Вадим Андрюхин, Георгий Иванович Пяткин

Проверка на дорогах. Правда о партизанской разведке

© Андрюхин В., 2017

© Пяткин Г. И., 2017

© ООО «ТД Алгоритм», 2017

Вадим Андрюхин

Его проверка на дорогах

Глава 1

Известный герой долго оставался неизвестным

Этот фильм режиссёра Алексея Германа, снятый 40 лет назад, по праву считается одним из лучших на тему Великой Отечественной войны. Судьба его оказалась не менее драматичной, чем сам киносюжет. Многие годы фильм «Проверка на дорогах» пролежал «на полке», будучи запрещённым к показу. И только в перестроечные годы он наконец-то дошёл до зрителя…

В общем-то, запрет этот имел своё объяснение. Главным героем фильма является не привычный по тем временам «плакатный патриот» нашей Родины, а… власовец Александр Лазарев (его блестяще сыграл советский актёр Владимир Заманский). По сюжету фильма этот бывший красноармеец, не выдержав страшных условий немецкого плена, согласился пойти на услужение к врагу. Он вступил в ряды так называемой «Русской освободительной армии» генерала Власова – её немцы формировали из разного рода предателей.

Из истории войны известно, что многие власовцы специально шли в РОА, чтобы при первой возможности бежать к своим. Таким оказался и Лазарев. При первой же возможности он ушёл к партизанам.

В фильме показано, что встретили его партизаны неласково – не могли простить ни плена, ни самого факта пребывания в рядах РОА. Только после специальной проверки на одной из зимних дорог, когда Лазарев из партизанской засады лично застрелил двух немцев, холодок отчуждения стал таять. И всё же партизаны полностью не доверяли перебежчику. Дело дошло до того, что однажды бывший власовец в отчаянии едва не покончил жизнь самоубийством – из петли его вытащили в самый последний момент.

Как видно из фильма, реабилитация Лазарева, по сути, произошла только после его героической смерти, когда партизаны совершили налёт на крупную железнодорожную станцию – и он с пулемётом в руках до самого конца прикрывал отход своих товарищей…

Фильм вызвал большое недовольство партийных чиновников. Главный герой никак не укладывался в схему тогдашнего агитпропа о твёрдом единстве нашего народа в борьбе с фашистскими захватчиками (тема власовского движения старательно замалчивалась).

Да и многие стороны партизанской жизни были показаны отнюдь не с самой красивой стороны – в глаза бросается трагедия мирных жителей, которых партизанские акции нередко ставили под удары карателей, отмечено и жёсткое недоверие партизан к любым пришлым чужакам, отсюда и скорые, далеко не всегда праведные расправы с теми, кого партизаны считали предателями.

Между тем сами бывшие партизаны видели правду именно в таких фильмах, как «Проверка на дорогах». Как пишет по этому поводу историк-краевед из города Пскова Елена Сторокожева:

«Организатор и руководитель партизанского движения на Украине, Герой Советского Союза генерал-майор А.Н. Сабуров:

“Режиссёр А. Герман не обманул мои надежды. Я увидел серьёзную картину о первых труднейших днях становления партизанского движения. Поверьте мне, как б. командиру партизанского соединения, что мы не сразу стали тем, кем нас узнали по сводкам Совинформбюро. А первые дни, месяцы войны изобиловали трагическими эпизодами. Даже если бы в фильме были еще больше сгущены краски всех бедствий, то и тогда, поверьте мне, мы все равно не сказали бы всего того, что принесли гитлеровцы с его кровавым террором”.

Высоко оценил картину и бывший командир 5-ой Ленинградской партизанской бригады, Герой Советского Союза полковник К.Д. Карицкий:

“Это именно те партизаны, в рядах которых я сражался в 1941–1944 гг. в Ленинградском партизанском крае. Нам приходилось дислоцироваться в непосредственной близости от линии фронта. Отсюда – сложности манёвра, снабжения, взаимоотношений с населением и т. д. Нередко вслед за партизанами шли каратели. И эти моменты нашли верное отношение в фильме…”».

Увы, даже голос таких уважаемых ветеранов не возымел действия на партийных чиновников. Картину обвинили в дегероизации народного сопротивления врагу во время Великой Отечественной войны. Председатель Госкино СССР Алексей Романов усмотрел в фильме нападки на лучшие образцы советского искусства, посвящённого военной памяти, и позаботился о том, чтобы лента не увидела свет многие годы.

Но время всё расставило по своим местам. Фильм оказался правдив не только достоверностью партизанских будней. В основе сюжета лежала жизненная история вполне реального человека. Режиссёр Герман не стал менять даже его имя и фамилию…

Его так и звали – Александр Иванович Лазарев, уроженец Горьковской области. В 1941 году призван в Красную армию, потом были плен и служба у власовцев. В 1943 году Лазарев вместе с другими солдатами РОА бежал в лес, оказавшись в рядах Первой Ленинградской партизанской бригады.

По всей видимости, партизаны действительно проверяли его долго и жёстко, как в фильме. А иначе было нельзя! Немцы забрасывали в партизанские отряды сотни своих агентов, выступавших под совершенно разными личинами – засылались даже дети, вражеские шпионы. И горе было тем отрядам, кто проявлял излишнюю доверчивость, – «засвеченные» агентами партизанские соединения немцы уничтожали буквально под корень… Тем не менее первые проверки Лазарев успешно прошёл, став полноценным бойцом бригады.

А в самом конце 1943 года началась более тщательная проверка с многочасовыми допросами и опросами. Дело всё в том, что особый отдел бригады решил провести операцию по захвату документов немецкой шпионской школы, расположенной в деревне Печки Псковской области. В этой школе готовили диверсантов по заброске в партизанские отряды и в тылы Красной армии.

Чтобы выполнить это задание, требовалось сначала внедрить в школу своего агента. Выбор командования пал именно на бывшего власовца Лазарева. С Александром тогда лично беседовал начальник контрразведки бригады, лейтенант госбезопасности Георгий Иванович Пяткин (он стал прототипом другого героя фильма, партизанского командира Ивана Локоткова, в исполнении актёра Ролана Быкова).

Пяткин решил рискнуть, полностью доверившись бывшему изменнику. С разработанной чекистами легендой Лазарев ушёл к немцам… Через некоторое время через связных он дал знать партизанам, что его внедрение прошло успешно.

В конце декабря он сообщил партизанам – можно приступать к проведению операции. Тогда была подготовлена специальная диверсионная группа. Как показано в фильме, эту группу долго откармливали (чтобы придать подходящий для оккупантов вид), «гоняли» по изучению немецкого языка и уставов германской армии.

И вот новогодние дни 1944 года к разведшколе на санях подъехали люди, одетые в форму СС. Лазарев в качестве начальника караула лично встретил гостей. Они прошли в школу, забрали с собой всю документацию, списки агентов и… одного из заместителей руководителя школы! После чего разведчики вместе с Александром Лазаревым без лишнего шума исчезли в зимней ночной мгле. Только на следующий день до немцев «дошли» масштабы того ЧП, которое случилось в деревне Печки.

Эта акция, проведённая в новогоднюю ночь, так и вошла в историю российских спецслужб под названием – операция «С Новым годом!». Сам Лазарев не дожил до Победы – он погиб спустя месяц после операции, во время тяжёлых боёв по прорыву блокады Ленинграда…

Но история на этом не закончилась. После войны известный писатель Юрий Герман написал об операции небольшую повесть «Операция “С Новым годом!”». Она и легла потом в основу фильма «Проверка на дорогах» его сына Алексея Германа. Несколько позднее организатор операции Георгий Пяткин написал документальную повесть «Крах “Цеппелина”», в которой изложил некоторые подробности операции. Были и отдельные публикации в псковской прессе – о самой шпионской школе, о тех партизанах, кто помогал Лазареву в похищении, о Первой партизанской бригаде.

И всё же многое оставалось неизвестным. Кем он был на самом деле, этот Александр Лазарев? Откуда именно родом? Что осталось за рамками опубликованных воспоминаний? Какую роль играла разведшкола в Печках в системе немецкой разведки? Какие именно сведения удалось добыть по результатам похищения преподавателя школы? Наконец, как проводилась сама операция – без лирики, литературных фантазий и некоторых, явно пропагандистских штампов?

В этой книге мы и попытаемся ответить хотя бы на часть этих вопросов…

Начнём с главного героя – Александра Лазарева. Примечательно, что Георгий Пяткин после войны нашёл его родных и близких. В своей книге он писал:

«Сколько событий, лиц, встреч начисто стёрло время, а вот Александра и спустя четыре десятилетия отчётливо вижу. И останься он жив, просто не представляю, как бы изменили его годы. У меня сейчас сын гораздо старше его. Да что там сын, внук к его годам подбирается. Летит время!

Началось с анкеты, с допроса, а перешло в полное доверие, в сердечную близость. Нельзя было не полюбить этого человека, который в каждом деле, наверное, добился бы большего. Вижу его и мастеровым, и учителем, и музыкантом. А разведчиком он оказался просто отличным!

Кажется, так много общались, ночи напролёт проводили вместе. Но говорили больше “по делу”. А сейчас ничего бы не пожалел, чтобы с ним запросто вечерок потолковать “за жизнь”…

И вот спустя много лет после войны снова затосковал я по Лазареву. Вроде бы почти всё о нём разузнал, но стану рассказывать (часто приходилось выступать перед молодёжью) – портрет какой-то суховатый получался. Так обидно!

Решил я написать в мало кому известные Шатки. Впрочем, сейчас этот рабочий посёлок в Горьковской области, можно сказать, вошёл в историю. В 42-ом году туда были эвакуированы маленькие ленинградцы, пережившие ужасы фашистской блокады. Среди них и пионерка Таня Савичева, чей блокадный дневник стал реликвией военных лет. На его крохотных страничках – трагическая история гибели целой ленинградской семьи. Таня была так истощена, что врачи не смогли ее спасти. Девочку похоронили в Шатках, и не вянут цветы на могиле школьницы с Васильевского острова. А Саша Лазарев спит вечным сном в братской партизанской могиле.

Как же я обрадовался, когда довольно скоро получил весточку от его родных. Это было письмо от сестры Александра – Валентины Ивановны Лазаревой…»

В письме рассказывалось о семье Александра, его родных и близких (к этому мы ещё вернёмся). Переписка Пяткина с сестрой героя продолжалась вплоть до самой кончины чекиста в 1987 году. Один раз он даже приезжал в Шатки.

Удивительно, но в самом Горьком (сегодня – Нижний Новгород) об этом ничего знать не знали и ведать не ведали – ни ветеранские, ни партийные, ни комсомольские, ни пионерские организации – словом, все те, кто в советские годы занимался увековечиванием военной памяти. Наверное, потому, что книги Пяткина и Германа были лишь одними из многих, которые тогда выходили о Великой Отечественной войне, и они как-то прошли мимо моих земляков. Да и сам Георгий Иванович почему-то никак не акцентировал свой визит на нижегородскую землю, даже по линии его «родного» КГБ.

А фильм «Проверка на дорогах» появился только в годы перестройки, когда на первый план стали выходить совсем иные герои (а порой и откровенные антигерои)…

В 90-е годы Лазаревым заинтересовался известный нижегородский журналист Вячеслав Вениаминович Фёдоров, который и поныне занимается розыском неизвестных героев войны нижегородцев. На Александра Лазарева его натолкнула книга Пяткина, где упоминалось о нижегородском происхождении героя. В этой книге многое было запутанно. Вот что рассказывал сам Фёдоров:

– Путаница была прежде всего в книгах… Книга Юрия Германа «Операция “С Новым годом!”» у меня вся в закладках. И вот закладка первая – самая главная.

«Документы о Саше Лазареве, документы малословные, точные, написанные жестким языком военного времени, положены на вечное хранение, а повесть эта пусть послужит памятью о жизни Александра Ивановича Лазарева, о котором мы ничего не знаем, кроме изложенного в этой повести. И очень будем благодарны тем читателям, которые вдруг что-либо вспомнят об этом примечательном человеке, родившемся в 1919 году в городе Павлове Горьковской области, чем и исчерпываются все наши биографические данные…»

Здесь же, в книге, подклеены ответы на запросы, посланные мной в разные годы в военкомат города Павлова:

«…В списке погибших солдат Александр Иванович Лазарев не числится. Нет человека с такими биографическими данными и среди живущих ныне ветеранов войны».

Как же так? Вот же в книге, чёрным по белому написано…

А в 1987 году в Ленинграде вышли воспоминания партизанского командира Г.И. Пяткина. Эту книгу только недавно, и то случайно, удалось достать. И вот что мы узнаём:

«…Этот допрос продолжался около двух часов. Впрочем, допросом вряд ли можно назвать нашу беседу. Когда за Лазаревым закрылась дверь, я сказал себе: это наш человек. Но выработанная с годами привычка заставляла меня снова и снова перебирать все подробности нашего разговора.

Год рождения – двадцать третий. Мобилизован по первому набору, в восемнадцать лет. Пошел на фронт, можно сказать, мальчишкой, а теперь повзрослел, и за спиной два года плена.

Родом из Горьковской области. Похоже, так и есть: немного окает. Говорит, что родился в деревне Лапше. Адрес можно проверить через Центр, область-то не оккупирована. Успел окончить ремесленное училище».

И далее:

«…Большая земля подтвердила: Лазарев А.И., 1923 года, уроженец деревни Лапши Шаткивского района Горьковской области. Вскоре я узнал, что он получил письмо из родных мест».

Понятно, что район не Шаткивский, а Шатковский. Но сколько ни ищите, деревни Лапши там не найдёте. Она располагается по соседству, в Первомайском районе….

О том, что Георгий Пяткин переписывался с сестрой Александра, Вячеслав Вениаминович знал из книги чекиста, но где именно искать эту сестру, представить было сложно – к тому же она уже не жила в Шатках, а переехала в соседнюю Чувашскую республику. В общем, поиск журналиста ничего так и не дал…

Всё, можно сказать, решил случай. В 2010 году автор этих строк начал писать книгу «По следу Вервольфа», которая рассказывала о борьбе органов госбезопасности Горьковской области с немецкой разведкой в годы войны, а также о розыске военных преступников в послевоенное время. Писал я не только о чекистах, но и о тех героях-земляках, которые помогали нашим спецслужбам проводить операции против немецкой разведки. Например, о советском солдате Мансуре Бедретдинове, при помощи которого глава легендарного СМЕРШ Виктор Абакумов сумел организовать одну из самых результативных радиоигр военного времени – «Десант». По её результатам в 1944 году удалось ликвидировать резидентуру германской разведки из числа бывших полицаев на территории Брянской области…

Во время написания книги мне попались статьи Вячеслава Фёдорова о нижегородце Александре Лазареве, прототипе главного героя фильма «Проверка на дорогах». Я включил его неразгаданную на тот момент нижегородскую историю в свою книгу.

И вот в самом начале 2016 года мне позвонил глава Шатковского районного МСУ Алексей Иванович Нестеров. Его после прочтения моей книги сильно заинтересовал Лазарев. Нестеров энергично взялся за поиски и буквально за несколько месяцев не только разыскал родственников Александра, но и собрал некоторые важные архивные документы… Эх, хорошо бы все начальники были такими неравнодушными, как Алексей Иванович! Много бы тогда исторических тайн удалось раскрыть.

Словом, 5 мая 2016 года, к очередной годовщине Победы, на мемориальном военном комплексе районного центра Шатки была торжественно открыта памятная доска в честь Александра Ивановича Лазарева. Как того и хотел чекист Георгий Пяткин, памятная доска в его честь установлена совсем рядом с могилой ленинградки Тани Савичевой…

На открытии вместе со многими жителями района присутствовали родные брат и сестра героя – это та самая Валентина Лазарева, которая переписывалась с Георгием Пяткиным. Помню, как на этом торжественном мероприятии Вячеслав Фёдоров спросил у сестры:

– Валентина Ивановна, что же вы все эти годы молчали?!

– А меня никто ни о чём и не спрашивал…

И действительно, после Пяткина никто более не интересовался судьбой её брата… Открытие памятной доски дало толчок к новому поиску по архивам, в том числе и по архивам спецслужб. Большую поддержку в этом плане оказала пресс-служба Управления ФСБ по Нижегородской области, с помощью которой удалось провести множество запросов и получить интересующие ответы. Результаты этого кропотливого розыска перед вами…

Глава 2

Жил такой парень…

Родился Александр Лазарев в 1923 году в русской крестьянской семье. Его отец, Иван Николаевич, был из того поколения, на долю которого выпали все суровые испытания ХХ века. В 1916 году из родной деревни Лапша был призван на Балтийский флот. В Кронштадте получил редкую тогда специальность военного водолаза. Матросом прошёл Первую мировую войну и Гражданскую. Был демобилизован только в 1923 году.

Домой он вернулся с молодой и беременной женой Натальей – привёз её из Кронштадта. Она родила первенца Александра. Потом на свет в 1925 году появился и второй сын – Валентин. Но вскоре Наталья умерла от тифа, оставив мужа с двумя малолетними детишками. Иван женился во второй раз на местной девушке Анне Михайловне Морозовой – этот брак принёс ему ещё двоих детей, Валентину и Николая. Несмотря на то что первенцы мужа ей были неродные, Анна Михайловна никогда не делала разницы между ими и своими детьми – ко всем относилась ровно и всех любила. Как вспоминала Валентина Ивановна, жили они все очень дружно. В конце 30-х годов семья из деревни Лапша перебралась в райцентр Шатки.

Александр был не просто старшим сыном в семье. Про таких раньше говорили – первый парень на деревне. Очень живой и порой хулиганистый характер, душа любой компании, умел играть на многих музыкальных инструментах – от гармошки до балалайки. Односельчане потом его с теплотой вспоминали и в годы после войны. По их отзывам, Саша им сильно напоминал главного героя фильма «Дело было в Пенькове» в исполнении Вячеслава Тихонова – такой же озорной и бесшабашный. Кстати, примерно таким же весёлым, неунывающим парнем он остался и в памяти партизан Первой Ленинградской бригады…

В 1940 году Александр закончил 9 классов и уехал из Шатков в областной центр, город Горький, на знаменитый завод «Красное Сормово». Он поступил в систему охраны ВОХР – пропуск ему был выдан 19 июля 1940 года. Чтобы получить оружие, Саша приписал себе четыре года, обозначив себе год рождения 1919-й. С тех пор он и шёл по жизни с этим годом рождения – кстати, это впоследствии внесло изрядную путаницу в его розыск по датам рождения.

В самом начале 1941 года год Саша женился на землячке из Шатков Марии Фёдоровне Давыдовой. Перед самой войной у них родился сын Иван. Забегая вперёд, скажем, что после войны Мария вышла замуж во второй раз. Потом переехала в Крым, в город Судак, но с семьёй первого мужа долго переписывалась – видать, очень любила Сашу. В 70-е годы она уехала на Украину в Запорожскую область, где следы её окончательно затерялись….

На фронт Александр Лазарев ушёл добровольцем. Был послан на краткосрочные курсы командиров-танкистов. Выпущен в звании младшего лейтенанта, командиром танковой роты. Перед отправкой на фронт эшелон с его воинской частью остановился на ночь на станции Арзамас, это с десяток километров от родных Шатков. Саша, по словам родных, ушёл в самоволку домой – чтобы хотя бы на миг повидать родных. Возвращался уже под утро. Провожать его в предрассветных сумерках пошёл младший брат Коля. За окраиной Шатков Саша отправил мальчика обратно домой. На прощание он потрепал братишку по голове и сказал:

– Ну, давай… Может, больше и не увидимся…

Спустя десятилетия брат Николай дрогнувшим голосом, буквально наполненным слезами, пояснил мне:

– Он словно чувствовал, что не вернётся…

Война забрала у семьи Лазаревых обоих старших сыновей. Брат Александра Валентин, призванный в Красную армию, погиб в августе 1944 года. Прошлась война и по главе семьи. Иван Николаевич как опытный военный водолаз был призван в 1942 году. Служил на Черноморском флоте, участвовал в обороне Севастополя. Демобилизовался осенью 1944 года. Гибель детей, три страшные войны, которые самому довелось пройти, сильно подорвали здоровье старого моряка. Он умер в 1949 году – не выдержало сердце…

…На сегодняшний день существуют три официальных извещения о гибели Александра Ивановича Лазарева.

Первое от 21 июля 1944 года № 55/15773, выданное штабом войсковой части № 09456, где говорится о том, что Лазарев служил в 170-м танковом полку этой части в должности командира роты и убит 29 января 1944 года на поле боя. Это настоящая дата его гибели, но погиб он, как мы знаем, в партизанском отряде.

Второе извещение значится 21 ноября 1947 года за № 324, выдано Шатковским военкоматом Горьковской области – «убит 4 августа 1943 года».

Между тем ещё в марте 1945 года отцу из Ленинградского штаба партизанского движения сообщили, что его сын «находился в партизанских соединениях Ленинградской области с 23 сентября 1943 г., куда вступил из плена. 29 января 1944 г. погиб в бою».

Думаю, что такая путаница и разногласия были вызваны множеством причин – и пленом, и участием в партизанском движении, которое по ведомственной части находилось вне армейского подчинения… Плюс ко всему участие в секретной операции в Печках, которая проводилась по линии госбезопасности, долго державшей в тайне обстоятельства и имена участников операции – родным поначалу вполне могли дать не имеющие никакого отношения к действительности «отписки», прикрывавшие настоящие обстоятельства гибели, – правду сообщили только в 45-м году…. Плюс возможные ошибки при составлении документа, когда элементарно могли перепутать даты гибели Лазарева (к примеру, указание на 4 августа 1943 года), – аналогичных примеров военных лет в этой связи можно привести множество…

К сожалению, до сих пор точно неизвестна та воинская часть, в которой до плена служил Александр. В Центральном архиве Министерства обороны РФ местом службы младшего лейтенанта Лазарева указан тот самый 170-й танковый полк, о котором упоминалось в «похоронке» от 21 июля 44 года. Но эта «похоронка», как уже убедились, больше похожа на чекистское прикрытие. Так что и со 170-м полком ничего не ясно. Как неизвестна и дата пленения Александра…

Георгий Пяткин в своей книге пишет, что, по словам самого Александра, в плен он попал осенью 1941 года под Ельней. Что ж, возможно, это и так – родные вспоминают, что с фронта получили только одно письмо (следующие и последнее – только в 1943 году, из партизанского отряда) – то есть в плен он попал где-то в самом начале войны…

Таким образом, на сегодня с большой долей уверенности можно говорить лишь о пребывании Александра Лазарева в партизанском отряде. А к партизанам Первой Ленинградской бригады он перешёл из рядов власовской РОА. Дата зачисления в отряд – 24 сентября 1943 года. Из донесения штаба бригады в Центр:

«В сентябре 1943 года из гарнизона деревни Межничек, охранявшего железную дорогу Дно – Дедовичи, на сторону партизан перешли 32 солдата РОА, которые явились с пулемётом, миномётом, 24 винтовками и боеприпасами. В том же месяце с работ по возведению оборонительных укреплений в районе города Пскова ушли к партизанам 168 советских военнопленных. В октябре 1943 года из гарнизона деревни Большая Горушка Псковского района на сторону партизан перешли 72 солдата РОА…»

Лазарев пришёл с первой группой бойцов – именно он и был организатором и инициатором этого перехода…

…Плен и участие во «власовском движении»… Для многих советских граждан это зловещее сочетание стало настоящей трагедией. Трагедией, которую инспирировали спецслужбы нацистской Германии, проводившие во время войны масштабную пропагандистскую операцию под названием “Wlassow-aktion”, или «акция Власов».

Началась акция примерно с начала 1943 года, когда на фронте и на оккупированной территории Советского Союза стали появляться русские подразделения, обмундированные в немецкую форму, но с нарукавной нашивкой, выполненной в виде щитка с Андреевским синим крестом и аббревиатурой из русских букв «РОА». Немцами было громко заявлено, что это отряды новой «Русской освободительной армии» под командованием бывшего советского генерал-лейтенанта Андрея Андреевича Власова, перешедшего на сторону немцев якобы для борьбы со сталинским режимом.

Однако в реальности никакой РОА как самостоятельной боевой единицы долго не существовало. Нося форму РОА, власовцы на деле служили в совершенно разных немецких подразделениях и структурах – кто работал в военной разведке абвере, кто во вспомогательной полиции, кто просто вёл антисоветскую агитацию, а кто-то «боролся со Сталиным» в карательных отрядах СС или вермахта. Таким образом, РОА была весьма коварным пропагандистским проектом, призванным задурить головы мирному русскому населению, живущему под пятой оккупантов, да ещё смутить советских солдат, сражающихся на передовой, – потому что никакой власовской армии в реальности не существовало.

Ситуация несколько изменилась лишь осенью 1944 года. Тогда, перед лицом угрозы полного военного разгрома, вожди Третьего рейха стали хвататься за самые разные идеи и прожекты, призванные обеспечить спасение гитлеровского режима. Одним из таких прожектов и стало полноценное создание РОА. Предателю генералу Власову на переговорах с главой СС Генрихом Гиммлером и министром пропаганды доктором рейха Йозефом Геббельсом удалось убедить немцев в том, что РОА способна повернуть войну вспять. Мол, как только появится власовская армия, как в неё тут же ринутся сотни тысяч перебежчиков из Красной армии, ненавидящих Сталина, а в самой России немедленно вспыхнет мощное антисоветское восстание. И 14 ноября 1944 года в оккупированной Праге был принят специальный манифест, провозгласивший создание Комитета освобождения народов России. Этот Комитет приступил к формированию полноценных дивизий РОА под эгидой самого Власова и командования вооружённых сил Германии…

Но это будет потом. А в 1943 году РОА представляла собой лишь отдельные воинские подразделения, находившиеся в полном подчинении немецких оккупантов и к которым генерал-предатель имел только номинальное отношение… Возникает закономерный вопрос: как немцам удалось заставить работать на себя такое количество советских людей? Причём людей часто не глупых и даже с хорошим образованием?

Основной причиной перехода к врагу стали, безусловно, тяжкие условия немецкого плена. О бесчеловечном содержании наших военнопленных написаны сотни книг. Лично меня более всего потрясли воспоминания бывшего власовца Леонида Самутина, в которых он описал своё пребывание в лагере для пленных советских командиров возле польского местечка Сувалки. Просто волосы дыбом становятся, когда читаешь о том, как люди были вынуждены зимой спать на снегу, как они десятками умирали от голода и побоев надзирателей, как среди пленных процветало самое настоящее людоедство…

Сегодня среди некоторых историков модна теория о том, что якобы немцы не могли создать пленным нормальные условия существования по причине слишком большого числа захваченных советских солдат в начальный период войны. Мол, в Германии не рассчитывали на такое количество пленных, отсюда и такое «вынужденное» (!) зверское обращение. Ещё говорят о «вине» советского руководства, которое якобы не подписало Гаагскую и Женевскую международные конвенции об обращении с военнопленными – это, мол (чуть ли не «законно»!), развязало руки палачей из СС в деле уничтожения наших солдат.

Смею утверждать, что все эти доводы – полная ложь, которую горе-«исследователи» повторяют вслед за битыми гитлеровскими генералами: те, в свою очередь, в своих послевоенных мемуарах таким образом пытались оправдаться за свершённые ими военные преступления. На самом деле Советский Союз официально подтвердил признание обеих конвенций: Гаагской – в 1941 году, а Женевской – ещё в 1931-м! Поэтому вся ответственность за преступления против наших пленных целиком и полностью лежит на человеконенавистнической политике руководства Германии и её военной верхушки. Это руководство, кстати, 8 сентября 1941 года издало специальное секретное «Распоряжение об обращении с советскими военнопленными», где были такие слова:

«Большевизм является смертельным врагом национал-социалистической Германии. Впервые перед германским солдатом стоит противник, обученный не только в военном, но и в политическом смысле, в духе разрушающего большевизма… Поэтому большевистский солдат потерял всякое право претендовать на обращение с ним как с честным солдатом в соответствии с Женевской конвенцией.

Поэтому вполне соответствует точке зрения и достоинству германских вооружённых сил, чтобы каждый немецкий солдат проводил бы резкую грань между собой и советским военнопленным… Самым строгим образом следует избегать всякого сочувствия, а тем более поддержки… Неповиновение, активное и пассивное сопротивление должны быть немедленно и полностью устранены с помощью оружия (штык, приклад и огнестрельное оружие)… По совершающим побег военнопленным следует стрелять немедленно, без предупредительного оклика. Не следует производить предупредительных выстрелов…

Командирам следует организовать из подходящих для этой цели советских военнопленных лагерную полицию, как в лагерях военнопленных, так и в большинстве рабочих команд, с задачей поддержания порядка и дисциплины. Для успешного выполнения своих задач лагерная полиция внутри проволочной ограды должна быть вооружена палками, кнутами и т. п.».

Из этого документа прямо следует, что гитлеровцы, уничтожая и унижая наших пленных, действовали вполне сознательно и целенаправленно. Одной из преследуемых ими целей как раз и являлась вербовка в ряды РОА и в разведывательные структуры Третьего рейха.

«В целях расширения агентурной работы, – говорил на допросе захваченный в 1945 году руководитель диверсионного отдела абвера Эрвин Штольц, – я предложил Канарису идею: развернуть вербовочную деятельность среди военнопленных Красной армии. Выдвигая такое предложение, я обосновывал его тем, что военнослужащие Красной армии морально подавлены успехами германских войск и фактом своего пленения и что среди военнопленных найдутся лица, враждебные советской власти. После этого и было дано указание провести вербовку агентуры в лагерях военнопленных».

Был разработан и начал осуществляться комбинированный план по обработке советских солдат, составной частью которого стало создание нечеловеческих условий существования. Вот что пишет по этому поводу российский специалист по истории спецслужб Николай Губернаторов:

«Шантажом, голодом, истязаниями, тяжёлым трудом и расстрелами гитлеровцы методично создавали невыносимые условия нахождения в лагерях и ставили военнопленных перед выбором: или умереть от пули, голода и болезней, или соглашаться работать на гитлеровскую армию и разведку».

Понятно, что далеко не все выдерживали такой прессинг и «ломались», идя на измену Родине и воинской присяге. Вот характерное свидетельство полковника немецкой армии фон Рентельна, бывшего коменданта одного из лагерей для наших пленных:

«Военнопленные содержались в чрезвычайно тяжёлых условиях. Люди поголовно были завшивлены, свирепствовал сыпной тиф, питание было исключительно плохим. Все пленные в обязательном порядке выводились на работы. Советские военнопленные были обречены на уничтожение. Я приказал начальнику лагеря построить пленных и объявил им перед строем, что если они хотят сохранить себе жизнь, то могут поступать на службу в немецкую армию. Я заявил военнопленным, что в случае согласия их будут хорошо кормить, снабжать обмундированием, а после войны они получат земельные наделы на своей родине. Согласие на “добровольную” службу в немецкой армии дал 21 человек…»

Из информационной сводки № 11 (от 6 августа 1943 года) Западного штаба партизанского движения о немецких методах вербовки в РОА:

«Базой формирования так называемой “Добровольческой армии” предателя Власова служат в значительной степени военнопленные красноармейцы и командиры, попавшие в плен в 1941–1942 гг. и находящиеся в лагерях военнопленных и концлагерях.

Всех военнопленных, находящихся в концлагерях, среди которых намечается вербовка в армию Власова, прекращают кормить, усиливают издевательства до избиения палками, разжигают антоаонизм, унижение вообще всякого человеческого достоинства. Мерзавцы искусственно создают обстановку жизни военнопленного такой мрачной и ужасной, что он становится безразличным к жизни, к сопротивлению, в силу чего принимает любые условия. Но, давая своё согласие записаться в армию Власова, в большинстве случаев сговариваются группами: “Пойдём, подкормимся, подкрепим физические силы, а там сами решим, с кем воевать”.

Как правило, в том же лагере, где находятся военнопленные, размещают группу власовцев, а возможно, специально подготовленных для этого людей – хорошо одетых, выхоленных, всем снабжённых, с задачей агитировать наглядно, как живут солдаты “Русской освободительной армии”.

Ежедневно в расположении лагеря эти группы занимаются, маршируют, демонстрируют хорошую обеспеченность как питанием, так и всем необходимым.

В этот период приходят вербовщики и начинают записывать всех желающих, а тем, которые категорически отказываются, открыто говорят: “Ну и издыхай с голоду, эх ты, дурак, ведь там ты свою жизнь спасёшь”. Таким гнусным методом начинаются вербовки в сотни власовской армии.

Всех записавшихся сразу переводят в специально выделенную столовую. Кормят хорошо, но жить – для воздействия на других – оставляют в тех же казармах, в которых живут и военнопленные, но им выделяется специальное место и создаются хорошие условия жизни.

Записавшихся в сотню на работу уже не посылают. Они занимаются строевой подготовкой, изучают оружие. После соответствующей подготовки их перегоняют в районы, где поблизости находятся партизаны…. Подготовленные соединения РОА используют в составе карательных экспедиций по борьбе с партизанами, на время экспедиций им выдаётся дополнительный паёк: водка, шоколад, папиросы…

После карательных экспедиций особо отличившимся немецкое командование устраивает приём-банкет, где производятся награждения, отправка в дома отдыха, предоставляют в краткосрочные отпуска и т. д. Таким образом им удаётся втягивать людей на свою сторону».

Впрочем, шли к власовцам не только сломленные и опустившиеся до прямого предательства люди, но и те, кто хотел при первой же возможности уйти к своим. Очевидно, что к этой отважной категории людей принадлежал и лейтенант Александр Лазарев, сумевший не только уйти сам, но и увести за собой в Первую Ленинградскую партизанскую бригаду целое власовское подразделение

…Надо сказать, что Первая партизанская бригада была легендарным соединением. Образовалась она в конце 1942 года на оккупированной немцами Псковщине из нескольких разрозненных отрядов. В это время, как пишет исследователь из Санкт-Петербурга Альберт Фёдорович Стародубцев в своей книге «Дважды невидимый фронт», в леса потянулись не только убеждённые сторонники советской власти, но и те, кто поначалу терпимо и даже лояльно относился к оккупантам, включая и вчерашних полицаев. Эти люди вдоволь насмотрелись на немецкий «новый порядок» и потому со всей решимостью взялись за истребление врага.

В связи со столь резким ростом численности было решено укрупнить партизанские отряды, сведя их в бригады. Одной из них и стала Первая Ленинградская, оперировавшая в районе южнее Пскова и на приграничной с Эстонией территории. При штабе бригады была организована оперативная группа УНКГБ по Ленинградской области под командованием лейтенанта госбезопасности Георгия Ивановича Пяткина.

Какие задачи ставились этим группам, можно узнать из «Положения о работах оперативных групп УНКВД ЛО в отдельных партизанских бригадах», утверждённого 29 января 1943 года начальником штаба партизанского движения Ленинградской области Н.М. Никитиным:

«1. Выявление в партизанских бригадах агентуры противника.

2. Предупреждение антисоветских и изменнических намерений враждебного элемента, проникшего в партизанские бригады.

3. Организация разведывательной, диверсионной и специальной работы на территориях противника.

4. Выявление разведывательных органов противника и их агентуры.

5. Внедрение нашей агентуры в разведывательные органы противника»…

Информация о человеке, ответственном в Первой партизанской бригаде за эти сложные мероприятия, крайне скупа. Вот что о нём говорится на одном из краеведческих псковских сайтов:

«Пяткин Г.И. (1912 год – 1987 год). Место рождения – д. Ивановское Бежецкой вол. Тверской губ. Нач-к особого отдела 1-й ЛПБ. Чл. ВКП(б) с 1939. До начала ВОВ работал уполномоченным НКВД в Великом Новгороде. В годы войны – нач-к особого отдела 1-й ЛПБ на территории Пск. обл. Под его рук. была осуществлена операция по захвату в декабре 1943 важных документов одной из разведшкол немецкого разведцентра “Цеппелин” в д. Печки. Во время операции был захвачен один из рук. школы. По окончании войны Пяткин был нач-ком Палкинского райотдела НКГБ, затем райотдела КГБ. В 1950 переведён в Псков зам. нач-ка городского отдела внутренних дел. После ухода на пенсию 8 лет работал на заводе АТС нач-ком пожарной охраны».

Сам Пяткин про свою довоенную жизнь писал так:

«С юных лет пошёл я по стопам отца, который работал механиком у нас в Бежецке на льнообрабатывающем заводе. Потом и сам там слесарил. Думал, стану мастеровым. В ремесленном в комсомол вступил. Потом мастеровым попал на знаменитую Кузнецовскую мануфактуру, которая к тому времени уже называлась фарфоро-фаянсовым заводом имени Коминтерна. В армии получил два кубаря – был старшим механиком-водителем танка Т-26. С тридцать восьмого – чекист, закончил школу НКВД…»

На первый взгляд – обычная чекистская биография того сложного для страны времени. Но это только на первый взгляд. Если внимательно ознакомиться с мнением людей, знавших Георгия Ивановича при жизни, то вырисовывается очень яркая, неординарная личность. И такого рода людей мне самому в своей многолетней журналистской практике не раз приходилось встречать в жизни – в милиции и в органах госбезопасности.

Про них обычно говорят – это оперативники от Господа Бога! Потому что эти люди попадают на службу не просто по какой-нибудь разнарядке или по случаю, а в силу своего настоящего жизненного призвания. И свою работу они рассматривают вовсе не как надоедливую рутину, а как творческий процесс, постоянно его совершенствуя и добиваясь при этом больших успехов. Именно на таких профессионалах обычно и держится вся наша правоохранительная система. При этом они не гоняются ни за званиями, ни за наградами, ни за должностями – потому что им интересна прежде всего сама профессия, которой отдаются всей своей душой. Как правило, после их ухода из органов они надолго остаются в памяти сослуживцев – именно на них прежде всего и стараются всегда равнять молодых сотрудников.

Как раз таким талантливым оперативником и был Георгий Пяткин. О его профессионализме в годы войны можно судить хотя бы по данным, собранным в книге «Дважды невидимый фронт»:

«Пяткину удалось правильно выстроить взаимоотношения с командованием бригады, что позволило оперативной группе эффективно заниматься внутрибригадным контрразведывательным обслуживанием, а также работой с населением в местах дислоцирования бригады, с военнопленными, содержавшимися в немецких лагерях, с добровольцами РОА. Агентурная работа, проводившаяся среди разных контингентов, позволила решить ряд важных задач, одной из которых являлось пополнение личного состава бригады за счёт скрывавшихся от немцев в лесах местных жителей, а также лиц, служивших у немцев в карательных отрядах, подразделениях РОА и полиции. Под влиянием агентов многие из них решались на переход к партизанам…

С помощью агентуры оперативной группе удалось разложить карательные гарнизоны в деревнях Псковского района: Шванибахово, Москино, Липеты, в результате чего к партизанам ушли более 800 человек, из которых 365 были зачислены в состав 1-й бригады, остальные переданы в другие партизанские формирования».

В общем-то, эта работа шла в соответствии со специальными инструкциями Центра. Одна из них – распоряжение Штаба партизанского движения северо-западных областей и Прибалтики от 6 июня 1943 года «О необходимости вести пропагандистскую работу в формированиях РОА», где, в частности, говорилось:

«Гнусная практика немецких разбойников привела к тому, что некоторые военнопленные, истощённые голодом, под страхом смерти и пыток вынуждены идти в различные легионы или так называемые формирования РОА. Чтобы отрезать им пути к отступлению, этих несчастных людей заставляют принимать участие в карательных экспедициях против партизан. Однако многие из тех, кого силой оружия заставляют бороться против советского народа, являются непримиримыми врагами немецких фашистов и всеми силами стараются перейти на сторону Красной армии или партизанских отрядов.

Чтобы облегчить им такой переход, рассеять все кривотолки и правильно организовать взаимоотношения с перебежчиками, приказываю:

1. Всем партизанским отрядам принимать на свою сторону перебежчиков, легионеров и народников, рядовых бойцов и командиров.

