, свою папку я благополучно на заседания правительства носила сама. Секретарь в приемной принимала документы из канцелярии, звонила, кому было нужно, отвечала на звонки и направляла по департаментам посетителей.

Для экономии моего и ее времени в проходе между приемной и моим кабинетом была прибита полка. Дважды в день секретарь клала на нее документы, я забирала их оттуда, расписывалась и распределяла поручения, возвращала на полку, и дальше она раздавала поручения исполнителям.

У каждого министра за рабочим кабинетом есть небольшая комната отдыха. Там стоит диван, стол, телевизор (чтобы смотреть важные государственные и мировые новости). Телевизор я ни разу не включила за время моей работы, поскольку на заседания правительства я сама ходила, мировые новости я смотрела дома вечером. Обычно в функции секретаря входит и наливать чай министру в течение дня. Для оптимизации использования времени мы поставили чайник в эту комнату отдыха, чай я наливала себе сама, секретарь от этой функции была освобождена.

У меня была ещё мысль отказаться от водителя и самой водить служебную машину, но научиться водить машину я не успела. Хотя в поездках с водителем есть один плюс — по дороге можно читать многочисленные документы.

Первый год моего руководства, особенно учитывая, что мы вводили много новшеств, с главными приоритетами — пересмотр всех статистических форм, перевод их в электронный вид; обучение статистиков и пользователей статистики, — я часто собирала директоров департаментов, и мы обсуждали все эти вопросы. Затем, когда все поняли, как нужно работать и что делать, чтобы дать поручение, я писала поручение в электронную сеть, либо собирала директоров департаментов и тех, кого касался данный вопрос. Сотрудники заходили в мой кабинет, но не садились — я говорила то, что хотела сказать, спрашивала, есть ли вопросы, и все шли работать.

Время, казалось, летело. Я считала, что процесс модернизации запущен, я закончу обработку переписи и могу уходить с государственной службы. Каждый раз я продолжала просить руководство отпустить меня с государственной службы, и каждый раз мне говорили: «Вот еще это реформировать, потом можешь идти. Потом говорили: еще вот это, и потом можно». И так десять лет.

Правда, через год моей работы в Агентстве по статистике, ко мне зашел человек из правительства по какому-то вопросу и в ходе беседы утвердительно сказал: «Говорят, вы переходите депутатом в Парламент».

Я удивилась: «Куда? Никуда я не перехожу. Тем более, в парламент. От кого вы это услышали?».

— Говорят…

Получается, уже через год начала наших реформ в статистике по переводу всей отчетности в электронный вид и объединения всех ведомственных статистик, включая налоговую отчетность, кто-то уже хотел убрать меня из Агентства.

Сейчас, в марте 2009 года, Агентство еще находится в радостном возбуждении оттого, что большое мероприятие, которое проводится один раз в десять лет — перепись населения и жилищного фонда — успешно проведено с 27 февраля по 6 марта. В регионах уже началась обработка бланков переписи новыми современными сканерами. Кто мог тогда знать, что именно эти бланки — семицветные, красивые, на плотной бумаге, на трех языках — казахском, русском, английском, со сквозной нумерацией и защитным штрих кодом — станут причиной тюремного заключения всего руководства Агентства?..

Перепись населения

Люди рождаются, учатся, работают, создают семьи, меняют место жительства. Деревня — город, страна — другая страна. Арендуют или приобретают жилье, выходят на пенсию, и через какое-то количество лет умирают. Статистические службы стран ведут учет этих и других показателей социально-экономического развития.

Миграция — экономическая и вынужденная — не всегда учитывается во время самого передвижения, так же, как и изменения в образовании и социальной структуре общества.

Каждые десять лет ООН объявляет новый раунд переписи населения и жилищного фонда. Некоторые развитые страны перешли на электронный учет показателей переписи. Эти данные обновляются из различных регистров ежемесячно. Поэтому в таких странах, как Дания, Финляндия, Австрия и ряде других переписи населения в традиционном понимании нет. Но в большинстве стран переписчики обходят каждое жилище и заполняют переписные листы на каждого жителя и гостя страны.

Статистический комитет ООН разрабатывает методологию переписи и рекомендует ее всем странам. Страны сами определяют перечень вопросов, сами изготовляют бланки переписи, проводят организационную, информационную работу, необходимую для сбора данных, обрабатывают их и представляют ООН и другим пользователям итоговые цифры.

Обычно подготовка к переписи начинается за два года, и в этом участвуют специальные институты. Но в нашем случае из-за переезда Агентства по статистике из Алматы в Астану перепись готовилась Департаментом переписи населения, укомплектованном только наполовину. В начале 2008 года была проведена пилотная перепись в одном из южных городов. Я была занята модернизацией Агентства, и пилотная перепись была проведена в основном, опираясь на опыт самого региона.

Но когда до основной переписи остался год, визиты директора Департамента переписи, так же, как и заместителя по Переписи, стали учащаться. Реклама должна быть трехэтапная и всеохватывающая; перечень вопросов в бланках переписи должен быть интересным, логичным и легко заполняемым; переписчиков и сотрудников для работы со сканерами для обработки бланков надо обучить. Длинный перечень «надо» — и так мало сотрудников в Департаменте переписи…

В итоге я сама участвовала в формировании вопросов бланков, в оптимизации инструкций для инструкторов и переписчиков. Логотип Переписи, слоган «Каждый важен» и все компоненты рекламы были тщательно разработаны.

Слоган «Каждый важен» придумала я. Потом оказалось, что для мировой переписи выбран такой же слоган, только на английском языке.

Бюджет переписи был утвержден в 2007 году. Я только пришла работать в Агентство, не знала всех тонкостей работы статистиков. Поэтому мы работали на бюджете, разработанном предыдущими работниками Агентства. Цену бланков — 15 тенге — предложило и утвердило Министерство экономики и бюджетного планирования. Если Министерство экономики предлагает цену на какой-то товар или услугу, государственные органы, как правило, соглашаются. Иначе министерство просто не подпишет ваш бюджет. Вопросы Переписи на этом этапе еще не были разработаны. Агентство не могло представить пример будущего бланка, поскольку сами сотрудники еще не знали, каким он должен быть. За пример в Министерстве экономики взяли цену бланка Центральной избирательной комиссии — черно-белый, на тонком листе, текст на полстраницы — 18 тенге. При этом в министерстве сказали нашим бюджетникам, что 15 тенге — это без транспортировки бланков и всего остального, и в следующем году они добавят бюджет. Как оказалось, в следующем году в бюджете на рекламу Переписи была заложена сумма, которой хватало только на производство одного небольшого телевизионного ролика.

Июнь…июль…август… 2008 года — надо проводить конкурс на бланки и остальной переписной инструментарий. Перечень вопросов не готов — то споры внутри Агентства, то поступают дополнительные предложения в основной вопросник от отраслевых министерств.

Сентябрь. Перечень готов. Можно объявлять конкурс.

Заходят сразу трое — директор Департамента переписи и два моих заместителя: «Для печати бланков нужно шесть вагонов бумаги, которой в стране нет. И в стране нет типографии такой мощности, чтобы изготовить бланки до конца года». Все трое в полной растерянности.

Что делать? Со всеми делами модернизации мы не уделили достаточно внимания, чтобы узнать заранее, сколько времени и какие ресурсы нужны для этого масштабного дела — Переписи. Мне даже не пришло в голову пойти в правительство и просить о помощи. Я считала: раз я руководитель, то проблемы должна решать самостоятельно.

Еще раз получив от сотрудников подтверждение, что в Казахстане нет возможности изготовить бланки, я позвонила своему другу, который на тот период являлся советником президента Российской Федерации по связям с бизнесом. Он ответил через неделю. Есть две большие типографии — в Москве и Санкт-Петербурге. Московская занята, Санкт-Петербургская готова взяться за производство.

Тендер объявлен. Принципиальная директор Бюджетного департамента не пропускает типографию Санкт-Петербурга «Полет», потому что по условиям конкурса стаж работы предприятия должен быть три года, а у «Полета» — два года и десять месяцев. Тендер выигрывает типография «Таик», у которой все конкурсные документы были оформлены правильно. При этом собственных достаточных мощностей у «Таика» не хватало, поэтому вплоть до апреля 2009 года, когда начались допросы в Финансовой полиции, мы думали, что «Таик», выиграв тендер, взял «Полет» в субподрядчики.

Работа идет по дням — изготовлено 100 тысяч бланков… закончена печать бланков С1… бланки С6 готовы… Зам по переписи работает с типографией «Полет», курирует производство бланков — это его обязанность. Через год усилиями следователей Финпола это станет его «преступлением».

Середина декабря.

— Машины застряли на таможне.

Казахстан и Россия состоят в Таможенном союзе, но процедура таможенной очистки между странами сохраняется. Она быстрее и проще, чем со странами вне Союза, но все равно отнимает время и силы, иногда непредсказуемо.

— Давайте я позвоню на таможню.

— Не надо. Мы справимся сами.

Зимой 2009 года были сильные снежные бураны, заметало дороги. Возникли задержки с поставкой грузов, в том числе из России.

Зам по переписи докладывает мне: основная партия бланков завезена. Осталось немного, они изготовлены и упакованы, довезут в январе.

Мы подписываем акты приема-передачи. Бланки получены. Качество отличное.

Рекламная продукция уже развезена по городам — баннеры, билборды висят во всех людных местах. Рекламные ролики транслируются по телевидению, листовки — в кармашках сидений в самолетах, большие наклейки ярким цветом логотипа выделяются на автобусах …

Январь… февраль…2009 года в регионах идет обучение… Я хожу на телевидение — это тоже часть рекламы. Широкая рекламная компания делает свою работу. Сотрудники передают слова своих знакомых: реклама охватывает всех и каждого — кто не услышит, тот увидит; кто не увидит, тот услышит. К нам подходят из других министерств и говорят, что это лучшая рекламная компания, просят поделиться опытом. Конечно, наша цель не сама реклама, а ее результат — участие всех в Переписи. Но все равно приятно.

27 февраля 2009 года — Перепись началась. Участки по переписи открыты по всей стране. Нанятые переписчики — в основном студенты, в синих шарфах и с синими сумками с логотипом переписи, бодро шагают по улицам.

Некоторые министры «жалуются», что у них нет времени, а переписчики их «атакуют», чтобы заполнить бланки.

Истории с переписчиками печатают местные и центральные газеты. Кто-то в ходе переписи нашел своего дедушку. Кто-то обнаружил пожилых людей без социальной помощи. Девушка-переписчик ходила по домам вечером, стемнело, переписанный парень пошел ее провожать; результат — свадьба. «Перепись — лучшее событие в моей жизни», — признание переписчицы-невесты.

6 марта — Перепись закончена.

С момента прихода в Агентство по статистике 28 февраля 2007 года до окончания Переписи населения 6 марта 2009 года вся команда, весь коллектив Агентства — мы прожили на одном дыхании. Все участвовали в модернизации, все чувствовали личную причастность к общему делу.

Первичный подсчет главной цифры — численность населения страны — велся параллельно Переписи. Есть первая цифра. Можем выдохнуть. Мы еще не знаем, что настоящие проблемы только впереди…

Допросы

С середины апреля 2009 года начались вызовы в Финпол всех, кто имел отношение к Переписи населения — я, два заместителя, сотрудники Департамента переписи населения и бюджетного планирования, юристы. Напряжение стало нарастать. Но даже тогда я была уверена, что Финпол задаст все интересующие их вопросы, и проверка закончится.

В этот период я поняла, что такое коллективный страх. Сначала сотрудники после «похода» в Финпол заходили и говорили, о чем их спрашивали. Вопросы мне казались обычными. Потом сотрудники перестали заходить ко мне после допросов. Видимо, следователи нагнетали обстановку, пугали их, что руководство совершило преступление, а посадят в тюрьму их, поэтому с руководством общаться не надо.

В Казахстане в каждом государственном органе к первому руководителю приставлен дополнительный помощник по режиму — сотрудник КНБ. В апреле моего помощника заменили. Новый помощник пришел ко мне знакомиться и выразил поддержку, сказав, что поможет нам разобраться с «ситуацией». В чем заключалась его «поддержка», я узнала при ознакомлении с делом после ареста. Он собрал Департамент бюджетного планирования и убедил их написать коллективную жалобу на меня в Финансовую полицию. Жалоба была ложной, но пять сотрудников департамента ее подписали. Когда на суде каждого подписавшегося спрашивали причину подписи, люди плакали и говорили, что они боялись за себя.

Бюджетный департамент был напуган больше всего, поскольку именно они отвечали за проведение тендеров и платежи. Только у одной самой молодой сотрудницы Бюджетного департамента хватило смелости отказаться подписывать ложный донос.

К концу второго месяца допросов мы наконец поняли, откуда у Финпола появились вопросы. Зам по переписи, который только что вернулся с допроса, подошел ко мне и тихо спросил: «Вас спрашивали про посреднические компании, которые обналичивали деньги?». Так я впервые услышала про компании, которые не участвовали в тендере, а обналичивали деньги. Суть уголовного обвинения стала ясна. Я заверила зама, что все в порядке, и мы не имеем к этому отношения.

У двух моих заместителей тоже есть семьи и дети. У первого заместителя два сына, и в мае 2009 года родилась дочка. Они тоже боялись за свои семьи, но они ходили на работу, ходили на допросы и не писали доносов. Оба получили сроки. Заместитель по переписи — шесть лет, первый заместитель — пять лет. Первый зам вообще не отвечал за перепись, а подключился, когда основные исполнители не успевали. Оба вину не признали.

Несколько человек, подписавших жалобу, не изменили дела. Финпол и без их бумаги добился бы своей цели. Но мне жаль этих людей, жаль, что жизнь их поставила перед таким выбором, жаль, что им пришлось лжесвидетельствовать. Я не знаю, и они не знают, были ли угрозы в отношении них реальны. Я не могу осуждать их. Я испытываю огромное уважение к тем, кто отказался лгать, несмотря на угрозы, давление и даже тюрьму.

Правоохранительные органы выше всех

Еще до начала Переписи в правительстве решался вопрос, нужно ли объединить обычную статистику и правовую. У Министерства внутренних дел (МВД) был свой Комитет статистики. Комитет по статусу ниже Агентства, поэтому при слиянии он вошел бы в состав нашего Агентства по статистике. Но методы сбора данных у нас разные, и методология тоже не совпадает, и по этой причине и я, и руководство МВД были против объединения. Перед нашим совместным совещанием я набрала номер рабочего телефона руководителя Комитета правовой статистики, чтобы это обсудить. Трубку поднял его помощник. Повышенным тоном он спросил, кто звонит и по какому вопросу. Услышав мой ответ, он возмутился: по какому праву гражданский руководитель звонит генералу? Или полковнику? — я уже не помню звание.

Я положила трубку и тоже некоторое время сидела в недоумении от его недоумения. Это был мой первый опыт взаимодействия с человеком в погонах.

Совещание по этому вопросу состоялось у заместителя руководителя Администрации Президента через несколько месяцев после начала наших допросов в Финансовой полиции и ареста двух заместителей. Теперь, когда я опаздывала на совещание, меня уже не спрашивали причину — все знали, я хожу в Финансовую полицию, а допросы Финпола — важнее всех совещаний! … Я зашла и спокойно села на свободное место. Стол был не широкий. Поднимаю глаза и … вижу глаза напротив — председателя Агентства финансовой полиции. Он покраснел. Конечно, не от смущения. Он был возмущен, как «подозреваемый» сидит с ним за одним столом совещания… А когда зам руководителя обратился ко мне по имени и спросил мое мнение, кажется, он вообще готов был встать и уйти…

Две статистики не соединились. Как и не совместилась оценка событий в Агентстве по статистике в 2009 году — моя, с точки зрения руководителя государственного органа, и председателя Финпола, должность которого предполагала подозревать всех во всех грехах.

Канада

Поездка в Канаду была и командировкой, и передышкой. Международная конференция по развитию статистики была организована Статистическим офисом Канады в Оттаве. После двух с половиной лет модернизации всей работы Агентства по статистике мы вышли на новый уровень анализа и распространения данных, и в апреле на мое имя пришло приглашение выступить в Оттаве в конце мая 2009 года. Устав от двухмесячного напряжения с проверками, я полетела. Хотя бы неделю смогу спокойно дышать, думала я. Руководство Статистического ведомства Канады встретило меня радушно, как старую знакомую, хотя два года в статистике небольшой срок. Статистика — очень аккуратный долгий процесс, и люди в этой сфере работают десятилетиями, часто всю жизнь. Но меня, с моим активным участием в международных сессиях, выступлениями при обсуждении актуальных и спорных вопросов и поиском экспертов из разных стран для обучения нашего Агентства, знали многие.

Меня пригласили посмотреть новую резиденцию посла Казахстана в Канаде. Небольшой деревянный коттедж. Посол оказался простым спокойным человеком. «Вы наш первый казахстанский посетитель», — улыбнулся он. Предложил чай с восточными сладостями. Спросил немного о новостях с Родины. Он был назначен недавно, и было видно, что он хочет активной работы по налаживанию совместных казахстанско-канадских проектов, а не только протокольно-дипломатической работы в посольстве: «Канадские крупные компании готовы реализовывать проекты в Казахстане». Немного помолчав, он добавил:

— Канадские компании волнуются, что будет с их проектами из-за ареста Джакишева. Передайте, пожалуйста, правительству.

Мухтар Джакишев был в то время главой атомной компании страны «Казатомпром». Во время моего недельного пребывания в Канаде его арестовали. Для меня это тоже было шоком. Только в прошлом месяце этот молодой, хорошо образованный президент компании отлично выступил на заседании правительства с отчетом и планами. Его поддержали, похвалили, отметили, как много они сделали для продвижения компании на мировом рынке. И вдруг арест. Но когда ты не сам находишься внутри конкретной ситуации, в душе есть сомнение: «Может, действительно, что-то нарушили».

— Хорошо, передам, — попрощалась я с послом. Я еще не знала, что в «конкретной ситуации» скоро окажусь сама.

В свободный день я пошла в Музей изобразительного искусства. Чистое голубое небо, яркое солнце, покой. И в тоже время остается беспокойство в душе — что происходит в Агентстве в Астане.

Ночью приходит смс от первого заместителя Биржана: «Арестовали Баятова» (зама по Переписи).

— За что?

— Пытаемся выяснить.

Спать невозможно. Впереди еще два дня заседаний в программе конференции. Но мысли уже за тысячи километров.

На следующий день новое смс: «Отпустили». Облегчение.

Полдня сессии. Еще смс: «Снова арестовали».

Что делать? Несмотря на мою решительность в работе, мне часто говорили, что я ношу «розовые очки», что я слишком верю в правду и людям. Но что значит слишком? Правда — это правда, а все, что не правда — ложь. А в каждом человеке истоки — добро. Надо возвращаться и идти к руководству страны, они разберутся и отпустят, думала я.

Сессия закончилась. Сотрудник посольства провожает меня в аэропорт. Я прохожу регистрацию, паспортный контроль, сижу возле посадочного выхода. Рейс откладывают. Потом я опаздываю на стыковочный рейс в Германии. Представляю, как нервничали сотрудники полиции в Астане.

Сотрудник Финпола подошел ко мне в зале прилетов при ожидании багажа в аэропорту Астаны в шесть утра. Я расписалась в получении повестки на допрос.

— Зачем вы приехали в аэропорт? — спросила я. — Могли оставить повестку в приемной на работе.

— Боялись, не вернетесь.

— У меня арестован заместитель. Как я могу не вернуться?

Разве я могла знать, что через четыре месяца я узнаю как — когда мне скажут не возвращаться.

В аэропорту меня встречает служебная машина. Водитель в подавленном состоянии.

— Как Агентство? — спрашиваю я.

— Арестовали Баятова, — тихо отвечает водитель.

На его ответ я не реагирую — для меня это уже не новость. Мой водитель — человек простой и уже немолодой. Он проездил со мной до конца моей работы в Агентстве. Ничего не комментировал, только сочувственно вздыхал.

Адвокат

Вчера мне рекомендовали по телефону адвоката, и теперь мы едем к нему, вернее, к ней. Это удивительно, как вроде бы случайно соответствуют друг другу адвокаты и их клиенты. Ее зовут Ботагоз. Средних лет, спортивного типа. Она мне абсолютно «подошла» — по аналитическому складу ума, по скорости мысли, по человеколюбию, по чувству юмора и даже по спортивности. Когда я что-то не понимала, и она удивлялась, я говорила: «Ну, извините, я первый раз в жизни вижу адвоката».

Только в одном вопросе мы разошлись с ней во мнении — говорить правду или нет о том, что я сама принимала участие в поиске бумаги и типографии для печати бланков Переписи.

По принятому в нашей стране неписаному правилу руководитель государственного органа не должен взаимодействовать с поставщиками товаров и услуг. Но в нашем случае мне пришлось решать возникшую проблему. Мне и в голову не пришло, что это может быть преступлением. Возникали проблемы — я их решала. А что я должна была делать? Отменить перепись? Но оказалось, что мое преступление именно в этом.

Правило о том, что руководитель не должен общаться с поставщиками — не писаное. Я не общалась с бизнесом. Я обратилась к советнику руководителя соседней страны за помощью в поиске бумаги и типографии. Контактов с типографиями у меня не было. Я даже не знаю, кто эти люди. Выполняя поставленную задачу, я не нарушила закон. Общаясь по телефону, я не скрывалась, не поменяла номер телефона. То, что не является преступлением, не нуждается в сокрытии. Однако адвокат, знавшая практику расследований и судов, считала, что мои мотивы модернизации Агентства и участия в решении проблем будут расценены Финансовой полицией с точки зрения их опыта — для личного обогащения.

Адвоката я действительно увидела впервые в своей жизни. Возможно, никогда и не знала бы, если не этот поворот судьбы. Конечно, не все адвокаты настолько преданы делу, честны и самоотверженны. Ботагоз выполняла такой широкий круг задач, что я не уверена, является ли все, что она делала, функциями адвоката. Она изучала подробно все документы, читала все, что писала ей я, встречалась со всеми, с кем я просила встретиться, чтобы найти доказательства нашей невиновности, передавала мои записки родственникам со списками, что мне нужно в тюрьме, приносила мне еду и разные бытовые вещи, и множество других дел.

Про моего адвоката один из следователей Финпола откровенно сказал мне: «У вас очень хороший адвокат. Но честный».

— Мне такой и нужен, — ответила я.

— Она не сможет договариваться.

— Нам не нужно договариваться. Мы невиновны. И мы это докажем.

Я все еще верила в правду. Впереди были тысячи дней разочарований. А сегодня мы только знакомимся, говорим не больше 10 минут.

— Во сколько на допрос? — спрашивает адвокат.

— В 9.00. До этого я хочу сходить к премьер-министру.

Именно он является моим прямым руководителем в структуре правительства.

— Тогда поторопитесь. На допрос опаздывать нельзя.

Еду домой. Дочка еще спит. Оставляю чемодан открытым, чтобы проснувшись, она сразу увидела подарки. Еду в здание правительства. Время 8.30 утра. Жду в приемной. Звонит адвокат: «Вы где?»

— В приемной.

— Хорошо. Я жду возле Финпола.

К премьер-министру

Я у премьер-министра. Впервые за все время нашей многолетней совместной работы я обратилась к нему за помощью. Предупредили, что у меня всего пять минут.

— Что случилось?

— У меня арестовали зама.

Вид удивленный:

— Правда?

Политики с многолетним стажем умеют скрывать свои эмоции. Никогда не поверю, что арест заместителя руководителя центрального государственного органа прошел без ведома руководителя правительства.

— Я даю вам слово, мы ничего не украли. Баятов курирует перепись. Ни я, ни он не знали, что подрядчик обналичил деньги.

— Хорошо. Я возьму твой вопрос на контроль.

— А зама?

— Ты и за зама просишь?

— Конечно. Он ничего плохого не сделал. Как я буду ему в глаза смотреть?

Следователь

Разные бывают следователи, разные у них методы получения показаний.

Приезжаю к зданию финпола в 9.15. Ждем оформления пропусков.

— Кто следователь? — спрашивает адвокат.

Смотрю в повестку — Амиров Марат.

— Марат — относительно хороший следователь, — говорит адвокат.

Увидев мое выражение лица — «разве бывают хорошие следователи?» добавляет:

— Правда-правда, он в отличие от других разговаривает вежливо и не грубит.

В ее правоте я убедилась в ходе следствия.

Зашли в маленький кабинет, за компьютером очень молодой, приятной внешности парень.

Начался допрос. Если я молчу, адвокат тут же отвечает.

Следователь:

— Дайте говорить Анар Ертулевне.

Тогда ко мне еще обращались по имени-отчеству, все-таки действующий член правительства.

Адвокат:

— Анар Ертулевне трудно сориентироваться вначале.

Трудно было не только в начале. И каждый раз адвокат знала, что говорить.

Следователь задает очень много вопросов, что к концу допроса очень утомляет. Но адвокат имеет многолетний опыт таких мероприятий, в отличие от меня.

Мне, с моим статусом первого руководителя, еще повезло. Сотрудники жаловались, что стало трудно выполнять свою ежедневную работу, так как в Финпол на допрос вызывают утром и до вечера держат в коридоре. Но я ничего не могла сделать. Правоохранительные органы стоят выше всех других, и если они кого-то обвинили и уже публично об этом объявили, то их уже ничто не остановит.

Следователь, действительно, оказался интеллигентным и вел себя очень корректно. Видимо, его специально назначили допрашивать меня, чтобы не поступила жалоба на грубое обращение.

Только один раз он вывел меня из себя. На очередном допросе этот молодой человек, повысил на меня голос с пафосными словами:

— Вам президент доверил руководить центральным государственным органом…

Я не выдержала:

— Не вам меня оценивать, — тоже повышенным тоном ответила я, хотя адвокат строго предупреждала меня ни при какой ситуации не терять спокойствия.

Четыре месяца я ходила на допросы к этому следователю. К нему же привели меня через четыре года после экстрадиции.

Во время следствия 2009 года он пытался разобраться, но все действия всех участников оценивал с точки зрения опыта Финансовой полиции. Он не мог поверить, что не все государственные руководители берут взятки.

Если деньги государственного тендера обналичены через лжепредприятия, значит, их присвоили руководители государственного органа, уверены финполовцы. В то, что существуют честно работающие государственные служащие, которые и не подозревают о схемах бизнесменов, уводящих деньги от налогов — в это Финпол поверить не может.

Спустя четыре года он уже не разбирался. Решение суда по моим заместителям уже состоялось. Мне вручили 35 томов уголовного «дела статистиков».

Команда

После допроса я приехала на работу. В Агентстве — тишина. Люди разговаривают шепотом. В это время я поняла, что тишина бывает страшной.

Тишина не была свойственна нашему Агентству последние два года. Практически все Агентство работало, как одна команда. Команда — хорошее слово. Команда — когда все живут одной идей, понимают друг друга с полуслова.

Работа была организована таким образом, чтобы каждый сотрудник участвовал в модернизации. Мы пересмотрели все 200 статистических форм. Сначала форму оптимизировал главный специалист, затем коррективы вносили начальник отдела, заместитель Директора департамента, директор Департамента. Форма переходила в Информационно-вычислительный центр, где ее приводили в формат, удобный для перевода в электронный вид. Итог смотрел мой первый заместитель. После этого вся компания — участники создания каждой новой формы — приходили все вместе ко мне.

Зная, что я строгий оценщик и смотрю на статистические формы не как статистик, а как внешний пользователь, сотрудники очень волновались. Но это было радостное возбуждение — каждый чувствовал себя вовлеченным в общий процесс.

Информационно-вычислительный центр Агентства по статистике остался в Алматы и продолжал расчет статистических показателей по старой методике. За каждым программистом было закреплено несколько форм. При смене программиста писалась новая программа. В результате сделать сопоставимую электронную базу данных оказалось не просто. Никто не хотел браться за разрозненные данные Агентства. В итоге была нанята третья по рейтингу IT-компания России, разработавшая базу данных Центрального Банка РФ. Были выбраны шесть пилотных статистических форм из разных отраслей. Работали вместе московские программисты, алматинское ИВЦ, и постепенно — в течение двух лет — созданное ИВЦ в Астане. Были написаны новые IT-программы для сбора и обработки первичных данных. Конечной целью было перевести все формы в электронный формат и обучить сотрудников департаментов Агентства самим рассчитывать выходные статистические данные.

Параллельно сухие статистические цифры приобретали наглядный и привлекательный вид в сборниках, буклетах, на сайте Агентства по статистике и региональных офисов. Над этим мы работали вместе с приглашенным финским экспертом и в сотрудничестве с Центральным статистическим бюро Норвегии.

Каждому сотруднику Агентства, вне зависимости от должности, было разрешено приходить ко мне с новыми идеями. Как сказала через четыре года на моем суде директор одного из департаментов Агентства по статистике, «Нам дали возможность реализовать все наши идеи. Всем, у кого была инициатива, был дан карт-бланш. Я считаю, что это был золотой период работы Агентства».

Была полная свобода творчества. Сотрудники с радостью ходили на работу. Такая атмосфера не часто встречается в государственных органах.

Первый заместитель

Поддерживал и создавал эту атмосферу свободы и творчества мой первый заместитель Биржан. У него даже имя соответствовало его роли — Биржан означает в переводе с казахского языка «одна душа». Мы пытались сплотить людей, чтобы у Агентства была одна душа.

Когда мы пришли вместе в Агентство по статистике в марте 2007 года из Администрации Президента, работы было много — обеспечить переезд Агентства из Алматы в Астану, создать новый Вычислительный центр, перевести статистику в электронный формат, разработать новую маркетинговую стратегию, технически обновить оборудование, создать Центр обучения для самих сотрудников и пользователей статистики. Нужно было полностью реформировать Агентство изнутри и создать новый имидж наших статистических услуг. И это при том, что часть сотрудников не желала переезжать из теплого Алматы в новую столицу Астану, продуваемую холодными ветрами.

Каждый день Биржан заходил ко мне утром уточнить список задач.

У меня с моим московским опытом решения масштабных задач, все должно происходить быстро и эффективно. Я в принципе не понимаю, как можно растягивать на две недели то, что можно сделать за два дня. Результат нашей работы был отражен в Глобальной Оценке Статистического Департамента Европейской Экономической Комиссии ООН (ЕЭК ООН): за 2,5 года Агентство по статистике Казахстана провело реформы, которые другие страны делают за 10 лет. В «Оценке», конечно, были и критические замечания, но я разрешила поместить этот отчет в открытом доступе на веб-сайтах ЕЭК и нашего Агентства. Мы были первой постсоветской страной, которая разрешила открытую публикацию отчета такого типа для общего доступа, и эта открытость стала в дальнейшем традицией для публикации отчетов других стран.

Когда задачи были слишком большие, Биржан поднимался со стула со словами: «Я пошел стреляться», — и выходил. Но, самое интересное, что он умудрялся организовать решение этих задач в тот срок, который я ставила.

Этот человек выполнял все мои задачи, придумывал свои, находил в регионах перспективных сотрудников, работал с департаментами, отвечал за все, что начиналось со слова «электронное», организовывал спортивный досуг сотрудников и при этом был отличным семьянином. У него была очень активная жена и двое маленьких сыновей. Если жена была занята, он оставался с детьми и иногда приводил их с собой на работу. В мае 2009 года у них родилась дочка. Все Агентство гудело и радовалось.

Аресты

В июне Биржана арестовали.

Следствие пыталось сформировать версию, что Биржан был моим любовником. Это было полным абсурдом. Как они могли придумать такую версию, когда у них на руках были все записи прослушки и слежки, непонятно.

Если сотрудники работают как одна команда, понимают с полуслова и поддерживают друг друга — это значит, что организация работает эффективно, без лишних слов. И ничего больше.

Жена Биржана сразу после его ареста оформилась его общественным защитником, чтобы видеть его каждый день и самой организовывать защиту. Детям они сказали, что папа уехал на обучение. И она сама без детей носила ему передачи в тюрьму и ездила к нему в лагерь.

Через месяц после моего назначения в Агентство мы с Биржаном поехали в Алматы, где еще оставалось большинство сотрудников. Здание Агентства было старым и холодным, собрание для сотрудников пришлось проводить в холле первого этажа. Мы объяснили, какую стратегию развития статистики мы будем реализовывать.

Потом пошли по всем кабинетам. В одной из комнат на пыльных полках лежали диски.

— Что это такое?

— Статистика. Данные, собранные за много лет.

— Как статистика? А если пожар?

Молчание.

По дороге назад мы решили, что хранить информацию таким способом нельзя.

На следующий год была куплена комната IT-безопасности. После сборки меня позвали на четвертый этаж посмотреть ее. Защитные стены, пол, потолок, вентиляция, полная герметичность. Этой комнате не страшны ни пожары, ни землетрясения. В ней рядами расположились серверы.

Через год количество информации в связи с Переписью населения выросло. Дополнительные серверы комната не выдерживала. На сэкономленные деньги Агентство купило вторую комнату IT-безопасности. Оборудование прибыло вовремя. Но посольство Казахстана в Мадриде не выдало визу испанскому инженеру, который должен был руководить сборкой.

Звоню послу:

— Здравствуйте. Председатель Агентства по статистике Мешимбаева Анар.

— Здравствуйте. Очень приятно.

— Вы ведь знаете, что мы проводим Перепись населения?

— Конечно. Важное мероприятие. В посольстве тоже будет переписной участок.

— Мы купили сервера для хранения информации Переписи. Их нужно поставить в комнату IT-безопасности. «Комната» прибыла. Но вы не дали визу испанскому инженеру, который должен эту комнату собрать.

— Почему вы раньше не позвонили?

— Я не знала, что вы не дадите ему визу.

— Пусть подаст заявление еще раз. Обязательно дадим.

Поскольку запланированное время прошло, у инженера появились другие заказы. В Казахстан он приехал с опозданием. К этому времени КНБ по чьей-то «наводке» пришел и опечатал комнату. Теперь сборка оказалась невозможной. Это в итоге оказалось моим вторым «эпизодом» в уголовном деле.

Дело в том, что акт о приемке оборудования я подписала до его введения в эксплуатацию. Бюджет страны закрывается в конце декабря, и в тот момент это было необходимо, чтобы его выполнить. Вопрос с установкой «комнаты» затянулся, но был понятен и решен, я не видела в этом проблемы. Однако арест комнаты сделал ее установку невозможной, а тот факт, что она не была установлена, стал частью уголовного обвинения против меня.

Это кажется абсурдным. И с точки зрения здравого смысла это действительно абсурд, но по оценке правоохранительных органов это уголовное преступление.

Бюджетная реформа была начата и не доведена до конца. Я сама в числе группы по изучению опыта реформирования бюджетного планирования ездила во время работы в АП в страны с четкой бюджетной системой. По опыту этих стран у нас должны были формироваться трехлетние бюджеты на скользящей основе, то есть мероприятие, которое длится больше года, автоматически переходит на следующий год (и это не считается преступлением), внутри одной программы деньги могут перераспределяться (и это тоже не считается преступлением). Но в нашей стране, как это часто случалось, ввели трехлетний бюджет, и на этом реформа закончилась.

Подписание актов по бланкам в декабре тоже потом оказалось преступлением. Бюджетная система как будто специально так организована, чтобы создавать условия для нарушений. Почему нельзя в рамках закона предусмотреть передвижку подписания акта на следующий год, если продукция задерживается?

Получается, надо либо работать, либо жить по инструкциям.

Бюрократическая система построена так, что человек вынужден совершать нарушения.

Сфера компетенции Биржана в Агентстве — информационные технологии. В мероприятии «Перепись населения и жилищного фонда» Биржан был ответственным только за электронную обработку данных. Но затянувшаяся подготовительная работа департамента Переписи и плохое взаимодействие ответственного секретаря с этим департаментом привели к тому, что мне пришлось просить его «спасать» Перепись и брать на себя и другие участки работы. Мне и самой пришлось садиться за вопросник переписи и инструкции переписчиков.

Его арестовали и осудили за то, что он подготовил техническое задание к тендеру по заказу бланков переписи. Два с половиной года активной напряженной работы, и как вознаграждение итога — пять лет лишения свободы.

Прошла неделя после моего возвращения из Канады.

После обеда в понедельник Биржан ушел на очередной допрос. Оттуда написал смс: «Финпол дал информацию в СМИ об аресте Баятова».

Это было очень плохо. Обработка переписи еще шла. Итоговые данные не объявлены. Такие объявления могли оказать негативное влияние на доверие населения к итогам переписи.

Потом так и случилось.

В семь вечера пишу смс: «Ты в порядке?»

Ответ: «Да».

Утром следующего дня возле лифта восьмого этажа меня ждет его водитель. Я понимаю — что-то случилось. Водитель подходит ко мне и говорит шепотом: «Биржана арестовали».

— Как??

— Вечером после допроса отпустили. Потом снова вызвали в 10 вечера. И не выпустили.

Теперь оба моих заместителя были под арестом.

Первое письмо президенту

После ареста второго заместителя стало совсем плохо. Сотрудники старались не выходить в коридоры, сидели по кабинетам. В длинных коридорах Агентства стоит мертвая тишина. Самые чувствительные потихоньку плачут.

Мне приходится каждый день проводить беседы, ходить по Агентству, писать по внутренней почте руководителям наших региональных офисов: надо поддерживать дух сотрудников, надо довести до конца обработку итогов переписи.

Все это время я ждала, что после моего обращения к премьер-министру следствие разберется и этот ужас закончится, но ничего не происходило, и я решила обратиться к президенту.

Пишу письмо — очень коротко, на одном листе. Президенту надо писать четко и коротко, у него нет времени читать длинные письма.

«Уважаемый Президент. Я даю Вам честное слово, что ни я, ни мои заместители ничего не знали о схемах обналичивания денег и хищении средств Переписи».

И еще пара строк.

Иду с этим письмом к премьер-министру. У меня нет другой возможности передать письмо. Пока у меня хотя бы есть возможность попасть ко второму лицу государства. Скоро не будет и этого…

— Я передам, — говорит премьер-министр.

Надеюсь, он мне верит.

Через неделю ко мне пришел сотрудник Администрации Президента и тихо сообщает: «Президент провел совещание, сказал, статистики не виноваты, разбирайтесь с бизнесменами». В такие периоды почему-то все говорят шепотом, или тихо… или вообще не говорят.

Я вздохнула с облегчением. Я думала, на этом все: Финпол разберется, и моих замов освободят.

Прошел месяц. Все по-прежнему. Нервы на пределе.

Я решаюсь написать президенту подробное письмо. Объяснение на одну страницу — до переписи оставалось полгода, в стране не оказалось ни бумаги нужного качества и количества, ни типографии большой мощности. Я была вынуждена подключиться к решению этих проблем, поскольку нельзя было срывать перепись.

Снова иду к премьер-министру. Он читает письмо, кладет его в стол: «Если тебя арестуют, я пойду с этим письмом к президенту».

В 2009 году это письмо не дошло до адресата, после моего ареста в 2013-м — тоже.

Под колпаком

Телефон прослушивается, электронная переписка прочитывается. За моей машиной ездит машина органов. Если я хожу пешком, вокруг и сзади несколько человек, которые меня «сопровождают». Они должны быть невидимы, но я их вижу. Сидеть в квартире невозможно. Гулять на улице — всегда под присмотром.

Утром — на работу в Агентство, днем — совещания в правительстве, работа с ИВЦ по итогам переписи, периодически — на допросы в Финпол. Я ловлю на себе взгляды — любопытные, настороженные, удивленные, недоверчивые, испуганные, сочувствующие, доброжелательные… Я должна хорошо выглядеть, должна вести себя спокойно. От этого зависит работа Агентства по статистике. Это должны передавать в тюрьму моим заместителям — чтобы и они были спокойны.

Нельзя плакать, потому что опухнут глаза. Сплю плохо. Есть не могу. Не уверена, что в моей квартире нет подслушивающих устройств.

А еще я убедилась в абсолютной верности русской пословицы, думаю, она есть на всех языках мира: «Не имей сто рублей, а имей сто друзей».

Мои друзья

У меня нет ста близких друзей, их меньше, но они настоящие.

После ареста замов моя тетя послала ночевать со мной свою дочку — мою двоюродную сестренку. Молодая девушка, которая только окончила университет, проявила неожиданное мужество и смелость. Ее юность, поддержка, помощь ее друзей очень сильно помогли мне выдержать лето 2009 года.

Моя близкая по духу подруга вообще предложила переехать к ним жить. Мне не хотелось вести за собой след еще и в эту дружную семью. Тогда они стали приезжать ко мне каждый вечер, чтобы я ела. Они ходили со мной гулять всей семьей. Их маленькая дочка смешила меня, и в эти моменты я забывала о проблемах.

Друзья приходили ко мне, хотя все они знали о круглосуточной слежке. Они возили меня в кафе кормить и отвлечь. Смелость и чистая душа не боится ничего. Часть из них — государственные служащие разных рангов. Но они не испугались, что подумают про них. Я очень им благодарна.

Много ли надо для счастья

Как-то в середине лета 2009 года я ехала в служебной машине на работу. Мы остановились на светофоре рядом с небольшим грузовичком. Было солнечное теплое утро. Водитель грузовичка, молодой парень, чуть-чуть высунул голову из своего окна. Я посмотрела на него — на его лице было счастье. Я бы хотела оказаться на его месте — за рулем старенького грузовичка, без бремени государственной службы. Счастье — это покой и мир в душе.

Вечером я рассказала про этого водителя грузовичка сестренке: «Представляешь, он сидел такой счастливый…». Для меня это было как чудо посреди моего ежеминутно напряженного государственно-правоохранительного окружения лета 2009 года.

— У каждого своя жизнь, и, наверно, у него было хорошее настроение, — ответила мне добрая, маленькая, но рассудительная сестренка.

А для меня это был как лучик света среди тьмы арестов, допросов и прослушек. Как зеленые листики на деревьях, которые я увидела только летом в один из первых моих годов работы в Астане. Тогда мы работали чуть ли не сутками, и я не заметила, как прошла мимо меня весна, хотя до этого я всегда любила замечать, как расцветает природа после долгой зимы…

Как по-разному течет время, какие разные вещи мы замечаем и ценим в разные периоды нашей жизни. Наша душа чувствует одни и те же вещи по-разному в зависимости от своего состояния…

Сентябрь 2009

Обработка бланков переписи велась в регионах на больших промышленных сканерах. Я торопила регионы. Мне казалось, если мы дадим итоги Переписи, это ускорит освобождение моих замов.

Первого сентября 2009 года президент объявил итоги Переписи на открытии сессии парламента.

Через неделю меня вызвал премьер-министр:

— Президент сказал — тебе на время нужно уехать из страны.

— Я не могу уехать. Если я уеду, все решат, что я виновата. Передайте это, пожалуйста, президенту.

Он пообещал так и сделать. А еще через две недели подтвердил: сказали, надо уехать на год-полтора и вернуться, когда во всем разберутся.

— А если я откажусь уезжать?

— Тебя могут арестовать. Как я буду смотреть тебе в глаза?

— А вы не будете смотреть мне в глаза.

Когда мы говорим не задумываясь, мы говорим в точку.

Он улыбнулся неожиданной грустной шутке.

Я не знаю, что делать. Понятно, что, если я уеду, скажут, что я виновата и поэтому уехала.

Иду к адвокату. Я тоже перешла на шепот:

— Мне сказали уехать.

Адвокат категорически против моего отъезда. Объясняет мне про преюдицию — обязательность для всех судов, рассматривающих дело, принять без проверки доказательств факты, ранее установленные вступившим в законную силу судебным решением по другому делу, в котором участвуют те же лица.

— Если вы уедете, а ваших замов осудят, нам трудно будет доказать отсутствие состава преступления.

— Мне обещали, что заместители сидеть не будут.

Разводит руками:

— Что нам остается делать? Раз это распоряжение первого лица.

Я уже не знаю, кому доверять. Поэтому решаю сначала ехать в Турцию на море и там подождать еще десять дней. Может, руководство изменит решение о моем отъезде, — наивно думала я.

Я иду по крупным туристическим агентствам. Туры в Турцию самые дешевые, но они уже закрыты. Наконец, нахожу чартерный рейс в одну сторону, обратный рейс — регулярный. Я покупаю билеты в два конца. Я все еще надеюсь, что руководство вернет меня назад.

Вечером собираем с дочкой вещи. У нас у каждой один чемодан среднего размера. Мы не должны вызывать подозрений. Ощущение очень странное. Вроде мы выезжаем по распоряжению руководства страны, пусть и устному. Но в то же время как будто тайком.

Я так и не поняла этого хода. Меня выставили из страны, чтобы свалить на меня все обвинения по этому делу? Или меня выставили и просто забыли? Хочется верить, что руководство действительно считало, что правоохранительные органы разберутся, и я спокойно вернусь на Родину.

Остаться или уехать? Осенью 2009 года я не слишком думала над этим вопросом. Слишком верила президенту. Раз сказали, что разберутся — значит разберутся.

Думала я много уже после. Когда вместо того чтобы разбираться, всех просто осудили.

Если бы я не уехала, могла ли я повлиять на исход дела? Большая вероятность, что в итоге меня бы тоже арестовали, и мы все поехали бы по лагерям одновременно. Была только одна, но существенная разница. Дети моих заместителей остались со своими мамами — их женами. У меня же не было мужа — отца, с которым могла бы остаться моя дочь. Мы с ней всю жизнь вдвоем, у нас с ней хоть и маленькая, но настоящая очень дружная и любящая семья. Тогда ей исполнилось 14 лет — переходный возраст.

Мои родители живут в Усть-Каменогорске.

Все лето я не разрешала моему папе приехать в Астану, боялась, что и за ним будут следить. По какой-то случайности папа с мамой приехали на свадьбу к родственникам в Астану именно вечером в ночь нашего отлета. Мы попрощались, но я не сказала им, что мы надолго. Сказала, что наконец разрешили поехать в отпуск, и мы вернемся через две недели.