2. Перебежчиков, изъявивших согласие бороться против немцев, оставлять в рядах партизанских отрядов, остальных переводить за линию фронта, снабдив их всем необходимым продовольствием.

3. Перешедшим на сторону партизан подразделениям сохранять их боевую организацию, командный состав, оружие и снаряжение, включая в действующий состав партизанских бригад.

4. На командиров и комиссаров партизанских бригад возлагаю ответственность за установление и поддержание нормальных товарищеских взаимоотношений между старыми партизанами и перебежчиками».

Пяткин проводил эту работу отнюдь не формально – он, можно сказать, поставил агитацию среди власовцев на самую широкую ногу, уводя в лес не просто отдельных людей, а целые подразделения РОА. Но и при этом никогда не забывал и про оперативную работу:

«В связи с быстрым ростом личного состава остро обозначилась задача пресечения проникновения немецкой агентуры в подразделения бригады, для чего требовалось увеличение численности оперативной группы. Не было иного пути решения проблемы, кроме как привлекать к деятельности группы наиболее подготовленных, политически зрелых командиров и бойцов партизанской бригады. Пяткиным на оперативную работу были выдвинуты шесть человек: командир взвода Баранов, командиры рот Сиденин и Семченко, а также бойцы Смирнов, Кузьмин, Терентьев. Сочетание опытных сотрудников и вновь зачисленных (а они знали личный состав не хуже, чем оперработники) позволило усилить агентурные позиции в бригаде за счёт новых вербовок, благодаря чему агентурный аппарат вырос до 120 агентов, из расчёта – один агент на 20 человек. С их помощью были разоблачены 22 агента немецких спецслужб, внедрённых в партизанскую бригаду, и 152 предателя в окружении.

Вот некоторые из них:

– Токарский, он же Ларин Борис Иосифович, бывший лейтенант Красной армии. После пленения завербован немецкой разведкой, обучался в разведывательно-диверсионной школе в Эстонии. В январе 1942 года был выброшен с разведзаданием в советский тыл, после его выполнения в феврале того же года вернулся в город Псков. От немецкой разведки получил вознаграждение в сумме 40 тысяч рублей. Вместе с другими военнопленными в 1943 году был внедрен в 1-ю партизанскую бригаду, но изобличён и по решению партизанского суда в конце 1943 года расстрелян;

– Кирьянова Мария Алексеевна, при немцах работала агрономом Славковичского земельного управления. Являясь агентом немецкой контрразведки, была внедрена в бригаду, но разоблачена и расстреляна;

– Андреева Анна Андреевна, проживавшая в Сошихинском районе, была завербована немецкой разведкой и внедрена в партизанскую бригаду с заданием войти в близкие взаимоотношения с командным составом и в удобный момент уничтожить командиров. По решению партизанского суда расстреляна.

В целом оперативная группа провела в бригаде работу по 198 следственным делам на 206 человек, занимавшихся шпионской, предательской и другой враждебной деятельностью, в том числе склонением к дезертирству, распространением панических слухов и мародёрством.

Серьёзных результатов оперативная группа достигла в контрразведывательной работе в окружении мест дислоцирования бригады. Опять-таки это произошло за счёт приобретения источников информации среди местного населения. Оперативным составом были завербованы 240 агентов, которые были сведены в 7 резидентур, а также 47 агентов-связников, разведчиков-маршрутников, вербовщиков и содержателей явочных квартир. Агентурный аппарат регулярно обеспечивал оперативную группу разведывательной информацией, а также участвовал в подготовке и проведении диверсий.

Успешно действовали две резидентуры, созданные в Пскове. Первая состояла из 10 агентов, каждый из которых имел свое задание. Один доставал взрывчатые материалы и передавал их другому негласному помощнику, который работал кондуктором на железной дороге, а тот – резиденту для использования при проведении диверсий. Другой помощник, работавший бухгалтером в Управлении службы пути в Пскове, предоставлял сведения о графике движения поездов и характере перевозимых немцами грузов. В состав этой резидентуры также входила группа боевиков, которые успешно справлялись с заданиями диверсионного характера.

Так, 1 ноября 1943 г. в железнодорожном депо псковской станции было взорвано 4 паровоза, находившихся там на ремонте.

5 ноября 1943 г. ими же была нарушена телеграфно-телефонная связь на дороге Остров – Псков, на восстановление которой немцам потребовалось двое суток.

21 и 26 января 1944 г. в железнодорожном депо в Пскове они вывели из строя 3 паровоза.

8 февраля 1944 г. в Пскове было полностью сожжено машинное отделение мельницы.

Второй резидентурой руководила женщина, у которой на связи были 8 помощниц и помощников. Одна из них работала на территории немецкой воинской части и давала сведения о технической оснащенности ее подразделений, их численности, пополнении. Другой помощник, работавший на немецком аэродроме, информировал о количестве, типах самолетов, запасах боеприпасов и горючего. Служившая на вещевом складе информатор сообщала сведения о воинских частях в Пскове. Сапожник, принимавший заказы на дому, собирал информацию о лицах, имевших связь с немецкими спецслужбами. Спаренные агенты – подруги, жительницы Пскова – выявляли среди местных жителей тех, кто имел пронемецкие настроения.

В Новоржевском районе была создана резидентура под руководством местного жителя, работавшего у немцев волостным писарем. Он имел на связи 14 агентов, которыми руководил через двух связников. Помимо сбора разведывательных данных, они, выполняя задание опергруппы, сожгли три моста через реку Льста на шоссейных дорогах Новоржев – Сущево и Остров – Псков.

В Сошихинском районе действовала резидентура под руководством также женщины, которая являлась хозяйкой явочной квартиры. На связи у неё были три помощника, в задачу которых входило проведение исключительно разведывательной работы.

Связь с опергруппой резидент осуществляла через связника-маршрутника.

Оперативная группа смогла усилить агентурные позиции в Островском, Порховском, Славковичском и Карамышевском районах. Так, например, одна из помощниц, приобретённая вербовщиком, сумела вывести к партизанам врача-хирурга Порховской больницы Знаменского. В дальнейшем, находясь в бригаде, Знаменский вылечил более 200 больных и раненых партизан. Трое помощников, имевших связь с лагерем военнопленных, постоянно устраивали побеги военнопленных и через агента-маршрутницу переправляли их в партизанскую бригаду.

Один из боевиков, работавший в совхозе “Дербинка”, 14 октября 1943 г. путём поджога уничтожил около 1000 пудов зерна и 25 тонн сена и соломы, заготовленных немцами для воинских частей. Другой боевик 19 октября 1943 г. сжег два деревянных моста на шоссе Соловьи – Лонева Гора. Позже, в ноябре 1943 года, он же поджёг еще три моста.

Боевик, действовавший в Псковском районе, 28 октября 1943 г. сжёг два сарая, в которых находилось 28 тонн сена, заготовленного немцами для кормления лошадей, и три барака, построенных для размещения там раненых солдат.

Боевик-маршрутник 5 ноября 1943 г. в деревне Баево Псковского района сжёг дом вместе с находившимися там документами и имуществом штаба немецкой воинской части, занимавшейся строительством оборонительных сооружений…»

Таким образом, Пяткину не только удалось предотвратить проникновение вражеской агентуры в бригаду, но и проводить результативные ответные удары. В частности, немцам так ни разу и не удалось провести успешную карательную операцию по разгрому бригады: как правило, все их планы заранее становились известными Пяткину и его людям…

Вот с этим человеком и довелось столкнуться Александру Лазареву сразу после перехода к партизанам. В своей книге Пяткин допросы-беседы с Лазаревым описывает так:

«С первых же шагов на чекистской службе я глубоко осознал, что моя работа – это людские судьбы. Ошибок в ней быть не должно. Вот и сейчас передо мной была ещё одна судьба.

Не спеша начинаю беседу с Лазаревым. Всматриваюсь в его лицо, глаза – открытые, смелые. И всё больше проникался симпатией к этому человеку, хотя симпатия авансом, по-моему, дело рискованное. Но для нас интуиция – инструмент не последний и часто меня выручала. Мой первый наставник, старый чекист Фёдор Михайлович Иванов, любил повторять: “Человек подобен драгоценному камню, но, к сожалению, попадаются в нём трещинки, которые простым глазом не разглядишь. Здесь ювелирное мастерство нужно. Так что смотри и смотри, чтобы не прозевать”…

– Садитесь.

И первый вопрос:

– С оружием к нам пришли?

– Да.

…Этот допрос продолжался около двух часов. Впрочем, допросом вряд ли можно назвать нашу беседу. Когда за Лазаревым закрылась дверь, я сказал себе: это наш человек. Но выработанная годами привычка заставляла меня снова и снова перебирать все подробности нашего разговора.

Год рождения – двадцать третий. Мобилизован по первому набору, в восемнадцать лет. Пошёл на фронт, можно сказать, мальчишкой, а теперь позврослел и за спиной два года плена…

Родом – из Горьковской области. Похоже, что так и есть: немного окает… Говорит, что родился в деревне Лапше. Адрес можно проверить через Центр, область-то не оккупирована… Лейтенант, командовал ротой, в сорок первом раненый попал в плен под Ельней. Ну, это придётся пока принять на веру. Как, впрочем, и то, что не клюнул на агитацию власовцев – не пошёл служить в сформированную генералом-предателем “Русскую освободительную армию”. Сам, видать, оказался неплохим агитатором, если сотню военнопленных с собой в отряд привёл. Не с пустыми руками пришли – воевать против фашистов хотят.

И всё-таки целых два года – у них. Сколько людей сломалось, не выдержав страха, побоев, голода и холода. Кое-кого брали посулами, сытой жизнью. Были и честолюбцы, а кое-кто хотел счёты с советской властью свести. К предательству идут разными путями…

Да нет, этот парень не из таких. Я вспомнил взгляд Лазарева – взгляд человека, которому и стыдно, и больно за то, что так случилось помимо его воли. И видно, что он готов на всё, чтобы вернуть доверие к себе…

Все сто человек, пришедших в отряд с Лазаревым, побывали в особом отделе. Многим из них в жизни крепко досталось. Всех их волновало одно: груз пережитого в плену, жгучее желание вернуть доверие Родины. Большинство воевало потом достойно, некоторые сложили головы на псковской земле. Лазарев выделялся из этих ста».

Конечно же, и встреча с партизанами, и допросы в особом отделе были куда жёстче, чем описывает Георгий Иванович, – во всяком случае, наверняка они проходили не менее круто, чем показано в фильме «Проверка на дорогах». Реальный Лазарев, кстати, выдержал не одну такую проверку. Как пишет Пяткин:

«В боях с карателями Лазарев и сдал свой первый экзамен. Дрался он хладнокровно, мужественно, с выдержкой. У партизан был сначала рядовым, потом – командиром отделения. И всё время угадывалась в его поведении выдержка настоящего бойца, на него равнялись другие. Отличился в первом же бою, заменив раненого пулемётчика. Послали в разведку – принёс не только ценные данные, но и трофейное оружие. К тому же сапёром оказался хорошим – с группой подрывников ходил минировать железнодорожное полотно.

А как-то вечером услышал я, как Саша поёт и сам себе на балалайке подыгрывает:

Когда Волга разольётся,

Трудно Волгу переплыть…

Собрались вокруг него ребята, один то просит сыграть, другой это. Ну, целый концерт по заявкам получился. Постоял, послушал. Поёт человек. Значит, душа оттаяла…»

После долгих раздумий Пяткин решил, что именно этот человек как раз и подходит для выполнения особо важного задания:

«Пожалуй, и во всей нашей бригаде стал он вскоре человеком приметным, а ведь у нас две с половиной тысячи бойцов было. По-разному могла бы сложиться его партизанская судьба. Уж, по крайней мере, командиром отряда вполне мог бы стать. Но в своих планах я всё чаще примерял Лазарева к другой роли…

Большая земля подтвердила: Лазарев А.И., уроженец Горьковской области… Вскоре я узнал, что он получил письмо из родных мест. И состоялся у нас с Лазаревым ещё один большой разговор…»

Глава 3

Змеиное гнездо

А разговор касался планов проникновения в немецкую разведывательную школу и похищения её главных руководителей.

Эта разведшкола была создана немцами в рамках операции «Цеппелин». О самой этой операции сегодня известно довольно много – информацию о ней легко можно найти как в специальной исторической литературе, так в Интернете. Скажу только – это было детище политической разведки Третьего рейха – Шестого управления имперской безопасности (РСХА), руководимого бригаденфюрером СС Вальтером Шеленбергом. Помимо стандартного шпионажа тылов Красной армии, операция ещё и предусматривала создание «пятой колонны» на нашей территории – групп антисоветских повстанцев, которые смогли бы развернуть диверсионно-террористическую деятельность в советских городах и сёлах. Из архивных данных КГБ СССР:

«В отличие от абвера, где агентуре давали главным образом разведывательно-диверсионную подготовку, органы “Цеппелина” вели помимо обычного обучения длительную национал-социалистическую обработку своих агентов».

Агентуру вербовали из числа советских военнопленных, которых готовили в специальных разведшколах, а потом забрасывали в наш тыл. А поскольку эти люди рассматривались не просто как разведчики, а как политические диверсанты, то специально для них немцами было создано сразу несколько антисоветских организаций, как бы нацеленных идейно на борьбу с большевизмом. Одной из них стал так называемый «Боевой союз русских националистов» («БСРН»).

Союз появился в Офлаге-68 (то есть в лагере советских пленных офицеров) близ польского города Сувалки. Туда вступили те бывшие советские командиры, которые согласились на сотрудничество с немцами и были предварительно отобраны комиссиями СД как лица, «заслуживающие доверия и представляющие интерес для разведывательной службы рейха».

Историческая справка. В марте 1942 года в лагере для советских военнопленных в городе Сувалки под контролем администрации лагеря была создана антисоветская организация Национальная партия русского народа, которую возглавил бывший подполковник РККА Владимир Гиль, принявший псевдоним Родионов. В апреле 1942 года организация сменила название на «Боевой союз русских националистов».

В апреле 1942 года организация попала в поле зрения разведывательно-диверсионного органа VI управления РСХА, и все члены БСРН были переведены в предварительный лагерь организации «Цеппелин», расположенный на территории концлагеря Заксенхаузен.

К июню 1942 года в Берлине из членов БСРН было сформировано боевое подразделение – 1-й Русский национальный отряд СС (также известный как «Дружина № 1»), численность которого составляла около 500 человек, командиром был назначен Гиль-Родионов. А в декабре 1942 года в лагере шталаг 319 в районе Люблина был сформирован 2-й Русский национальный отряд СС («Дружина № 2») численностью 300 человек под командованием бывшего капитана РККА Эдуарда Блажевича.

В марте 1943 года в результате объединения «Дружины № 1» и «Дружины № 2» был создан 1-й Русский национальный полк СС, командиром которого был назначен Гиль-Родионов, начальником штаба – Блажевич. Полк позднее преобразован в бригаду. В августе 1943 года большая часть бойцов бригады перешла на сторону белорусских партизан…

1 мая 1942 года сто бывших военнопленных Офлаг-68, вступивших в «БСРН», были официально освобождены и переодеты в новое чешское обмундирование, которое позднее сменили на форму СС. Среди них оказался и бывший заместитель начальника разведотдела 167-й стрелковой дивизии Красной армии, капитан Владимир Петрович Гурьянов.

По тем скудным сведениям, которые удалось собрать автору этих строк, Гурьянов – 1895 года рождения, уроженец города Кишинёва. В 1915 году окончил Одесское военное училище. На момент Октябрьской революции – поручик Русской императорской армии. Чем он занимался во время революции и Гражданской войны, неизвестно. Скорее всего, занял выжидательную позицию, но при этом революцию, видимо, так до конца и не принял. Одно время являлся преподавателем военного дела в Ленинградском педагогическом институте имени А. Герцена. По его личному признанию, увлекался вопросами военной разведки, вёл в институте даже специальной семинар (эти знания ему потом очень пригодятся у немцев). В 1935 году был уволен и выслан из Ленинграда в Саратов – скорее всего, Гурьянов стал жертвой политических чисток города на Неве, которые последовали после громкого убийства в 1934 году первого секретаря Ленинградского обкома партии Сергея Кирова… Да, знал бы Владимир Петрович, при каких обстоятельствах ему придётся возвращаться в Ленинград… Но не будем спешить.

В Саратове какое-то время он работал в здешней государственной Консерватории по линии преподавания вопросов химической защиты, а в 1937 году Гурьянова арестовали как врага народа.

Из официальных данных по жертвам политических репрессий Саратовской области:

«Гурьянов Владимир Петрович 05.06.1895 года рождения. Проживал в г. Саратове. Инструктор ДЕЗ-дела. Арестован 29.10.37 г. УНКВД по Саратовской области. Осужден в декабре 1937 г. тройкой при УНКВД по Саратовской области к 8 годам лишения свободы за к/р агитацию. Постановлением УНКВД по Саратовской области от 15.01.1940 г. дело прекращено».

Свой арест 37-го года Гурьянов, видимо, советской власти так и не простил. Когда началась Великая Отечественная война, в Саратовской области начала формироваться 167-я стрелковая дивизия. Туда и попал служить призванный в армию капитан запаса Гурьянов, ставший помощником начальника разведотдела дивизии.

167-я дивизия приняла участие в тяжёлых оборонительных боях лета 1941 года в Белоруссии. В августе из-за больших потерь она фактически прекратила своё существование – немало бойцов и командиров соединения попали в плен. Среди них оказался и капитан Гурьянов, добровольно сдавшийся в плен 15 августа 1941 года под городом Рогачёвым. Очутившись в Офлагере-68, он тут же предложил немцам свои услуги. Немцы ввели его в состав «Боевого союза русских националистов» в числе самых первых предателей…

Весной 1942 года первую сотню союза в сопровождении офицеров СД передислоцировали в замок польского графа Замойского, где располагалась «особая часть СС», или «гауптлагерь Яблонь» – подразделение «Цеппелина», которое вело подготовку агентуры по забросу в советский тыл. Но через некоторое время личный состав школы начал самым активным образом привлекаться к «боевым операциям», сводившимся главным образом к убийствам местных евреев и к охоте на польских партизан.

Вскоре большая часть членов союза была сведена в состав «Первого русского национального полка СС “Дружина”», который немцы в качестве обычной карательной бригады бросили против партизан Белоруссии. Однако наиболее ценные кадры «Боевого союза» были оставлены при разведке СД. Касалось это и Гурьянова, который в шпионской школе Яблони преподавал разведывательное дело. В СД он принял псевдоним «Лошков».

Любопытно, но по свидетельству бывших агентов «Цеппелина» формально Гурьянов-Лошков числился военнослужащим «Дружины» в звании майора. Во всяком случае, до самого пленения партизанами Первой Ленинградской бригады он носил полную форму офицера СС, но с русскими погонами (как это и было принято в «Дружине»).

Из справочных материалов КГБ СССР о структуре и деятельности органов немецкой разведки в годы Великой Отечественной войны:

«Разведывательно-диверсионная школа для агентуры из лиц русской национальности была создана “Цеппелином” в марте 1942 года.

Первоначально дислоцировалась в польском мест. Яблонь (близ Люблина), в бывшем замке графа Замойского. Официально именовалась “Главный лагерь Яблонь”; была также известна как “особая часть СС”.

В школе обучались разведчики, диверсанты, террористы и радисты. В основном в школу поступали лица, прошедшие фильтрацию и национал-социалистическую обработку в “предварительном особом лагере для русских”, а также из зондеркоманд “Цеппелина”. В лагере одновременно находилось от 150 до 200 человек.

Слушателей обучали агентурной разведке в тылу частей Красной армии, радиоделу, подрывному делу. Большое внимание уделялось подготовке агентов-террористов: агентура изучала особого типа гранаты со взрывателями замедленного действия и другое специальное оружие.

Обучение в школе продолжалось от 3 до 6 месяцев, после чего из подготовленных агентов комплектовались группы для переброски через линию фронта.

Группа обычно состояла из 2–5 человек. Как правило, в её состав включали радиста с радиостанцией.

Агентура, прошедшая подготовку в этой школе, забрасывалась главным образом в районы Москвы, Ленинграда, Севера и Урала.

Перебрасываемой агентуре обычно давали следующие задания: совершать диверсионные акты на железнодорожном транспорте и оборонных предприятиях, уничтожать средства связи и склады в тылу советских войск, проводить индивидуальные и групповые террористические акты против старшего и высшего командования Красной армии, партийного актива. Рекомендовали также осуществлять акты массового отравления населения в целях провоцирования недовольства против советской власти.

Кроме того, агентура должна была собирать разведывательные сведения о формированиях резервных воинских частей, воинских перевозках, распространять среди населения антисоветские листовки; для печатания их некоторые агенты снабжались шапирографами и бумагой.

Агентам, перебрасываемым в северные районы Советского Союза, рекомендовали устанавливать связь с теми местными жителями, которые в прошлом подвергались репрессиям, были переселены из других районов, и создавать из них повстанческие группы.

Разведчики и диверсанты, забрасываемые в советский тыл, снабжались большим количеством взрывчатых материалов, сильно действующими ядами, комплектами разнообразных воинских и гражданских документов, чистыми бланками для изготовления фиктивных документов и большими денежными суммами.

Обычно агенты были одеты в форму офицерского и рядового состава Красной армии, хорошо вооружены и имели запасную гражданскую одежду.

До лета 1943 года агенты перебрасывались самолётами со Смоленского и Псковского аэродромов.

В августе 1942 года из мест. Яблонь школа переехала в гор. Парчев. Затем, в связи с намерением “Цеппелина” сконцентрировать все особые лагеря “русского сектора” в районе Бреславля, была переведена в гор. Волау (40 км северо-западнее Бреславля)…

В марте 1943 года школа была придана главной команде “Русланд Митте” и стала называться “Ваффеншуле”. Некоторое время она находилась в гор. Глубокое, того же района, Полоцкой области, в здании монастыря, затем в мае 1943 года вместе с главной командой прибыла в Псков и до января-февраля 1944 года дислоцировалась в мест. Печки (в 4 км от гор. Изборска), в помещении сельской начальной школы. Подготовка агентов-радистов и агентурных групп со специальными заданиями проходила в деревне Халахальня, недалеко от мест. Печки.

В этот период школа пополнялась агентами, которые проходили предварительную фильтрацию в мест. Промежица и участвовали в карательных операциях. Кроме того, поступали отдельные группы, прошедшие предварительное обучение на основной учебной базе “Цеппелина” в мест. Зандберг (Германия).

После развернувшегося наступления Советской армии разведшкола вместе с главной командой переехала в курортное мест. Ассари, где находилась в д. 129, по ул. Капуэла, и в дер. Лапемеж.

В период пребывания школы на территории Латвийской ССР в ней ускоренно подготавливали диверсионные и террористические группы из местного населения, которых забрасывали в тыл наступающей Красной армии или оставляли на оседание.

В августе 1944 года школа находилась на станции Межно, в 4 км от Риги по адресу. Межапарк, проспект Визбиас, д. 6, а в сентябре выбыла в Германию, где около полутора месяцев дислоцировалась вместе с главной командой в курортном мест. Кальберг.

В ноябре 1944 года личный состав школы переехал в гор. Тепель (Чехословакия), где к тому времени собрались все разведывательно-диверсионные школы и курсы “Цеппелина”.

Весной 1945 года личный состав школы был направлен в воинские части РОА и частично на пополнение действовавших фронтовых команд “Цеппелина”».

Из аналитической записки, подготовленной Вторым управлением НКВД СССР (апрель 1943 года):

«Выброшенная в октябре 1942 года в район Хвалынска Саратовской области группа немецких агентов-диверсантов из школы Яблонь была привлечена в “Боевой союз русских националистов”. Наряду с заданиями диверсионно-разведывательного характера группа имела специальные указания по линии “БСРН” связаться с антисоветским элементом, приступить к созданию ячеек “БСРН”, вести среди населения пропагандистскую работу, проводя эту работу главным образом через завербованных в организацию “БСРН”. Для распространения среди населения листовок “БСРН” группа была снабжена шапирографом и бумагой.

Аналогичные задания получили и другие группы немецких агентов, выброшенных Яблонской школой на территориях Тамбовской, Ярославской и других областях. Все они являлись членами “БСРН”.

5–6 февраля 1943 г. в г. Бреславле состоялся съезд “Боевого союза русских националистов”, на котором присутствовало 43 делегата от местных организаций БСРН, от немецкого командования и представитель гестапо из Берлина.

На съезде обсуждались следующие вопросы:

а) отчёт Центра “БСРН” о проделанной работе и дальнейших задачах организации;

б) о формах работы и привлечения в ряды “БСРН” русских, призванных немцами на работу в Германию;

в) о работе среди военнопленных в лагерях;

г) о переезде руководства “БСРН” на территорию, оккупированную немцами, для непосредственного общения с русским населением;

д) об усилении вооружённой борьбы с большевиками и подготовке экспедиционных корпусов для выброски на территорию СССР…

Из руководящего состава и актива “Боевого союза русских националистов” известны следующие лица:

… 11. Гурьянов (Гурянов), имя, фамилия, отчество неизвестно, кличка “Лашков”, бывш. капитан Красной армии, из семьи помещика, в прошлом офицер царской армии, преследовался органами НКВД, в армию мобилизован в начале войны, добровольно перешёл к немцам, быв. нач. разведотдела одной из дивизий, работает ст. инструктором в школе для диверсантов. Преподаёт разведдело»…

… Школа «Ваффеншуле», перебравшаяся в 1943 году вместе с Гурьяновым-Лошковым в Печки, непосредственно подчинялась группе «Цеппелин-Митте», переименованной в 1943 году в группу «Цеппелин-Норд», разместившейся в городе Пскове. Не буду подробно описывать структуру самой группы, остановлюсь лишь на самой школе.

Вербовка туда шла в лагерях военнопленных, расположенных главным образом в районе действия группы немецких армий «Север». Для этого в лагеря направлялась специальная, так называемая Ауссенкоманда-1, состоящая из нескольких изменников Родины – главным образом из числа бывших командиров РККА, проверенных немцами на предательской работе. Во главе группы стоял штатный сотрудник СД, унтерштурмфюрер СС Георг Грейфе. До конца 1943 года команда постоянно дислоцировалась в Гатчине.

Вот эти люди и вели вербовочную работу среди пленных красноармейцев.

После вербовки отобранные кандидаты отправлялись в специальный лагерь, расположенный близ деревни Промежице. Здесь кандидатов разбивали на взводы, проводили с ними строевые занятия, и в течение полутора-двух месяцев их проверяли через внутрилагерную агентуру и через агентов – местных жителей. По окончании срока пребывания в лагере шёл отбор – самых толковых направляли в разведшколу в Печках, остальных – в карательные антипартизанские отряды СД, так называемые ягд-команды (по-русски «охотничьи команды»).

Так, в районе деревни Печки действовала ягд-команда, состоящая из двух взводов. По послевоенным данным КГБ СССР, её возглавлял некий оберштурмфюрер Кин (он же Жданов Виктор, 1919 или 1920 года рождения) – уроженец Челябинской области, из уральских казаков, до войны служил в РККА, добровольно перешёл к немцам в начале войны. Его ягд-команда, которую ещё иногда в исторической литературе называют «казачьей сотней», отличалась крайней жестокостью в борьбе с партизанами и подпольщиками Псковщины. Эта же команда охраняла школу в Печках по внешнему периметру, тщательно фильтруя как местных жителей, так и сторонних людей, по каким-то причинам заехавшим в деревню.

Обучение в школе шло 1,5–2 месяца. Судя по заданиям, которые давались агентуре, немцев интересовали расположение военно-промышленных объектов и аэродромов в советском тылу для проведения диверсий, места расположения лагерей для немецких военнопленных, а также возможности создания антисоветских повстанческих банд.

Главным объектом для заброски в 1943 году являлась Вологодская область, которая во время войны приобрела важное значение для северного участка советско-германского фронта – именно через Вологду шло снабжение блокадного Ленинграда, здесь формировались войсковые пополнения для Ленинградского и Волховского фронтов, через область проходили грузы западных союзников, которые выгружались в Архангельске и в Мурманске. А ещё, по немецким данным, глухие вологодские леса стали местом массового скопления дезертиров Красной армии, которые нередко сбивались в опасные уголовные банды. Именно из этих банд немцы рассчитывали создать повстанческие отряды, которые бы дезорганизовали наши тылы…

Как пишет по этому поводу вологодский историк Сергей Кононов:

«На что надеялось немецкое командование, пытаясь организовать повстанческое движение? Может быть, на то, что юг Архангельской области и Вологодчина были буквально забиты сталинским лагерями, а в районе Вельска и Верховежья в далёком 1918 году полыхали крестьянские восстания. Всё может быть. Пожалуй, немецкие теоретики не учи одного, что социальной базы для подобных восстаний уже не было. Тем не менее попытки организовать повстанческое движение продолжились».

Далее Кононов указывает, что этим обстоятельством успешно воспользовалось Вологодское управление НКГБ. Захватив первую группу агентов во главе с бывшим лейтенантом РККА Кузнецовым, Управление затеяло сразу несколько успешных радиоигр с врагом. Первая называлась «Хозяин», которая плавно переросла во вторую – «Подрывники» (игры шли вплоть до конца 1944 года). По легенде этих радиоигр заброшенной на Вологодчину немецкой агентуре якобы удалось выйти на лагеря раскулаченных спецпоселенцев из Украины, которые начали партизанскую борьбу против большевиков. Обрадованные немцы начали щедро снабжать липовых партизан оружием, продовольствием, амуницией и своими шпионскими агентами – всё это неизменно попадало в руки советской контрразведки.

Из архивных данных:

«Норма продуктов питания на одного разведчика школы “Ваффеншуле” при переброске в Вологодскую область:

– 10 000 рублей (старший группы),

– 10 пачек галет,

– одна банка мясных консервов (1 кг), ещё две банки по 300 гр.,

– две банки рыбных консервов по 500 гр.,

– две банки молока,

– два куска колбасы – по 200 гр.,

– две пачки сухарей по 300 гр.,

– 4 коробки шоколада по 100 гр.,

– два кулька сахара по 500 гр.,

– одна коробка сахарина,

– питательный сахар – 200 гр.,

– две пачки ржаного концентрата,

– две пачки чая,

– 10 пачек табака по 200 гр.,

– две пачки махорки,

– 5 коробок спичек,

– консервированный хлеб – две пачки по 500 гр.,

– 2 кг соли,

– две бутылки рома, фляга водки,

– автомат ППШ, пистолет и немецкая финка…»

Кроме того, разведшкола СД перебросила к мнимым «повстанцам» не менее 20 своих агентов, среди которых были и очень ценные кадры…

Одновременно в школе в Печках обучалось не менее 60–80 человек. Они изучали специальные разведывательные дисциплины, в частности легендирование, методы работы советской военной контрразведки и органов НКВД, агентурную разработку. Также курсанты проходили общевойсковую подготовку – топография, стрельба из всех видов оружия, изучение разных видов боёв, методы партизанских действий. Много времени уделялось антисоветской политической работе – «промыванием мозгов» занимались главным образом белоэмигранты, которых в «Цеппелине» служило немало, и идейные активисты «Боевого союза русских националистов» – в ходу была самая разная антисоветская эмигрантская литература. По свидетельству бывших агентов, «особой популярностью» в школе пользовалась мемуарная книга чекиста-перебежчика Георгия Агабекова «ЧК за работой», в которой автор обвинял ОГПУ-НКВД в самых немыслимых преступлениях («разоблачитель» Агабеков бежал из Советского Союза в 1930 году, растратив перед этим большую сумму казённых средств). Книга большими тиражами выходила в Германии.

Окончательная подготовка перед заброской в советский тыл проходила в имении Халахальня, в трёх километрах от Печков. Туда обычно отправлялась группа выпускников числом в 10–12 человек. В течение недели они окончательно «шлифовали» полученные знания, после чего шла заброска в советский тыл – главным образов с аэродрома во Пскове. Как правило, выброшенные агенты организовывались в группу, действовавшую под видом небольших подразделений Красной армии (взвод или отделение), которые, по легенде, якобы следовали на отдых с фронта или занималась заготовкой продуктов в сельской местности. Агенты были хорошо вооружены и имели при себе качественно изготовленные документы. Если та или иная разведгруппа не выходила на связь в течение трёх месяцев, её «списывали» как уничтоженную большевиками…

Насколько успешно действовала эта агентура? Сами немцы очень невысоко оценивали качество этих людей, понимая, что большинство из них пошло в немецкую разведку вовсе не из-за ненависти к советской власти, а из-за желания любой ценой вырваться из лагеря. К примеру, известный немецкий диверсант, агент «Цеппелина» Таврин-Шило (это которого готовили для покушения на Сталина) на допросах в СМЕРШ показал, что главный руководитель «Цеппелин-Норд» штурбанфюрер СС Отто Краус в частных беседах признавался ему, что забрасываемая к Советам агентура ненадёжна, чаще всего после заброски не выходит на связь, а те, кто всё же выходят, передают малоценные сведения. Признавался в этом и Владимир Гурьянов-Лошков, который в 1944 году поведал советским следователям, что на его памяти из советского тыла вернулся только один человек, да и тот сразу же попал под подозрение немцев.

Попадали в школу и настоящие советские патриоты. Так, в октябре 1943 года в школе возникла подпольная организация из 13 человек, которая намеревалась захватить оружие в школе, перебить телефонный кабель, который связывал Печки со Псковым, а потом перебраться через Псковское озеро на восточный, русский берег, где действовало немало партизанских отрядов. Однако подпольщики были выданы предателем, имевшим агентурную кличку «Феоктистов».

Трёх организаторов подполья – клички «Савин», «Грошев» и «Петренко» – после допросов в СД расстреляли в псковском местечке Кресты, остальных отправили в концлагеря. К сожалению, настоящие имена этих героев неизвестны до сих пор. Есть предположение, что под кличкой «Савин» действовал бывший сержант Красной армии Леонид Савельев (уроженец Урала или Сибири). Именно он и был главным организатором подполья (впрочем, эти сведения неточны).

Но были среди агентов и убеждённые антисоветчики, работавшие на врага не за страх, а за совесть. Как тот же предатель «Феоктистов» (он же – Фёдор Сергеев, бывший моряк Черноморского флота, добровольно перешедший к немцам под Севастополем). Ему не удалось уйти от возмездия – в ноябре 1943 года Феоктистова-Сергеева перебросили на Вологодчину в качестве командира шпионской группы. После приземления его сразу же задержали чекисты в рамках операции «Подрывники» – на допросах в СМЕРШе Феоктистов-Сергеев во многом признался, в том числе и в предательстве подпольщиков.

А вот розыскной документ органов СМЕРШ ещё на одного такого деятеля из «Ваффеншуле»:

«Ориентировка на агента-террориста германской разведки Скворцова Василия, 30 лет, уроженца Ленинградской области, бывшего лейтенанта РККА.

Приметы:

Выше среднего роста, худощавый, блондин, нос небольшой, острый, волосы русые, лицо продолговатое.

Находясь во Второй ударной армии, Скворцов в 1942 году сдался в плен, служил в Гатчинской ягд-команде СД. В начале 1943 года переведён в г. Псков в команду “Норд” разведоргана “Цеппелин”. В октябре 1943 года назначен на должность заместителя командира ягд-команды, с которой в районе г. Пскова неоднократно участвовал в облавах на советских граждан, производил аресты и занимался агентурной работой по выявлению партизанского подполья. С начала 1944 года переведён на разведывательную работу. Переброшен в тыл Красной армии…»

Но вернёмся к преподавательскому составу шпионской школы.

Уже упомянутый Гурьянов-Лошков в этой школе стал первым заместителем – преподавал разведывательное и диверсионное дело, составлял учебный план и вёл отбор курсантов. И вообще, практически все преподаватели в школе были русскими (немец только один – обершарфюрер Шлитт). Вот эти люди, кто в разное время значился преподавателем «Ваффеншуле»:

– Александр Голубев, бывший лейтенант РККА, строевой командир личного состава курсантов, вёл физическую подготовку;

– Александр Яковлев, бывший начальник особого отдела одной из наших дивизий, разгромленных немцами в Крыму, преподавал курс агентурной разведки и составлял легенды для агентов (немцы очень ценили этого предателя, в Печки наезжал из Пскова, где проживал постоянно при штаб-квартире «Цеппелин-Норд»);

– Михаил Калугин, кличка «Хохлов» – старший инструктор, руководил изготовлением фиктивных документов;

– Михаил Бирюков, он же Рубанский Алексей Феоктистович, кличка «Дружинин» – главный инструктор (бывший полковник танковых войск Красной армии);

– Александр Блюменталь – унтершарфюрер СС, инструктор радиодела;

– Павел Голосов, клички «Соколов», «Сокольский» – преподаватель радиодела;

– бывшие белогвардейцы Николай Игнатов, Юрий Чухнов и Владимир Назаренко – эти больше специализировались на идеологической обработке, также отслеживали и пресекали просоветские настроения в среде курсантов…

А непосредственным руководителем школы стал обершарфюрер (фельдфебель) СС Игорь Хорват, он же Подлесский Игорь Николаевич, 1901 года рождения. Родился в семье полковника царской армии в Санкт-Петербурге, закончил Горный институт. До войны проживал в Пушкине (пригород Ленинграда), работая инженером на камнедробильном заводе. В начале войны не стал эвакуироваться, а дождался немцев. Примечательно, что буквально сразу после начала оккупации Пушкина ему удалось вывезти всю свою семью в Германию – видимо, за определённые заслуги перед Третьим рейхом, не исключено даже, что он ещё до войны начал работать на немецкую разведку. Некоторое время служил переводчиком СД, а потом пошёл на резкое служебное повышение, возглавив с 1943 года разведывательно-диверсионную школу в Печках. С марта 1945 года и до конца войны – заместитель начальника отдела контрразведки при штабе сборных команд разведоргана «Цеппелин»…

Вот именно этих двух – Хорвата и Гурьянова-Лошкова – и вознамерились похитить партизаны Первой Ленинградской партизанской бригады в конце 1943 года, направив в школу своего разведчика Александра Лазарева…

Глава 4

Две версии одного внедрения

Сегодня схема этой операции и её проведение вроде как известны – о ней достаточно подробно, главным образом со ссылками на самого организатора, Георгия Пяткина, написали историки спецслужб. Однако в этой официальной версии есть одно существенное противоречие, о котором я хочу сказать подробно.

Итак, Георгий Пяткин в своей книге пишет, что якобы узнал о шпионской школе ещё до появления Лазарева в бригаде и решил внедрить туда своего человека. Сохранился и его официальный рапорт об операции на имя начальника 4-го (диверсионно-партизанского) отдела УНГБ Ленинградской области. В 2006 году этот рапорт был рассекречен…

Там говорится о том, что разведкой партизанской бригады был установлен факт существования немецкой разведшколы в Печках. Пяткин в соответствии с приказами и инструкциями органов госбезопасности и партизанского командования принял решение добыть языка из этой школы.

Но это был Изборский район, который до 1940 года находился в буржуазной Эстонии. Во время войны район также числился за Эстонией, граница которой тщательно охранялась эстонскими пограничниками, плюс усиленная охрана самой школы – партизаны сюда заходили редко, поэтому провести войсковую операцию по захвату языка не представлялось возможным. Единственный выход – направить в школу своего разведчика, который и должен провести операцию по захвату. Выбор пал на бывшего власовца Лазарева.

Для его внедрения, пишет Пяткин, был использован немецкий приказ о добровольной эвакуации жителей Ленинградской области в Германию или на территорию немецких союзников вроде Эстонии – в связи с наступлением Красной армии. Все эвакуирующиеся получали соответствующие документы для выезда. У партизан во Пскове были свои люди, работавшие в немецких учреждениях. Одна из них, имевшая агентурное прозвище «Блондинка», и добыла для Лазарева нужные бумаги.