Испытания выпали на всю нашу семью. О том, что происходило с Асель, она расскажет сама.

Асель: Перемена

Начинался новый учебный год. Это был восьмой класс. В то время у меня были резкие перепады настроения, как и у всех подростков, и больше всего на свете я не хотела идти в школу. Удивительно, насколько это мощное желание объединяет детей всего мира и насколько сложно поворачиваются механизмы в устройстве общества, чтобы хоть как-то поменять эту структуру обучения в лучшую и интересную сторону. Казалось, что я ощущала всю грусть и тоску мироздания, думая о предстоящих занятиях. Школьная программа мне была неинтересна — от мысли о том, что мы будем проходить в этом году, и как будут идти занятия, я впадала в полное уныние. Единственное, что меня увлекало во всём этом — это заданные на лето книги по литературе. Но я предполагала, что могу читать книги и без школы, и всё никак не могла взять в толк, зачем мне она вообще нужна. Так что, в конце лета, вернувшись с отдыха от бабушки с дедушкой, не было ни дня, чтобы я не помолилась о том, чтобы хоть что-нибудь случилось, и я бы не пошла в школу.

Я была потрясена до глубины души, когда мама, как-то раз вернувшись с работы в начале сентября, сказала мне, что мы уезжаем на отдых в Турцию! Как же я была рада! Мне показалось в тот момент, что я могу быть вершителем великой вселенской энергии. Но уехать в начале учебного года — странная затея. Особенно если эта затея исходит от моей мамы, которая всегда настаивала на важности обучения и никогда лишний раз не позволяла мне прогуливать школу без веской причины в виде болезни. И настроение у мамы было странное — она была очень серьёзной. Условие быстро собрать чемоданы с самыми нужными вещами за две недели до отъезда, и никому не рассказывать про него, было таинственным. Я привыкла рассказывать всем всё, что происходит вокруг меня и у меня на душе, так что это было серьёзным испытанием. Но когда эта тайна принадлежит кому-то другому, и человек взял с меня обещание, это облегчает задачу. Тут в дело вступает моя совесть перед другим человеком. Так я и проходила две недели, и не делилась ни с кем ни своей радостью, ни настороженностью.

Выезжали мы ночью, что мне очень понравилось. Звёзды, все дела. Но тут за машиной наших друзей, которые нас отвозили, поехала другая машина, которую взрослые сразу приметили, и в воздухе повисли нервозность с тревогой. Удивительно, как я была сконцентрирована на собственных житейских переживаниях подростка и как мало я замечала вокруг. Ещёсказалось отсутствие привычки читать новости. Я не знала о процессе, который дамокловым мечом висел над моей мамой, а мама старалась от меня ничего не скрывать, но и в суть дела не посвящала, чтобы не тревожить, и чтобы, скорее всего, я не болтала об этом с друзьями. Мама постоянно оберегала меня от неприятных сторон внешнего мира, и видимо из-за этого я так и осталась наивной девочкой из космоса.

Помню, как-то раз мы гуляли по Астане, мне было девять лет, перед нами огромная чёрная собака кинулась на кошку и схватила её, а мама тут же закрыла мне глаза, так что, я не увидела, как собака вгрызлась в кошку, и у меня не осталось в памяти этого жуткого образа. Но когда мама быстро уводила меня, я видела клочья шерсти и крови на асфальте, и сцена врезалась мне в память. Точно так же происходило и со всеми другими событиями в нашей жизни, в том числе и с маминым судебным делом. Я не видела, как всё происходило в этом деле до тех пор, пока мама была рядом, прикрывая мне глаза. Однако видела последствия.

Часть 2. Ссылка

Турция

И вот мы в пять утра в международном аэропорту Астаны, на паспортном контроле, ждем, чем закончатся переговоры офицера погранслужбы с кем-то по телефону. Ожидание длилось и длилось, прошло примерно полчаса. Похоже, им пришлось разбудить руководство правоохранительных органов. И меня пропустили.

Самолет взлетел. Дышать стало как будто легче. Мы улетаем от четырехмесячного ужаса.

Тогда я не знала, что это только начало…

Первые несколько дней я лежала на песке практически целыми днями. Как-будто из меня в песок уходило накопленное напряжение.

Дочка больше моря любила бассейн, поэтому с учебниками лежала на шезлонге. Туристы, видевшие девочку в купальнике со школьными учебниками, сочувственно улыбались ей. Я настаивала, чтобы она каждый день училась как в школе, только самостоятельно.

У меня всегда был с собой мобильный телефон. Я надеялась, что мне позвонят и разрешат вернуться.

Последний туристический сезон в октябре в Турции. Много маленьких детей. Я понимаю, что не могу спокойно смотреть на танцующих маленьких детишек. Я вспоминаю, что в мае у Биржана родилась дочка, а в июне его арестовали, и слезы сами собой катятся из глаз.

Через неделю я понимаю, что звонка не будет. Я начинаю звонить друзьям в Москву, объясняю без подробностей, что мы вынуждены приехать в Москву на неопределенное время, и нам надо будет где-то жить. К счастью, у наших московских друзей оказалась временно свободная квартира на окраине, и мы могли там остановиться на несколько недель.

Прошу туроператора поменять билеты на Москву.

Асель: Турция с солнцем и учебниками

Я уже плохо помню, как мы добирались из Астаны в Турцию, но помню время, проведённое там. Я была счастлива. Тепло, солнце, вода, вкусные блинчики с шоколадом, которые готовили на улице около отеля, веранды, плетёные кресла, гамаки, пальмы. Всё как надо. Но только не учебники. Это были бестии, которые мама купила специально, чтобы я не отставала от школьной программы. Школа будто бы преследовала меня по пятам. У мамы были очень хорошие и благородные цели, но для меня это был сущий ад. Все объяснения законов и правил химии с физикой, теоремы геометрии и задачи по алгебре, грамматика по русскому языку заставляли мой мозг гудеть своими непонятными формулировками и афоризмами с эпитетами. Так что я ходила под солнцем с раскалывающейся головой. Я поняла, что призрак школы бессмертен, и вне своих стен он даже хуже, чем в своей обители. В школе хотя бы встречались хорошие учителя, которые были в силах понятно разъяснить эти иероглифы в учебниках.

В Турции время пролетело незаметно, исключая часы учёбы, и вскоре мы отправились в Москву. Вот это я понимаю — кайф. В Москве я всегда бывала с мамой проездом, но образ город оставил очень хороший, добрый и красочный. Так что я была рада, но немного напугана внезапными сменами планов — я не понимала, почему мы не возвращаемся домой. А ещё меня пугала затея пожить в Москве. Жить в ней — не то же самое, что быть проездом. В этом огромном городе с кучей людей и постоянным движением? Да-а, серьёзная затея. Особенно после просторной и спокойной Астаны, где всё так понятно и просто.

Ссылка

Второй день в Москве. Утро. Звонит телефон. Приехали Сережа с Олей. Говорят, времени нет зайти, просят спуститься. Надеваю свою теплую белую куртку и иду на улицу. Они оба в серо-черной одежде. В Москве почти все одеваются зимой в темное — это практично. В Москве очень плохая экология, а зимой еще добавляется жуткий антиобледенитель — белые солевые кристаллы высыпают на улицы десятками тонн, они смешиваются со снегом, растворяются в нем и образуют коричневую кашу-жижу на тротуарах и проезжей части, и плохо смываемый серо-черный налет на обуви, автомобилях, деревьях, зданиях и, разумеется, одежде. Дует холодный ветер. Мои друзья ежатся от холода. И лица у них тоже по-московски серые. А у меня — загар. Мы смеемся — непонятно, у кого из нас проблемы. Обнимают меня и протягивают конверт: «Сколько можем. Держитесь».

Госслужба съедает много времени. Думаю, в Астане я недостаточно занималась с дочкой. Зато теперь я готовила дочке завтрак, обед и ужин по ее заказу, могла с ней гулять и ходить в театр, смотреть вместе японские аниме и просто сидеть на кухне и разговаривать. Это — главный плюс моей вынужденной ссылки. Мы учим детей, но и они многому учат нас…

Каждое утро я смотрю казахстанские новости в интернете, в надежде прочитать об окончании «дела статистиков». Просыпаюсь с надеждой, что сегодня наше изгнание закончится, пока однажды в ноябре не читаю об уголовном деле против меня и объявлении в международный розыск по линии Интерпола.

Когда понимаешь, что в Москве придется жить и ждать неизвестно сколько, начинаешь думать, как и на что жить. Начинаю встречаться с теми, кого знаю, и бывшими коллегами. Мне нужна работа. Все всё понимают. С моим резюме легко получить работу и в министерствах, и в крупных компаниях. Но, когда узнают, что я в розыске, сразу говорят: «Нет, это опасно, прежде всего — для вас».

Официально устроиться я не могу. Я занимаюсь переводами с английского на русский и экономической аналитикой. Очень помогают друзья.

Два раза в неделю, отправив дочку в школу, я еду в гости к Юле с Филом. Дорога занимает два часа. Расстояния в Москве такие, что на дорогу можно потратить полдня, поэтому в дороге все читают или утыкаются в свои телефоны. Приезжаю уже уставшая. От домашнего образа жизни у Фила, который тоже не был гражданином России и работал онлайн, начались боли в спине, и мы стали дружно заниматься цигун в их небольшой однокомнатной квартире. Было весело и смешно, потому что их маленькая дочка Сонька при каждом «упражнении сидя» пыталась залезть на спину то к папе, то к маме. Так я проездила к ним полгода, пока они не уехали жить в Англию.

Ожидание тянулось томительно долго — дни, месяцы, годы. Ждать чуда. Чуда, что правоохранительные органы Казахстана во всем разберутся и объявят, что мы можем вернуться домой.

Асель: Первый кошмар

В моей пока ещё недолгой жизни было всего два периода, когда мне хотелось умереть. И вот первые два месяца в Москве были моим первым периодом. Мои страдания по поводу школы, которые сопровождали меня половину седьмого класса и начало той осени, показались мне сущей ерундой. Если вам снились кошмары, в которых вы чувствовали тяжесть во всём теле, удушье, а вокруг было тесное и замкнутое пространство, то да, это наши первые два месяца в Москве, вы их можете прочувствовать, вспомнив эти сны. Конечно, я понимаю, что многим людям приходится проходить через куда большие страдания и испытания. Но для меня, в моём единственно-личном опыте, это было самым страшным. И слава Богу, пока это единственные мои испытания.

Мы смогли поселиться в маленькой квартире, в которой была стандартная для хрущёвки мелкая кухня, где еле могут разойтись два человека, и зал с раздвижным диваном. Когда диван раздвигался, пройти к письменному столу у окна за диваном тоже мог всего один человек, так как часть комнаты напротив него занимал шифоньер.

Нам нельзя было часто выходить на улицу. Маму уже объявили в розыск. Мы не ездили в центр. Самым большим развлечением для меня тогда был поход в соседний Макдональдс. К счастью, у нас с собой был мой большой ноутбук Asus, и мы выходили в интернет. Мама проверяла новости, а я сидела в соцсетях. Точнее, мама запрещала мне в них сидеть. И понятно, почему — нас могли найти по моей странице ВКонтакте и через моих друзей, с которыми я списывалась. Но я тогда этого не понимала и тайком заходила в сети, пока мама была на кухне или спала.

Большую часть времени я должна была заниматься. Я хотела сжечь эти казахские учебники. Мама помогала мне изучать один раздел за другим. В духоте замкнутого пространства этой квартиры голова у меня варила хуже обычного. Пользы я в этом не видела, и отсутствие мотивации помогало моему торможению. За окном беспросветная серость и влага. Мама злилась, когда я тупила, и вот это меня пугало больше всего. Нет ничего страшнее, когда твоя обыкновенно добрая мама злится. Я регулярно плакала, даже скорее рыдала.

Удивительно, как я не выкинула учебники в окно, в этот вечно мокрый от дождя двор. Наверное, я слишком боялась маму. Через месяц я начала со слезами на щеках просить маму отдать меня в школу. Вот ведь комедия жизни, вы только подумайте. Я! Прошу отдать меня в школу! Ха! Вот это я понимаю, ирония судьбы. В итоге наши друзья смогли зачислить меня в школу. Вскоре мы перебрались в двухкомнатную квартиру с большими окнами в пяти минутах ходьбы от школы. Это был самый настоящий глоток свежего воздуха. Ощущения были невероятные, притом, что новая квартира не шла ни в какое сравнение с нашей, астанинской — тоже обычной, но которую мама сама обставляла и которую мы заполняли своими красивыми сувенирами из разных стран. В которой были все наши вещи, моя яркая комната со всеми игрушками и компакт-дисками.

Всё это для нас кануло в лету. На контрасте с двухмесячным адом новая жизнь казалась уже не такой страшной.

Близкие люди из ближних и дальних стран

После приезда в Москву первую неделю мы еще общались с родителями. Но скоро поняв, что их беспокойство за нас настолько сильно, что они будут звонить каждый день, пришлось привести все возможные доводы, что с нами все будет в порядке, что скоро мы вернемся в Казахстан, и сменить телефон. Понять, насколько тяжело родителям четыре года прожить в неведении, когда и как закончится ссылка дочки и внучки, думаю, сможет только тот, кто сам пережил такое.

Уже позже, при свиданиях в лагере под Алматы, родители рассказывали, как им было тяжело. К ним домой в Усть-Каменогорске приходили следователи и спрашивали про наше местонахождение. На что им моя смелая мама заявила, что это они должны сказать, что с их дочкой и внучкой. Все родственники, друзья и коллеги их поддерживали. Посторонние люди отреагировали по-разному — кто-то сочувственно, кто-то не очень… Я под такими взглядами — удивленными, сочувствующими, испуганными, любопытными — проходила четыре месяца после ареста моих замов, мои родители — четыре года после нашего вынужденного отъезда…

Первые дни и месяцы после объявления меня в розыск я боялась выходить из дома. После четырех месяцев круглосуточной слежки и прослушки в Астане мне казалось, что кругом бродят сыщики… Я не знала, насколько серьезно меня ищут. А неведение порождает еще больше страхов.

В январе 2010 года нас навестили друзья из Европы. Мы пошли в театр. Это был первый за долгое время выход в публичное место. Все прошло хорошо. Для дочки это был первый опыт оперы, для меня — пара часов ощущения свободы. Второй день мы гуляли по историческим местам. На третий день пошли в костел слушать классическую музыку. Было время Рождества. Неважно, какой мы религии, мы все равно получили подарки.

Мой телефон был у одного нашего хорошего друга из Казахстана. Номер был дан ему только с одной целью — сообщить, если про меня вспомнят, и надо будет что-то предпринять. Через два года после нашего переезда, в 2011 году он позвонил мне из номера гостиницы. Моя реакция была как у настоящего разведчика: «С какого телефона ты звонишь?»

— Из гостиницы

— Из какой гостиницы?

— Посольской.

Я сразу положила трубку. Звонить из гостиницы Посольства Казахстана в Москве было то же самое, что звонить из здания правительства в Астане.

Он перезвонил с улицы. Новостей не было. Встречаться я не хотела, боялась, что за ним могут проследить.

Летом следующего 2012 года он снова был проездом в Москве и настоял на встрече. Встреча вылилась в настоящий детектив. Мы договорились встретиться в 8.30 вечера возле большого монумента в одном из парков. Монумент с разных сторон вроде бы одинаковый, на самом деле оказался разным… В поисках друг друга мы ходили вокруг не меньше получаса… Когда мы наконец друг друга нашли, уже темнело… У него оставалось полчаса времени. Что можно обсудить за 30 минут? Он быстро спрашивал, как мы живем, я спрашивала, есть ли какие-нибудь изменения в нашей стране.

Еще несколько наших друзей из Казахстана пытались с нами связаться. Но я сочла, что лучше отказаться от общения, чем подставлять и их, и себя.

Июнь 2010 года. Открываю интернет. Приговор суда — пять лет Биржану, шесть лет — заместителю по переписи Нурлану. Первый порыв — лететь первым же рейсом в Астану. Ведь мне сказали, что во всем разберутся…

Друзья говорят, что ехать бесполезно. Если я поеду, меня сразу посадят, вместе с ними. Уговаривают оставаться.

Снова дни ожидания. Такая наивность, что после неправедного суда над ними еще кто-то будет разбираться со мной.

«Эмираты»

Апрель 2012 года. В интернете новости про меня. Но что за ерунда — будто меня нашли в Арабских Эмиратах!

В Арабских Эмиратах я была один раз, и то транзитом полдня, в 2005 году.

Почему именно Арабские Эмираты? Может быть, потому что Арабские Эмираты ассоциируются у большинства с красивой сказочной жизнью?

В Казахстане объявлена борьба с коррупцией. Аресты транслируются по всем телеканалам страны.

Когда государство проводит целенаправленное мероприятие, параллельно идет пропаганда в средствах массовой информации, то это общая практика в любой стране.

В нашем случае — сначала шла информационная лента, под которую потом подгонялись события. В новостях мы объявлялись преступниками. Пропаганда борьбы с коррупцией привела наше дело, которое находилось еще в стадии расследования, к точке невозврата: обвинили, значит надо и осудить.

Сначала Финансовая полиция объявила об аресте заместителя председателя Агентства по статистике по Переписи и о хищении денег Переписи. Это было сделано в июне 2009 года, когда дело еще не было расследовано. Но заявление сделано! Значит, Финполу надо доводить дело до конца именно с такой формулировкой — «хищение».

Затем арест первого заместителя. Снова «сброс» негативной информации в СМИ.

Это, в свою очередь, зародило недоверие к итогам переписи населения и к статистике как таковой. Народ начинает сомневаться в итогах Переписи — это при том, что в Переписи участвовал каждый, все заполняли бланки.

Журналисты в Казахстане относились ко мне хорошо. Я не любитель публичности. Но в период подготовки и после Переписи я дала множество интервью на телевидении и в газеты, после чего стали просить интервью не только про Перепись.

Экстренные события — хлеб журналистов. Что им делать, если правоохранительные органы официально заявляют, еще и в парламенте, что я нахожусь в ОАЭ, и именно поэтому Казахстан ведет переговоры с Эмиратами о подписании соглашения об обмене преступниками? Конечно, они хором печатают и передают эту информацию.

Асель: Школа

Меня зачислили в обычную среднеобразовательную школу. Через некоторое время я там освоилась. Моя интеграция с одноклассниками и учителями происходила по стандартному сценарию. Хотя, наверное, мой путь был намного легче, чем это бывает у новеньких. Я начала общаться с девочкой, к которой меня посадили на первом занятии. Она сидела одна за первой партой в среднем ряду. Мне она показалась особенно красивой. Позже оказалось, что у неё нет друзей в классе. Сейчас я не буду вдаваться в подробности, почему она и дети вообще могут становиться изгоями в школе. Но это происходит. И как оказалось, я тоже была немного на периферии, из-за пропасти в культурном бэкграунде. У московских средних школ своя атмосфера, ритм жизни, свои привычки, свои приколы. Я была форменным инопланетянином и из-за того, что я с другой почвы, и из-за личных черт характера. Но всё было совсем не критично, я дружила с разными девочками, с восьмого по девятый класс все ходили отдельными группками.

Оказалось, что я прошла программу по литре и алгебре чуть дальше, чем они, и смогла хорошо зарекомендовать себя у преподавателей. Учительница по литре оказалась моей классной руководительницей. Половину урока она посвящала организационным вопросам класса, и очень скоро я начала терять интерес к литературе. Но вот зато учительница по алгебре мне очень нравилась. Для меня она воплотила образ настоящей русской женщины: крупная, но с мягкими очертаниями фигуры, симпатичная, добрая и заботливая. Она была небезучастна к нашим проблемам и всегда была готова решительно действовать, если это было необходимо. Она очень просто объясняла алгебру с геометрией. Мальчики на её уроках соревновались, кто быстрее решит, и самых быстрых она всегда поощряла дополнительной пятёркой. Я тоже иногда с ними соревновалась, но всё-таки они решали лучше. Вспоминая сейчас, мне кажется, что по большей своей части мне нравился мой класс. Это я всё рассказываю к тому, что хорошие отношения в тех социальных ячейках, где оказывается человек в этот момент, помогают пережить сложные обстоятельства.

Маму забрали в конце зимы 11 класса. К этому времени все девочки стали ходить одной большой компанией, и я заняла в этой массе уютное место. Одна из девочек называла меня солнцем. У меня был образ милой девочки не от мира сего, которую вдруг в компании сделали таким зверьком-талисманом, к которому все без исключения должны относиться хорошо. Я даже не заметила, как это произошло. Но такая роль мне подходила, потому что ко мне больше не было никаких претензий. Ну, кроме мальчиков, потому что они всегда задираются. А если ты ещё и по общим меркам странненькая, то без насмешек от них не обойтись. Но если я сидела и читала книгу на выпускном, они уже просто проходили мимо и говорили: «Ну да, это же Асель, от неё можно такое ожидать». Так что моя школьная среда подготовила мне небольшую подушку для более мягкого падения, когда вдруг мир начал переворачиваться.

Часть 3. Тюрьма

Арест

6 февраля 2013 год. Обычное утро нашей четвертой зимы в московской ссылке. Дочка ушла в школу. Я прибираюсь в квартире. В 8.30 утра приходит смс от дочки: «В школу пришли полицейские. Мы сейчас придем домой».

Четыре года я понимала, что это может случиться в любую минуту. Но, когда случилось, я совершенно растерялась. Звоню друзьям. Они советуют быстро уйти из квартиры.

Я одеваюсь. И не могу уйти. Я боюсь, что что-то случится с дочкой. Она несовершеннолетняя. Ее заберут в приют? Или будут держать в полиции, пока я к ним за ней приду?

Не знаю, сколько времени прошло после прихода смс. Наверное, достаточно, чтобы уйти. Я осталась дома. Звонок в дверь. Открываю. Двое мужчин в штатском с моей дочкой.

— Здравствуйте. Предъявите документы.

Приношу из спальни паспорт.

Смотрят.

— Вам надо проехать с нами.

Беру свой маленький рюкзак. Опыта нет. Надо было собрать сумку сразу для тюрьмы.

Говорю дочке:

— Оставайся дома.

— Нет. Мы отвезем ее назад в школу.

Едем в школу. Обнимаю дочку. Она в полной растерянности. Я обещаю, что все будет хорошо.

Приезжаем в полицейский участок. Сижу с участковым. Настроение у него веселое.

— Если бы в казахстанском постановлении не было написано: «Мера пресечения арест», мы бы вас не задерживали.

Спрашиваю:

— Как вы меня нашли?

— Вообще мы не должны говорить, но смотрите — и открывает на компьютере интернет. Страничка в социальной сети ВКонтакте. Страничка моей дочки. Вся личная информация с фотографией и указанием школы.

Первое время после приезда в Москву я постоянно говорила дочке не размещать в соцсетях информацию о себе. Она говорила, что ничего не размещает. Но, видимо, после четырех лет расслабилась и забыла мои просьбы. Семнадцать лет. Время общения.

С одной стороны, плохо. Впереди — неизвестность. С другой стороны — хорошо. Человек устает постоянно ждать.

Несколько часов, пока был обед, мы ждали санкции — бумаги, чтобы отвезти меня в тюрьму. Я сидела в коридоре, у меня был телефон. Я позвонила друзьям, попросила забрать из школы дочку, позаботиться о ней и сообщить родителям. Зная наших друзей, можно быть спокойной за нее.

Уже после освобождения я узнала, что несовершеннолетним ребенком должны были заниматься органы опеки до передачи ее родственникам. Оля с Сережей скрыли ее у себя, и она смогла доучиться в школе и получить аттестат о среднем образовании.

После обеда меня снова позвали в кабинет оформлять бумаги.

— Позвонил вашим в Финпол. Обещали в благодарность за вас пол-Казахстана. Что вы там такого сделали? — смеется полицейский.

— Ничего.

Камера полицейского участка одного из районов города Москвы. Ночь. Деревянные нары. Над дверью светит тусклая лампочка. Я кладу под голову книгу, которую передала мне дочка. Пытаюсь заснуть, не могу.

Прошу воды, выводят в туалет, там есть кран с водой для рук. Друзья приехали с дочкой, принесли большой пакет. Полицейский сказал передать немного. Хлеб и сыр передали, бутылка воды не попала в переданный пакет. Когда горло пересохло, все равно, где и из какого крана пить…

Только в прошлом месяце я читала книгу Саймона Монтефьори «Сашенька» (SashenkabySimonMontefiore). Там описываются полицейские участки и тюрьмы царской России и эпохи Сталина. Но одно дело читать книгу, и совсем другое — пройти этот путь самой…

Маленькая камера временного содержания. Прямо с порога нары, хорошо, что деревянные — не железные. Видимо, денег на обновление нет. Жарко, окна нет. И эта лампочка над дверью, закрытая решеткой. С этими лампочками, не дающими спать, впереди будет еще долгая эпопея…

Утром везут к следователю. Молодая девушка в хорошем настроении. Документы на задержание оформляются быстро. Спрашивает полицейского:

— Куда повезете?

— В шестую женскую.

— В общую? Разве нет отдельной тюрьмы?

Видимо, в справке указана моя государственная должность в Казахстане. Но это было в другой стране, и это в прошедшем времени. Здесь я обычная задержанная по договору с соседней страной.

Февраль. Холодно. Едем в автозаке. Я сзади, за решеткой. Отопления нет, машина сзади не греется. Приезжаем к тюрьме. Не впускают. Оказывается, не взяли постановления с печатью. В этой системе очень важны бумаги с печатями и подписями. Один из сопровождающих уезжает за постановлением. Второй, не спрашивая, идет в ларек на улице, оставшийся с перестроечных времен, и приносит мне горячий сладкий чай в картонном стаканчике.

— Спасибо.

Сколько еще за четыре года я встречу доброту от незнакомых мне людей. От людей в форме, которых я всегда считала жесткими и бессердечными.

— Потерпите немного. Скоро заедем.

Асель: Переворот

Мир перевернулся 6 февраля 2013 года. В этот день у меня в школе был экзамен по обществознанию, промежуточный. Я про него совсем забыла и не готовилась к нему. И я опять ходила аки призрак и мечтала о том, чтобы занятия отменились. После этого случая можно было бы подумать, что я ведьма, но к счастью, я не суеверна и понимаю, что эти процессы просто шли параллельно, независимо друг от друга, и в какой-то точке кульминационно пересеклись.

В первый раз я не хотела учиться в сентябре 2009 года, а над моей мамой уже как больше полугода тяготел процесс, о котором я ничего не знала, и в самый апогей моего негодования случился и поворотный момент в мамином деле, и мы уехали из страны.

В тот злополучный день, когда я была абсолютно не готова к экзамену и опять просила свою вселенную забрать меня из школы, снова случился поворотный момент в мамином деле. И меня забрали из школы. Но лучше бы не забирали.

На занятие, которое предшествовало экзамену, пришла завуч и сказала, что меня вызывают к директору. У директора сидело двое ничем не примечательных мужчин в штатском. Не толстые, и не худые. Один с русыми волосами, другой брюнет. С абсолютно нейтральными, незапоминающимися лицами. Сказали, чтобы я шла собирать вещи, и что мы сейчас поедем домой.

Я пошла в класс, все уже смотрели на меня с любопытством и настороженностью — куда это меня вдруг забирают посреди урока? Завуч сказала, что мне нужно срочно уйти, и учительница не возражала. Я нервничала и была спокойна одновременно. Это похоже на некоторое оцепенение. Я начала собирать вещи и написала маме смс-ку: «Меня везут домой полицейские, спрашивали про тебя, будем через пять минут». Это было благоразумно. Хоть эти мужчины и сказали, что будут ждать меня внизу у выхода, видимо, они заволновались, что я могу сбежать, и поднялись на этаж, где у меня были занятия. Так что, когда я с вещами вышла в коридор, я первым делом увидела этих двух истуканов, и позже позвонить маме возможности уже не было. Они повезли меня домой, в непримечательной машине серого цвета. А когда они позвонили в наш звонок, мама открыла им дверь. Это было ужасно. Она никуда не ушла. На их вопросы ответила, как есть. Мама не умеет врать. Друзья мамы потом говорили, что в тот момент ей нужно было либо уйти, либо попробовать откупиться. Но мама испугалась оставлять меня одну, а взятки давать она в принципе не умеет.

Её привычка всегда говорить чётко и по делу в данном случае не сыграла на руку. Но мама потом говорила, что это было лучшим исходом. Ей сказали собираться, она надела джинсы, свитер, болотного цвета парку, коричневые ботинки и взяла с собой рюкзак. Полицейские, кажется, не знали, что со мной делать, и поэтому отвезли обратно в школу. Я завалила экзамен, а после него за мной приехали мамины друзья, семейная пара, Серёжа и Оля. Я была им безумно рада. Оказалось, что мама успела им позвонить. Они спросили, не голодна ли я. Я сказала, что да, но не знаю, есть ли еда дома. И мы поехали в Макдональдс и застряли на некоторое время в пробке. Тогда мне казалось, что это длиться бесконечно и никогда не закончится. Меня подташнивало. По дороге я рассказала, что и как произошло сегодня. Мы поели и поехали домой. Они сказали, что нужно собрать вещи, которые могут пригодиться в ближайшие две недели мне и маме. И что сегодня они переночуют со мной, а начиная с завтрашнего дня я буду жить у них. Когда мы с Олей перебирали мамины вещи в спальне и разговаривали, я начала рыдать. Как трубу прорвало. Оля меня утешала. Оля с Серёжей сказали, что были очень удивлены, что я так долго держалась спокойно. Это моё вечное состояние в космосе, как будто бы не здесь, иногда бывает полезно.

Мамины друзья были близки мне эмоционально, почти как мои собственные друзья. Начиная с десятого класса, мы стали очень часто бывать у них в гостях. Мама таким образом, скорее всего, решила компенсировать моё отсутствие интереса к школьной программе. И это отлично у неё вышло — Серёжа вернул мне любовь к литературе, истории и вообще к знаниям. У Серёжи с Олей есть периоды, когда они очень заняты разными проектами, и встретиться с ними практически невозможно, а бывают периоды очень свободного графика. Их свободный график пришёлся для меня очень вовремя. Регулярное общение с этими добрыми, интересными, интеллигентными, начитанными людьми с большим жизненным опытом было мне в огромную пользу. И это были самые идеальные люди для помощи мне и маме в это ужасное время. И слава Богу, так совпало, что в это время у них были развязаны руки, и они могли потратить своё время и силы на безвозмездную помощь. В тот день Маму поместили в СИЗО.

Тюрьма

Конечно, никому не хочется попасть на территорию тюрьмы. Но, когда ты устала, замерзла и хочешь спать, тебе уже становится все равно, куда ты приехала. Хочется добраться до теплого места и заснуть.

Железные ворота открываются. Проверяют машину. Заезжаем. Я выхожу из машины с одним маленьким рюкзаком. Уже стемнело. Заводят в длинный коридор и закрывают в крошечной камере, где можно только стоять или сесть на маленький стул, и дышать можно через узкую решетку. Такая камера называется просто «стульчик». Сколько я там просидела-простояла не помню.

Когда попадаешь в незнакомую среду, не знаешь правил поведения, совершенно теряешься. Может, я просидела бы в «стульчике» еще дольше, если бы другие женщины из других «стульчиков» не стали кричать, чтобы их быстрее приняли.

Наконец дошла очередь до меня. Женщина в форме сверяет данные, что-то пишет в журнал. Нас четверо — вновь прибывших в эту ночь в центральную женскую тюрьму г. Москвы 7 февраля 2013 года.

Офицер спрашивает каждого:

— Мыться будете?

Каждая отвечает:

— Да.

Видимо, как и я, провели день в полицейских участках.

Нас ведут в специальную комнату, где выдают матрас, две белые простыни, хозяйственное мыло и вафельное полотенце. Это государственное обеспечение выдает девушка-осужденная, отбывающая свой срок, работая в этой тюрьме. Мы тихо спрашиваем у нее:

— Как здесь?

— Нормально, — также тихо отвечает она. Глаза грустные, но добрые.

— Сверните свои вещи в матрасы, заберете после душа, — отдает четким голосом распоряжение женщина-офицер. В этой тюрьме все работники — женщины.

Идем в душ. В душе холодно и слабое освещение. Вода тоже еле теплая. Но очень хочется смыть с себя сутки стресса. Мы быстро по очереди моемся. Последняя беременная девушка мыться отказывается. Мы трое радостно вздыхаем — быстрее пойдем спать.

Нас гуськом ведут на третий этаж. Офицер шумно открывает железную дверь. Открыть такую дверь тихо невозможно в принципе. В камере полу-светло, все так же горит лампочка над входной дверью.

Офицер тянет за руку девушку, спящую на нижней полке:

— Уступи место.

Девушка с нижней полки приоткрывает глаза:

— С какой стати?

— Беременная.

— А, беременная… — девушка быстро встает и перекладывает свой матрас на верхний ярус.

Мы забрасываем матрасы, где видим свободные места. Я — возле стены на втором ярусе.

Холодно. В окна с решетками дует ветер. Одеяло тонкое. Я ложусь спать, не раздеваясь, прямо в куртке. Наконец засыпаю…

Асель: Крыло удачи

Меня должны были забрать органы опеки и поместить в приемник для несовершеннолетних, пока за мной не приедут из Казахстана, но к счастью, меня сразу забрали к себе мамины друзья, и никто не стал меня искать. Я жила у Серёжи и Оли и продолжала ходить в школу. Можно даже сказать, что мне опять повезло. Это было время одухотворения и интенсивного каждодневного просвещения. Серёжа с Олей много со мной разговаривали, рассказывали, а я слушала. Им явно было чего рассказать, куда больше, чем мне. И польза была налицо. Тут вам и история, и политология, и социология, и философия, и психология, и литература, и человечность, всё в одном и едином. Как и в жизни. Но не как в школе. И всё понятно и интересно. Жизнь мне тогда, правда, не казалась такой понятной и интересной, как лекции Серёжи. У меня было такое ощущение, что я столько новых знаний и за целый год обучения в школе не получила.

Все относились ко мне с добротой. Но когда я оставалась одна, я ничего не могла с собой поделать. Я чувствовала внутри себя дыру, сквозь которую гулял холодный февральский ветер и завывал: «Нет больше с тобой мамы!». Я начала часто плакать. Я не хотела никуда выходить, и в школе тоже не хотела появляться. Мне начало казаться, что там всё фальшивое. Фальшивые отношения, фальшивая ситуация, экзамены, ЕГЭ, подготовка к выпускному. Всё ненастоящее. Сейчас уже воспоминания о том времени размылись, и деталей моего существования я уже не помню. Помню, что я всё-таки с горем пополам ходила в школу. От Серёжи с Олей я никогда не хотела уходить. Там я чувствовала их семейное тепло, которое я потеряла вместе с мамой. С мамой я могла общаться письмами! Это было огромным утешением. В первую очередь — для неё, но и не меньше — для меня. Она страдала взаперти, пытаясь приспособиться к немыслимо тяжёлым для неё условиям. А я страдала на свободе, ослеплённая своей грустью и не знавшая, что с собой делать.

Видимо, любое событие в моей жизни воспринимается мной как новый опыт. Эта привычка явно от мамы, её философское отношение к испытаниям сохранило нервы не только ей, но и мне. Но дыра внутри, конечно, просто так никуда не делась.

Это было удивительное сочетание радости и грусти. Я чувствовала, как мой мир постепенно рушится, почва уходит из-под ног. Мир как будто бы расширился до невозможных широт и стал серым и холодным, словно я оказалась в невесомости, а квартира наших друзей стала тёплой, мягкой и светлой большой подушкой, на которую я упала в этом разверзшемся обрыве. Она смягчила все острые углы этой ситуации так, что мне даже показалась странным и неестественным, что я в таком спокойном состоянии, а ситуация такая ужасная. Но как мне объяснила Оля, это только в сериалах люди бьются и бегают в истерике. А я спокойно переносила всё, улыбалась и шутила, а мир ломался. Серёжа с Олей всё разузнали и стали носить маме передачи. Они рассказывали, что прийти в место приёма и пройти эту процедуру проверки и сдачи вещей было целым психологическим испытанием. Будто бы в этой комнате передач собралась вся грусть, усталость и злость человечества. Там людей тоже ломали. Тех, кто оказался за решёткой, и тех, кто остался на воле и носил передачи. Они сказали, что мне совсем не обязательно получать этот опыт, поэтому я решила с ними не ходить.

Я вернулась в школу. Для меня было удивительно, как спокойно жизнь продолжает идти дальше. Но по опыту из фильмов я помню, когда у героев случаются беды, когда у них умирают родные, например, самое непереносимое, так происходит всегда и со всеми. Трагедия только у тебя, весь остальной мир двигается дальше, и если ты не сопротивляешься, мир уносит тебя с собой, и ты постепенно вытягиваешься из своей психологической трясины. У меня тут маму забрали и посадили за решётку, а в школе всё как обычно. И я начала втягиваться обратно. Я ни с кем ничего не обсуждала. Неделю, которую меня не было, я болела. Я часто болела в школе, потому что не любила в неё ходить, и часто специально настраивала себя, чтобы подхватить простуду при любом удобном случае. Так что, это было обычным делом. Самым близким моим подругам — Юле, Ире и Насте — я сказала, что всё расскажу позже. Они знали, что что-то не так, потому что их вызывали к директору и расспрашивали про меня и мою маму. Они, конечно, сказали, что ничего не знают.

Карантин

Солнечное утро. Как хорошо, что солнцу не мешают тюремные решетки. Солнце дает нам свет, тепло, и силу. Силу жить в любых условиях.

В камере 12 женщин разных национальностей, возраст — 24–45. Москва — многонациональный город, тюрьма — тоже. Все — прибывшие на днях. В карантине нужно пробыть две недели. К новеньким присматриваются, постепенно знакомимся. В коридоре гремит тележка — везут завтрак. Открывается окошко в двери. Быстро подаются алюминиевые тарелки и кружки. Ложки тоже алюминиевые. После окончания советской власти я уже успела забыть, что посуда бывает из алюминия. Алюминий сильно нагревается, из такой кружки невозможно пить горячий чай — надо ждать, чтобы не обжечь губы. Это канцерогенный материал, который может привести к раку. Но он самый дешевый, поэтому в тюрьмы поставляют такую посуду.

Еда в московской тюрьме оставляет желать лучшего. За полгода я съем столько лапши «Роллтон» (российский заменитель китайской лапши в пакетиках, которую мне приносили друзья с передачами), что теперь даже запах плохо переношу.

Выйти из камеры хоть куда — на медицинский осмотр, на часовую прогулку — радость. Выйти — это значит ходить, хоть ненадолго вырваться их этих четырех стен.

Часовая прогулка каждый день — законное право подследственного, так же, как и осужденного, но дежурный офицер выводит на прогулку, только если желает идти больше половины сидящих в камере, поэтому тем, кто не может жить без свежего воздуха, к ним отношусь и я — собственно, я и есть главный желающий идти на прогулку каждый день в любую погоду — приходится уговаривать ленивых и полубольных выйти с нами на прогулку. Чаще всего это удается, потому что делать в камере особо нечего.

Женщины рассказывают про свою жизнь и приключения. Приключения часто приукрашенные. Если увидеть их на улице — обычные девушки, внешний вид никак не говорит, что это преступники закона. Статьи — разные. В основном распространение наркотиков, воровство. Изредка — убийство, мошенничество. Совсем редко — незаконное пересечение границы. Границу России с чужими паспортами почему-то пересекают гражданки бывших союзных республик и африканки.

Книги читают 10 % сидящих, и в основном облегченные любовные и детективные романы.

Передачи получают меньше половины. Это логично. На преступление часто идут те, у кого никого нет. А от наркоманов родные так устают, что не приходят навещать их в тюрьмы.

Курят 99 %. Начинают курить и те, кто на воле не курил. От нечего делать. Это осталось для меня загадкой. Есть нечего, передач нет, а все равно что-то курят. «Что-то» — в прямом смысле. Потому что даже самые дешевые сигареты быстро заканчиваются, и женщины начинают сушить и заворачивать в газетные обрывки чай. Если камера дружная, то пять человек могут курить одну сигарету — в целях растягивания последней пачки. Курят в окно. Потому что в камере беременная. В тюрьме свои «понятия». Говорят, бывают черные камеры и зоны, где полный беспредел. Но я прошла, слава Богу, среднюю полосу этого мира.

Это, действительно, отдельный мир. За тобой закрылась железная дверь. И никто тебя не услышит и не увидит. Поэтому закон про эту систему должен быть очень четкий и понятный. И соблюдение этого закона должно контролироваться гражданским обществом.

Режим

Время в тюрьме идет очень медленно. Замкнутое пространство — камера. Большие камеры на сорок человек имеют преимущества в оснащении и пространстве, но они более шумные. В камерах на четыре человека нет душа и меньше площадь, но меньше людей. Непонятно, что лучше. В камере из сорока человек можно найти с кем общаться; с тем, кто не нравится категорически, люди стараются не пересекаться. В маленькой четырехместной камере людям приходится терпеть друг друга месяцами — психологически это тяжело.

Режим дня никто не любит. Подъем в 6.00. Завтрак — в 6.30. Утренняя проверка — в 7.00.

Проверка — утренняя и вечерняя — проходят в общем коридоре. Заключенные выстраиваются в ряд. Дежурный офицер называет фамилию. Надо подойти к ней, назвать имя, отчество, статью и зайти в камеру. Заболевшие, с высокой температурой, освобождаются от проверки. Для остальных это хоть какая-то разминка для ног.

Уборка: 7.30–9.00.

С 10 часов — выезды на суды, следственные мероприятия, встречи с адвокатами, вывод на звонки, если есть разрешение, вывод к врачам.

Прогулка — один час до обеда или после обеда

Обед: 13.00.

До 17 часов — те же мероприятия, что и до обеда.

18.00 — ужин.

19.00 — вечерняя проверка.

До 21.30 — личное время.

21.30–21.55 — подготовка ко сну.

22.00 — отбой.

В стене над дверью горит лампочка. Это для того, чтобы дежурная по этажу обходила все камеры ночью каждые два часа и через окошко в железной двери могла всех увидеть. Тем, кто лежит возле этой лампочки, заснуть трудно. Часть из них читают. Хотя читать и вообще что-то делать после отбоя запрещено. Кто-то читает с фонариком под одеялом.

Днем спать не положено. Но большинство спит. Когда приезжают комиссии, спать запрещают. Но чем заниматься людям целыми днями?

Совсем молодые девушки периодически бегают по камере — играют в догонялки.

В тюрьмах есть библиотека на тележке.

Осужденные менее чем на пять лет, при наличии рабочих мест и при отсутствии серьезных заболеваний, могут написать заявление, чтобы их оставили работать, отбывая свой срок в тюрьме, но это уже на усмотрение администрации. Они живут в тюрьме, питаются там же. Как у всех осужденных, у них есть свидания с родными и друзьями. Работающим осужденным выплачивается минимальная заработная плата, которую они могут использовать в магазинах тюрьмы или высылать кому-нибудь, например, своим детям. Есть две вакансии библиотекаря, которые всегда заняты. Это работа чистая. На нее идут те, кто сам любит читать. Каждый день они загружают тележку книгами разных жанров и ходят с дежурным тюремным работником по окошкам камер. Иногда спрашивают пожелания заключенных, иногда просто выгружают 20 книг и приходят за ними через неделю. Часть женщин заказывают книги из дома и потом обмениваются ими между собой. Конечно, в местах заключения библиотечный фонд обновляется не часто. Но и там можно встретить интересные книги.

Некоторые играют в шашки, уголки. Редко в шахматы. Часто — в нарды. В карты играть запрещено. Но заключенные умудряются их изготовлять из подручных материалов. При обысках их забирают, и они рисуют новые.

Раз в месяц идут плановые обыски. Приходят несколько служащих и перетряхивают все вещи. Ищут запрещенные вещи — мобильные телефоны, колющие предметы, наркотики, алкоголь, карты. Бывают и неожиданные обыски — чаще всего, если «кто-то» на «кого-то», разозлившись за «что-то», «настучит» или пожалуется администрации. «Стучат» анонимно. Жалуются — устно при всех, и письменно с подписью. Причем это «что-то» может быть и совершенной мелочью.

Некоторые вяжут. Спицы запрещены — наверное, боятся, что женщины заколют ими друг друга в драке. Но они изготавливают сами крючки и вяжут крючками из ниток, полученных от распускания своих старых кофт. Я общалась с Леной — соседкой по проходу. В жизни она страдала от алкоголизма. Но в тюрьме алкоголя нет, и она была обычной нормальной женщиной. Она очень любила вязать, ей смастерили несколько крючков разного размера из зубных щеток, и она вязала кофточки и сумочки для себя и для других.

Те, у кого закончилось следствие, ездят на суды не больше двух раз в неделю. Заключенные маются от нечего делать и просят какую-нибудь работу. Но по закону заключенные не работают.

Позже я узнала, что в небольших тюрьмах нецентральных городов, заключенным дают возможность что-нибудь делать. Обычно это ремонт на территории тюрем. Но в целом система заключения построена не рационально. Жизнь и работа осужденных в местах лишения свободы должны быть построены так, чтобы освободившись, они без проблем вернулись к нормальной жизни.

Движение — жизнь

Есть несколько вещей, которые спасли меня в этом замкнутом мире.

Я люблю движение. «Движение — жизнь», этот тезис абсолютно мне подходит. Мои коллеги удивлялись — вроде офисный работник, а ходит больше других и не устает, и заплывает дальше всех — не доплыть.