Лазареву был присвоен агентурный псевдоним «Печковский». Перед ним были поставлены следующие цели:

– узнать, что делают с русским населением, которое эвакуируется в Эстонию;

– пробраться в Печки, устроиться на жительство в деревню и зарегистрироваться в качестве эвакуированного;

– зарекомендовать себя в деревне или на ближайшем хуторе перед немцами с самой лучшей стороны, поступить в эстонскую самооборону, откуда легче всего было поступить уже в охрану школы;

– после поступления в охрану школы узнать руководящий её состав, национальность руководителей и преподавателей, установить их место жительства, систему охраны помещений, пути отхода и подхода к ним, расположение постов, начертить соответствующую схему и т. д.;

– получить каждодневные пароли для караульной службы…

А легенда внедрения, по словам Пяткина, была такова. Лазарева потихоньку вывели из отряда и поселили на дальнем хуторе у одной разбитной вдовушки – под видом дезертира, который и от немцев прятался, и от партизан. Он должен был показывать всем своим видом, что больше всего боится ожидаемого и скорого прихода Красной армии, которая дезертиров не прощает. «Ему нужно было примелькаться в тех местах на случай, если немцы начнут наводить справки», – пишет Пяткин. «Вдовица», жившая на хуторе, являлась хозяйкой явочной партизанской квартиры, да и местный староста был своим человеком – он-то и помог со справкой о лояльности оккупационной власти.

Под этой легендой и с этим документом Лазареву предстояло отселиться из-под Пскова на другой хутор, уже рядом с Печками, работником к богатому эстонцу – якобы подальше «от красных». А уже там найти способ поступления на службу в разведшколу. Перед самым отъездом в Эстонию Пяткин вызвал Лазарева к себе:

«За это время в соответствии с моей инструкцией кое-что существенное изменилось в его облике. Появилась причёска с аккуратным пробором, бакенбарды и усики – словно с карточки начала века. Да и сам он окреп, посолиднел. Уже не доходяга из лагеря, а исправный с виду, которого возьмут на подсобку. Весь крестьянский труд он знал. И полицейский мундир такому молодцу был, как говорится, к лицу. Неужели не клюнут на такую приманку? Должны клюнуть: всё хуже и хуже у них с полицейским резервом. Крепко за последнее время мы сократили им штат.

Шифры, явки, пароли – всё это Лазарев усвоил очень быстро. Временами я просто поражался. Одно слово – прирождённый разведчик. Подобрал ему соответствующую экипировку, кажется, в немецких марках и наших рублях, которые тоже имели хождение на оккупированной территории…

Столько лет уже прошло, а я и сейчас готов повторить боевую задачу, которую поставил перед Александром Лазаревым, слово в слово.

Сели, закурили.

– Слушай, Александр Иванович, и крепко запоминай, – сказал я ему. – Поедешь в Псков. В город войдешь через южный КПП, а дальше, прежде чем на вокзал, проверишь, нет ли хвоста. Маршрут мы с тобой обговорили. Из поезда выйдешь на первой станции после Печор. Там, в Эстонии, зарегистрируешься как эвакуированный. Дальше – на хутор, поближе к Печкам. Наймешься там работником, и из кожи вон, но зарекомендуй себя с самой лучшей стороны. Постарайся старосте понравиться, с полицаями подружись. Твоя главная задача – поступить к ним на службу, а затем проникнуть в охрану гарнизона в Печках. Дальше выявишь командный состав разведшколы, изучишь режим охраны начальства, подходы к жилым помещениям, расположение постов. И последнее: мы должны знать пароль на каждый день при входе в расположение гарнизона и при выходе из него. Вот на первый случай и всё.

Лазарев четко повторил задачу, словно уже совершил этот невероятно сложный, рискованный путь.

– Ну а дальше что? – удивился Лазарев. – Ведь будто все на полуслове оборвалось.

– А дальше… жди указаний. Всё – через тайник».

Вас ничего не смущает? Правильно, очень уж зыбкая легенда, которая могла рухнуть при первой же тщательной проверке со стороны немцев. А такая проверка была вполне ожидаемой – ведь Лазарев шёл устраиваться в шпионскую школу. Но и это ещё не всё.

В книге об этом не написано, но вот в официальном рапорте Пяткина говорится, что чётко был установлен срок задания: «вместе с эвакуацией из Пскова до 1 января 1944 года». А отъезд Лазарева из Пскова состоялся только 25 октября 1943 года…

Даже неспециалисту видно, что для его исполнения требуется куда как более длительное время, а не два месяца! Между тем за столь короткий срок и с такой весьма слабой партизанской легендой Лазарев мог внедриться в лучшем случае в какую-нибудь деревенскую полицию, а вовсе не на сверхсекретный немецкий объект, который, как мы уже убедились, очень строго охранялся и куда попасть стороннему человеку очень и очень сложно!

Кроме того, надо учитывать и эстонский фактор. Да, жили под Изборском в основном русские люди, но советскими гражданами они стали только за год до войны, а многие из них – по понятным причинам – относились к советской власти весьма прохладно и нередко сотрудничали с СД по поимке партизан и подпольщиков. Наверняка таковым был и хозяин хутора, работать на которого поначалу предстояло Лазареву. Кстати, именно по причине лояльности местного населения немцы и расположили свою разведшколу в этих местах…

В общем, должен был пройти весьма немалый срок, прежде чем Лазарев сможет завоевать полное доверие и приступить к выполнению задания.

Неужели Пяткин не понимал, с чем имеет дело?!

Вряд ли – мы уже убедились в его опытности и профессионализме. Отсюда вывод – Пяткин почти был уверен в успехе проникновения Лазарева. Наверное, потому что Лазарев уходил туда, где его уже хорошо знали!

В этой связи нелишне вспомнить сюжет фильма «Проверка на дорогах» – киношного Лазарева партизаны для верного налёта на железнодорожную станцию направили именно туда, откуда он к ним пришёл, то есть в охрану станции. Партизаны воспользовались тем, что перебежчик ещё числился у немцев в отпуске, потому и провели операцию по его быстрому обратному возвращению. А ведь Пяткин был консультантом фильма и потому вполне мог намекнуть режиссёру Алексею Герману о реальном ходе проведения операции «С Новым годом!».

Словом, Лазарев из фильма ушёл на железную дорогу. А вот настоящий…

Чтобы выстроить наиболее вероятную версию, надо указать на один важный факт. Вокруг Пскова во время оккупации располагались не просто власовские подразделения (из одного из них, как мы помним, и пришёл Лазарев к партизанам). Это были части так называемого «1-го гвардейского батальона РОА», чей штаб расположился в деревне Стремутка. Ранее люди из этого батальона служили в полку СС «Дружина» – том самом, где подвизались активисты созданного «Цеппелином» «Боевого союза русских националистов».

Неудивительно поэтому, что и сам «гвардейский батальон» находился у «Цеппелин-Норд» в прямом подчинении. Уже упоминавшийся выше офицер этого батальона Леонид Самутин после войны вспоминал, что среди личного состава активно работала разведка СД в лице Хорвата-Подлесского, вербовавшего людей в некую разведшколу – сегодня мы знаем, что это была школа в Печках. Поэтому не исключено, что ещё до своего побега к партизанам Лазарев, находясь в рядах этого батальона, на предмет вербовки в разведшколу вполне мог общаться либо с Хорватом, либо с Гурьяновым. И видимо, от Александра Пяткин потом и узнал как об этих сотрудниках СД, так и о самой школе.

Кстати, в архивной справке УФСБ по городу Санкт-Петербургу и Ленинградской области, которая имеется в моём распоряжении, об операции в Печках говорится следующее:

«В сентябре 1943 г. на сторону партизан из гарнизона села Межничек перешли 32 солдата РОА. В ходе допросов от них были получены данные о том, что в Эстонии в местечке Печки (на 14 км юго-западнее Пскова) размещается школа при команде “Цет-Норд”, которая готовит разведчиков и радистов, засылаемых в северные области СССР».

А ведь мы уже знаем, что именно с этой группой власовцев и пришёл Лазарев к партизанам. Значит, моё предположение верно – скорее всего, именно он и стал источником информации о Печках. Почему же сам Пяткин не отразил этого обстоятельства ни в своём рапорте, ни в книге, почему он поведал о сомнительной легенде о «дезертире из хутора», мы поговорим чуть ниже. А пока попытаемся выстроить ту настоящую легенду, с которой Лазарев ушёл к немцам…

Поскольку времени с момента перехода Лазарева к партизанам прошло ещё очень мало, начальник особого отдела, видимо, и решил провести дерзкую операцию по внедрению и по захвату руководства школы. Легенда могла быть примерно такой. Да, власовский отряд, где служил Лазарев, действительно перешёл к партизанам. Но Лазарев остался «верным власовской идее», во время перехода ему удалось скрыться, он даже одно время прятался от партизан в какой-нибудь глухой деревне, а потом сумел уйти к своим, в «Цеппелин».

Легенда эта могла подкрепляться тем обстоятельством, что побеги к партизанам в «гвардейском батальоне», по данным историков, приняли во второй половине 1943 года характер настоящей эпидемии. В лес уходили как одиночные бойцы, так и целые подразделения. Немцы порой даже толком не знали, кто именно от них ушёл, а кто остался. Так что сыграть на этом бардаке вполне было можно.

Если это так, то получается, что Лазарев от партизан реально уходил к своим прежним знакомым из СД. И расчёт оказался верным – эти знакомые не только сразу же подтвердили его личность, но и приняли в охрану школы и даже – за верность фюреру и генералу Власову – сделали Лазарева ротным командиром…

А может, Лазарев вообще был завербован в школу ещё до партизан – теми же Хорватом или Гурьяновым. А в Первой Ленинградской оказался как вражеский агент – проникновение в партизанские отряды тоже активно практиковалось «Цеппелином». Кстати, для такого проникновения немцы вполне могли инициировать переход к партизанам целого власовского гарнизона, где явно зрели антифашистские настроения, – немецкая разведка просто «закрыла» на это глаза, чтобы через вполне искренний переход власовцев, коих использовали «вслепую», внедрить к партизанам своего человека.

Однако сразу же после своего появления в партизанской бригаде агент во всём признался начальнику особого отдела. Тот отправил его искупать свою вину прямо в боевое пекло. Лазарев в этих боях показал себя настолько хорошо, что Пяткин решил использовать Александра уже для проведения более сложной партизанской акции. И Лазарев вернулся к немцам с «разведданными», специально подготовленными партизанскими особистами, те обрадовались успешному возвращению агента и перевели его на более безопасную работу в охрану школы, повысив в звании…

В общем, примерно такие обстоятельства и могли способствовать быстрому проникновению Лазарева в Печки.

Но всё же – почему Пяткин ничего такого не сообщил ни в рапорте своему начальству, ни в своей книге, где изложил довольно невнятную и полную противоречий официальную легенду о внедрении?

Думаю, что причина может заключаться в сугубо субъективном факторе. Дело в том, что рапорт писался уже после гибели Александра, и Пяткин хотел представить своего разведчика к государственной награде. Да и привязался начальник особого отдела к этому обаятельному нижегородскому парню чисто по-человечески – ведь Пяткин уже после войны нашёл семью Александра.

Но то военное (да и первое послевоенное) время было сложным и по-сталински суровым. Вряд ли бы в Москве обрадовались тому, что блестящую операцию провёл бывший сотрудник «Цеппелина», пусть даже и раскаявшийся. Даже спустя годы после окончания Великой Отечественной на бывших русских – вольных или невольных – сотрудников СД смотрели с большим подозрением. Бывали и случаи, когда их незаконно лишали заслуженных советских наград и отправляли в места заключения – автор этих строк знает несколько характерных примеров.

Так, 10 августа 1948 года военным трибуналом Горьковского гарнизона был осуждён Фёдор Иванович Аношин, уроженец Арзамасского района Горьковской области. Этот человек, будучи раненым, в мае 1942 года под Керчью попал в плен. Чтобы вырваться от немцев, Аношин согласился на вербовку в знакомый нам «Боевой союз русских националистов».

Аношин поначалу обучался в одной из немецких разведшкол по подготовке агентов-пропагандистов, откуда его перевели во 2-ю русскую «Дружину». Как только «Дружина» прибыла в Белоруссию, Аношин вместе с тремя другими солдатами сразу же бежал в лес к партизанам. Более года потом воевал в Белоруссии, в составе партизанской бригады имени Кутузова, пройдя путь от рядового партизана до командира отдельного отряда. Был награждён медалью «Партизану Отечественной войны» 1-й степени и орденом Боевого Красного Знамени…

Его арестовали уже после войны, в 1948 году, по неправедному обвинению в причастности к «Цеппелину», частью которого и был тот самый «БСРН». Наверное, если бы Аношин служил у немцев в какой-нибудь РОА или в обычном полицейском отряде, то вряд ли бы его тронули, тем более он уже давно искупил свою вину, честно и отважно сражаясь у партизан. Однако всё портил именно «Цеппелин»!

Эта структура у чекистов была на особом счету, за его сотрудниками шла неумолимая охота и спустя много лет после войны. И не всегда разбирательство с этими сотрудниками шло объективно. Под эту «раздачу», видимо, попал и Фёдор Аношин.

Следователь МГБ ничего не хотел слушать – ни того, что арестованный не принимал никакого участия в подрывной деятельности против Советского Союза и не был замечен в карательных акциях, ни свидетельских показаний товарищей Аношина, с которыми тот из «Дружины» ушёл к партизанам. Например, бывшего «дружинника» и партизана Ивана Чуба, который рассказывал следствию о том, что в лес от немцев они бежали при первой же появившейся возможности, как только «Дружину» перевели из Польши в Белоруссию. Не интересовали следствие и отличные боевые характеристики, которые давали на Фёдора партизанские командиры из бригады имени Кутузова.

Следователь, похоже, видел перед собой только ориентировку, подготовленную 2-м Главным управлением МГБ, где фамилия арестованного значилась в целом списке разыскиваемых немецких шпионов:

«Аношин Фёдор, 1921 года рождения… Агент разведоргана “Цеппелин”… Служил в карательном отряде СС “Дружина” под командованием изменника Блажевича».

Не исключаю даже, что существовала некая негласная установка – сотрудников «Цеппелина», невзирая на степень их вины, обязательно привлекать к уголовной ответственности и давать им реальные сроки заключения. Так оно и произошло: Фёдора Аношина приговорили к 10 годам лишения свободы.

Из советских лагерей он вышел только в 1955 году. После чего многие годы добивался реабилитации. В 1982–1983 годы его дело рассматривала специальная закрытая комиссия, состоящая из членов Горьковского обкома партии и областного управления КГБ. Комиссия полностью реабилитировала Фёдора Ивановича, вернув ему все боевые награды и доброе имя…

Так что афишировать Лазарева не просто как бывшего власовца, но и как бывшего сотрудника «Цеппелина» было себе дороже – ведь потом порой несладко приходилось и заступникам этих людей, даже тем из них, кто служил в госбезопасности.

Вот почему Пяткин вполне мог скорректировать свой рапорт в благоприятную для Александра сторону – мол, до внедрения не имел никакого отношения к разведке СД, а был только рядовым власовцем. Тем более операция была проведена по личной инициативе Пяткина, проведена успешно, и начальство явно не намеревалось вникать во все её подробности.

Мало что изменилось и после смерти Сталина – видимо, Пяткин, уже во времена КГБ, всё же доложил о том, что именно Лазарев был источником по школе «Ваффеншуле» (о чём прямо свидетельствует архивная справка УФСБ из Санкт-Петербурга), но публично делать этого не стал – ни тогда, кода консультировал режиссёра Алексея Германа, ни тогда, когда писал книгу «Крах “Цеппелина”». Ведь власовская тема, а уж тем более тема сотрудничества советских людей с «гестаповской» разведкой, вплоть до 1991 года явно не пользовалась, мягко говоря, одобрением со стороны руководства страны.

Сам факт того, что Александр Лазарев «получил» свою посмертную награду – орден Отечественной войны – только в 1965 году и «получил» очень по-тихому, тоже говорит о многом…

Глава 5

О том, как партизаны умеют работать

Впрочем, несмотря на все личные симпатии к Лазареву, Пяткин прежде всего был профессиональным контрразведчиком. Поэтому и операцию он подготовил с учётом всех возможных факторов, включая и возможное предательство агента «Печковского»: война – штука страшная и жестокая, на ней, увы, бывает и такое. Поэтому никаких явок, паролей он Лазареву не дал. Как не было никакого хутора, где Александр якобы отъедался перед уходом в Эстонию, – это всё более поздняя литературная фантазия автора книги «Крах “Цеппелина”».

Из рапорта Георгия Пяткина:

«“Печковский” очень охотно пошёл на вербовку, не считаясь ни с какими трудностями, предстоящими ему впереди. В силу чего вызвало сомнение в его преданности, а потому я пустил по его пути следования до Пскова наблюдение, для изучения его поведения и связей на маршруте, а также поведения и связи в Пскове».

В общем, Лазарева пустили наугад: получится – хорошо, а не получится, провалится… Что ж, всё равно он ничего особенного про партизан не знал.

Из архивной справки УФСБ по Санкт-Петербургу:

«Агентам-маршрутникам “Лёле” и “Голубевой” было дано задание проследовать по маршруту за Лазаревым и наблюдать за его передвижением до Пскова, регистрировать все его остановки и их причины. Агенту “Блондинке” было дано задание принять Лазарева под наблюдение в Пскове и проследить за эвакуацией. Необходимость контрольного наблюдения была вызвана сомнениями Г.И. Птякина в искренности Лазарева… Кроме того, наблюдение помогло бы проверить качество полученных документов.

29 октября 1943 года “Лёля” и “Голубева” сообщили о том, что Лазарев по дороге никем не задерживался и в Псков вошёл беспрепятственно. В городе купил на рынке табаку и бутылку шнапса, а затем отправился на станцию, где собирались выезжающие в Германию. Там он познакомился с девушкой, с которой сел в вагон и отбыл из Пскова. Удачная эвакуация подтвердила также, что документы оформлены по-настоящему и не вызывают подозрений».

Внедрение, а скорее возвращение Лазарева в «Ваффеншуле» прошло успешно. Как пишет псковский историк Елена Сторокожева, Лазарев буквально из кожи вон лез, дабы доказать свою преданность врагу, и ему это вполне удалось – Лазарев стал одним из руководителей охраны школы:

«Иногда он опасался, что переигрывает. Однажды услышал в свой адрес от одного из сослуживцев: “Все мы тут суки, но таких, как ты, ещё не встречали”. Местные его ненавидели, ведь карьеру в школе Лазарев делал стремительно – немцы ему доверяли…»

Спустя полтора месяца, 13 декабря, партизаны от Лазарева получили сообщение:

«Намеченной цели достиг. Ваше задание выполнено полностью. Высылаю схему постов “Ш” и две фамилии с установленными на них данными. Жду ваших указаний на дальнейшие действия».

Две фамилии – это как раз Хорват и Гурьянов…

Вот именно тогда Лазарев и получил задание на их похищение. 20 декабря он отправил партизанам следующее сообщение:

«Согласно Вашего задания ночью всё будет сделано, высылаю декадный пароль на руководящий состав школы, но не полностью. Вхожу в авторитет командования, меня уже назначили командиром роты охраны школы, завожу знакомства вне гарнизона, а в особенности тут в 150 метрах домиках, в которых проживают начальник “Х” и его заместитель “Л”… Жду дальнейших указаний, во мне не сомневайтесь, всё будет выполнено. С приветом Ваш П.»

Спустя неделю он доложил:

«Для выполнения задания приготовился. В расписании дежурств по охране включён на 1 января ответственным дежурным, моим заместителем будет дежурить хороший парень. Высылаю пароль на 1-е число. Жду в назначенном месте».

Пяткин разработал следующую разведывательную комбинацию. Захватить начальника школы и его заместителя предстояло Лазареву. А ему в помощь выделялись три разведчика, хорошо владевшие эстонским, латышским и немецким языками. Они должны были играть роль офицеров СД, прибывших из Пскова. Им выдали настоящие немецкие документы, которые партизаны захватили во время налёта на деревню Жарки. А для солидности ещё и навесили Железные кресты и медали «За зимнюю кампанию 1941–1942 гг.» – по словам Пяткина, эта медаль пользовалась у немцев большим уважением. Впрочем, есть информация, что в группу входило не трое, а пять человек.

«В группу захвата входили партизаны Василий Кузнецов, Сергей Ребров (он в последний момент остался из-за болезни), Женя Тарасов, Лёня Гладковский, Толя Мышинский, эстонец Карел (фамилия неизвестна), – пишет историк Елена Строкожева. – Форму подгонял сам Г. И. Пяткин – она должна сидеть идеально. В ход пошли заранее подготовленные немецкие сигареты, одеколон, награды. Под руководством переводчицы Ольги Захаревич разучивались команды, пароли и даже анекдоты»…

Операцию было решено проводить в день, когда дежурным по школе был Лазарев. Согласно плану, он должен был сымитировать телефонный звонок, после чего сообщить своему заместителю о том, что его якобы вызывает начальник школы. После этого Лазарев идёт на конюшню, запрягает в сани двух лошадей и выезжает на условленное место, где его уже поджидают «офицеры СД» из партизанского отряда. Они вручают Лазареву пакет с указанием маршрута следования. С «офицерами» Лазарев направляется на квартиры Хорвата и Гурьянова, которым объявлялось, что они якобы задерживаются службой СД и отправляются во Псков. Затем все следуют на условленный хутор, где уже ждёт партизанская засада…

Сам же Пяткин для подстраховки вместе с десятью бойцами и тремя пулемётами выдвинулся во вторую засаду, на один километр вдоль дороги на хутор. Это на случай предательства и возможной ответной немецкой игры. Если что-то пойдёт не так, то эта группа, пропустив людей из Печков на хутор, зайдёт к ним в тыл и ударит сзади – чтобы не только уничтожить врага, но и попытаться захватить хотя бы одного языка из школы…

Но всё прошло успешно и чётко по плану. Не вышло только с арестом Хорвата – того неожиданно вызвали в Германию. К сожалению, Игорю Николаевичу Подлесскому (Хорвату) удалось уйти от возмездия. Ещё в середине 50-х годов он числился в розыскных списках КГБ как опасный шпион и диверсант. Остаётся только догадываться, где и на каких эмигрантских задворках он закончил свою жизнь…

А вот Гурьянов-Лошков был захвачен и получил своё сполна. Один из участников операции Василий Кузнецов после войны вспоминал обстоятельства захвата (цитирую по статье Николая Владимирова, газета «Псковские новости»):

«Точно к 12 ночи, как было условлено, мы подъехали к воротам школы. Мощный прожектор с крыши освещал территорию. Навстречу вышел начальник караула (Александр Лазарев. – Авт.), тихо спросил: “Пароль?” Я ответил.

Лазарев вернулся в караулку, видимо, для каких-то распоряжений. Через минуту прыгнул к нам в сани.

Подъехали к церкви. Рядом – дом, у порога которого топтался часовой. Лазарев направился к нему:

– Господа офицеры из Пскова. Пропустить.

Поднялись на крыльцо. Стучим. Дверь открыл вестовой. Лазарев отодвинул его плечом, кивнув в нашу сторону: смотри, мол, кто пожаловал. Тот вытянулся по стойке “смирно”, глаза вылупил – не знает, что делать.

По всему было видно, что хозяин дома давно уже отпраздновал Новый год. В комнате воняло перегаром, на столе стояло несколько бутылок. А сам он храпел на кровати.

Лазарев сорвал со стены автомат, сунул руку под подушку и извлёк парабеллум. Всё это он проделал молниеносно.

– А ну, Гай, в шкаф! – скомандовал он вестовому. – Не то пристрелю.

Скрутили ему руки, кляп в рот забили.

Самым трудным оказалось разбудить Лашкова. Трясли его и по щекам хлестали: не помогает. Вылили на голову графин воды. Чуть-чуть очухался, замычал что-то нечленораздельное.

– Берём сейф, – показал Лазарев на ящик, стоявший в углу.

Попробовали поднять – не тут-то было. Он к полу привинчен.

Где ключ? Обыскали карманы Лашкова – пусто. А время идёт. В любую минуту могут хватиться: куда подевался начальник караула? Что за гестаповцы объявились в деревне? Часовой у крыльца ходит…

Лазарев приставил к виску Лашкова пистолет:

– Ключ от сейфа!

У того в глазах появился страх. Поёрзал руками по груди, потом показал на китель, висевший на спинке стула. В правом кармане была связка ключей. Два поворота – и массивная дверца подалась. За ней лежало несколько папок. Лазарев кинул на пол байковое одеяло и вывалил на него документы из сейфа. В его глубине оказалась ещё одна дверца. Лазарев открыл её, вынув одну-единственную папку с грифом “Строго секретно! При малейшей опасности уничтожить!”.

Завязали узел, помогли Лашкову одеться. Два “гестаповца” (Переодевшихся в немецкую форму разведчики-партизаны. – Авт.), поддерживая под руки, вывели его и вестового на улицу, посадили в сани. Лазарев закрыл дверь на замок, повесил пломбу. Вручив охраннику ключ, предупредил, что вернётся к утру…

Через полчаса мы подъезжали к хутору».

Однако, судя по документам государственной безопасности, всё проходило не так кинематографично – во всяком случае, без шума, кляпов и ломаных сейфов. Кроме того, и по рапорту Пяткина, и по архивной справке питерского УФСБ партизанских разведчиков всё-таки было всего трое. Четвёртым был Лазарев. Из справки:

«На санях группа подъехала к дому, где жил заместитель начальника школы. На стук вышел вестовой, который доложил, что Гурьянов-Лошков спит. Оставив вестового у двери, партизаны прошли в комнату, разрядили висевший на стене автомат, вытащили из-под подушки пистолет и разбудили Лошкова.

Проснувшемуся заместителю начальника школы было объявлено, что он арестован и будет направлен в г. Псков. Лазареву приказали следовать в качестве сопровождающего. В сани партизаны усадили Лошкова, вручили ему разряженный автомат (о чём тот не знал), чтобы “оборонятся в случае нападения партизан”, а другие – Лазарева и вестового. Не вызвав подозрения, группа направилась на хутор Безымянный».

Там Гурьянову и объявили, что он задержан советскими партизанами…

Впрочем, как бы там ни было, операция действительно прошла очень успешно – хотя без стрельбы и погонь. А ведь именно такой «бесшумностью» всегда и определяется успех любой операции спецслужб.

Из рапорта Пяткина:

«Комбинация оказалась составлена удачно, операция прошла хорошо, но только неудачно получилось с арестом Хорвата, т. к. арестовывать его не пришлось ввиду его отъезда в Германию. Арестовывать пришлось только его заместителя Лошкова-Гурьянова. После сообщения Гурьянову о том, что его арестовали партизаны, а не гестапо, последний был поражён, удивлён и высказал: “Я не знал, что так удачно могут партизаны работать”.

Так была мной проведена операция по захвату языка из немецкой агентурно-диверсионной школы. Агент “Печковский” после отдыха при общей операции бригады по налёту на железную дорогу Псков – Карамышево 29 января 1944 года погиб»…

В тот же день из партизанского лагеря от Пяткина в Ленинград ушла радиотелеграмма:

«Начальнику УНКГБ ЛО

Комиссару госбезопаности 3 ранга т. Кубаткину

от передвижной рации № 110.

Мною была создана группа по захвату языка из агентурной школы Северного фронта Пскова, язык захвачен в Эстонии: майор Гурьянов, псевдоним Лошков, ему известны фамилии заброшенной агентуры в советский тыл».

Какова была реакция немцев на это похищение? Об этом есть свидетельство бывшего немецкого агента Павла Соколова.

( Для справки. Соколов – человек очень сложной и интересной судьбы, которая достойна самого увлекательного романа. Сын русского белоэмигранта, он в 30-е годы, хлебнув «прелестей» буржуазной жизни, стал убеждённым сторонником коммунистических идей. По заданию Болгарской Коммунистической партии вступил в воинские формирования, которые немцы создавали на Балканах из числа русской эмигрантской молодёжи. Через эти формирования он перешёл в “Цеппелин”, получил звание унтершарфюрера войск СС и в 1944 году был переброшен немцами под Вологду, где сразу же сдался советским властям. После войны был несправедливо осуждён на 10 лет. Когда вышел из лагерей, не стал возвращаться за границу, где жили его мать и сестра. Принял советское гражданство, окончил Иркутский институт иностранных языков и четверть века преподавал в школе. Скончался Павел Петрович в 1999 году – даже несмотря на развал СССР, он до самой смерти оставался противником капитализма…)

Так вот, по словам Павла Соколова, немцы хватились Гурьянова не скоро, а спустя только сутки. И тут же постарались замять случившийся инцидент – тем более они так и не поняли, что, собственно, с Гурьяновым произошло:

«В одну прекрасную ночь исчезли “начальник штаба” и его ординарец, жившие на частной квартире метрах в 300 от школы. Пронёсся слух, что они похищены партизанами. При осмотре местности обнаружены были следы саней, на которых увезли этих деятелей, но в доме следов борьбы видно не было, наоборот, вещи, видимо, были уложены заранее, и возникла другая версия, что они ушли по ранее согласованной договорённости. Так или иначе, история эта не возбудила шума, приехали какие-то чины из д. Халахальни, понюхали, расспросили свидетелей и убрались восвояси. Видимо, наши руководители решили замять этот факт, чтобы не подставлять себя под удар».

По всей видимости, Гурьянова просто «списали» как погибшего в бою с партизанами, и школа продолжила своё существование. Что было как раз на руку советской контрразведке…

…Вместе с Гурьяновым партизаны захватили важные документы «Ваффеншуле». Но самое главное – Владимир Петрович сам был настоящем кладезем ценной информации. Его самолётом доставили в Ленинград, где сотрудники НКГБ в течение нескольких месяцев буквально выуживали из него всё, что только было можно. Вот так Владимир Петрович спустя почти десять лет вернулся в родной для него город на Неве – наверняка не такого возвращения он ждал! После допросов и следствия 17 апреля 1944 года Гурьянов был осуждён по 58-й статье УК РСФСР за измену Родине. Приговорён к расстрелу. Приговор приведён в исполнение 8 июня того же года…

Сегодня широко распространена версия, что именно от Гурьянова советская госбезопасность узнала о планах покушения на товарища Сталина и об агенте-террористе Таврине-Шило, который проходил боевую подготовку на базе «Цепелин-Норд» где-то под Псковым. На это же намекает и Пяткин в своей книге, указывая на какую-то секретную папку, захваченную вместе с Гурьяновым и где якобы могли храниться сведения о подготовке киллера для Сталина. Но это только догадки. Лично я ставлю под сомнение данную версию.

Все задержанные немецкие агенты из Печков показывали, что свои самые ценные секретные операции немцы готовили самостоятельно, не привлекая русских сотрудников. А сам Таврин на допросе в СМЕРШе показал, что во Пскове контактировал только с начальником «Цеппелин-Норд» Отто Краусом, который и обеспечивал индивидуальную подготовку террориста. Так что Гурьянов просто ничего не мог знать об этой подготовке. Тем более в Печках не могли храниться и соответствующие документы. Да и Таврин на допросах ничего не говорил о школе в Печках – скорее всего, подготовку он проходил на базе в Халахальне, которой заведовали исключительно немцы.

Наиболее вероятной версией провала Таврина-Шило мне представляется версия, которую изложил в своей книге бывший сотрудник КГБ Юрий Ленчевский «Как СМЕРШ спас Сталина». Там говорится о том, что поначалу чекисты перехватили группу немецких агентов, которых летом 1944 года забросили в Смоленскую область для подготовки в лесу тайного полевого аэродрома, который должен был принять некий немецкий самолёт. После этого была организована засада. И хотя немцы в конце концов отклонились от курса и посадили самолёт в другом месте, высаженному агенту Таврину с мотоциклом и женой-радисткой далеко уйти не удалось. По всем смоленским дорогам были выставлены усиленные патрули и засады из числа сотрудников СМЕРШ и НКВД, в одну из которых и угодил несостоявшийся террорист…

И всё же похищение Гурьянова сыграло свою роль в деле Таврина. Ленчевский пишет, что немцы всё же встревожились – они не знали, что именно произошло с заместителем начальника разведшколы, и для подстраховки быстро свернули подготовку Таврина под Псковым и увезли его в Ригу.

Тем не менее Гурьянов и без этого много чего интересного рассказал ленинградским чекистам.

Из архивной справки Управления ФСБ по Санкт-Петербургу:

«Протоколы допроса Гурьянова В.П. в материалах уголовного дела № 43670, в архиве Управления. В них зафиксированы развёрнутые показания о деятельности антисоветских формирований на оккупированной территории СССР, перечислены многочисленные изменники Родины, представители эмиграции, помогающие немцам. Так, Гурьянов дал подробный отчёт о деятельности и о лицах, входивших в состав созданных под руководством немцев “Русской социал-националистической партии” и “Боевого союза националистов русского народа”.

Вместе с Гурьяновым были захвачены некоторые документы разведшколы: конспекты занятий с курсантами, личные дела агентуры из числа слушателей, задача которых была наблюдать за морально-политическим состоянием обучающихся. Материалы уголовного дела послужили основанием для объявления во всесоюзный розыск многих лиц как агентов немецких разведорганов, переброшенных или готовящихся к выброске в советский тыл для проведения диверсионной и другой подрывной деятельности.

Точных сведений о том, сколько агентов немецкой разведки было подготовлено и заброшено в советский тыл разведшколой в м. Печки, неизвестно. Но, учитывая то, что архивное уголовное дело в отношении Гурьянова В.П. высылалось в органы безопасности 40 краёв, областей и республик в связи с арестами лиц, подозреваемых в принадлежности к немецкой агентуре, можно сделать вывод, что разведшкола проводила весьма активную подрывную работу и сеть её выпускников была достаточно обширной»…

По всей видимости, именно от Гурьянова наша контрразведка узнала о планах «Цеппелина» по проведению операции «Ульм», которая должна была нанести серьёзный удар по промышленности Урала.

Задержанные под Вологдой немецкие агенты рассказывали чекистам, что примерно в октябре 1943 года в Печки прибыла большая группа неизвестных лиц – 40–45 человек, обмундированных в полную форму СС. Это подтвердил на допросе и Гурьянов. По его словам, в основном это были белоэмигранты или их отпрыски. С другими курсантами они не общались, также игнорировали местное население и вообще вели себя очень высокомерно. Командовал ими гауптштурмфюрер (капитан) по фамилии Семёнов, примерно 50 лет, с обрюзгшим лицом и всегда с презрительно поджатыми губами. По словам Гурьянова, он люто ненавидел всё советское, общался только с руководством школы.

(Для справки. Семёнов Михаил Александрович (1894–1965), уроженец Санкт-Петербурга, из дворян, окончил Павловское военное училище, адъютант командира лейб-гвардии Егерского полка, затем в Добровольческой армии Деникина, капитан. В эмиграции возглавил отдел Союза русской национальной молодежи монархической направленности, в период Второй мировой войны формировал славянские части вермахта и разведывательно-диверсионного органа РСХА “Цеппелин” в г. Бреслау, за что отмечен высшими наградами Германии. В конце войны – штурмбанфюрер СС (майор), командир карательного полка СС “Варяг”, боровшегося с югославскими партизанами. После войны скрывался в Западной Германии и Бразилии.)

Именно группа Семёнова и должна была высадиться на Урале. И Гурьянов вполне мог рассказать чекистам много чего интересного об этой группе…

Очевидно, немцы совершили большую ошибку, когда после похищения Гурьянова вообще не ликвидировали «Ваффеншуле». И хотя в начале 1944 года школу из Печков перевели в Латвию, операция «Ульм» всё равно была обречена на провал – потому что советская госбезопасность оказалась к ней полностью готовой.

Обо всех нюансах и подробностях предотвращения операции «Ульм» рассказывается в статье «Борьба органов госбезопасности с фашистскими диверсантами на Урале в годы Великой Отечественной войны» – статья есть в Интернете. Автор статьи В.В. Кашин, руководитель Координационного бюро советов ветеранов органов безопасности в Уральском федеральном округе, пишет, что в рамках операции немцам удалось выбросить одну разведывательно-диверсионную группу на северный Урал. Высадка произошла в феврале 1944 года. Судьба группы была очень трагичной:

«Их сбросили в Юрлинском районе Молотовской области (540 вост. д., ныне Пермский край). Возможно, что пилоту не хватило топлива на 300 км до расчётного квадрата, или он просчитался в условиях зимней ночи и встречного ветра. Однако, скорее всего, немецкий ас запаниковал и испугался “точки невозврата”, не дотянув даже до скованной льдом Камы.

18 февраля 1944 года в Приуралье разыгралась настоящая трагедия. Сброшенных на парашютах диверсантов и их грузы раскидало по тайге в радиусе нескольких километров. Первым в ту ночь погиб радист Юрий Марков из белоэмигрантов. Запутавшись в кромешной тьме в ветках деревьев, он намертво затянул петлю парашютных строп на своем теле.

Командир группы 35-летний Игорь Тарасов приземлился на родную землю жёстко и, обездвиженный, вскоре обморозил ноги. Боясь окончательно замёрзнуть, он стал усиленно согреваться спиртом. От полного бессилия и одиночества принял решение отравиться штатным средством, но после спирта смертельный яд даже двойной дозы действовал как… слабительное. Вконец измучившись от поноса, обезвоживания организма и головокружения, он застрелился, оставив записку с описанием своих страданий и пожеланием: “Пусть сгинет коммунизм. В моей смерти прошу никого не винить”. Так Тарасов исполнил приказ Гиммлера: “Ни один человек из Службы безопасности не имеет права попасть живым в руки противника!”

Бывший красноармеец-военнопленный Халим Гареев прыгал с тяжёлой рацией, ударился о землю, промерз и вскоре покончил с жизнью.

Четвёртый диверсант, он же второй радист Анатолий Кинеев, дождался таёжного рассвета и даже пытался выйти на связь с разведцентром. Безрезультатно – немецкая техника не работала при трескучем морозе. Позже гангрена обмороженных конечностей и пуля “сердобольного” сослуживца оборвали его затянувшиеся мучения.

Оставшихся в живых парашютистов настиг голод. Чтобы найти друг друга в условиях глубокого снежного покрова, им понадобилось несколько суток. От безысходности ели трупное мясо. Первым нашли тело командира… Факты каннибализма были задокументированы смершевцами в ходе расследования…

В начале июня, когда закончились все найденные немецкие консервы и подсохли лесные тропы, выжившие потопали к жилью в юго-западном направлении. Настороженное местное население отказалось продавать “лесным красноармейцам” продукты даже за приличные деньги. Одичавшая и деморализованная троица вынуждена была сдаться властям на границе Бисеровского района Кировской области…

В ходе следственных действий арестованные показали останки парашютистов, схроны с оружием, тротилом, рациями и другим снаряжением. К уголовному делу было приобщено значительное количество взрывчатки, бикфордова шнура, взрывателей и боеприпасов, вполне бы удовлетворившее какой-нибудь партизанский отряд в лесах Белоруссии. Исследуя взрывчатку и взрыватели, эксперты НКГБ сделали вывод о приготовлении к “подрыву и поджогу крупных объектов”…»

Впрочем, даже если бы диверсантам удалось бы удачно выбраться из тайги, то их уже ждали во всеоружии. Приведу важный архивный документ из указанной статьи:

«Начальнику Нижне-Тагильского отдела НКГБ полковнику А.Ф. Сененкову. Циркулярное указание № 3/19080:

“Управление НКГБ своим № 21890 от 13 октября 1943 года ориентировало Вас о том, что немецкая разведка в Берлине подготавливает для заброски в наш тыл диверсионную группу «Ульм». Состав группы комплектуется из военнопленных-электротехников и электромонтажников, родившихся или хорошо знающих Свердловск, Нижний Тагил, Кушву, Челябинск, Златоуст, Магнитогорск и Омск.

По этому поводу нами получены от НКГБ СССР дополнительные указания о том, что 8 февраля 1944 года участники группы «Ульм» из Германии доставлены в город Ригу. Руководителем этой группы является некий Семёнов.

Участники группы «Ульм» снабжаются ядом, отравленными коньяком и папиросами, а также получают маски, предохраняющие от мороза, резиновые перчатки, кремни, батареи и лампочки, по-видимому, для карманных фонарей.

Возможно, что сама группа или груз для неё будет перевезен на самолётах, так как для них были заказаны ящики и парашюты для сбрасывания груза.

Заброска диверсионной группы «Ульм» намечается в северные районы Советского Союза.

Ориентируя Вас о вышеизложенном, предлагаю принять самые активные меры розыска и своевременного изъятия участников группы в случае появления их на территории Свердловской области, а также усиления охраны и пропускного режима на промышленных предприятиях и охраны пищевых блоков…

С настоящим указанием ознакомить первых секретарей райкомов ВКП(б)…

Начальник УНКГБ по Свердловской области комиссар ГБ 3 ранга Борщёв”».

Автор подчёркивает, что данная информация стала известной главным образом благодаря операции в Печках, которую в своё время провели разведчики и партизаны Первой Ленинградской бригады:

«Действительно, в ночь на 1 января 1944 года начальник особого отдела 1-й Ленинградской партизанской бригады Г.И. Пяткин организовал похищение руководителя диверсионной школы “Цеппелин” в деревне Печки Печерского района около Пскова. Операция… стала большой удачей военной контрразведки, в результате которой был захвачен, а затем переправлен в тыл на самолёте зам. начальника школы Гурьянов-Лашков с документами. Полученные сведения позволили обезвредить и уличить десятки шпионов и диверсантов в советском тылу…»

Так что операция «С Новым годом!» действительно имела огромное значение в борьбе с врагом на тайном фронте Великой Отечественной войны. И главная заслуга в её успехи принадлежит, конечно же, Георгию Пяткину и Александру Лазареву…

…Александр Иванович Лазарев был убит спустя месяц после операции в Печках. Из воспоминаний Георгия Пяткина:

«Наша бригада наносила удар, можно сказать, прямо в “солнечное сплетение” врага. Операция началась ровно в полночь 21 января, но еще за неделю до этой даты наши разведчики – в их числе был Лазарев – вели пристальное наблюдение за всеми подходами к станции Кебь на железнодорожной линии Псков – Порхов и системой её оборонительных укреплений. Непрерывным потоком через неё шли воинские эшелоны, подбрасывались живая сила и техника. Используя данные разведки, командование разработало подробный план овладения станцией и уничтожения моста через реку Кебь.

Это была сложная операция, ведь рядом находились такие крупные гарнизоны, как псковский и карамышевский. Вблизи станции проходили шоссейные магистрали, по которым враг мог быстро подвезти подкрепление. Гитлеровцы опоясали подходы к мосту несколькими рядами колючей проволоки и защитной сеткой, а станцию подготовили к длительной обороне».

В ходе тяжёлого боя за эту станцию и погиб Александр Лазарев. По свидетельству сослуживцев, в ходе атаки его сразила пулемётная очередь. Похоронен в братской партизанской могиле, где покоится до сих пор…

Домой, в родную Нижегородскую область – как теперь уже признанный герой Великой Отечественной войны, – он фактически «вернулся» лишь спустя 70 лет, в мае 2016 года…

Вместо заключения

Такие разные судьбы…

Когда я работал над текстом этой книги, то поневоле пришлось обращаться к теме власовского движения. И не только потому, что Лазарев пришёл к партизанам из рядов РОА. Дело в том, что генерал Власов был земляком героя, из села Ломакино Гагинского района Нижегородской области (Шатковский район находится недалеко, в 70 километрах). И в ходе подготовки текста мне не раз в голову приходил вопрос: как так получилось, что эти два человека, нижегородцы, на какое-то время сойдясь в рядах предательского войска, выбрали себе в итоге совершенно разные судьбы?

Почему один, младший командир Красной армии, записался в РОА только для того, чтобы вырваться из плена и потом уйти к своим, а вот другой, титулованный генерал, вознесённый на самый верх самим Сталиным, вдруг оказался не просто гнусным изменником, но и вообще дал имя всему предательскому движению периода Великой Отечественной войны?

Об Александре Лазареве можно сказать только одно – он был нормальным советским парнем, который даже в сложных условиях сделал то, что и должен был сделать. Ведь самым большим достижением советской эпохи можно считать Человека с большой буквы – социально активного и готового в любой момент прийти на помощь ближнему своему. На воспитание такого человека государство не жалело ни сил, ни средств! Вся система воспитания подрастающего поколения буквально подчёркивала, что нельзя быть равнодушным к любой беде и что в жизни всегда есть место подвигу.

И ведь такого рода пропаганда имела реальные жизненные последствия! Помню, когда учился в школе, газетную статью про парня, который стал свидетелем пожара на колхозном поле. Отправив своего товарища за подмогой, он бросился тушить пожар. Получив страшные ожоги, он впоследствии скончался в больнице. Однако урожай на том поле был спасён…

Такие же примеры можно найти и в современном цикле документальных фильмов из серии «Следствие вели», рассказывающих о раскрытии преступлений в советские годы. Ведущий передачи актёр Леонид Каневский приводит множество примеров, как простые советские люди не боялись осаживать уличных хулиганов и даже вступать в смертельную схватку с матёрыми преступниками. Так, в 1972 году во время вооружённого налёта на машину, которая перевозила заработную плату одного из предприятий Ростова-на-Дону, на защиту кассиров бросились совершенно случайные прохожие. Один из них был застрелен бандитами… Как подчеркнул Леонид Каневский, сегодня ТАКОЕ представить себе сложно, но в то время это считалось чуть ли не в порядке вещей – потому что люди были другие.

Именно эти люди вытянули на себе и Великую Отечественную войну, совершая на ней такие подвиги, которым мы сегодня очень удивляемся, хотя для любого нормального советского человека подвиг Александра Лазарева был в порядке вещей…

Что же касается генерала Власова… Трусом или бездарностью его назвать точно нельзя – для этого стоит только ознакомиться с его биографией. Значит, в его предательском поступке лежали какие-то иные мотивы…

Одно время поклонники Власова – главным образом из числа послевоенной эмиграции – пытались доказать, что генерал перешёл на сторону немцев сугубо по идейным основаниям – мол, антисоветчиком он был ещё чуть ли не с довоенных времён. При этом основные ссылки делались на разговоры самого Власова. Так, находясь уже в плену, он рассказывал капитану немецкой разведки Вильфриду Штрик-Шртикфельдту о том, как тяжело он переживал насильственную коллективизацию, прошедшую в его родном селе Ломакино Гагинского района Нижегородской губернии. Из воспоминаний Штрик-Штрикфельдта:

«Власов рассказывал мне, как он, ранее восторженный приверженец советской власти, которой был обязан всей своей военной карьерой, видел теперь оборотную её сторону. Когда он, будучи уже офицером высокого ранга, приезжал в село, к своему отцу-колхознику, люди при нём молчали, не доверяя ему. Даже водка мало помогала. Он сильно страдал от этого. И молчание это говорило об обманутых надеждах, страхе и нужде».

Несколько позднее, уже возглавив антисоветское движение, Власов в ходе пропагандистского турне по оккупированной России на встрече сотрудникам коллаборационистской газеты «За родину!» (город Псков) фактически развил эту тему (кстати, именно в это время, в мае 1943 года, Лазарев вполне мог вживую увидеть своего земляка, который разъезжал с пропагандистскими акциями по батальонам РОА, разбросанным по Ленинградской области). По словам Власова, якобы с началом войны его былые думы против власти только укрепились, и его стали терзать сильные сомнения – а за правое ли дело он воюет? И якобы сам Сталин начал подозревать его в антисоветизме во время проведения боевых операций Волховского фронта, где генерал командовал 2-й ударной армией. И пока генерал бился с немцами в волховских лесах, у него на квартире якобы прошёл обыск. За Власовым был прислан специальный самолёт. Но генерал разгадал сталинскую хитрость – вывести неугодного командующего в тыл, чтобы тут же арестовать. Поэтому Власов принял решение остаться в окружении… И хотя генерал прямо не признаётся, но намёк его здесь более чем очевиден – не стал выходить к своим, чтобы добровольно сдаться в плен с целью организации антибольшевистского движения…

А в 1946 году на допросах в советском МГБ он признался следователю, что на него тяжёлое впечатление произвели репрессивные чистки в Красной армии, имевшие место в 1937–1938 годы. Они-то во многом и подтолкнули его к последующему переходу к врагу…

Однако до сих по не удалось найти ни единого убедительного факта, который хоть в малейшей степени могли подтвердить эти власовские утверждения!

Так, о реальном отношении односельчан к личности генерала в довоенное время мне лично поведала в 1998 году ещё жившая тогда в Ломакино родная племянница генерала Нина Карабаева:

«Мы все очень любили Андрея Андреевича. До войны он почти каждый год приезжал к нам в Ломакино. Помню, шёл он по селу такой высокий, широкоплечий… Хоть и в высших чинах был, а не чурался общаться с односельчанами. Каждый его приезд был событием для села. По вечерам выступал в клубе, рассказывал о том, что творится в мире…»

А вот что тогда же поведал директор Гагинского районного музея, ветеран Великой Отечественной войны Александр Иванович Поляков:

«А ведь до войны гагинцы очень гордились Власовым. Ещё бы – генерал Красной армии, орденоносец! В 1940 году он приезжал к нам, в его честь организовали митинг, где он выступал с большой патриотической речью… Кто бы мог тогда подумать?!»

Словом, никакого отчуждения со стороны земляков ни за «жестокую коллективизацию», ни за что-либо ещё к генералу не было. Наоборот, односельчане очень гордились своим высокопоставленным земляком, каждый его приезд в село был для них настоящим праздником.

Рассказ Нины Карабаевой косвенно подтверждается и свидетельствами, которые можно найти в уголовном деле, возбуждённом в 1946 году Гагинским управлением МГБ против мачехи генерала Прасковьи Власовой как члена семьи изменника Родины. Никто из опрошенных свидетелей, жителей Ломакино, ни словом не упомянул о каких-либо антисоветских убеждениях – ни у самого генерала, ни у кого-либо из его родственников.

(Любопытно, но в ходе следствия 46 года выяснилось, что генерал во время своих отпускных приездов в Ломакино чаще всего останавливался вовсе не в доме отца, а в доме своего тестя Михаила Воронина, отца жены, Анны Михайловны. И вообще, складывается ощущение, что Воронины поимели от статуса генерала в материальном плане гораздо больше, чем его собственные родители. А сестра жены, Надежда Боровкова, вообще одно время жила в доме генерала – в 30-е годы, во время его службы в Ленинграде. Словом, мне показалось, что с отцом отношения у Власова были не очень хорошие и натянутые – не зря же старался не останавливаться в отчем доме… Может, именно поэтому, а вовсе не по причине «коллективизации» отец не очень стремился к общению с сыном?)

Между тем вся известная биография Андрея Андреевича, вплоть до самой сдачи в плен, может служить настоящим образцом для любого «строителя коммунизма»!

Как верно заметил немец Штрик-Штрикфельдт, если для кого и была советская власть родной матерью, так это именно для таких людей, как Власов. Выходец из самой простой крестьянской семьи, он после Октябрьской революции сделал весьма успешную военную карьеру – за двадцать лет пройдя путь от командира взвода до командующего армией. Всё это время он никак не сомневался в проводимой Коммунистической партией политике. На различных партийных собраниях и мероприятиях красный командир неизменно клялся перед народом в верности делу Ленина – Сталина. Да и в своих анкетах он также уверенно писал: «Никаких политических колебаний не имел. Всегда твёрдо стоял на генеральной линии партии и за неё всегда боролся».

Надо сказать, что воевать Власов начал хорошо. В начале войны он успешно руководил обороной Киева, а под Москвой вверенная ему 20-я армия одной из первых перешла в контрнаступление, закончившееся разгромом ударной немецкой группировки. На Власова буквально посыпался целый шлейф наград и поощрений, включая сюда и внеочередное звание генерал-лейтенанта…

А потом случилась трагедия на реке Волхов. В начале 1942 года при попытке прорвать блокаду Ленинграда в наступление перешла 2-я ударная армия Волховского фронта. Армия поначалу успешно прорвала немецкую оборону, но затем увязла в тяжёлых боях. Немцы быстро пришли в себя и несколькими мощными ударами отсекли армию от главных сил фронта. Спасать армию Ставка отправила именно генерала Власова. Он получил не только пост командарма, но и должность заместителя командующего фронтом с самым широким кругом полномочий.

Однако к моменту прибытия Власова положение армии было уже безнадёжно – части оказались совершенно обескровленными и, по сути, разгромленными; боеприпасы, медикаменты и продовольствие находились на исходе. Было принято единственно правильное в таких условиях решение: отдельными группами, с боями прорываться обратно к своим.

Далеко не всем это удалось сделать. Многие бойцы и командиры 2-й ударной погибли в боях. Одним из них был начальник политотдела армии, дивизионный комиссар Иван Васильевич Зуев, который, собственно, и возглавил прорыв основных сил. Когда немцы окружили комиссара, тот долго отстреливался из двух пистолетов сразу, а последний патрон оставил себе. Удивительно, но Зуев тоже был уроженцем Горьковской области из Ардатовского района. Сегодня в городе Ардатове ему установлен бюст, а одна из улиц носит имя героического комиссара…

Но вернёмся к Власову. От организации прорыва армии он фактически самоустранился. В последних числах июня 1942 года Власов с небольшим отрядом штабных командиров ушёл на восток и… пропал без вести. Между тем его упорно искали. Сталин по-прежнему верил генералу и вовсе не считал его виновником в разгроме 2-й ударной армии (ведь катастрофа случилась ещё до его приезда на Волхов). По некоторым данным, Верховный даже хотел поручить Власову после его выхода из окружения важный участок фронта в районе Сталинграда. Генерала искали действовавшие в этом районе партизаны, фронтовые разведывательные группы, которые, неся тяжёлые потери, каждую ночь уходили на поиски во вражеские тылы. Наконец, с самолётов сбросили шесть поисковых оперативных групп сотрудников НКВД – почти все они погибли в боях с немцами, а поиски так и не дали результатов. И только в конце лета 42 года наконец пришло известие, шокировавшее Сталина, – Власов захвачен немцами…

Очевидно, генерал – несмотря на его последующие рассказы – поначалу не собирался сдаваться врагу. Всё произошло случайно. Как свидетельствуют архивные документы органов госбезопасности, Власова и его походно-полевую жену, повариху Марию Воронову, захватили русские полицаи из деревни Туховежи, куда генерал, переодетый в гражданскую одежду, решил наведаться за едой. Так получилось, что они нарвались на старосту, который и выдал их немецким оккупантам.

А ведь если б не эта случайность со старостой, судьба генерала могла бы сложиться совсем по-иному! Он мог благополучно выйти из окружения и, как сталинский любимец, совершить на войне блестящую карьеру, вплоть до получения звания маршала Советского Союза. Смотришь, маршал Власов потом учил бы всех нас патриотизму на примере своих военных подвигов и достижений. Но, увы – жизнь толкнула его в немецкий плен и в конечном счёте на предательство…

Так когда же случилась сама измена, и что, собственно, подтолкнуло генерала на такой шаг?

Пожалуй, единственным свидетельством на сей счёт являются воспоминания уже упомянутого немецкого капитана Вильфрида Штрик-Штрикфельдта. Именно он в августе 1942 года привлёк Власова к работе на немцев в Винницком лагере для военнопленных генералов и офицеров Красной армии. По словам Штрикфельдта, он по поручению своего непосредственного шефа, начальника разведслужбы германского Генерального штаба «Иностранные армии – Восток» полковника Рейнхарда Гелена искал среди русских военнопленных личность, которая могла бы возглавить антисталинское движение русского народа, и Власов обратил на себя внимание немцев прежде всего своим высоким статусом, который он занимал у себя на Родине.

Начались долгие беседы, носившие чрезвычайно доверительный характер – ведь Штрикфельдт был не просто немцем, а русским немцем, родом из Санкт-Петербурга, во время Первой мировой войны служил в Русской императорской армии, а после революции принял активное участие в белом движении. Капитан в своих мемуарах указывает, что поначалу ему удалось выявить критическое отношение Власова к советской власти, а потом он стал задавать Власову вопросы такого характера – не является ли борьба против Сталина делом не одних только немцев, но и делом прежде всего самих русских и прочих народов Советского Союза? Власов якобы серьёзно задумался и через некоторое время, после серьёзных мучительных размышлений, сделал выбор в пользу борьбы с большевизмом.

Эти воспоминания красочно дополняет современный историк из Санкт-Петербурга Кирилл Александров. Надо сказать, что Александров, на мой взгляд, является одним из самых компетентных исследователей в теме немецкой оккупации. А уж по проблемам власовского движения ему, пожалуй, сегодня равных нет – он изучил и обработал не один десяток соответствующих документов из архивов России, Германии и США. Вот только жаль, что объективные, взвешенные выводы из изученного ему сильно мешает сделать личный антисоветский настрой. Поэтому творчество Кирилла Михайловича, увы, фактически направлено на историческое оправдание генерала.

Так вот, словно дополняя Штрикфельда, в одной из своих работ он пишет, что, мол, антисталинские настроения витали среди всех обитателей лагеря, пленные офицеры и генералы на чём свет костерили своих начальников за бездарное начало войны, за проигранные сражения, за собственную горькую судьбу и т. д. Якобы многие приходили к выводу о порочности всей советской системы. Но вот переходить от слов к делу мало кто решался. Александров подчёркивает, что один только Власов сумел принять «мужественное решение» (?!) и бросить громкий и прямой вызов Сталину:

«Власов не принуждался к сотрудничеству с противником путём насилия и угроз. Смерть ему не грозила, и в лагере для военнопленных у него существовала очевидная возможность свободно выбрать в плену ту модель поведения, которая в наибольшей степени соответствовала личным интересам. Инстинкт самосохранения требовал пассивного поведения, чтобы благополучно пережить плен и дождаться окончания войны. Но Власов повёл себя вопреки инстинкту…»

Да, что и говорить – герой!

Однако обратим внимание на следующие обстоятельства. Вильфрид Штрик-Штрикфельдт писал свои мемуары спустя много лет после войны, когда в разгаре была уже война холодная. Это новое противостояние вновь сделало Власова одним из инструментов идеологического противоборства Запада и Советского Союза. О том, как «акция Власов» оказалась востребованной американцами, подробно описал в своём исследовании «Третий рейх и русский вопрос» историк Сергей Дрожжин. По словам Дрожжина, инициатором «власовского возрождения» оказался Рейнхард Гелен, возглавивший после 1945 года БНД, разведслужбу Западной Германии. Он же и выступил заказчиком «воспоминаний о Власове» своего бывшего подчинённого Штрик-Штрикфельдта. Поэтому объективность таких мемуаров, а значит, и их историческая достоверность вызывают большие сомнения!

Что же касается оценок Александрова… Конечно, нельзя исключать того, что наши пленные офицеры в разговорах между собой ругали и своих начальников, и кремлёвских сидельцев. Вообще, известная доля критической оппозиционности, наверное, всегда была свойственна советско-российскому офицерскому корпусу. Я сам вырос в семье военного и с детства помню, как в частных разговорах, особенно во время застолья, товарищи офицеры могли и Брежнева как следует ругнуть, и непечатными словами разобрать поведение какого-нибудь вороватого генерала, и крепко припомнить какую-либо неудачную операцию в горах Афганистана, и как следует «перемыть кости» бездельникам-политработникам, коих насмешливо именовали между собой не иначе, как «политрабочими»… Да и сегодня от офицеров в адрес высокого и очень высокого начальства можно услышать такое, что порой просто удивляешься, как наша страна ещё не докатилась до военного переворота! Так что можно представить, что и как обсуждали между собой офицеры, имевшие несчастье попасть в плен.

Но ведь это совсем не означает, что подобная критика должна обязательно толкнуть их на сторону иноземного врага, на измену воинской присяге! Ибо есть вещи, которые всегда, при любом политическом режиме были и остаются святыми для человека, носящего армейскую форму… И которые презрел генерал Власов!

Поэтому я думаю, что никаких особых душевных метаний, на которых настаивает Александров, он не испытывал. Просто опытный разведчик-пропагандист Штрик-Штрикфельдт смог просчитать эгоистичный характер Власова и умело сыграть на его слабостях. А слабости эти были очевидны – завышенная самооценка, болезненное самолюбие и сильный стресс после попадания в плен, с чем генерал явно не справился. Оно и понятно – карьера в Советском Союзе шла как по маслу, без каких-либо проблем и потрясений (его в том числе обошли стороной и жёсткие политические чистки в Красной армии, которые периодически проводились на протяжении всех 30-х годов). Он, можно сказать, гладко и ровно шёл от одной вершины к другой… и вдруг – плен, что в личном плане означало конец любым карьерным чаяниям и надеждам.

И Штрик-Штрикфельдт дал ему такую надежду – не просто восстать против прежних кремлёвских благодетелей, не просто вернуть себе генеральский статус, но и обрести перспективу стать во главе всей России. Тем более никакого особого «мужества» для такого шага не требовалось – шёл 1942 год, немцы сильно теснили Красную армию и рвались к Сталинграду, наши западные союзники тогда серьёзно засомневались в том, что мы выдержим эту войну, в стране нарастали чрезвычайно опасные панические настроения, о чём свидетельствовал крайне суровый сталинский приказ № 227 («Ни шагу назад!»). Так что военное поражение Советского Союза для многих неустойчивых людей стало делом вполне очевидным. И Власов с умелой подачи немецкого капитана-разведчика просто поспешил запрыгнуть в вагон «грядущих победителей».

Говоря проще, генерала банально завербовали по всем правилам и законам, которые издавна известны разведслужбам всего мира…

Думаю, что лучше всего сложившуюся ситуацию обрисовал историк Борис Соколов, который при всей своей нелюбви к советской власти был вынужден признать, что на предательство генерала толкнули весьма банальные причины, не имеющие к «антисоветской идейности» никакого отношения:

«…бывший командующий 2-й ударной армии генерал-лейтенант Андрей Андреевич Власов стал противником Сталина не по убеждению, а силой обстоятельств, попав в июле 1942 года в германский плен. Шансов на продолжение карьеры в Красной армии у него не осталось, это Власов отлично понимал. Пленных ведь Сталин не жаловал, и генералов том числе.

Даже в случае советской победы Андрей Андреевич, при самых благоприятных для себя обстоятельствах, мог рассчитывать на какую-нибудь незначительную должность, вроде начальника военной кафедры в каком-нибудь вузе. Такова была судьба тех вернувшихся из плена генералов, кому посчастливилось избежать ГУЛАГа или расстрела. Летом 1942 года казалось, что вермахт вот-вот одержит полную победу на востоке… Власов решил, что надо поставить на Гитлера, возглавить РОА, а после германской победы и всю Россию, пусть в урезанных границах и зависимую от рейха».

О полном отсутствии у генерала какого-либо идейного стержня ярко говорит и факт того, как грубо и бесцеремонно нацисты с ним обходились. Как уже говорилось, в конце 1942 – начале 1943 года Власов совершил несколько пропагандистских поездок по оккупированным территориям, где рассказывал жившим там людям о массовом «русском освободительном движении», направленном против диктатуры Сталина, о грядущей антибольшевистской «Великой России, равном союзнике Великой Германии» и ещё много разных красивых сказок противосоветского характера. Однажды все эти разговоры дошли до Гитлера, не намеревавшегося, как известно, ни под каким видом возрождать российское государство. И фюрер разразился страшным гневом!

Власову жёстко дали понять, что он нужен немцам лишь в качестве чисто пропагандистского инструмента, без каких-либо реальных обязательств со стороны рейха. И только! А чтобы генерал не испытывал никаких особых иллюзий, его фактически посадили под комфортный домашний арест на частной вилле в пригороде Берлина, где он со своим немногочисленным окружением прозябал до конца 1944 года. Презрение немцев к бывшему советскому военачальнику было таково, что на протяжении всего этого времени от его имени продолжали выпускаться разного рода листовки и прокламации, направленные на разложение наших войск. Но тексты большинства этих воззваний… даже не согласовывались с автором!

Казалось бы, после такого наглого обмана и унижения, как идейный вождь своего движения, он должен был глубоко оскорбиться и решительно выразить свой протест – наотрез отказаться от дальнейшего сотрудничества с врагом, попытаться бежать от немцев, потребовать перевода обратно в лагерь… Да мало ли имеется способов лишний раз подчеркнуть свою действительную, а не мнимую независимость! Но Власов предпочёл униженно смириться.

«Вот каков борец диктатуры Сталина, – с иронией пишет генерал-лейтенант юстиции А.Ф. Катусев, исследовавший власовское движение с юридической точки зрения. – Ему плюют в лицо, а он, утёршись, продолжает выслуживаться перед чужеземным диктатором, несущим его стране разруху и рабство».

Ситуация изменилась осенью 1944 года. Тогда, перед лицом угрозы полного военного разгрома, вожди Третьего рейха стали хвататься на самые разные идеи и прожекты, призванные обеспечить спасение гитлеровского режима. Одним из таких прожектов и стала попытка полноценного создания «Русской освободительной армии». Генерала Власова вызвал на переговоры глава СС Генрих Гиммлер, который ещё совсем недавно презрительно именовал Власова «славянской свиньёй». Без особого труда Власову удалось убедить впавшего в нервозное состояние шефа СС в том, что РОА способна повернуть войну вспять. Мол, как только на фронте появится власовская армия, в неё тут же ринутся сотни тысяч перебежчиков из Красной армии, «ненавидящих Сталина», а в самой России немедленно вспыхнет мощное антисоветское восстание.

И вот 14 ноября 1944 года в оккупированной чешской Праге был принят специальный Манифест, провозгласивший создание «Комитета освобождения народов России» – КОНР. Ревизионисты частенько пишут о том, с каким восторгом якобы приняли сей Манифест русские люди, которые по самым разным причинам оказались на территории Третьего рейха. Однако это не так. Яркое тому свидетельство – личные впечатления власовца Леонида Самутина:

«“Большевики отняли у народов право на национальную независимость, развитие и самобытность”, – говорилось в Манифесте. Но у нас в батальонах РОА были и татары, и узбеки, и таджики, и белорусы, и представители кавказских народов. Они все прекрасно знали, что именно при советской власти они получили и свою письменность, и свои газеты, литературу, возможность развивать своё собственное, национальное искусство. Единственное, что у них было “отнято”, – это засилье местных религий, байств, ханов и кулаков. Эти “национальные формы развития” действительно были прикрыты советской властью, но призывы к их реставрации поднимут ли массы этих народов на борьбу с советской властью? Сомнительно… В позитивной части программы, объявленной в Манифесте, бросалось отсутствие чего-либо нового, по сравнению с программными положениями большевизма. В Манифесте перечислялись одно за другим все права, которыми и без того владели все граждане Советского Союза…

…Что мы наделали, безумцы? Во имя чего, во имя какой цели изменили Родине, своим соотечественникам, пошли служить врагам своей страны и своего народа. Что мы могли предложить ему взамен того, что он имел и что мы все имели вместе с ним? Вечерами в своей комнате я доставал свои бумаги и раз за разом перечитывал тот документ, единственный программный документ, который смогло родить наше “движение”, пресловутый Манифест Комитета, возглавляемого Власовым. Пустота, бессмысленность и демагогическая трепотня этой бумаги, прокламирующей все эти “действительные” свободы, открывалась всё с большей и беспощадной ясностью… Сколько раз за эти четыре года приходилось рисковать жизнью, становиться на самый край пропасти – всё оказалось во имя лжи, неправды, прямой и примитивной измены».

О том, что Самутин был далеко не одинок в столь критических мыслях, сама за себя говорит и вся оставшаяся эпопея власовского движения. Сразу после принятия Манифеста КОНР, под эгидой командования вооружённых сил Германии, приступил к формированию подразделений РОА. Однако удалось сформировать лишь одну полнокровную дивизию, которая, выступив в марте 1945 года на фронт, не только не сумела поднять Красную армию против Сталина, но и быстро оказалась деморализованой неудачными атаками советского плацдарма в районе реки Одер.

После этого власовцы решили больше не воевать «против сталинского ига». Они самовольно оставили свой участок фронта и ринулись на запад, навстречу наступавшим западным союзникам, надеясь найти у них политическое убежище. По пути умудрились ввязаться в драку с немцами, у которых возникли проблемы в Чехословакии: почувствовав приближение краха Третьего рейха, восстали чехи. Власовцы решили помочь восставшим. Сложно сказать, зачем – то ли им вздумалось поквитаться с фрицами за былые унижения, то ли просто выслужиться перед союзниками, представ перед ними в образе «бойцов антинацистского сопротивления»… Во всяком случае, в районе Праги между власовцами и их бывшими немецкими хозяевами закипели ожесточённые бои, которые, впрочем, быстро завершились, после того как стало известно о приближении советских войск – обе стороны конфликта поспешили убраться подальше на запад.

Немцы были буквально в шоке от таких вывертов сподвижников Власова! Я, конечно, никоим образом не восхищаюсь таким человеком, каковым был фанатичный гитлеровец, глава бельгийских нацистов и генерал войск СС Леон Дегрель. Но не могу не согласиться с оценкой Власова, данной Дегрелем уже после войны:

«В нём было слишком много от предателя. Разве можно так быстро менять свою идеологию, да еще находясь в плену?…И моё недоверие к Власову подтвердилось, когда он предал Гитлера в случае с Прагой. Предатель не может изменить своей природы».

Оказавшись в зоне американских войск, власовская «армия», можно сказать, разбежалась куда глаза глядят – от выдачи Советскому Союзу каждый спасался в меру своих сил и возможностей. Но верхушке движения не повезло, практически вся она, включая самого Власова, была без всякого сожаления передана американцами командованию Красной армии. Любопытно, что после ареста, при обыске, у бывшего советского генерала изъяли, помимо всевозможных немецких документов, ещё и… книжку командного состава РККА и коммунистический партийный билет. Зачем так тщательно хранил свои советские бумажные регалии «убеждённый антикоммунист» Власов, как он ими собирался воспользоваться, так и осталось загадкой…

…И ещё об одном «идейном» мифе, связанном с именем Власова. Ревизионисты любят твердить о том, что якобы власовское движение было целиком и полностью инициировано вовсе не нацистами, а германскими военными, многие из которых якобы были даже убеждёнными антифашистами. Мол, такими «оппозиционерами» были капитан Штрик-Штрикфельдт, его начальник Гелен и ещё ряд других офицеров вермахта. Согласно этой версии, все они с самого начала войны резко выступали против чудовищной оккупационной политики, проводимой нацистами, и даже ратовали за создание на занятой вермахтом территории самостоятельного русского государства, в противовес сталинскому режиму. Вместе с Власовым им якобы пришлось вести серьёзную – чуть ли не вопреки самому Гитлеру (?!) – борьбу за полноценное признание «русского освободительного движения» со стороны официального Берлина.

Что на это можно сказать? Да, создателями Власова-политика действительно были немецкие военные, это потом его прибрали к своим рукам эсэсовцы во главе с Гиммлером. Но вот были ли эти люди настоящими друзьями России, пусть даже и антибольшевистской? Сомнительно. Всем этим «друзьям» довольно точную характеристику, на мой взгляд, дал бывший советский и российский дипломат Юлий Квицинский в своей книге «Власов – путь предательства»:

«Штрик-Шрикфельдт был из тех типичных прибалтийских немцев, которые люто ненавидели большевиков и были убеждены в том, что любят Россию. Правда, любили они не Россию, как она есть, а Россию своей мечты – сильно уменьшенную в объёме, намного более слабую, приспособленную для вывоза сырья и нефти в Германию, зависящую от импорта немецкой продукции и научного интеллекта, не мешающую господству Германии в Европе… Их нередко страстные рассуждения о желании дружбы с Россией в качестве предисловия всегда имели массу оговорок о необходимости коренного изменения роли Российской империи, или Советского Союза, в современном мире…

“Борьба с большевизмом” была лишь удобным предлогом требовать от России того же самого, что требовала от неё кайзеровская Германия. Они всей душой одобряли то, что делал Гитлер. Не одобряли они лишь того, как он это делал».

В общем, цель у этих «друзей России» и Гитлера была одна – завоевание жизненного пространства на Востоке. Вот только Гитлер делал это с солдатской прямотой, зверски обращаясь с завоёванными народами, а немецкие военные предлагали более хитрый план – не лишать совсем русских своей государственности, но чтобы эта государственность целиком и полностью находилась под контролем Германии.

Мало того, через «альтернативное» Сталину правительство «немецкие друзья России» намеревались победоносно завершить свой поход на Восток, развязав в нашей стране гражданскую войну. В ноябре 1943 года командир 203-го отдела абвера капитан Райхард – тоже надо полагать, «друг России» – настрочил своему начальству целую докладную записку, которая так и называлась – «О необходимости превращения восточного похода в гражданскую войну». Райнхард предлагал немедленно создать на оккупированной территории антибольшевисткое русское правительство, с которым Германия заключила бы мир:

«Этот мир лишит русский народ любого основания продолжать войну против немецкого народа, ложно изображаемую как “Отечественную”. Мир с Германией придаст правительству, которое сможет его заключить, такую же популярность, какая в 1917 году позволила немногим большевикам привлечь на свою сторону массы, когда они заключили обещанный мир… Из числа сотрудников специальных команд и подразделений должны быть отобраны и подготовлены способные пропагандисты, которые должны забрасываться на неоккупированную территорию. Существует возможность за непродолжительное время усилить беспорядки и усталость от войны, объединить и активизировать сохранившиеся с прежних времён силы сопротивления против Сталина и развязать в конце концов гражданскую войну, которая означала бы решающий поворот в восточном походе».

Спрашивается, а для нашего народа какая была разница, как его собираются покорить и унизить – через прямые кровавые акции СС или через нацеленную на гражданскую войну «мягкую» оккупационную политику покровителей Власова из вермахта? Как верно подчеркнул Квицинский, хрен редьки не слаще.

Кстати, писал своё произведение Квицинский на основе многих подлинных документов. И к таким документам, на мой взгляд, вполне может быть причислена докладная записка некоего Хильгера, бывшего советника германского посольства в Москве, датированная августом 1942 года. Она была составлена на основе беседы Хильгера с рядом пленных русских офицеров в Винницком лагере для военнопленных. Среди этих пленных был и Власов, который, будучи уже завербованным Штрикфельдтом, принялся доказывать немецкому дипломату необходимость создания «независимого русского центра», который-де станет разлагать Красную армию и готовить свержение Сталина, чтобы на обломках Советского Союза создать новое русское государство, союзное Германии.

Знаете, что ответил Власову и одному его приспешнику дипломат-интеллигент Хильгер, который по всем ревизионистским признакам являлся «тайным противником Гитлера»? Цитирую документ дословно:

«Я ясно сказал советским офицерам, что не разделяю их убеждений. Россия в течение ста лет является постоянной угрозой Германии, вне зависимости от того, было ли это при царском или при большевистском режиме. Германия вовсе не заинтересована в возрождении русского государства на великорусской базе » (Выделено мной. – В.А.).

То есть, по мнению этого «друга и антифашиста», Прибалтика, Украина и даже Кавказ должны войти в состав рейха. И «русский патриот» Власов не увидел в этом ничего особенного…

…Некоторые нынешние поклонники Власова сегодня говорят о том, что идейность генерала доказывается тем, что Власова не судили открытым судом – мол, Сталин боялся смелых высказываний подсудимого и его сподвижников. Эта байка также первоначально родилась в годы холодной войны, в среде второй русской эмиграции. Эмигранты друг другу рассказывали, что захваченным НКВД сподвижникам Власова от имени Сталина обещали сохранить жизнь, если они отрекутся от своих убеждений. Некоторые колебались, но большинство во главе с Власовым якобы твёрдо стояло на своём, громко заявив о том, что-де изменниками они не являются и что на предстоящем суде громко заявят о своей ненависти к советскому режиму.

Как пишет эмигрантский историк Екатерина Андреева, Власова якобы предупредили о том, что если он не признает своей вины, то будет «зверски замучен». Андреева приписывает Власову следующий ответ: «Я знаю, и мне страшно. Но ещё страшнее оклеветать себя. А муки наши даром не пропадут. Придёт время, и народ добрым словом нас помянет…» Да, не дать, не взять, а прямо-таки последние слова идущих на свою Голгофу первых христиан!

Якобы по этим причинам суд над Власовым и его товарищами был закрытым и скорым…

Разумеется, это всё легенды, не имеющие ничего общего с действительностью. Тем не менее в наше время Кирилл Александров попытался их реанимировать, придав им «научную основу». Прежде всего он указывает на то, что в переходе Власова на сторону немцев нет ничего… противозаконного. Мол, государственная измена большевистскому режиму – и не измена вовсе, так как сам режим пришёл к власти незаконным путём:

«Строго говоря, ни РСФСР, ни СССР государствами не были, а, по определению доктора исторических наук А.Б. Зубова, представляли из себя “внезаконные властные структуры, типологически сходные с разбойничьими бандами”. Тот же историк, не затрагивая никоим образом сущностного акцента власовского движения, задаётся справедливым вопросом в принципе: “Можно ли ставить в вину измену такому государству?” Здесь же стоит упомянуть и о фиктивности УК РСФСР 1926 г., на основании статей которого якобы “судили” власовцев. Кодекс был принят органами узурпаторской власти, возникшей в результате вооружённого мятежа в октябре 1917 г., и тем самым имел неправовое, беззаконное происхождение. Не может быть признано правомерным уголовное наказание, применённое на основании беззаконного уголовного кодекса».

«Новаторский» подход, не правда ли? Не нравится автору этих строк советская власть, поэтому она исторически «нелегитимна» и измена ей вовсе не является изменой (кстати, профессор Зубов – это тот деятель, который недавно признался в симпатиях к Гитлеру и который выступил против воссоединения Крыма с Россией, – это так, для общего представления о нынешних антисоветчиках)…

Вообще, юридическая легитимность той или иной власти в истории – вопрос весьма и весьма относительный. Как я уже говорил, любую историческую ситуацию можно довести до полного абсурда и доказать, что, к примеру, восшествие на престол династии Романовых в самом начале XVII века носило весьма сомнительный характер, что это было вовсе не волеизъявление всего народа через Поместный собор, а лишь результат нечистоплотных интриг боярской знати. И тому есть очень серьёзные свидетельства – специалисты подтвердят. Или возьмём приход на Русь Рюриковичей, за которым, скорее всего, стояло отнюдь не добровольное призвание варягов на княжеский трон со стороны новгородских русичей (как о том повествуют летописи), а банальный захват славянских земель кучкой викингов-авантюристов (в Европе того времени такие случаи были сплошь и рядом).

Поэтому при желании под сомнение можно поставить всю непростую тысячелетнюю историю российской власти!

Историк, как мне кажется, должен считаться с фактическим положением дел того или иного времени, с реальной обстановкой изучаемого периода (даже если она тебе не нравится по каким-либо причинам), иначе это будет уже не наука, а псевдонаучная фантастика. А реальность середины XX века была такова – историческая Россия существовала под названием Советского Союза, и она в это самое время подверглась, наверное, самому страшному со времён Батыя и Смуты иноземному нашествию. И священной обязанностью любого россиянина, независимо от его политических убеждений, было пойти и встать на защиту Родины. Поэтому любой перешедший на сторону врага автоматически становился обычным изменником, что бы он не твердил потом в своё оправдание. Тем более когда речь идёт о высокопоставленном генерале, который к тому же был обязан советской власти всей своей успешной карьерой… Но для ревизионистов, как мы уже убедились, понятие воинского долга является пустым звуком, если этот долг касается присяги советскому государству.