Наверное, это идет из детства. Я родилась, когда мои родители были студентами, и я до трех лет жила в деревне среди бабушек-дедушек и тетей-дядей, говорила только на казахском языке. Ребенок в деревне — это улица и свобода. Ближе к школе меня перевезли в город Усть-Каменогорск. В детском саду я освоила русский язык. Хотя, как рассказывает моя мама, в первый день, когда она привела меня в детский сад и беседовала с воспитателем в коридоре, объясняя, что я не знаю русский язык и мне нужно помочь, я куда-то исчезла. Меня они обнаружили в зале группы, где я стояла в середине, окружённая детьми и что-то им рассказывала на казахском языке. После этой картины воспитатель сказала маме, что обо мне беспокоиться не нужно. Действительно, привыкла я быстро и потом бодро выступала на детсадовских утренниках. Детские сады советского периода были очень правильные — зарядки, две прогулки на улице, занятия творчеством, чтение книжек, послеобеденный сон и трехразовое вкусное и полезное питание.

Советская школа имеет много плюсов. Уроки физической культуры у нас вела профессиональная спортсменка. Мы бегали вокруг школы, на стадионе, и на лыжах. Зимой каждый выходной мы ездили с семьями папиных коллег на «Поезде здоровья» кататься на лыжах. Летом мы плавали на базе отдыха завода, где папа работал.

К тому же я занималась в кружке шахмат. А шахматная команда — это семь мальчиков и две девочки. Так что в перерыве между партиями во время соревнований мы лазили по горам, играли в футбол и настольный теннис.

В Московском государственном университете занятия физической культурой тоже вела олимпийская чемпионка по лыжам.

Поэтому, приехав в 1999 году в Астану, я в выходные и после работы ходила сначала на разные спортивные секции и бассейны. А с появлением фитнес-комплексов стала регулярно заниматься там.

За полгода до выезда из страны я начала ходить на занятия цигун. Цигун — это китайская дыхательная гимнастика. Как говорят китайцы и наш тренер, «молодость — это гибкие суставы». Конечно, я не успела освоить ни одну из «дорожек» цигун, но я научилась комплексной разминочной гимнастике на гибкость и освоила технику дыхания. Для этой части цигуна не нужно много места, а в тюрьме это важный показатель.

Когда через день я встала возле двери и стала делать цигун, сразу несколько девушек захотели приобщиться. Я делала это каждый день. Девушки присоединялись и бросали, потом снова вставали.

Чтобы сохранить здоровье в тюрьме и на зоне, нужно двигаться. Я видела много примеров, когда постоянное лежание на кровати приводило к ожирению, повышению давления, сердечным приступам, и иногда — к смерти…

Люди — везде люди

Второй день в тюрьме. Волосы слиплись от помывки хозяйственным мылом в не очень горячей воде. Девушки, заехавшие раньше нас, моют волосы, наклонив голову над раковиной. Что делать? Подхожу к молодой девушке, только что помывшей волосы.

— Можно одолжить чуть-чуть твой шампунь? Только смягчить волосы. Сначала помою мылом.

— Возьми.

— Спасибо.

Без взаимовыручки в тюрьме прожить трудно. Конечно, встречаются наглые персонажи, пытающиеся жить за счет других постоянно. Но таких обычно быстро вычисляют. Если нет передач, можно заработать, не выходя из камеры — подежурить за кого-то, сделать маникюр и прочие бытовые дела. За услугу платят сигаретами. За сигареты покупают здесь же в камере все необходимое, что приносят другим — продукты, моющие средства, кремы и даже одежду. Сигареты в тюрьме — это деньги. В первые дни я этого не знала.

Уже на третий день дежурная приносит мне мешок передачи. И хотя связи с внешним миром у меня не было, и никаких просьб я передать еще не могла, там оказалось все, что мне было нужно — стеганое одеяло, моющие средства, продукты и сигареты — три блока. Тут я срываюсь, плачу навзрыд, мне все равно, что все на меня смотрят. Мне плохо — раз мне передали столько вещей, значит, меня не заберут отсюда домой.

Количество предметов при передаче ограничено и по весу, и по ассортименту. Список, сколько и чего можно передавать, висит в комнате приёма передач, поэтому родственники и друзья заключенных, не дошедшие еще до этих комнат, ищут информацию на форумах в интернете. Так сделали и мои друзья.

И зачем мне сигареты? Неужели они думают, что в тюрьме я начну курить? Но это же глупо! Я хочу выбросить сигареты через решетку в окно. Девушки, мои соседки из камеры, меня обнимают, успокаивают, объясняют, что сигареты мне пригодятся.

Беременную девушку, прибывшую в тот же день, что и я, зовут Лера. Статья — мошенничество. Именно женщины с этой статьей обычно много читают, с ними можно поговорить. Лера, несмотря на свое положение, очень бодрая. Я уткнулась Лере в плечо и рыдаю. За два дня камера привыкла, что я спокойная, смотрят на меня с удивлением. Постепенно успокаиваюсь. Зовут на прогулку.

Через две недели карантина нам объявили, что мы идем на распределение. За две недели мы успели привыкнуть друг к другу, особенно мы четверо — я, беременная Лера, еще одна беременная Алина из Украины, и взбалмошная нарушительница границы молдаванка Аруна. Мы четверо решили проситься в одну камеру.

Комиссия состояла из четырех руководящих работников тюрьмы. Главной была начальник тюрьмы — симпатичная женщина средних лет, спокойная, с внимательным взглядом. Мы заходили на комиссию по одному. Я зашла ближе к концу очереди.

— Есть ли у вас жалобы? — спросила начальник тюрьмы.

— Нет.

— Пожелания?

— Курят в камере много. У меня аллергия.

— Перейдете в большую камеру, там будет легче.

Оказалось, мы все идем в одну камеру.

В общей камере

Большая камера. Двухъярусные железные кровати в три ряда. При входе — небольшое квадратное пустое пространство — пятачок. Камера наполовину заполнена ранее прибывшими. Наша четверка направилась к местам возле окна.

— Туда нельзя, — останавливает нас старшая по камере, Марина.

— Почему?

— Здесь места распределяю я.

Вот так. Это в карантине не было главных, все решалось путем переговоров. А здесь свои порядки.

Наша Лера идет договариваться к старшей Марине. Мы располагаемся рядом с четверкой старшей. В камерах люди как-то кооперируются — по двое, трое, четверо. Принцип кооперации разный — по нации, статьям, но больше по духу и интересам.

Наши две беременные раскладываются на нижних кроватях. Мы с Аруной — на верхних.

Первые дни мы знакомимся с соседями, привыкаем к порядку дежурств и к очереди на кухне, к очереди в душ. В большой камере есть свои плюсы — душ с горячей водой. В небольшой кухне есть холодильник и кабельный цветной телевизор. И — что важно для меня — больше площадь. Я могу больше ходить.

Полы деревянные. Все-таки хорошо, что у наших государств не хватает денег все обновить на пластик и кафель. Натуральные материалы дают ощущение жизни. Так же, как и деревья за окном…

Но создавать нормальные человеческие условия в местах лишения свободы нужно. Нужно всем давать там работу. И работа психологов в этих местах должна быть первостепенной. Человек, выйдя оттуда, должен быть готов жить в обществе.

Природа кусочками

Природа здесь — еще один момент моего душевного спасения. Ее нельзя получить целиком, только по кусочкам. Но и эти кусочки, особенно запахи, дают силы жить.

Лежишь на втором этаже своей кровати и смотришь на белые березы за окном… и мысли улетают далеко…

Мой папа тоже любитель природы. Мы часто ездили в березовую рощу на острове за рекой в моем родном городе.

Небо голубое. Решетка не мешает, ты видишь небо — это счастье. Там ты понимаешь, что счастье — это открытое небо.

Оказывается, птицы поют и щебечут круглый год. Раньше я думала, что они поют только поздней весной и летом…

Почему-то в тюремных дворах любят жить голуби, и все просят их принести добрые вести. Когда я обнаруживаю перышки на своей кровати, я обязательно их подбираю и кладу в свои книжки — я думаю, что это крылья ангелов, помогающих мне выжить…

Иногда есть возможность увидеть небо без решетки — это пятиминутный путь от корпуса к прогулочным дворикам и путь к административному зданию на встречу с адвокатом. Сопровождающие полицейские не запрещают смотреть на небо — понимают, как нам это важно. Хотя через год я узнаю, что смотреть на небо можно не везде и не всегда…

А когда весной на пути к административному зданию расцвели клумбы с яркими цветами — это была настоящая радость души. Голубое небо, яркое солнце и яркие живые цветы — пять минут ты живешь настоящей жизнью.

Будни в тюрьме

Где бы человек ни оказался, ему нужно приспособиться жить.

Тюрьма — необычное место. Все ведут себя по-разному. Некоторые ложатся на кровать и все время лежат — думают или спят. Некоторые много плачут, уткнувшись в подушку, и невозможно их успокоить. Некоторые все время читают книги или разгадывают кроссворды или судоку. Про эти судоку — математические головоломки — я впервые услышала в тюрьме. Большинство проводит время в разговорах. Одни и те же истории пересказываются по многу раз, периодически сюжет меняется.

Но практически все устают от постоянного общества. Нет возможности побыть одной. Хотя одиночество нужно не всем, а некоторых оно тяготит, мне его катастрофически не хватает. Остаться одной можно только ночью, и только если закрыть глаза.

Кроме старшей по камере, которая, вроде как, избирается ее жителями, а на самом деле назначается офицером-воспитателем, есть еще старшая по чистоте и старшая по кухне.

Старшая по чистоте составляет график дежурства и следит за чистотой. В тюрьмах уборке придается большое значение, регулярно выдаются хозяйственное мыло и хлорка, у которой жутко едкий запах, но зато она отлично дезинфицирует от микробов. Полы моются два раза в день — утром после завтрака и вечером перед ужином. Каждые две недели — генеральная уборка с мытьем всех окон, дверей, стен и сумок. Это очень правильно, потому что в тюрьму попадают представители всех слоев общества, включая бомжей и больных разными болезнями.

Старшая по кухне отвечает за чистоту холодильника, шкафов и прием пищи из окошка. Едим мы в две смены, так как кухня небольшая. Едим, когда еда съедобная. Подъем по распорядку в шесть утра, но подавляющее большинство старается поспать дольше на 30–40 минут и встать к утренней проверке. Кроме вторника. По вторникам на завтрак дают рисовую кашу, поэтому подъем почти стопроцентный. В обед дают первое и второе — часто друг на друга похожее. Поэтому приходится что-то выуживать из тарелок и есть, поскольку потребность в горячей еде не пропадает даже в тюрьме. Ужин съедобный тоже лишь наполовину, например, можно отделить вареную картошку от переквашенной капусты. Вообще в тюрьмах и зонах традиция — квасить на зиму капусту и использовать ее до урожая следующего года. Поэтому надо наесться свежего борща, пока капуста свежая.

Интернет

Плюс московской тюрьмы — интернет-магазин и интернет-почта. Это платно, с перебоями, но работает.

Живые очереди с передачами возле тюрьмы невозможно длинные… Поэтому после нескольких передач я попросила друзей не стоять в этих невообразимых очередях, а присылать то, что можно заказать через тюремную систему интернет-магазина, хотя Сережа с Олей все равно пытались хотя бы иногда принести свежую еду.

У каждого заключенного в тюрьме есть свой идентификационный номер и интернет-счет. На специальном сайте есть тюремный интернет-магазин. Родственники и друзья могут заказать на сайте продукты, бытовые вещи, некоторую одежду, обувь, или могут положить деньги на счет, и заключенный сам заказывает по терминалу. Наш терминал находился в холле второго этажа. Но почему-то перечень товаров на нашем терминале был меньше, чем на сайте. Цены в тюремном интернет-магазине выше, чем в обычных городских магазинах. Но многие пользуются этой возможностью, чтобы не стоять в очередях на передачу.

Мне заказывали чай, кофе, лапшу «Роллтон», печенье, шоколад, а если везло и было в наличии — сыр, молоко, творог, кефир. С рыбой в вакуумной упаковке не повезло ни разу, но один раз меня угостила Тоня, девушка, с которой я общалась во второй половине моего пребывания в московской тюрьме. Рыба из упаковки с разведенным в кипятке картофельным пюре (тоже фирмы «Роллтон») в один из ужинов был как поход в ресторан у нас с Тоней.

Интернет-почта — тоже через сайт тюрьмы. Родственники и друзья покупают специальные бланки для тюремной системы в интернете, печатают на них письма и одновременно покупают пустые бланки для ответа заключенным. Тюремный цензор читает письма и разносит по камерам. Письма два раза в неделю — как глоток свежего воздуха. Письма приходят меньшей части сидящих. Мне приходили с каждой почтой сразу несколько — от родных и друзей. Некоторые смотрели с завистью, перешептывались, но я не могла отказаться от писем. Это очень нужно — знать, что на воле жизнь продолжается, твои родные работают и учатся, ходят в театры и ездят в путешествия, что тебя любят и ждут. Это самое важное в тюрьме — знать, что тебя ждут. А звонки по телефону и свидания мне были запрещены — не знаю, почему.

Моя дочка заканчивала 11-й класс. Впереди выпускные экзамены. Я переживала, что из-за волнения за меня она забросит учебу и не сдаст экзамены в университет. В каждом письме я просила ее хорошо готовиться к экзаменам. И в ответ получала поддерживающие меня письма.

Салон красоты и тренажерный зал

На удивление, в московской тюрьме оказался салон красоты, тренажерный зал и настольный теннис. Конечно, этими дополнительными возможностями интересуешься не сразу. Сначала приходишь в себя. Потом приспосабливаешься к бытовым делам. Но через месяц, когда челка лезет на глаза, возникает вопрос — как подстричься. Оказалось, если на личном счету есть деньги, можно посетить салон красоты на первом этаже тюрьмы. Сначала надо записаться — очередь на две недели вперед. Потом приходит дежурный конвоир и отводит на первый этаж.

Салон красоты занимает две небольшие комнаты. На стенах большие плакаты — фотографии различных причесок. Оборудование стандартное, простое, как в простых парикмахерских. Работают две осужденные женщины, оставленные работать в тюрьме. На воле они тоже были парикмахерами. Цены гораздо ниже, чем в городе.

Парикмахерши приветливые — сами в таком же положении, как и мы. Как выяснилось из разговора, одна из них раньше жила в Северном Казахстане — тоже повод для доброжелательного отношения. За полгода я посетила их два-три раза.

Любители спортзала могут посещать тренажерный зал. Оплата тоже с личного счета. Я не была там. Те, кто ходил, рассказывали, что спортзал — комната среднего размера. В наличии три простых тренажера. Женщины ходят туда в основном чтобы хоть куда-то выйти из камеры, немного позаниматься на тренажерах.

Столы настольного тенниса располагались в одной из прогулочных камер. Но нам так и не удалось поиграть: сначала столы были заняты, потом эту опцию закрыли по неизвестным нам причинам.

Наличие этих простых вещей приносит пользу психике заключенных.

Их практическую ценность я поняла позже, когда девять месяцев в Астане у меня не было возможности постричься.

Прогулки

Права заключенных отпечатаны на одном листе и висят внутри камеры.

Когда хотя бы половина камеры желают идти на прогулку, проблем нет, почти нет, потому что особо активные по пути вдоль других камер начинают заглядывать в глазки в дверях, что-то передавать. В таких случаях сопровождающий полицейский может просто вернуть всех в камеру.

Прогулка может быть так же прервана, если женщины начинают переговариваться с соседними прогулочными площадками. Но иногда про нас забывают, и мы гуляем чуть-чуть дольше.

Прогулочные дворики из бетона, купол закрыт. Но есть открытое пространство между стеной и куполом. Оттуда идет свежий воздух и оттуда тоже видно небо.

Прогулка проходит на земле, и это очень важно. Позже я столкнулась с тем, что в новых тюрьмах Казахстана прогулочные камеры находятся на крыше, и получается, что люди месяцами не касаются земли. Это неправильно — люди живые существа. Мы жалеем зверей, посаженных в клетку. Люди тоже нуждаются в гуманном отношении.

В нашей камере есть футбольный мяч. Мы играем с ним в волейбол, футбол и летом в вышибалы (выбивание мячом людей из круга). Но моя прогулка всегда начинается с пробежки — неважно, маленькая это прогулочная камера 3 на 4 метра или побольше. Я бегаю каждый день и в любую погоду, потом делаю разминочную часть цигун и дышу. Мои упражнения с дыханием дракона и змеи некоторых пугают, но у большинства вызывают интерес. Кто-то хочет научиться. Терпения ни у кого не хватает. Потом я играю со всеми. И в конце снова бегаю.

Когда на улице мороз или дождь, большинству идти лень, но всегда есть три-четыре человека, готовые меня поддержать. Когда приходит дежурная по прогулке, мы начинаем ее уговаривать. Иногда получается, иногда нет. Нет — когда ей самой лень ходить туда-сюда по этажам.

Я добираюсь до «Прав заключенных» на нашей стене. При приходе дежурной прошу пройти ее к стенду и показываю на строчку: «Каждый заключенный имеет право на часовую прогулку на свежем воздухе». У нее находится возражение — это как закон — каждый понимает по-своему.

Когда прогулки нет несколько дней, я бегаю в камере вокруг кроватей и делаю цигун при входе на небольшом пятачке. Женщины смеются, им не очень понятно мое стремление к добровольной физкультуре. Основные мои занятия — читать и смотреть в окно. Поскольку чтение — занятие сидячее, то в перерывах мне нужно двигаться. Движение — это жизнь.

Рейки

Осенью 2008 года я получила травму спины и одно время ходила на массаж после работы. Как-то во время массажа я практически заснула. Массажистка, молодая женщина, рассмеялась и сказала, что все на ее массаже стали засыпать.

— Почему? — спросила я.

— Думаю из-за рейки, — ответила массажистка.

— А что это такое?

— Это японская методика лечения руками.

Я с детства интересовалась народными методами лечения, что, видимо, связано с моей любовью к природе. Я стала ее расспрашивать. Она сказала, что лучше мне пойти к мастеру рейки, у которой она училась, и дала ее телефон.

В ближайшие выходные я набрала полученный номер. Приятный женский голос сказал, что группа из шести человек скоро наберется и мне перезвонят.

В ноябре мы пошли к мастеру рейки Надежде Визе вместе с дочкой. Семья, которая должна была участвовать с нами в обучении, не смогла приехать, и мы с дочкой три вечера учились у Надежды вдвоем.

Я была руководителем центрального государственного органа и не собиралась переквалифицироваться на врача. Но у меня одно время сильно болел папа. Родители были уже в возрасте, и я решила, что навыки умения лечить мне пригодятся. Тогда я не знала, как сильно эти навыки вскоре пригодятся мне самой.

Мы прошли инициацию и обе получили сертификат первой ступени.

Поскольку мы жили с родителями в разных городах, в январе 2009 года я пошла учиться на вторую ступень — вторая ступень дает возможность лечить на расстоянии. Я прошла еще одну инициацию и получила сертификат второго уровня. Но важен не сертификат, а умение.

Рейки нужно и для лечения себя. Зимой 2009 года я так сильно уставала на работе, что, ложась спать, закрывала себе ладонями лицо и так засыпала.

Зимой 2013 года в камере я стала лечить женщин, когда видела, что человеку совсем плохо душевно. Это всегда видно, когда человек сомневается, нужно ли ему вообще жить, когда кажется, что смысл жизни потерян…

Я старалась не привлекать внимания, поскольку это лечение необычное и незнакомо большинству. Я просто садилась возле человека и говорила: «Я положу вам руки на плечи (или голову, или спину — в зависимости от того, в каком положении находится человек), а вы расслабьтесь, закройте глаза и думайте о хорошем». Так я сидела, а женщины засыпали. Кто-то засыпал до утра. Кто-то уходил в короткий сон и просыпался с улыбкой и говорил: «Я как будто была в другом месте».

Постепенно в каждый новый вечер ко мне стали подходить из другого конца камеры, с середины камеры. К вечеру накапливалась очередь. Я переходила от одного к другому, и на последнем «пациенте» сама уже была в полусонном состоянии.

Каждый хотел узнать, что это такое. Я не знаю, стоит ли объяснять все подробно, поэтому отвечаю: «Это просто чистая энергия». Многие болезни, особенно связанные с нервами, человеческий организм излечивает сам. Нужна только чистая энергия. Эту энергию можно получить отовсюду — гуляя на свежем воздухе, общаясь с близкими людьми, занимаясь делом, которое по душе, но в тюрьме все это в дефиците.

«Пациенты» пытались мне что-нибудь дать, чаще всего конфету или шоколадку. Моя группа-четверка смеялась:

— Ты со своим лечением с голоду точно в тюрьме не помрешь.

Мастер, проводивший мое обучение, учила, что есть плата за обучение, и за лечение тоже надо обязательно брать плату. Когда я настаивала, что плата не всегда приемлема, поскольку я не собираюсь лечить пациентов, я буду лечить только членов семьи, мастер ответила:

— Тогда надо произнести имя и сказать, что ты даришь это лечение.

Я не представляла, как можно брать плату с заключенных. Так что мое лечение каждый раз заканчивалось тихим самой себе: «Я дарю это лечение… Тане…Маше…Гуле…»

Только один раз я не предложила лечение и потом долго жалела.

Женщины уезжали на зоны, другие «заезжали». Через несколько месяцев моего пребывания в камере 306 у нас появились две новые женщины — одна лет 40, другая лет 55, Тоня и тетя Валя. Тоня зашла в камеру в коротком цветном платье и ярко-оранжевых сланцах. Как потом она объяснила, в изоляторе временного содержания (ИВС) они были вместе с девушкой из Доминиканской Республики. Девушку через неделю отпустили, яркие сланцы достались Тоне. В лагерях цветная одежда запрещена, в тюрьмах ее носить можно. Но из практических соображений большинство носит темную одежду. Однако всегда есть женщины, которые готовы стирать каждый день, но носить привычную цветную одежду и обувь. Цвета дают душе радость и энергию жизни.

Было видно, что эти женщины с высшим образованием, держались они вместе. Тоня на вернем ярусе, тетя Валя — на нижнем. Тоня была бойкая, родом с Украины. Тетя Валя была белолицая и очень полная, разговаривала мало, в основном с Тоней.

В нашей камере только две женщины ждали экстрадиции, точнее ждали ее отмены. Остальные ждали суды, потом на эти суды ездили, потом чаще всего отправлялись в лагеря. Все хотели во Владимир — это ближайшая зона к Москве, никто не хотел ехать далеко в Сибирь.

Через месяц после прибытия этих двух женщин адвокат сказал тете Вале, что есть вероятность по ее статье получить срок три года. Когда в тюрьме каждый день кажется вечностью, пережить три года кажется невозможным. Так же восприняла эту новость тетя Валя.

В этот день Тоня с утра ушла на встречу с адвокатом и пропала до вечера. Тетя Валя сидела тихо на краю своей кровати. Она не обедала. Ближе к четырем часам дня я подошла к ней, спросила о самочувствии. Она сказала, что боится ехать в лагерь на три года. Я ее успокаивала, что, может, суд решит по-другому, и даже если три года во Владимире, то это не страшно. На самом деле я понятия не имею, как обстоят дела во Владимирской зоне, сужу только по рассказам. Но главное в такой ситуации человека успокоить. Ужинать тетя Валя тоже отказалась, сказала, что будет ждать Тоню.

Я чувствовала, что человек уходит в себя. Но я не предложила ее полечить, может быть, подумала, что эта образованная женщина не поверит в рейки. Я не посидела с ней подольше, потому что я не очень люблю долгие беседы. А в таких случаях человека надо разговорить, из него должны выйти все тяжелые мысли. Потому что тяжелые мысли съедают человека.

Вернулась Тоня, они немного поговорили, и тетя Валя немного успокоилась. Наступил отбой. Спать по режиму мы ложились в 10 вечера. В полночь мы проснулись от громкого хрипа. Включили свет. Тетя Валя хрипела, как зверь. Ее пытались разбудить, она не просыпалась. Стали кричать, стучать в дверь. Пришла дежурная, вызвала скорую помощь. Через 40 минут приехала бригада не очень трезвых, как нам показалось, врачей. Они сделали ей укол и, не разбудив, и уехали.

Тетя Валя, не просыпаясь, пыталась встать и идти. Четыре женщины еле ее удерживали. Снова вызвали скорую. На этот раз приехали быстро. Сказали, что было уже два приступа, надо везти в больницу. Носилок нет. Четыре крепкие женщины уложили тетю Валю на одеяло и понесли на первый этаж. Больше мы ее не видели.

Человечность

В критических ситуациях проявляются лучшие и худшие человеческие качества.

Это удивительно, но в тюрьме очень часто проявляется корректность в поведении. Хотя большинство заключенных имеют неполное среднее образование, а часть и вовсе необразована.

Наркоманы оказываются в тюрьме с кровоточащими страшными ранами, но никто не высказывает никакого недовольства и брезгливости: наоборот, пытаются выпросить для них у врача лишний физраствор и бинты для перевязки.

При заключенных со СПИДом стараются не касаться темы этой болезни.

Скромная и тихая девушка-таджичка в критический момент бросилась делать тете Вале искусственное дыхание. И именно эта девушка очень горько плакала по ней.

Если у кого-то случается приступ, вся камера хором кричит в окно:

— Врача!

Конечно, бывает и радостное хоровое:

— У нас рожают!

У нашей Алины с Украины тоже начались схватки. Мы тоже радостно кричали:

— У нас рожают!

Алину увезли в роддом. Ее привезли на следующий день, ребенка через три дня, и они перешли на второй этаж в камеру для женщин с детьми.

По рассказам Алины, которую мы потом встречали на пути к прогулочной площадке с коляской, их камера хорошо оборудована: мамы спят на нормальных кроватях, возле каждой — кроватка для ребенка, есть душ, кухня, стиральная машина. Мам кормят лучше, чем других заключенных, детям приносят детское питание.

У больных СПИДом тоже специальная диета — дополнительно им каждый день выдают масло, яйцо, мясо. Но они вздыхают: «Лучше бы не было диеты». Все, кто со СПИДом, очень хотят вернуть время назад, не совершать ошибок, не заболеть…

Женщины со статьей «мошенничество» образованнее, начитаннее. Но нередко среди них встречаются, как их называли потом на зоне, «продумашки» — те, кто помогают с выгодой для себя. Наркоманы и алкоголики более простые и откровенные. Конечно, это относится не ко всем.

Через месяц я отдалилась от Леры. Сначала я скооперировалась с компанией женщин с высшим образованием, но и с ними вскоре рассталась по смешной, на первый взгляд, причине. Эта компания получала много передач и практически постоянно ела. Поскольку большинству в камере передач не приносили, то мне было неудобно постоянно есть. Так что я по-дружески с ними рассталась.

Я поселилась над тетей Аленой — красивой пожилой цыганкой. Она меня уважала за образованность и за то, что я много читаю, а я ее — за уверенность в себе и независимость.

Тетя Алена

Тетя Алена прибыла в нашу камеру через месяц после меня. Когда она первый раз зашла в камеру, вся закутанная в теплые шали, сильно согнутая в спине и неулыбчивая, впечатление от нее было не очень хорошее. Но оказалось, что после холодного карантина она пришла к нам сильно простуженная и потому такая невзрачная.

Через месяц тетю Алену было не узнать — она надевала свои длинные юбки, красиво собирала в пучок длинные волнистые с сединой волосы и ходила с абсолютно прямой спиной. Постепенно она завоевала уважение в камере своей рассудительностью и спокойным характером, но оказалось, этот имидж тоже неокончательный.

Обычно она старалась не участвовать в спорах и ссорах, которые в большой камере — частое явление. Ругаются заключенные по любому поводу, поскольку нервы у всех напряжены.

В тюрьме, попавшие туда в первый раз, содержатся отдельно от тех, кто второй, третий и т. д. Как-то раз в нашей камере, где все были вроде бы в первый раз, разгорелся спор, есть ли в современной России «воры в законе», авторитеты криминального мира, и где они живут, и сидят ли они в тюрьмах и лагерях. Тетя Алена сначала молчала, но вдруг, не выдержав, вскочила со своей кровати, вся раскраснелась и выдала речь, от которой в камере установилась абсолютная тишина.

— Зачем вы рассуждаете о вещах, в которых не разбираетесь! Нет сейчас криминальных авторитетов! Вот мой брат был настоящий «вор в законе»! Двадцать лет в «крытке» сидел.

— Что такое «крытка»? — осторожно поинтересовался чей-то голос.

— В «крытке» заключенные находятся под землей и ходить могут только согнувшись пополам, — ответила тетя Алена.

Дальше последовал рассказ о том, «какие были раньше времена…». Тридцать лет назад была задержана и отправлена отбывать наказание дочь тети Алены. И тетя Алена поехала в лагерь на новых «Жигулях», зашла к начальнику лагеря и договорилась, чтобы на ближайшем суде ее дочь освободили условно-досрочно. Жигули остались возле лагеря.

Теперь же тетя Алена была задержана вместе со своей снохой за то, что они попросились к одной женщине попить воды на кухне, посидели там пять минут, попили воду и ушли. А хозяйка после заявила, что из квартиры пропали золотые украшения — колечки и цепочки…

После рассказа тетя Алена вернулась к своему обычному спокойному сидению на кровати.

Спорить никому больше не хотелось, и все разбрелись по своим местам.

Правду говорила тетя Алена или нет, никто проверить не мог. В тюрьмах и в лагерях вообще трудно понять, где правда, где ложь.

Черемуха

Над тетей Аленой мне открывался чудный вид из окна. Лежа было видно крышу административного здания, стоящего напротив.

Тогда я поняла, как Андерсон писал сказки. Не надо ничего придумывать, надо просто наблюдать.

Как-то пасмурным днем лежу и смотрю в окно с решеткой. В камере тихо, потому что в такую погоду большинство засыпает. На улице тоже тишина. Выходной, и служащих мало. К противоположной мокрой крыше подлетает ворона, встает на кромке и начинает важно медленно вышагивать наверх. Меня начинает разбирать смех, но я сдерживаюсь, чтобы не разбудить окружающих. Вот ворона дошла до верха крыши, остановилась и взглянула направо, затем налево, и каркнула. В ответ ей каркнула другая ворона — или ворон, издалека не разобрать, — прошагала по верху крыши к первой вороне и села возле нее. Посидели молча. Что-то вместе каркнули и полетели. Целое представление. Можно дофантазировать, и будет сказка про ворону и ворона.

Начались весенние дожди. Мы распахивали окна, садились на подоконники, держались за решётки, дождь заливал в камеру, мы промокали до нитки и были счастливы. Хотя «висеть» на окнах запрещается, но кто будет в ливень ходить по улице и проверять… Когда дождь хлещет на лицо — это ощущение свежести и свободы…

Когда тетя Алена была не в духе, она ворчала, что, стоя возле окна, я забираю у нее воздух. Но я все равно стояла и дышала. И смотрела на небо.

Майским утром в окно пришел запах черемухи. Я выглянула за решетку: так и есть — белым цветом расцвела черемуха. Две недели мы наслаждались этим цветением.

Когда черемуха стала отцветать, я стала жалеть, что рядом нет сирени, и вспомнила старую советскую песню: «Отцвела черемуха, расцвела сирень…». А на следующий день я увидела, что за нашей черемухой есть куст сирени, и он зацвел. Я не знаю, случайное ли это совпадение, или их принято сажать вместе. Но каждое такое маленькое, в обычной жизни незаметное событие, для оказавшихся в заточении — чудо и радость. Это то, что дает ощущение, что жизнь продолжается, и что все еще будет хорошо.

Попытка переворота в камере № 306

В какой-то момент выяснилось, что «правление» старшей по камере Марины не устраивает большинство. Мне она казалась обыкновенной, немного импульсивной. Но сокамерницы были недовольны ее несправедливостью и предвзятым отношением к разным женщинам.

Меня это не особо касается. Я знаю, что я здесь временно. Неожиданно перед отбоем ко мне подходят две самые активные девушки. Обе больны СПИДом, может, поэтому «без тормозов», всегда говорят то, что думают, и обычно — правильно.

Они сказали мне, что поговорили с остальными о смене старшей. Я слышала, что они задумали поменять старшую, но не ожидала, что новая кандидатура — я.

— Мы хотим попробовать вас.

— Но мне не нужна эта «должность».

— Но нам это нужно.

— Хорошо, — соглашаюсь я — если вся камера захочет.

Я не знаю, по каким критериям человека не из криминального мира, не выражающегося тюремным жаргоном и нецензурной речью, решили выбрать старшей в камере из сорока человек, представляющих десять наций, десять стран. Точно так же, как я не знала, почему меня до этого назначали на государственные должности — выше и выше…

Собрание должно было состояться следующим вечером, но старшая и ее группа поддержки сорвали собрание, почуяв неладное.

Вскоре одна из активисток уехала отбывать свой срок в один из лагерей. Все осталось по-прежнему, но я поняла, что я выживу и не пропаду и в этом мире.

Асель: Окончание школы

Серёжа подготовил меня к пересдаче экзамена по обществознанию. Он взял учебник, прочитал содержание и начало каждой главы и вынес свой вердикт. «Учебники в нашей стране реально плохие. Я даже не знал, что настолько плохие». Потом простыми словами он пересказал мне весь учебник, а я за ним записывала. И так за один день мы изучили курс за полгода, и я сдала экзамен. Пожить у них оказалось настоящей удачей. Островком удачи в море бедствия. Бедствия долгого, серьёзного, и кажется, что нескончаемого, но мне в этой ситуации было легче всех. В десять раз легче, чем маминым друзьям, в сто раз легче, чем бабушке с дедушкой, и в тысячу раз легче, чем маме. Наверное, это и есть удачливость. Даже когда ты к концу школы понимаешь, что система образования никуда не годится, что правительство принимает никому не нужные законы и делает жизнь своих граждан всё тяжелее, что в тюрьму на самом деле зачастую сажают самых невинных людей. И одним из этих людей оказывается твоя мама, самая родная и важная личность во всей планете. Да, даже в такой ситуации можно оказаться под крылом удачи.

Во второй половине весны я стала чувствовать себя легче. Потому что солнце грело. Я стала относиться к занятиям ещё более наплевательски, чем раньше, но закончила я школу хорошисткой. Пятёрок было даже больше, чем четвёрок, но я вижу в этом больше желание поднять школьные показатели у преподавателей, чем свою гениальность. Из предметов на ЕГЭ, несмотря на увещевания моих друзей, я сдала только математику с русским, потому что они были обязательными. Я не знала, куда я хочу поступать и кем хочу стать. Тем более, я не думала, что высшее образование меня особенно кем-то сделает и повлияет на место работы, а работа ассоциировалась у меня исключительно с офисом и тюрьмой.

На выпускной приехала бабушка. К этому времени во всём Казахстане уже раструбили о задержании моей мамы и ждали её депортации.

После выпускного я сразу же уехала с бабушкой домой к дедушке, в небольшой город на востоке Казахстана, Усть-Каменогорск, чтобы отдохнуть летом, а потом уже вернуться и приняться за подготовку к поступлению и продолжению изучения английского языка с целью миграции дальше на запад, где обстановка не такая удручающая.

Этап

Адвокат, нанятый московскими друзьями, пришел ко мне на третий день. Я видела его в первый раз, но обрадовалась, как будто пришел родной человек. Он ничего не мог реально сделать. Но для меня это связь с внешним миром. Он приходил каждую неделю, и для меня это была возможность прогуляться до административного здания под открытым небом без решетки, возможность поговорить со свободным человеком.

Я надеялась, что меня не экстрадируют, потому что я не совершала преступления. Как оказалось, это не играет роли. Есть соглашение об обмене задержанными, и тебя отправят в любом случае.

Мы написали апелляцию, кассацию. Меня два раза вывезли в суд. В Верховный мы решили не писать: поняли, что это пустая трата времени. Адвокат обещал предупредить меня о дате этапа. Но этап случился неожиданно — 4 сентября 2013 года. В московской тюрьме я пробыла полгода.

— Мешимбаева! — в окошко двери просовывается голова дежурной по этажу.

Я подхожу к окошку.

— У вас этап. Полчаса на сборы. Будьте готовы.

В камере начинается переполох. Все бегают, стараются помочь собраться, кто-то пишет адрес, кто-то пытается положить что-то из еды. Мы не знаем, отправят меня поездом через пол-России — это может занять 2–3 месяца — или самолетом. Тетя Алена ворчит, что надо было собраться заранее, у самой уже текут слезы. За полгода люди привыкают друг к другу.

Дверь с грохотом открывается.

— На выход.

Я стою посреди комнаты.

— Желаю всем скорого освобождения.

Я не люблю обниматься.

— Зато любим мы, — Тоня обхватывает меня и целует.

Следующая — тетя Алена, другие. Дежурная торопит. Двое помогают вынести сумки. Старшая по кухне Наташа обнимает в коридоре:

— Прости меня, если что.

Я обнимаю ее:

— И тебе скорейшего освобождения.

Дежурная улыбается. Вообще служители тюрьмы любят, когда сокамерники живут дружно, не дерутся и не ломятся в железные двери. Потому что бывает по-разному.

Спускаюсь на первый этаж. Полный досмотр. Все-таки отправляют за границу.

Большой автозак. Шофер и двое мужчин, конвоиры. Везут меня одну.

Конвоиры переговариваются между собой:

— Вчера тоже был спецэтап. Террориста этапировали.

— Куда мы едем? — спрашиваю я.

— В аэропорт.

Я вздыхаю с облегчением.

— Президентский самолет, — шутит один из конвоиров.

Подъезжаем к аэропорту Домодедово. В машину поднимается мужчина в гражданской одежде, казах. Смешанные чувства. С одной стороны, этот человек родной, потому что с Родины. С другой стороны — это конвой с наручниками.

— Мешимбаева Анар Ертулевна?

— Да.

Голос немного взволнованный:

— Готовы лететь на Родину?

— Вынуждена, — спокойно отвечаю я.

— Все в порядке? — спрашивает российский конвой.

— Да, — отвечает казахстанский.

Выносят мои сумки. Я спускаюсь по железным узким ступенькам. Ночь. Аэропорт сверкает электрическими огнями и стеклом.

— Двое сзади, двое спереди, — отдает распоряжение конвой.

Моя рука пристегнута наручниками к руке одного из конвоиров. Мы быстро продвигаемся по улице, заходим внутрь аэропорта. Видимо, маршрут специально выбран так, чтобы встретить минимум людей. Люди есть, но вдалеке.

После полугода тюрьмы, яркий аэропорт кажется мне дворцом. Подходим к паспортному контролю. Российский конвой отдает честь и уходит. Это какой-то особый пост паспортного контроля, потому что вокруг никого нет. Мы вдвоем подходим к стойке. Пограничница за стойкой говорит:

— По одному.

— Мы вместе, — говорю я.

Она не понимает. Конвой приподнимает руку с наручниками. Вопросов больше нет. Нас быстро отпускают. Конвой отстегивает наручники. Мы садимся возле нашего выхода на посадку.

Я отпрашиваюсь в туалет. Мне разрешают. Туалет рядом.

Возвращаюсь.

— Хотите пить?

— Да.

Мне покупают маленькую бутылку воды.

— Спасибо.

Сидим. Ощущение необычное. Я много летала в своей жизни. Но после трех лет нахождения в международном розыске и шести месяцев в тюрьме аэропорт ощущается, как другая жизнь.

Неожиданно объявляют в громкоговоритель: «Пассажирка Мешимбаева, пройдите на посадку». Повторяют два раза. Конвой быстро ведет меня к выходу в самолет. В самолет мы заходим первыми, в первый ряд. Я сажусь возле окна. Конвой сокрушается:

— Должны были без шума, получилось, наоборот.

Но, видимо, никто из пассажиров рейса на Астану не обратил внимания на «особенного» пассажира. Или сделали вид, что не услышали и не увидели. Это из серии: «Меньше знаешь, крепче спишь…».

Питание на борту самолета стандартное — салат, рис с курицей в контейнере, чай, кекс. Но после полугода тюремного питания, я съедаю все это с удовольствием.

Прилетели в пять утра. Все пассажиры вышли. Мы последние.

Конвой пристегивает наручники, такой порядок. Мы еще не сделали шаг из самолета, и что я вижу — молодой мужчина с очень серьезным видом с большой камерой!

Конвой говорит шепотом:

— Было указание никому не сообщать. Это не наши.

Не знаю, кто сообщил, но чувство было очень неприятное. Репортер мелкими перебежками двигался впереди нас и залез после меня в автозак, где я сидела уже за решетчатой дверью. В этот момент, когда он снимал меня в автозаке, мне так и хотелось помахать в камеру. Не оттого, что мне было весело, а чтобы расстроить его. У него было напряжено-скорбное выражение лица. Видимо, он и от меня ожидал таких же эмоций. Но я уже устала от потрясений, мне было не до оператора с его камерой. Мне только хотелось, чтобы он побыстрее убрался из автозака, и мы поехали. Хотя куда мы поедем, я не знала.

Часть 4. Суд

Астана

Раннее утро. Полный досмотр.

— Меня уже досмотрели в Москве.

— Мы обязаны.

Отводят в карантин. Здесь карантин — маленькая камера на два человека. Нижняя полка занята. Возле нар стоят очень маленького размера туфельки красного цвета. Я поневоле улыбаюсь, уже привыкла, что в таких местах вся одежда должна быть темного цвета.

Я с трудом забираюсь на вторую полку и засыпаю.

Просыпаюсь от того, что в окошко железной двери подают завтрак, и снова засыпаю. Просыпаюсь через несколько часов, слезаю со второго яруса. На первом этаже нар сидит маленькая смуглолицая женщина в красных туфельках. На железном столике стоит чудесный, по сравнению с московским, завтрак — белый хлеб, масло и яйцо. И чай в неизменной алюминиевой кружке.

Я еще не знаю, как зовут мою соседку, и не могу спросить, потому что она сразу начинает быстро и много говорить. Она прибыла вчера днем, лицо заплаканное, одежда явно не тюремная. Из ее быстрой речи выясняется, что вчера они с мужем ехали на свадьбу, и ее сняли с поезда. Теперь понятно, почему такая одежда.

Я три с половиной года не была в Казахстане, последние полгода не смотрела казахстанские новости. Поэтому я в принципе не могу знать, что передо мной — последний громкий скандал.

Надо умыться. Выясняется, что в тюрьме нет горячей воды.

— Как нет горячей воды? — удивляюсь я, разговаривая с дежурным по карантину. — Как это возможно? К вам попадают разные люди с разными болезнями. Вы должны их отмывать горячей водой!

— Здесь никогда не было горячей воды, — удивляется моему удивлению работник тюрьмы.

Я начинаю понимать, что для них это нормально — отсутствие горячей воды. Баня раз в неделю. Даже адвокаты подстраивают свои визиты, чтобы не мешать банному процессу. «Баня — это святое», — слышала я потом не раз. Так же, как и «Сон для осужденного — это святое». Последняя поговорка появилась по той причине, что в тюрьме и на зоне могут поднять и отправить куда-нибудь в любое время суток.

Нас отводят в душ. Оказалось, что один раз в неделю горячая вода где-то все-таки есть. Я делюсь моющими средствами с соседкой. У нее с собой ничего нет — арест был неожиданный. Мы моемся тщательно — неизвестно, когда будет следующий раз.

Дежурный по коридору спрашивает, хотим ли мы на прогулку. Обычно это происходит так: он идет вдоль длинного тюремного коридора, стучит палкой по каждой железной двери и кричит «Прогулка!»

Это не приказ, а вопрос. Заключенные, которые хотят идти, отвечают: «Мы идем!»

В нашей камере всегда отвечаю я. Конечно! Я всегда хочу на прогулку. Прогулка для меня святое. У моей соседки Культай нет настроения, но одна она оставаться не хочет. Она очень боится, что ее убьют, и потом просит меня быстрее возвращаться, если меня куда-то выводят. Мы выходим.

Какая чудесная прогулочная площадка: небо открытое, без решетки, одна стена — сетка, а не бетон. Начало сентября, солнце светит, пахнет степью и травой. Это родная земля, на окраине Астаны чистый степной воздух. Я бегаю по кругу и не могу надышаться. Культай о чем-то беседует с постовым.

Культай оказалась судьей. Задержали ее по статье «Неправомерное судебное решение». Посадка судьи для Казахстана — дело необычное. До нее, кажется, была только показательная посадка нескольких судей Верховного суда. Но ее случай нестандартный еще и по другой причине. Обычно сотрудников правоохранительных и судебных органов задерживают при получении взятки. Культай же задержали после того, как на апелляционном судебном заседании она заменила реальный срок на условный одному из крупных казахстанских бизнесменов, посчитав наказание неоправданно серьезным, а он первым делом сразу же выехал из страны. Дело этого бизнесмена было классической постсоветской разборкой — его бизнес пытались рейдерски захватить, он же предпринял упреждающие меры, но сила оказалась на стороне других. Бизнесмен, выйдя из зала суда, сразу исчез, а ее обвинили в нанесении урона имиджу судебной системы.

О ней все знают, телевидение, радио, газеты раструбили новость о ее задержании, но она все равно каждому встречному начинает рассказывать свою историю. Такое поведение встречается в тюрьмах и на зонах довольно часто. Люди пытаются рассказать свою историю практически каждому. Видимо, так им легче самим.

Меня увозят на допрос. Та же адвокат, она обнимает меня — мы много прошли вместе, теперь это практически родной человек. Тот же следователь, он повзрослел. Те же вопросы, те же ответы.

Привозят назад в тюрьму. Судью вместе с моими вещами уже перевели в основной корпус. В камере мы опять вдвоем. Культай спрашивает, не против ли я, если она снова будет на первом этаже. Конечно, я не против. Мне все равно. Я хочу быстрее дойти до суда, и по-прежнему надеюсь, что меня оправдают.

Судья

Сначала камеру обходили два раза в день. Дежурный постовой заходил и спрашивал, все ли в порядке. Постовые — все мужчины. Это общая тюрьма. Шесть камер занимают женщины, остальные — мужчины. Стоит кому-то появиться в дверях — постовому, оперативному работнику, режимному работнику — Культай быстро подбегает, хватает человека за руку и начинает рассказывать свою историю. Служители тюрьмы сочувственно кивают головами, но через пару дней уже боятся переступать наш порог.