Поэтому, развивая свою мысль о «незаконности» сталинского режима, Кирилл Александров постепенно переходит к мифу о «зверских пытках», которые якобы применялись к власовцам:

«У нас нет прямых доказательств применения пыток по отношению к подследственным… Однако есть целый ряд косвенных указаний на возможное применение физических истязаний к отдельным подследственным в лучших традициях сталинской юстиции: в материалах следствия есть фраза Абакумова (Руководитель военной контрразведки СМЕРШ, его ведомство вело оперативно-следственную разработку Власова и его приближённых. – В.А.) в письме на имя Сталина, Берии и Молотова о том, что на некоторые вопросы Власов “пока отвечает” отрицательно, зафиксированные в протоколе допроса Буняченко (Командир Первой дивизии РОА. – В.А.) требования следователя “говорить правду”, огромные несоответствия между временными рамками допросов и объёмом протоколов и т. д.».

Ещё Александров указывает на то, что ряд следователей СМЕРШ, которые вели дело власовцев, был позднее, уже в 50-х годах, уволен из органов именно за необоснованное применение пыток…

Что на это можно сказать… Никаких прямых и убедительных доказательств своему предположению Александров не приводит. Мало того, у меня складывается ощущение, что Кирилл Михайлович, в силу своих личных идейных убеждений, не раздумывая, просто на автомате повторяет сказочки о «пыточных зверствах», кои в глазах ревизионистов, правозащитников и прочих либеральных десталинизаторов являются обязательным атрибутом сталинской эпохи. До наших дней дошли рассказы самих власовцев, правда, хотя и не таких важных, как сам генерал и его окружение. К примеру, уже упоминавшийся Леонид Самутин очень подробно описал эпопею своего ареста в 1946 году и что потом с ним произошло.

Сам он, будучи лейтенантом Красной армии, в начале войны попал в плен, после чего добровольно пошёл на службу к немцам. Во власовской РОА дослужился до чина поручика, занимался вопросами пропаганды. Конец войны застал его в Дании, откуда пришлось бежать в Швецию. В 1946 году шведские власти передали Самутина англичанам, а те, в составе группе таких же изменников, – уже советской стороне, в особый отдел 5-й ударной армии, стоявшей на севере Германии.

Вот что вспоминал Самутин:

«Мы все ждали “пыточного следствия”, не сомневались, что нас будут избивать не только следователи, но и специально обученные и натренированные дюжие молодцы с засученными рукавами. Но опять “не угадали”: не было ни пыток, ни дюжих молодцев с волосатыми руками. Из пятерых моих товарищей ни один не возвращался из кабинета следователя избитым и растерзанным, никого ни разу не втащили в камеру надзиратели в бессознательном состоянии, как ожидали мы, начитавшись за эти годы на страницах немецких пропагандистских материалов рассказов о следствии в советских тюрьмах».

Самутин опасался, что на следствии всплывёт факт его пребывания в составе БСРН и 1-й Русской национальной бригады СС «Дружина» (в этой бригаде Самутин служил до вступления во власовскую армию). Правда, он непосредственно не участвовал в карательных акциях, но резонно опасался, что само членство в «Дружине» может добавить в его дело дополнительных обвинений. Однако следователя, капитана Галицкого, больше интересовала служба у Власова:

«Он повёл своё следствие в формах, вполне приемлемых. Я стал давать свои показания… Галицкий умело поворачивал мои признания в сторону, нужную ему и отягчавшую моё положение. Но делал он это в форме, которая тем не менее не вызывала у меня чувства ущемлённой справедливости, так как всё-таки ведь я был действительно преступник, что уж там говорить. Но беседовал капитан со мной на человеческом языке, стараясь добираться только до фактической сути событий, не пытался давать фактам и действиям собственной эмоциональной оценки. Иногда, желая, очевидно, дать мне, да и себе возможность отдохнуть, Галицкий заводил и разговоры общего характера. Во время одного я спросил, почему не слышу от него никаких ругательных и оскорбительных оценок моего поведения во время войны, моей измены и службы у немцев. Он ответил:

– Это не входит в круг моих обязанностей. Моё дело – добыть от вас сведения фактического характера, максимально точные и подтверждённые. А как я сам отношусь ко всему вашему поведению – это моё личное дело, к следствию не касающееся. Конечно, вы понимаете, одобрять ваше поведение и восхищаться им у меня оснований нет, но, повторяю, это к следствию не относится».

Спустя четыре месяца Самутина судил военный трибунал 5-й армии. После вынесения приговора прокурор откровенно сказал осуждённому следующее:

«– Считайте, что вам повезло, Самутин. Вы получили 10 лет, отсидите их и ещё вернётесь к нормальной гражданской жизни. Если захотите, конечно. Попали бы вы к нам в прошлом, 45-м году, мы бы вас расстреляли.

Часто потом приходили на память те слова. Ведь вернулся я к нормальной гражданской жизни…»

Уж если не истязали рядовых власовцев, то чего тогда говорить об их начальниках, которых явно пальцем никто не тронул! Мне кажется, ни Абакумову, ни самому Сталину этого и не требовалось. Наверное, им самим было интересно узнать, что эти люди сами скажут в своё оправдание, какие именно обстоятельства могли их толкнуть на путь предательства. И когда Сталин ознакомился с полученными весьма подробными показаниями, ему стало просто противно! Ибо, по большому счёту, главным мотивом этих изменников стали довольно мелкие шкурные интересы – один обиделся за имевшие когда-то место притеснения со стороны НКВД; второй просто струсил на поле боя и, боясь понести за это ответственность, перебежал к немцам; третий разуверился в победе после поражений в первые месяцы войны; четвёртый желал любой ценой выйти из немецкого концлагеря…

И эти людишки, чья «идейность» вращалась прежде всего вокруг собственного «я», пытались с помощью иностранных захватчиков бросить вызов всей советской стране?!

Кстати, брезгливость власовцы вызывали не только у Сталина, но и у белых эмигрантов. Так, видный идеолог русского зарубежья, журналист и писатель Иван Лукьянович Солоневич лично общался в Берлине со многими деятелями власовского движения. Его приговор был беспощаден:

«В советских вариантах ОГПУ я сидел восемь раз. В немецких два раза. Мне приходилось разговаривать с чекистами и коммунистами, с нацистами и гестаповцами – когда между нами не было ничего, кроме бутылки водки, а иногда и нескольких. На своём веку я видел всякие вещи. Ничего более отвратительного, чем “головка” власовской армии, я до сих пор не видал».

Это точно – нет ничего поганее и отвратительнее вчерашних советских номенклатурщиков, перекрасившихся в другой цвет (я сам на таких вдоволь насмотрелся после развала Советского Союза, порой просто плеваться хотелось при виде того, как бывшие партийные идеологи вдруг разом стали «убеждёнными демократами»). А власовская верхушка была именно номенклатурной – бывший генерал-лейтенант Власов, бывший партийный журналист из «Известий» Зыков, бывший генерал-майор Малышкин, бывший первый секретарь райкома партии из Москвы Жиленков и т. д. Эта верхушка вобрала в себе самые худшие номенклатурные черты – не взирая ни на что, оставаться на начальственном верху, у кормушки власти, даже ценой предательства Родины. Как писал Солоневич, этим деятелям было всё равно «чи Сталин, чи Гитлер, главное – быть при портфеле». Данный жизненный принцип и был их подлинной, настоящей идеей…

Я не знаю, почему Сталиным было принято окончательное решение судить изменников скорым и закрытым судом, хотя поначалу предполагалось, что судебный процесс над власовцами станет открытым. Как уже говорилось, ревизионисты пытаются убедить нас, что руководство СССР якобы испугалось, что на процессе генерал и его сотоварищи начнут высказывать свои «антисталинские идеи». Мол, после этого Сталин так и не решился делать процесс публичным.

Сомнительные утверждения, и вот почему. Материалы предварительного следствия ярко показали всю никчёмность власовской идеи, что подтверждалось весьма активными показаниями самих подследственных. И я не думаю, что на суде они бы решились «петь» другие песни. Наоборот, они наверняка бы ещё более посыпали свою голову пеплом, стараясь хоть как-то вымолить себе жизнь (что, в общем-то, подтвердили материалы закрытого суда, состоявшегося 30–31 июля 1946 года).

Если бы у власти были опасения «неправильного» поведения власовцев, то с ними наверняка поступили бы точно так же, как когда-то большевики проделали с попавшим к ним в руки белым генералом Евгением Карловичем Миллером. Этот генерал, возглавлявший в эмиграции «Русский общевоинский союз», в 1937 году был тайно похищен в Париже агентами НКВД и вывезен в Советский Союз. Предполагалось, что генерала судят открытым судом, где он громко выразит своё покаяние в «преступлениях против советской власти» и призовёт эмиграцию к отказу от борьбы с красной Москвой. Но ничего из этого не вышло. Судя по всему, Миллер наотрез отказался сотрудничать с большевиками и тем более выступать на открытом процессе. Понятно, что ни о каком открытом суде после этого не могло и быть речи. Старого генерала, так и не отказавшегося от своих монархических убеждений, тихо умертвили где-то в лубянских подвалах. Были уничтожены даже протоколы его допросов – до наших дней дошла лишь короткая справка о содержании Миллера в тюрьме, да несколько его прошений на имя наркома Николая Ежова с просьбами сугубо личного характера. И всё! Видимо, белый генерал наговорил следователям такого, что власти не решились оставлять эти явно резкие антисоветские высказывания потомкам.

Сравните – как это резко контрастирует с поведением окружения Власова, которое чрезвычайно быстро стало давать признательные показания обо всех своих преступлениях. И эти следственные материалы до наших дней дошли, что называется, целиком и полностью! Так что предпосылок для неожиданного поведения власовцев на открытом суде не было никаких…

Думаю, что Сталина к закрытости процесса толкнули совсем иные мотивы. Страна ещё не отошла от потрясений минувшей войны. Ещё не зажили многие раны, в том числе и сугубо психологического характера. Вся страна напоминала одного сильно усталого человека, вернувшегося с тяжкого сражения. Тот, кто был на войне, подтвердит мои слова – такому человеку поскорее хочется быстрее окунуться в мирную, спокойную жизнь и хотя бы на время вычеркнуть из памяти все свои военные невзгоды. Это потом можно будет проанализировать случившееся, понять, что, собственно, произошло и как удалось выжить на войне. Но это будет потом, а пока вся сущность человеческого организма требовала нормального забвения, вплоть до полного душевного выздоровления.

Вот и здесь у воевавшего и победившего государства во главе угла стояли вопросы восстановления разрушенного хозяйства, налаживания мирной жизни, ликвидации голода, холода, детской беспризорности, повальной нищеты. И в этот самый момент показывать едва отошедшим от страшного военного лихолетья людям далеко не самую красивую страницу войны, демонстрировать предателей и изменников, занимавших не самое последнее место в советской политической системе… В общем, открытый процесс мог оставить в душах наших людей далеко не самый лучший осадок и даже породить определённые подозрения по отношению ко всем властьимущим – ого, сколько высокопоставленных сволочей оказалось во время войны! А может, не все ещё выявлены? И куда смотрели кремлёвские начальники, когда до войны двигали будущих изменников на большие и важные должности?

Видимо, чтобы лишний раз не будоражить общество и не порождать к власти подозрительно-враждебных настроений в сложный восстановительный период, когда снова требовалась жёсткая консолидация всех без исключения советских людей, и было принято окончательное решение судить Власова и его приспешников в закрытом порядке. Тем более особо доказывать их вину проблем не было – все они на протяжении войны уже были заочно осуждены за измену Родине и приговорены к смертной казни, процесс только закреплял уже вынесенные приговоры военного времени. Что и было сделано летом 1946 года…

…Но иногда я думаю – а может, Сталин, вынося вердикт о закрытости суда, всё-таки был не прав? Может, как раз требовался именно открытый процесс, чтобы весь мир увидел ничтожность и предательскую убогость власовской идеи и эта тема была бы закрыта раз и навсегда? И тогда исчезла бы всякая почва для мифологии генерала Власова?

Вопрос отнюдь не риторический. Потому что полный запрет на власовскую тематику, явная недосказанность в советское время привели к парадоксальному результату – «акция Власов» оказалась весьма результативной. Но отнюдь не в годы Великой Отечественной, когда наш народ, сплотившись вокруг тогдашнего политического руководства, в своём абсолютном большинстве не поверил во власовские призывы, а в наше, постсоветское время, когда, увы, появилось немало желающих «пересмотреть», ревизовать советскую историю. Власов для них стал «героем антикоммунистического сопротивления». Не случайно эти люди сегодня нагородили вокруг этого предателя множество мифов и легенд, вроде мифа об «идейности» Власова или о его «незаконном осуждении».

Сегодня эти люди пытаются навязать ещё и легенду о якобы небывалой массовости власовского движения.

Это очень любимый «конёк» ревизионистской историографии. Переделыватели нашей истории целые страницы посвящают рассуждениям об «огромном количестве» советских людей, пошедших на службу к гитлеровцам. Называют цифры то ли в миллион человек, то ли в полтора, согласившихся надеть вражескую военную форму. Мол, та-а-акого никогда не было в российской истории! И виноваты в этом, конечно, исключительно «бесчеловечная советская власть» и «людоед Сталин», которые-де были настолько ненавистны населению СССР, что советские люди прямо-таки массами ринулись записываться во всевозможные «добровольческие» подразделения, набираемые фашистскими оккупантами…

Что на это можно сказать?

Тема коллаборационизма в годы Второй мировой войны является сложной не только для России. Ведь с немецкими захватчиками сотрудничало множество бельгийцев, поляков, голландцев, французов и представителей прочих европейских стран, завоёванных нацистами. В Югославии, например, вообще кипела настоящая гражданская война всех со всеми. Одни только сербы тогда разделились на четников-монархистов, воевавших под знаменем бежавшего в Лондон короля, красных партизан, дравшихся под командованием коммуниста Иосипа Тито, и фашистов-коллаборантов, поклявшихся в верности Гитлеру! Резали они друг друга без всякой пощады и с такой жестокостью, что приводили в ужас даже немецких военных.

А французы, которые вроде бы до сих пор считаются нашими союзниками по войне, умудрились сформировать для немцев целую дивизию СС, где, по последним данным, служило гораздо больше людей, чем во всём Движении Сопротивления генерала де Голля! И что, это сталинские репрессии подвергли французов на столь массовое сотрудничество с врагом? Или советская коллективизация?

Мне кажется, что сложившаяся ситуация была связана с необычностью характера Второй мировой войны. То была не просто схватка между отдельными государствами, а настоящее смертельное противостояние враждующих друг с другом идеологий – нацизма, коммунизма и либеральной демократии. Во всяком случае, Гитлер изо всех сил старался придать войне именно такой характер. И как видно, действовал он в этом плане отнюдь не безуспешно…

Что же касается нашей страны, то сотрудничество с врагом, увы, имеет в России свои давние традиции. Вспомним времена татарского ига и кто водил врагов на Русь. Не русские ли князья, которые таким вот гнусным образом решали свои властные амбиции? А эпопея князя Курбского? А многочисленные изменники, которые якшались с иностранными интервентами во времена Смуты начала XVII века или во времена гражданской войны уже в веке XX?

Стоит признать, что в страшные и в переломные моменты русской истории наш народ проявлял не такое крепкое единство, какое нам, наверное, хотелось бы видеть. И на то, очевидно, были свои объективные предпосылки и исторические причины. Не исключением в этом плане стали и суровые годы Великой Отечественной войны.

На примере лейтенанта Александра Лазарева я уже указывал главную причину перехода к врагу – это тяжкие условия немецкого плена. Однако это была отнюдь не единственная причина изменнических шагов. По поводу проблемы сотрудничества с немецкими оккупантами, в частности представителей русской интеллигенции, автору пришлось как-то общаться с известным специалистом по данной тематике, преподавателем Государственного университета имени Ярослава Мудрого (город Великий Новгород), профессором Борисом Николаевичем Ковалёвым. Вот какими мыслями он со мной поделился:

«Тема сотрудничества наших граждан с немцами не так проста, как она рисовалась в советские годы, когда предмет изучения Великой Отечественной войны носил больше пропагандистский, чем научный характер. Лично я вижу три главные причины такого рода соглашательства.

Во-первых, это шок от первых месяцев войны. Вспомним, о чём перед войной вещала советская пропаганда – хотя бы по фильму “Если завтра война!”. Там говорилось, что воевать мы будем только на чужой территории и врага разгромим очень быстро – малой кровью могучим ударом.

А что произошло в реальности, летом 1941 года? Разгромленными оказались мы, а немцы продвигались по нашей земле буквально семимильными шагами. И у определённой категории людей возникло чувство растерянности. Чувство, что власть неуклонно и окончательно меняется. А эти люди привыкли обслуживать власть, каждый на своём месте и не важно, какую. Без этого они просто не представляли своё будущее, поскольку привыкли занимать особое, привилегированное положение в обществе.

Во-вторых, свою негативную роль, конечно же, сыграл и тоталитарный советский режим, с жёсткой партийной идеологией, с подавлением любого инакомыслия. А у русской интеллигенции, как известно, такое положение дел всегда вызывало протест. Этим людям казалось, что “цивилизованная Европа” обязательно вот-вот придёт на помощь. И вторжение Гитлера многие наши интеллигенты восприняли как оказание такой помощи. Тем более что немцы в своих пропагандистских листовках писали – они идут “в крестовый поход” против ига большевизма, за освобождение всех европейских народов, в том числе и русского. Здесь надо помнить, что в России ещё с дореволюционных времён сложилось глубокое уважение к Германии – у нас любили её культуру, качество её продукции, трудолюбие немецкого народа.

В-третьих, среди интеллигентов было немало обиженных советской властью. Кстати, как раз на такую категорию и делали свою основную ставку немцы. Например, у нас в Великом Новгороде после начала оккупации при приёме в создававшуюся полицию немцы требовали от кандидатов доказательства “страданий от советской власти”. Речь шла о справках об освобождении из “лагерей НКВД” и иных документах, подтверждающих статус жертвы сталинских репрессий…»

Да, идейная антисоветская составляющая у некоторых коллаборационистов конечно же была. Но отнюдь не у всех изменников. Скажу даже больше, идейные антисоветчики, по всей видимости, во всей коллаборационистской массе составляли абсолютное меньшинство. Большинство же на сотрудничество с врагом толкал вынужденные жизненные обстоятельства. Во время работы над книгой «По следу Вервольфа» мне довелось подробно познакомиться с рядом уголовных дел, возбужденных против власовцев уже после войны на территории Горьковской области – это те, кто так и не решился, подобно Лазареву, уйти к своим. И знаете, ни в одном из них я не нашёл каких-либо признаков твёрдой антикоммунистический идейности подследственных!

Так, власовский пропагандист Александр Баталов, арестованный в 1948 году, показал на допросе в МГБ, что в начале войны он был осуждён военным трибуналом за самовольное оставление своей воинской части в подмосковной Балашихе: этот бывший уголовник был страшным циником и не собирался за кого-либо проливать свою «драгоценную» кровь. Отбывать наказание его отправили на фронт. Но поскольку воевать он не хотел, то тут же перебежал к немцам, которые завербовали в пропагандисты для антисоветской обработки наших пленных – агитировал в пользу врага на Курской дуге. А когда немцы стали терпеть поражения, то Баталов бежал и от них, переодевшись в форму красноармейца…

Примерно такой же путь прошёл дезертир Красной армии Александр Поляков, пытавшийся в 1941 году укрыться от войны в своей родной деревне. За проявленную трусость он также был осуждён отправкой на фронт в штрафное подразделение. Под Ржевом добровольно сдался в плен. Затем были служба в карательном батальоне «Березина» и работа в качестве гестаповского осведомителя в лагере для советских военнопленных, расположенного в Австрии. А уже откуда его с самыми лучшими характеристиками немцы направили на службу в разведывательное подразделение Вооружённых сил КОНР. В 1946 году Полякова задержали сотрудники СМЕРШ. На допросах он клятвенно уверял следователей, что никогда ничего не имел против советской власти. Просто так «жизнь сложилась»…

А бывший старший сержант Красной армии Иван Галушин, ставший у немцев власовским лейтенантом, после ареста в 1947 году честно и прямо признался чекистам, что просто не выдержал жестоких условий немецкого плена. А когда согласился на немецкую вербовку и поступил на службу к Власову, то быстро понял свою ошибку. Но, увы, ничего поделать уже не мог – уйти обратно к своим мешал страх наказания за измену Родине…

Никакой особой «идейности» у изменников Родины не припоминал и ветеран Горьковского управления КГБ, полковник Владимир Фёдорович Котов, который многие годы после войны разыскивал и сажал на скамью подсудимых самых разных военных преступников, – его воспоминания я широко использовал при написании «Вервольфа». На памяти Котова был только один-единственный случай, когда в его руки попался вроде бы «идейный» враг.

Было это сразу после войны, когда Котов, демобилизовавшись из рядов Красной армии, рядовым стажёром только начинал свою чекистскую службу в далёком Приморье. Он работал тогда в спецпоселениях, где проживали наши бывшие военнопленные, проходившие фильтрационную проверку. Один раз ему приходилось разбирать дело некоего Михаила, который утверждал, что, находясь в плену, был вынужден пристроиться в качестве обслуги в хозяйственный взвод 581-го батальона германской армии – мол, только работал при кухне, колол дрова, носил воду, стирал бельё немцам, и ничего более.

Но к тому времени чекистам стало известно, что за вывеской 581-го батальона вермахта скрывалось особое полицейское подразделение, проводившее беспощадные карательные акции против мирного советского населения. И когда Михаила буквально «припёрли к стенке» этими и другими выявленными фактами, тот сразу изменился. Вместо вроде бы забитого, недалёкого и испуганного бывшего военнопленного перед чекистами вдруг предстала совсем иная личность. Весь её внешний вид буквально излучал ненависть! Михаил бросил оперативникам: «Да, я был унтер-офицером, командиром взвода в этом батальоне и принимал участие во всех карательных акциях. Я ненавижу вас и очень жалею, что в своё время мало вас уничтожил, красная сволочь!»

Впрочем, такие «смельчаки» были скорее исключением, чем правилом…

Очень ярко ситуацию с «идейной твёрдостью» власовцев характеризуют обстоятельства пленения самого генерала Власова. Захватила его в мае 1945 года небольшая группа наших разведчиков во главе с капитаном Якушевым из 25-го танкового корпуса вблизи немецкого замка Шлиссельбург. Власов находился в зоне пребывания американских войск, чьи командиры дали молчаливое согласие советским представителям на пленение генерала-изменника. Однако генерала сопровождал серьёзный конвой, состоящий из его охраны и членов власовского штаба. Как они могли повести себя в ситуации задержания Власова, было неизвестно.

Но арест прошёл, как говорится, без сучка и задоринки! Американцы молча наблюдали со стороны, как советские разведчики остановили колонну автомашин, в которой передвигались власовцы, а потом… Непосредственно на генерала разведчикам указал командир 1-го батальона 1-й дивизии РОА майор Кульчинский, решивший тем самым заслужить прощение со стороны советской власти. И когда капитан Якушев велел Власову выйти из машины, то никто не бросился к нему на помощь. А «верный» адъютант генерала, капитан РОА Ростислав Антонов, ловко воспользовался возникшим замешательством, резко развернул своё авто и быстренько на нём смылся куда подальше. Только его и видели!

Идти на смерть за «любимого» генерала или хотя бы просто отбить его у чекистов никто из власовского окружения не захотел. Оно и неудивительно – никакой «власовской идеи» в природе просто не существовало, а была только попытка хоть какого-то оправдания своего предательства в военное время. Это чувствовали и сами власовцы, потому и бежали, не оказывая почти никакого сопротивления советским войскам…

И последнее. Сегодня много говорят о «несправедливом отношении» к рядовым участникам власовского движения – мол, сажали их после войны без разбора, давая им чуть ли не 25 лет лишения свободы. Увы, поддался на эту ревизионистскую агитку и режиссёр Алексей Герман, который в новое время наговорил в адрес советской власти много чего нехорошего и явно непродуманного, в том числе и по поводу её репрессивной политики.

Как же на самом деле власти поступали с такими людьми?

Власовцев обычно судили по части первой 58-й статьи тогдашнего Уголовного кодекса (государственное преступление, совершённое советскими военнослужащими). Ведь согласитесь, что осужденные не просто дали свое согласие сотрудничать с врагом, выйдя из лагеря военнопленных, но ещё и надели чужую форму, получили в свои руки оружие и дали клятву на верность нацистской Германии. А это, как ни крути, есть прямое нарушение советской воинской присяги!

По мнению известного российского военного историка Александра Дюкова, репрессивная политика по отношению к изменникам Родины прошла как бы несколько этапов:

«Эта политика с течением времени существенно смягчалась и становилась всё более дифференцированной. Рядовой сформированного оккупантами какого-нибудь полицейского батальона в 1942 году арестовывался и был строго судим за измену Родине; в 1944 году точно такой же рядовой полицейский подвергался проверке на тех же основаниях, что и вышедший из окружения красноармеец, после чего направлялся на работу в народное хозяйство или призывался в Красную армию. Однако если рядовой-коллаборационист при приближении Красной армии ушёл вместе с немцами и был впоследствии репатриирован обратно в СССР, то он направлялся в ссылку сроком на шесть лет».

То есть изменников в большинстве случаев отправляли вовсе не за колючую проволоку в ГУЛАГ, а на всевозможные народные стройки, включая сюда и восстановление разрушенного войной хозяйства. Жили они в спецпоселениях, где нередко пользовались полной свободой передвижения.

Вот характерное свидетельство живущего в Карелии писателя и краеведа Е.Г. Нилова:

«Власовцев привезли в наш район вместе с военнопленными немцами и разместили их в тех же лагерных пунктах. Странный был у них статус – и не военнопленные, и не заключённые. Но какая-то вина за ними числилась. В частности, в документе одного такого жителя значилось: “Направлен на спецпоселение сроком на 6 лет за службу в немецкой армии с 1943 по 1944 год рядовым”. Но жили они в своих бараках, за пределами лагерных зон, ходили свободно, без конвоя».

Примерно такую же картину довелось наблюдать и советскому журналисту Юрию Сорокину, который ребёнком в 1946-м приехал в Кузбасс, куда его мать завербовалась на работы в шахты. Здесь же работали и те, кто был признан изменником Родины:

«Жили власовцы по тем временам с излишеством, по два-три человека в комнате 12–15 кв. метров. После нашего приезда их уплотнили – один барак отдали нам. Жизнь предателей абсолютно ничем не отличалась от нашей жизни. Работали они, как и все, в зависимости от состояния своего здоровья, кто под землёй, кто на поверхности. Продуктовые карточки у нас были одинаковые, зарплата – по труду, нормы выработки и расценки были едины для всех работающих. Власовцы свободно передвигались по городу, при желании могли съездить в соседний город, сходить в тайгу или за город отдохнуть. Единственное, что их отличало от других, – они были обязаны сначала раз в неделю, потом – раз в месяц отмечаться в комендатуре. Через некоторое время и это отменили. Власовцы могли обзаводиться семьями. Холостякам разрешали вступать в брак, а женившимся – вызывать семьи к себе. Помню, как в наших бараках стало тесно, и во дворах зазвенели детские голоса с говором ставропольских, краснодарских, донских жителей. Да и не только их…»

Конечно же, офицеров РОА судили гораздо строже. Им нередко давали реальный тюремный срок, до 10 лет лишения свободы. Но это имеет своё объяснение. Ведь в своём большинстве они в прошлом являлись командирами Красной армии, а с командира за любые преступления всегда спрос строже, чем с рядового…

Большинство рядовых власовцев было освобождено к 1952 году, причём в анкетах за ними не значилось никакой судимости, а время работы в спецпоселениях зачли в общий трудовой стаж. Правда, после освобождения их ставили на особый учёт и внимательно следили за их дальнейшей жизнью. Мало того, специальными циркулярами и всевозможными закрытыми партийными постановлениями этих людей не разрешалось повышать по службе, им вообще всячески препятствовали в осуществлении любого рода служебной карьеры. По этому поводу в 1947 году на 29-м пленуме Горьковского обкома ВКП(б) даже специально поднимался вопрос.

Так, один из участников пленума в своём выступлении отметил следующее:

«Бдительность у нас ещё не стала важнейшим законом всей нашей работы, ещё не стала повседневным правилом поведения каждого работника, каждого коммуниста как на службе, так и в быту. До сего времени на наши заводы и предприятия, в советский аппарат и в другие учреждения берут непроверенных людей и этим вредят нашему государству…»

Выступавший как раз имел в виду тех наших граждан, кого во время войны уличили в сотрудничестве с немецкими оккупантами…

С одной стороны, несправедливость такого положения дел была очевидна: человек вроде бы формально не осужден, и потому никто не должен ему мешать нормально трудиться и жить. Но, с другой стороны, надо понять и жестокую логику того времени.

Страна, едва закончив одну войну, тут же окунулась в новое противостояние, теперь уже на фронтах холодной войны. А это противостояние в любой момент могло обернуться настоящими боевыми действиями. В таких условиях любой бывший пособник нацистов автоматически рассматривался как потенциальный представитель «пятой колонны».

И действительно, кто мог дать гарантию, что человек, давший слабину в Великую Отечественную, не может аналогично поступить уже в новой войне? А что будет, если при этом он будет занимать важный и ответственный пост в нашем государстве?

Да, ситуация сложилась очень спорная и неоднозначная, её можно критиковать и осуждать. Но всё же, повторяю, своя логика здесь есть, и её просто обязан учитывать любой исследователь прошлого. Иначе мы никогда не поймём ход нашей и без того непростой отечественной истории.

А в 1955 году вышел Указ Президиума Верховного Совета Союза ССР, даровавший полную амнистию всем бывшим немецким пособникам (кроме отъявленных палачей, замаранных кровью мирных людей). Амнистировали и тех, кто после войны не пожелал возвращаться домой и остался жить за границей. Эти люди были полностью реабилитированы, им полностью возвратили все права советских граждан…

…Прошлись репрессии и по семье генерала Власова. Его отец умер в апреле 1944 года – говорят, что сильно его подкосило известие о предательстве сына. Так что перед Законом «О членах семьи изменника Родины» отвечать пришлось только двум несчастным женщинам – жене Анне Михайловне и мачехе Прасковье Васильевне, которым предательство генерала навсегда искалечило всю оставшуюся жизнь. Обе сроком на пять лет были сосланы в отдалённые районы страны…

А больше из родственников генерала-предателя, вопреки разным домыслам, никто не пострадал. Как вспоминала его племянница Валентина Карабаева, её мужа на фронте пару раз вызывали в особый отдел, где интересовались его родством с Власовым. Но потом разобрались и больше не беспокоили.

У самой Валентины Владимировны на войне погибло трое братьев, то есть родных племянников генерала-предателя. Их имена сегодня значатся на памятном обелиске, воздвигнутом жителями села Ломкино своим односельчанам, павшим в боях за Родину. И на том же обелиске можно насчитать двенадцать Власовых, не вернувшихся с фронта, – эта фамилия когда-то была очень распространена на селе.

Вечная им память! И если вдуматься, то своей героической смертью эти люди, да и тысячи других нижегородцев, не вернувшихся с войны, включая и лейтенанта Александра Лазарева, отстояли честь своей малой родины и избавили её от малопочётного и позорного клейма быть местом, где когда-то родился самый известный предатель Великой Отечественной войны…

Георгий Иванович Пяткин

Крах «Цеппелина»

Моим товарищам по 1-й Ленинградской партизанской бригаде – живым и павшим – посвящаю

Глава 1

Встреча с оборотнем

Труден был поединок с абвером, но чекисты его выиграли. Абверу на Ленинградском фронте не удалось совершить ни одной диверсии. Таков главный итог этого поединка.

Г. Власов. Сборник «Чекисты». Лениздат. 1982

История доктора Знаменского

На войне и портянка не пустяк. Когда доктор Знаменский однажды пренебрег этой прописной солдатской истиной, медицинскую помощь уже пришлось оказывать ему самому. Как еще сапоги-то стянул – ноги все в крови, распухли. Вот что значит партизанскую науку не освоил, в носках пошел!

Непосвященному человеку может даже смешным показаться, но, отправляя людей на задание, я перво-наперво проверял, как они обулись. Концы-то некороткие. По полета километров, а то и больше приходилось шагать нашим связным и маршрутницам. Да по лесу, по болотам, в любую погоду. Хорошо намотал портянку – про ноги и не вспомнишь, а уж если сбиваться начнет, тут портянка тебе первым врагом станет. Девчата мои эту науку по сей день помнят и внукам своим урок дадут.

Доктора мы быстро на ноги поставили, некогда ему было болеть. Раненых в бригаде десятки, всем помощь нужна, и многим – самая неотложная. Потому и ждали хирурга как бога. А добыть его оказалось делом совсем непростым.

Разведчицы доложили мне: есть в Порхове хороший врач, из военнопленных. Лечит местных. Держится достойно. Вот бы нам такого в партизанскую бригаду! Войти в контакт с ним поручил Наташе Смеловой и Жене Колосовой, самым молодым девчатам из разведгруппы и самым рисковым, которые уже не в одной переделке побывали.

Наталья Ильинична Панова (Смелова):

– Георгий Иванович, когда на задание отправлял, всегда начинал так: «Ну, дорогая моя, надо собираться». Часто бывало, ноги еще не отдохнули, сердце не отпустило, но приказ есть приказ. На этот раз в Порхов надо было идти. Места знакомые, хлебнула я там горюшка.

Однажды ходили мы туда с другой связной. Звали ее Полиной, фамилию вот забыла. И нарвались на патрульных. Они стали допытываться, откуда мы, куда идем. В Порхов, отвечаем, наниматься на работу в Германию, там, говорят, пайки хорошие. А Полина горючими слезами заливается. Полицай спрашивает, чего она ревет. Я объясняю: дом у нее в Гусине партизаны сожгли, родных поубивали… Так и было на самом деле, только убили их немцы. Полина же чудом спаслась, из горящего дома выпрыгнула. У нее даже отметина была – обгоревшие волосы.

Посадили нас на подводу – и в комендатуру. Я – в кирзовых сапогах с отвернутыми голенищами. И вдруг слышу, немец, рядом сидевший, шепчет: «Сапога отверни», тычет мне пальцем в подкладку. Глянула я и обмерла: там дата свежая отпечатана – «1942». Нам эти сапоги только что выдали, самолетом из тыла доставили. Позади другие подводы громыхают. Объяснил нам немец, что он коммунист и хочет помочь нам бежать. На повороте подводу занесло – ну мы и бросились в кусты. Он для отвода глаз выстрелил раза два-три, пули над головой просвистели…

А теперь мы пошли с Женей Колосовой в Порхов за доктором. Была у нас там одна надежная семья – Котовские: отец, мать, трое детей. Старшая девочка Саша частенько нам помогала. Она-то и сбегала за доктором в больницу на Полякову мызу. Здесь Саша работала со Знаменским медсестрой. И вот состоялась наша встреча в доме на Бельском тракте, 22, как в войну именовалась Советская улица.

Доктор заметно нервничал. Да и мы рисковали, не меньше его нервничали не только сами, но и всей семьей Котовских: а если выдаст? Я решила – будь что будет, говорю напрямик:

– Вы должны пойти с нами.

Он стоял передо мной в длинной расстегнутой шинели, красноармейской гимнастерке, только, конечно, без знаков различия. Брови его удивленно поднялись:

– С вами? А куда, позвольте спросить?

– Туда, где носят красные звездочки, – неожиданно вырвалось у меня.

– Таким-то девчонкам я должен довериться?!

Сейчас этот вопрос не кажется мне удивительным, ведь нам с Женей тогда не исполнилось еще и двадцати, а ему было за сорок. К тому же за доктором следили, и он знал об этом.

Пристально посмотрел он мне в глаза. Махнул рукой:

– Ладно. Мне только собраться нужно.

– Да чего там собираться? – подхватила я. – Голова и руки у вас при себе.

Но он все-таки ушел. Очень долго его не было, а может, нам так показалось. Сидели мы как на углях, я даже на всякий случай пистолет вытащила.

…По Порхову шли врозь: мы с Женей впереди, доктор следом. Дело было в конце ноября, снег еще не выпал, а морозы уже ударили. Земля замерзла, кажется, каждый шаг звоном отдавал. Начало темнеть, а нигде ни огонька. И за каждым углом, того и гляди, на патрульных наскочишь. Отошли от города километров пять. Гляжу – захромал доктор, ноги сбил. А впереди еще сутки ходу.

Добрались до Шелони. Около мельницы я босиком, перешла по камням на другой берег – ноги зашлись. Где-то впереди собака залаяла. Я предупредила: если охну, значит, опасность. И чуть не охнула, когда в ледяную воду вошла.

Уже за полночь кое-как добрели до какого-то брошенного овощехранилища на окраине деревни, дотла сожженной. Набрали немного картошки, испекли на костерке. Отогрелись. Наутро глядим – снег повалил. Плохой нам попутчик – следы видны. Свернули с дороги в лес. И тут слышим – где-то совсем поблизости лыжи шаркают. Затаились за деревьями. И всего в нескольких метрах от нас немцы, семь человек, прошли по первой лыжне. Как мы на них не нарвались! Сказать по-честному, натерпелась я страху в эти минуты. И конечно, не столько за себя, сколько за доктора. Такое задание сорвать!

Мы, разведчицы-маршрутиицы, знали округу как свои пять пальцев, ориентировались отлично. В нашей лесной местности без этого пропадешь. А тут надо же, то ли оттого, что снег выпал и сразу все вокруг переменилось, то ли от испуга, но сбились мы с Женей с пути, потеряли направление. У доктора каждый шаг на счету, еле ковыляет, все губы от боли перекусал. Мы у него и чемоданчик с инструментами взяли, да подмога-то небольшая.

Пришлось нам еще одну ночь в лесу провести. Когда стало светать, пошла я и буквально в двадцати метрах на нашу тропинку наткнулась. Сколько таких чуть приметных тропинок вело к партизанской стоянке! Идешь и ожидаешь, когда тебя окликнут. Не окликнут – значит, снялись с места. Сплошь и рядом так бывало. И ни у кого не спросишь, куда перебазировалась бригада, сам ищи. Но были у нас верные приметы, по которым узнавали, в какую сторону ушли товарищи.

На этот раз, к счастью, бригада была на месте, Семьдесят километров отмахали с нашим доктором. Мыто привычные, а его жалко было очень. И стал меня Александр Алексеевич с того памятного перехода называть «моя спасительница».

Впрочем, сбитые в кровь ноги – пустяки по сравнению с тем, что пережил армейский врач за время фашистского плена. Мне, как начальнику особого отдела 1-й Ленинградской партизанской бригады, пришлось выслушать немало горьких человеческих историй. Но то, что рассказал Александр Алексеевич, врезалось в память.

Война по-своему мерит человеческий возраст. Меня в тридцать лет разведчицы называли «батей». А что же говорить о Знаменском, если он мне почти в отцы годился? Он уже двадцать лет работал врачом, участвовал в советско-финляндской войне, а эту начал командиром медсанроты 245-й стрелковой дивизии. Она сражалась в очень тяжелых боях летом и осенью сорок первого года и попала в окружение под Демянском…

А дальше – концлагерь для военнопленных в Старой Руссе, злющие собаки и три ряда колючей проволоки, сыпной тиф и дизентерия, голод и жажда. Знаменский тоже сгорал в тифу, но его спасли товарищи по медсанбату. Затем в январе сорок второго его перевезли в Порхов и поместили в специальный лагерь для штрафных военнопленных, партизан и переболевших сыпным тифом. Отсюда он выбрался в гробу – вынесли вместо умершего пленного красноармейца. Долго выхаживали его в порховском лазарете, где работали наша военнопленные врачи. Уже в бригаде у Александра Алексеевича произошла совершенно удивительная встреча. Его узнал боец, который в ящике для покойников перевез Знаменского из концлагеря в лазарет. Оказывается, позднее он тоже бежал к партизанам.

…Всего день приходил в себя доктор на новом месте. А на следующее утро он уже был в строю. И как обрадовались партизаны известию, что появился в бригаде врач. Словно все заботы о здоровье можно было возложить на этого спокойного, уверенного человека, отлично знавшего свое дело. В этом партизаны убедились, когда в первую же неделю он сделал несколько сложных операций. Туго было с лекарствами, недоставало инструментов. В дело шли даже бумажные бинты, хотя они плохо заживляли раны. Потом на бинты стали разрезать парашютную ткань. Медикаменты присылала Большая земля. И спасибо Саше Котовской, которая тоже провела рискованную операцию, добывая хирургические инструменты из порховской больницы.

Знаменский был безотказен – ведь он являлся не только нашим доктором, но и единственной скорой помощью на десятки деревень: в партизанской республике шли к нему и стар и млад. Вызовы были самые неожиданные – плохо стало раненому партизану, надо принять роды, заболел ребенок.

Осталось у Знаменского на Псковщине несколько крестников, которым сейчас уже за сорок, есть у них свои дети, а может быть, даже и внуки. И не знают они, что обязаны своей жизнью партизанскому доктору. Были в его распоряжении одна лошадиная сила – трофейный конь, два ординарца да медсестра, которые помогали ему во время операций.

Многое забылось с той поры, но все же многое память цепко держит. Спустя годы после войны прислал Знаменскому письмо один из его пациентов – Иван Никонович Горев из города Гаврилов Ям. В военную пору ранило его в правую руку и обе ноги. Казалось, ампутация неизбежна. Но Александр Алексеевич даже в тех условиях сумел выходить солдата. И тот прислал ему свою фотографию с надписью: «Мои руки и ноги целы благодаря Вашим заботам, дорогой доктор!»

И осталась у Знаменского в память о партизанской службе короткая боевая характеристика:

«Военврач 2-го ранга Знаменский Александр Алексеевич, 1898 года рождения, прибыл в 1-ю Ленинградскую. партизанскую бригаду из плена (гор. Порхов).

За время работы при бригадной санчасти в должности ведущего хирурга показал себя энергичным, знающим работником, с большим вниманием относящимся к больным и раненым. Благодаря чуткому и внимательному отношению товарищ Знаменский вернул в строй до 600 человек раненых и больных партизан.

В трудных условиях полевой медицины тов. Знаменский произвел 75 операций, в том числе 20 сложных. Выезжая непосредственно к месту боев, тов. Знаменский оказывал неотложную помощь раненым сразу же после ранения и тем самым спас жизни многим партизанам.

За время нахождения в партизанах тов. Знаменский в амбулаторных условиях принял 1011 человек раненых и больных, не считая систематического осмотра во время обходов.

Обладая большой теоретической и практической подготовкой, провел семь семинаров с медперсоналом но повышению их медицинского образования. Тов. Знаменский пользуется большим авторитетом среди всего состава бригады.

Командир Л. П. Б. майор Степанов Комиссар Л. П. Б. майор Захаров 20.3.1944 г.».

Характеристика скреплена круглой печатью учебного пункта Штаба партизанского движения.

Очень обрадовался я, когда разыскал Александра Алексеевича спустя двадцать лет после войны. Как и прежде, жил он в своем родном Угличе, работал главным врачом городской больницы. Написал мне о своей военной биографии. После расформирования партизанской бригады был ведущим хирургом госпиталей Ленинградского, 3-го Прибалтийского, 3-го Белорусского, 1-го Дальневосточного фронтов. Демобилизовался осенью 1946 года… Его боевой путь отмечен орденом Отечественной войны, а в послевоенную пору Знаменский был удостоен звания заслуженного врача РСФСР.

Из многих замечательных людей, которых довелось мне повстречать в жизни, Александр Алексеевич представляется образцом настоящего русского интеллигента, продолжателя дела тех земских врачей, которые всегда больше думали о других, чем о себе. Шутка ли, только в нашей бригаде Знаменский вернул в строй шестьсот штыков! А уж в Угличе его, конечно, каждый знает. Такие люди своей преданностью делу подают молодежи великий нравственный пример.

О том, как скромен наш доктор, можно судить по таким строчкам из его письма: «Я читал книгу Юрия Германа «Операция „С Новым годом”». В ней упоминается о порховском докторе Знаменском, но Павле Петровиче. Меня все спрашивают и даже пишут: «Не про вас ли это?» Но, судя по имени, отчеству и происхождению, тот Знаменский с дворянским прошлым – очевидно, это о ком-то другом».

Кстати, о книге Юрия Павловича Германа, где я фигурирую как чекист Локотков. Да, повесть написана на документальной основе, но не будем забывать, что это все же художественное произведение, в котором писатель свободно обращается с материалом, по-своему строит сюжет, расставляет акценты. Повесть окрашена в романтические тона, там немало вымышленных героев и ситуаций, что вполне естественно для литературного произведения. Больше того, Юрий Павлович задним числом придумал и название нашей операции – «С новым годом». На самом же деле она была безымянной хотя бы по той простой причине, что знали о ней всего несколько человек и проводилась она в условиях строжайшей секретности.

Почему я взялся за книгу? Дело вовсе не в одной операции, пусть даже совершенно необычной по своему характеру и дерзости, не в остром детективном сюжете, хотя и он имел место. Самое главное для меня – рассказать о людях, замечательных бойцах нашей бригады, которые приближали Победу, сражаясь в тылу врага с оружием в руках, а порой и без него. Это благодаря им фашисты на советской земле постоянно чувствовали себя как на пороховой бочке. Да, война была действительно народная: нам помогали все – от мала до велика, и мы гордились тем, что далеко за линией фронта алели флаги над сельсоветами в районах, где народные мстители восстановили Советскую власть.

Много лет я собирал материал для этой книги. Не надеясь на память, подробно записывал рассказы боевых товарищей, искал документы, работал в архивах, посылал запросы, по различным источникам уточнял даты и факты. В результате книга превратилась в коллективное повествование о нашем боевом прошлом. И хотя на обложке стоит одна фамилия, очень хочется, чтобы читатель услышал голоса многих моих товарищей-однополчан, с которыми столько пройдено, сделано.

Некоторые из них и сейчас живут в Пскове, и достаточно снять трубку телефона, чтобы дружески обменяться новостями или договориться о встрече. След же других затерялся в послевоенную пору, и потребовались годы, чтобы найти их, сообща вспомнить какие-то подробности, почти начисто смытые временем. И за эти драгоценные встречи я тоже благодарен книге, которая вернула меня в огневую пору моей молодости.

В силу своей профессии мне, чекисту, нередко приходилось иметь дело с предательством, трусостью, подлостью, малодушием. Понятно, что война была для всех нас величайшим испытанием, проверкой силы духа, человеческого достоинства, мужества, наконец. И не каждый с честью проходил через все это. Мы бывали безжалостны, но только тогда, когда перед нами оказывался враг, в любой личине. И все же главной оставалась вера в человека. Никогда она не подводила меня.

Я не раз перечитывал поэму Константина Симонова «Сын. артиллериста», в которой уже немолодой командир отправляет почти на верную гибель самого дорогого ему человека, своего сына. Нечто похожее не раз пережил и я. Поверьте, нет ничего тяжелее, чем ожидать возвращения человека, которого ты послал на смертельно опасное задание. Но на то уж я, видно, и был «батей», чтобы брать на себя такую ответственность. Девчонки-то мои уходили в самое логово врага совершенно безоружными, беззащитными… И когда к одному из юбилеев нашей Победы мне поручили представить к боевым наградам наиболее отважных партизанских разведчиков, первыми в этот список я внес имена моих дорогих комсомолок.

А теперь пора пояснить, почему я начал свой рассказ с истории доктора Знаменского, которого, по существу, выкрали у фашистов. Читатель поймет из последующих глав, что эта операция, тоже, кстати, не имевшая кодового наименования, послужила как бы моделью той, которую мы провели в ночь под Новый, 1944 год.

Допрос

Вот уже пятый день ведется допрос Гурьянова – Лашкова. Допрашиваем я и мой заместитель, старший оперуполномоченный особого отдела бригады Е. В. Васильев. По мере накопления важных показаний мы передаем их по рации в Центр.

Егор Васильевич – опытный следователь, не раз ему доводилось встречаться с врагами лицом к лицу. Комсомолец двадцатых и партиец сороковых годов, он, как и я, пришел в органы НКВД по путевке районного комитета партии. В первые дни войны Васильев командовал истребительным батальоном, участвовал во многих боевых операциях, возглавлял разведку партизанского отряда. На его счету – несколько разоблаченных предателей, которых заслало к нам гестапо.

Но Гурьянов – Лашков – птица особого полета, хотя внешне и не очень видная. Чтобы поймать ее, простыми силками не обойдешься…

Как сейчас, вижу небольшую горницу в крестьянской избе на окраине деревни Долганы. Хмурое январское утро 1944 года. Васильев сидит за столом и записывает показания. По всему видно, он здорово устал, сутулится больше обычного. Гурьянов – Лашков сидит напротив на краешке табурета и то и дело подносит к пересыхающим губам железную кружку с водой.

Ему под пятьдесят, но безволосое лицо и худоба делают его на вид моложе. На плечах у старшего преподавателя (теперь уже бывшего) шпионской диверсионной школы СД – короткие погоны.

Васильев предлагает Гурьянову – Лашкову кратко изложить свою биографию. Она. простая, ничего особенного. Родился в 1895 году в Бессарабской губернии, в городе Кишиневе, служил прапорщиком в царской армии. Профессиональный военный. В августе 1941 года на участке фронта Гомель – Рогачев был взят в плен.

– Расскажите, при каких обстоятельствах вы оказались в плену.

– У меня не было другого выхода. Нашу часть окружили, и я поднял руки.

– Как понять – «не было другого выхода»? Вас захватили в плен или вы сами сдались?

Гурьянов нервно теребит полу своего кителя, его маленькие глаза, спрятанные за стеклами очков, смотрят в сторону. Ему хочется уйти от прямого ответа, но это ему не удается. Он вынужден, хотя это стоит ему больших усилий, признать:

– Сдался.

– Скажите, когда вы начали работать в агентурно-шпионской школе абвера в деревне Печки?

– Почти со дня ее основания.

– Кто вас туда направил?

По словам Гурьянова, его сначала доставили в Псков и долго допрашивали в гестапо, подозревая, что он советский агент. Однако, убедившись в искренности перебежчика и поняв, что перед ними убежденный враг Советской власти, гитлеровцы перевели его в поселок Стремутка, где находился особый разведывательно-диверсионный орган немецких войск «Цеппелин». Здесь Гурьянова и завербовал матерый гитлеровский разведчик доктор Грейфе. Позднее Гурьянов под его руководством сам стал вербовать агентов в лагерях военнопленных. Но это было потом. А вначале Гурьянова (теперь его фамилия-кличка была Лашков) поселили неподалеку от деревни Печки, где в спецшколе готовили кадры для «Цеппелина».

– Оттуда я ежедневно ходил в разведшколу, где проводил строевые занятая с курсантами.

– И этим ограничивались ваши служебные обязанности?

– Д-да, – поспешно отвечает Гурьянов, – только строевые занятия. В другие дела школы я не вмешивался.

Допрашиваемый бросает вороватый взгляд на стопку папок, лежащих на столе возле Васильева. Это секретные документы, изъятые нашими разведчиками у Гурьянова. Стоит ли ему теперь изворачиваться и лгать?

– Значит, вели только строевые занятия? – переспрашивает Васильев.

– Я не совсем точно выразился, – говорит Гурьянов, – это вначале я не вмешивался в другие дела школы…

– А потом?

– Потом меня назначили старшим преподавателем. Кроме того, я еще составлял учебные программы, в том числе по разведывательно-диверсионным дисциплинам.

– Вот эти? – Васильев протягивает Гурьянову одну из папок.

Тот, даже не взглянув, торопливо подтверждает:

– Да, да, это они.

– Кто. является начальником разведшколы в деревне Печки и что вы можете о нем рассказать?

– Хорват. Я его временно замещал.

Гурьянов прячет за спину руки, чтобы не было видно, как они дрожат. Нетрудно догадаться, о чем он сейчас думает: «Если бы Хорвата накануне Нового года не вызвали в Берлин, ему бы сейчас сидеть перед чекистами».

Помолчав немного, Гурьянов продолжает:

– Настоящая его фамилия – не Хорват, а Подлеский. До войны он жил в Пушкине, под Ленинградом. Когда фронт подошел к городу, он вместе с семьей уклонился от эвакуации, а затем сразу же предложил немецким властям свои услуги. Вскоре он был отправлен в Берлин, где его представили высшим чинам абвера.

Карьера Хорвата, по словам Гурьянова, круто пошла в гору. Однако вскоре не только карьера, но и жизнь Хорвата повисла на волоске. Напившись до бесчувствия и потеряв контроль над собой, он открыл пальбу из пистолета и прострелил портрет Гитлера. В фашистской Германий такое каралось одной мерой – смертной казнью. Но тогдашний начальник школы Краузе по-своему решил повернуть эту скандальную историю.

Вначале он в присутствии преподавателей устроил Хорвату сокрушительный разнос и пригрозил, что немедленно передаст его дело в гестапо. Шеф школы сделал все для того, чтобы об этой словесной экзекуции стало известно курсантам. Расчет был такой: да, преступление налицо, но на него можно закрыть глаза во имя высшей цели – «совместной борьбы германского и русского народов против большевизма».

Неизвестно, был ли этот «педагогический» ход абверовца воспринят его подчиненными так, как он замышлялся, но Хорват с еще большим рвением стал служить немцам и после перемещения Краузе на другую должность был назначен на его место.

Краузе, а затем и Хорват, конечно, не очень верили» что подобными ухищрениями они воспитают курсантов абвершколы в духе преданности фюреру и рейху. Методам идейной обработки своих подопечных они предпочитали приемы из арсенала гестаповской практики. Это подтверждается ответом Гурьянова на очередной вопрос.

– Среди изъятых у вас при аресте секретных документов обнаружены личные дела агентов-осведомителей из числа курсантов школы. Что вы можете об этом сказать?

– У нас их называют внутренней агентурой, созданной для выявления благонадежности и действительных намерений курсантов после их заброски в советский тыл. Секретных доносчиков вербуют, как правило, из тех, кому все пути назад отрезаны. Это прежде всего матерые уголовники. На каждого такого агента заведено особое досье. Их содержание вам теперь известно.

– Что вы можете сказать о способах добывания внутренней информации?

– Способы просты – подпаивание, сообщения «ночной подруги», слежка и подслушивание, «задушевная» беседа, затеянная провокатором…

Никому в «осином гнезде» нет доверия. Даже место приземления после прыжка с самолета диверсантам сообщают только перед самым вылетом. Под угрозой жестокой расправы им запрещают называть друг другу свою настоящую фамилию, довоенное место жительства, имена и фамилии проживающих в советском тылу родственников. Почему? Случись, кто-то из переброшенных в тыл будет захвачен советской контрразведкой или явится с повинной, он, даже если захочет, не сможет выдать никого из своих сообщников.

– Как влияют эти меры на действия и настроение Обитателей школы?

Оказывается, даже от него, заместителя начальника Школы, скрывают результаты «работы» и эффективность действий засланных в наш тыл шпионов и диверсантов. Это – тайная тайных. Но Гурьянов рассказал о случае, который отчасти дал ответ и на этот вопрос.

Недавно обучавшиеся в школе Савин, Горшенин и Петренко (это, понятно, их псевдонимы) объединились в подпольную группу и решили внезапно перерезать телефонный кабель, соединявший Печки с Псковом, перебить преподавателей, обезвредить охрану, а затем по льду Псковского озера перейти к партизанам,

Попытка смельчаков, как и следовало ожидать, Окончилась трагически. Об их намерении донесли внутренние агенты. Всех троих вывезли на окраину Пскова и после недолгих допросов расстреляли. Семнадцать других курсантов, заподозренных в сочувствии к казненным, бросили за колючую проволоку в концлагерь. Допрос подходит к концу. Предъявляю допрашиваемому коричневого цвета папку с непонятными для нас описями. Она хранилась в квартире Гурьянова на самом дне железного ящика. Увидев папку, он, не ожидая вопроса, отвечает:

– Записи относятся к человеку, который примерно полтора месяца тому назад приезжал в разведшколу. Судя по всему, это был важный гость. Русский он или немец – сказать затрудняюсь. Одинаково хорошо изъяснялся на обоих языках. Жил в одном доме с Хорватом, ни в какую курсантскую группу его не зачисляли. Он посещал занятия по своему выбору, фамилии не называл.

Важный таинственный гость, – переспрашиваю я, – где же он теперь?

В Печках его сейчас нет. Исчез из школы так же внезапно, как и появился. Хорват о нем не обмолвился ни словом.

Может быть, Гурьянов темнил, а может, действительно не знал, что за гость жил в Печках, но я понимал, что даже эта скудная информация может пригодиться Центру. И я тут же передал еще одну шифровку, которая, как потом оказалось, сослужила важную службу нашим контрразведчикам.

Прошу извинения у читателей, но сейчас мне просто необходимо прервать основную нить рассказа, чтобы обратиться к событиям, о которых я узнал уже много лет спустя после войны.

А пока приведу две радиограммы.

«Центр Пяткину. Гурьянова – Лашкова направить в Ленинград со всеми документами в сопровождении опытного работника».

«Пяткин Центру. В 22.00 самолетом номер 17 отправлены Гурьянов – Лашков, все следственные материалы и документы».

Абвер: «Абсолютно секретно!»

Штурмбанфюрер СС Краузе (тот самый, что в свое время возглавлял абвершколу в деревне Печки) еще и еще раз перелистывал страницы довольно пухлого досье. Он был далеко не новичок в шпионском деле, я через его руки за время службы в военной разведке рейха прошло немало подобных жизнеописаний. Подобных, но не таких.

Краузе вспомнил, как, отдавая ему для прочтения этот документ, генерал СС из главного управления имперской безопасности (РСХА) внушительно подчеркнул:

«Я хочу, чтобы вы твердо уяснили: человеку, шефом которого вы назначены, предстоит совершить акцию, какую до него еще никому из наших агентов совершать не приходилось. И его досье вам надлежит изучить до последней буковки, не прочитать, а именно изучить».

Фамилия упомянутого суперагента немецкой разведки была Политов. Скорей всего, это был псевдоним. И Краузе, выполняя приказ с особой педантичностью, вскоре знал послужной список своего подопечного почти наизусть. Вот его основные вехи.

Крупное уголовное преступление, совершенное до войны. Переход в мае 1942 года на сторону немецкой армии и выдача важных сведений военного и политического характера. Полный курс обучения в специальной разведшколе на территории Австрии. В заявлении на имя шефа гестапо Политов писал: «Клянусь верой и правдой служить немецкому командованию…»

В досье, которое снова и снова перечитывал Краузе, перечислялись и качества агента. Те, кто их определил, прежде всего указали на его главные черты: ненависть к советскому строю, боязнь наказания за преступление перед своей страной, готовность служить рейху, а также находчивость, умение быстро ориентироваться в сложной обстановке, смелость и хладнокровие. Не позабыли учителя Политова внести в досье я такие качества, как алчность, карьеризм, полная беспринципность.

«Неплохо, очень неплохо», – резюмировал Краузе изучив папку от корки до корки. Эти записи теперь были дополнены личными впечатлениями: более месяца Краузе почти ежедневно общался с Политовым. Ему было поручено не только изучить характер своего подшефного, но и наставлять его, всесторонне и скрупулезно готовя его к осуществлению акции, замысел которой родился в недрах главного управления имперской безопасности.

Под опекой штурмбанфюрера Политов оказался в Пскове. Там он шлифовал свои диверсионные способности в особой команде «Цеппелина». Этот шпионско-диверсионный центр называли «унтермен „Цеппелин”» то есть «предприятие „Цеппелин”». Это и вправду была фабрика со множеством «цехов» различного профиля, где готовились из матерых уголовников и изменников Родины разведывательные, пропагандистские, повстанческие и диверсионные группы, на которые возлагались политическая разведка и «ножевые удары» по важным объектам и коммуникациям советского тыла. Один из таких филиалов находился в деревне Печки.

На повышенных оборотах «унтермен „Цеппелин”» заработало после того, как гитлеровской военной машине был нанесен сокрушительный удар на Курской дуге. В ту пору и начала готовиться акция, о которой даже b кабинетах высших чинов РСХА знали лишь несколько избранных: было задумано уничтожение высшего руководства Ставки Верховного Главнокомандования Красной Армии.

Краузе поручили «пропустить» Политова через весь цикл диверсионных наук, начиная со стрельбы из личного оружия и кончая обращением с быстродействующими ядами и ведением тайнописи.

Штурмбанфюрер должен был также выполните деликатную миссию, можно сказать, интимного характера – подобрать своему подопечному жену, которая не только бы облагораживала террориста, но и являлась ему верной помощницей в предстоящем деле. Его выбор пал на фрейлен Шилову, давнего агента гестапо.

В то время как Краузе в Пскове старался изо всех сил наилучшим образом натаскать своего подшефного, в Берлине для него готовили новейшую диверсионную технику. В его личный арсенал входили, в частности, новейший бесшумный пистолет, заряженный ракетой, специальная радиоаппаратура, установленная на мощном мотоцикле. Над каждой деталью этого секретного оружия трудились инженеры высшей квалификации.

И вдруг Политова в самый разгар подготовки в сопровождении офицера абвера срочно отправили из Пскова в Ригу, а его шефа штурмбанфюрера Краузе вызвали в Берлин, в главное управление имперской безопасности. В Псков он больше не вернулся.

Что же заставило гитлеровскую разведку круто изменить так тщательно продуманный план, свернуть подготовку Политова в Пскове? Ответ на этот вопрос следует искать в событиях, случившихся в те дни на берегу Псковского озера.

Достаточно сравнить две даты: 1 января в Печках были взяты Гурьянов – Лашков и секретный архив школы, а 10 января Политова увезли в Ригу, на время прервав заключительный этап его подготовки. У фашистов были все основания предполагать, что попавшие в руки советских контрразведчиков документы могут вывести их на след столь тщательно законспирированного диверсанта. Однако сроки выполнения этой зловещей диверсии были уже утверждены на самом высоком уровне, и поэтому лихорадочная подготовка Политова продолжалась и в Риге.

В назначенный час «икс» диверсант особого назначения отправился в советский тыл, не подозревая, что о уже на мушке у нашей контрразведки. Он был схвачен и обезврежен еще на дальних подступах к Москве.

А теперь вернемся к главной теме повествования.

«Легенда» Бориса Ларина

Он в глубоком загуле. Пьет и гуляет не переставая уже вторую неделю, благо денег много. Еще бы, за «работу» ему уплатили сорок тысяч рублей! Но тают на глазах денежки, много уже успел промотать.

Кутить Ларин начал сразу после того, как возвратился в Псков из советского тыла, где выполнял задание фашистской разведки. Пытался в пьяном угаре от решиться от воспоминаний, да не удавалось. Страх перед будущим тисками сдавливал сердце.

Последний стакан со шнапсом выпил залпом, поставил посудину вверх донышком, прихлопнул рукой: «Все, гульба кончена, завтра на свидание к обер-лейтенанту». Встреча, как и до этого, ночью, на конспиративной квартире где-то у черта на куличках.

К шефу он вошел в точно назначенное время – знал: немец любит пунктуальность. Перед этим постарался привести в относительный порядок свой изрядно поношенный костюм, начистил сапоги. А лицо не почистишь, оно так и осталось опухшим. Обер-лейтенант, взглянув на своего агента, воскликнул:

– Ты очень карашо погулял, да? Как это по-русски – до упаду?

Ларин подобострастно заулыбался, смолчал, ожидая, когда шеф заговорит о деле, ради которого он его вызвал. И конечно, сделает это, как всегда, на чистом русском языке. Словно угадав его мысль, немец четко и деловито произнес:

– С сегодняшнего дня ты, Ларин, снова военнопленный, лейтенант Красной Армии. Бежал из немецкого лагеря, чтобы найти партизан и с оружием в руках мстить фашистам. Сколько бы тебя ни спрашивали, ни на йоту не отходи от своей настоящей биографии, отвечай все как было, конечно, до того дня…

Замолчал и многозначительно посмотрел на Ларина.

– До того дня, – повторил он, – как ты стал нашим агентом.

Ларин больше всего боялся, что его опять забросят в советский тыл. Ну а чем лучше оказаться среди партизан? И его охватил прежний страх.

И снова обер-лейтенант как бы угадал его мысль.

– Все будет зеер гут, очень карашо. У тебя надежная «легенда».

«Может, он и правду говорит, – рассудил Ларин, – мне не придется ничего придумывать, хоть сто раз проверяй-перепроверяй. Ну а то, что в абвершколу добровольно пошел, их задания выполнял, так об этом только шеф и знает». Но тут в памяти Ларина, точно молния, сверкнуло имя – Семен. Как же он мог забыть про своего лагерного дружка Сему Дмитриева, которого уговаривал податься в разведывательную школу немцев. Где же он теперь, Семушка? Скорей всего, в том страшном лагере отдал богу душу. А что, если?.. Но он отогнал эту мысль.

Спустя несколько дней «убежавший из немецкого плена» Борис Ларин, небритый, обросший, в растрепанной красноармейской форме, входил в лес, где, по данным немецкой разведки, находились партизаны.

Ларин был не первый, кого засылали к нам со стандартной «легендой» убежавшего из лагеря военнопленного. Про одного такого, я бы сказал, «типичного беглеца» сейчас расскажу.

Было это весной того же 1943 года. Из Славковского и Сошихинского районов в особый отдел бригады стали поступать сведения о том, что незнакомый местным жителям человек ходит по деревням, чинит ведра, тазы, кастрюли, другую домашнюю утварь, всегда ценимую крестьянском хозяйстве, а тем более в военную пору. От денег незнакомец отказывается, расплачиваются с ними за работу продуктами.

Выдает себя «мастер» – так его здесь называют – за бежавшего из плена красноармейца, не таясь говорит, что выжидает удобного случая, чтобы перейти линию фронта и «с оружием в руках мстить фашистам» Причем «мастер» говорил об этом в деревнях где-то и дело появляются гитлеровцы и полицаи из соседних фашистских гарнизонов.

Получив этот сигнал, мы, конечно, решили срочно проверить его. Сделать это я поручил старшему оперуполномоченному особого отдела В. И. Смирнову. Выбор мои был неслучайным.

С Василием Ивановичем мы стали сотрудничать еще осенью 1941 года в 1-м отдельном Ленинградском партизанском полку. Тогда Смирнова назначили оперуполномоченным особого отдела, который я возглавлял Позднее на базе полка были сформированы две ленинградские партизанские бригады, и Смирнов снова оказался одним из моих сотрудников – на этот раз особого отдела 1-й бригады.

В то время ему исполнилось двадцать два года, но он уже был членом партии, перед войной окончил институт и, что особенно важно, обладал немалым опытом контрразведчика. Смирнов сумел разоблачить более десяти засланных к нам шпионов и диверсантов. Среди них – очень опасного вражеского лазутчика, агента гестапо, некую Анну Андрееву, имевшую задание обезглавить штаб одного из наших полков. Как и в других подобных операциях, Смирнову содействовали добровольные помощники из местных жителей, с которыми он поддерживал постоянную связь.

– Для начала, – вспоминал Василий Иванович, – я побывал в деревнях Хорево, Подрезово, Петрово и Подсадно, куда не раз наведывался «мастер». Через верных людей узнал, что лет ему двадцать шесть двадцать восемь. Костляв, крепок, носит синий лыжный костюм и такого же цвета полупальто. Через плечо – мешок, а в нем – мужики мне точно перечислили кровельные Ножницы, молоток, кусачки, пробойники, разная проволока и еще кусок рельса словом, все то, что требуется кустарю-жестянщику.

Установил я и еще одну деталь: больше одного-двух дней «мастер» в деревне не задерживается выполнит заказы и уходит. Любит посудачить с хозяевами о делах житейских. Однажды кто-то спросил его, что собирается делать дальше. Ответил без обиняков, как давно решенное: «Ушел бы к партизанам, да не знаю, как они меня примут. К тому же попробуй найди их». И больше – ни слова, не поинтересовался, может, кому известен путь к ним.

Меня особо заинтересовал факт, о котором тоже сообщили местные жители. В деревне Подсадно в один из вечеров собрались тайком, чтобы почитать партизанскую газету. Было человек пять, и среди них «мастер» – его пригласили как пострадавшего от фашистов. Посидели, прочитали все от корки до корки и разошлись. А сутки спустя сюда нагрянули гестаповцы, допросили несколько человек, все добивались, чтобы сказали, кто дал газету. А потом двух мужиков увезли с собой. Такое же повторилось и в других селах, где побывал «мастер»: допрос, арест, угрозы всем, кто попадался гитлеровцам на глаза.

Тайная читка партизанской газеты вместе с «мастером» в деревне Зеново тоже стоила ее участникам ареста. Скрыться от внезапно нагрянувших карателей удалось лишь учительнице Валентине Ефимовой. Она и рассказала в особом отделе о том, что случилось накануне в деревне. Мы попросили ее перечислить всех, кто присутствовал на читке. В числе других она назвала бежавшего красноармейца, переодетого в гражданскую одежду.

– По специальности он лудильщик, – добавила учительница, – мне говорили, что ходит он по деревням чинит домашнюю посуду.

Ефимова описала его внешность. Стало ясно, что это снова «мастер».

Нетрудно было догадаться, почему он ходит имени по тем деревням, которые расположены поблизости о наших отрядов: определяет границу партизанского лагеря, а заодно выявляет местных жителей, связанных нами.

Было решено встретиться с «мастером», как говорится, лицом к лицу. Но как? Где, в какой из десятков окружавших. нас деревень искать новоявленного лудильщика? Тем более, что действует он с волчьей осторожностью, предугадывает последствия каждого своего поступка, появляется внезапно, на одном месте не задерживается и уходит в неизвестном направлении.

На поиск, если так можно выразиться, базовой квартиры «мастера» мы направили разведчиц особого отдела Зинаиду Сергееву, Анну Михайлову и Нину Ефимову – однофамилицу учительницы. Срок им был дан самый жесткий. За два дня наши отважные девушки прошли больше десятка ближних деревень, рискуя в любую минуту встретить на своем пути гитлеровцев или полицаев, напороться на доносчика, предателя старосту и все-таки обнаружили неуловимого лудильщика. Оказалось, он, как правило, останавливается на ночлег в деревне Шестиперово.

Прикинули по карте и сразу поняли, почему его выбор пал на эту деревню: она находится в полутора километрах от Маршавиц, где расположен фашистский Гарнизон. Получалось, что друзья и защитники «мастера» тут же, под боком. Нужно было точно установить его местопребывание, застать его врасплох, чтобы он не успел подать сигнал в гарнизон.

Несколько наших попыток настичь его сорвались – ускользал, словно кто предупреждал его, хотя в это не верилось: кроме нескольких надежных людей, никто о пашем намерении не знал. Думаю, что ему просто-напросто везло.

И вот в очередной раз на задержание «мастера» выехала конная группа разведчиков бригады во главе со Смирновым. Поначалу остановились в деревне Бураки. Жил там один наш человек, которого дядей Ваней звали. Он и сообщил, что примерно часа полтора назад приходил лудильщик и сразу же отправился дальше по направлению к Маршавицам.

Смирнов прикинул: наступает ночь и «мастер» наверняка остановится в надежном месте под прикрытием гарнизона, куда партизаны, по его расчету, не осмелятся заглянуть.

«Едем в Шестиперово!» – приказал своим спутникам

Василий Иванович.

– Луна светила вовсю, – рассказывал мне Смирнов, – каждый камень виден. Кони быстро домчали до места. Разведчицы сообщили, в каком доме обычно останавливается лудильщик, – четвертый от околицы. Вокруг – мертвая тишина, только время от времени ее нарушают голоса на русском и немецком языках, в гарнизоне не все еще угомонились.

Подошли к дому, постучались. Дверь долго не открывали. Наконец шаркающие шаги.

– Кто там? – спросил старческий голос.

– Полицейские из волостного управления, открывай.

После короткого молчания дверь открыли. На пороге – седой тощий старик. Я с двумя разведчиками (трое с лошадьми остались во дворе) вошел в избу.

Завел с хозяином разговор о партизанах посетовал, что трудно с ними бороться. Население, мол, нам не помогает, не говорит, где они скрываются.

– Откуда нам-то знать о них? – пробормотан старик и уселся у стены. И тут я увидел, что у его ног на полу спит человек. На голову натянуто пальто, ноги у него покрыты рядном.

– Это кто у тебя тут разлегся? – строго спросил старика.

Он ответил, испуганно глядя на меня:

– Знакомый один, переночевать попросился. – Разбуди, – приказал я. – Не мастер ли тут дрыхнет? А его в Маршавицах ждут герр комендант и начальник полиции.

По тому, как лежавший на полу человек сразу сбросил с себя пальто, было ясно, что он не спал и слышал мой разговор со стариком.

– Что вам от меня надо? – спросил ночной гость.

Я предложил ему подняться, что он нехотя сделал. И тут я увидел на нем синие лыжные брюки, такого же цвета, как и пальто.

– Придется тебя задержать: без разрешения полиции посторонним ночевать здесь не. положено. Собирайся.

Он посмотрел на меня в упор:

– Я и есть мастер. Передайте коменданту что утром сам к нему явлюсь и обо всем доложу.

Изобразив на лице недоверие, я сказал:

– Ежели ты мастер, то где твой инструмент?

Он поднял с пола увесистый мешок и тряхнул им.

Конечно, перед нами стоял человек, встречи с которым мы давно искали.

– Пойдешь с нами!

Поначалу «мастер» стал спокойно собираться, но вдруг занервничал, заволновался, – видимо, заподозрил неладное. Он подошел ко мне вплотную и шепнул:

– Выйдем в сени, поговорим с глазу на глаз.

– У меня от своих секретов нет, – ответил я громко. – Собирайся и пошли.

– Вы не те, за кого себя выдаете, и я с вами не пойду.

Надо было действовать решительно и быстро: в селе каждую минуту могли появиться немецкие патрули или полицаи. Теперь уже я приблизился к нему:

– Да мы не те, за кого себя выдаем, мы партизаны… Бери пальто – и за нами. Откажешься – прикончим на месте!

– Вы допускаете непоправимую ошибку, – сказал «мастер». – Я – советский разведчик, переброшенный сюда Москвой. Сегодня под утро мне предстоит руководить диверсией на реке Великой. Если вы сорвете операцию, ответите головой.

Думаю он сам понимал наивность своей уловки, придуманной только для того, чтобы как-то оттянуть время.

– Всё. Одевайся и пошли!

На допросе «мастер» долго увиливал от прямых ответов, старался запутать следователя. Пришлось устроить ему очную ставку с учительницей Ефимовой. Наконец он вынужден был признаться, что в начале войны слался в плен, потом в Пскове был завербован гестапо. После обучения в спецшколе его забросили в советский тыл где он совершил диверсию. По возвращении получил новое задание: выдавая себя за бежавшего из лагеря военнопленного, обходить села, чтобы выявить место расположение партизан, а заодно и помогающих им местных жителей. Он назвал себя Жигуновым. Но установить, настоящая ли это фамилия или из «легенды», но не удалось.

Гость из вафеншуле

Случилось это глухой ночью. Я только что прилег отдохнуть и вдруг сквозь дрему слышу, как кто-то на пониженных тонах, но горячо спорит с моим ординарцем Петром Ивановым.

– Да пойми ты, упрямая голова, не могу я его сейчас будить, он только что…

– Надо мне, очень надо, – перебил густой простуженный голос. – Не на блины ведь пришел, дело неотложное.

– Опять ты за свое. Человек две ночи не спал. Горит у тебя, что ли?

– В том-то и дело, что горит, Доложи, и поставит на этом точку.

– Ладно, – сдался наконец Петр. Но не успел он произнести привычное: «Батя, к тебе», как я уже был на ногах. Спал в одежде, а сапоги натянуть – дело секундное. Подрывника Семена Дмитриева я знал хорошо. После его побега из лагеря военнопленных мы не paз встречались, подолгу беседовали – такая уж у начальника особого отдела должность: доверяй, но проверяй. Дмитриев понимал это и не обижался. А вот сейчас предстояла, так сказать, незапланированная встреча. Видимо, у него что-то очень важное случилось.

– Возвращались мы вчера с задания, «железку» рвать ходили, – начал рассказывать Дмитриев. – На обратном пути встретились с группой подрывников из другого отряда. Остановились, самокрутки свернули. Я за дерево прикурить зашел, чтобы ветром огонек не задуло, затянулся, дымок разогнал и глазам своим не верю. В той группе подрывников вижу Борю, лагерного «дружка». Улыбается, что-то рассказывает. Из-за дерева не выхожу, все приглядываюсь – не обознался ли?

Точно, он, Борис Токарский, живой и невредимый. Даже за старшего в группе.

Как же так, думаю, он же, подлюга, гитлеровцам продался, завербовали они его в свою, разведшколу, еще и меня уговаривал с ним вместе пойти. И вдруг среди партизан очутился!

Стою я так за деревом и чувствую: сейчас кинусь на него. Задержим – и к вам в особый отдел. А потом решил: а вдруг спугну, может уйти, ведь при оружии он, да и нужно ли его сейчас брать? Наверно, лучше с вами наперед поговорить. Вот и пришел… Да, чуть не забыл. Когда стали отходить от встречной группы, слышу: «Ларин, перекус надо бы сделать». А он в ответ: «скажу когда, не забыл». Почему Ларин, если он Токарский? Токарский Борис Иосифович…

Я слушал Дмитриева не перебивая.

– А может быть, ты обознался? спросил я Семена. – Ведь бывает, два человека до того друг на друга похожи – родная мать не различит.

– Да что вы, товарищ старший лейтенант, никакой ошибки, – решительно ответил Дмитриев. Это он, Борис Токарский!

– Ну а ты-то этому Ларину на глаза не попала – спросил я, мысленно восстанавливая облик этого крепкого, ладного парня, который появился в нашей бригаде немногим более месяца тому назад.

– Нет я за деревом так и простоял.

Через два дня Ларина – Токарского доставили к нам в особый отдел. До этого я навел справки и получил о нем самые хорошие отзывы. Все в один голос говорили, что подрывник он отличный. Где же он успел так поднатореть в этом непростом деле? Не в лагере же. При подготовке диверсантов этому учат обязательно.

Первые два допроса закончились, можно сказать, в пользу Ларина. Вел он себя спокойно, уверенно, никаких осечек в его ответах не было. Единственное, что его обижало наше доверие. И это после того, как так хорошо показал себя в деле.

Настало время привести последний аргумент. В третьем допросе Ларина ждала страшная для нее встреча.

Войдя со света в комнату, он не сразу разглядел Дмитриева. А увидев, заметно побледнел. В наступившей тишине слышались мерное тиканье ходиков и тяжелое дыхание Ларина.

– Садитесь, Токарский.

Я впервые произнес его настоящую фамилию, но продолжал стоять, не отрывая взгляда от Дмитриева.

– Думаю, представлять вас друг другу не надо.

И Ларин – Токарский стал рассказывать. Торопливо, перескакивая с одного на другое, выкладывал все, что знает. Передо мной сидел уже совершенно другой человек – угодливый, заискивающий, старающийся разжалобить. Сообщил кстати, что у него есть еще один псевдоним – Крохин. Назвал фамилии нескольких курсантов из обучавшихся вместе с ним в абвершколе. И недавно забросили в наш тыл с заданием создавать лжепартизанские отряды, совершать диверсии на железных дорогах, убивать партийных и советских работников.

– В какой спецшколе обучались? – спросил я.

– Она находится в деревне Печки.

– В деревне Печки? – невольно переспросил я.