К вечеру она начинает плакать, очень горько, как ребенок. Успокоить ее невозможно. Потом она выпивает полгорсти снотворных или валерьянки и спит мертвым сном до утра.

В тюрьме я впервые узнала, что такое валерьянка и что бывают сердечные капли. Когда меня спрашивали об их наличии и узнавали о моем неведении, то очень удивлялись. Оказалось, в тюрьме валерьянка — самое распространенное лекарство.

Моим лекарством являются длительные прогулки на свежем воздухе.

Когда у меня неожиданное душевное вдохновение, я могу неожиданно запеть, а если звучит подходящая музыка — начать танцевать.

Как-то я запела в этой маленькой камере. Оказалось, что судья — любитель петь и танцевать. Куда девались слезы? Она начала петь нескончаемые частушки и пустилась в пляс в своих красных башмачках. Это выглядело настолько необычно и весело, что я не могла удержаться от смеха. Видимо, частушки накопились за всю жизнь, а было ей примерно лет пятьдесят. Я уже умирала со смеху, но никак не могла ее остановить…

Я знала, что пение и танец дают энергию. Но в тюрьме и зонах люди часто напряжены и не могут петь и танцевать, даже если это у них хорошо получалось на воле.

Я много раз убеждалась, что творчество очень помогает людям в таких местах. Надо только начать — и все получится.

Через полторы недели ее этапировали в Алматы на суд. Какие неожиданные повороты бывают в судьбе человека — сегодня судишь ты, завтра судят тебя… Ей дали четыре года и оставили отбывать срок в алматинской тюрьме в качестве библиотекаря. Она очень не хотела попасть на зону, потому что боялась встретить там тех, кого сама осудила.

Судья Культай проработала в судебной системе 32 года, была совершенно, по мнению ее коллег, предана этой системе, но эта же система съела ее, не задумываясь. Это как жернова — если кто-то попал под разборку, то система никого не отпустит.

В Японии будущие служители закона во время обучения в университете проводят три месяца в настоящей тюрьме наравне с заключенными. Я думаю, это правильное обучение. Судья должен знать, куда он отправляет человека, и стоит ли преступление этого или нет.

До присоединения казахских земель к Российской империи в XVIII веке правосудие вершили бии, местные старейшины. Три главных представителя этих старейшин в каменном изваянии сидят перед бывшим зданием Верховного суда в столице нашей страны. Не было многомесячных бумажных волокит, подкупа свидетелей, судей и прокуроров. Разум был главным инструментом анализа. И ни у кого справедливость этих решений не вызывала сомнений. Наверное, невозможно вернуться к рассмотрению дел мудрецами. Но судебная система, мне кажется, только улучшится, если процессы будут просты, прозрачны, быстры и понятны каждому.

Свет в глаза

С горящей лампочкой ночью я столкнулась уже в Московской тюрьме. Сколько мы не жаловались, что так спать трудно, порядок, сложившийся в прошлом веке, никто менять не собирался. Дежурный офицер при ночном обходе, заглянув в глазок из коридора, должен видеть, что происходит в камере.

В Астане, оказалось, включенная ночью лампочка висит на потолке в середине комнаты.

Если с московской лампочкой в углублении стены уснуть как-то можно, то с астанинской, бьющей прямо в глаза, заснуть невозможно.

Все камеры борются за сон — делают абажур лампочкам из темной ткани. Потом дежурные по ночам ходят, стучат в дверь: «Снимите тряпки с лампочки!».

Приходят и к нам. Я пытаюсь объяснить:

— Спать со светом невозможно. Включенная лампочка — это же пытки.

— Мы понимаем. Но есть правила, — ответ всегда один и тот же.

Как же спать? Только позже я придумала, что можно надевать очки, которые выдают в самолетах.

В свое время в тюрьме я использовала пластиковые упаковки от йогуртов для чая, чтобы не пить из горячей алюминиевой кружки. «Посудка Барби», — смеялись женщины.

Тюрьмы и лагеря — это школы выживания…

В середине моих судов на Новый год мы были в камере вдвоем с молодой девушкой. Елки у нас не было. Был только пакет с изображением Деда Мороза и елочных игрушек. В нем моя тетя принесла за неделю до 31 декабря новую пижаму. Сама пижама была теплая и красивая. Но и пакет нам очень пригодился. Я его пристроила в развернутом виде возле окна — вместо елки.

Я болела, у соседки по камере дома остались двое маленьких детей, поэтому, съев вкусности, которые нам принесли родственники в девять вечера, к 12 часам мы уже заснули. Телевизоры в тюрьмах Казахстана запрещены. Ровно в полночь нас разбудили поздравления с Новым годом, которые заключенные кричали из всех окон тюрьмы. Мы проснулись, поздравили друг друга и снова заснули.

Провокация

Слухи и провокации — часть тюремной жизни.

После отъезда Культай меня переводили из камеры в камеру — то восьмиместную, то четырехместную. В итоге я оказалась в камере с интеллигентной 50-летней Галией, приехавшей на доследование из холодного лагеря на северо-востоке страны.

Она, как и я, обязательно каждый день ходила на часовую прогулку во дворе тюрьмы.

Как-то раз в сентябре, через две недели после моей экстрадиции из Москвы, я бегала по прогулочной камере, когда меня позвали к щели между стенами соседней прогулочной камеры. Общение между камерами запрещено, но заключенные все равно умудряются общаться. Я подошла к щели.

— Вы знаете, что Туранов умер?

— Какой Туранов?

— Ерик Туранов.

Ерик Туранов был владельцем типографии «Таик», которую у него забрали после судов 2010 года.

— Наверное, вы ошибаетесь.

— Нет-нет, точно, ваш Туранов.

Конечно, это не «мой» Туранов. Я знаю его не очень хорошо. Он бывший советник премьер-министра, а до этого руководитель КазКосмоса. Его осудили по двум статьям, теперь он должен быть в лагере. Он мне не родственник, не друг, но я возвращаюсь в камеру, и слезы начинаются литься сами по себе.

Моя соседка по камере, Галия, которая уже отбыла два года на зоне, успокаивает меня:

— Может, это не он, может это ошибка. Даже если он, вы не виноваты.

Конечно, я не виновата, что его отправили на зону, но пострадал он по «делу статистиков». И теперь, наверное, он не выдержал, может быть, у него случился сердечный приступ. В минуты стресса в голову моментально приходит тысяча мыслей.

Я ложусь спать и прошу перед сном: «Господи, пожалуйста, я готова отбывать срок в лагере. Пусть только Туранов будет жив».

Мы живем, и ежедневно нам тысячи дел кажутся важными, но только в такие мгновения мы понимаем истинные ценности. Есть только одна настоящая ценность — жизнь. Если кончается жизнь, то ничто остальное не имеет смысла и ценности. Почему же люди не понимают этого… Земля такая большая, на ней так много природных богатств. Каждый человек может жить на земле счастливо. Почему же это не так?

Новое знакомство со старым «делом»

Три месяца я изучала 30 томов уголовного дела. В 2010 году прошел суд над моими замами. В томах показания свидетелей, итоги судебных экспертиз. Много несоответствий, много личной информации — меня много месяцев прослушивали. В деле — телефонные разговоры, которые теперь прослушиваю я, они подтверждают мою невиновность. Но их, наоборот, используют, как доказательство моей вины.

Изучив все тома и прослушав все аудио- и видеозаписи, мне кажется очевидным, как и четыре года назад, что состава преступления нет. Были проблемы, мы их решали, но мы ничего не похитили. Агентство по статистике отлично провело мероприятие в масштабе всей страны. Агентство ничего не должно в бюджет. Откуда иск в 560 миллионов казахских тенге?

Мои родители в другом городе. Папе разрешили одну встречу. Следователь бросает вскользь:

— Наверно, часто виделись в Москве.

Если бы знал следователь, какими трудными были эти три года в Москве. Мне сказали выехать, но официально я объявлена в розыск, мы ни с кем из родных не общаемся, не переписываемся. Жизнь вне закона, жизнь в постоянном ожидании.

Мама потом приехала на суд. В тяжелые периоды она — главный стержень в нашей семье. Конечно, она переживает не меньше остальных, но у нее есть силы подбадривать и заботиться обо всех.

Арест был шоком. Но после шока пришло чувство — хорошо, что это случилось. Три года я мучилась каждый день, мы все не виноваты, но мои замы сидят, а я нет. Теперь я тоже сижу. Но, может, меня оправдают. Если оправдают меня, тогда оправдают и их, хотя адвокат говорит обратное: раз есть их приговор, осудят и меня.

Я много думала и не понимала — меня выставили из страны, чтобы свалить на меня все обвинения по этому делу, или меня выставили и просто забыли?

Сначала я верила, что правоохранительные органы действительно будут разбираться. Продолжала верить до того момента, пока не объявили, что меня нашли в Арабских Эмиратах. Стало понятно, что это «игра» властных групп. Тот факт, что наши жизни и судьбы — просто инструменты в борьбе за власть — подтвердился при изучении материалов дела, и когда давали показания на суде два моих бывших заместителя и бывший советник премьер-министра. Во время допросов в 2009 году на их головы надевали целлофановые мешки и требовали дать обвинительные показания против меня и премьер-министра. Они не дали таких показаний и поехали по лагерям, так же как после суда поеду и я.

Но борьба за власть не закончилась. Этот совсем не мирный процесс продолжается постоянно. И снова садиться за решетку или высылаться из страны будет «кто-то», но не сами власти.

В 2022 году случится Туманная революция, когда мирные митинги экономического характера и требования демократических перемен будут использованы властями для своих «игр».

Во время ознакомления с «делом» мы через моих бывших коллег напомнили про меня президенту. Ответ, который мне передали, привел меня в очередной шок: «Он еще не решил». Что это значит? Когда я была нужна, меня не отпускали с госслужбы и просили поработать еще, в 2009 году мне сказали выехать из страны на полтора года. В итоге мне пришлось жить за пределами государства нелегально три года, за это время меня объявили в международный розыск, потом стали рассказывать какие-то арабские сказки про Эмираты. Прошло еще два года, меня арестовали, я посидела в тюрьме в Москве, в тюрьме в Астане, теперь у меня начнутся суды, а этот человек все еще не решил, что со мной будет.

Все, кто попадает в эту игру престолов — пешки в шахматной игре королей, которые ничего и никого не пожалеют для того, чтобы победить другого короля и занять престол. Если вы согласились работать на политической должности в нашей стране, будьте готовы ко всему.

Но так не должно быть! Мы были в Сингапуре, изучали опыт административной реформы. Быть государственным служащим в этой стране почетно и ответственно. На государственную службу отбирают и готовят молодых людей, которые затем идут по карьерной лестнице только по итогам своей работы. Практически нет коррупции. И малый размер государства здесь ни при чем. Эффективную работу можно выстроить в любой компании и любом государстве.

Суд

В Астане у меня есть тетя. У тети серьезный характер, лишний раз не улыбнется. Но вела она себя как мама. Она приносила мне передачи, покупала одежду на присланные родителями деньги. К суду у меня были два новых костюма — розовый и синий.

— Розовый красивый, но не слишком ли он нарядный? — спрашиваю я адвоката.

— Если не хотите, наденьте синий.

— Нет, надену розовый. Пойдем в суд, как на праздник — мы ведь идем за правдой.

Я все еще верю в правду.

Накануне суда я осталась в камере одна, соседку положили в санчасть. В тюрьме люди обычно боятся одиночества. Но мне было важно остаться одной, чтобы собраться с мыслями.

Утром сама укладываю волосы, легкий макияж. Надеваю розовый костюм. Открывается железная дверь, заходит постовой. Застывает в изумлении.

— Первый суд?

— Да.

— Удачи.

Приезжаем с конвоем в суд.

Захожу в зал суда. Яркий свет. Полный зал журналистов, камеры щелкают. Приехал мой папа, в зале мои родственники, друзья. Первое заседание вводное. Хотя мне бы хотелось, чтобы сразу перешли к делу. Видно, что судья сама в смущении от репортеров. Но она не может ничего сделать — открытый процесс, громкий!

Возвращаюсь в тюрьму. На досмотре встречаю группу парней — фальшивомонетчиков. Они смеются:

— Вы из какого салона красоты?

Пока я приехала из суда в тюрьму, по радио уже вышли репортажи: «Анар Мешимбаева приехала в суд, как из салона красоты».

Больше розовый костюм я не надевала. Но все запомнили именно его.

Два с половиной месяца шли заседания по три раза в неделю. Десятки свидетелей со стороны обвинения и защиты.

Мои бывшие коллеги пришли сказать, что я не тот человек, который может воровать. Когда-то мы работали вместе в Агентстве стратегического планирования, Администрации Президента, Агентстве по статистике. Теперь они руководители в других организациях. Их должности настолько высоки в казахстанском рейтинге, что даже у судьи глаза широко открываются от удивления.

Это — смелость. За которую я очень благодарна. Их выступления не изменили заранее спланированный сценарий, но они дали мне силы. Мне верят, значит, я справлюсь.

Из Москвы прилетел на суд бывший ответственный секретарь Агентства по статистике, теперь он руководил статистическим отделом в Евразийском экономическом сообществе. Он выступал свидетелем защиты:

«Анар Ертулевна ни в вопросы технической спецификации, ни в вопросы конкурсов не вмешивалась. Все вопросы решали мы сами — Конкурсная комиссия».

Следует отметить, что во время совместной работы мы с ответственным секретарем не всегда были одинакового мнения по разным рабочим вопросам, однако сейчас он не только выступил на заседании суда, но и дал интервью журналистам.

Это очень важно, что тебе верят и тебя поддерживают. До этого я не ходила никого защищать на суды, никто из хорошо знакомых мне людей не попадал в такие ситуации. Только один раз я позвонила и предложила помощь, когда шло следствие у вице-министра экологии. Следствие только началось, а объявление в СМИ уже было сделано. Я знала его по работе, верила в его честность. Даже по телефону было слышно, что он совершенно растерялся в этой ситуации.

В 2008 году арестовали руководителя «Казахстан Темир Жолы» (железнодорожная компания страны) за якобы планировавшуюся, но не полученную взятку. Он был профессиональным управленцем. Его назначали в разные организации для проведения реформ, как и меня. С 1997 по 1999 год он был председателем Агентства по статистике и очень много сделал по переходу системы статистики на современные стандарты. У нас работала сестра его жены. Я вызвала ее и предложила спросить у него через жену, что мы можем сделать для него, может, написать письмо о его роли в становлении новой статистики в стране. Ответ меня очень удивил. Он передал спасибо и просил передавать ему в тюрьму свежие номера статистических сборников, что мы и стали делать ежемесячно. Какой показательный пример, что человек остается в любом месте тем, кто он есть на самом деле.

Теперь я понимаю: в отличие от меня, оба этих человека понимали, что бороться с этой гулаговской системой было бессмысленно.

На моих первых судебных заседаниях присутствовал сотрудник высокого уровня, работавший в Статистическом Департаменте Европейской Экономической Комиссии ООН (ЕЭК ООН). В 2007–2009 годах он отслеживал процесс модернизации нашего Агентства. Потом он рассказывал, что никак не мог понять, почему на суде не рассматривают конкретные вопросы, а ходят вокруг да около.

Руководители и ведущие сотрудники статистических офисов разных стран, так же, как и руководители Статистического Департамента ЕЭК ООН, написали письмо в мою защиту президенту страны.

В 2000–2002 годах я участвовала в образовательной международной программе LEAD — Leadership for Environment and Development. Эта программа, включающая представителей всех континентов из большинства стран, дала мне очень много в понимании устройства мира и проблем развития.

После участия в программе, я помню, как мы собирали подписи в защиту журналистки из Зимбабве. Ее арестовали поздно ночью, забрали прямо из дома, в домашних тапочках, несмотря на то, что у нее было трое маленьких детей. LEAD составил обращение к властям страны, собрал подписи, и ее выпустили из тюрьмы через три дня.

Ребята, собирая подписи в мою защиту, надеялись на такую же реакцию властей Казахстана, но этого не произошло.

Ничего политического не было в этих обращениях, только просьба объективно рассмотреть мое дело.

Журналисты присутствовали при оглашении этих писем моим адвокатом.

Письма ЕЭК ООН и LEAD International были адресованы президенту страны, руководителю АП и суду. Я не знаю, читали ли эти письма президент и руководитель АП. В суде эти письма были зачитаны. Они никак не повлияли на решение суда. Но они повлияли на общественное мнение и на мою уверенность в себе.

Несколько журналистов присутствовали на каждом заседании суда и внимательно слушали показания каждого свидетеля, которых было около шестидесяти человек. Их репортажи выходили после каждого заседания суда, и о том, что было на очередном заседании, все уже знали еще до того, как меня вечером привозили назад в тюрьму. Именно их публикации сформировали новое общественное мнение и об этом деле, и обо мне лично. Я очень их уважаю за то, что они сохранили верность своей профессии, а не поддались пропаганде, которая велась с 2009 года.

Общественное мнение и репортажи СМИ с каждым заседанием менялись в мою пользу.

Местный Жерар Депардье

После новогодних праздников суды возобновляются. В один из морозных дней в автозаке я оказываюсь вместе… с Ериком Турановым! Я так рада, будто увидела кого-то родного.

— Вы живы!

— Жив. А что, должен был умереть?

— Мне сказали, что вы умерли.

— А-а, это так специально говорят. Из равновесия вывести.

Видимо, за время отсидки у него уже появился опыт таких «слухов».

— Я лежал. Меня парализовало. Но друзья спасли, все медикаменты привезли.

Ерика Туранова любило и уважало бизнес-сообщество страны. Он всегда публично отстаивал интересы малого и среднего предпринимательства. Видимо, по этой причине его назначили советником премьер-министра по вопросам бизнеса.

У него была своя небольшая типография «Таик». Когда объявили тендер, его типография участвовала и выиграла весь объем. Оставив для своей типографии небольшую часть работы, которую они могли осилить, они заключили договор субподряда с другой компанией, взявшейся осуществить логистику между казахстанской «Таик» и российской «Полет», и перечислили ей основную сумму денег. Всё. На этом участие Туранова в работе по печати документации переписи закончилась.

Государство выполняет множество общественных функций — охрана границ, образование, медицина, общественный порядок и так далее. Все это финансируется за счет налогов, которые платят люди и бизнес. Значит, законы, регулирующие работу бизнеса, должны быть для бизнеса выгодными. И все будут довольны: бизнес — своей прибылью, государство — полученными налогами.

Но так в нашем государстве не устроено, поэтому Туранов попал в тюрьму. Так и осталось непонятным, почему — ведь все свои налоги он заплатил.

Встречаемся уже в зале суда. На нем темное одеяние — балахон — похожее на театральный костюм. Выглядит он уверенным, хотя наручники с него не сняли. Журналисты ему кивают — видимо, тот же состав, что и три года назад.

Он четко отвечает на вопросы судьи. И в конце делает громкий призыв к правосудию. В руках у него пачка бумаг. Он протягивает бумаги в сторону судьи, до которой ему, конечно, не дотянуться — она за столом на подиуме — и говорит торжественным голосом:

— Ваша честь, только Вы можете мне помочь. Я вижу по вашим глазам, Вы честный судья.

Все в зале улыбаются, кто-то не может сдержаться и смеется. Судья в растерянности:

— Вы должны обратиться к своему судье.

На суде у него и у двух моих замов в 2010 году был другой судья. Именно к нему отсылает нынешняя судья. Но Ерик не хочет уходить с трибуны для заключенных. Зал взбудоражен.

— Я не могу. Я верю вам.

И начинает махать документами: «Эта справка Министерства финансов о том, что Агентство по статистике не имеет задолженности перед государством в эти годы»…

Судья поспешно уходит. Ерика выводят из зала заседаний. Журналисты пытаются пожать ему руку, свободную от наручников.

Мы встречаемся в зале ожидания суда.

— Как я?

— Отлично. Похож на Жерара Депардье.

— Это жена мне сказала: там будет пресса, одень что-нибудь приличное.

Он тоже надеялся, что меня оправдают. А следом и его. Так же, как и свидетель следующего дня.

А для чего телефон?

На следующий день свидетелем был мой заместитель по Переписи населения. Его тоже этапировали, но из другой колонии общего режима.

Нурлан Баятов чуть ли не всю жизнь проработал в статистике в Алматы. Его я пригласила в Астану за год до Переписи населения руководить этой работой в масштабе страны после обсуждения с опытными директорами отраслевых департаментов. Он был одним из нескольких молодых руководителей наших региональных офисов, и у него был опыт прошлой Переписи в самом крупном городе государства.

Спокойный и скромный, он не был такой яркой активной личностью, как первый зам, но он делал работу очень аккуратно и четко. Именно у него терпения хватило, чтобы все мероприятия довести до регионов, ответить на миллион звонков, скоординировать всю подготовительную работу до и во время Переписи.

Я не думала, что нас как-то будут благодарить за Перепись. Я считала это обычной работой. Но если кого-то и надо было наградить, то это Нурлана, а вместо этого его осудили на шесть лет.

Я читала стенограмму его суда в 2010 году. Плакала и смеялась.

Читать без слез слова его отца и жены на суде невозможно. Это очень интеллигентная хорошая семья. У них две дочери.

Поскольку ни в одном его действии не было ничего противозаконного, то семья была уверена, что Нурлана отпустят домой из зала суда. Жена обратилась к суду просто как жена и мать:

— У нашей младшей дочки был день рождения. Она спрашивает, почему нет папы. Пожалуйста, отпустите его домой.

Все наши семьи раньше не сталкивались с такой ситуацией и ждали от суда справедливых решений. Так же, как и мы.

Суд двух заместителей и бизнесмена Туранова состоялся через год после того, как их посадили в тюрьму. Год они ждали этого суда в надежде, что их отпустят, так как нет состава преступления.

То, как Баятов давал показания в присутствии всей семьи, показатель характера. Спокойно, уверенно, с объяснением всех фактов, даже нелогичные вопросы не вывели его из себя.

Судья:

— В деле приведены ваши звонки поставщикам. Как вы это объясните?

Баятов:

— А для чего вообще существуют телефоны? Разве не для того, чтобы звонить?

На этом месте у меня был веселый перерыв в напряженном чтении документов.

И таких мест в деле достаточно, где он отвечает на вопросы просто. Простой логики хватает, чтобы понять — была работа, но преступления не было, но понять могли бы те, кто хотел бы понять.

Ответы на моем суде те же, что и три года назад. Та же надежда на оправдание.

Надежда на справедливое решение привело в зал суда и многих моих родственников. Подходить ко мне запрещалось, поэтому они просто приходили и тихо сидели в зале заседаний возле журналистов.

Через неделю после начала заседаний, в первых числах декабря 2013 года, мой папа вернулся в Усть-Каменогорск на работу. В зале суда его заменил мой двоюродный дядя Ернат, бывший военный. Теперь трижды в неделю он привозил моего адвоката вместе со всеми томами дела в здание районного суда города Астана. На три месяца это стало его работой. Выложив на стол необходимые для текущего заседания суда тома, Ернат каждое заседание чинно устраивался за столом возле адвоката и с серьезным видом слушал каждого свидетеля, проявляя больше внимания к их ответам, чем судья. Если бы ему дали слово в конце всех заседаний, мне кажется, он сделал бы отличный аналитический доклад, но слово ему было не положено, и он только кивал или качал головой.

Отличную аналитическую работу проделала мой адвокат. Первый месяц вообще казалось, что заседания ведет она, а не судья. Честный суд после ее выступлений должен был бы освободить меня прямо в зале суда из-за отсутствия состава преступления.

Хороший адвокат стоит недешево. Мои родители потратили все свои сбережения, и последние месяцы для оплаты адвоката деньги собирали все мои родственники. У казахов есть шутка, что, если поговорить с любым случайным встречным, то с ним обязательно окажется какая-нибудь хотя бы дальняя родственная связь. В трудные времена большая дружная семья — это сила. Наши родные помогли выдержать все эти годы мне и моим родителям.

Письма поддержки 2013 года, присланные зарубежными экспертами

на имя президента, руководителя Администрации Президента

и для суда:

Heinrich Bruengger, Chairman, Swiss Ethics Council for Official Statistics, Jegenstorf, Switzerland

Petteri Baer, Marketing manager, Regional Advisor on Statistics at the UNECE 2006–2009, Helsinki, Finland

Steven Vale, Statistician at the UNECE, Segny, France

Carsten Boldsen, Section Chief at the UNECE, Geneva, Switzerland

Hallgrimur Snorrasson, Former Director General of Statistics Iceland, Former IAOS President and ISI Vice President, Reykjavik, Iceland

Oleg Cara, Deputy Director General of the National Bureau of Statistics of the Republic of Moldova 1997 — September 2013, Chisinau, Moldova

Jessica Gardner, Principal Statistical Consultant, Stats2info, Adelaide, Australia

Blagica Novkovska, General Director, State Statistical Office of the Republic of Macedonia, Skopje, Macedonia

Violeta Krsteva, Head of Sector, State Statistical Office of the Republic of Macedonia, Skopje, Macedonia

José Pinto Martins, Director of the Dissemination Unit, Statistics Portugal, Lissabon, Portugal

Президенту Республики Казахстан Нурсултану Назарбаеву

Руководителю Администрации Президента Кариму Масимову

Судебным органам Республики Казахстан, к которым может относиться данное письмо поддержки

Астана, Казахстан

Письмо поддержки госпожи Мешимбаевой, бывшего председателя Национального Агентства по статистике республики Казахстан

Мы направляем это письмо в поддержку Доктора Анар Мешимбаевой, бывшего Главного статистика Республики Казахстан.

Так как события, описанные в данном письме поддержки, относятся к лицам, работавшим во главе Национального Агентства Республики Казахстан по статистике, письмо также подчеркивает необходимость соблюдать Фундаментальные Принципы Официальной Статистики Организации Объединенных Наций, принятые Европейской Экономической Комиссией ООН впервые в 1992 году и, весьма недавно, в июле 2013 года, Экономическим и Социальным Советом ООН. Так как Казахстан является членом ООН и Европейской Экономической Комиссии ООН, от Казахстана вправе ожидать соблюдения этих Фундаментальных Принципов. В их числе правило о невмешательстве политических органов в работу Статистического Агентства Республики и отсутствии каких-либо угроз или давления на работников Агентства Статистики, особенно на занимающих руководящие посты.

Под руководством д-ра Мешимбаевой, Председателя Агентства Республики Казахстан по статистике в 2007–2009 гг., была начата работа по глубокому реформированию и обновлению национальной системы статистики. Под ее руководством модернизация Агентства достигла хорошего прогресса, как это отмечалось при Глобальной оценке национальной статистической системы в 2009 г. двумя Региональными Комиссиями ООН[1]. Перепись населения 2009 была проведена успешно, и можно также отметить хорошую, прогрессивную трудовую атмосферу, царившую в Агентстве Статистики.

К сожалению, этот успешный, ориентированный на будущее развитие процесс глубокой модернизации и обновления Агентства по статистике, был прерван весьма странными и искусственными, на наш взгляд, обвинениями в том, что главное руководство Агентства якобы использовало огромные государственные средства для своего собственного обогащения.

Весной 2009 г. были арестованы и затем посажены в тюрьму по этим обвинениям два заместителя Председателя Агентства. Это было сделано после нескольких весьма странных обвинений, направленных против занимавших ответственные должности в Статистическом Агентстве. Тем не менее, в течение шестимесячного судебного процесса, прошедшего в 2010 году, предъявленные обвинения на деле не были подтверждены доказательствами. На это указывают фактические доказательства, заявления и результаты судебных перекрестных допросов десятков свидетелей в суде. Судебные записи доступны всем в интернете и если с ними ознакомиться, выводом становится то, что обвинения против работников Агентства Статистики сфабрикованы, фальшивы и не доказаны фактами[2].

Под угрозой попасть в тюрьму Главный статистик Мешимбаева уволилась со своего поста и покинула страну, вначале в Турцию и вскоре затем в Москву. В этом городе она вела тихую и скромную жизнь в изгнании как незарегистрированный эмигрант, не переставая при этом надеяться на то, что обвинения против нее будут аннулированы компетентными органами Казахстана.

Новый оборот дело приобрело в феврале 2013 г., когда д-р Мешимбаева была арестована российскими властями, обвиненная в нелегальной иммиграции. Под арестом она содержалась в Москвев течение семи месяцев, а затем была экстрагирована в Казахстан. Учитывая время, проведенное в изгнании, ее незаслуженные страдания продолжаются уже большечетырех лет. Несмотря на тот факт, что она честный и порядочный человек, а также прекрасный специалист в области экономики, статистики и модернизации устарелых административных структур, она продолжает подвергаться незаслуженному наказанию и теперь ожидает судебного разбирательства, находясь в тюрьме в Астане.

Д-р Мешимбаева получила международную известность благодаря своим способностям к модернизации и обновлению государственного органа в эффективно функционирующую структуру, предоставляющую услуги, ориентированные на пользователя. Она участвовала в международной программе LEAD и других многочисленных программах, направленных на модернизацию государственных структур в странах с переходной экономикой.

Обвинительные меры, направленные против занимавших руководящие посты в Статистическом Агентстве лиц и их широкая реклама со стороны обвиняющих органов уже принесли Казахстану много негативной известности, серьезную задержку в процессе модернизации официальной статистики страны и множество проблем и страданий лично госпоже Мешимбаевой.

По вышеизложенным причинам, направляем это письмо-поддержку Вам с призывом найти справедливые решения, которые, по нашему мнению должны учитывать следующее:

Необходимо освободить из заключения д-ра Мешимбаеву и дать ей, как любому казахстанскому гражданину, возможность доказывать свою невиновность в суде, а после принятия решения, дать возможность поселиться и работать там, где она по своему собственному решению сочтет желательным, в Казахстане или в ином месте;

Надуманные, манипуляционные или ложные доказательства либо необоснованные заключения не должны быть использованы при принятии решения суда;

Порочащая кампания против д-ра Мешимбаевой в казахстанских СМИ, построенная на ложных обвинениях и некорректных фактах, не должна повлиять на принимаемые решения.

С уважением,

1. Генрих Брюнгер, председатель Швейцарского совета по этике официальной статистики, Егенсторф, Швейцария

2. Петтери Баер, менеджер по маркетингу, региональный советник по статистике ЕЭК ООН, 2006–2009 гг., Хельсинки, Финляндия.

3. Стивен Вале, статистик ЕЭК ООН, Сеньи, Франция.

4. Карстен Болдсен, начальник отдела ЕЭК ООН, Женева, Швейцария

5. Халлгримур Сноррассон, бывший генеральный директор Статистического управления Исландии, бывший президент IAOS и вице-президент ISI, Рейкьявик, Исландия

6. Олег Кара, заместитель генерального директора Национального бюро статистики Республики Молдова 1997 г. — сентябрь 2013 г., Кишинев, Молдова

7. Джессика Гарднер, главный статистический консультант, Stats2info, Аделаида, Австралия.

8. Благица Новковска, генеральный директор, Государственное статистическое управление Республики Македония, Скопье, Македония.

9. Виолета Крстева, заведующая сектором Государственного статистического управления Республики Македония, Скопье, Македония.

10. Хосе Пинту Мартинс, директор отдела распространения, Статистическое управление Португалии, Лиссабон, Португалия

В 2000–2002 годах я проходила обучение по международной программе «Лидеры в области окружающей среды и развития,LEAD» (Leadership in Environment and Development). Выпускниками программы являются граждане более 100 стран всего мира. Через десять лет по завершении обучения, после моего ареста выпускники программы написали несколько коллективных писем в мою защиту.

Письмо выпускников Программы LEAD после экстрадиции из Москвы в Астану:

Его Превосходительству

господину Нурсултану Назарбаеву,

Президенту Республики Казахстан

Глубокоуважаемый господин Президент,

Мы — участники международной программы LEAD, объединяющей специалистов из ключевых сфер жизни общества: СМИ, общественных организаций, научных кругов, бизнеса и государственного управления. Программа существует более 20 лет, она содействует формированию лидерства в устойчивом развитии общества на глобальном и местном уровнях. Обучение в LEAD прошли тысячи выпускников, специалистов и руководителей среднего и высшего звена из 90 стран мира, включая Казахстан.

Мы обращаемся к Вам в связи с глубокой озабоченностью, которую вызывает уголовное преследование нашей коллеги, Анар Мешимбаевой, бывшей главы Агентства Республики Казахстан по статистике.

Подробности ее дела, которые стали нам известны из местных и международных СМИ, а также в результате личных контактов, дают все основания полагать, что право г-жи Мешимбаевой на беспристрастное расследование и справедливый суд явно нарушается. Г-жа Мешимбаева, очевидно, не представляет угрозы для общественной безопасности, но, тем не менее, содержится в тюрьме уже много месяцев до признания ее виновной в судебном порядке. Г-жа Мешимбаева одна воспитывает дочь, и с момента ее ареста в феврале этого года они разлучены — за все это время им ни разу не было предоставлено свидание, или хотя бы возможность поговорить по телефону.

Избыточная и необоснованная жестокость — это дискредитация правосудия и закона. Как правило, это очевидный признак обвинительного уклона при отсутствии внятных доказательств.

Мы считаем дело Анар Мешимбаевой, человека известного и уважаемого во многих странах мира, показательным, и надеемся на то, что суд над нашей коллегой будет беспристрастным и честным.

С уважением к Вам,

Джулия Мартон-Лефевр, исполнительный директор LEADInternational, Таннай, Швейцария

Сергей Кладо, писатель, Москва, Россия

Юлия Кулешова, координатор экологических проектов, Далвертон, Великобритания

Лариса Кожевникова, президент Волгоградской региональной общественной организации «Волгоградский марафон», Волгоград, Россия

Давид Явруян, консультант по органическому сельскому хозяйству, Москва, Россия

Николай Лопан, руководитель Управления Россельхознадзора по Курганской области, Курган, Россия

Артур Арустамов, синхронный переводчик, Ереван, Армения

Анна Голубовская-Онисимова, экологический консультант, Киев, Украина

Сергей Щербак, эксперт проекта ЮНИДО-ГЕФ, Киев, Украина

Николай Малешин, заместитель директора Центрально-Черноземного биосферного заповедника, Курск, Россия

Георгий Цинцадзе, предприниматель, тренер, Тбилиси, Грузия

Лариса Биткаева, к.н., начальник Управления по научной и инновационной деятельности, Чеченский Государственный университет, Грозный, Россия

Алексей Гуня, д.н., старший научный сотрудник, Институт географии РАН, Москва, Россия

Василий Соколов, д.н., академический директор LEAD СНГ, Москва, Россия

Дебора Альмейда, разработчик процессов, Бразилия

Антонико К. Альбукерке, независимый консультант, Бразилия

Эвелин Фагундеc дос Сантос, специалист по сертификации, Пирасикаба, Бразилия

Марсио Галла, агроном, Сантарем, Бразилия

Мьер де Фатима Феррейра, директор по развитию, Сан Паоло, Бразилия

Валерия Саллес, директор POEMA Девелопмент Сервис, Кейптаун, ЮАР

Питер Хёсслер, африканист, консультант, Авиньон, Франция

Евгений Шварц, д.н., директор по природоохранной политике, Москва, Россия

Марина Рубцова, Фонд развития экотуризма «Дерсу Узала», Москва, Россия

Андрей Сукнев, Руководитель проекта «Большая Байкальская тропа», член Общественной палаты Республики Бурятия, Улан-Удэ, Россия

Александр Карпов, руководитель Центра экспертиз ЭКОМ в РОО «СПб Общество естествоиспытателей», Санкт-Петербург, Россия

Ольга Гершензон, член Совета учредителей Инженерно-технологического центра «СКАНЭКС», Москва, Россия

Андрей Ожаровский, экологический журналист, Москва, Россия

Саодат Сакстон, консультант по информационному управлению, Ноттингем, Великобритания

Андрей Лалетин, к.н., сопредседатель Совета Российского социально-экологического союза, председатель Правления Глобальной Лесной Коалиции, Красноярск, Россия

Франсис Адеола Биньуо, Главный специалист, Центр повышения квалификации руководящего персонала, Абуджа, Нигерия

Олег Суткайтис, руководитель Баренцевоморского отделения Всемирного фонда дикой природы WWF России, Мурманск, Россия.

Селин Анжель Ниссак, руководитель, Яунде, Камерун

Прасанта Трипати, доктор наук, Индия

Анил Тамбай, глава представительства Marie Stopes, Бангладеш

Анурадха Чатурверди, профессор, Дели, Индия

Роберт Гэллахер, Кейптаун, ЮАР

Рэнди Сэйдуик, президент PositiveEnergyInc, Санта Фе, Нью-Мехико, США

Эль Хаджи Малик Ндайи, экономист, координатор проектов, Дакар, Сенегал

Мохаммед Усман Кази, консультант по ликвидации последствий чрезвычайных ситуаций, Бейрут, Ливан

Виктория Элиас, координатор экологических программ, Москва, Россия

Тигран Егян, куратор проектов UniversityResearchCo, Вашингтон, США

Манана Хачидзе, профессор, Тбилисский государственный университет, Тбилиси, Грузия

Ирина Онуфреня, координатор природоохранных проектов, Москва, Россия

Джулиан Ниер, координатор программ, Лондон, Великобритания

Эми Армстронг, офис-менеджер, Лондон, Великобритания

Лео Робертс, координатор проектов, Лондон, Великобритания

Уильямс Джонсон, исполнительный директор, Лондон, Великобритания

Александра Вагнер, интерн, Лондон, Великобритания

Эдвард Келлоу, консультант по коммуникациям, бывший руководитель образовательной программы LEAD Интернешнл, Лондон, Великобритания

Флоренсия Гастингс, советник по экологическому праву, Монтевидео, Уругвай

Маркус А. Д. Соуссей, Рио-де-Жанейро, Бразилия

Борис Стречански, исполнительный директор, Центр Филантропии, Братислава, Словакия

Кимберли Рафьюз, президент KimberRaf Consultling, Калгари, Альберта, Канада

Элизабет Гартиган, консультант по коммуникациям, Лондон, Великобритания

Карла Колленетт, консультант, Веве, Швейцария

Саджад Найдер, исполнительный директор Индусского Фонда Гуманитарного Развития Лахор, Пакистан

Ана Баррейра, директор Международного Института Права и Окружающей Среды (IIDMA), Мадрид, Испания

Андрей Исак, эколог, Кишинев, Молдова

Оскар Тронкозо, антрополог, Чиапас, Мексика

Мамаду Фалилу Сарр, директор Африканского центра за мир и международное развитие, Дакар, Сенегал

Тсеуинор Олуафанмилола, руководитель отдела стратегического управления, Фонд охраны дикой природы Нигерии, Лагос, Нигерия

Юлия Горелова, директор Некоммерческого партнерства содействия развитию орнитологии «Птицы и люди», Москва, Россия

Бхарати Чатурведи, Чинтан, Дели, Индия

Олуджбемиджа Камсон, агротехнолог Willowbrook Nurseries Inc., Онтарио, Канада

Татьяна Пузанова, старший научный сотрудник Географического факультета МГУ, Москва, Россия

Йорг Гайер, аспирант Университета Санта-Клары, Санта-Клара, США

Эдриан Парамо, директор информационных технологий, Мехико, Мексика

Нейла Хуссейн, независимый исследователь, Лахор, Пакистан

Бен Кумбс, Руководитель реинвестиционных проектов в области энергетики, Affinity Sutton, Лондон, Великобритания

Мареик Хусселс, Амстердам, Нидерланды

Магдалена Мленгейа, руководитель программы Faida Market Link, Аруша, Танзания

Трис Льюис, куратор программ, Женева, Швейцария

Дхир Джхингран, руководитель представительства TESS-India, Индия

Джо Мосухли, исполнительный директор департамента социальных исследований и демографического развития Правительства Провинции Фри-Стейт, Блумфонтейн, ЮАР

* * *

Асель: Родная, но клетка

Но всё, как всегда, пошло не по плану. Мамин судебный процесс всё тянулся. Бабушка с дедушкой и адвокатом решили, что выезжать из Казахстана мне пока не стоит. Я бы не сказала, что мне было плохо от этого решения. Я, как обычно, продолжала читать, начала заниматься йогой, много смотрела фильмов, прогуливалась регулярно по набережной. Но я оказалась птицей, запертой в клетке, и периодически я это ощущала почти физически. Мне становилось душно, тяжело было дышать, и я снова плакала, форменная плакса. Я продолжала заниматься английским и рисовала.

Через некоторое время я решила поступать на дизайн. Я твёрдо решила, что нужно уезжать и двигаться дальше. Полное осознание пришло во второй половине зимы. Конечно, бабушка с дедушкой тоже переживали за моё будущее и хотели, чтобы я поступала в казахстанский университет, но дизайна в Казахстане не было, на другие направления я не хотела, а им казалось, что в другие места я не поступлю. Ни в России, ни за рубежом.

Да, за границей мне особо делать было нечего, по уровню не дотягивала совершенно. Бабушке и дедушке казалось, что этот дизайн — подростковая блажь. Никто на нём денег не зарабатывает, да и в художку я не ходила, и великих способностей у меня нет. Но если я и не брала в расчёт рациональные обстоятельства, я всегда учитывала свои желания. Я точно знала, что я задохнусь на других специальностях, а эта виделась мне максимально свободной, и я упёрлась, как бык. Опять было много слёз, мы ссорились.

Но в итоге я убедила их, что мне нужно ехать. Я решила попробовать всё-таки подать документы в Финляндию, сдала IELTS на шесть баллов, туда как раз с таким баллом принимали, и под протекцией Петтери, нашего друга, которому мои бабушка с дедушкой доверяли, уехала погулять на две недели в Финляндию под предлогом поступления. Я знала, что не поступлю, но это был хороший повод вырваться, а на обратном пути вместо того, чтобы делать пересадку в Москве до Казахстана, просто остаться в ней и никуда из неё больше не уезжать, пока не поступлю.

Когда маму депортировали в Казахстан, я уже не смогла с ней переписываться — тут система была другая. Мама передавала записки через адвоката. Если бы моя мама была понаглее и при деньгах, она бы всех подкупила и держала бы в камере мобильный, но она не обладала ни наглостью, ни средствами, и поэтому вела себя по правилам. Таким образом, связь с ней была цензурирована больше обычного. Я не могла с ней поделиться своими переживаниями, которые бы не увидели бабушка с дедушкой и адвокат. У нас с ней всегда были свои секреты, теперь о них было не поговорить. Но в моих стремлениях уехать она меня полностью поддерживала. На самом деле, она в принципе поддерживала меня всегда во всех моих стремлениях. Ну, кроме идеи не ходить в школу.

Приговор

Два напряженных месяца судов. По репортажам СМИ вся тюрьма ждет, что меня оправдают и освободят.

Предпоследнее заседание. Молодой прокурор, который внимательно слушал и делал записи все заседания, просит назначить наказание в виде лишения свободы на восемь лет. Я не верю своим ушам. Как такое возможно? После показаний всех свидетелей, ни один из которых не сказал ничего против меня?

В обед я лежу на лавке в камере ожидания. От напряжения не хочется есть. Закрываю глаза. У меня заключительное слово. Надо что-то сказать. Что сказать, чтобы судья не приняла решение прокурора? Это первый суд в моей жизни. Я не знала, что все решено заранее, а суд — только для отвода глаз, лицемерное «соблюдение» процедуры.

Два часа дня. Я поднимаюсь. Конвой зовет в зал. Команда конвоиров за два месяца уже привыкла ко мне, а я к ним. Иду мимо зеркала.

— Думали, я плачу? Нет! Сейчас я им скажу все, что думаю.

— Правильно, — отвечает молодой конвоир.

Я выступаю час или два. В зале много камер. Полная тишина.

Повторяю то, что говорили в течение двухмесячного суда я, адвокат и все допрошенные участники событий 2009 года. Повторяю потому, что мне кажется, что если сказать все главное сейчас, разумный судья не пойдет против логики и явной правды.

Меня назначили председателем Агентства по статистике и поручили провести реформы. Я занималась организацией модернизации статистики. В вопросы, сколько стоят ручки, бумага и другие закупки Агентства, я не вникала — это не моя функция, это функция ответственного секретаря. Я занялась поиском бумаги и типографии только потому, что возникла проблема, которую мне заместители сообщили за полгода до переписи.

В технические вопросы я не вникала. У меня не было на это времени. И для этого были выделены специальные люди — заместитель по переписи и департамент переписи.

Агентство заключило договор с типографией, которая выиграла тендер, получило продукцию — бланки переписи — и оплатило всю сумму по договору.

После того, как деньги ушли из Казначейства на счет типографии, они уже не являются бюджетными, и у Агентства нет полномочий контролировать дальнейшее движение средств. По данным Министерства финансов, у Агентства нет задолженности перед бюджетом, а значит, нет ущерба государству, нет преступления.

Итоги переписи используются всеми министерства для планирования расходов регионов, планирования развития социальной сферы, планирования национальной политики.

Я никуда не сбегала, за границу я выехала по распоряжению руководства. Три года я ждала, когда мне разрешат вернуться в страну.

Я обращаюсь к представителю Агентства по статистике:

— Если суд решит, Агентство откажется от иска и обвинения?

— Да.

Когда на следующий день я попросила адвоката переписать у журналистов мое выступление, ни у одного не оказалось записи.

Когда мы ехали назад в тюрьму, я спросила конвой:

— Как я выступила?

— Я сам готов был заплакать. Может, вас все-таки оправдают, — добавил он.

Чтение приговора через три дня. Адвокат переживает — слишком мало дней взяли для вынесения реального решения, — плохой знак.

Четырнадцатое февраля. В суд меня привозят вечером. Адвокат предупреждает:

— Будьте готовы, в зале вся ваша семья.

— Что?..