– Да, – подтвердил Ларин. – В сорок втором году я туда пришел.

Так вот, оказывается, где находилось шпионское логово, которое мы столько времени искали!

Как только Ларина – Токарского – Крохина увели я расстелил на столе карту, изрядно потертую на сгибах от частого обращения. Знакомые зеленые пятна лесов и бурые – болот, голубые извивы рек и речушек, кружочки обозначающие города, деревни, хутора, пунктиры железных дорог, нитки шоссе и проселков. Все это были для меня не только географические понятия. Здесь располагались вражеские гарнизоны, комендатуры патрульные посты и полицейские заставы, здесь проходили маршруты наших разведчиков, были пункты встреч связных и подпольщиков, партизанские тайники и конспиративные квартиры. Эта карта – мои постоянный компас и советчик, она «исхожена» мной вдоль и поперек.

Так, «шагая» по карте, я обнаружил Деревню Печки на берегу Псковского озера. Километров двадцать – двадцать пять от Пскова, где стоит самый мощный гарнизон Рядом с деревней проходит большак, по которому шныряют патрули, движется транспорт. Полукольцом этот район охватывает железнодорожная линия Псков – Изборск – Печоры. Значит, и здесь усиленная охрана.

Прикинул какое расстояние отделяет нас от этого места, и тяжко вздохнул: не меньше двухсот километров получилось. Да еще каких! Если пробираться туда, еще больше наберется: ведь не по автостраде же ехать, а лесами, проселками. Но уже тогда, в момент первой прикидки, я был совершенно уверен, что дорогу в Печки мы найдем.

Центр неоднократно и раньше сообщал нам, что абверовцы свили свое змеиное гнездышко где-то в районе наших действий Но где? На этот вопрос нас и торопили ответить. На поиск были нацелены не только сотрудники особого отдела, но и наши разведчики, наше псковское подполье Что же, теперь, кажется, можно было сообщить в Центр, что его задание выполнено.

Но тут у меня возникло сомнение. «А что, если этот подлец Ларин сказал неправду, чтобы сбить меня с толку?» Необходимо было проверить этот адрес. Но сколько пройдет времени?

И не знал я в тот час, что ответ на мой вопрос уже в пути, что послана мне дорогая весточка человеком, на которого можно было положиться как на самого верного.

Дед Никандр жил на лесном кордоне с юных лет. Жил уединенно, отдавая всего себя одному раз и навсегда полюбившемуся делу: охранял, берег лес. Уйдя на зорьке и до позднего вечера не возвращается. Шагает и шагает по лесу, не зная усталости, – ходок он в свои семьдесят с лишним лет был отменный. Каждое дерево ему здесь известно, каждая тропка ногами измерена. Предлагали деду коня – отказался: «Без него управлюсь».

С лесником почти никто не общался, не заглядывал в его сторожку. Да и к чему, ежели хозяина все равно на месте не застанешь. И он знакомств не искал, предпочитал одиночество.

После того как в родные места пришли оккупанты, к нему и вовсе перестали заходить. А старый лесник, будто ничего не изменилось в его жизни, продолжал нести свою нелегкую службу. «Лес не мой и не немца, а наш народное богатство, – рассудил он, – значит, надобно лес сберечь».

Однако с зимы сорок второго года кончилось одиночество деда Никандра. Начали в его спрятанный за вековыми деревьями домик наведываться гости. Приходили нечасто, и, как правило, в ночную пору. И уходили такое же время – неслышно, как вода через сито. Помню любимую поговорку деда: «Лес – с ушами, поле – с глазами».

Это были наши разведчики и связные, а иногда партизаны-подрывники. Дело сделают и, если время позволяет, отдохнут у деда. Попьют чаю, заваренного ягодами и травами, а если повезет, то и дичью лесной полакомятся. Привал на час-другой – и опять в дорогу. В тот вечер дед Никандр с особым нетерпением ждал связного. Была у него для этого веская причина – знал он от верных людей, что в одной из окружных деревень, похоже, расположилась шпионская школа, которую немцы маскируют под гарнизон власовцев. Дед оценил важность этой новости и, бросив все дела, а многие месяцы впервые сходил в деревню – постарался проверить слуха. Выходило, что сказали все верно.

Но партизанского посланца как на грех все не было. Наконец появился. Издали увидел его дед Никандр. В легком ватнике, за поясом топорик, на голове выгоревшая от солнца кепка, кирзовые сапоги порыжели от времени и сырости.

Пароль не потребовался – давно знали друг друга. Поздоровались. Гость выпил кружку воды и тяжело опустился на скамью, устало прикрыл глаза. Старик молча сел рядом, попыхивая самокруткой. Ждал, когда человек после трудного пути отдышится.

– Есть тут у меня одна весточка, надо бы ее куда следует доставить, да хорошо бы пошибче – ждут ее очень…

Вытащил из-за иконы спичечный коробок. На клочке газеты нацарапал карандашом несколько слов. Высыпал спички из коробка, положил на донышко записку, прикрыл заранее приготовленным вторым донцем, затем ссыпал серники назад. Хитровато подмигнул: знай наших! Донесение было снаряжено в путь. Передохнул связник, переобулся, докурил самокрутку и больше засиживаться не стал. Коль дело срочное – значит, надо торопиться.

Азы партизанской науки

Таких добровольных помощников, как дед Никандр, было у нас тогда немало. Никто из них не был обучен премудростям партизанского дела, доходили до всего своим умом, природной смекалкой. А двигало их поступками высокое патриотическое чувство, любовь к своей Родине, жгучее желание мстить оккупантам. Каждому из них довелось пройти свой «подготовительный класс» на земле, захваченной врагом.

«Когда обрушилась на нас война, я жила в деревне Ермиши Сошихинского района – помните, наверно, какую? Было мне в ту пору девятнадцать лет, – так начинает письмо ко мне бывшая разведчица особого отдела Нина Федоровна Ефимова – Степанова. – Дом стоял на отшибе, у самого леса, и стали заходить к нам красноармейцы – то в одиночку, а то и по нескольку человек. Выходили из окружения, прятались от гитлеровцев.

Я и моя свекровь Ксения Онуфриевна Онуфриева как могли, помогали бойцам. И кормили, и отдых давали. А когда в деревню заходить было опасно, мы на сарае ветку выставляли – условный знак. Ну, тогда ее сами в лес носили, не оставлять же людей голодными.

Запомнился мне один командир, совсем молодой, статный такой, только звание его позабыла. Целый месяц навещал, а однажды пришел, поблагодарил за всех и сказал: «Больше, хозяюшки, беспокоить вас не станем. Собралась у нас группа, через линию фронта будем пробиваться к своим. Может, кто из нас погибнет но остальные пройдут». Он оставил адрес родных, наказал: «Как фашистов прогонят, пошлите по этому адресу письмецо, сообщите обо мне». И ушел. Больше мы его не видели. Фамилия его была, если не запамятовала Пяташков. Только жаль, не довелось эту просьбу выполнить. Немцы сожгли наш дом, в нем и адрес сгорел.

После тех, кто из окружения выходил, стали к нам наведываться военнопленные, бежавшие из немецких лагерей. Им тоже помогали чем могли – продуктами, одежонкой».

Весной 1943 года мы взяли Нину Ефимову в партизанскую бригаду. Узнали, что гитлеровцы установили за ней наблюдение. Дальше оставаться ей в Ермишах стало опасно.

«За мной приехали работник особого отдела товарищ Мальцев и еще двое разведчиков, – продолжает в письме Ефимова, – и говорят мне: «Пойдешь с нами, только возьми с собой комсомольский билет». А он у меня в стеклянной банке на огороде зарыт. Я его спрятала: в соседнем селе Большие Пустыньки немцы двух парней расстреляли за то, что нашли у них комсомольские билеты. Выкопала я банку, и мы пошли.

Если помните, зачислили меня в партизанскую разведку. И сразу – задание. Его мне дали 30 апреля – в канун Первомайского праздника. Наверное, потому и не забыла эту дату. Было оно таким: пойти в деревню Лупу к одному человеку и отдать ему пакет. Вот и все. Объяснили, как лучше туда пройти. Сказали, чтобы в пути ни у кого ни о чем не расспрашивала, а шла бы так, будто эта дорога мне сызмальства известна. Сообщили пароль и отзыв.

Я выполнила задание и вернулась как раз тогда, когда партизаны давали салют в честь праздника. Все это я хорошо запомнила. Показалось мне задание очень трудным. Все боялась, что не выполню. Хотя потом были дела посерьезнее.

Вот хотя бы это. Вы тоже, думаю, его помните.

Вызвали вы меня и, показав на карте прочерченную линию, сказали: «Пройдешь по этому пути и разведаешь его». Я сразу поняла, какое ответственное задание получила. При этом вы еще добавили: «Ежели придется в какую деревню зайти, делай это не сразу, сначала понаблюдай за ней издали. Потом постарайся войти сразу в середку – так новый человек меньше в глаза бросается».

Сколько километров тогда прошагала – не помню, но в деревню действительно пришлось войти, да еще в какой момент: только передо мной, оказалось, фашисты туда пожаловали. Но отступать было поздно, и я сама пошла по улице. Иду, не оглядываюсь, а мне навстречу офицер с Железным крестом на груди. «Важная, – думаю, – птица, надо поздороваться». Как только пошла к нему, выпалила: «Здравствуйте, герр оберст!».

Останавливаться я, конечно, не стала и от него подальше. Прошла шагов десять – пятнадцать и наугад свернула в чей-то двор. Гляжу – женщина в роде копается. Я к ней. Вроде как передохнуть. Слово за слово, узнала, что в деревню нагрянула хозяйственная команда, хватают все, что под руку попадет, – яйца, масло, молоко. В команде человек шестьдесят семьдесят.

«Надо уходить», – решила я. Сказала женщине, что спешу, и пошла. И вдруг замечаю: у околицы стоит часовой. Что делать? Прятаться, обходить его стороной это может показаться подозрительным. Направила прямо к нему. Кое-как объяснила, что иду на работу и должна поспеть к утру. Уж не знаю, что он понял из моих объяснений, только махнул рукой. Так я из деревни и выбралась».

Куда более трудным оказался «приготовительный класс» у других разведчиц нашего особого отдела. Вот рассказ одной из них – Галины Владимировны Ильиной.

«Партизаны стали приходить к нам в дом чуть ли не с первых дней оккупации. Кто эти люди, я тогда не знала, только видела, что дедушка, пока они находились у нас, стоял на посту. Партизаны были связаны и с сестрами Орловыми – они наши соседи.

Я держала все в тайне, даже со своей самой закадычной подругой и то не делилась, хотя она однажды меня спросила:

– Галь, правда говорят, к вам партизаны ездят.

Я сделала вид, что страшно удивилась, и ответила

– Ну, что ты, враки…

А партизаны появлялись все чаще. Это уже трудно это скрывать, и староста грозился отвести нас в Воронцово, где был гитлеровский гарнизон. Тетки мои – Мария и Евдокия Орловы – обе ушли в партизаны. Появлялись редко, измученные. Ноги натерты до крови. Переобуются, кусок хлеба схватят – и опять их след простыл.

Жили мы все время под страхом, в тревоге. Хорошо, потом в нашу деревню Голубово фашисты перестали ездить – она оказалась в Партизанском крае. Но это уже позднее.

Вспоминаю такой случай. Приезжают к нам партизаны. Лысенко Иван и с ним еще пятеро. О чем-то поговорили с матерью, она зовет меня.

– Доченька, сходила бы ты в Ломовицы, проведала, как там живут наши родичи.

Идти надо семь километров. Лес, кусты. Страсть как это хотелось, да и боязно. Лысенко смотрит на меня, ждет, что скажу. Маленькая, а смекнула, что очень надо.

– Ладно, пойду.

Мать вручила мне метрику, проводила немного. Иду по линии – у нас рядом проходила ветка железной дороги. Потом свернула на проселок. Вдруг из-зa кустов выходит полицай, наставляет на меня автомат.

– Стой!

Остановилась, жду. Он подходит ко мне.

– Документ!

Я развязала платок, показываю ему метрику.

– Куда идешь?

– Проведать родных.

– Партизаны у вас есть?

– Нет.

– А приходят?

– Нет, не приходят.

Когда обратно пойдешь?

– Вечером.

Но когда я возвращалась, на этом месте ко мне никто не вышел, а было очень страшно.

Вернулась, рассказала Лысенко обо всем, он уточнял, где полицай на дорогу вышел. Оказывается там была засада. Вот для чего меня посылали! Видит, была я в разведке.

Мама и потом не раз посылала меня на задания и не всегда все обходилось благополучно. Один раз случилось несчастье.

Зашли к нам сестры Орловы, попросили мою бабушку сходить в немецкий гарнизон за двенадцать километров, разузнать там кое-что. Дали ей пачку листовок.

Набрали мы малины, вроде идем продавать, и направились в путь. До места добрались к вечеру. Зашла в дом, а там девица из нашей деревни. Мы даже обрадовались такой встрече, еще не знали, что она, оказывается, к немцам подалась. Хозяин сразу куда-то ушел и вскоре вернулся с тремя полицаями. А девушка эта показывает на нас:

– Вот эти от партизан пришли.

Отвели нас в комендатуру. Бабушку сразу стали так бить, что-то все у нее выпытывали. Потом за меня принялись, расспрашивали, с каким заданием мы пришли. Я и вправду ничего об этом не знала. Сначала прикинулись ласковыми, вежливо выспрашивали, бывают ли партизаны в деревне. Я сказала, что ни одного не видела. Тогда начали пугать – наганом размахивали. Принесли резиновую нагайку, стали бить по лицу, по голове – куда попало. И все приговаривали:

– Зачем в село пришли? Какое задание получили? От кого?

Били долго. Сколько это продолжалось – не помню. По очереди – то меня, то бабушку – водили на допросы. Так в течение недели. О том, что нас арестовали, быстро стало известно. Уже на другой день я увидела в щель маму около комендатуры. Но к нам ее не пустили. К счастью, бабушка ухитрилась все листовки незаметно выбросить в уборную. Это нас и спасло, а то бы всю семью расстреляли.

Когда меня в детстве кто-нибудь обижал, я горько плакала, а когда немцы били, не издала ни единого звука. Только закрою глаза и крепко сожму губы. Страшно было, слов нет. И сейчас в дрожь бросает, как вспомню. Я только одно знала: пусть мучают, расстреливают, но ничего им не скажу.

Потом – какой это был день, не знаю – привели нас в канцелярию, отдали бабушке паспорт и сказали, чтобы мы немедленно убирались. Мы чуть ли не бегом все двенадцать километров пробежали. В тот день, когда возвратились, мама заметила, что у меня появились седые волосы, и долго я ходила будто деревянная.

Прошло много лет. Однажды идем мы с Марией Орловой по Пскову, навстречу нам мужчина. Она меня спрашивает:

– Ты его раньше нигде не встречала?

– Что-то не припомню.

Тогда она мне и рассказала, что во время оккупации он по заданию партизан служил в полиции в Воронцове, куда нас с бабушкой посылали и где нас арестовали. Оказывается, шли-то мы тогда как раз к нему.

Было мне в ту пору одиннадцать лет…»

Птичка-невеличка

Маленькая, проворная Лида Павлова в свои девятнадцать лет казалась совсем еще девочкой. И партизанская кличка для нее как-то сразу придумалась – Перепелкина. А чтобы разнобоя не было, добавили имя Галка. Она и в самом деле была немного похожа на птичку. Невеличка уже пороху успела понюхать.

Во время войны с белофиннами юная телеграфистка железнодорожной станции Псков служила в армии, была в нескольких километрах от переднего края.

– Поэтому, когда началась Отечественная война, – рассказывала мне Павлова, – я сразу же отправилась в Псковский горвоенкомат. Прихожу туда – батюшки-светы, возле стола дежурного толпа мужиков, не подойти. Пришлось поработать локтями. Предъявляю мобилизационное предписание.

– Доченька, ступай к маме! – выкрикивает кто-то из толпы. Смеются. Мне же не до смеха.

– Нам тут с мужчинами не разобраться, – сердито говорит дежурный, – а детский сад по другому адресу.

Я действительно ростом особо не вышла, но очень обидно мне стало. В слезах ушла на свой телеграф. Вторую попытку сделала уже в Луге. Туда я прибыла с последним составом, который ушел из Пскова 7 июля. Дело в том, что там по мобпредписанию находился запасный пункт моей явки. Как только остановился поезд, я бегом в райвоенкомат. Но повторилась та же история: и здесь со мной не пожелали возиться.

Наступила ночь, светлая, теплая. Доплелась я до какого-то скверика, усталая, голодная, села на скамейку и уснула. Сколько проспала – не знаю. Наверное, недолго. Разбудил меня патруль. Расспрашивать ни о чем не стали, а сразу отвели в комендатуру. Я там все о себе и рассказала. Выслушали меня, накормили и уложили спать.

Утром привели меня и еще несколько человек в райком партии. Поначалу удивилась: почему именно сюда? Потом махнула рукой ладно, лишь бы поскорей определиться.

Вызывали нас по одному. Наступила и моя очередь. Беседовал со мной человек средних лет в гражданском костюме. Себя не назвал, а все больше меня расспрашивал – где росла, чем занималась, есть ли родные. И вдруг неожиданно:

– А что, если мы тебя обратно в Псков отправим?

– Там же немцы… Я на фронт хочу.

– Там тебя фронт и ждет.

Короче говоря, предложил он мне подпольную работу. Признаюсь, как услышала, сердце от страха замерло: «Куда тебе такое? А если завалишь дело, что тогда?» Подумать-то подумала, но сказать не сказала.

– Хорошо, – говорю, – отправляйте, постараюсь.

Через два дня Павлову тайно переправили в Псков. Здесь оставались ее близкие – мать, сестра с больным мужем и детьми. Лида сказала родным и соседям что уезжала с последним эшелоном, да не повезло: разбомбили его, вот и пришлось вернуться. Звучало это вполне убедительно.

– За эти несколько дней город страшно изменился, – продолжает Лида. – Кругом развалины обгорелые стены. Приказы – один свирепей другого. На всякий случай запомнила, кем они были подписаны: начальником окружной военно-полевой комендатуры генералом Гофманом, военным комендантом города майором Миллером, начальником полиции безопасности СД гауптштурмбанфюрером СС Энгельмайером…

В первый же день своего возвращения стала невольной свидетельницей жуткого зрелища: на центральной площади города повесили двух мужчин. Было объявлено что их заподозрили во «враждебных действиях против рейха». Для устрашения на площадь согнали жителей окрестных домов, случайных прохожих.

Так началась моя новая жизнь.

Сначала мне было дано указание устроиться на работу, и, если удастся, поближе к военным объектам. Начинать пришлось с биржи труда – до войны мы и слова-то такого не знали. Там надо было получить «рабочий паспорт», который, кроме того, давал право, на проживание в Пскове. Тот, кто его не имел, считался, как говорилось в одном из приказов, «дезертиром трудового германского фронта». К таким городской голова Черепенькин грозился применить «самые суровые меры, вплоть до расстрела».

И вот я на бирже. У входа в комнату регистрации вдруг увидела Елизавету Адольфовну Юнгт, свою бывшую учительницу немецкого языка. Мелькнула мысль: «Если она здесь работает, то может выдать меня, ведь я комсомолка». Она приветливо поздоровалась со мной отвела в сторону.

– Я здесь служу, – тихо сказала учительница. – Меня не бойся, я осталась прежней. Хочешь устроиться на работу?

– Для этого и пришла.

– Иди домой и пока нигде не показывайся. Живешь там же? Ну, тогда я сама тебя найду.

Через неделю с помощью Елизаветы Адольфовны меня взяли работать на кухню при аэродроме. Кстати скажу, что Юнгт помогала партизанам до последних дней оккупации Пскова, не раз давала мне чистые бланки немецких паспортов, снабжала пропусками.

Кухня, куда я устроилась, обслуживала рабочий люд – эстонцев, латышей, чехов, поляков. Для немцев готовили отдельно.

Между тем время шло, а обещанный связной не появлялся. Как действовать, что предпринять – я не знала. И опыта у меня никакого. Но дальше случилось то, чего я меньше всего ожидала.

Переводчиком на аэродроме служил молодой человек по фамилии Кулачковский. Я знала, что он русский, раньше жил в Риге, куда вскоре после революции эмигрировали его родители. Юрий хорошо владел несколькими языками – русским, немецким, латышским. И гитлеровцы его очень ценили.

Я была, наверное, очень уж неосторожна, и Кулачковский заметил мои попытки приблизиться к самолетам. Улучив удобный момент, он подошел ко мне и негромко сказал:

– Тебе что, жить надоело? Если что надо, скажи…

Таким поворотом дела я была и ошеломлена, и озадачена. Посоветоваться не с кем. Юрия я почти не знала. Решила, что он провокатор, подосланный немцами. Бежать из города? А связного все нет и нет. Может, про меня забыли?

Притаилась, ничего не предпринимаю. Жду, что будет дальше. Больше мне ничего не оставалось. И вдруг новая неожиданность: Кулачковский зачастил в наш дом. Жил он неподалеку. То вечером заглянет к нам, а то и днем. Меня держит под наблюдением, решила я.

Выяснилось другое: он, оказалось, ради моей закадычной подружки Кати Венковой в наш дом ходит, а она у нас днюет и ночует. Так мы и подружились. Вижу, присматривается он ко мне, да и я к нему приглядываюсь. Не сразу, конечно, но возникло у нас взаимное доверие. Юрий начал рассказывать мне про свою работу, аэродром, про другие дела. Ценных сведений накопилось немало. Тут как раз и связной объявился. Окликнул он меня возле дома, и мы вдвоем пошли по улице, будто давние знакомые.

– Я из города, как живете? – это был пароль.

Надо сразу сказать отзыв, но от радости растерялась, забыла про все и расплакалась. Спохватилась, пришла в себя, ответила как следует. Потом мы со связным стали видеться регулярно, только не у меня дома, а в разных других местах, заранее условленных…

Мне нравилось, как работает Лида Павлова. Благодаря ей мы передали в Центр много ценной информации. Летом сорок третьего я познакомился с ней лично. Помнится, встретились мы в поселке Добриведки, местом явки была полуразрушенная церковь. Тогда Лида передала мне подробный план аэродрома, подготовленный Кулачковским. На нем были указаны зенитные батареи, бензохранилища, склады. Наша штурмовая авиация вскоре воспользовалась схемой. Правда, к этому моменту Павловой пришлось «переквалифицироваться» из подпольщиц в разведчицы-маршрутницы. Как это произошло, пусть сама расскажет.

Да, это случилось очень неожиданно. Вернулась я из Добриведок поздно вечером. Подхожу к своему дому – и вдруг из темноты: «Прилетела наша птичка…» Сразу узнала голос соседа. Шатаясь, он подошел ко мне, дохнув на меня винным перегаром, а за его спиной я увидела полицейского чиновника Герасимовича. Они, конечно, поджидали меня, но для чего? Сосед и прежде, случалось, пытался заигрывать со мной, а сейчас под хмелем вел себя еще развязней.

– Да что вы, Александр Иванович, – кокетливо сказала я, когда он преградил мне дорогу к калитке, – мы ведь просто добрые соседи, разве не так?

– Добрые соседи, говоришь? Ничего, скоро до тебя доберутся, тогда узнаем, что ты за штучка.

– Заткнись! – резко оборвал своего дружка Герасимович и утащил его в дом.

Времени на размышления у меня не было. Я понимала: надо скрыться. Бросилась от калитки в темноту. Пробежала одну улицу, другую, остановилась перевести дух. «Хвоста» вроде нет. Куда теперь? Прежде чем уйти из города, я должна была предупредить руководителя нашей подпольной группы Семенова, работавшего на электростанции.

Явиться к нему неожиданно, когда не ждет, значило нарушить строжайший запрет. Но избежать этого было нельзя. И я постучалась. Как и следовало ожидать, он встретил меня сурово, даже гневно. Но, узнав, что случилось, успокоил, посоветовал, какой дорогой безопасней уйти из города.

В ту ночь, как я потом узнала, к нам нагрянули гестаповцы. Весь дом перерыли, но ничего подозрительного не нашли.

В родной дом Лида смогла вернуться только через год, после освобождения Пскова.

Кулачковский нашелся!

Эти несколько страниц, которые вы сейчас прочтете, дополнили книгу, когда она уже была практически закончена. И сделал я это с большим удовольствием, потому что лишь теперь, много лет спустя, могу рассказать подробнее еще об одном благородном и отважном человеке.

После того как Лида Павлова вынуждена была внезапно оставить Псков, связь с Кулачковским прервалась. Ничего мы не знали о его дальнейшей судьбе. И вот неожиданная радость. Приходит ко мне взволнованная Лидия Григорьевна и с порога выдает новость:

– Юра Кулачковский нашелся!

Написал он Павловой письмо из Риги. Завязалась у них переписка. А потом и я к ней подключился. Ответил мне Юрий Федорович подробным письмом. Привожу его почти полностью.

«Вас, конечно, интересует, кто мои близкие, откуда я родом, где жил до того, как встретился в Пскове с вашей разведчицей Лидой Павловой.

Мой отец, Федор Антонович Кулачковский, – русский, а мать, Татьяна Яновна, по национальности латышка. Жили они в России, а после революции оказались в Риге. Как и почему это случилось, сказать не могу, ведь я и моя сестра родились после того, как родители поселились в Латвии.

Отец был механиком на табачной фабрике «Майкапар», зарабатывал мало, а в буржуазной Латвии подыскать другое место было тяжело. Квартирка, в которой мы жили, тесная, на каждого из шестерых по три метра выходило. На такой жилплощади, как в народе говорили, только ноги протянуть.

Самое трудное время для таких, как мы, наступило в 1934 году, когда власть захватил Ульманис и установил фашистскую диктатуру. Мой старший брат как раз окончил русский университет в Риге. Родители надеялись, что он хорошо устроится и семье станет легче. Но диплом не помог. Брат так и не сумел найти работу по специальности. Замечу, кстати, что Ульманис вскоре прикрыл университет только потому, что преподавание там велось на русском языке. А вот немецкий был в чести. Знать его считалось обязательным для школьников студентов – всех, кто хотел получить работу. Тогда немцы в Латвии владели многими фабриками, мастерскими, магазинами…

Дома у нас старались разговаривать на трех языках— русском, латышском и немецком. Отец и мать приучали нас к труду, хотели, чтобы мы выросли людьми образованными и честными. Я был младшим из сыновей, и отец со мной возился больше, чем с другими. При этом часто повторял, бывало: «Учись меньше говорить, больше слушать».

Немало для моего развития сделал старший брат. Рассказывал мне о Советском Союзе, о России. Помню, в 1938 году отец приобрел приемник, и мы вечерами, занавесив окна и заперев двери, слушали Москву. О фашизме в нашем доме уже тогда говорили как о страшной беде.

Никогда не забуду 21 июля 1940 года. В этот день в Латвии была восстановлена Советская власть. Началась для нас новая, счастливая жизнь. Брату была предоставлена работа старшего преподавателя в педагогическом институте города Резекне. Я продолжал учиться в школе, вечерами посещал аэроклуб Осоавиахима. Успешно закончил его. Я мечтал стать летчиком, прошел врачебную комиссию и осенью должен был пойти в армию. Надеялся служить в авиации.

Но началась война, вскоре Ригу оккупировали немцы…

В декабре 1941 года гитлеровцы приказали всем неработающим явиться на биржу труда. Меня направили в Псков, на аэродром в Крестах. Это, конечно, было лучше чем оказаться среди угоняемых в Германию.

Как-то зимой 1942 года я забежал погреться на кухню. Там девушки чистили картошку. Присел к печурке, погрел озябшие руки, огляделся. Попытался заговорить с девчатами, но мне никто из них не ответил. Ну что ж, понятно, кому охота откровенничать с переводчиком, работающим у немцев. И все же с двумя девушками я в конце концов разговорился. Это были Лида Павлова и ее подруга Катя Венкова. Спросили мое имя, назвали себя. Так мы и познакомились.

Потом попал к ним в гости. Пили чай, говорили о всяких пустяках. Прежняя настороженность к «Юре-переводчику», как называли меня русские аэродромные рабочие, все еще оставалась. Позднее осторожно стали расспрашивать меня о Советской Латвии, о том, как мне там жилось, чем занимался. Незаметно перешли на «ты», стали называть друг друга по имени. И все же я чувствовал, что Лида относится ко мне с опаской, хотя, разумеется, у меня и мысли не было, что она партизанская разведчица, подпольщица.

Мои встречи с девушками продолжались, чаще всего на квартире у Кати Венковой, которая понравилась мне с первой встречи. А Лида как бы невзначай вдруг спросит, что происходит на аэродроме, какие новости. Слушает меня с равнодушным выражением лица. Но я уже заметил, что спрашивает не зря. Стал сам, не ожидая вопросов, рассказывать о делах у немцев.

Так зимой 1942 года началась наша совместная работа для псковского подполья. Ни разу Лида не назвала мне ни имени своего руководителя, ни тех, кому передает полученные от меня сведения.

Хорошим источником нужной для нас информации были немцы-строители, работавшие на тех участках аэродрома, куда посторонним вход был строго воспрещен. Мне приходилось дежурить здесь на телефонном коммутаторе. Помещался он в маленькой комнатке, приблизительно три на два метра, стены дощатые, без звукоизоляции. В комнате была полка, куда складывали письма, приходившие из Германии, и ящик для отправляемой корреспонденции. Поэтому строители заходили сюда часто. Тут же обменивались новостями, говорили о своих делах, мало обращая на меня внимания.

Работа на коммутаторе давала возможность прослушивать телефонные разговоры. Конечно, тут требовалась исключительная осторожность – ведь на коммутаторе сидели еще два немца. Я их часто подменял на дежурстве. Одного, припоминаю, звали Зигфридом имя второго позабыл.

Однажды Зигфрид застал меня в момент, когда я слушал разговор по телефону.

– Не смей этого больше делать, – сказал он мне, – за это тебя могут арестовать.

Видимо, этот немец не был фашистом, а то мне действительно могло быть плохо. Но и после, несмотря на осечку, я продолжал собирать информацию о движении самолетов, их количестве на аэродроме, о проводимых здесь работах…

Павлова передала мне задание: нарисовать подробный план аэродрома. Задание я выполнил, с Лидой мы встретились у нее дома. Она долго и внимательно рассматривала план, расспрашивала. Вроде бы все хорошо, но «не указано расстояние между объектами и шоссейными дорогами, проходящими невдалеке от аэродрома». И Лида вернула мне план на уточнение, сказала, что сделать это надо быстро.

Мне для этого пришлось проникнуть в глубину территории, определить с наибольшей точностью расстояние между объектами аэродрома и стыком Крестовского шоссе и шоссе Ленинград – Остров. Но я все сделал и сразу же передал Павловой.

…Наши летчики бомбили аэродром много раз, и очень удачно, – в темные августовские вечера нам была хорошо видна их работа. Какая это была для нас радость!

Наступил 1943 год, фашистов громили на всех фронтах. Немцы усилили охрану аэродрома. Собирать информацию становилось все труднее. Мои встречи с Лидой тоже усложнились. А осенью 1943 года вдруг приказ: перевести часть строителей на аэродром в местечко Литаву, это километров сорок – пятьдесят от города Пыталова, у границы Латвии и Российской Федерации. Так я окончательно потерял связь с Павловой. Советоваться, как быть дальше, теперь уже было не с кем.

В это время мы решили с Катей Венковой стать мужем и женой.

…В марте 1944 года я и Катя по подозрению в антинемецкой деятельности были арестованы и отправлены на допрос в Пыталово. Допросили и вскоре отпустили – видимо, у них, кроме подозрений, ничего против нас, не оказалось. Из Литавы нам удалось бежать в Ригу, к моим родителям. У них находились и родители Кати, которым я помог остаться здесь, избежав угона в Германию.

Много я называл дорогих мне дат, назову и еще одну – 13 октября 1944 года. В этот день в Ригу вошли наши войска…»

В конце письма Юрий Федорович сообщил некоторые данные о своей послевоенной жизни. Служил в армии, потом трудился на Рижском вагоностроительном заводе и одновременно учился в техникуме легкой промышленности. Окончив его, перешел в рижское обувное объединение «Пирмайс майс», где трудится и поныне. В 1961 году окончил Всесоюзный заочный институт текстильной и легкой промышленности. Вот уже более двадцати лет член партии.

Его жена, Екатерина Алексеевна, сразу после войны поступила в управление Латвийской железной дороги. Сейчас на пенсии. Кулачковские вырастили сына Теперь у них уже две внучки.

«Рыбу продают в Печках»

Итак, спичечный коробок из лесной сторожки деда Никандра перекочевал в тайник. И уже на другой день к нему пришла наша связная. Это была уже знакомая читателю Лидия Павлова, которой предстояло пронести донесение через самую опасную зону. Впрочем, опасность наших девушек подстерегала везде, каждую минуту.

– Мне надо было найти тайник и как можно быстрее отправиться в обратный путь, – рассказывает Лидия Григорьевна. – Ориентир такой: дерево на берегу озера, ствол низко наклонен к воде. В корневище воткнута сосновая ветка. Тайники бывали у нас разные и банка, зарытая в землю, и бутылка, и дупло. Брали оттуда записку, если нужно было, закладывали другую – и снова в дорогу. Но на этот раз тайник был непростой.

На берегу деревьев много, немало и таких, которые сильно накренились. Сосновой ветки не видно, ее мог и ветер унести. Место открытое, так что надо действовать быстро. Нашла. Запустила руку под корневище и вынула оттуда коробок, обернутый рогожкой. Обрадовалась. Не знала я, кто его сюда положил, не было мне известно, о чем донесение, но что очень ждут его – знала.

Было это в Печорском районе. А до Ани Комаровой, которой я должна была передать коробок (это уже в Сошихинском районе), километров шестьдесят – семьдесят. Предстояло обойти несколько вражеских гарнизонов, переплыть речку да так, в мокрой одежде, идти дальше.

Короче говоря, до Ани я добиралась два дня и две ночи. А если прибавить путь к тайнику, то получится около четырех суток без отдыха. Да на беду еще сапоги развалились, ноги огнем горят. До хутора, может, всего с километр осталось, но чувствую, сейчас упаду и не встану. Приказываю себе: «Вперед, Лида, комсомолка ты или кисейная барышня! Не в таких переделках была…»

Да, в переделки Лида попадала. Буквально за несколько недель до этого оказалась она в такой заварухе что чудом живая выбралась.

В деревне Староселье Псковского района жил Николай Грунин. Он часто передавал нам ценные сведения о делах на ближайшем немецком аэродроме, где он работал, о движении поездов и машин на участке Стремутка __ Черская. (Впоследствии Николая выдал провокатор, и разведчика расстреляли). Павлова пришла в дом к Грунину на связь и поздним вечером собиралась в обратный путь, но хозяин стал ее уговаривать:

– Куда ты на ночь глядя пойдешь? В соседней деревне гитлеровцы, опасно.

Уговорил, она осталась. Спать легла вместе с сестрой Николая – Люсей. Уснула как убитая. Проснулась Лида от сильного толчка в бок и услышала взволнованный шепот Люси:

– Да проснись же ты, погляди, что в доме творится!

Отвернула Лида краешек полога и увидела, что в избе полно полицаев. А Николай и его жена Зоя (они всего неделю назад поженились) стоят в нижнем белье, с поднятыми руками.

Тут Лида вспомнила про свое старенькое пальто в подкладку которого было зашито донесение Николая. Если найдут – всем гибель. Висело пальто на самом виду. Скорей всего, поэтому на него и не обратили внимания.

Николая и его жену увели. Полицаи начали обыскивать дом. Лида быстро повернулась лицом к стене, натянула на голову одеяло.

– Кто с тобой спит? – спросил полицай Люсю.

– Мои муж, – ответила она.

Полицай удивился:

– А не рановато ли тебе?

И отпустил грязную шутку, но от кровати отошел.

Двое суток Павлова скрывалась в той же деревне в семье партизанского разведчика Саши Удобного На третьи сутки ее проводили в соседнее село Оленино, где Лиду прятала Надежда Федоровна. Она же потом в группе рабочих вывела ее из села.

Вот наконец и знакомая калитка. Еще с десяток шагов – шатаясь, доплелась Лида до порога избы, а перешагнуть его уже сил не хватило. Тут Аня подоспела, провела в дом. Принесла попить, уложила на топчан полушубком укрыла. Лиду трясло как в лихорадке. «Спеши, подруга», только и сказала. Отдала коробок и как в пропасть провалилась. Очнулась только через сутки.

А драгоценная ноша уже снова была в пути.

– Вспоминать спустя сорок лет подробности того ДНЯ, сами понимаете, очень трудно, – говорит Анна Александровна Комарова. – К тому же контузия по сей день дает себя знать. Но осталось в памяти, как Лида из последних сил шла к дому, – увидела ее в окно. Жила я тогда вместе с родителями и шестью сестренками. Я была старшей – девятнадцать лет исполнилось а младшей – три годика. Хутор стоял в стороне от приезжей дороги, поэтому немцы к нам почти не наведывались. Сожгли они его уже позднее, перед отступлением, Но это к слову.

В особый отдел ходила я редко, обычно дело имела с Марией Орловой. Она забирала у меня донесения, передавала задания. А тут было сказано, чтобы не ждать ни минуты, нести сразу. Я и заторопилась…

И вот Аня в избе особого отдела. У меня в руках вынутый из спичечного коробка краешек газеты. На нем корявые буковки складываются в слова: «Рыбу продают в Печках». Это означало, что разведшкола абвера находится в этой деревне.

А в коробок старик вместе со спичками положил несколько пуговиц, с десяток сапожных гвоздиков, моточек ниток, иголку – все ценные вещи по тому времени. Хитер был лесник: случись, попадет коробок в чужие руки, чтоб никаких подозрений не вызвал.

Теперь можно было готовить радиограмму в Центр. И глядя, как на консервной крышке сгорает бесценная записка деда Никандра, я уже складывал в уме первые строки своего радио донесения в Ленинград. Через несколько минут наш радист Иосиф Карлович Дейлидинас отправил в эфир сигнал: «Прошу внеочередного приема». К такой просьбе мы прибегали лишь в экстренных случаях. Быстро пришел ответ: «Прием разрешаем».

На Большую землю ушла телеграмма, в которой сообщалось место абвершколы, сжато излагался план операции.

С особым нетерпением ждал я ответа из Центра. Через сутки пришло сообщение: «Приступайте к выполнению».

С этой минуты план стал боевым приказом.

Глава 2

Наедине с врагом

Скоро разобьем эти черные полчища фашистов и тогда вернемся на родину с победой.

Из письма партизана А. Лазарева родным, 1943 г.

«Ты есть Лазареф?..»

От обильных летних дождей дорогу развезло, и вся она читалась опытным глазом разведчика как оперативное донесение. На ее податливом месиве отчетливо отпечатались следы грузовиков и штабных легковушек танковых траков и орудийных колес. И чем ближе к Пскову тем гуще ложились следы. В неярком солнце засветились вдали купола старинных церквей, которые он сразу узнал, хотя и видел впервые. Весь план города он выучил назубок с чужих слов.

У него была легкая, упругая походка уверенного в себе человека. Поношенное темно-серое пальто нараспашку, пиджак довоенного покроя, старенький свитер брюки-полугалифе да порядком стоптанные кирзовые сапоги с короткими голенищами. В облике молодого человека угадывалась армейская выправка, которая впрочем, не очень вязалась с кепкой-велосипедкой сдвинутой на затылок. А рыжеватые бачки и лихо подкрученные усики придавали ему несколько фатоватый вид, делая похожим на провинциального приказчика. Казалось, он был весьма доволен собой.

Перед контрольно-пропускным пунктом он с некоторой суетливостью извлек аусвайс и угодливо вложил его в пухлую руку немца. Посмотрев документ, тот натужливо произнес:

– Ты есть Лазареф?..