— Вы не можете им запретить быть здесь.

Заводят в зал. Зал полон камер, как в первый день суда. Судья задерживается. Камеры щелкают. Уже ждем 10 минут. Меня опять подмывает пошутить и поздравить всех с Днем святого Валентина. Но у всех такие напряженные лица, что я решаю промолчать.

Наконец заходит судья: «Именем… семь лет лишения свободы, с отбыванием наказания в колонии общего режима, с конфискацией лично принадлежащего имущества, с лишением права занимать государственные должности пять лет».

Шок. Журналисты пытаются пробраться ближе:

— Вы согласны с решением суда?

— Нет.

— Вы будете оспаривать?

— Да.

Меня быстро выводят. В камеру ожидания заходит кто-то из начальников правоохранительной системы в форме с погонами и большими звездочками:

— Вы в порядке?

— Да.

Как пережить?

Меня привозят назад в тюрьму. Все уже в курсе. Радио всех оповестило. Сочувственно вздыхают.

Семь вечера. Сижу в камере, ничего не могу делать. Плакать тоже не могу. Или продолжается шок, или адвокат хорошо мне внушила до и перед приговором, что даже если будет объявлен расстрел, не должно быть никаких эмоций.

Я тогда отшутилась:

— В нашей стране нет расстрелов.

— Это образно. Никаких эмоций ни при каком приговоре.

В окошке двери появляется голова дежурного постового:

— Вы в порядке?

— Да.

— Точно? — недоверчиво спрашивает он.

— Точно. Не беспокойтесь.

В тюрьме работают нормальные люди. Они могут покричать в коридоре для наведения порядка. Покричать или провести с кем-то беседу — тоже для поддержания режима. Но когда наступают критические ситуации, они ведут себя как обычные люди — переживают, поддерживают.

Это очень важно — человеческое отношение ко всем. У заключенных разная психика, часть из них страдает от сердечных и других болезней. И реакция на приговор у всех разная: кто-то решает покончить с собой, поэтому ночь и дни после оглашения приговора служащие и сокамерники особенно внимательны к осужденному. Это не во всех камерах так, но в подавляющем большинстве.

Фрагмент из письма выпускников LEAD президенту Н. А. Назарбаеву после решения суда первой инстанции:

«…Материалы дела, представленные в суде, не доказывают вину Анар Мешимбаевой, а напротив, очевидно свидетельствуют о ее невиновности и о том, что дело в отношении нее сфальсифицировано. Такая же оценка содержится в ряде публикаций в СМИ, освещавших процесс — как независимых, так и официальных.

Приговор суда первой инстанции абсурден. Средства, в растрате которых она обвиняется, были обналичены подрядчиками. Но дело даже не в том, что это широко распространенная практика, а в том, что согласно закону, за действия подрядчика она ответственность не несет, и таким образом приговор суда нарушает закон.

Анар Мешимбаева — профессиональный государственный управленец. О ее высоком профессионализме свидетельствуют оценки международных экспертов, проверявших ее работу в Казахстане в рамках деятельности ООН. Причины, по которым она оказалась в таком положении, сложно понять. Но какими бы ни были эти причины, вынесенный ей приговор наносит моральный ущерб и самой стране.

Дело Анар Мешимбаевой в том виде, в каком оно представлено — это не просто потеря репутации правоохранительной системы Казахстана. Оно стратегически ослабляет систему государственного управления Казахстана, которой в ХХI веке необходимо опираться на профессиональное управление по международным стандартам для того, чтобы выдерживать достойную конкуренцию с другими странами. И что еще хуже — оно подрывает нравственные основы государственности, поскольку демонстрирует утрату смыслов самой государственности, а также потерю ориентиров, за которыми государство становится полностью вне морали, что ведет к его краху».

Апелляция

Адвокат у меня — большой энтузиаст. У нее был многолетний опыт судебных процессов, она объясняла мне и моим родителям, что решения суда 2010-го года на процессе моих заместителей определят решения на моем суде. Но ей, так же, как и мне, как и моим родителям, хотелось верить, что суд проведет новое расследование и освободит меня.

Она пришла ко мне на следующий день после вынесения приговора: «Ждем выдачи приговора и пишем апелляцию». Конечно, она пришла не для этой короткой фразы, а чтобы убедиться, что я в порядке.

Пока не пройдет рассмотрение апелляции, осужденного не увозят в лагерь. Пересмотр решения суда первой инстанции на апелляционном суде — большая редкость, я знаю только два случая пересмотра приговора.

Ко мне переводят молодую девушку. Когда заключённых любят и ждут — это видно сразу. Они выглядят более уверенными вне зависимости от преступления и срока, который их ожидает. Это девушка попала в тюрьму практически после помолвки. Она одолжила и не вернула деньги два года назад. Ее семья и жених ничего не знали, но они все ее поддержали. Жених приносил ей передачи чуть ли не каждый день. Через месяц ее осудили на два года, но ее будущий муж возместил ее долг на апелляционном рассмотрении, и ей заменили срок на условный. Это один из тех двух случаев, которые я знаю, когда апелляция изменила приговор.

Адвокат пишет апелляционную жалобу. Я продолжаю заниматься цигуном и бегать в прогулочной камере размером три на пять метров. Малочисленным камерам положено дышать воздухом в маленьких прогулочных камерах. Все дежурные офицеры уже знают, что я во время прогулки не курю, а бегаю, так что, если есть в наличии прогулочные камеры большего размера, мне открывают дверь и говорят: «Идите, бегайте».

Подавать апелляцию практически бессмысленно. Районный, городской, Верховный суды — все в одной цепочке. Тем не менее, я надеялась.

Всех, приезжающих на ДС (дополнительное расследование), кого сажали со мной, я расспрашивала про лагеря, из которых они прибыли. Во всех лагерях одинаковый режим, установленный правилами, но в каждом лагере есть свои особенности.

Вторая моя соседка рассказала мне подробно про лагерь на востоке страны. Она, смеясь, рассказывала, как по листку учила имена с отчествами всех служащих зоны, но при этом с удовлетворением говорила, что к осужденным служащие тоже обращаются по имени-отчеству, которые напечатаны на нашивке форменной одежды каждого осужденного. Особенностью этой зоны были морозы в 30–40 градусов зимой и сильные ветра круглый год. Она работала в комнате релаксации, где было тепло и относительно спокойно, но с ужасом говорила про климат и ежедневные проверки по нескольку раз в день на улице в любую погоду.

Во время ожидания апелляции ко мне в камеру поселили молодую женщину из южного лагеря. Она уже отбыла там пять лет и очень торопилась вернуться назад, потому что только из лагеря она могла сдать документы на изменение условий содержания. По ее рассказам, южная зона была относительно спокойной, и с теплым климатом легче переносилась. Однако она отмечала, что человек может пережить больше, когда семья рядом: если семья навещает тебя каждый месяц, то ты живешь от свидания до свидания, говорила она.

В Казахстане немного женских лагерей, гораздо больше мужских, но в Астанинскую тюрьму на доследование доставляют женщин со всех лагерей.

Все хвалили лагерь одного из северо-восточных городов, особенно начальницу. Она требовала строгого соблюдения правил, при этом она организовала чистоту и порядок на всех участках лагеря. В столовой отлично кормили, соблюдался весь положенный рацион, включая свежие салаты. Отдельно отмечали ее очень корректное отношение к осужденным: она знала каждого.

Центральную зону все боялись. Не только за суровый климат, но также и потому, что это была основная зона, где отбывали приговор осужденные не один раз. На этапах я встретила несколько человек из этого лагеря, они рассказывали, что трудно, но и в этом лагере люди — это тоже люди.

После всех этих рассказов я решила, что если апелляционная коллегия меня не освободит, я напишу заявление на южную зону. Законные основания у меня имелись. По правилам, лагерь отбывания наказания определяется по месту жительства осужденного. Мое жилье — двухкомнатная небольшая квартира, на которую был наложен арест — находилась в южной столице. Квартира не была продана судебным исполнителем, потому что была в ипотеке, и по закону банк имел первоочередное право на квартиру. Ипотеку в мое отсутствие выплачивал папа, но квартира была зарегистрирована на меня.

Заседание апелляционного суда снова прошло в открытом режиме в присутствии прессы.

Мы договорились с адвокатом, что первой буду выступать я. Мне казалось, я лучше смогу донести до судьи всю абсурдность обвинения.

Беру бланк Переписи, показываю его судье и прессе. Это же очевидно — высокачественные бланки для обработки сканером: твердая бумага, три языка (русский, казахский, английский), семь цветов, сплошная нумерация, защитный штрихкод. Это бланк никак не может стоить три тенге.

Показываю бланк Центральной избирательной комиссии — черно-белый, на тонком листе, заполняемость 1/3 листа. Цена 18 тенге.

Фирменные бланки министерств и ведомств — белая бумага, сверху герб, адрес и телефон. Цены — 14–18 тенге.

После меня вступает адвокат. Снова подробно рассказывает хронологию событий и логику. Состава преступления нет. «Оспариваем приговор суда в полном объеме ввиду незаконности и необоснованности, односторонности и неполноты судебного следствия, несоответствия выводов суда фактическим обстоятельствам дела, существенного нарушения требований уголовно-процессуального закона как в период следствия, так и в суде, неправильном применении Уголовного законодательства».

Наши выступления не имеют значения. Решение давно принято.

Ничего не поменялось. Судья только сняла арест с четверти моей доли в квартире родителей, что, однако, не помешало судебному исполнителю выставить эту долю на торги, и моему папе пришлось выкупать самому мою долю, оставшуюся еще с советских времен. У нашей семьи нет никакой дорогой недвижимости, драгоценностей, но даже эти две квартиры мы не побеспокоились спасти, потому что были абсолютно уверены в моей невиновности и в том, что суд меня оправдает.

Через неделю в камеру пришла молодая работница спецотдела и с сожалением сообщила: «Вы за этапом». Специальные отделы в тюрьмах и лагерях занимаются всеми документами осужденных, от них зависит своевременная подготовка и отправка ходатайств осужденных на смягчение условий содержания в зависимости от тяжести статей после отбытия четверти, трети или половины сроков, но это я поняла только через год, тогда для меня спецотдел был только девушкой, приносящей в камеры не очень хорошие новости.

Теперь я уже знала, что значит короткая, годами сложившаяся фраза: «Вы за этапом». Это значит, надо сложить вещи и в любую минуту дня и ночи быть готовым к отправке.

Список покупок, составленный для тети по рекомендациям женщины, приехавшей с зоны, был длинный. С одной стороны, надо оптимизировать количество вещей, потому что переносить их придется самой; с другой стороны, я еду в неизвестность и мои родители далеко, поэтому хочется запастись необходимыми вещами на все случаи. Логично, что у женщин необходимых вещей больше, чем у мужчин. Печально в этом списке то, что все вещи должны быть серого, черного или белого цвета. С учетом того, что я уже предупреждена об отсутствии на зоне горячей воды, белая одежда непрактична. Черный цвет я любила, когда училась в университете, но после я старалась не использовать его ни в одежде, ни в обуви. Серый цвет сам по себе тоскливый. Молодая женщина, приехавшая на доследование из южной зоны, смеялась над изобретательностью осужденных в лагере — они завозили цветные вещи и все называли пижамами — по правилам пижамам разрешалось быть цветными.

Через неделю утром объявляют этап. Соседка помогает засунуть в сумки ежедневные вещи, поскольку остальное упаковано заранее. Продукты, переданные из дома — большая ценность, но она запихивает ко мне в сумку свои рыбные консервы. Мы обнимаемся, желаем друг другу удачи, и я иду со своими сумками к большому автозаку. Едем, несколько мужчин и я. Я уточняю, куда этап. В Алматы. Хорошо, думаю я, значит, мое заявление дошло вовремя.

Караганда

Этап — это последний вагон обычного поезда, только этот вагон с решетками и собаками, поэтому называется военизированным. Люди в обычных вагонах не в курсе, что последний заполнен заключенными. Первая остановка после Астаны — Караганда. Мне говорят выходить. Почему? Я должна ехать в Алматы. Но конвой не разбирается, он только выполняет приказы по бумаге.

Центральная тюрьма Карагандинской области. Здесь военные жестче. Никто не помогает мне перенести сумки.

Транзитная камера. Пожилая женщина, Галина Федоровна, приехала на доследствие с местной зоны. Две молодые женщины, Света и Наташа из Алматы, едут на карагандинскую зону, потому что это их повторное совместное преступление — рецидив. Что означает термин «рецидив», я узнала, только пожив в лагере некоторое время и поинтересовавшись его значением.

Наташа и Света очень не хотят ехать в местный лагерь, они уже наслушались про него в тюрьме, а Галина Федоровна добавляет подробностей. Мне тоже невесело.

За один день мы все немного сдружились. Наташа и Света — подруги. Разного темперамента, понимают друг друга без слов и совсем не похожи на преступниц. Рассказывают про свою жизнь в лагере в прошлый раз. «Работали в кочегарке — это хорошее место, чтобы быть всегда в тепле и быть помытыми», — объясняют они мне. И есть где постирать, — добавляют они.

— Негде стирать? — удивляюсь я.

— Особенно сушить.

— Как же вы сушите?

— А вот так. — Смеется Наташа, и крутит свою майку на руке по воздуху.

Утром объявляют этап на местную зону — только две фамилии. Меня в списке нет. Я вздыхаю с облегчением. Света и Наташа берут сумки и выходят.

Мы остаемся с Галиной Федоровной. Она радуется за меня.

— Сыграем? — она любит играть в шашки.

— Давайте, — соглашаюсь я.

Мы играем полчаса. Вдруг снова открывается дверь. Этап. Мы в растерянности — не понимаем, это новый этап, или пришли забрать меня в Караганду или еще куда-то, неизвестно куда.

В голове всплывают события двух последних недель. На следующий день после заседания апелляционного суда я написала заявление в Комитет по исполнению наказаний с просьбой направить меня в лагерь в Алматинской области. Когда через неделю я спросила представителя спецчасти, куда я поеду, она ответила, что еще бумага не пришла.

Накануне, когда дверь в камеру в тюрьме Астаны открылась, и дежурный объявил, что этап на Караганду, у меня был, мягко выражаясь, шок.

— Как Караганда? Я же писала заявление на Алматы. Мое место проживания — Алматы.

— Мы не решаем. Пришла бумага. Поезжайте в Караганду. Там будете ждать ответ на свое заявление.

Спорить и что-то доказывать в таких местах нет смысла.

Я собрала с помощью соседки вещи и пошла к автозаку. Там уже сидели несколько заключенных мужчин.

— Куда мы едем? — спросила я их.

— В Алматы — уверенно ответил один из них.

Я немного успокаиваюсь, может, все-таки, я тоже в Алматы.

Но, когда через несколько часов меня высадили в Караганде, а остальные поехали дальше в Алматы, настроение мое упало.

Ночь и утро я пробыла с Галиной Федоровной, Светой и Наташей. Свету и Наташу полчаса назад забрали в Карагандинский лагерь.

И теперь пришли за мной. И я не знаю, куда меня повезут.

Мы обнимаемся с Галиной Федоровной, и я выхожу.

Едем в автозаке до железнодорожного вокзала. Заходим в последний вагон. Нас трое — две женщины и совсем юная девочка. Наконец, нам говорят, куда мы едем. В Алматы.

Попутчицы

Ехать надо вечер и ночь. Женщина едет из местного лагеря в колонию-поселение Алматы. В соседнем вагоне едет ее муж, который приезжал навестить ее в лагере, где она пробыла четыре года. У нее хорошее настроение — мучения близятся к концу, в отличие от нас. Она быстро все организовывает: влажными салфетками протирает купе, просит у сопровождающего конвоя веник, расстилает бумагу на сидении, раскладывает еду, оставшуюся с ее свидания, просит конвой дать нам чай. Нам приносят горячий чай.

Мы ужинаем. Девочка успокаивается и рассказывает, почему она оказалась здесь. У ее подруги одолжили деньги и не вернули. Сумма небольшая, но для подростков это достаточно. Она пошла забирать деньги подруги и оказалась в драке. Поскольку она бывшая спортсменка, каратистка, приговор — два года. Ей всего 17 лет, но видно, что с характером.

Темнеет. Наша опытная попутчица расстилает два своих одеяла. Мы с девочкой засыпаем. Женщина спать не хочет, видимо, перевозбуждение от скорой свободы.

Утром пребываем в Алматы. Центральная тюрьма. Меня уводят первой. В транзитной камере две пожилые женщины. Еще одна кровать заправлена, но владелица отсутствует. Она появляется в обед и с порога бежит обнимать меня. Это моя сокамерница Культай, судья в красных башмачках. Туфли другие, но заколка-бант в прическе — на месте. У нее такой характер — взбалмошный, несмотря на бывшую профессию.

Через несколько дней — новый этап. Теперь уже в лагерь.

Часть 5. Лагерь

Жаугашты

Конец мая. Жарко. Нас семь человек. Нас встречает начальница режимного отдела — высокая, красивая, молодая. Потом досмотр. Снова надо вытащить все вещи из сумок. Меня досматривает белокурая, очень симпатичная женщина-лейтенант. Разговаривает очень вежливо. Я думаю: надо же, какая зона, все вежливые.

Центральная аллея кажется невозможно длинной. Мы бредем в конец лагеря. По дороге оставляем часть сумок в центральной камере хранения. Нас предупреждают, что в отряд можно взять только две сумки. Все остальное нужно оставить в центральной камере хранения. В первый день трудно сориентироваться, что сдать, что оставить. Как-то сортируем вещи, составляем наскоро опись и идем дальше.

Старшина отряда карантина — тоже осужденная — живописная женщина средних лет с развевающимися кудрявыми волосами. Издалека она напоминает российского певца Игоря Корнелюка. Мы не можем удержаться от улыбок. Командным, но без злобы голосом она требует взять в комнату только необходимые вещи на один день, все остальное поставить в комнату хранения карантина. Как определить, что понадобится на один день? Мы снова перебираем вещи. По дороге в результате катания сумок по не очень хорошо асфальтированной аллее, одна из моих сумок порвалась. Я прошу разрешения зашить.

— Еще успеете, — отвечает она коротко.

Меня отводят к заместителю начальника лагеря. Разговор ни о чем: видимо, просто посмотреть на меня.

Первое время вообще все ходили смотреть на меня — и осужденные, и служащие. Меня это забавляло. Они приходили якобы по какому-нибудь делу к старшине карантина и издалека рассматривали меня.

Первые дни в лагере человек не может нагуляться и насмотреться на небо без решеток. Мы приехали в теплое время, когда все расцвело. Карантин был засажен цветами. Во дворе стояла деревянная беседка, в которой мы сидели и периодически засыпали днем.

Вечером я могла стоять час и наблюдать закат. Он каждый день был разный, но всегда красивый. Поскольку дорожек во дворе немного, девушки обходили меня со словами: «А, стоите» и «Все еще стоите».

На третий день подул сильный ветер. Моментально отключился свет. Старшина скомандовала:

— Воды может не быть три дня. Полы не мыть. Не умываться. Не стираться.

Это было для меня что-то новое: ветер дует — воды и света нет. Десять лет назад во время моей работы директором Института экономических исследований мы изучали все населенные пункты страны, все имеющиеся проблемы. Была разработана программа развития территорий. То, что рядом с крупнейшим городом страны при ветре отключаются свет и вода, было для меня полной неожиданностью. Еще через восемь лет, уже на свободе, я узнаю, что в областном центре нефтяного края Атырау, когда дует ветер и идет дождь, тоже нет света.

В карантине полагалось пробыть десять дней. Кроме дежурств по корпусу, старшина давала нам каждое утро задание во дворе. В основном это было щипание травы. Потом она решила уложить дополнительные дорожки из гравия.

Двор был небольшой. В любое свободное время я бегала вокруг клумбы в центре двора.

Ларита удивлялась моему постоянному хождению и бегу:

— Анара, что вы зря бегаете, лучше ходите по новой дорожке — утопчите ее.

Десять дней прошли быстро.

— Карантин, на выход!

Сумка так и осталась незашитой, пролежала два года в центральной камере хранения с хозяйственными вещами, потом одна из моих учениц поехала на колонию-поселение, и сумка досталась ей. Умелицы с фабрики отлично ее отремонтировали. В лагере вообще не принято что-либо выбрасывать: все ремонтируется, заштопывается, переделывается и приспосабливается.

Мы не хотели уходить из карантина, но это место, где живут только вновь прибывшие.

Как это ни удивительно, старые тюрьмы и лагеря больше подходят для человеческой жизни. В них больше деревянных сооружений, больше простой земли, по которой можно ходить, больше деревьев.

Последние годы в Казахстане проводится тюремная реформа, и, по примеру европейских стран, строят новые учреждения камерного типа. Люди там содержатся по четыре человека, но территория вся покрыта асфальтом и очень ограничена — квадратные метры на человека строго посчитаны. Это, наверное, хорошо для наблюдения за заключенными, но совершенно убивает живую человеческую сущность.

Старый алматинский лагерь был похож на деревню, а территория карантина благодаря усилиям Лариты напоминала небольшой палисадник.

Следующие полгода полагалось находиться в локальной огороженной зоне. Нас распределили по двум отрядам. Наш — девятый находился на втором этаже, десятый — на третьем.

Локалка

Локалка — сокращенное название локальной зоны. В лагере, как и в тюрьме, много жаргонных названий, первое время непонятных. Некоторые значения я узнавала через год, некоторые так и не узнала.

Поднявшись на второй этаж в спальню, я растерялась: удивительным был не размер спальни на сто человек, и не двухъярусные кровати; все кровати были застелены белыми простынями, у изголовья и в конце каждой кровати были белые, отделанные синей ленточкой занавески; спальня выглядела как спальня Института благородных девиц начала XIX века в России при царях. Это было полной неожиданностью.

Меня определили на второй ярус в середине спальни.

Когда попадаешь в общество из ста женщин, где ты никого не знаешь, легко попасть впросак. Люди группируются по 2–4 человека. Группа помогает друг другу в хозяйственных делах и пьет вместе чай. Первые две недели я пила чай с двумя женщинами, которые никак не подходили мне по духу. Одна из них помогла мне занести сумки на второй этаж, по дороге сообщив, что она меня знает, и, что, наверное, я ее тоже знаю. Понятно, что меня многие знали по репортажам из зала суда. В лагере, в отличие от тюрьмы, телевизоры есть в каждом отряде. Я ее не знала, но, поддавшись на первую помощь, согласилась на ее предложение быть в их группе.

В субботу ко мне приехала на свидание тетя и привезла целый пакет хозяйственных вещей и продуктов. Я, ничего не подозревая, принесла продуктовый пакет на кухню отряда и стала раздавать конфеты тем, кто там в это время пил чай. Но мои «однохлебки», пившие чай со мной, отреагировали злобно: «Вот увидите, когда к ним придут передачи, они не поделятся с вами ни одной конфеткой».

Пить чай в напряженной обстановке вредно для здоровья, и через несколько дней я пересела за первый стол, где заведовала старшая по кухне отряда. Я попросилась за их стол просто допить свой чай, но они о чем-то переговорили между собой и предложили пить чай с ними всегда. Их было трое — теперь стало четверо. Разный возраст, разные истории, но больше всего было жалко Айгуль.

Маленького роста, средних лет, Айгуль с волнистыми волосами и милым лицом была похожа на цветочек. Она целыми днями убирала и мыла на кухне, и уже поздно вечером выходила на улицу. Двор был больше, чем в карантине. Росли старые деревья и кусты сирени. Чтобы никого не пугать звуками дракона и змеи, я обычно после девяти вечера уходила вглубь двора, вставала под деревом и дышала по методике цигун. Айгуль выходила на крыльцо и сразу определяла, где я стою. В темноте не слишком можно различить, кто есть кто. Когда я удивлялась, как она быстро нашла меня, она всегда говорила: «Анара, только вы смотрите на небо».

— Айгуль, посмотри на небо. Сколько там звезд, какая красивая луна!

— Я не могу, — говорила Айгуль, и слезы могли выступить на ее глазах. — Я никогда не смогу смотреть на небо. И никогда больше не смогу смеяться.

У Айгуль был дом, семья, муж, двое сыновей. Во время ссоры она попала в сердце мужа кухонным ножом, и он умер. Суд не принял во внимание, что она сама пыталась оказать первую медицинскую помощь, вызвала скорую, что у нее двое маленьких детей. Ее осудили на семь лет. Говорили, что по прибытии в лагерь она плакала, не переставая. Но когда мы стали общаться, она жаловалась, что у нее нет времени и возможности поплакать.

В отрядах установлены ночные дежурства. Дежурят по два человека. Главная задача ночных дежурных — водить больных в медицинскую часть и следить, чтобы не было суицидов.

— Я занята на кухне до 9.30 вечера, — говорила Айгуль. — Выхожу на улицу, все на улице, плакать неудобно. Когда у меня ночное дежурство, выхожу на улицу — там все равно люди.

С одной стороны, хорошо, что люди приезжают в лагерь и начинают работать. Чем больше они загружены работой, тем меньше времени горевать. С другой стороны, в лагере практически нет места, где можно было бы уединиться. А люди устают быть постоянно в обществе.

Некоторые сами находят ответы на свои вопросы, но другая часть очень нуждается в хорошо подготовленных психологах. Айгуль не могла себе простить непреднамеренное, но убийство мужа. Конечно, мы ее успокаивали, объясняли, что это несчастный случай, что она должна жить и думать о сыновьях, но если бы в лагерях были опытные психологи, многие психологические проблемы можно было бы смягчить или вовсе избежать их.

После полугода пребывания в локальной зоне, мы распределились в разные отряды облегченных условий содержания, и я редко виделась с Айгуль. Через год она подошла ко мне и сказала, что стала смотреть на небо, но смеяться пока не может.

Центр творчества

В лагере всех стараются трудоустроить. Есть разные участки — швейная фабрика, рыбный цех, пекарня, столовая, хозяйственный двор. Заработная плата очень маленькая, но женщины стараются устроиться на работу, чтобы быть чем-то занятыми.

Прибыв в лагерь, я тоже думала, чем заняться. Я решила, что могу использовать свои знания английского языка и шахмат. Меня определили в Центр творчества, отдельное одноэтажное старенькое здание. В Центре располагались различные кружки — вязания, фитнеса, настольного тенниса, танцев. Сначала для меня не нашлось комнаты, и меня посадили в комнату релаксации психологов, которая редко использовалась. Было лето, большая часть служащих в отпусках. Так что, пару недель я сидела в этой комнате и придумывала планы своих уроков английского языка.

Через пару дней ко мне заглянула симпатичная стройная девушка.

— Здравствуйте. Я Лора. Моя комната вязания — последняя дверь. Заходите, когда хотите.

Конечно, я пошла посмотреть комнату вязания, да так и застыла на пороге: на полу лежал светлый большой настоящий ковер, на диване — красивая белая накидка, на стене висели разноцветные вязаные вещи. Комната, освещенная ярким солнцем, показалась мне сказочной.

Когда хозяйка комнаты предложила мне сесть на диван, я несколько минут сомневалась, можно ли садиться на белую накидку. Лора угостила меня чаем и конфетами из красной жестяной коробки.

Я стала каждый день заходить к Лоре, и мы подружились. Оказалось, диван сделан из двух коробов, принесенных с хозяйственного двора. Ковер настоящий, из дома. Вязаные занавески и разные мелочи изготовила ее подруга, с которой они организовали эту комнату.

Лора помогла мне адаптироваться в лагере. Я пыталась заниматься с ней английским. У нее уже был базовый уровень, она хотела развивать его дальше, но когда голова занята другими мыслями, ничего дополнительного туда никак не помещается. Голова Лоры была полна мыслями о доме. Ко времени моего прибытия она уже отбыла в лагере пять лет и надеялась зимой пойти домой условно-досрочно.

Вообще Лора была оптимисткой. Но за годы пребывания в лагере у нее сложились некие стандарты поведения и ежедневных дел, которые она выполняла не задумываясь, автоматически. Такое происходит со всеми, кто находится в местах лишения свободы. Танцев и пения в ее распорядке дня не было.

Как-то вечером мы сидели в комнате вязания, я начала танцевать и звать с собой Лору. Она отнекивалась, что никогда в лагере не танцевала, я уговаривала ее потанцевать.

— Давай, тебя же никто, кроме меня, не видит.

В итоге я танцевала на ее чудесном ковре одна.

Но через некоторое время душа Лоры, видимо, не выдержала музыки и моего танца, и она тоже стала танцевать. После этого она танцевала уже и без меня, когда я окончательно обосновалась в кабинете напротив.

Через полгода после прибытия я попросила распределить меня в ее отряд.

В конце августа вернулась из отпуска заместитель начальника лагеря по воспитательной работе Татьяна Владимировна, очень активная жизнерадостная женщина средних лет.

В лагерях каждые полгода проводится День открытых дверей для родственников и друзей осужденных. В течение полудня женщины могут общаться со своими гостями возле клуба в центре лагеря и смотреть концерт осужденных.

Татьяна Владимировна постоянно искала для лагеря спонсоров и организовывала в лагере новые виды деятельности. В начале сентября на День открытых дверей она пригласила Общественный фонд «Жартас Казахстан», который организовывал в лагерях различные мероприятия. В этом лагере Фонд собирался организовать кружок английского и корейского языков. Им выделили последнюю свободную комнату в Центре творчества.

Класс английского языка

Меня решили объединить с Фондом. Из Фонда привезли материалы для ремонта комнаты, шторы, настоящую школьную доску, телевизор и видеоплеер. Все это называется гуманитарной помощью и очень приветствуется в лагерях.

В течение недели мы сделали ремонт, стены стали светло-персиковыми. Железное ограждение в углу было завешано темно-персиковым тюлем. Возле стены от прежних времен остался декоративный, но очень похожий на настоящий, камин. Над камином повесили большие часы. Из школы принесли парты и стулья. Комната-класс получилась удивительно уютной. Утром солнце освещало комнату мягким светом.

С Фондом мы договорились, что я делаю объявление, набираю первую группу. Учительница из Фонда проводит занятие один раз в неделю, второе занятие на этой же неделе должна была проводить я.

На первое занятие набрался полный класс. Я расположилась в комнате вязания, чтобы не мешать первому знакомству. Прошло 15 минут от запланированного начала. Ученики стали волноваться, где же учитель. Когда учитель не появился еще через 15 минут, волноваться начала я. Поскольку Фонд хотел, чтобы я учила по их учебнику, который они еще мне не привезли, я не готовилась к этому уроку.

— Ты должна быть готова всегда, — пошутила Лора. Ее комната вязания располагалась напротив моего класса, и она слышала усиливающийся гул учеников.

Мне пришлось пойти в класс, извиниться за Фонд и провести первый урок. Мы изучили фразы приветствия и прощания, схему использования глагола to be (быть). В английском языке этот глагол имеет разную форму для разных местоимений, что является основной трудностью для русскоязычных учеников. Все пришедшие активно участвовали, пытаясь строить различные предложения и радуясь, что с первого урока они начали сразу разговаривать. Конечно, предложения были короткие, но важно преодолеть боязнь нового языка и начать говорить. Я пообещала сообщить, когда Фонд назначит следующий урок. В этот день я поняла, что мне лучше не ориентироваться на уроки Фонда, а вести свои. Пусть будет группа Фонда и моя группа, подумала я.

Я сделала еще одно объявление и набрала еще одну группу. Это интересно — на дополнительные занятия ходят не те, кто без работы, а наоборот — те, кто после работы. Они идут на вечернюю проверку, ужин и бегут на уроки английского языка.

В лагере женщины делают всю «женскую» и «мужскую» работу. Электрики, сантехники, грузчики, кочегары, плотники — все женщины. Они работают днем, но при авариях их будят в любое время. Женщины на швейной фабрике работают с девяти утра до пяти вечера, но при больших заказах выходят во вторую смену до девяти вечера и в субботу. Работа в столовой посменная, одна смена из четырех человек работает 24 часа, потом два дня отдыхает.

Вечерние группы приходят на занятия английского языка после трудового дня. Некоторые с мокрыми волосами, не успев высушить после душа. Иногда явно видно, что человек хочет спать: глаза уже слипаются.

— Идите в отряд, поспите, потом перепишите у других учениц, — говорю я.

— Нет, лучше я посижу. А то отстану от остальных.

Сначала мы занимались два раза в неделю. Потом решили заниматься три раза в неделю, чтобы лучше запоминался материал.

Информация в лагере разлетается со скоростью ветра. Ко мне стали подходить из разных отрядов, проситься на занятия.

— Наберите четыре человека, и подходите согласовать время, — отвечала я всем.

Те, у кого желание было сильным, действительно набирали группу из 4–6 человек и приходили вместе на занятие.

Поскольку Фонд не смог приезжать регулярно, вскоре и его группа стала моей.

Несколько месяцев было столько групп, что я не успевала передохнуть. Одна группа не успевала выйти из класса, а следующая уже заходила. Энтузиазм девушек был настолько высок, что они записывали новые слова и выражения и учили их везде — стоя на проверке, ожидая в строю при выходе на фабрику, в перерывах на работе.

Мотивация в этом деле оказалась очень важным фактором. У кого-то дети живут за границей, и их мамы после освобождения хотят уехать к ним. У кого-то дети или внуки учат английский в школе, и моим ученицам хочется говорить с ними по телефону на английском языке, чтобы показать, что они не тратят в лагере время впустую.

Некоторые принимают активное участие в учебном процессе, начиная с первого занятия, другие сначала просто сидят на уроках, слушают и только через несколько занятий постепенно присоединяются к активным ученикам. Кто-то хорошо воспринимает материал в таблицах, а кто-то — лучше через песни. Но больше всех меня удивила Женя. Ей было больше 50 лет, она ходила на занятия, чтобы после освобождения помогать делать уроки своим внукам. Целый год она надолго задумывалась, прежде чем ответить на вопрос. Иногда отказывалась отвечать, говорила, что пока не готова. Но прилежно после работы на фабрике посещала все уроки. Каково же было удивление — группы и мое — когда на следующий год Женя стала не только участвовать в уроках наравне со всеми, но часто у нее первой был готов ответ на вопрос по любой теме.

Ученицы много и усердно занимались, их толстые тетради были полностью исписаны. Через два года одна из женщин подала ходатайство на условно-досрочное освобождение и волновалась, разрешат ли ей при выходе из лагеря забрать с собой тетради с конспектами английского языка.

— Конечно, разрешат. Это же наши знания, — смеялись ученицы, и я вместе с ними.

Песни

Я смотрела на учениц, и мой энтузиазм тоже возрастал. Я хотела научить их говорить, петь и думать на английском языке.

В декабре моя подруга Аружан прислала мне посылку с текстами песен, музыкальными дисками и фильмами на английском языке. Работницы режимного отдела, которые выдают посылки, внимательно осмотрели содержимое посылки, но поскольку уже вся зона знала о занятиях английского, то мне выдали всю посылку.

Аружан подбирала все, что я просила, целый месяц. Я заказала ей песни и фильмы, которые мне нравились и которые, как мне казалось, были легкими для заучивания и интересными для просмотра. Это были записи ABBA, The Beatles, Sting. Также мы взяли две песни молодых современных исполнительниц Lenka и Emilia.

Поскольку приближался Новый год, я решила, что Happy New Year группы ABBA будет первой песней, которую разучат мои ученицы. Я писала слова на доске, ученицы переписывали их в свои тетради. Потом мы переводили слова и смысл. И пели вместе с ABBA. На разбор песни уходил один урок. На следующих уроках мы пели песню после окончания основной темы занятия. Одной из учениц, Фариде, так понравилось петь, что она прибегала на десять минут во время обеденного перерыва, чтобы спеть эту песню. Она очень переживала, что у нее не получается петь также нежно, как солистка ABBA.

У Фонда не вышло регулярно преподавать английский язык, но они отлично организовывали праздники. Через год они пришли к выводу, что им лучше делать краткосрочные курсы.

Перед Новым годом Фонд привез елку и елочные игрушки в наш класс. Ученицы наряжали ее во время урока. Вечером мы включили электрическую гирлянду на елке и пели Happy New Year. Никто не хотел уходить из класса, но лагерь — это режим во всем, это касается и занятий в Центре творчества.

Раньше Фарида прибегала в обед петь песню, теперь она прибегала вечером посидеть возле елки. «Как дома», — говорила она.

Новый год в лагере был с елкой, телевизором, настоящими салатами и «фирменным» тортом из песочных коржей. Встречали мы его в Центре творчества.

У всех людей есть душа. Но у каждого душа чувствует по-разному.

В этой же группе была девушка, у которой были очень хорошие результаты, но через год она неожиданно перестала ходить на занятия.

— В классе я забываю, что я на зоне. Я как будто дома. «Мне потом трудно выходить из класса», — сказала она мне грустно.

С нового года внесли изменения в Уголовный кодекс, и по некоторым статьям стало возможно уходить домой, заплатив штраф. Через год ее отпустили домой по штрафу. У нее все хорошо. Она мама двоих детей. Надеюсь, полученные знания английского ей пригодились.

Английский

По профессии я не учитель английского языка, поэтому я ходила и постоянно думала, как организовать уроки интересно и эффективно.

Сначала мы учили простые разговорные фразы приветствия, потом я нарисовала на доске базовые схемы — как строить предложения в разных временах в повествовательной, вопросительной, отрицательной формах. Все это появилось в моей голове из разных учебников, которые я изучала до приезда в лагерь для себя.

После базовых схем я решила, что надо говорить на разные темы. Я составила план, и теперь каждую неделю у нас была новая тема.

Тема «Семейное дерево» оказалась для кого-то легкой, а для кого-то — невозможной. Не потому, что слова father (папа) или mother (мама) были трудными. Некоторые настолько сильно скучали по родным, что не могли без слез вспоминать членов своей семьи.

Особенно трудно в лагерях жителям других стран. Обычно это жители экономически бедных стран — Киргизии, Таджикистана. У этих стран нет денег депортировать своих граждан на Родину. Таких людей не могут навещать близкие, и им гораздо труднее в лагерях, чем местным жителям. Каждый год они ждут, что их страны заберут их хотя бы на свою территорию. Так, при мне две мои ученицы из Киргизии, откуда-то услышав, что их будут депортировать на Родину, настолько в это поверили, что уговорили благотворительный фонд «Жартас» купить им вещи в дорогу. Вещи были куплены и привезены им, но домой они не уехали…

Тема «Цвета и одежда». Все должны были прийти на урок или принести с собой любую цветную одежду. Когда вечером все собрались в классе и сняли с себя верхнюю серую форменную одежду, получился настоящий яркий цирк. Цветные кофточки, рукодельные шляпы, цветные пижамы и шарфы — смех стоял невообразимый.

Мы так шумели, что не услышали шаги дежурного помощника начальника. В этот вечер дежурил самый строгий из четырех помощников. Раздался громкий стук в дверь. Дверь открылась.

— Что здесь такое?! — суровое лицо Александра Таировича приводило в ужас всю зону. Но в этот раз девушки не смогли остановиться. Смеясь и пытаясь как-то прикрыть яркую одежду, которую закрыть было в принципе невозможно — вся комната так и сверкала яркими красками, — девушки стали объяснять, что у нас урок, и мы проходим цвета и одежду. Александр Таирович удивленно разглядывал запрещенные в лагере цветные наряды на девушках, но на этом уроке присутствовал также актив из нескольких отрядов. Видимо, этот серьезный состав участников заставил его сказать: «Ладно, только не шумите». Но только он отошел в конец коридора, веселье возобновилось.

Имя этого помощника начальника еще не раз использовалось на тематических уроках.

Изучая сравнительные прилагательные, мы составляли предложения на английском языке с использованием имен людей, знакомых всей группе. Поскольку группа состоит из представителей разных отрядов, то они использовали для примеров администрацию — их знают в лагере все. Aleksandr Tairovich — is the most handsome man (Александр Таирович — самый красивый мужчина). С ним в паре работала очень хорошая и очень высокая молодая женщина Таня Алексеевна, она была выше всех мужчин в лагере. Tanya Alekseevna — is the tallest person (Таня Алексеевна — самая высокая). И кто-то добавляет: and the most beautiful (и самая красивая).

Было много разных тем — кафе, магазин, клуб знакомств. В конце мы дошли до составления резюме на работу. Было весело и интересно. В конце каждого урока девушки благодарили меня и высказывали разные хорошие пожелания, так же как и я им. И было слышно, как они идут по длинному коридору и желают друг другу:

— Good night — доброй ночи!

— Have a magic dream — волшебных снов!

I

have

a

dream

После Нового года я стала слушать все песни ABBA. Мне понравилась песня с хорошим названием и красивой мелодией I have a dream — «У меня есть мечта», если переводить дословно, но речь в ней идет не о мечте, а о вере. Я стала ее переводить и поняла, насколько она подходит для нас в лагере.

Я написала текст песни на доске, девушки прослушали ее в исполнении ABBA, а затем мы спели ее вместе. Все учили слова с энтузиазмом.

I have a dream, a song to sing

To help me cope with anything

If you see the wonder of a fairy tale

You can take the future even if you fail

I believe in angels

Something good in everything I see

I believe in angels

When I know the time is right for me

I'll cross the stream — I have a dream

I have a dream, a fantasy

To help me through reality

And my destination makes it worth the while

Pushing through the darkness still another mile

I believe in angels

Something good in everything I see

I believe in angels

When I know the time is right for me

I'll cross the stream — I have a dream

I'll cross the stream — I have a dream.

I have a dream, a song to sing

To help me cope with anything

If you see the wonder of a fairy tale

You can take the future even if you fail

I believe in angels

Something good in everything I see

I believe in angels

When I know the time is right for me

I'll cross the stream — I have a dream

I'll cross the stream — I have a dream.

Слова в песне простые:

Верю я — в то, что песня моя ещё не спета,

И она помогает справляться с любой бедой.

Когда веришь в чудо, как в сказках волшебных, детских,

Будет — всё хорошо,

Даже если пойдёт не так.

Верю я в доброту —

Что во всём есть хорошее что-то,

Верю я в доброту и в ангелов за плечом.

И когда, наконец, время моё настанет,

Я горы сверну — ибо вера моя крепка.

Верю я, и мечты мои не напрасны,

Сквозь невзгоды ведёт вера моя меня.

Моя цель того стоит, всё ближе она с каждым шагом,

Путь лежит через тьму —

Но тьма не объяла его.

Верю я в доброту —

Что во всём есть хорошее что-то,

Верю я в доброту и в ангелов за плечом.

И когда, наконец, время моё настанет,

Я горы сверну — ибо вера моя крепка.

Верю я в то, что песня моя не спета,

И поэтому я справляюсь со всем.

Когда веришь в чудо, как в сказках волшебных, детских,

Будет всё хорошо,

Даже если пойдёт не так.

Верю я в доброту —

Что во всём есть хорошее что-то,

Верю я в доброту и в ангелов за плечом.

И когда, наконец, время моё настанет,

Я горы сверну — ибо вера моя крепка.

Эту песню я много раз слышала и раньше, но никогда особо не обращала на нее внимания. В заключении чувства обостряются, слова, мысли, дела воспринимаются совсем по-другому, не так как в обычной жизни. Девушки быстро выучили слова, и мы пели ее с каждой группой в конце каждого урока.

Позже одна из женщин, работавших в административном здании напротив, сказала мне при встрече:

— Когда ваши поют, у меня мурашки по коже. Это как пение в церковном хоре. Все, кто идут мимо, останавливаются и слушают.

В каждом лагере есть клуб. В нем проходят концерты и разные конкурсы, которые организуют сами осужденные. Довольно часто также приезжают артисты из города. У меня никогда не возникало желания пойти туда, мне казалось, там всегда душно из-за большого количества людей на концертах.

Среди нас была очень активная девушка, звали ее Даша. Она окончила американскую школу в Киргизии, поэтому она была лучшей ученицей в классе, хотя никогда этого не подчеркивала. При пересечении границы Казахстана на поезде в ее сумке пограничники нашли пакетик с наркотиками, и Даша попала в лагерь на три года. В лагере она работала на швейной фабрике и отвечала в своем отряде за участие в культурно-массовых мероприятиях. Именно ей пришла в голову идея исполнить песню «У меня есть мечта» на английском языке на каком-нибудь концерте в клубе.

Раз инициатива была проявлена ученицами, за две недели до праздника 8 Марта (Международный женский день) я подошла к заведующей клуба, тоже заключенной, и внесла в программу концерта песню в исполнении группы английского языка.

Когда я сообщила на уроках о предстоящем участии в концерте, начался настоящий ажиотаж. Репетиции — каждый день. Споры, кто будет произносить во время музыкального проигрыша русский перевод. Поиск подходящей одежды.

На выступление моих учениц я пошла в клуб первый раз. Встала в конце зала. Девушки спели отлично.

Через несколько дней наш номер включили в следующий концерт. Я снова пошла с ними. Не сговариваясь, все надели черные платья и юбки с кофтами.

— Моя капелла, — смеялась заведующая клубом.

Наш номер был последним. Девушки в длинных черных нарядах, с красивыми прическами, чинно поднялись на сцену, взяли микрофоны и дружно начали петь. Неожиданно после первого куплета выключился свет, и музыка остановилась. Девушки растерялись и потихоньку двинулись к боковым ступенькам.

«Куда это они??» — промелькнуло у меня в голове. Остановить их была только одна возможность — я подбежала к сцене, на ходу снимая форменные серый халат и белую косынку, вбежала на сцену и стала петь второй куплет, взглядом призывая учениц оставаться на сцене. Они остановились на полпути и присоединились ко мне. Даша уже успела уйти за кулисы, поэтому пела, присев на стул за сценой. После второго куплета должен был прозвучать перевод. Но Рита, которая сама вызвалась его читать, отлично знавшая слова на репетициях, от стресса их забыла. Поскольку я присутствовала на всех репетициях, я тоже знала эти слова. Я произнесла первые строчки, и она благополучно завершила их. Под аплодисменты зала мы допели песню до конца.

Потом мы разучивали и пели другие песни. Но эта песня осталась негласным «гимном» английской группы.

Асель: Моя любовь, моя Москва

Это был мой путь любви к этому необыкновенному городу, Москве. Сначала я её ненавидела, думая о ней как о клетке, откуда я не могла выбраться целых четыре года. Потом я от неё бежала летом сразу же после выпуска. А потом я по ней тосковала, как по Отчизне, попав в куда более маленькую клетку в Казахстане.

Теперь же я вернулась в неё практически свободной, правда, без почвы под ногами. Я не знала, смогу ли я поступить в университет, что и как будет дальше. Но сходя с самолёта после Финляндии, я почувствовала запах свободы, и моё сердце начало биться легко и быстро. Огромный, многоликий город, по своему образу то ли западный, то ли восточный, то ли культурный, то ли бескультурный. С кучей переулков и зданий, которых я ещё не видела. Он впустил меня обратно, и я осталась в нём уже как пришелец, прилетевший по собственному желанию. Несмотря на то, что к ЕГЭ по литературе и английскому я готовилась опять по-раздолбайски, я всё-таки поступила! И я попала в новый мир, который поглотил меня практически целиком.

Как в кино

Параллельно с песнями мы начали смотреть фильмы на английском языке с английскими субтитрами. Когда было непонятно, я останавливала фильм и рассказывала, о чем говорят герои на экране.

Друзья подбирали и присылали мне исключительно хорошие, жизненные фильмы. Получился своего рода кинотеатр выходного дня. Мы начинали смотреть фильм вечером в субботу и заканчивали вечером в воскресенье. Иногда, особенно в холодное время, я готовила чай и раздавала всем по кружке с одной конфетой или печеньем. Скоро девушки стали сами приносить конфеты и печенье для всех.

— Мы приходим сюда и забываем, что мы на зоне, — признавались женщины.

Иногда они сравнивали свои истории с историями в кино. Трагедии реальных людей не сможет сыграть никакой актер — чтобы почувствовать это, надо через это пройти.

Потом я вспомнила хорошую английскую традицию Pot of Luck — «горшок удачи». Это оказалось очень хорошей формой отмечать праздники при ограниченном количестве продуктов. Каждый приносит с собой, что хочет — конфеты, печенье, вафли. Все раскладывается на общем столе. Так мы отметили множество праздников.

За время работы я выслушала много жизненных историй и могу точно сказать: лишение людей свободы должно быть последней мерой наказания. В лагерях люди не учатся жить, они учатся выживать.

Если бы в казахстанских лагерях работали опытные психологи, была бы рационально организована жизнь, работа и обучение осужденных, пребывание там для части заключенных имело бы смысл.

Длина срока не исправляет человека. Чем дольше человек находится в заключении, тем больше он теряет связь с семьей, обществом. Часть из них выходит с озлобленностью в душе на всех. И самому человеку плохо в новом для него обществе, и общество вместо «исправленного» человека получает проблему.

Должна быть гуманной правоприменительная практика, условия содержания. Тяжесть наказания должна быть адекватна тяжести проступка. Мамы и папы, бабушки и дедушки гораздо нужнее дома своим детям и внукам.

Одна из моих лучших учениц, Даша, была осуждена на три года за перевозку небольшого количества легких наркотиков. Она утверждала, что пакетик в ее сумку подкинули в поезде. Не знаю, говорила Даша правду или нет. Девушка была хорошо образована, с творческими талантами. Проблема была в том, что местный суд не мог освободить ее условно-досрочно, потому что она была гражданкой другой страны. При условно-досрочном освобождении человек с любым гражданством должен до конца срока наказания жить в Казахстане, и кто-то должен дать ему расписку, что предоставит ему жилье и работу. Заключенным из других стран получить такие расписки не от кого, поэтому они отбывают свой срок до конца. Даша пробыла в лагере три года. За это время ее дочка выросла, окончила школу и поступила в колледж.

На одном из концертов за день до ее освобождения ее подруга Оксана, тоже постоянный участник культурных мероприятий, пела на сцене песню о Родине. Мы с Дашей сидели на лавочке в самом конце зала. Завтра она должна была в течение 24 часов покинуть Казахстан. После песни Оксана не ушла со сцены, а громко в микрофон обратилась к моей соседке:

— Даша! Завтра ты уедешь на свою Родину. Ты провела здесь не самые лучшие в твоей жизни годы. Я желаю тебе всего самого хорошего в новой жизни, — и добавила:

— Не обижайся на Казахстан.

Во время своего пребывания в московской тюрьме я познакомилась с российской заключенной Анной, которую привезли в Россию из ЮАР. Транзит ее проходил через Германию, где она пробыла в тюрьме полгода.

Анна рассказывала об африканской тюрьме, где была год, как об ужасном сне — она была единственной белой среди африканок, и пока она не освоилась, ей успели выдрать несколько клочков волос с головы.

Когда ее этапом доставили в Германию, немецкая тюрьма ей показалась санаторием. Чистые светлые камеры, качественное питание, полное медицинское обслуживание — ей не только вылечили приобретенные болезни, но и нарастили утерянные волосы.

Но больше всего в ее рассказе меня поразило не материальное и медицинское обслуживание в немецкой тюрьме, а то, что с каждым заключенным там работают психологи и выясняют причину преступления. Если психологи выясняют, что преступление было совершено вынужденно или по неосторожности, человека могут оправдать даже за тяжкое преступление.

Тех, кто сидит в тюрьмах и лагерях за кого-то, или по «заказу», или в результате государственной кампании по «борьбе с коррупцией», когда проводятся зачистки в разных отраслях и группами сажают всех, кто оказался рядом, — их от общего количества заключенных немного. Но они тоже есть. И это не случайные ошибки. Человек, как таковой, окончательно потерял свою ценность и стал просто инструментом в борьбе за власть.

Сейчас страна заново строит себя, как суверенное государство, но прошлое не кануло в Лету. Во время переписи 2009 года я придумала слоган для этого мероприятия «Каждый важен». Если человек станет важным, самым главным для страны, именно это определит лицо государства. Тогда и к людям, совершившим преступление, будут относиться по-человечески. Заключенные находятся во время следствия по большей части в тюрьмах. Подписка о невыезде, домашний арест применяются редко. Если система будет работать как в Германии, за год пребывания в тюрьме можно наставить человека на правильный путь и вернуть в общество, не отправляя в лагеря на годы.

В Казахстане почти невозможно добиться оправдания. Даже при стопроцентных доказательствах.

В нашем отряде была девушка Анель, которая была внешне очень похожа на меня. Она помогала в работе цензора, и нас часто путали — у нее спрашивали про уроки английского, у меня — когда придут письма и посылки.

Она работала в крупной иностранной компании главным бухгалтером. Ее обвинили в хищении миллиона долларов и осудили на восемь лет. Когда ее судили, ее дочке было восемь лет, сыну — три года.

После ареста Анель держали в подвальном помещении изолятора временного содержания без предоставления адвоката несколько недель. От нее не добились признательных показаний, потому что преступления не было, но это не помешало осудить ее на восемь лет.

Она писала жалобы во все возможные инстанции по своему «делу», составила сотни ходатайств и жалоб другим заключенным, причем она читала «дела», глубоко вникала и разбиралась в них.

Дочка Анели выкладывала в интернет ролики и просила помочь ее маме. Смотреть эти ролики без слез невозможно. Сын на вопрос: «Как твои дела?» отвечает: «Плохо. Потому что мамы нет». Слезы текут по его маленьким щекам.

Через два года генеральный директор компании уехал из страны. Через три года была проведена новая налоговая проверка — оказалось, хищения не было.

После этого Анель снова написала ходатайство об ее оправдании во все существующие инстанции, однако она все еще продолжает находиться в лагере и не может не только получить оправдания, но хотя бы освободиться условно-досрочно, чтобы вернуться к своим маленьким детям и пожилой маме, потому что Система не признает свои ошибки.

В стране есть все институты современного цивилизованного общества, включая Уполномоченного по правам человека, но право практически никогда не применяется в пользу человека.

В лагере я познакомилась с умной образованной девушкой, которая была больна раком. Она работала в банке, когда врачи сообщили ей о необходимости операции за границей. Конечно, это не лучший способ решения вопроса — взять деньги из кассы банка, но у человека была серьезная причина — ей были нужны деньги для операции. Суд осудил ее на пять лет колонии общего режима. Болезнь ее прогрессирует, раковые клетки размножаются и съедают ее тело по частям. Это настоящая агония для нее и ее родителей — она постепенно умирает на этой зоне, и нет никакой возможности ее спасти.

Другая, милая молодая девушка Аида получила срок за финансовое преступление. Во время следствия она потеряла ребенка. В следственном изоляторе ее избивали, чтобы получить признательные показания. Они выбили из нее признание в прямом смысле слова — выбили. Экономическое преступление было совершено, следователи добились правды. Но разве жизнь ребенка стоила этой правды? Следователи совершили преступление в отношении нее, куда более тяжкое, чем она сама, но остались без наказания.

Методы работы наших правоохранительных органов часто нарушают права человека. За применение физической силы ежегодно от работы отстраняются сотрудники в погонах. Может, это главная причина, почему правоохранительная статистика не хотела присоединяться к гражданской статистике в 2009 году?

Счет на дни

Время, проведенное в тюрьме, засчитывается в общее время наказания. Поэтому люди прибывают в лагерь с уже отбытыми 3–6 месяцами. А кто-то и с 1–2 годами.

Здесь начинается отчет дней до первой возможности подать ходатайство на изменение условий содержания. До 2017 года после отбытия определенного срока — разного для разных статей — было две возможности: «колония-поселение» и «условно-досрочное освобождение». С новым Уголовным кодексом появилась возможность «уплаты штрафа» и «замена более мягким наказанием».

Когда приезжают новенькие, то заключенные, отбывающие уже не первый месяц, быстро подсчитывают, через сколько месяцев, чаще лет, осужденная может подавать ходатайство.

Мне мои сроки ходатайств подсчитала еще в тюрьме приезжавшая на доследование женщина из этого же лагеря. Поскольку я пробыла в тюрьмах полтора года, мне надо было ждать год до ходатайства на колонию-поселение и два года — до ходатайства на условно-досрочное освобождение, но мой неутомимый адвокат, несмотря на свой многолетний опыт, надеялась, как и я, найти справедливость, и очень рассчитывала, что Верховный суд изменит приговор и оправдает меня, поэтому я ждала не местные суды, а рассмотрения моего дела в высшей судебной инстанции страны.

Администрация с первых дней проводит с каждой вновь прибывшей беседу на тему трудоустройства. Спрашивают про образование, место работы. Рассказывают о различных рабочих местах в лагере. Через две недели после перевода из карантина в локальную зону, осужденный может выйти на работу. Большинство идут работать, потому что, ничего не делая, трудно выдержать годы заключения.

Режим дня изо дня в день, из года в год один и тот же.

6.00 — подъем. Радиорубка объявляет громко «Местное время 6.00. По учреждению объявляется подъем». Мало кто встает сразу. Старшина отряда, которая встает раньше на полчаса, ходит по проходам и громко призывает народ просыпаться.

Все отряды облегченных условий содержания делятся на рабочие и линейные. Рабочие отряды работают на объектах — фабрика, рыбный цех, пекарня, столовая, хозяйственный двор. Линейные отряды работают на общественных работах — на территории лагеря, на погрузочно-разгрузочных работах. Там же, в линейных отрядах, отбывают срок пенсионеры и хронически больные, не способные работать.

Рабочие отряды встают утром раньше, поскольку у них завтрак уже в 6.15.

В столовой одновременно помещаются четыре отряда. Поэтому рабочие отряды едят в первую очередь — завтрак, обед и ужин.

7.00 — утренняя проверка. Все отряды строем идут на центральную аллею. Дежурный помощник начальника лагеря приветствует всех, и делает общие объявления, если в этот день есть что-то помимо обычных мероприятий. Затем начальники отрядов пересчитывают свои отряды по фамилиям.

8.00–12.00 — заключенные рабочих отрядов идут на объекты: швейная фабрика, хлебопекарня, рыбный цех, столовая, баня, хозяйственный двор.

Линейные отряды идут по своим местам.

С 8 до 10 — уборка помещений и территорий возле отрядов.

С 10.00 до 12.00 — общественные работы: уборка всей территории лагеря и множество других работ, которые дает дежурный офицерский состав.

12.00–13.00 — обед у всех.

13.00–17.00 — работа на объектах у рабочих отрядов, общественные работы у линейных отрядов.

18.00 — вечерняя проверка.

Рабочие отряды ужинают до проверки, линейные — после проверки.

19.00–21.45 — личное время.

22.00 — отбой.

Те, кто может работать, стараются загрузить себя работой, кружками, культурно-массовой деятельностью. Через некоторое время они перестают считать дни. Время начинает идти быстрее. Тяжело только после свидания. С одной стороны, получаешь энергию от своей семьи и друзей, но после свидания выходить в разные двери очень трудно. Некоторые отказываются от свиданий именно из-за нежелания причинять боль расставания своим детям.

Так проходят годы.

Приходит время подавать ходатайство на изменение условий содержания. Спецчасть выдает уведомление. Заключенная собирает пакет документов. Спецчасть отправляет документы в местный районный суд. Заседания суда надо ждать примерно месяц. Кто-то продолжает жить, как обычно, кто-то перестает нормально спать. Особенно в ночь перед судом. Многие начинают пить валерьянку.

В день суда форменные серые халаты и белые косынки отглажены. Питье валерьянки продолжается.

Суд проходит в библиотеке.

Кому-то вопросы задают, кому-то нет.

Кто-то выходит с каменным лицом.

Кто-то — со слезами. Причем догадаться можно не сразу — слезы от радости или от расстройства.

«Болельщикам» возле библиотеки стоять запрещается, но каким-то образом у каждого зашедшего в зал, а их обычно десять, бывает по несколько человек поддержки. Они обнимают «своих» при любом исходе. Почему-то результаты судов различны в разные времена года — в начале года много положительных результатов, с осени — большинство отрицательных.

Я тоже периодически там оказывалась, когда были рассмотрения условий содержания моих учениц или кого-то, с кем я общалась из нашего отряда или из Центра творчества. Как-то раз я пришла «болеть» за одну из своих учениц и встретила там Галю, помощницу Лоры из комнаты вязания. Галя тряслась, как в лихорадке, при разговоре у нее зуб на зуб не попадал. Я встала позади нее, положила руки ей на плечи и стала ей говорить, какая она хорошая, трудолюбивая, очень заслуживает того, чтобы вернуться домой, и что все это надо сказать судье. Она согласно кивала головой. К тому моменту, когда подошла ее очередь идти в зал заседания суда, ее уже не трясло. Суд принял положительное решение. Когда я пришла в отряд перед отбоем, она прибежала, обняла меня, благодарила и спросила:

— Что вы сделали там, на суде?

Конечно, я ничего особенного не сделала. Я просто ее успокоила, и она уверенно ответила на все вопросы судьи.

Иногда бывали и неординарные ситуации. В одном из рабочих отрядов была худенькая, маленькая рыжеволосая девушка Ира. К моему приезду она уже шесть или семь лет пробыла в лагере и мало надеялась на условно-досрочное. В день ее суда я столкнулась с ней, когда она быстро выбежала из библиотеки, где у нас проходили судебные заседания, и помчалась по центральной аллее. Я зашла в коридор административного здания, в одной из комнат которого находилась библиотека, и спросила стоявших там, какой результат у Иры. Никто не знал. Вечером весь лагерь обсуждал Иру. Она настолько была настроена на отрицательный результат, что не поверила, когда судья сказал, что ее освобождают и, выбежав из зала заседаний, она некоторое время бегала по лагерю, «переваривая» это решение суда и никому не отвечая на вопрос о результате.

Самое больше количество заключенных в США. Но от Казахстана у них есть одно важное отличие: если заключенный подходит по критериям — определенная часть отбытого срока, положительная характеристика, и т. д. — он переходит на более мягкие условия содержания автоматически, без судов.

Наши суды по условно-досрочному — тоже наследие ГУЛАГа. Сталинский «суд» оценивал, удалось ли системе сломать человека или его нужно гнуть дальше.

Если бы практика США была внедрена в нашей стране, удалось бы значительно сократить количество заключенных, а также избежать многих проблем. Главная из них — сердечные приступы после отрицательных результатов судов, и даже смерти.

В моем отряде была очень полная женщина, Татьяна. Она страдала всевозможными болезнями, включая сахарный диабет и гипертонию. Характер у нее был спокойный, с юмором. Целыми днями Татьяна сидела со своей корзинкой и вязала одежки своим внукам домой. Ходила она очень медленно. Пятиминутное расстояние она, пыхтя, преодолевала за двадцать — тридцать минут.

— Я как черепаха, — улыбалась она администрации, как бы извиняясь за свою «низкую скорость».

Татьяна отбыла в лагере два с половиной года. Подала документы на условно-досрочное освобождение. Суд ей отказал, а ночью у нее остановилось сердце.

Преступление у нее было экономическое. Здоровье очень слабое. Какой был смысл у судьи не отпустить ее домой?

Некоторые, сходив на суд один раз и испытав стресс, уже не подают ходатайств. На последнем году вероятность пройти суд больше, поэтому делаются последние две попытки. Часто бывает, что суд отпускает домой тех, кому до конца срока осталось несколько месяцев, но даже один день каждому отсидевшему в лагере очень дорог.

Когда решение суда положительное, надо ждать 15 дней вступления решения в законную силу. В течение этих 15 дней прокурор может внести протест и решение отменяется, хотя непонятно, почему, если прокурор против, он не говорит это во время суда. Но большинство начинает готовиться домой и без официальной бумаги. Весь лагерь в курсе того, кто прошел суды. Они сразу меняются: лица счастливые, они всем готовы сделать добро, вещи раздаются, идет обратный отчет дней.

Те, кто отбывает свой срок до конца, за год до окончания считают месяцы, а потом дни.

Много осужденных, которым некуда идти. Часть — в «свободное плавание», которое может закончиться очень быстро. Часть — идут в центры адаптации различных благотворительных фондов. Существующие центры реабилитации охватывают только небольшую часть освободившихся и нуждаются в реформировании, чтобы там освободившиеся снова не почувствовали себя, как в тюрьме. Затем, в любом случае, они должны интегрироваться в нормальную жизнь, и во многом от общества зависит, смогут ли бывшие заключенные построить жизнь заново.

Вот долгожданный день настал. Постановления привезли. Радиорубка объявляет: «Осужденная второго отряда Иванова, с вещами пройдите в дежурную часть».

Могут объявлять несколько раз, добавляя слово «срочно». Потому что освобождающийся человек «вдруг» вспоминает, что не попрощался с тем-то, и другим, и третьим, и все они в разных концах лагеря.

Женщину без форменной одежды, в цветном платье, юбке, брюках, с прической без косынки и макияжем узнать с первого взгляда невозможно. Это другой человек — свободный и счастливый.

И начинается новый отсчет дней. Дней свободы.

В класс с овощами

В группах английского языка учились девушки и женщины разных возрастов и национальностей из всех восьми отрядов лагеря. Некоторые группы были смешанные, некоторые — с одного места работы. Одна такая группа была из работниц хозяйственного двора, другая — из работниц столовой.

Сначала ученицы удивлялись, что обучение бесплатное. Через полгода им пришла в голову идея каким-нибудь способом помогать мне. Молодые девушки стали по очереди приходить утром в субботу делать генеральную уборку. Я и так мыла полы каждый день, но они хотели чувствовать причастность к нашему классу.

Несмотря на то, что лагерь — режимный объект, люди умудряются выращивать там небольшие огороды с зеленью, огурцами и помидорами. Часть женщин занимается вязанием. И это хорошо, потому что такие занятия дают им чувство, что жизнь продолжается даже здесь.

Наступило лето, и мои ученицы с хозяйственного двора стали приносить мне со своих маленьких огородов лук, укроп, огурцы и помидоры. Я не ем мяса. Но я очень страдала в лагере из-за нехватки фруктов и овощей. Овощи и зелень моих учениц очень мне помогли пережить жирную и не слишком разнообразную еду лагеря.

В лагере есть и городские женщины, и деревенские, и не у всех есть желание заниматься огородом, кроме того, для огородов мало места.

Если огород или цветы сажают опытные садоводы и огородники, то урожаи хорошие. Укроп, зеленый лук, листья салата — минимальный набор; если грядки позволяют, добавляются огурцы, помидоры и клубника. Женщины поливают свои участки утром перед работой и вечером после работы, прополка несколько раз в неделю.

На второй год моего пребывания в лагере к занятиям английского языка приобщились работницы бани. Им заниматься огородом особенно удобно — вода рядом. У них рос тот же набор, что и у остальных, чем они меня и угощали. Но каково же было мое удивление, когда в сентябре меня пригласили поесть арбуз со своего огорода. Это был настоящий, среднего размера арбуз. Было приятно есть в жаркую погоду арбуз, и вдвойне приятно — потому что в лагерь не разрешается привозить арбузы, дыни и ягоды.

Огородники по возможности, то есть, когда присутствуют, оберегают свои огороды, но большую часть времени огороды, точнее огородики, находятся без присмотра. Кто-то обязательно на ходу сорвет лучок, огурчик, клубнику, но если в момент «похищения» хозяйка это видит, то «воришкам» лучше бежать со всех ног. В лучшем случае их призовут к совести:

— Вы же не сажали, не поливали!

В худшем — могут просто побить.

В нашем Центре творчества сапожником работала Инна, высокая сильная девушка. Если Инна шла по коридору, сразу можно было понять, кто идет. Как-то летом мы услышали крик двух девушек. Все высунулись в окна — Инна выловила на своем огороде двух «воришек» из «локалки», взяла их за шкирки и столкнула друг с другом. Больше к ее огороду никто не подходил.

Когда огородничать брались городские жители, случались смешные истории.

Старшина карантина Ларита к прибытию нашей группы отбыла уже четыре года, и вверенная ей территория была усажена цветами по всем правилам флористики. Но воспитатель отряда несовершеннолетних любила вспоминать историю первого года Ларитиного пребывания в лагере:

— Шла я мимо карантина. Смотрю, Ларита закапывает в землю что-то яркое. Подошла, вижу — помидоры.

Спрашиваю:

— Ларита, что ты делаешь?

— Помидоры сажаю.

— А зачем ты их в землю закапываешь?

— А как надо?

— Семена сажать.

— Да-а?! А я думала, как картошку — надо в землю помидоры…

Сладости в лагере вкуснее

В тюрьме и в лагере на дни рождения женщины просят родственников привезти сухие готовые коржи для бисквитного торта, сливочное масло и сгущенное молоко. Масло взбивается со сгущенкой, коржи промазываются. Ночь торт стоит в холодильнике, пропитывается кремом. На следующий день вся компания поедает торт с поздравлениями с днем рождения, пожеланиями здоровья и скорого освобождения.

Мое самое любимое в детстве пирожное «Картошка», оказалось, легко изготавливается при наличии ингредиентов — песочное печенье крошится, сливочное масло взбивается со сгущенкой и какао-порошком, все это перемешивается и лепятся «картошки».

Единственный минус этих рецептов на зоне состоит в том, что не часто есть все нужные продукты: например, нет сгущенки или масла.

Нередко люди, не слишком любившие конфеты в обычной жизни, из-за пережитого стресса начинали поедать их килограммами. Хотя килограммы конфет, как и пачки сигарет, совсем не полезны для здоровья, люди не могут остановиться.

В лагере развивается кулинарная фантазия. Из вроде бы «ничего» делаются какие-то салаты, сладости. И все это кажется очень вкусным. В неволе начинаешь все ценить больше.

Осужденным разрешено шесть длинных свиданий в год, шесть коротких свиданий и шесть посылок. Передача и посылка — не больше 14 кг. Приезжают не ко всем. Ко мне моя семья могла приехать раз в полгода, иногда навещали родственники, друзья.

Но моя подруга регулярно, каждый квартал присылала мне посылки. Список был примерно один и тот же — банно-моющие средства, чай, кофе, овсяные хлопья, сухофрукты, орехи, сладости.

С каждой передачи и посылки что-то шло на чаепития моих учениц. У нас в отряде было несколько бабушек, которых не навещали, и я им при получении своих посылок раздавала маленькие мешочки — печенья, вафли, конфетки — всего понемногу. Но бабушки каждый раз так радовались, будто получили новогодний подарок. Позже, когда после перехода на участок несовершеннолетних, я продолжала эту традицию, мои девчонки смешно возмущались:

— Какие бабушки??? У вас же есть мы!!!

Как-то раз у меня закончились все продукты к чаю. Утром я съела последнюю печенюшку и подумала — когда, интересно, придет посылка. Через пару часов радиорубка начала объявлять список тех, кому пришли посылки. Объявили и меня.

Большинство осужденных в лагерях не навещают. Конечно, они не умрут там от голода, но для поддержания духа, желания жить, планирования жизни в будущем очень важно, что родные навещают и пишут письма.

В нашем Центре творчества залом для аэробики заведовала бывшая спортсменка Дарина. Сама она тоже была всегда подтянута и ухожена. В ее зал я ходила нечасто, но, если мы встречались вечером на прогулке, она каждый раз угощала меня конфетами, которые всегда были у нее в кармане.

Дарина была из тех, кто рассказывает свою историю по многу раз. Практически каждое мое посещение после тренировки она вытаскивала из стола уже изрядно потрепанную папку, вынимала из нее все записи, квитанции, ксерокопии и заново рассказывала мне, что сидит за свои же деньги. Ее история была одной из нередко теперь встречающихся в нашей стране, когда два человека начинают общий бизнес, а потом расходятся во взглядах и делят деньги. Когда деньги мирно поделить не удается, кто-то оказывается за решеткой. В данном случае в лагерь на пять лет попала Дарина. У нее был единственный сын и единственный внучок, которых она очень любила, но сын был так обижен на нее за ее уголовное дело, что отказался с ней общаться. Дарина звонила своей невестке, когда его не было рядом, чтобы пообщаться с внуком. Вообще у Дарины был боевой характер, но рассказывая про внука и жалея, что не может его видеть, она плакала.

В 2012 году всем, кто отбывал срок по финансовым статьям и не имел иска, на треть сократили срок наказания. Видимо, таких накопилось в местах лишения свободы слишком много. Дарина тоже попала в этот список. В лагерь за ней приехал двоюродный брат. Сын ее так и не простил.

Дарина разбилась на машине, когда ехала по городу на очень большой скорости. Может, она и в обычном состоянии ездила с превышением скорости, но мне кажется, в этой роковой поездке в скорость вылилась вся ее горечь от разлуки с сыном и внуком.

Печаль в заточении сильнее

В транзитной камере в тюрьме Алматы я познакомилась с красивой женщиной лет шестидесяти — тетей Верой. Она приехала в наш лагерь через два месяца после меня. Увидев меня в комнате таксофонов, она бросилась меня обнимать, хотя в тюрьме она показалась мне достаточно сдержанной. Попадая в новое место, люди радуются, увидев хоть немного знакомое лицо. В локальной зоне мы особо не общались, только здоровались. Через полгода она пришла в мой отряд. Как-то постепенно мы стали больше разговаривать. Из-за стресса у тети Веры обострились старые болезни, и ей стало тяжело ходить. Я стала водить ее в столовую и из столовой под руку.

Наступила весна. За центральной аллеей стояли две скамейки. Из-за того, что мы вдвоем шли медленно, мы отставали от общего строя отряда. Часто после обеда мы заворачивали на аллею, садились на лавочку. Вдоль аллеи росли высокие березы, кусты сирени и абрикосовые деревья. Напротив располагалась промышленная зона, над ней — голубое небо. Тетя Вера любила рассказывать про свою большую интернациональную семью, про свой большой дом, где живут вместе дружно три поколения.

— Мне ничего не надо. Я только хочу вернуться домой, — говорила она.

Мысль о том, чтобы вернуться домой к семье является для большинства заключенных главным стимулом жить.

Для звонков в лагере отведено специальное помещение с таксофонами. У каждого отряда есть свое время, но такие, как тетя Вера, просятся позвонить и к другим отрядам. Голоса родных — их главный источник сил.

Тетя Вера общалась со мной на улице, но никогда не приходила в кабинет английского. Примерно через полгода после начала нашего общения раздался стук в дверь. На тете Вере не было лица.

— Что случилось?

— Виталий в больнице.

Виталий — ее младший сын, 35 лет, ее главный помощник и близкий по духу, родной человек.

Это очень тяжело. Бабушки, мамы, дочери, внучки в заключении. Их близкие люди заболевают, а они ничем не могут помочь, не могут быть рядом.

Проходит несколько дней. Тетя Вера звонит домой по несколько раз в день.

Вечером тетя Вера снова идет звонить. Решение врачей — оперировать завтра.

Мы сидим на лавочке. Тетя Вера вспоминает всю жизнь Виталия с рождения.

Стемнело.

Каждый вечер в 21.45 радиорубка объявляет: «Местное время 21.45. Всем осужденным приготовиться ко сну». К этому времени обычно половина отряда уже в кроватях, спят или читают. Курильщики выходят последний раз покурить.

В 22.00 — «Местное время 22.00. По учреждению объявляется отбой. Хождение по территории лагеря строго запрещено».

Эти объявления звучат каждый день, но сегодня их не было. Мы продолжали спокойно сидеть, смотреть на звезды и молиться за Виталия.

Отряд от скамейки находится в 500 метрах. В отряде погасили свет. Мы решили, что просто они легли раньше спать.

Было начало осени. Стало прохладно. Мы не спеша пошли в отряд.

При входе в отряд висят настенные часы. 22.30.

Навстречу идет старшина отряда:

— Вы где были?

— Сидели на лавочке.

— А мы думали, в санчасть пошли. Ладно, идите спать.

Я заснула сразу. Тетя Вера не спала.

На следующий день тетя Вера ходила звонить каждые несколько часов.

Я пришла в отряд после уроков в девять вечера. Обычно в это время она уже в кровати. В этот раз ее не было.

— Где тетя Вера? — спрашиваю.

— На аллее.

Думаю, наверное, сидит, дышит воздухом. Иду к аллее. Одна лавочка окружена женщинами нашего отряда.

Наверное, отвлекают, — думаю я.

Подхожу ближе. Тетя Вера плачет.

— Что?

— Умер он, Анарочка.

Я сажусь рядом с ней. Тоже плачу. Я привыкла к тете Вере, к ее рассказам о семье, о сыне. Я как будто их всех знаю. Все расходятся. Все знают — тете Вере хватит меня одной. Пытаюсь ее успокоить. Но что можно сказать в такой момент? Только то, что это судьба, что душа вознесется к небесам, что надо дальше жить для других детей и внуков.

Объявляют отбой. Идем в отряд. Тетя Вера плачет в своей кровати, я — в своей.

Утром прихожу в Центр творчества. Лора из комнаты вязания смотрит на меня несколько минут, потом обнимает. Потом говорит твердым голосом:

— Анара. Здесь нельзя ничего и никого принимать близко к сердцу.

— Но мы постоянно его обсуждали. Я как будто его знала.

— Я понимаю. Все равно нельзя. Твое сердце не выдержит.

Сколько раз я это видела — беспомощных дочерей, мам. После смерти близких людей они менялись. Они жили по режиму, делали все то же самое, что и обычно, но жили они после этого как будто по инерции, жили только потому, что живы.

Отправить человека в лагерь — значит наказать не только этого конкретного человека. Это удар по всей его семье, и не все этот удар выдерживают, поэтому судьям и прокурорам нужно про это помнить.

Творчество

Когда люди находятся в состоянии стресса, нервные клетки сжимаются, и человек уходит в себя.

Но человек — живое существо, и, как трава пробивает себе дорогу к свету через камни, душа человека пробивается через любую тьму.

Это я поняла еще в московской тюрьме. Над дверью в нашу большую камеру висело местное радио. Кроме объявлений подъема и отбоя, по радио передавали разнообразную музыку. Почему-то в нашей камере звук радио был очень тихий. Но даже этого тихого звучания радио хватало, чтобы кто-то, услышав любимую песню, вставал и танцевал под радио.

Иногда девушки пели вместе. Для души не важна профессиональность пения или танца, главное — выход эмоций. Но, видимо, нестройное пение долго раздражало тетю Алену — мою соседку по двухъярусной кровати, потому что однажды она не выдержала:

— Как вы поете! Разве так надо петь!

И она запела. Это была цыганская песня. Она пела ее сильным голосом с переливами. Мы все замерли от изумления. Это исполнение было лучше, чем на любом профессиональном концерте.

Еще у нас в камере была маленькая цыганка Соня. Она плохо слышала из-за того, что когда-то ее сильно побил муж, но у нее было чудесное чувство ритма. Ей не нужна была музыка из радио. Когда у нее было хорошее настроение, она напевала сама себе и танцевала что-то цыганское. Это могло происходить и в комнате, и в прогулочной камере. Соня была неграмотной. Видимо из-за того, что я много читала, она решила, что я могу научить ее читать. Мы взяли простую книжку с православными историями и читали ее по слогам. Учиться никогда не поздно.

Таланты были и в лагере Жаугашты. Первые полгода я не посещала клубные концерты, но у меня были ночные дежурства в отряде локальной зоны. Я садилась в 9.30 вечера возле тумбочки в начале длинного коридора, ведущего в спальню девятого отряда.

В это время возвращались из детского городка женщины, имевшие детей до трех лет. Они проводили там весь день, но ночью должны были спать в отряде. Среди других была маленького роста, смуглая, мальчишеского типа девушка с большими черными глазами. Я бы никогда не узнала про ее талант, если бы как-то вечером, возвращаясь из детского городка, она не присела на табуретку возле меня. Я стала спрашивать ее про ребенка. Она рассказала про своего сына и про сочиненную только что для него колыбельную. Я попросила ее спеть. На удивление, она запела без уговоров. Песня была мелодичная, на казахском языке, со смыслом, довольно длинная, и пела она очень красиво. После этого она спела песню о маме. Оказалось, она сама сочиняет песни и записывает их в тетрадь. С тех пор в мое дежурство она садилась возле меня и пела. Мне так нравились ее песни, что я сказала ей:

— Запиши после освобождения свои песни на профессиональной студии. Очень тебя прошу.

На второй год моего преподавания английского языка мы перешли к песням Beatles (Битлз) и Sting (Стинга).

Одна из девушек удивлялась самой себе:

— Раньше я слушала только шансон, а теперь люблю Стинга.

Ее подруга, умевшая играть на гитаре, изображала Стинга с гитарой.

На урок английского они шли через кочегарку. Поскольку их пение сопровождалось танцами, то после урока пол в классе был посыпан углем, и мне приходилось успевать его мыть до закрытия Центра творчества, но я не делала им замечаний и не просила носить с собой сменную обувь. Я знала, что у них тяжелая работа, и мне не хотелось сбивать их радостный настрой, когда после работы они приходили на уроки английского языка, в том числе для того, чтобы в конце урока с энтузиазмом во весь голос попеть.

Девушки разделились во вкусах. Одни любили петь Yesterday, другие — Mad about you. Каждый урок заканчивался спором — какую песню петь первой. Чаще всего заканчивалось тем, что пели две песни Битлз и две песни Стинга. После этого девушки выходили из класса и продолжали петь до выхода из здания Дома творчества, могли петь и на улице.

Танцы для меня наполнены особенным чувством с детства. Если я слышу хорошую музыку, созвучную моему настроению, я могу танцевать под любой мотив. До тюрьмы я не помню, чтобы часто слушала радио. Но в тюрьме и лагере это основной источник информации. Новости утром, в обед и вечером. Вечером после новостей обязательно идет хорошая музыка. Я танцевала в тюрьме довольно часто, даже накануне судебных заседаний. Открыв окно, в которое видно ночное звёздное небо, не замечая решетки, я чувствовала во время танца Свободу. Есть выражение «душа поет», а в такие минуты моя душа — летит.

В лагере восемь отрядов располагались в кирпичных двух-трехэтажных зданиях, но два отряда оставались в старых одноэтажных постройках. В эти отряды старались распределять пожилых женщин и бабушек, которым трудно ходить по лестницам. Не понятно, зачем вообще отправлять бабушек на зоны. Им трудно ходить, они не могут работать, на них используется большая часть медицинских препаратов лагерей. Вместо того чтобы нянчиться с внуками, они сидят.

Но в то же время эти два отряда — отдельная история. Все зоны живут в постоянном ожидании амнистии. И если появляется какой-то слух со словом «амнистия», первыми узнают об этом эти «бабушкины отряды». Причина, видимо, в том, что пожилых амнистии касаются обычно в первую очередь. Неважно, что объявили амнистию в России или Таджикистане, или США. Кто-то что-то услышал и по лагерю вихрем проносится слух, что в Казахстане скоро наступит амнистия.

В 2015 году амнистию в Казахстане ждали особенно. Этот год был юбилейным сразу для нескольких событий. Первое и самое главное — «70-летие Победы в Великой Отечественной войне». Во время второй мировой со стороны СССР на фронте воевало 1,2 млн казахстанцев, сейчас ветеранов осталось в живых немного, но празднования проводятся каждый год.

Второе событие — «20-летие Конституции Казахстана»: новая Конституция независимого Казахстана была принята в 1995 году, через четыре года после распада СССР.

В 2015 году исполнялось также 20 лет со дня основания Ассамблеи народа Казахстана. В Казахстане проживают 125 наций и народностей, с целью сохранить целостность страны президент инициировал создание Ассамблеи, и 2015 год был объявлен годом Ассамблеи народа Казахстана.

Еще один юбилей появился неожиданно — «550-летие Казахского ханства». Чья это заслуга — историков или политиков, — неизвестно. Споры о том, когда на территории страны впервые появилось государство и в каких границах, ведутся постоянно, иной раз в виде неявных притязаний Китая и России к землям современного Казахстана.

Но заключенным сам повод для амнистии не так важен, важно лишь его наличие. Остальное они додумывают сами — когда, как и для кого эта амнистия будет.

Отряды бабушек располагались возле центральной аллеи. Если мы видели, что они вынесли на улицу музыку с колонками для усиления звука и танцуют, значит, пришел очередной слух об амнистии.

Но и без амнистии, с поводом и без повода, особенно в летние теплые вечера, может быть, из-за наличия в этих отрядах цыган, это были практически танцующие отряды.

Особенно было смешно, когда в летнюю 30-градусную жару некоторые бабушки с жалобами на недомогание не выходили на вечернюю проверку, которая проходила на этой же центральной аллее. Но стоило проверке закончиться, тут же музыка выносилась на улицу, и начинались танцы с участием бабушек, испытывавших недомогание.

Сострадание

Лагерь в Жаугашты был организован еще при Сталине в 1937 году, как трудовой лагерь для заключенных. За много лет старые здания разрушались, новые достраивались, но душевные страдания сидящих здесь не изменились.

С тех пор прошло 85 лет. Изменились статьи преступлений, но система наказания не поменялась: те же заборы, те же решетки, строем в столовую, строем на работу; человека отделяют от общества, и через пять, десять, пятнадцать лет возвращают назад — в другое общество, в другое измерение.

Лагерь — небольшое сообщество. Администрация вспоминала 1990-е годы, когда численность осужденных в лагере составляла 1600 человек. Именно в те годы заключенным не разрешалось смотреть на небо. Почему? Уничтожить мысли о побеге? Усилить страдания?

Чем больше ограничений создается вокруг человека, тем сильнее его воля к свободе.

Нет смысла мучить людей в заключении. Они должны выйти и вернуться в общество здоровыми не только физически, но и душой. Это нужно самому человеку. Это нужно и обществу — озлобленные люди могут совершить еще более тяжкие преступления.

Заключенные в тюрьме, лагере пытаются занять себя с утра до вечера, чтобы время шло быстрее и чтобы мыслями не возвращаться вновь и вновь к тому, что привело их за колючую проволоку.

Не всегда и не у всех, но именно в этих мучениях рождаются благородные идеи и замыслы.

В лагере была молодая красивая девушка Айнур. Обладая отличным музыкальным слухом и пластикой, она танцевала под любую музыку и могла исполнить любую сложную песню, голос у нее был оперный. Родным языком у нее был казахский, но еще она свободно говорила на русском, немного на арабском, изучала английский. До лагеря окончила экономический колледж и училась на последнем курсе университета. Айнур была отличной наездницей и выступала в казахстанской цирковой труппе.

В лагере она работала закройщицей на швейной фабрике, участвовала во всех лагерных концертах и всегда выглядела бодрой и подтянутой.

К группе английского языка она присоединилась через пару месяцев после начала моего преподавания. Она ждала меня на крыльце Центра творчества:

— Вы ведете английский язык? — остановила она меня застенчиво.

— Да.

— Как к вам записаться?

— Какой у вас уровень?

— Немного говорю.

— Приходите к семи часам с тетрадкой и ручкой.

— Хорошо, — обрадовалась Айнур, и в назначенное время была в классе с толстой тетрадью формата А4 и набором цветных ручек.

Периодически Айнур стала присоединяться к моим вечерним прогулкам, во время одной из них она рассказала свою историю. В возрасте двадцати лет она стала соучастницей особо тяжкого преступления. Она находилась в лагере уже шесть лет и благодарила Всевышнего за то, что осталась в живых. Тюремное заключение стало для нее жизненной академией: здесь Айнур многому научилась и осознанно пришла к религии. Во время этих рассказов в этой плачущей девушке невозможно было узнать бойкую активистку, которой она была на людях.

Начало своего наказания она отбывала в другом лагере. Там она организовала духовную комнату, где женщины беседовали с муллой, читали литературу, молились. В результате она сама, как мулла, трактовала заповеди Корана, объясняла заключенным базовые гуманистические заповеди этой священной книги.

В лагере Алматы к приезду Айнур комната для молитв была закрыта. Поэтому она организовывала визиты муллы в лагерь, распространяла литературу. Она выступала в качестве «ходячей библиотеки»: брала стопку книг, и по ходу ее движения по лагерю, женщины сами подходили и обменивали прочитанные книги на новые. Айнур не могла толковать тонкости Корана, но объясняла, почему нужно соблюдать простые нормы — не убивай, не воруй… Удивительно, что ее слушали и пожилые, и молодые. Видимо то, что говорится от сердца, слушается сердцами.

Айнур мечтает вернуться домой, выйти замуж, родить 12 детей и служить вере. Еще одна мечта — построить рядом 2 дома — дом для детей без родителей и дом для стариков без детей. Так, по ее мнению, дети и старики смогут общаться и помогать друг другу.

За пять лет я наблюдала это неоднократно. Заключенные, совершившие особо тяжкие преступления, хотят построить дом для детей. Жизнь за жизнь.

Общее небо

В детстве я читала книгу «Взгляни на небо». Это была небольшая детская книжка. У героя книги были трудности, и он не мог поднять голову и посмотреть на небо.

Я часто вспоминала эту книгу, когда заключенные в лагере говорили, что не могут смотреть на небо. Мне же, наоборот, хотелось смотреть и даже взлететь на небо.

В Жаугашты я впервые увидела, что бывает оранжевая луна. Когда наступает полнолуние, огромная круглая оранжевая луна опускается так низко, что кажется будто можно немного пройти и потрогать ее руками. Кажется, если выйти за забор, что эта луна — прямо за забором и стоит на земле. Я шла к ней, подходила близко, насколько было возможно, и упиралась в забор.

В лагере нет высоких зданий, электрического света немного. Поэтому звезды на безоблачном небе светят ярко. Я смотрела на знакомые мне созвездия и думала, что на эти же звезды смотрят мои друзья на свободе, в разных городах и странах. Мы едины, вне зависимости от места нахождения.

Стоишь одна в конце аллеи, смотришь в космос и понимаешь, что все мы — песчинки Вселенной. Понимаешь, что все пройдет. Что эти трудные дни для времени Вселенной — только мгновения. Но одновременно каждый из нас чувствует и проживает свою жизнь. Ежедневно и ежеминутно для нас важна именно наша жизнь. Из этого единства, осознания того, что мы есть лишь пылинки Мироздания и в то же время из нас оно и состоит, приходит понимание, что Бог (Вселенная) — внутри каждого из нас.

Батюшки и муллы

Преступления совершаются по разным причинам. Иногда сознательно, иногда бессознательно. В любом случае нет большего наказания, чем душевные муки. Человек совершил преступление. Если оно не раскрыто, он словно продолжает жить дальше обычной жизнью. Но от мыслей никуда не убежишь, они будут с человеком до конца жизни. Если преступление раскрыто, и человека осудили, он оказывается в местах лишения свободы, и независимо от срока наказания, он также будет помнить о преступлении.

Я несколько раз слышала от женщин, которые по неосторожности убили своих мужей, что они не хотят больше жить. Не судьи и не прокуроры, эти люди сами себя наказали на всю жизнь. Достоевский, написавший «Преступление и наказание», хорошо знал, о чем пишет — он сам сидел и видел людей.

В уголовном праве постсоветских стран предусмотрено множество видов наказания, не связанных с лишением свободы. Но практика применения законов такова, что суды почти всегда предпочитают сажать, хотя во многих случаях можно этого не делать.

Я встретила немало девушек, употреблявших наркотики, говоривших: «Слава Богу, я попала сюда — в тюрьму. Дальше было бы хуже». Их родители устали, их дети оставались без присмотра, жизнь катилась по наклонной. Единственной целью было найти деньги для следующей дозы. Попав в тюрьму, пережив первую неделю ломки, залечив раны на теле, многие из этих девушек начинают думать о своей жизни, о своих семьях и детях. Однако неужели нет другого способа вытащить человека из наркозависимости? И что было бы для них хуже, чем тюрьма?

Сокамерницам они могут постесняться рассказывать всю свою историю. Часто они обращаются к Богу.

Тюрьмы и лагеря навещают священнослужители разных вероисповеданий. В Москве это практически всегда православный батюшка. Рядом с центральной женской тюрьмой стоит красивый, с голубыми куполами храм. В самой тюрьме есть небольшая церковь. Все желающие могут туда войти. Батюшка приходит в тюрьму каждое второе воскресенье. Для многих женщин это как праздник: они моются, надевают длинные юбки, делятся друг с другом вещами и платками. В тюремной церкви можно принять обряд крещения. Там крестят и детей, родившихся у заключенных женщин. Именно церковь оказывает материальную помощь мамам и их родившимся в тюрьме детям.

Во все православные праздники церковнослужитель со своими помощниками обходит каждую камеру. Он окропляет женщин святой водой, произносит добрые пожелания, главное из которых — скорейшее возвращение домой. И обязательно приносит с собой мешок подарков, куличи и крашеные яйца на Пасху, пряники на Рождество.

В Казахстане лагерь посещают и православные священники, и муллы. Все они проводят беседы с целью укрепления духа своих слушателей. Батюшка по желанию проводит крещение. Мулла может дать мусульманское имя. Нельзя сказать, что очень много заключенных посещают эти беседы. Но те, кто действительно нуждаются в этом, имеют такую возможность.

Тем, кто держит традиционный мусульманский пост ораза, предоставлена возможность принимать пищу после захода солнца и перед восходом. В первый и последний дни поста мулла может организовать ужин для всех, кто соблюдает пост. Это непросто — воздерживаться от еды и питья в светлое время суток, особенно в условиях южной жары, но лагерные лишения у многих людей укрепляют надежду и веру, и заключенные держат оразу даже в + 40.

Из-за роста экстремизма во всех странах, и особенно из-за появления экстремистов в Казахстане, отношение к распространению традиционной мусульманской религии изменилось. Закрылись молельные комнаты в государственных органах и в лагерях.

Мне непонятно, против чего могут бороться исламские экстремисты в Казахстане. Здесь ислам является основной религией. Мечети есть чуть ли не в каждом квартале каждого населенного пункта.

Корни конфликтов в обществе нужно искать в социальных, экономических и политических условиях жизни людей. Нет вопросов, которые нельзя решить путем переговоров, если стороны действительно заинтересованы в решении проблемы.

Пройдя за десять лет через все свои мучения, я, как мне кажется, теперь могу выступать переговорщиком со всеми, у кого есть недовольство ситуацией в стране. Это надо делать. Это наша страна и наши люди, нельзя, чтобы недовольство кипело внутри людей, когда-нибудь это взорвется.

Девиз казахстанской Переписи был — «Каждый важен». Пока люди живы, для страны важным должен быть каждый ее житель.

Благотворительность

Пробелы государственного финансирования лагерей пытаются компенсировать благотворительные организации. В период моего нахождения в лагере работали два благотворительных фонда — оба от христианской церкви.

Фондам были выделены комнаты в Центре творчества. Они проводили прием заключенных два раза в неделю — беседовали, помогали лекарствами, оборудованием для детского городка, клуба. На основные праздники — Новый год, 8 Марта — организовывали небольшие подарки для каждой осужденной. Спонсорами при организации лагерных конкурсов также выступали фонды.

Организация концертов молодежных музыкальных групп из Алматы, так же как и концертов духовых инструментов и оперных певцов — заслуга этих же фондов.

Фонд «Жартас» также организовывал чаепития по праздникам в кабинете английского языка. Дружная команда жартасовцев приезжала с большими пакетами.

— Всю ночь заворачивали бутерброды, — шутили они, распаковывая в классе многочисленные пакеты.

Часть из них ранее сами были в заключении, поэтому хорошо понимали проблемы и нужды осужденных, старались внести в лагерь чуть-чуть свободы, чтобы женщины хотя бы на несколько часов отвлеклись от лагерных будней.

Фонды оказывают ощутимую материальную помощь лагерям, но главная их заслуга — психологическая помощь.

Через два года после начала работы в лагере фонд «Жартас» дополнительно к общим мероприятиям добавил точечную работу в СУС и Участке несовершеннолетних.

СУС — это строгие условия содержания, закрытый участок лагеря, куда помещают на полгода за серьезные нарушения режима. Когда полгода 20–30 женщин каждый день видят одни и те же лица и находятся в замкнутом пространстве, неудивительно, что у них происходят психологические срывы.

«Жартас» организовал в СУС четырехмесячный семинар-тренинг «Поверь в себя». Один раз в неделю женщины рисовали, пели, заполняли интересные анкеты. Все это организовывалось для того, чтобы заключенные лучше поняли самих себя, поверили в себя и свои силы.

Такой же семинар был организован для участка несовершеннолетних девочек.

Девочки

Через два года в лагере меня из общей зоны перевели на Участок для несовершеннолетних. Ко времени моего перевода там содержалось шесть осужденных девочек в возрасте 14–17 лет. Я планировала учить девочек английскому языку и игре в шахматы.

В этом отдельном отряде были начальник отряда, воспитатель и дежурная-контролер. Начальник отряда и воспитатель находились там в дневное время. Сменные контролеры пребывали круглые сутки, отлучаясь только на прием пищи.

Отношение к заключенным девочкам отличается от общей зоны. Администрация жалеет несовершеннолетних, школьные учителя относятся к ним очень хорошо, но все равно девочкам очень трудно психологически.

Также в отряде жили две взрослые женщины из осужденных — старшина и кормилица. Старшина отвечала за ежедневную организацию жизни девочек, кормилица — за прием пищи из центральной столовой.

Кроме технических функций, все взрослые выполняли своего рода работу психологов, потому что именно с ними девочки делились своими проблемами и вопросами.

Девочки считались трудными подростками, и статьи у них были тяжелые.

Меня перевели к ним на Старый Новый год 13 января. Новый год по старому календарю все еще отмечается в странах бывшего СССР, как отголосок календаря Российской империи. Хотя это больше символический праздник, многие любят эту старую традицию. Мы тоже собирались отмечать этот праздник в Центре творчества. Но поскольку в лагере распоряжения надо выполнять быстро, то после обеда я занималась переносом своих вещей из взрослого отряда в отряд несовершеннолетних.

Начальник отряда была в отпуске. Поэтому меня вызвала в кабинет воспитатель. Рассказав вкратце распорядок дня, воспитатель предупредила меня, чтобы я начала занятия английского для девочек не раньше, чем через неделю, и только если они захотят.

Девочки бегали мимо меня туда-сюда, как обычные подростки. Все разные. Каждая здоровалась и называла свое имя. Имена я несколько дней переспрашивала, но в итоге я узнала о каждой из них гораздо больше, чем просто имя.

Каждый вечер перед сном я гуляла вокруг зданий кругами час-полтора в любую погоду. Неважно, мороз или ветер, дождь или солнце. Девочки занимали двухэтажное здание с небольшим двором. Двор был мал, особенно по сравнению с площадью взрослой зоны, но для меня, привыкшей ходить при любой возможности, это было не так критично. Даже в тюрьме в ожидании адвоката я ходила два метра туда-сюда по полчаса. Вечером, как обычно, я вышла прогуляться по этому дворику. Неожиданно по лестнице со второго этажа спустилась невысокого роста девочка в куртке, накинутой на пижаму, без шапки, хотя на улице было морозно. Это была Саша.

— Если вы не против, я погуляю с вами?

Она пристроилась за мной, не дожидаясь ответа. Шагая от одного забора до другого, она говорила без умолку.

— Можете спрашивать, что хотите. Обычно девочки стесняются говорить, но я могу вам рассказать всю свою историю.

Не помню, рассказала она свою историю целиком или отрывками. Но следующей фразой было:

— А когда вы начнете нас учить английскому языку? Мне очень надо.

Еще немного походив со мной и сообщив, что пора идти наверх, а то будут ругать, Саша отправилась на второй этаж.

На следующий день начались наши занятия английского языка. На взрослой зоне с этого времени я уже преподавать не могла. Физически я бы могла это делать, но начальник лагеря решил, что я должна находиться в каком-то одном месте.

Старшина

Полтора месяца все было спокойно. Гайния, старшина, организовывала девочек, Соня, кормилица, получала еду для всех из столовой, я занималась с девочками английским.

Но в начале марта в лагере началось усиление режима, и Департамент исполнения наказаний по Алматинской области решил оставить на участке несовершеннолетних только одного человека от взрослой зоны.

Это случилось за несколько дней до праздника 8 Марта.

В лагере есть средняя школа. Учителя приходят ежедневно из деревни, возле которой находится лагерь. Все, у кого нет диплома о среднем образовании, обязаны посещать школу. Кто не работает — днем, кто работает — вечером.

У девочек был класс для обучения в своем здании, и учителя приходили к ним до обеда каждый рабочий день. Это практически индивидуальное обучение.

Ко всем праздникам учителя организовывают различные мероприятия — конкурсы, концерты, соревнования. На эти мероприятия девочки идут в общую школу на зоне для взрослых.

В этот раз девочки должны были вести общий концерт в школе и играть сцену у балкона из произведения Шекспира «Ромео и Джульетта». Они уже нарядились в костюмы, завершили макияж и собирались выходить, когда стало известно о переводе Гайнии и Сони на взрослую зону.

Девочки привыкли к старшим, Гайния и Соня помогали им адаптироваться в лагере, и расставание было делом трудным. Некоторые плакали, лицо почернело от потекшей косметики. Они не хотели выступать, пришлось уговаривать их пойти и выступить. Через час они отлично сыграли сцену влюбленного Ромео и прекрасной Джульетты.

Вернувшись в отряд с небольшими подарками от учителей, они снова впали в уныние. Мне и воспитателю пришлось несколько дней постоянно подбадривать их.

Через неделю ситуация вроде бы наладилась, но случился небольшой инцидент, имевший последствия.

У Маши, талантливой девочки, художественно одаренной, из-за сильных переживаний болело сердце, поэтому она мыла свой участок дежурства в здании для малолеток шваброй, хотя воспитатель и начальник запрещали это делать, считая, что мыть пол руками лучше.

Я, ничего не подозревая, пошла к воспитателю и сказала, что надо попросить маму Маши привезти таблетки, потому что Маша моет полы шваброй из-за болей в сердце. Девочки в это время были на первом этаже и ничего не слышали. Реакция воспитателя была для меня неожиданной — она встала, пошла в ванную, взяла швабру и унесла к себе в кабинет.

— Не убирайте швабру, она ей нужна. Если вы уберете швабру, то Маша поймет, что это я вам сказала, и обидится, — попросила я.

— Скажете, что ничего не знаете.

На следующий день Маша не обнаруживает швабру на месте и меняет свое отношение ко мне — обращается только по необходимости.

Больше всех со мной старалась общаться Саша, приспособившаяся со мной гулять, когда ей нужно было что-нибудь обсудить. Я рассказала ей историю со шваброй, она все передала Маше, но положение не изменилось.

Дети — очень чувствительные существа. Их нельзя обмануть ни словом, ни делом. Это и в обычной жизни так, а в лагере они еще сильнее реагируют на любую несправедливость.

Через неделю я решила прийти в комнату отдыха, где девочки обычно обитали после уроков — смотрели фильмы, слушали музыку, вязали. При моем появлении девочки поставили видео по телевизору на паузу, потому что они всегда понимали и сейчас поняли тоже — я пришла что-то сказать. Я села на спинку дивана и, обращаясь ко всем, предложила все возникающие вопросы решать в открытом разговоре.

Маша молчит. Все в курсе, куда я клоню, но ничего не говорят.

Тогда я сама рассказываю историю со шваброй.

— Надо было сразу сказать, — реагирует Маша.

— Но я сказала.

— Вы сказали Саше. А надо было мне.

С этого дня ситуация стала улучшаться, но понадобилось еще время, чтобы девочки стали воспринимать меня не только как учителя английского языка, но и как старшину.

Девочки усваивали английский язык быстро — гораздо быстрее, чем женщины из взрослой зоны. Каждый урок была новая тема.

Двум девочкам язык давался трудно, и у них не было мотивации — им исполнилось 18 лет, и они должны были скоро перейти на взрослую зону, где я уже не преподавала. При этом одна из них, Лира, присутствовала на каждом занятии. Она садилась за первую парту и делала домашнее задание по школьным предметам. Видимо, она просто чувствовала себя спокойнее в классе в моем присутствии.

Я часто не могла понять, что происходит в этом маленьком обществе. Две из шести девочек ходили отдельно, пили чай отдельно от всех остальных. Бойкая Саша и красивая, но испуганная, как маленький зверек, Лира. Они старались не общаться ни с другими девочками, ни со старшими, но с удовольствием общались со мной. Я относилась одинаково ко всем, и только спустя два месяца, когда большинство из этой компании ушли на взрослую зону, Саша объяснила мне причины конфликта.

Лира прибыла к малолеткам неухоженная и без вещей, она не умела толком читать, поэтому к ней относились пренебрежительно. В отместку она пожаловалась администрации. Могла подраться с любой из девочек, в результате, от нее дистанцировались. Саша, защитник справедливости, сознательно решила показать, что можно прожить в меньшинстве и встала на сторону Лиры. Так эти две девочки держали оборону несколько месяцев. С моим приходом у них появилась возможность с кем-то нормально разговаривать. Периодически, не зная всей истории, я подчеркнуто внимательно общалась с Лирой, понимая, что от нее отвернулись.

Уже позже, будучи старшиной, я предупредила девочек: кто бы ни пришел в лагерь, в каком бы состоянии ни был человек, он пришел сюда жить, здесь его дом на несколько лет. Нужно принимать и помогать каждому.

Лира вышла на взрослую зону, устроилась работать на фабрику, стала активно участвовать в жизни своего отряда. Через пару месяцев ее было трудно узнать — она совершенно расцвела. Красивая трудолюбивая девушка. Очень хочется надеяться, что ее жизнь после лагеря сложится хорошо.

В том, что дети попадают на зоны, часто есть вина родителей. Главное, что нужно детям — безусловная любовь и внимание. Можно прожить без дорогих игрушек, невозможно прожить без безусловной любви.

В лагере условия для девочек лучше, чем для взрослых женщин. К несчастью, у большинства девочек статьи особо тяжелые, сроки большие — по 8–10 лет. Чтобы выйти и жить нормальной жизнью, им очень нужна поддержка семьи. У некоторых нет родителей, и от государства зависит, куда они пойдут и чем будут заниматься.

Гульмира поет

Гульмира была младшим ребенком в семье. При переходе через границу из Китая ее перенесли в люльке без документов. В итоге к 18 годам у нее все еще не было никакого документа. Удостоверение личности ей оформляли в лагере.

Она очень хотела учить английский язык, но почему-то ей не везло — каждый урок ее куда-то вызывали, тем не менее, она выучила несколько слов и старалась каждый день их использовать.

Чтобы использовать эти слова — «Извините, можно мне войти?» — даже уже находясь в классе, она специально куда-нибудь выходила, затем возвращалась, стучала в дверь, заходила и спрашивала: «Excuse me. May I come in?».

Говорила она это с таким тщательным произношением и удовольствием, что мы все каждый раз смеялись.

Еще говорили, что она любит петь песни на казахском языке и ничто не может ее остановить.

Я сама до трех лет жила в деревне с бабушками-дедушками и говорила исключительно на казахском языке. Но окружение определяет, на каком языке ты говоришь и, переехав в русскоязычный город на Востоке Казахстана, я стала говорить на русском языке, а казахский использовала только при поездках в аулы.

Пребывание в лагере имело одну неожиданную хорошую сторону — я вернула свой казахский язык. Это произошло естественным путем — когда вокруг говорят на определенном языке, ты сам начинаешь говорить на нем. Это лучший способ изучать язык.

Я вспомнила две казахские песни, и мои ученицы из взрослой зоны написали для меня слова. Я хотела, чтобы кто-то с хорошим казахским языком пропел мне их, и, услышав, что Гульмира любит петь, попросила ее спеть мне эти песни.

Зимним вечером после ужина мы устроились с ней на кухне на первом этаже. В соседней комнате, библиотеке, остальные девочки читали, рисовали и вязали. Я протянула ей листок со словами песни. Она выпрямила спину, вдохнула воздух и запела.

Мне жутко хотелось смеяться, но я сдерживалась до конца песни, чтобы не обижать девочку — она пела очень старательно.

Только я собралась встать со стула, Гульмира потянула меня за рукав кофты назад.

— Давайте я вам еще спою.

— Хорошо, — согласилась я, поскольку считаю, что творческие порывы надо поддерживать всегда.

Песни следовали одна за другой в течение получаса или больше. В соседней комнате уже открыто похихикивали девочки. Наконец, сольный концерт завершился. Я поблагодарила Гульмиру, и она, довольная, пошла к девочкам.

Гульмира перешла на взрослую зону, но к ней из-за маленького роста и из-за того, что у нее во рту всегда была смешинка, все равно относились, как к ребенку. И она продолжает предлагать спеть на всех концертах.

Творческая душа Машенька

Машу часто называли Машенькой — настолько миловидной и творчески одаренной была эта девочка. Она очень переживала из-за своего преступления. Утром все спускались во двор на утреннюю проверку, и обычно у нее было мрачное выражение лица. Сначала я не понимала, как можно быть недовольной солнечным утром, но ответ оказался простой — просыпаясь каждое утро в общей спальне, она вспоминала, где она, и очень хотела домой.

Она вязала красивые носочки и следики всем своим родным, всегда придумывая новые узоры. Когда появилась в отряде швейная машинка, обнаружился ее талант шить «из ничего». Правда, часть летних вещей была из цветных тканей — но их легко можно выдать за пижаму.

Ей нравилось уединяться в библиотеке, где стоял мольберт, и рисовать. Рисовала она на всем — на бумаге, ткани, дощечке. Ее просили что-нибудь нарисовать на все праздники для школы. Она рисовала на самодельных холстах картины для мамы.

— Только здесь я поняла, что самое главное для меня — мама, — говорила она с грустью.

Мама приезжала к Маше каждый месяц. Путь был неблизкий, из деревни, с пересадками. После очередного свидания Маша звонила маме и говорила: «Мамуля, в следующем месяце не приезжай. Что ты будешь мучиться, ездить?» Но мама все равно находила повод приехать в следующем месяце, а Маша радовалась и начинала ждать и скучать уже через две недели.

Маша выросла в деревне и была очень хозяйственной. Все праздничные чаепития организовывала Маша. Она посылала меня за свежими овощами в столовую и, используя переданные продукты из дома, придумывала невообразимые салаты и блюда. Все это красиво украшалось, и всех звали к столу.

С наступлением лета обнаружилось, что в нашем небольшом дворике растут сразу несколько видов полезных растений — подорожник для желудка, мята и мелисса для чая. Я ходила мимо этих трав, ничего не подозревая — трава как трава. Но когда Маша сорвала и сначала дала понюхать, а потом заварила с чаем — запах был на всю кухню.

Саша и Маша вызвались учиться играть в шахматы, но Саше не хватало терпения, а с Машей мы начали готовиться к ежегодной спартакиаде и играли каждый день. Сначала она по моему совету повторяла ходы за мной, но через пару месяцев она уже играла самостоятельно, без подсказок. Смешная ситуация случилась, когда мы в июле пришли на соревнования по шахматам в Центр творчества.

— Шахмат не будет, — сообщила нам старшая по досугу и творчеству лагеря.

— Почему?

— В шахматы умеют играть только два отряда.

— Какие же?

— Четвертый и малолетки.

Четвертый был мой отряд, Маша из отряда малолеток.

Пришлось играть в шашки.

Весной Маша решила писать жалобу в Верховный суд и попросила меня помочь. Мы сели с ней разбирать всю ее историю по мелочам. Не знаю, сколько времени мы потратили, но в итоге она убедилась, что преступление не было таким тяжелым, как решил суд.

Школу Маша закончила в деревне, где жила с мамой. Учиться в колледж поехала в областной центр. На втором году обучения стала встречаться с парнем. Как-то вечером она была у него в гостях, и он неожиданно стал ее домогаться. Она этого не хотела и, сопротивляясь, стукнула его тем, что попалось под руку. У него пошла кровь. Она хотела вызывать скорую помощь, но он отказался. Маша ушла. Через три дня за ней пришли. Как выяснилось в ходе следствия, мертвого мужчину нашел в его квартире их общий знакомый. При этом убитый был чисто помыт, следов крови по квартире не было, а из стола пропали 1000 долларов. Значит, кто-то приходил к убитому после Маши. Следствие разбираться не стало, и Машу осудили по статье «убийство», но она не убивала человека, она нанесла телесное повреждение. Получалось, что она не совершала преступление той тяжести, за которое ее осудили.

Взволнованная, она не могла дождаться разрешения позвонить маме. После разговора с мамой она пришла ко мне и сказала: «Мама сказала, что она всегда думала то же самое, но никто в суде не хотел разбираться».

До нашего обсуждения Маша часто говорила: «Я убила человека». И было видно, что она сама боится своих слов и сама себе внушает, что она — убийца. Видеть в таком состоянии 16-летнюю девочку было больно. После отправки жалобы в Верховный суд она перестала это говорить.

Мы подготовили и отправили ее жалобу. Рассмотрение прошло без изменений приговора. Обычная практика судов — вышестоящая инстанция очень редко меняет решение нижестоящей.

Но после наших бесед тяжелый груз с ее души упал.

Конкурс красоты

После ухода Гульмиры на взрослую зону, ее подружка Жанат чувствовала себя одиноко, и поэтому привязалась ко мне. Все изменилось, когда начальник отряда пообещала ей участие в ежегодном конкурсе красоты.

Ответственная за культурно-массовую работу по лагерю заключенная из взрослой зоны не посчитала нужным сообщать об этом конкурсе малолеткам, и мы узнали о нем, когда до него оставалось две недели. Договорившись с фондом «Жартас» о помощи, я сообщила Жанат, что она будет участвовать, и мы пошли с ней в клуб получить список заданий. Увидев юную стройную красавицу, участницы из взрослой зоны развернули бурную дискуссию можно ли участвовать в конкурсе красоты девушке до 18 лет. Большинством голосов решили, что можно. В списке заданий конкурсанткам оказалось шесть пунктов:

• Рассказ о себе.

• Дефиле в свадебном платье.

• Изготовление и дефиле платья из синего легкого материала. Каждому отряду выдавался одинаковый размер ткани. Конкурс был на оригинальность модели.

• Танец.

• Песня.

• Изготовление чего-нибудь своими руками.

Кроме самих заданий к каждому конкурсу требовался свой наряд и обувь. К нашей удаче, именно в это время общественный фонд начал работу с несовершеннолетними. Они взяли размеры Жанат и привезли ей все необходимое.

В это же время начальник отряда договорилась и принесла девочкам новую электрическую швейную машинку с фабрики, была приглашена женщина из взрослой зоны обучать девочек шитью.

Началась подготовка. Все девочки принимали участие — кто-то шил, кто-то помогал с пением, кто-то контролировал походку. Каждый вечер мы ходили с Жанат на репетицию дефиле. Несмотря на то, что она присоединилась к репетициям последней, у нее хорошо получалось — стройная фигура и молодость сыграли свою роль. Сами репетиции превратились для нее в праздник.

Трудно было с выбором песни. У Жанат не сильный голос и не абсолютный слух. Поэтому пришлось обратиться за помощью в подборе песни к одной из моих бывших учениц из группы английского языка, обладавшей всеми творческими талантами, включая чуть ли ни оперное пение. Песня была выбрана на казахском языке «Ертегілер» («Сказки») — мелодичная, простая милая песня. Выигрышным было то, что третий куплет произносился почти как рассказ. Нам записали на диск песню и музыку без слов. Репетиции шли в комнате отдыха отряда, после обеда — в клубе. К конкурсу мы все — девочки и я — знали эту песню почти наизусть.

К тому моменту, когда нас включили в список участниц, все популярные народные танцы уже разобрали. Поэтому нам особо было не из чего выбирать. Пробовали грузинский, получилось не очень. Потом решили индийский. Контролер договорилась с девушкой из рабочего отряда, которая пять лет назад исполняла на таком же конкурсе индийский танец, помочь Жанат. Обычно заключенным из взрослой зоны не разрешают заходить на подростковую. Из-за предстоящего конкурса нам удалось несколько раз получить разрешение на вход и двухчасовую репетицию. В другом отряде нашли тот же костюм, который использовался пять лет назад. Наша швея привела его в порядок. Машу научили рисовать индийские орнаменты на руках и ногах.

На конкурс мы отправились с охапкой платьев и взяли большое зеркало из ванной комнаты.

На таких мероприятиях в лагере стоит настоящий переполох — гремит музыка, все бегают с костюмами, гирляндами, картонными декорациями, все нарядные. Для смены одежды конкурсанток возле клуба установили большую юрту — казахский сборный шатер из войлока. Восемь участниц, возле каждой несколько помощниц и гора костюмов.

Конкурс шел полдня. Жюри состояло из приехавших специально на конкурс музыкантов — певцов из Алматы. Тишина наступила только перед объявлением победителей.

Жанат заняла третье место: получила кучу официальных и неофициальных подарков и была счастлива до глубины души. Радость светилась на ее лице.

Вечером было торжественное чаепитие, но этим дело не закончилось. Еще полгода приезжали журналисты и фотографировали Жанат. Возможно, этот конкурс еще сыграет в жизни Жанат какую-то роль.

Чемпионка Казахстана по дзюдо

Зарина появилась в зоне несовершеннолетних, когда я там была старшиной.

Девочек мало, поэтому появление нового человека для них всегда событие. Все собрались в коридоре второго этажа. Старший контролер-офицер называет всех девочек по именам.

Зарина стоит в середине, готовая заплакать.

— А тебя как зовут? — спрашиваю я.

— Зарина, — тихо отвечает она.

— О, хорошо, какое красивое имя, у нас нет еще девочек с именем Зарина.

Все смеются. Зарина улыбается.

— Ну все, осваивайся, — офицер уходит.

Когда только прошел слух, что в лагерь прибыла новая девочка, Жанат сообщила мне, что я, как старшина, должна провести с новенькой беседу и рассказать ей все правила проживания.

Зарина ставит в нашу комнату хранения свою единственную спортивную сумку. Из коридора в большое панорамное окно видно комнату отдыха с диванами и большим телевизором. Глаза Зарины загораются. В следующие несколько месяцев она проведет возле телевизора максимально возможное время, у нее не было этой возможности последние годы.

Беседовать мы идем в библиотеку.

Записываю то, что положено — фамилия, имя, отчество, дата рождения, статья, срок.

Возраст 17 лет, срок — 5 лет. Статья для ребенка необычная — экстремизм.

Я смотрю на Зарину с удивлением — какой экстремизм в твоем возрасте??

Зарина занималась дзюдо в своей деревне. Ее заметили и пригласили в спортивную школу подготовки олимпийского резерва в Шымкент — центр Южного Казахстана. Она трехкратная чемпионка Казахстана среди молодежи, мастер спорта по дзюдо. Ее жизнь последние годы — это тренировки с утра до вечера.

— За что тебя посадили?

— Я отправила видео по Интернету своему знакомому.

— Что за видео?

— Взрыв детского дома в Сирии.

— Господи. Откуда ты взяла это видео?

— У меня постоянно тренировки. Я не хожу в кино, не гуляю с друзьями. Только вечером могу посидеть в интернете. Это видео само всплыло в моем окне. Я долго плакала, мне было жалко детей. Я из большой семьи. Я разместила его на своей странице «ВКонтакте», чтобы все смотрели и жалели их.

— Зачем ты переслала это видео?

— Один мой знакомый написал, что не может открыть это видео и попросил меня прислать ему его, этот знакомый оказался сотрудником КНБ.

— Но разве могут посадить за пересылку видео? Ты не призывала ехать в Сирию?

— Нет.

Зарина начинает плакать. Я ее обнимаю:

— Не переживай. Мы будем писать апелляцию. Ты чемпионка Казахстана, они должны тебя освободить.

Зарина плачет:

— Мой тренер принес в суд все мои медали. Он просил не сажать меня. Я должна была участвовать в отборочных соревнованиях в Олимпийскую сборную…

Постепенно девочка адаптировалась в лагере. Стала проситься в спортзал. Когда мы узнали о предстоящей спартакиаде, оказалось, она играла в школьные годы в настольный теннис. Мы пошли тренироваться в комнату с теннисным столом. Видимо, с большим спортом она забыла как играть в теннис. Первый день я учила ее, как правильно держать ракетку и как подавать шарик, чтобы он не взлетал высоко. После двух недель тренировок во время соревнований она выиграла у меня — к моему удивлению и к нескрываемой радости моих девочек.

У Зарины большая семья, много родственников. И все хотели приехать, проведать ее. Первые месяцы никакие объяснения, что по режиму лагеря свидания не могут быть чаще, чем раз в месяц, не помогали. Зарина просто сообщала: «В понедельник приедет бабушка…»

Когда после приезда бабушки через неделю она сказала: «Хочет приехать тетя», мы с воспитателем в один голос воскликнули: «Какая тетя? Когда?».

Казахстан занимает большую территорию, и жители разных регионов страны довольно заметно различаются по менталитету. В стране проживают 19 миллионов человек, из них не менее 2/3 составляют казахи. Есть такая поговорка: «Если казаху поговорить с казахом по душам, то через пять минут выяснится, что он твой дальний родственник или, в крайнем случае, двоюродный сват». Юг Казахстана, откуда была родом Зарина, отличается многодетными семьями, сильными родственными связями, поэтому неудивительно, что южные родственники Зарины пытались каждую неделю навещать ее и в Алматинском лагере, но строгое начальство на уговоры бабушек и теть не поддавалось. Алматы тоже находится на юге, но Шымкент — «южнее» и не только географически.

Конечно, в лагерях подавляющее большинство тех, кто совершил преступление. Но все равно трудно не жалеть женщин, девушек, девочек… Возможно потому, что я в основном общалась с теми, кто искренне раскаивался и точно не нуждался в многолетнем пребывании в лагере.

Может, они не говорят в рассказах всей правды. Но эта плотненькая хорошенькая спортсменка только начала жить. В свои 17 лет она уже добилась спортивных результатов. Она говорит, что большинство казахстанских спортсменов — выходцы из деревень. Это понятно — дети в деревнях живут на свежем воздухе, едят натуральную еду и много занимаются физическим трудом, так что они уже по своей природе сильнее городских. Тренеры собирают деревенских спортсменов и обучают мастерству в спортивных школах в городах.

В мечтах Зарины строить спортивные школы в деревнях Южного Казахстана. Но не только спортивные школы, она хочет строить дома для бездомных детей.

Такие планы трудно реализовать даже тем, кто на свободе. Заключенным после освобождения трудно устроиться на наемную работу, не говоря уже об организации своего дела. Но у тех, кто прошел трудности и не сломался, закаляется характер.

У Зарины особо тяжкая статья. Но в лагере она осознала свои ценности — семья и спорт, и мне очень хочется, чтобы ее освободили.

Такие девочки, как Зарина и Айнур — сильные, смелые, с характером, молодые, они смогут осуществить все, что задумали.

Смелая перфекционистка

Саша — неординарная личность. За справедливость она готова идти до конца. Смелость ее похожа на мальчишескую. Планов — миллион. Она хочет жить и с мамой, и с бабушкой, и с дедушкой, причем в разных городах и даже странах.

За непоседливость ее считали несерьезной. Чтобы доказать, что у нее «руки растут, откуда надо» (по ее же выражению), она научилась красиво вязать и навязала носков и следиков своей маме и бабушке, нарисовала кучу рисунков, часть из которых составили ежемесячный настенный календарь, и сшила разнообразные занавески для всех комнат первого этажа.

Главной ее проблемой является перфекционизм. Правда, сама Саша не считает это проблемой. Когда внутри нее набирает силу конфликт, она выходит гулять со мной от забора до забора и успокаивается.

Это тоже представитель той категории девушек, которые считают, что хорошо, что они попали в тюрьму, а не куда-нибудь похуже. Но, отсидев год, они считают, что этого достаточно, они все осознали, и надо вернуть их домой.

Я не могу судить обо всех. Но те, кого я встретила за свое долгое путешествие по местам лишения свободы, точно не нуждаются в десятилетнем пребывании в лагерях. Сроки настолько большие, что, попав в лагерь подростками, эти девочки выйдут женщинами среднего возраста, с меньшими возможностями получить хорошее образование, выйти замуж, родить детей. В лагерях есть и школы, и профессиональные училища, но это не научит их жить нормальной жизнью. Это все равно дети. Они очень страдают в лагерях. Им очень не хватает материнской ласки и заботы.

Когда я видела, что кому-то становится невыносимо плохо, после отбоя, уже в темноте я садилась на кровать к девочкам, клала руки на их плечи и пела им песни из моего детства и юности.

Первый раз я сделала это после конфликта с Машей. Я не знала, как она отреагирует. После первой песни я собиралась потихоньку встать, но неожиданно раздался Машин голос: «Можно еще?». Тут же остальные зашептали: «Еще, еще». В этот раз я спела три песни. В последующие разы я пела не меньше двух песен.

Я могла заботиться понемногу о каждой девочке, но я не могла заменить им маму, мама у каждого своя.

Индия нам тоже близка

От замкнутого пространства, невозможности побыть в одиночестве, от переживаний за себя и свою семью, люди в местах лишения свободы становятся очень чувствительными. Любое неосторожное слово может их обидеть настолько, что они могут даже подраться.

Всем, кто удивлялся моему спокойствию и просил совета, как этого достичь, я рекомендовала много ходить на свежем воздухе и медитировать.

Девочки, девчонки — это переходный возраст, океан энергии, который некуда в лагере выплеснуть. Поэтому, если кто-то из моих девочек чувствовал, что скоро «взорвется», то торопился поговорить со мной, чтобы успокоиться.

Особо эмоциональная была у нас Саша. Она резко реагировала на любую несправедливость, а грубить администрации нельзя.

— Саша, — говорила я ей, — если начинаешь нервничать, ничего не говори, сядь на лавочку, соедини средние и большие пальцы рук и тяни звук «Ом…м».

— Хорошо, — Саша почти всегда со мной соглашалась.

Как-то в субботу в обед она пришла ко мне: «Мне надо успокоиться».

Было лето: тепло и хорошо на улице.

— Идем на лавочку, будем медитировать вместе.

Сели мы вдвоем на лавочку, скрестили пальцы, закрыли глаза.

— Давайте «Ом» про себя, — говорит Саша.

— Хорошо. Про себя.

Сидим.

Через несколько минут со второго этажа по уличной лестнице спускается воспитатель девочек, которая в субботу работает до обеда и теперь направляется домой.

— Что это вы тут делаете?

Мы открываем глаза.

— Медитируем.

— Давайте и я с вами. Мне тоже надо.

Саша объясняет, что надо делать. Сидим втроем.

Неожиданно слышим голос Маши: «Что это вы там делаете?». Она стоит с тазиком постиранного белья. Остановилась на полдороге к растянутым веревкам для белья.

— Медитируем, — отвечает Саша.

— А…

Сидим дальше.

Падает ведро. Открываем глаза. Это Зарина вышла на улицу с ведром, увидела нас и уронила ведро.

— Что это вы делаете?

— Медитируем, — снова отвечает Саша.

— А…

Снова закрыли глаза.

— А Машка нецензурно выражается, — это Саша «стучит» на Машу с закрытыми глазами.

— Где Маша? — открывает глаза воспитательница.

Маша уже развесила свое белье и ушла в здание.

— Я вообще говорю. Не сейчас, — уточняет Саша.

— Да ну вас. С вами не помедитируешь, — воспитательница поднимается со скамейки. — То одна ведро уронит, то другая с бельем, то третья «настучит».

Это веселая история. Но когда проблемы серьезные, ничто и никто не может человека успокоить, если не спокойна его душа.

Большинство людей, оказавшихся в тюрьме, хотят вернуться на год, на пять, десять лет назад. Не совершать преступлений. Не делать ошибок. Не сбегать из дома. Слушаться родителей, дедушек и бабушек. Не употреблять наркотики. Учиться, получить профессию. Жить правильно. И дело не в том, чтобы избежать наказания, а в том, что понимают бессмысленность своих проступков.

Сначала научиться жить, а потом жить. Как робот — запрограммировали с самого рождения, и он живет правильно, по программе. Так и люди — рождались бы сразу с правильной программой жизни в голове и поступали бы всегда правильно. На земле был бы мир и покой, потому что земных ресурсов для всех людей хватает с избытком.

Но это не так. Каждый человек рождается и учится жизни всю свою жизнь. Для чего все это? — радости и горе, трудности, мучения. Возможно, чтобы думать. Научиться понимать жизнь лучше. Принимать события, разных людей — расти духовно, приближаться к пониманию смысла жизни.

Размеры разные, цвет одинаковый

Постирочный день — суббота. Но копить грязное белье до субботы, особенно женщинам, невозможно. Поэтому стирают, где получится — в умывальнике, на улице, возле бани. Сушат тоже кто где сможет — на веревках за отрядами, на веревках возле бани. В холодное время года все стараются сушить вещи на радиаторах в отряде, но в спальнях сушить запрещают. Влажный воздух способствует развитию туберкулеза.

Периодически вещи пропадают. Обычно вещь появляется в другом отряде. Кто-то пытается искать и доказывать; кто-то расстраивается, но ничего не предпринимает — лагерь имеет свои «нюансы».

Всем выдается форменная одежда серого цвета. Халаты на лето, брюки и куртки на весну-осень, утепленные куртка с брюками — на зиму. На лето — белые косынки, на зиму — черные вязаные шапки и перчатки. Обувь — черные ботинки и туфли. Белые и серые футболки и водолазки. Черные носки, колготы, лосины. Цветное нижнее белье и ночные сорочки.

Верхнюю одежду заключённые должны надевать всегда, даже при походе в баню. Два раза в год — весной и осенью — наличие и внешний вид верхней одежды проверяют. Но внутренней сменной одежды не хватает, поэтому футболки и кофты разрешают привозить из дома. Цвет — белый, серый, черный. Те, кто приехал до введения запрета на цветную одежду, прячут одежду других цветов под форму серого цвета.

Женщины — везде женщины. Тем более, большинство работает на швейной фабрике. Халаты и куртки ушиваются по фигуре. Когда проходит смотр одежды, режимный отдел проверяет наличие у всех формы и нашивок с именем. Делаются замечания — расшить, укоротить, удлинить. Но женскую сущность не исправить.

В тюрьме и лагере учишься минимизировать количество вещей. Оказывается, можно иметь две футболки и две теплые кофты — менять и носить. Но вещи нужны теплые: поверки проходят на улице в любую погоду — дождь, ветер, снег, будь то + 30 или — 30 градусов.

В 2006 году я была в Новой Зеландии. Там мы изучали опыт административной реформы. Частично потом этот опыт был внедрен в нашей стране. При отлете мы всей делегацией зашли в магазин вязаных вещей в аэропорту. Там были кофты, свитера, кардиганы разных расцветок и размеров из шерсти новозеландских мериносов. Вещи были такие легкие, что не верилось, что они смогут противостоять 30-градусным морозам Астаны. Но продавцы расхваливали свой товар и говорили, что носить будем десять лет. Я купила кофты для каждого члена своей семьи. Моя кофта цвета морской волны действительно прослужила мне десять лет. Она спасла меня не только от морозов Астаны, но и от холода в тюрьмах и лагере.

В лагере очень популярны цыганские теплые шали, чем больше и пушистее шаль — тем теплее. У Лоры из комнаты вязания было две шали. Одну из них она подарила мне. Это была шаль ее мамы, и она уже была протертая в середине, но Лора научила меня обматываться этой шалью, как раньше укутывали детей. Три года эта шаль защищала меня в лагере от морозов и согревала в холодном кабинете английского языка, в котором был большой красивый, но, к сожалению, декоративный камин.

Девочкам-подросткам выдавали дополнительно спортивные костюмы и кроссовки. Вся остальная одежда у них была, как у взрослых. Стирали все вместе в один день.

Деревня, в которой стоит лагерь, называется Жаугашты. В переводе с казахского Жаугашты означает «враг бежал». Когда поднимался ураган и параллельно отключались свет и вода, заключенные каждый раз приговаривали: даже враг отсюда сбежал, а нас здесь держат.

Если начинался ураган, сначала дул ветер, поднималась пыль, затем лил дождь. Девочки обычно про свои постиранные и развешанные вещи забывали, и я бежала собирать все в одну охапку. Конечно, мне некогда было разбираться, кто на какой по счету веревке повесил свои вещи, поэтому после просушки три девочки с одинаковыми размерами начинали выяснять, где чья серая футболка, водолазка и косынка.

Азанда

Еще в локальной зоне в начале моего пребывания в лагере я поняла, что лагерь многонациональный — казашки, русские, курдянки, цыганки, киргизки.

Женщины одной национальности говорят между собой на своем родном языке. Но два языка общения — русский и казахский. Причем часть женщин из Южного Казахстана не понимают русского языка. Постепенно они осваиваются и приобретают необходимый минимум русского. Идет и обратный процесс, но до освоения происходит множество казусных и смешных ситуаций.

В нашем девятом отряде была боевая, плотного телосложения сильная физически девушка, которую все называли «Тайсон». Приехала она с юга и говорила исключительно на казахском.

Старшина этого же отряда была тоже казашка по национальности. Но говорила она на русском.

Поколения тех людей, кто родился и вырос при советской власти в Казахстане, являются русскоязычными, вне зависимости от национальности. В отличие, например, от Узбекистана, Грузии, Армении, Прибалтийских республик, казахи были едва ли не полностью русифицированы. Государственное управление, образование, документооборот, работа предприятий и организаций, все вывески на улицах — все было на русском языке.

Возможно, это произошло потому, что коренная национальность не являлась большинством.

До начала ХХ века численность казахов преобладала на территории страны. В начале ХХ века в результате столыпинской переселенческой политики значительно выросла доля русского и украинского населения. В 1930-е годы была проведена коллективизация и политика властей по реквизиции скота у населения обернулась жестоким голодомором казахов, которые вели полукочевой и кочевой образ жизни. По разным оценкам 1931–1934 годах погибло от голода от одной до двух третей казахского населения. Некоторой части казахского населения удалось бежать за пределы СССР (в Китай, Турцию, Иран и др. страны). Затем в 1940-е годы в Казахстан депортировали поляков из Украины, Белоруссии, Литвы. Во время Второй мировой войны были насильственно переселены в Казахстан немцы Поволжья, чеченцы, ингуши и целый ряд других народов. В 1950–1960-е годы для освоения целины были переселены миллионы жителей западных регионов СССР. В итоге численность казахов в Казахстане упала к 1959 году и составляла ниже 30 процентов.

Только в 1990-е годы, когда начался массовый отъезд русских, немцев, украинцев и других национальностей на свою историческую родину, доля казахского населения стала расти, и на сегодняшний день составляет примерно 69 процентов.

Последние десятилетия в Казахстане проводится политика возрождения, развития и закрепления казахского языка в качестве государственного. Документооборот в государственных организациях, обучение в большинстве университетов и школ, вывески на улицах — все поэтапно переводится на казахский язык. С 2020 года осуществляется постепенный переход казахского письма на латиницу.

Но языковая ситуация нигде в мире не меняется очень быстро, вместе с принятием постановлений. Поэтому люди в Казахстане сейчас говорят на том языке, который они слышали и использовали всю жизнь. На северо-востоке страны — больше на русском, на юге и западе — в основном на казахском.

Как-то раз отряд наших заключенных построился рядами по четыре человека для похода в столовую. Старшина всегда использовала такие моменты для объявлений или нравоучений. В этот раз что-то ее вывело из себя, и она принялась громко отчитывать и поучать отряд из ста человек. Ее эмоциональная речь длилась минут десять. Примерно третья часть отряда состоит из таких же людей, как Тайсон — они стояли, слушали, но практически ничего не понимали.

Старшина заканчивает свою речь словами:

— Все всё поняли?!

И тут Тайсон, с довольным, как у ребенка, выражением лица, и широко улыбаясь, громко сообщает:

— «Бiз ештеңе де ұққан жоқпыз. Казақша айтсаңшы» — («Ничегошеньки не поняли, что ты говорила. Говорила бы по-казахски»).

Конечно, весь отряд тут же разразился дружным смехом, который нивелировал всю серьезность выступления старшины.

Я говорю по-казахски благодаря своим бабушкам и дедушкам, но язык в разных регионах Казахстана имеет некоторые различия. Мои соседки по комнате, кровати которых стояли в одном ряду с моей, были с юга. Как-то я спросила одну из них, когда нам идти на обед. Ответ был — «азанда». Я не знала этого слова и спросила, что оно значит.

— Это значит — скоро, — ответила она.

Думаю, хорошо, надо запомнить это слово. Через пару недель спрашиваю другую соседку, давно ли вышел из здания начальник отряда.

— Азанда, — отвечает она.

«А-а, думаю, значит, недавно вышел, придет не скоро».

— Хорошо, зайду позже, — говорю я и направляюсь к выходу.

— Зачем уходите, подождите, он скоро придет.

— Вы же сами сказали, что он недавно ушел.

— Нет, я сказала, что он давно ушел.

— Но вы сказали «азанда». Это ведь недавно.

Соседки начали смеяться.

— Так «азанда» — это недавно или это давно?

— И то, и другое!

И смеются, заливаются.

Язык легче усваивается, когда учеба не за партой.

Заключенные женщины по-разному используют свободное время — читают, вяжут. Часть учит языки. Кто-то ходит на мои занятия по английскому. Кто-то индивидуально учит арабский с девушкой, которая его хорошо знает. Казахоязычные через разговор осваивают русский, русскоязычные — казахский.

На участке несовершеннолетних — две девочки, казашки Жанат и Зарина, говорили между собой на казахском, с остальными — на русском. Другие девочки обижались, если за общим столом Жанат и Зарина, а до этого Гульмира, говорили между собой на непонятном языке. Я беседовала с девочками-казашками, убеждая проявить тактичность и говорить в общей компании на понятном всем — русском, но они забывали про это.

Однако вскоре вопрос был решен очень просто.

Я предложила русскоговорящим девочкам начать говорить на казахском. К моему удивлению, Маша призналась:

— Мне интересно, о чем они говорят, но я стесняюсь спросить.

Я посоветовала им учить каждый день по пять слов, которые используются каждый день, и использовать их в своей речи. Это было время летних каникул, часто девочки все вместе были во дворе. Так что возможности говорить было предостаточно.

Начали с пяти слов. Машин родной язык — татарский. Татарский язык близок к казахскому, поэтому процесс пошел очень быстро. Скоро перешли к десяти словам в день. Параллельно выучили самые распространённые выражения, которые произносились очень часто, интересовали Машу, и которые она стеснялась спросить. Теперь Маша стала сама употреблять эти выражения со своим мягким татарским акцентом.

Изучая язык, девочки стали дружнее.

Оранжевые человечки

За исключением концертных дней цвет лагеря — серый. Поэтому увидеть в ночи группу из пяти человек в оранжевых штанах и куртках — сенсация. Их вели строем по главной аллее. Рядом было сопровождение из служащих, значит, это осужденные. Когда никому не разрешают подходить и переговариваться, это вызывает еще больший интерес.

Время 9.30 вечера. Строй завели в баню.

Лагерь — это как маленькая деревня: все неизвестное становится известным максимум за полчаса. Сидящим в ШИЗО (штрафной изолятор) выдали новую форму — ярко-оранжевую, со светоотражающими наклейками. Форму они должны были надевать при выходе на общую зону.

В ШИЗО сажали на срок от одного дня до месяца за нарушение режима содержания — драки, использование мобильных телефонов, распитие спиртных напитков, их изготовление, и т. д. Потом проводили административные суды и решали, вернуть человека в отряд, в локальную зону или послать в СУС (строгие условия содержания) на шесть месяцев.

Территория ШИЗО находилась возле участка несовершеннолетних.

Любопытные девчонки пытались узнать, кто там сидит и за что.

Начальник отряда и воспитатель использовали это соседство, чтобы напоминать девочкам — за нарушение попадете в ШИЗО. Что в некоторой степени сдерживало особо эмоциональных девочек. Правда, не всегда. Подростки часто попадают в лагерь из-за необдуманных поступков. В лагере приходится учиться терпению.

Поверить в себя

В последнее лето моего пребывания в лагере общественный фонд «Жартас» проводил семинар-тренинг «Поверь в себя».

Три женщины приезжали каждую пятницу и полдня занимались с девочками. Через пару занятий девочки ждали пятниц как праздник. Больше всего им понравился день, когда они делали коллаж своей мечты. Картинки были яркие. Каждая подошла ко мне после семинара и рассказала, какой она мечтает видеть свою жизнь. Коллажи были разные и отлично отражали характер каждой девочки. Кто-то хотел свой салон красоты, кто-то путешествовать, кто-то добиться успехов в спорте.

Представительницы из Фонда разговаривали с девочками один на один. Вместе они искали сильные стороны каждой. Они рассказывали им про свою жизнь. Ни у кого из них судьба не была легкой. Но они справились, наладили свою жизнь и теперь помогают осужденным в лагерях.

На заключительный семинар приехала одна из учредительниц казахстанского представительства Австралийской программы реабилитации «Тин Челенджер» по имени Марлен.

Красивая женщина, сидя за чайным столом, рассказала историю своей жизни, историю борьбы за себя и свою семью.

В 1990-е годы в Казахстане был разгул наркотиков и наркоманов. Марлен, совсем еще молодая девушка, вместе со своим братишкой приобщились к наркотикам, мама к алкоголю. Семья прямым ходом катилась в пропасть, все деньги уходили на отраву. Несколько раз Марлен пыталась остановиться, но срывалась. Когда у нее была последняя возможность отказаться или в ближайшее время сесть в тюрьму, ей помогла православная семья — их знакомые, которые не были богаты, но дали деньги на оплату реабилитационного центра. Она смогла выдержать реабилитацию сама, потом пошел брат, затем вдвоем они спасли маму.

После рассказа она взяла привезенную с собой гитару и начала петь красивым сильным голосом. Оказалось, что это песни ее собственного сочинения. Никто не пил чай, все слушали, совершенно заворожённые. Потом Маша встала, подошла к ней и спросила: «Можно я вас обниму?». Похоже, Марлен не ожидала этого, но тут же крепко обняла Машу. Все остальные девочки тоже захотели обнять героиню рассказа.

Примеры «восстановления из пепла» дают заключенным стимул и веру в возможность счастливого будущего. И в то же время они понимают, что все зависит от них самих, от силы воли и характера.

Не всем, вышедшим из лагерей, хватает сил, поддержки, помощи наладить свою жизнь. Но это возможно. Среди них много талантливых и, как ни странно это прозвучит, порядочных людей. Наша поддержка и понимание способны вернуть их в нормальную жизнь, нашу общую жизнь.

Кто кого поддерживает

Много лет я была руководителем. Я привыкла, что ко мне приходят за советом и помощью. Попав в тюрьму, а затем в лагерь, я продолжала помогать людям, как могла. В то же время все эти годы мне помогали те, кто был вокруг меня.

Через три года после ареста, находясь в лагере, я подала документы на условно-досрочное освобождение. Условно-досрочное возможно после отбытия половины срока наказания. После освобождения необходимо дважды в месяц отмечаться в Службе пробации до окончания срока.

Прокуроры приезжали до суда дважды. Вопрос был один: «Как вы будете платить иск в 560 миллионов тенге?».

— Я ничего не похищала. Поэтому платить я ничего не буду.

Суд меня не освободил.

Я пришла в класс. Хотелось плакать. Но было время урока. Ученицы пришли, уселись на свои места:

— Мы пришли просто посидеть с вами.

Мы посидели, о чем-то поговорили. Пришло время вечерней проверки. Потом ужин. Затем вечерний урок. Думаю, ладно, перед сном пойду гулять по кругу, будет уже темно, так и поплачу.

Вышла после урока гулять. Через сто метров после начала прогулки моя ученица из медицинской части вышла с работы и присоединилась ко мне гулять. После часа прогулки на свежем воздухе плакать уже не хочется.

Когда я болею, обычно я не пью лекарства. Сон и чай с малиной — мое обычное лечение, но однажды летом, почувствовав начало простуды, я решила выздороветь быстро. Не прочитав инструкцию по дозировке, я быстро приняла несколько таблеток антиангина и отравилась.

Сижу на кровати. Мне плохо. Девочки окружили меня:

— Что с вами? Что вам принести?

— Ничего. Я хочу на улицу, но меня знобит. Я, наверное, умру.

— Не умрете. У вас же есть мы! — это моя всезнающая Сашка.

— Медленно выпейте две бутылки воды, засуньте в рот два пальца. Вас вырвет. Потом выпейте пол-литра чистой воды, иначе у вас будет обезвоживание, — инструктаж Саши.

— Я пойду на улицу.

— Я пойду с вами.

— Нет, лучше я одна.

— Хорошо, я вас позже проведаю.

Беру литровую бутылку воды. Думаю, хорошо бы осилить хотя бы литр. Спускаюсь по лестнице вниз. Сажусь на лавочку в нашем дворике. Выпиваю литр. Засовывать пальцы в рот нет необходимости. Бегу к дереву. Из меня выходят все таблетки. В здание идти не хочется. Ложусь на лавочку, благо она стоит в углублении, и администрация ее не видит.

Спускается Саша:

— Как вы?

— Нормально. Спасибо тебе.

— Прохладно, идите наверх.

— Полежу немного, потом поднимусь.

— Смотрите, не заболейте…

Моя ученица Женя, которая заговорила на английском через год упорных занятий, работала на фабрике швеей. Там же она разводила цветы в самодельных горшках. Она подарила мне герань на 8 Марта и перец чили в горшке на день рождения.

Как-то придя утром в класс, я почувствовала запах свежих огурцов. Была зима, поэтому я удивилась, и решила, что, наверное, кому-то привезли огурцы. Но запах стоял и на следующий день. Тогда я заметила мелкие цветочки на зеленых стебельках — оказалось, это цветет и пахнет перец чили. Потом появился сам перчик. И это было удивительно: стоило мне простыть, всегда в горшке вырастал новый перец чили. Я его срывала, брала с собой в столовую и ела с супом.

Когда я только приехала в лагерь, меня рассматривали с ног до головы. Многие подходили и говорили:

— Мы за вас, держитесь!

Все эти годы заключенные передавали мне приветы от своих мам, тетей, дядей, бабушек. Это давало силы жить и верить.

Я пробыла там три года. И были люди, которые так и не поверили, что я — это я.

— Это не министр. Это двойник. Министр не жила бы со всеми, не полола бы траву, не ела бы еду из общей столовой.

И все-таки — это я. Бывший министр. Но в первую очередь — человек.

Новая попытка получить свободу

Прошло полгода после первого ходатайства на условно-досрочное освобождение. Подаю второе ходатайство.

Снова отказ. Судья требует письмо-согласие потерпевшей стороны. Потерпевшая сторона в моем деле — Агентство по статистике. Теперь это уже Комитет по статистике при Министерстве экономики. Кто-то не досмотрел в ходе очередных административных преобразований и понизил статус статистики, хотя мы работали над тем, чтобы, наоборот, повысить статус и независимость статистики.

— У Комитета по статистике нет ко мне претензий. Комитет ничего не должен бюджету. Бланки были получены, оплачены и использованы. Мероприятие проведено. Бюджет 2009 года закрыт. Претензий ни у кого нет.

— По решению суда есть иск.

Я уверена, что Комитет по статистике даст письмо-согласие. Но суд не хочет ждать пару недель. Звоню адвокату. Адвокат пишет запрос в Комитет. Комитет дает письмо-согласие сразу. Но до следующего суда еще полгода…

Я понимаю, что письмо Комитета не поможет. Меня никто не освободит. Никто, кроме одного человека. В нашей стране система принятия решений выстроена так, что все зависит от одного человека.

Часть 6. Свобода

Письмо дошло до адресата

2016-й год. Лето.

«Уважаемый господин Президент.

… Я работала честно и эффективно. …Я никогда не нарушала законы… В стране не было бумаги нужного количества и качества и типографии большой мощности…Я обратилась за помощью к советнику президента соседней страны по связям с бизнесом…

Мы реформировали Агентство, мы провели Перепись населения… Ни я, ни мои заместители ничего не знали о субподрядных фирмах и схемах ухода от уплаты налогов… У меня не было ни обязанности, ни юридического права контролировать движение денег после оплаты товаров и услуг…

Я прошу Вашей помощи в оправдании и освобождении».

Это практически копия письма 2009-го года. Я помню то письмо почти наизусть. В нем нет признания вины. Добавился только абзац про суды и отбытые сроки.

На этот раз, в отличие от 2009 года, письмо было передано и дошло до адресата.

Письмо имело ответ — был местный суд, после чего меня перевели в колонию-поселение. Так прошло еще полтора года.

Колония-поселение считается «заменой на более мягкое наказание». Там люди ночуют, днем работают в городе, на выходные ходят домой. Частичная свобода.

* * *

Прошло 13 лет с весны 2009 года.

Я и мои заместители на свободе.

Я прошла через десятилетие мучений — вынужденной эмиграции, тюрем, лагеря, колонии.

Дорога к справедливости еще не закончена, ни у меня, ни у моих заместителей.

Раунд Переписи-2010 давно закончился. Европейская экономическая комиссия ООН собрала итоги переписи по странам и выпустила сборник. В сборник входят цифры численности населения стран, других показателей, а также затраты стран на это мероприятие. Средняя цена бланка переписи, по данным ЕЭК ООН, составила 0,46 долларов США. Цена нашего бланка составила 0,43 доллара США.

Я перечитала репортажи с моих судов 2014 года. Там я сказала: «Прошу суд меня оправдать. Хотя в оправдании своих действий я не нуждаюсь».

Это действительно так. Подавляющее большинство осужденных хотят вернуть время назад и исправить свои ошибки и действия. Если возможность повернуть время назад была бы у меня, я бы ничего не поменяла. Я поступила бы так же.

В 2007 году мы пришли в Агентство по статистике, где требовалась модернизация по всем направлениям. Мы все сделали. Но нас посадили в тюрьму по одному только подозрению в хищении денег Переписи населения. Мы этого не совершали.

Против нас совершено преступление. Мы были лишены свободы и полностью отбыли свои сроки. Мы вчетвером — я, два моих бывших заместителя, бывший советник премьер-министра — защитник малого и среднего бизнеса — должны выплачивать в государственный бюджет иск в 560 миллионов тенге (1,6 млн долларов), которые мы не похищали, и непонятно, откуда мы их должны взять.

Я полностью поддерживаю борьбу с коррупцией. Но эта борьба не будет успешной, если предполагать, что все работники государственных органов — коррупционеры. Если сметать всех подряд по одному только подозрению. Если борьбу с коррупцией оценивать количеством посаженных государственных чиновников.

После выхода из колонии мне многие звонили, поздравляли с освобождением, сожалели, что не смогли помочь. Многие мои бывшие сотрудники ушли с государственной службы. Кто-то, наоборот, занял высокую государственную должность.

Один из них сказал мне:

— Вы были примером государственного служащего, а вас посадили. Это демотивирует. После этого не хочется работать…

— Надо работать, — ответила я. — Такие как вы — профессиональные и честные — должны изменить страну. Если вы уйдете, никто этого не сделает.

— Вы помните? Точно такие же слова вы нам говорили много лет назад…

— Я вас понимаю. Но надо работать дальше. Страна должна измениться…

Жизнь продолжается

Лора из комнаты вязания благополучно вернулась к своей семье.

Тетя Вера, с которой мы сидели на лавочке в лагере Жаугашты, тоже вернулась к своей большой семье.

И Женя вернулась к своей семье. Надеюсь, занимается английским со своими внуками.

Даша освободилась и уехала первым поездом в Кыргызстан. Надеюсь, у нее все хорошо.

В 2017 году все-таки случилась амнистия в Казахстане, и был в том числе сокращен срок женщинам с несовершеннолетними детьми.

Айгуль вернулась к своим сыночкам и родителям.

Анель вернулась к своим детям и маме. Продолжает бороться за оправдание.

Аида вернулась домой, родила мальчика и живет счастливо с мужем и ребенком.

Девушка, болевшая раком, освободилась и вышла замуж, родила ребенка, и это вернуло ей здоровье.

Культай освободилась и вернулась к своему любимому мужу.

Саша и Света вернулись в свой город. Они собираются в училище учиться на крановщиц. На вопрос: «Почему на крановщиц?» — ответ был: «Чтобы бабушка была спокойна».

Жанат восстановила общение со своей двоюродной сестрой и счастлива.

Лира освободилась уверенным в себе человеком. Надеюсь, все у нее сложится хорошо. Впереди у нее вся жизнь.

Биржан и Нурлан освободились и вернулись к своим семьям. Все хорошо.

Ерик, набравший за те годы 150 кг, занялся здоровьем, скинул 70 кг, и теперь его никто из бывших знакомых на улице не узнает. Живет счастливо со своей семьей.

Про женщин из Москвы ничего не знаю, так как после пересечения границы все мои записи были изъяты. Но, думаю, что некоторые из них точно вернулись домой в конце 2013 года, когда в России объявили амнистию по экономическим статьям.

Айнур после освобождения вышла замуж, родила ребенка, заканчивает бакалавриат по специальности «религиовед». Именно таких людей, прошедших трудный путь и осознавших смысл жизни, надо поддерживать. Именно они будут лучшими учителями тем, кто свой путь еще не нашел.

Моя дочка выросла, стала самостоятельной. Профессию выбрала себе по душе — стала дизайнером. Она все это прошла достойно, маленькая хрупкая девочка. Солнышко.

Я после освобождения год работала аналитиком-советником в крупной строительной компании. Ознакомилась с полным процессом строительства домов, лазала по стройкам, беседовала с работниками — профессионалами своего дела, анализировала цифры. У компании был подопечный фонд, работающий с детьми-инвалидами, который я тоже навещала и чем-то помогала.

Через год я поняла, что хочу работать с детьми. И у меня началась новая жизнь — необычные дети, редкие диагнозы, новые методы работы, курсы и тренинги, дополнительное образование. Практика вместе с теорией. Это другой мир. Те, кто живут в нем, все окружающее воспринимают по-другому. Обществу нужно учиться принимать таких детей. Принимать, понимать и поддерживать. Потому что каждый из них — Человек. И каждый важен.

В мир добра

Оказавшись в одной камере, одном лагере, люди помогают друг другу — делятся вещами, продуктами, обучают, ремонтируют, лечат…

Потребности людей в лагере во многом те же, что и в нормальной жизни. Так почему же в обычной жизни люди равнодушно проходят мимо друг друга?..

За годы скитаний и мучений, когда мне самой нужна была помощь, у меня появилась идея проекта «Дружные соседи». Цель проекта сделать жизнь соседей легче и добрей.

По своей сути люди добры, и помощь другим доставляет им радость, но современная организация жизни городских сообществ, когда люди проводят время на работе и в квартирах, лишает их возможности проявлять свои лучшие качества.

Жизнь обычных людей со средним, невысоким и низким уровнем дохода в городах страны представляет собой постоянный поиск способов оптимизировать расходы семьи. При этом расходы на развитие, дополнительное обучение стоят последними в списке приоритетов. В то же время в городах много людей пенсионного возраста, которые в молодости были художниками, музыкантами, плотниками, учителями, врачами… В городах также много студентов, занятых неполный день и обладающих неограниченной энергией. Задача проекта «Дружные соседи» — собрать соседей (двора, микрорайона) вместе и дать возможность им найти друг друга.

Через несколько месяцев после освобождения я дала интервью казахстанской журналистке, которая искренне все эти годы интересовалась моей судьбой. К этому времени мы с дочкой создали сайт для нашего проекта. Нам стали писать из всех регионов Казахстана с конкретными предложениями:

— Могу посидеть с детьми.

— Могу подвозить пожилых людей по выходным.

— Могу обучать английскому языку детей.

— Могу покупать продукты малообеспеченным семьям.

И так далее …. Очень много «Могу».

Также стали приходить запросы «Нуждаюсь»:

— В помощи по дому.

— В инвалидной коляске.

— Посидеть с детьми.

Писали люди разных возрастов, национальностей, из разных городов. Это подтверждает потребность людей помогать другим и быть полезными не только на работе и своей семье. Цель проекта показать, как можно организовать дружное взаимодействие соседей. Сама организация, конечно, происходит внутри дворов и микрорайонов силами активистов, которые обычно есть в каждом доме.

Есть дворы, которые живут дружно много лет, и все друг друга знают — это лучшие условия растить детей, где честность, доброта, порядочность формируются естественным образом. Но! Есть высказывание, что высота забора характеризует уровень доверия в обществе. Судя по высоте, количеству, наличию замков на них, наша страна движется в сторону полного отсутствия доверия.

Заборы вокруг коттеджей, похожих на дворцы, заборы вокруг дворов новых жилых комплексов — все больше и больше. Почему так случилось? Выросло количество краж и разбоя? Выросло, потому что почти перестали существовать дружные дворы, где есть уважение к старшим, забота о малышах и больных людях, общие праздники и общие посадки деревьев. О каком активном гражданском обществе в стране можно говорить, если люди перестали общаться и понимать друг друга?

Одна из строительных компаний попыталась сделать проект «Дружные соседи» через общий чат всех своих ЖК, расположенных в одном городе. Электронную форму заполнили 20 человек. Это показательно. Ограждение забором нескольких домов не очень повышает уровень доверия соседей друг другу.

Доверие — это главное, что мы потеряли за годы независимости. Без доверия сохранить независимость мы не сможем: это основа существования суверенного государства.

Вместо эпилога

Трагические события начала января 2022 года стали вдвойне трагическими, потому что совпало окончание терпения народа и момент кризиса двоевластия, когда мирный митинг превратился в бойню, когда интересы групп верхних эшелонов власти привели к гибели людей и поставили под угрозу суверенитет страны.

Это случилось потому, что в стране не было открытой политики. С трибун говорилось одно, а тайно планировалось другое.

Как всегда, после чрезвычайных ситуаций власти начали всячески укреплять силовые структуры. В данном случае даже создали новую структуру — командование Сил специальных операций. Поменяли министра обороны и руководителей других силовых ведомств. Но реформа или укрепление силовых структур сами по себе не ведут ни к какому прогрессу.

В 1990-е годы, после развала СССР, политики в подавляющем большинстве новых стран сделали ставку на силовые структуры.

В период первоначального накопления капитала различные изменения и переделы, в том числе рейдерские захваты, осуществлялись административными и силовыми методами.

Силовые структуры регионов вместо защиты прав граждан использовались для сведения счетов с конкурентами в бизнесе и борьбе за политические должности. В результате именно они, а не выборы и парламенты, стали инструментами борьбы за власть и осуществление власти. Именно поэтому в трагических масштабных событиях января 2022 года все силовые органы оказались не у дел — они не знали, кого слушать, что предпринимать и кого защищать. Результатом стали многочисленные человеческие жертвы. За несколько дней была ярко продемонстрирована беспомощность, неуправляемость и неэффективность системы, которая была сформирована за 30 лет независимости.

Процветающую страну нельзя построить силой. Только разрушить.

Нам нужны системные реформы.

30 лет новому государству Казахстан.

Но почему случилась системная экономическая зависимость Казахстана от иностранных инвесторов? Почему большая часть населения живет в бедности? Почему мало сильных казахстанских производств? Почему упало качество образования и здравоохранения? Почему села в большинстве находятся в стагнирующем состоянии? Почему люди в стране не чувствуют стабильности и уверенности в завтрашнем дне? Что-то у нас не так — считает большинство наших граждан, и это «что-то» чаще всего ассоциируется с неравенством доходов у людей и привилегированными условиями для небольшой части населения страны.

Из объективных трудностей начала 1990-х годов все переросло в гипертрофированное распределение доходов, причина которому — концентрация власти в руках ограниченного числа людей, приближенных к первому руководителю страны.

СССР распался в 1991 году. Казахстан остался без производственных цепочек советской империи, заводы встали. Новая валюта имела низкую стоимость, на нее ничего нельзя было купить.

Что делать в такой ситуации, когда предприятия стоят, а денег у страны нет, как нет и опыта жить по другим правилам — рыночным? Как привлечь инвестиции в страну, которая почти не известна в мире? Это оказалось возможно только для отраслей и предприятий с гарантированной прибылью — таких как переработка металлов и добыча нефти и газа. Переговоры не могли вестись на равных, ведь условия диктует тот, кто владеет финансами. Инвесторы на выгодных для себя условиях составляли договоры об инвестициях и соглашения о разделе прибыли. Отсюда назначение на основные руководящие должности представителей от иностранных инвесторов и дискриминационно низкая заработная плата казахстанских рабочих по сравнению с иностранными.

От крупных добывающих предприятий, работающих под иностранным управлением, оказались экономически зависимы многие города и регионы Казахстана. Порой не только развитие, но и само существование их целиком связано с этими предприятиями.

Самостоятельный бизнес в 1990-е годы только стал появляться. Люди учились на своих ошибках. Даже основ маркетинга никто еще не знал, люди работали по интуиции. Фирмы создавались, закрывались и снова создавались.

В стране пытались копировать все, что есть в странах с рыночной экономикой, без должного учета подготовленности людей, их менталитета и реальной оценки возможности организации всех привезенных идей и проектов на местах.

Было создано множество коммерческих банков. До этого люди никогда не брали деньги под проценты и под залог. Новый опыт — новые вопросы и новые проблемы. Фирмы закрывались, но кредиты все равно было необходимо возвращать.

После спада рождаемости и эмиграции значительной части населения главным образом в Россию и Германию, рост рождаемости возобновился. Дома, построенные, в начале и середине ХХ века, ветшали, создавались новые семьи, вырос спрос на новое жилье. Появилась ипотека. Низкие заработки и нестабильность работы отразились на платежах банкам по ипотечным займам.

Это не только опыт Казахстана. Такое проходили многие страны, включая оплот рыночной экономики США — закредитованность населения, невозможность платить по займам. Внедряя инструменты рынка, никто не предусмотрел вероятные последствия и уроки других стран.

Помню, случился очередной мировой финансовый кризис, когда упали котировки на фондовых биржах, но Казахстан не пострадал, потому что в стране просто не было фондового рынка. Но, конечно, это не значит, что надо вести натуральное хозяйство и жить без мирового рынка. Однако нужно каждый шаг, каждое вложение обдумывать: для чего это делается, какие могут быть плюсы и минусы, какие могут быть последствия.

Работая в структурах, формирующих экономическую политику страны, я общалась с разными людьми из разных сфер и отраслей. Было немало случаев успешного создания бизнеса, затем отнятого через рейдерский захват. Было и другое: на вопрос о том, что люди хотели бы развивать в своем регионе, селе, городе, отвечали: «Мы не знаем. Вы нам скажите».

Кто-то генерирует идеи, кто-то — хороший исполнитель, а кто-то — хороший организатор. Поэтому один подход ко всем — например, всем раздать деньги из Фонда национального благосостояния, не будет эффективным решением. Кто-то использует деньги на свое развитие, развитие детей или создание производства, а кто-то другой проиграет их в казино.

От государственной власти зависит стабильность в стране, инфраструктура (дороги, электричество, тепло, водоснабжение), возможность формирования и роста новых, малых, средних компаний.

Дать возможность окрепнуть — это либо льготные кредиты, либо гранты на создание компаний, освобождение от налогов на два года. Государство ничего не теряет. Компании не было — и налогов не было. Появилась новая компания — появились продукция или услуги, новые рабочие места, соответственно выросли доходы населения и вырос платежеспособный спрос, т. е. сделан еще один шаг в сторону роста благосостояния населения и страны.

От государственной власти страны зависит справедливое распределение доходов; создание равных условий для конкуренции там, где конкуренция эффективна; гарантированная поддержка там, где нужно безвозмездное финансирование. Для этого власть и принятие решений на уровне государства должны быть распределены так, чтобы учитывались интересы всего населения страны. Институты государства должны работать вне зависимости от того, кто на посту руководителей страны. Никто ведь не страдает, когда сегодня на перекрестке движение регулирует один регулировщик, а завтра другой.

После освобождения я написала несколько писем первому президенту, потом второму президенту — о том, что у меня большой опыт, я знаю жизнь всех слоев общества, я могу и хочу работать для развития страны, что с народом нужно разговаривать и что я могу быть этим переговорщиком. Ответом было молчание.

Какие системные реформы нужны, говорит сам народ. Главный принцип — все для Человека. И каждый человек важен.

Нельзя осуществить реформы поверхностно.

Побывав в разных местах, среди разных людей, увидев все стороны жизни, услышав стон и плач, опираясь на свой собственный жизненный опыт, я бы предложила следующий перечень системных реформ:

• честные суды;

• свобода слова;

• свобода собраний и митингов;

• выборность акимов всех уровней;

• честные выборы нового Парламента;

• создание равных благоприятных условий для роста предпринимательства;

• поднятие качества образования;

• поднятие качества здравоохранения;

• поднятие уровня жизни населения;

• прозрачное и справедливое распределение бюджета;

• создание системы сопровождения детей с особыми потребностями и людей с инвалидностью

Сделать нужно много и во всех сферах и начинать нужно с самих государственных органов и системных вопросов.

Что же я конкретно имею в виду, когда говорю об этих реформах?

Честный суд должен начаться с открытого (именно полностью открытого и совершенно не секретного) суда над теми, кто устроил бойню в январе 2022 года.

Суды из народа

Народовластие нужно начинать с судов. Ведь только независимый и честный суд способен обеспечивать соблюдение правил и законов всеми, включая силовиков и политиков любого уровня, честность и прозрачность выборов всех уровней, свободу и порядочность СМИ.

Должны быть повсеместно введены суды присяжных — эта практика существует во всех успешных странах. В наших условиях это должны быть люди авторитетные, пользующиеся доверием народа, не связанные между собой родством или служебными интересами.

Судьи по уголовным делам должны избираться из адвокатов по уголовным делам, имеющих пятилетнюю практику. Адвокат скрупулезно разбирается в деле, знает в деталях, через что проходят обвиняемые, бывает в местах заключения и понимает, в каком положении находится человек, попавший под следствие, где в отношении обвиняемого может быть допущена несправедливость, как может быть осужден невиновный. Задача судьи — не наказание того, на кого укажет следствие и прокурор, а установление истины и справедливый приговор.

Суды не должны бояться возвращать дела, выносить оправдательные приговоры, добиваться предоставления реальных доказательств, а не подделки их, запретить выбивать признательные показания пытками.

Условия заключения не должны быть пыточными, средневековыми. Во всех случаях акцент должен быть не на наказании, а на компенсации причиненного ущерба и изоляции лиц с общественно опасным поведением; всегда, когда это возможно — на перевоспитании.

Суды по УДО (условно-досрочному освобождению) должны быть отменены и заменены автоматическим выполнением критериев, определенных в уголовно-исполнительном кодексе. Соответствие критериям должно оцениваться также присяжными, не связанными с силовыми органами.

Наш народ сильно пострадал во время подчинения царскому режиму и от сталинизма, практически находился на грани уничтожения. За 70 лет пребывания в составе СССР постепенно происходила потеря национальной идентичности. Независимо от чьих-то целей, прогрессивная часть митингующих выступила в январе 2022 именно за самоопределение, реальный суверенитет. Это будет происходить и дальше, пока в Казахстане не будет установлено настоящее народовластие.

Народовластие должно начинаться с самого главного — с независимой, честной и прозрачной судебной системы, которая станет рычагом законного, мирного и цивилизованного восстановления справедливости, построения правового государства, где голос, мнение и права любого человека имеют государственную защиту. Ведь люди выходят на улицу, словно на войну именно потому, что у них нет возможности восстановить справедливость в суде.

Судьи должны избираться народом и финансово не зависеть от остальных ветвей власти, а контроль над каждым судебным процессом и судьей должен осуществляться коллегией присяжных.

Отношение к реформе судов и повсеместному участию присяжных в вынесении приговоров должно стать показателем, по которому сразу становится понятно, что тот или иной политик действительно говорит от лица народа, является представителем народа и хочет что-то поменять к лучшему в стране.

Выборность акимов всех уровней

Акимы должны выбираться населением сел, городов и областей. Люди знают своих земляков, знают их по делам. Резюме и характеристика кандидатов должны быть в открытом доступе, чтобы все могли сказать мнение об этом человеке, задать ему вопросы и открыто голосовать.

Конечно, это должны быть люди с опытом управления (не обязательно государственного), системным мышлением, умением понимать людей, планировать и организовывать выполнение этих планов.

Хороший руководитель — профессионал в каком-то деле (причем профессия может быть любая), понимает, кого и что он организует, кем и чем управляет, и формирует эффективную команду профессионалов-организаторов, которые возглавляют и контролируют работу по всем необходимым направлениям.

В нашей стране достаточно таких людей во всех регионах.

Только выбранный народом аким будет работать честно и эффективно, потому что на него смотрит весь регион, ему верят. И отчитывается он перед людьми, которые его выбрали.

Представительный и профессиональный парламент

Что конкретно делают депутаты? Кто пишет законы? Кто редактирует? Во время кризиса начала 1990-х годов был период, когда не было парламента, когда президент сам подписывал законы. Это значит, что в принципе министерства, отраслевые ассоциации могут разрабатывать законы, юристы Администрации Президента — приводить их в правильный вид, а президент — подписывать.

Но у парламента есть важная функция — представлять интересы всех слоев общества. Значит, надо создать условия, чтобы эта функция реализовалась. Парламент является высшим законодательным органом страны. Четкое разделение полномочий и ответственности основных государственных властей — законодательной (парламент), исполнительной (правительство и президент) и независимой судебной (суды разных уровней) имеет первостепенное значение, как для защиты демократии и конституционных свобод граждан, так и для предотвращения неправомерного использования властных полномочий.

Какие функции у парламента? Парламент нужен для учета интересов всех жителей страны и принятия законов. Значит, должны быть представители всех регионов и всех отраслей и сфер экономики, плюс профессиональные юристы и финансисты в роли советников свободно избранных членов парламента, чтобы учитывать все интересы и составлять законы. Также в парламенте должны быть самовыдвиженцы — те, кто уважаем народом, полезен в парламенте, но не хочет вступать ни в какие партии.

Парламент должен быть представительным, профессиональным и однопалатным, поскольку содержание обсуждения законов в двух палатах не различается. Кроме того, две палаты затратны и нерациональны с точки зрения финансирования и сроков принятия законов.

Свободные выборы должны проходить путем конкуренции различных политических партий. Народ устал от фактической однопартийной системы, имитирующей многопартийность с помощью «карманной оппозиции» и хочет создавать свои партии — это является основным условием проведения свободных выборов.

Есть ли эффективность в десяти — двадцати партиях? Требования ведь у большинства одинаковые: свобода слова; равенство всех перед законом; равные возможности для конкуренции; значимая поддержка малообеспеченных, многодетных, семей с инвалидами; возможности для реализации молодежи; гарантии безопасной жизни в стране; качественное образование и здравоохранение; развитие отечественного бизнеса; земля и национальные компании, и месторождения — отечественным инвесторам и населению. Так что, существование сильной оппозиции, бдительно следящей за тем, чтобы деятельность правящей партии действительно соответствовала заявленным целям по улучшению благосостояния всей страны и ее народа и остро критикующей власти за ошибки и нерациональные действия, гораздо важнее создание «богатого» спектра молчаливых политических партий. Именно к этому выводу приводит наблюдение за политическим устройством целого ряда стран, признаваемых мировой общественностью в качестве образца демократии.

Безраздельное доминирование одной партии, как и любая другая монополия, неизбежно приводит к деградации. У всякой правящей партии должна быть мощная оппозиция. Партии, даже с похожими программами, должны на деле доказывать свою работоспособность и целеустремленность в отстаивании интересов избирателей. Иначе они отдаляются от людей, привыкают к креслам, становятся жертвами бюрократии и коррупции. Это подтверждает не только международный, но и наш собственный горький опыт.

Иностранные компании и международные соглашения — нахождение баланса интересов

В 2008 году случилась очередная авария на шахте в Караганде. Представитель Министерства энергетики доложил об этом на заседании правительства, читая по бумаге пункты заранее написанного доклада — все перечислялось как обычная номенклатура дел:

— случилась авария;

— погибли несколько человек;

— семьям будет выплачена компенсация;

— руководящая компания Лакшми Миттала не имела лицензии на …

И еще несколько пунктов.

После этого выступления премьер-министр говорит что-то коротко, что это плохо, и на этом все. Собирается переходить к следующему вопросу повестки дня заседания правительства.

Я включаю микрофон, который есть перед каждым членом правительства, и, не спрашивая разрешения, эмоционально говорю: «Разве может денежная компенсация вернуть жизни людей? Как могла компания без лицензии на проведение таких работ и соблюдения правил безопасности труда вообще получить разрешение на работу в Казахстане?».

После этого начинается бурное обсуждение. В итоге компании «Арселор Миталл» предписывают усилить меры безопасности в шахтах. И все…

Сейчас настало время пересмотреть все международные соглашения и договоры с иностранными компаниями и организациями. Недра принадлежат всему народу Казахстана, их добыча и эксплуатация должны быть организованы в интересах народа, а не в интересах олигархов.

Страна, как и каждый человек, живущий в окружении семьи, коллег, живет в окружении других стран, компаний, организаций — все взаимосвязано, но связи можно и нужно выбирать, и качество связей — тоже. Главное помнить, для чего необходима эта связь, какую она может принести пользу для страны, каковы плюсы и минусы, и не перевешивают ли в данном случае минусы.

Оценка и организации работы государственных органов

Решения и создание структур, организаций, министерств нужно оценивать с точки зрения целесообразности и эффективности их работы, учитывать чьи именно интересы реализуются. Когда речь идет о функциях государства, решения должны приниматься в интересах народа (внутри которого могут быть целевые группы — пенсионеры, дети, молодежь, бизнесмены, учителя, врачи, и так далее), но не отдельных лиц.

Так же нужно оценивать уже существующие решения и структуры.

В качестве примера можно ориентироваться на маленькие аккуратные магазинчики в наших микрорайонах. Их владельцы всегда решают все четко: минимум работников — работают только честные, трудолюбивые, профессиональные; график работы — удобный для жителей микрорайона; ассортимент товаров — только то, что нужно жителям микрорайона и при этом всегда все есть в продаже.

Министерства

Что делают отраслевые министерства? Из анализа, что конкретно делают министерства, решается вопрос функций и численности.

Фермеры выращивают продукцию, рабочие изготавливают продукцию, врачи лечат, учителя учат, и так далее — весь реальный сектор экономики. Задача отраслевых министерств — создавать оптимальные условия для развития реального сектора.

В министерства должны прийти профессионалы из реального сектора.

Во время работы директором Института экономических исследований я участвовала в Форуме предпринимателей в Астане. Как обычно бывает, когда собираются бизнесмены, все критиковали государственное регулирование. Я попросила слово и сказала, что в министерствах не знают, как работает бизнес, и поэтому нужно в министерство направить работать людей из бизнеса. После этого в Министерство индустрии был назначен вице-министр из бизнеса, активист форума предпринимателей. Думаю, он может рассказать, с чем столкнулся, и можно ли работу государственных органов выстроить эффективно.

Страна — это народ

Чтобы знать потребности народа, министрам, депутатам, высокопоставленным руководителям, акимам нужно хотя бы раз в неделю ездить на общественном транспорте, ходить на местные рынки, ходить на окраины городов без охраны, ездить в самые дальние села. Не с проверками или официальными визитами, а как обычные люди.

Проблема эта далеко не нова. Задача не оторваться от народа, знать, чем живут и о чем думают простые люди стояла перед представителями власти во все времена. Об этом свидетельствует хотя бы множество мифов и сюжетов из восточных сказок, в которых правитель переодевался простолюдином и смешивался с толпой.

Национальные компании и холдинги

Что делают национальные компании в столице страны?

Шахтеры добывают уголь, нефтяники работают на скважинах, инженеры планируют работы на объектах.

Из анализа функций решается вопрос необходимости, целесообразности, численности национальных компаний и холдингов.

Администрация президента и Канцелярия премьер-министра

Эти две структуры имеют одинаковые отделы, одинаковые функции; поэтому их нужно объединить и оптимизировать работу государственного аппарата.

Подобные реформы можно применить и ко всем остальным существующим структурам, существующим в государстве.

Государство учит бизнесменов брать на себя социальные функции, но и само государство должно учиться у бизнесменов рачительному ведению хозяйства.

Система образования

Наша система образования не менее других отраслей нуждается в улучшении, для этого необходим комплекс следующих мер:

— концентрация внимания педагогов на индивидуальности каждого ребенка;

— развитие потенциала обучаемых;

— свобода творчества обучаемых;

— достойное финансирование отрасли;

— все колледжи, вузы должны знакомить студентов с реальной практикой, превратив этот процесс в составную часть обучения.

— Разгрузка преподавателей от отчетности, которая занимает добрую половину их рабочего времени, а нередко требует немало времени и после работы. Задача педагогов — давать знания и готовить учащихся к жизни в обществе.

Только свободные, творчески, думающие и нашедшие свое призвание люди, могут быть счастливыми и развивать страну.

Система здравоохранения

Здоровье граждан должно быть приоритетом для каждой страны. Система здравоохранения РК также нуждается в принятии мер, способных обеспечить весь перечень медицинских услуг. Что же для этого нужно?

— концентрация на лечении организма человека как целостной системы, а не лечении отдельного органа или части тела;

— восстановление ведущей роли профилактики и здорового образа жизни;

— отказ от слепого следования протоколам лечения, абсолютно противоречащего неоспоримому медицинскому правилу «не бывает двух одинаковых больных»;

— разгрузка врачей от рутинной отчетности. Задача врачей — диагностировать, лечить и учить пациентов сохранять и укреплять здоровье;

— обеспечение доступности качественной медицинской помощи для всех граждан, вне зависимости от их района проживания и уровня дохода.

Спорт

Спорт должен присутствовать в жизни каждого человека, поэтому необходимо обеспечить доступность спортивных полей, клубов, секций для всех слоев населения. Спорт составляет важный компонент здорового образа жизни и должен стать нормой.

Профессиональный спорт — для профессиональных спортсменов.

Социальная защита

Каждый гражданин нуждается в социальной защите, которую может обеспечить только государство. Для оказания качественных услуг и достижения реальных результатов необходимо объединить социальные функции систем здравоохранения, образования, социальной защиты, а также обеспечить их скоординированную работу.

Если человек нуждается в социальной помощи, он должен ее получить, а не добиваться в трех ведомствах, представляя разнообразные справки и проходя множество комиссий.

Культура

Культура должна стать мерилом развития общества.

Вложения в культуру должны быть сопоставимы с вложением в оборону.

Культурный человек не сотворит зла, не вырубит дерево, не ударит ребенка.

Если в голове у людей звучит красивая музыка, дети рисуют на асфальте солнце, школьные театральные постановки учат добру, значит радость живет у человека в душе, и такой человек будет счастливо жить и работать, воспитывать детей, заботиться о родителях.

Гармоничное общество = развитое общество = счастливое общество

Система статистики

Статистическая система должна строиться на принятых Организацией Объединенных Наций основных принципах официальной статистики, в том числе на независимости, конфиденциальности первичных данных, ориентированности на потребителя, актуальности.

Чтобы иметь правдивую статистику, нужно создать четкие, понятные условия для бизнеса и банков, позволяющие предоставлять реальную отчетность и платить справедливые и понятные налоги. В этом случае они будут работать открыто и показывать реальные цифры.

Промышленность

Нужно собрать профессионалов из всех отраслей и обсудить, что развивать, и какая поддержка от государства для этого нужна.

Просто строить современные предприятия под копирку с зарубежных аналогов — бесполезная трата денег.

Энергетика

Стране нужен топливно-энергетический баланс. Имея этот баланс, можно решать, какие виды ресурсов использовать и сколько.

Чтобы составить Топливно-энергетический баланс, сначала нужно спрогнозировать демографические и экономические показатели. В этой работе должны принимать участие профессиональные экономисты и энергетики.

Сельское хозяйство

Половина населения страны живет в сельской местности. Нужно использовать всю конкурентную традиционную продукцию страны для развития экспорта и заполнения внутреннего рынка, а также распространить опыт успешных хозяйств на всю страну. Таким образом государство сможет обеспечить работой все сельское население.

С серьезной задачей государство не справится само, без предпринимателей, но и бизнес не справится с ней сам, без государства. Все взаимосвязаны и должны учитывать интересы и возможности друг друга.

* * *

В Казахстане кризис. Люди в отчаянии. Власти в растерянности. Потому что в стране не стало Доверия. Народ не верит властям, в то, что их услышат и проведут реальные реформы.

Власти не верят, что народ выберет эффективных акимов и депутатов.

Без доверия не может жить и процветать ни одно общественное объединение — ни семья, ни фирма, ни страна.

Как вернуть взаимное доверие? — Дать шанс.

Разрешить народу свободные выборы. Начать с пилотных городов и регионов, и в течение года провести повсеместные выборы.

Определиться со смысловой структурой парламента и провести честные выборы, а также провести честные выборы в местные маслихаты.

Провести реформу судебной системы — сделать суды независимыми от государственных властей.

Определиться со структурой и функциями центральных исполнительных органов.

Проанализировать функции национальных компаний и провести выборы их руководителей.

Провести анализ и оптимизацию налоговой, бюджетной систем совместно с бизнесом и гражданским обществом.

Провести анализ и оптимизацию государственных функций и систем совместно с бизнесом и гражданским обществом.

Граждане должны иметь неприкосновенное право на организацию собраний, манифестаций, демонстраций и митингов. Полиция должна охранять участников этих мероприятий.

Слышащее и понимающее государство обеспечит рост производства в стране — это повысит рост благосостояния всего населения страны.

* * *

Последняя эпидемия ковида с последующим карантином, так же, как и трагические события начала января 2022 года, показали и дали прочувствовать всем гражданам Казахстана, что есть одна главная ценность и опора в жизни — семья. Ни государство, ни высокие технологии не могут дать то, что дает семья.

Я живу в микрорайоне Алматы, у нас есть шумный яркий двор, вокруг которого нет никакого забора. Шумный, яркий, наполненный смехом — потому что много детей, и, если случается ЧП — сразу можно понять по двору — там тихо и никого нет.

И в карантин во время эпидемии ковида в 2020 году, и в первые дни после бойни на улицах города в январе 2022 года мужчины выводили своих детей на прогулку. Именно мужчины, которые в обычное время с утра уезжают на работу и возвращаются вечером. Именно в трудное время проявляются лучшие черты человека. Мужчины, осознавая риск, берегли своих жен и сами шли гулять с детьми, и сами потом шли за продуктами, потому что в первые дни магазинчики внутри двора закрылись, и нужно было пройти по улицам, искать, где открыто.

Часто можно было увидеть пары, которые шли за продуктами, крепко держась за руки.

Плохое забывается, так работает инстинкт самосохранения.

Пока все свежо и находится в движении, надо объединять общество, надо формировать гражданское общество.

Ни один президент не сможет спать спокойно, пока народ недоволен.

Когда нет доверия — никакая армия, никакая полиция не защитят дворцы.

Надо быть с народом. Для народа.

Народ должен быть услышан.

Каждый голос должен быть услышан.

Каждый важен.

Примечания

1

http://www.unece.org/stats/publications/Kazakhstan_global_Eng.pdf, смотреть например страницу 9, первый параграф резюме

2

Источник информации о протоколе судебных заседаний 2010 года можно найти на странице http://ers2.astanasud.kz/ru/2012-04-25-06-09-44.html

Content

Анар Мешимбаева
Важен каждый

Часть 1. Государственная служба

Часть 2. Ссылка

Часть 3. Тюрьма

Часть 4. Суд

Часть 5. Лагерь

Часть 6. Свобода

Вместо эпилога

Примечания