– Я, я, – закивал молодой человек и добавил: – Если позволите…

Но немец его уже не слушал и, повернувшись спиной, сделал жест, каким регулировщики дают разрешение на проезд автотранспорта.

«Документ надежный», – облегченно подумал Лазарев. Первое испытание было позади. И, нырнув под шлагбаум, он зашагал с такой уверенностью, словно всю жизнь прожил в этом городе.

Так появился в Пскове Александр Иванович Лазарев которого я отправил на выполнение особо важного задания. Не одну ночь «водил» я его по городу, набрасывая на бумаге расположение улиц и площадей, рынка вокзала, пристани. Надо было только сделать поправку на то, что многих домов уже не существовало и целые кварталы лежали в руинах. Среди, битого кирпича он увидел табличку с надписью «Улица Единства». Это было все, что осталось от некогда оживленной магистрали.

И, глядя на это пепелище, Александр вспомнил заметку из партизанской газеты. В ней говорилось о том, что фашисты продуманно, шаг за шагом, разрушают город на реке Великой не только потому, что это крупный населенный пункт ненавистной им Страны Советов. Они уничтожают его древние крепостные сооружения, у стен которых не раз позором кончались кровавые походы немецко-прусских полчищ.

Случись тому немцу у шлагбаума сейчас встретить Лазарева, он увидел бы совсем другого человека. Исчезло на лице выражение угодливости, в глазах вспыхнула ненависть, желваки напряглись на скулах. И хотя он сумел быстро взять себя в руки, все увиденное сейчас осталось в его сердце.

На площади гремело радио. После бравурного марша передавались «последние фронтовые известия». Кончался август 1943 года. Позади были прорыв блокады Ленинграда, сокрушительное поражение гитлеровцев на Волге, разгром врага на Курской дуге, а геббельсовские врали все еще пытались убедить население «в неминуемой победе гитлеровского рейха и его доблестных войск».

Редко кто из прохожих останавливался, чтобы послушать эту радиобрехню. Но Лазарев, изображая глубокий интерес, не уходил, пока не кончилась передача последних известий.

Немало «ценной информации» почерпнул он и из «Псковского вестника», пестревшего крикливыми заголовками. Рядом на чудом уцелевшем заборе, были расклеены успевшие выгореть номера «Островских известии», «Гдовского вестника», листка «За Родину». И всюду, как под копирку, реляции об успехах германской армии, о «близком крахе большевизма» и прочая стряпня.

Лазарев свернул на рынок, где пустовала добрая половина прилавков. Теперь горожане редко покупали здесь продукты (цены были баснословные!), а чаще выменивали их на вещи. Дороже всего были соль, керосин и сахарин. На них можно было выменять зерно, сало картошку, овощи, которые привозили сюда жители окрестных сел, крестьяне с эстонских а латышских хуторов. Торговли на базаре почти никакой не было здесь только договаривались, а передавали товар из рук в руки в соседних подворотнях, на задворках; боялись облав.

Молодуха в цветастом платке торговала топленым молоком. Лазарев подошел, приценился. Из крынки, облюбованной покупателем, она налила ему поллитровую банку. Он выпил ее залпом и расплатился немецкими марками.

– А от бешеной коровки молочка не желаешь? – вполголоса спросила его разбитная бабка и боязливо оглянулась по сторонам.

– Годится, можно и от бешеной, – в тон ей ответил Александр.

И бутылка с самогоном перекочевала в карман его пиджака.

Насвистывая какой-то веселенький мотивчик, Лазарев еще с полчаса бродил по рынку. Заглянул в лавчонку где на запыленных полках были выставлены заржавевшие замки и металлические чайники, на полу возле прилавка возвышался двухведерный самовар с помятыми боками. Пустовал и соседний буфет, хотя его двери были гостеприимно распахнуты. В этом частном заведении продавались бутерброды, жареная рыба, яйца и, разумеется, вино. «Цены-то какие кусачие!» – отметил про себя гость, и буфетчик, все поняв по выражению его лица сразу потерял к нему интерес.

День катился к вечеру, приближался комендантский час. Пора было на вокзал. На перроне он услышал рыдания. Рядом на путях стоял эшелон с зарешеченными окнами, окруженный автоматчиками. Они сдерживали толпу провожавших, из которой вырывались крики, плач в окнах были видны молодые лица.

– Куда это их? – Лазарев повернулся к стоявшей рядом девушке.

– В Германию… Уже третий эшелон угоняют.

У Лазарева даже кулаки сжались. «Эх, – подумалось ему, – сейчас бы по фрицам из пулеметов, а ребят бы к нам, в отряд!»

Невдалеке от теплушек стоял пассажирский поезд обшарпанный, грязный. Александр с трудом втиснулся в битком набитый вагон, пристроился на краешке скамейки. И даже разбитые окна не спасали от духоты и запаха разгоряченных тел. Неожиданно для него оказалась рядом девушка, с которой он только что разговаривал на перроне. Поезд тронулся, мимо окон поплыли искореженные станционные постройки.

Со стороны могло показаться, что Лазарев в ожидании поезда просто-напросто убил несколько часов бродя по Пскову. На самом же деле каждый его шаг в городе строго укладывался в рамки разработанного для него поведения. Мне же надо было увериться, что никакой «самодеятельности» мой подопечный не допустил. Целиком доверяя Лазареву, я все же решил еще раз проверить его и вскоре из Пскова получил долгожданное донесение: «Все вне всяких подозрений». А спустя еще три дня: «Вышел на станции Н.».

Олег Ягодкин не виноват

А теперь вернемся в весну сорок третьего года. Один за другим следовали мощные удары Красной Армии и v нас настроение было боевое, приподнятое. Бригада вела активные действия. Доставалось от нее гитлеровцам. А я, чем бы ни занимался, мыслями возвращался вновь и вновь к этому осиному гнезду – абверовской школе в Печках. Не мог спокойно думать о том, что у нас под боком готовят лазутчиков, которые как змеи расползаются в разные стороны. Любой из них, окажись он в нашем тылу, мог столько напоганить!..

Как обезвредить шпионское логово? Неотступно думал об этом. И все чаще приходил на память случай с доктором Знаменским, как мы его «выкрали» у фашистов. А что, если?..

Мне пришла в голову дерзкая идея – проникнуть в шпионское логово и захватить начальника абвершколы. Поначалу отбросил эту мысль, как абсолютно нереальную. Куда легче, казалось бы, двинуть по ней партизанским кулаком – поджечь, взорвать, уничтожить одним налетом. Но Центр, я в этом не сомневался, не дал бы нам добро на такую операцию: риск был огромен, а шанс на успех минимальный.

Здесь надо было действовать не оружием и задачу ставить шире: обезвредить абвершколу. Как говорится, v разведчика око видит далеко, а ум – еще дальше. Смекалкой, хитростью. Вот какое оружие мыслил я пустить в ход: внедрить туда своего человека!

И я начал присматриваться к нашим парням, умелых, решительных, горячих было много. А мне нужен был спокойный, расчетливый, с железной выдержкой. Высмотрел такого.

Олег Ягодкин. Отважный и хладнокровный, энергичный и сдержанный. Толковый и неболтливый. Сначала в бою он мне понравился, а потом пригляделся к нему повнимательней и увидел, что умеет он дело делать, но в то же время как бы в тени остается. Очень важное качество для разведчика.

И начал я с Олегом подготовительный курс. Нет, до дела было еще далеко. Хотел сначала проверить сможет ли он, оказавшись в этом гадючнике, ничем себя выдать, сойти за такого же.

Помучил я его, беднягу. Он то привык в боевой цепи, с автоматом. А тут я с ним целыми днями всякие непонятные разговоры веду, память проверяю, сметку, запутываю безбожно. А он ничего, освоился. Крепко на ногах стоит парень. Десять дней не выходил он из избы, где особый отдел помещался. Только в темноте по вечерам выпускал я его покурить. В конце концов пришел к выводу: годится! Назначил на завтра главный разговор о задании, какое его ждет.

Но тут мой ординарец Петя Иванов спутал все карты.

Батя, – обратился он ко мне шепотком, – а знаешь, Олег то нам не подойдет.

– То есть как это не подойдет? Почему?

А хочешь, я расскажу, о чем вы тут с ним целыми днями толкуете? Под дверями не стою, а все знаю…

Любил я своего ординарца. Не зря в отряде шутили, что Петька узнает о событиях еще до того, как они случились, так работал его «телеграф». И обликом, поведением своим, сам того не замечая, очень напоминал он мне чапаевского Петьку, которого еще мальчишкой узнал по знаменитому фильму. Но на этот раз, решил я Петька явно зарвался, встрял не в свои дела.

Каждый сверчок знай свой шесток, – сердито сказал я ему.

Не сердись, батя. Олег все ваши разговоры во сне по второму разу проговаривает. Выкладывает, как попу на исповеди…

Петру я доверял, как самому себе. Хоть он и не считался оперативным работником, но мы от него ничего не скрывали. Знали, что он кремневый человек, а дела и заботы наши ему близки. Выдастся свободная минута помогает шифровальщику, радиоаппаратуру отлаживает. Руки у него что надо.

Ягодкин тоже был отличным парнем. Жаль, для задания не сгодился.

Чекистский фильтр

Шли тяжелые, кровавые бои. Но много сил отнимала у нас и невидимая борьба, скрытая схватка. Гитлеровцы засылали к нам свою агентуру, и особый отдел должен был ее разоблачать и обезвреживать. А как быть, когда в отряд вливается сразу сто человек? Причем известно что все они – из власовцев.

Трудную работу задал нам бывший лейтенант Красной Армии Александр Лазарев. Подобного случая у нас еще не было. Отчаянный парень, если смог столько людей за собой повести. Как-никак целая рота. И решил я начать проверку с него самого.

Торопить события не стал, подождал, когда сам придет.

– Батя, к тебе гость.

Я сразу понял, о ком говорит Петя Иванов.

– Пусть войдет.

– Входи, красавец, не робей, вода все смоет! – позвал ординарец Лазарева.

Кто знал Петра – насмешника и балагура, тот обычно не обращал внимания на его шуточки. Но на этот раз осечка у него получилась.

– А ты не паясничай, парень, – спокойно парировал Лазарев. – Мы с тобой из одного кисета не курили.

Слышу, Петр невнятное что-то пробормотал в ответ и открыл дверь.

Среднего роста, плотный, крутоплечий, полинялая гимнастерка аккуратно заправлена под ремень. Ладный какой!.. Я невольно перевел взгляд на своего ординарца и подумал: вот поцапались, а как похожи. Оба русоволосые, сероглазые и, наверное, однолетки.

Лейтенант стоял перед лейтенантом. Но между нами была пропасть, которая заключалась в коротком слове «бывший»: у него за плечами был плен.

С юных лет пошел я по стопам отца, который работал механиком у нас в Бежецке на льнообрабатывающем заводе. Потом и сам там слесарил. Думал, стану мастеровым. В ремесленном в комсомол вступил. Потом попал на знаменитую Кузнецовскую мануфактуру, которая к тому времени уже называлась фарфоро-фаянсовым заводом имени Коминтерна. В армии получил два кубаря – был старшим механиком-водителем танка Т-26. С тридцать восьмого – чекист, закончил школу НКВД.

И с первых же шагов я глубоко осознал, что моя работа – это людские судьбы. Ошибок в ней быть не должно. Вот сейчас передо мной была еще одна судьба.

Не спешил начинать беседу с Лазаревым. Всматривался в его лицо, глаза – открытые, смелые. И все больше проникался симпатией к этому человеку, хотя симпатия авансом, по-моему, дело рискованное, но для нас интуиция – инструмент не последний, и часто она меня выручала. Мой первый наставник, старый чекист Федор Михайлович Иванов, любил повторять: «Человек подобен драгоценному камню, но, к сожалению, попадаются в нем трещинки, которые простым глазом не разглядишь. Здесь ювелирное мастерство нужно. Так что смотри и смотри, чтобы не прозевать».

Я видел, что пауза далась Лазареву нелегко

– Садитесь.

И первый вопрос:

– С оружием к нам пришли?

– Да.

…Этот допрос продолжался около двух часов. Впрочем, допросом вряд ли можно назвать нашу беседу. Когда за Лазаревым закрылась дверь, я сказал себе: это наш человек. Но выработанная с годами привычка заставляла меня снова и снова перебрать все подробности нашего разговора.

Год рождения двадцать третий. Мобилизован по первому набору, в восемнадцать лет. Пошел на фронт можно сказать, мальчишкой, а теперь повзрослел и за спиной два года плена.

Родом из Горьковской области. Похоже, так и есть: немного окает. Говорит, что родился в деревне Лапше. Адрес можно проверить через Центр, область то не оккупирована.

Успел окончить ремесленное училище. Руки крепкие рабочие. А что он умеет, это мы и здесь проверим.

Лейтенант командовал ротой, в сорок первом, раненный под Ельней попал в плен. Ну, это пока придется принять на веру. Как, впрочем, и то, что не клюнул на агитацию власовцев – не пошел служить в сформированную генералом-предателем «Русскую освободительную армию» Сам, видать, оказался неплохим агитатором если сотню военнопленных в отряд привел. Не с пустыми руками пришли – воевать против фашистов ХОТЯТ.

И все-таки целых два года – у них. Сколько людей ломалось, не выдержав страха, побоев, голода и холода! Кое-кого брали посулами, сытой жизнью. Были и честолюбцы, а кто-то хотел с Советской властью счеты свести. К предательству идут разными путями…

Да нет, этот парень не из таких. Я вспомнил взгляд Лазарева – взгляд человека, которому и стыдно и больно за то, что все так случилось помимо его воли. И было видно, что он готов на все, чтобы вернуть доверие к себе. Что ж, такой шанс в отряде он получит не раз.

Летом сорок третьего партизанская война бушевала в немецких тылах, не давая врагу покоя ни днем ни ночью. Союзники не спешили открывать второй фронт, и мы считали себя вторым фронтом. Об ударах народных мстителей нередко сообщалось даже в сводках Совинформбюро. Много было боевых дел и у нашей бригады. Нарушали вражеские коммуникации, громили немецкие гарнизоны, пускали под откос поезда оккупантов с боевой техникой и живой силой.

Особенно тяжелыми были бои с карателями, которые пытались загнать нас в глубь лесов, в болота. В сорок первом они твердили об уничтожении партизан, теперь задача была скромнее – сбить нашу активность.

В этих боях Лазарев и сдал свой первый экзамен. Дрался он хладнокровно, мужественно, с выдержкой. У нас он был вначале рядовым, потом командиром отделения. И все время угадывалась в его поведении жилка настоящего бойца, на него равнялись другие. Отличился в первом же бою, заменив раненого пулеметчи ка. Послали в разведку – принес не только ценные данные, но и трофейное оружие. К тому же и сапером оказался хорошим – группой подрывников ходил минировать железнодорожное полотно.

А как-то вечером услышал я, как Саша поет и сам себе на балалайке подыгрывает:

Когда Волга разольется,

Трудно Волгу переплыть…

Собрались вокруг него ребята, один то просит сыграть, другой это. Ну целый концерт по заявкам получился. Постоял я, послушал. Поет человек. Значит, душа оттаяла.

Прошло несколько дней. Как раз помню, почту нам сбросили. Получил я от жены письмо из Саратовской области – туда ее эвакуировали с сыновьями. Разворачиваю треугольник, а тут Лазарев ко мне подходит:

– А мне домой можно написать?

– Конечно. Пиши, а то мать, наверно, все глаза выплакала.

Вспомнилось, как он говорил о вей, о сестре и братишке, об отце, ушедшем на фронт.

И вот ведь как бывает: письмо, которое Александр написал после нашего разговора, попало ко мне в руки сорок лет спустя. Но об этом позже.

Все сто человек, пришедших в отряд с Лазаревым, побывали в особом отделе. Многим из них в жизни крепко досталось. Всех их волновало одно; груз пережитого в плену, жгучее желание вернуть доверие Родины. Большинство воевало потом достойно некоторые сложили голову на псковской земле.

Лазарев выделялся из этих ста. Пожалуй, и во всей нашей бригаде стал он вскоре человеком приметным, а ведь у нас две с половиной тысячи бойцов было. По-разному могла бы сложиться его партизанская судьба. Уж по крайней мере командиром отряда вполне мог бы он стать.

Но в своих планах я все чаще примерял Лазарева к другой роли. Не оставляла меня та задумка, на которой случилась осечка с Ягодкиным. Не попробовать ли Сашу? Нет, рановато. Еще с месяц приглядывался к нему.

Большая земля подтвердила: Лазарев А. И., 1923 года, уроженец деревни Лапша Шаткинского района Горьковской области. Вскоре узнал я, что он получил письмо из родных мест. И состоялся у нас с Лазаревым еще один большой разговор. Но теперь уже не разделяла нас стена недоверия. Только надо было убедиться, сможет ли он заменить Ягодкина.

Повел я его по своему кругу. Память… Острота реакции… Сметка… Точность… Все в лучшем виде. Немного горяч, но это дело поправимое. И вдруг неожиданность, и какая! Оказывается, знает немецкий. Освоил самостоятельно, а практику в лагере прошел. И как я его об этом раньше не спросил! Вот уж поистине у разведчика «лишних» вопросов не бывает.

Оставалось последнее – выяснить, нет ли у него «ягодкиной болезни», как я в шутку окрестил ночные речи Олега. Как и тогда, выручил ординарец. К этому времени они с Лазаревым уже были в дружбе.

Утренний доклад Петра был краток:

– Спит как убитый.

Саша «примеряет» версию

С того дня Лазарев исчез из бригады. Исчез для всех, кроме двух-трех человек, посвященных в мой план. Версия была уже продумана мной до мельчайших деталей, оставалось «примерить» ее на Александра. В сущности, это была его собственная жизнь, только вывернутая наизнанку, в сторону подлости и падения.

Все было так, как до того момента, когда ему удалось бежать из немецкой ремонтно-восстановительной роты, чинившей железнодорожное полотно на перегоне Псков – Порхов. А дальше шло так. Отощавший штрафник, нагрубивший охраннику и чуть было не поплатившийся за это жизнью, забился на дальний хутор, найдя приют у солдатской вдовы. Оказавшись меж двух огней, он больше всего боялся прихода Красной армии: работу на немцев ему бы не простили. Побаивался он и того, что его могут выдать местные. Откуда вдруг такой орел взялся? И он перебирается на другой хутор, рядом с Печками, где устраивается работником к богатому эстонцу…

«Вдовица» была хозяйкой явочной партизанской квартиры, а местный староста – своим, надежным человеком. Он должен снабдить Лазарева справкой удостоверяющей, что такой-то действительно жил здесь, работал, лоялен к новой власти. Александр Иванович на несколько недель отправился на ту дальнюю базу, чтобы сменить автомат на косу и вилы. Ему нужно было примелькаться в тех местах на случай если немцы начнут наводить о нем справки.

Все последующее зависело от него самого. Но главное задание Лазарев узнал от меня, уже вернувшись с хутора. За это время в соответствии с моей инструкцией кое-что существенно изменилось в его облике Появилась прическа с аккуратным пробором, бакенбарды и усики словно с карточки начала века. Да и сам он окреп, посолиднел. Уже не доходяга из лагеря а исправный с виду, которого любой возьмет на подсобку. Весь крестьянский труд он знал. И полицейский мундир такому молодцу был бы, как говорится, к лицу. Неужели не клюнут на такую приманку? Должны клюнуть: все хуже и хуже у них с полицейским резервом. Крепко сократили мы за последнее время их штат.

Шифры, явки, пароли – все это Лазарев усвоил очень быстро. Временами я просто поражался. Одно слово – прирожденный разведчик. Подобрал ему соответствующую экипировку, кажется, все продумал предусмотрел. Из партизанского «банка» выделил деньжонок – в немецких марках и наших рублях, которые тоже имели хождение на оккупированной территории.

До расставания оставался день, когда я поставил Александру боевую задачу. Столько уж лет прошло, сейчас готов повторить ее почти слово в слово.

– Слушай, Александр Иванович, и крепко запоминай – сказал ему. – Поедешь в Псков. В город войдешь через южный КПП, а дальше, прежде чем на вокзал проверишь, нет ли хвоста. Маршрут мы с тобой обговорили. Из поезда выйдешь на первой станции после Печор. Там, в Эстонии, зарегистрируешься как эвакуированный. Дальше – на хутор, поближе к Печкам. Наймешься там работником и из кожи вон но зарекомендуй себя с самой лучшей стороны. Постарайся старосте понравиться, с полицаями подружись. Твоя главная задача – поступить к ним на службу, а затем проникнуть в охрану гарнизона В Печках. Дальше – выявишь командный состав разведшколы, «учишь режим охраны начальства, подходы к жилым расположение постов. И последнее: мы должны знать пароль на каждый день при входе в расположение гарнизона и при выходе из него. Вот на первый случаи и все.

Лазарев четко повторил задачу, словно уже совершил этот невероятно сложный, рискованнейший путь. Еще раз обстоятельно прошлись мы с ним по карте, развернули схему Пскова.

– Ну, а дальше что? – удивился Лазарев, – Ведь будто все на полуслове оборвалось.

– А дальше… жди указаний. Все – через тайник.

Помолчали. Не хотелось говорить громких слов. Я вглядывался в лицо своего собеседника и пытался угадать, о чем он думает, понимает ли, что все наше дело на грани смертельного риска. Самого главного ему пока не имел права сообщить.

Он же, будто угадав мое состояние, вдруг совсем по-детски улыбнулся и как-то очень просто сказал!

Не волнуйся, батя, все будет хорошо.

Вышли затемно. Но светает в августе быстро, и пока шли к опушке, заголубела вода в небольшом озерце берегом которого он уходил. Обильная роса обещала хороший день. Совсем по-мирному подавали голоса птицы, и из ближней деревни, словно откликаясь на них, прокричал чудом уцелевший петух.

Молча пожали друг другу руки, и через минуту фигура Лазарева растаяла в тумане. Он уходил на боевое задание без оружия.

И потянулись дни. Дел и забот было хоть отбавляй, а мысль не отпускала: как там, что там, все ли в норме?

Кажется, прошла целая вечность, прежде чем связная положила мне на стол накрученную на спичку тоненькую полоску бумаги. Это была первая весточка от Лазарева: «Намеченной цели достиг, задание выполнено полностью, прилагаю схему постов «Ш», а также фамилии их установочные данные. Жду указаний на дальнейшие действия».

«Ваше задание выполнено полностью…» Так космонавты сейчас докладывают о своем полете.

Знаете, каким он парнем был?

Сколько событий, лиц, встреч начисто стерло время, а вот Александра и спустя четыре десятилетия отчетливо вижу. И останься он жив, просто не представляю, как бы изменили его годы. У меня сейчас сын гораздо старше его. Да что там сын, внук к его годам подбирается. Летит время!

Началось с анкеты, а перешло в полное доверие, в сердечную близость. Нельзя было не полюбить этого человека, который в каждом деле, наверное, добился бы большого. Вижу его и мастеровым, и учителем, и музыкантом. А разведчиком он оказался просто отличным!

Кажется, так много общались, ночи напролет проводили вместе. Но говорили все больше «по делу». А се час ничего бы не пожалел, чтобы с ним запросто вечерок потолковать «за жизнь». Когда волосы то отросли, откинет, бывало, русую прядь, широко, белозубо улыбнется – заглядишься.

И вот спустя много лет после войны снова затосковал я по Лазареву. Вроде бы почти все о нем разузнал, а стану рассказывать (часто приходится выступать перед молодежью) – портрет какой-то суховатый получается. Так обидно!

Решил я написать в мало кому известные Шатки. Впрочем, сейчас этот рабочий поселок, можно сказать, вошел в историю. В сорок втором году туда были эвакуированы маленькие ленинградцы, пережившие ужасы фашистской блокады. Среди них и пионерка Таня Савичева, чей блокадный дневник стал реликвией военных лет. На его крохотных страничках – трагическая история гибели целой ленинградской семьи. Таня была так истощена, что врачи не смогли спасти ее. Девочку похоронили в Шатках, и не вянут цветы на могиле школьницы с Васильевского острова. А Саша Лазарев спит вечным сном в братской партизанской могиле.

Как же я обрадовался, когда довольно скоро получил весточку от его родных. Это было письмо от сестры Александра – Валентины Ивановны Лазаревой Макаровой. Вот что она написала:

«Прошло так много времени, да и маме пришлось переезжать из одного дома в другой, а при переезде столько всего теряется. Многое приходится при этом сжечь или просто бросить… Единственный документ который сохранился, это пропуск на завод в городе Горьком, где Саша служил в должности бойца с 19 июля 1940 года, и две его фотокарточки. Я их вам вышлю.

Что еще написать? Начну с наших родителей. Отец, Лазарев Иван Николаевич, родился в селе Лапша Горьковской области, принимал участие в первой империалистической и гражданской войнах, а потом и в Великой Отечественной. Он – водолаз. Вернулся домой в конце 1944 года инвалидом, а умер пять лет спустя Мать – Лазарева Анна Михайловна, 1909 года, родилась в селе Б. Майдан Шатковского района Горьковской области, работала в колхозе, сейчас домохозяйка.

Мама вспоминает, что Саша рос очень шустрым и смелым пареньком, много было жалоб на его озорство. Смелый был до невозможности. Однажды нас обокрали, так он еще небольшой был – разбил оконное, стекло и влез в квартиру, потому что в дом все боялись входить…

Были у него друзья, особенно он дружил с семьей Рубцовых, целыми днями у них пропадал. Любил играть на гитаре, балалайке и припевать при этом. После окончания школы Александр уехал в Горький там работал на заводе в военизированной охране в должности бойца. Оттуда его и взяли в армию в 1941 году. Писем от него было немного, одно, которое хранилось у нас, я вам посылаю. Вот, пожалуй, и все, что я могла бы вам сообщить о брате. О себе писать много не буду. Я родилась в 1929 году, с 1944 года работаю бухгалтером, собираюсь на пенсию. Брат Николай (он на два года младше меня) живет с семьей в Чебоксарах. Мамы в настоящее время дома нет, она уехала на Украину к своей сестре.

До свидания. С большим приветом В. И. Лазарева – Макарова»,

Руку Саши я лишь по запискам-шифровкам знал. Две-три строчки мельчайшим почерком – вот и все. Прочел – и сразу в огонь. А теперь передо мной лежал такой знакомый по военным годам треугольничек!

В письме Саша был краток, будто донесение составлял.

«Привет от вашего сына Лазарева Александра Ивановича!

Добрый день! Здравствуйте, уважаемая мама, брат Коля и сестренка Валя и если дома, то Маруся и Ваня! Сердечный привет и много всего наилучшего в вашей жизни. Во-первых, я спешу вам сообщить, что жив и здоров, нахожусь в партизанском отряде, бьем врага везде, где он только появится. Скоро разобьем эти черные полчища фашистов и тогда вернемся на родину с победой. Долго вы от меня ничего не слышали и, наверное, уже не считаете живым. Но я бью врага в тылу у немцев.

До свидания, писать больше нечего. Жду ответа. Об одном я хочу вас просить, чтобы вы, как только получите мое письмо, то обязательно сразу написали бы мне. Мой адрес: полевая почта 63533, лит. д. з., Лазареву А. И.»

Не было в войну цены этим треугольникам. Вот и этот листок успокоил материнское сердце. Надолго ли? Каждый день для солдата мог быть последним… Это письмо он написал, собираясь в Печки.

Пусть этот рассказ об Александре Ивановиче дополнят боевые друзья. Каждому из них запомнились в нем какие-то свои черточки.

Мой помощник по оперативной работе Егор Васильевич Васильев, живущий сейчас в Гатчине, отметил, что у Лазарева голос грубоватый, командирский (кстати сказать, это ему здорово пригодилось в Печках!), на вопросы всегда отвечал спокойно, с выдержкой.

Участник печковской операции Василий Кузнецов отмечает его крепкое телосложение, четкий шаг а больше всего аккуратность Лазарева – всегда подтянут чисто выбрит.

А вот женский глаз подметил другие черточки. Как-то начали о нем вспоминать наши разведчицы.

Маша Орлова спрашивает:

– Помните, какие глаза у него были?

– А какие?

– Веселые. А ведь столько пережил. И веснушки…

– Да, жизнерадостный он был, симпатичный – подхватила Наташа Панова – Смелова. – А главное – к нему сразу доверием проникаешься.

– Саша никогда не унывал, как будто ему все шутя доставалось, – вступила в разговор Лидия Васильева – Павлова и добавила: – А улыбка была у него удивительная. Прямо гагаринская.

Фотография, которую вы видите в этой книге, конечно, не может передать всего обаяния Саши Лазарева. Какой он был азартный, огневой, отважный человек!

Глава 3

Фронтовики подполья

Я никогда героем не была,

Не жаждала ни славы, ни награды.

О. Берггольц

Псков при «новом порядке»

Не надо быть большим стратегом, чтобы представить, как много стрел, обозначавших направления ударов, притягивал на картах генштабистов кружок со словом «Псков» Это и понятно: за ним открывался оперативный простор. Войска могли развивать наступление в глубь России, выйти с тыла к Ленинграду.

Дважды на памяти одного поколения Псков подвергался немецкому нашествию. Вспомним, что именно здесь в феврале 1918 года разгорелись ожесточенные бои с германскими войсками, которые стремились прорваться к Петрограду – колыбели пролетарской революции. 23 февраля на реке Черехе под Псковом враг был остановлен. Эта дата отмечается с тех пор как день рождения Вооруженных Сил Советского государства.

Насаждая свой так называемый «новый порядок», оккупанты начали с террора – угроз, насилия, расстрелов. Промышленные и торговые предприятия были возвращены старым владельцам. Стали нормой непосильные поборы. Все мужское население от 15 до 60 лет было обложено подушной податью. Половина ее поступала германскому командованию.

Но уже тогда появился у нас первый, еще очень скромный опыт партизанской войны. Каждое утро на улицах находили убитых оккупантов, на заборах расклеенные листовки. Партизанские лазутчики доставляли через линию фронта ценные сведения о дислокации вражеских войск, передвижениях эшелонов, расположении штабов и складов.

Гитлеровцы заняли Псков на третьей неделе войны. Свастика стала главным «украшением» улиц, на которых появились многочисленные «бефели» – приказы. Они, как правило, заканчивались стандартным: «За неповиновение – расстрел!», «За неподчинение – смертная казнь!», «За нарушение – смерть!».

Внедрение «нового порядка» началось с переименования улиц: Октябрьская стала улицей Гитлера, улица Ленина превратилась в Плаунер, Карла Маркса – в Покровскую… Город опустел – большую часть населения выдворили на окраины и в ближние деревни Уцелевшие здания стали казармами для солдат, лучшие дома заняли административные и военные учреждения. На строгий учет были взяты все рабочие руки – население от 14 до 65 лет. Кто не являлся на биржу (а таких было немало), мог попасть в концлагерь, рисковал жизнью. С каждым днем ужесточались меры, принятые оккупационными властями. 31 января 1942 года на улицах города появилось такое объявление: «По сообщению немецких властей, случаи отказа от работы и злостного уклонения отдельных граждан города от несения трудовой повинности в настоящее время принимают совершенно недопустимый характер и становятся явлением обычного порядка, а применяемые до сего времени меры борьбы с этим явлением не достигают своей цели и не дают необходимых положительных результатов. Поэтому немецкие власти с 1 февраля будут в этих случаях применять суровые меры, вплоть до расстрела».

Словно по старому сценарию, вновь объявились бывшие хозяйчики и другие охотники поживиться легкой добычей. Встречались и печально известные фамилии. Так через несколько дней после оккупации города в Псков приехал Борис Врангель, племянник белогвардейского генерала барона Врангеля. Он и иже с ним спешили оправдать доверие, оказанное им гитлеровцами: вербовали агентов, разыгрывая из себя патриотов, ратовали за матушку Россию без большевиков. Одной из их забот было пополнение рядов «Русской освободительной армии» (РОА), куда шли предатели, дезертиры, уголовники.

Город был наводнен войсками вермахта численность его гарнизона достигла двадцати тысяч солдат и офицеров. Через Псковский железнодорожный узел ежедневно проходили тысячи тонн грузов, составы с войсками. В Пскове помещались штабные подразделения, секретные службы. Одна из них имеет прямое отношение к нашему рассказу.

В марте сорок второго года был создан специальный орган главного управления имперской безопасности (РСХА) – «Цеппелин». Предполагалось, что он развернет широкую подрывную деятельность в советском тылу оказав тем самым большую помощь немецкой армии. Кадры для этого органа профессиональных бандитов и лазутчиков решено было готовить в специальных разведшколах, численность которых перевалила за шестьдесят. Деревня Печки была одним из таких адресов Воспитанники этого шпионского гнезда проходили последнюю обкатку под Псковом, в поселке Стремутка, а затем в Промежицах, где находились шефы псковского «филиала» пресловутого «Цеппелина».

В Пскове обосновались, кроме того, военно-полевая комендатура, полиция безопасности СД, отдел «1-Ц» абвера. В свою очередь абверовцы насадили свою резидентуру зондерштаба «Р» – особого штаба «Россия» в Острове, Луге, Гдове, Порхове, Нарве, Выре и других населенных пунктах. Их агенты собирали сведения о партизанских отрядах, подпольных антифашистских группах, о советских разведчиках. Часть агентов зондерштаба «Р» направлялась в тыл наших войск со шпионскими заданиями.

В послевоенную пору историки отметили, что рубеж 1943–1944 годов был кульминационным пунктом в поединке между органами абвера группы армий «Север» и контрразведкой «Смерш» Ленинградского фронта. Весьма точное наблюдение – могу подтвердить что, как непосредственный участник многих событий той поры.

Плотную сеть раскинул враг на нашей земле, трудно было проскользнуть через ее ячейки. Много замечательных бойцов потеряло псковское подполье, ведя смертельный поединок с хитрым и коварным врагом. В этой схватке с абвером и гестапо героями показали себя и подпольщики особого отдела нашей бригады. О них теперь мой рассказ.

Иванов из «Заготльна»

В жандармерии его лупцевали шомполами. До крови изорвали кожу на спине. Слезы текли из глаз мальчишки, но он ни разу не простонал. Домой его пришлось нести на руках. Так десятилетний Коля Иванов на собственном горьком опыте познакомился с «новым порядком», который насаждали гитлеровцы.

А поплатился он за поступок дерзкий и по-мальчишески глупый. На школьной переменке он в упор «расстрелял» из рогатки портрет Гитлера, вывешенный в классе. Но даже жестокий урок в жандармерии не сломил мальчонку.

Была бы у меня винтовка, я бы им показал, кусая губы, твердил он. Проступал отцовский характер. Впрочем, Иван Степанович вряд ли похвалил бы сына за это геройство. Воевать с гитлеровцами надо было по-другому. Это в бою идут на врага с винтовкой наперевес, а тут, в подполье, все иначе: живи тихо, незаметно делай вид, что смирился с порядками оккупантов, зря голову не подставляй, однако помни о главном.

До войны работал Иван Степанович заместителем управляющего псковской конторой «Заготлен». Исходил все районы вдоль и поперек – служба такая. И теперь этот опыт – знание проселков, деревень, хуторов – очень мог ему пригодиться. Человек он был заметный, а в Пскове оставаться такому небезопасно. В первые же дни оккупации перебрался в соседнюю Череху, к родственнику. Семья осталась в городе. Старшая дочь Фрося знала, где при случае можно найти отца. Сам же он стал искать связи с партизанами. Времени не терял – собирал информацию о вражеских войсках, об укреплениях вокруг Пскова, размещении немецкой администрации, военных органов, гестапо, полиции.

Мы тоже искали людей, подобных Иванову. Кто-то из его сослуживцев по конторе сказал мне о нем: «Наш человек, надежный товарищ». Дал я задание разведчицам разыскать его, присмотреться. Потом и личная встреча у нас состоялась – в одной из деревень Сошихинского района, куда его привели мои девушки.

Иванов, как мне показалось тогда, был уж в годах. Четверо детей в семье. Я подумал: в случае провала все до единого могут погибнуть. Население хорошо знало приказ командующего 16-й армией генерала Буша: «Партизаны подлежат расстрелу. Если возникнет подозрение, что население покровительствует партизанам, то необходимо взять заложников и при первом же нападении на германских солдат их расстреливать. Населенные пункты, со стороны которых совершено нападение на немецкие войска, должны немедленно подвергаться массовым репрессиям».

Но до разговора о риске у нас дело не дошло. Его снял сам Иван Степанович, который давно был готов к этой встрече. Как заправский разведчик, он выложил немало ценных данных, удивив меня своей наблюдательностью. Спустя час я уже не сомневался, что лучшей кандидатуры для руководителя псковского подполья нашей бригады и не надо. Иванов был старше меня но все же я его основательно проинструктировал. Ведь в Пскове на каждом шагу ждали ловушки, сюрпризы подсадные утки. Абвер действовал методично, планомерно и не без успеха.

Разветвленной вражеской агентуре необходимо было противопоставить свою разведывательную сеть. Без этого мы просто не могли бы успешно действовать.

Говорят, что у партизан фронт без флангов и без тыла. Если у нас не было флангов, то передним краем конечно же было псковское подполье. Оно регулярно питало особый отдел информацией, без которой нам было не обойтись.

Скажу больше, задумав операцию в Печках, мысленно расставляя своих людей по боевым постам, я никогда не упускал из виду наших разведчиков, действовавших в псковском подполье. Именно они, как никто из нас, были осведомлены о намерениях врага и могли в любой момент подать нам сигнал тревоги.

Псковские подпольщики и чекисты особого отдела наши связные, разведчицы-маршрутницы были единым коллективом, одним фронтовым подразделением действовавшим по общему плану.

Что такое подполье? Это продолжение партизанской воины, только другими средствами. Это борьба в самом логове врага. Несравнимо легче воевать, чувствуя плечо товарища, на глазах у боевых друзей. А каково выполнять боевое задание в одиночку да нередко еще и под чужим именем?

Подполье заслуживает особого разговора. Оно было нашей надежной опорой практически во всех операциях из леса далеко не увидишь. А подпольщики были нашими глазами и ушами, можно сказать, на передовой. Это были люди настоящего подвига.

Работая над материалом для книги, я изучил немало документов из истории псковского подполья. У него своя сложная и героическая судьба.

Партизанское движение начало формироваться в первые же недели Великой Отечественной войны. Руководством послужило постановление ЦК ВКП(б) от 18 июля 1941 года «Об организации борьбы в тылу германских войск». Ленинградский областной комитет партии возглавил народную войну в фашистском тылу, придав ей строго направленный характер. В обращении к населению оккупированных районов говорилось: «Организуйте партизанские группы и отряды, захватывайте оружие и боеприпасы у врага, беспощадно уничтожайте его днем и ночью, из-за угла в открытом бою».

За первые четыре месяца войны Ленинградская область послала в тыл противника 6 партизанских полков, 4 батальона, 94 партизанских отряда – всего 8 тысяч бойцов. Из местного партийного и советского актива было создано 84 партизанских отряда, которые насчитывали более 3 тысяч человек.

Псковское подполье возглавляли испытанные партийные и советские работники. Они создали разветвленную сеть самостоятельно действующих групп. Диверсии на электростанции, железной дороге, самом городе наносили ощутимый урон врагу. Большой пропагандистский заряд несли листовки, написанные от руки или напечатанные патриотами. Свежие сводки Совинформбюро рассказывали о делах на фронтах, вселяли веру и надежду в сердца советских людей, оказавшихся на оккупированной территории. Ценная информация разведывательного характера передавалась в наш тыл. Гитлеровцы сулили крупные суммы за выдачу руководителей псковского подполья, но эта лакомая подачка – 25 тысяч марок – оказалась невостребованной. Не давали желаемых результатов облавы, повальные аресты. Тогда началась тотальная слежка. Практически все подозреваемые оказались в поле наблюдения немецкой разведки. Так абверу удалось напасть на след псковских патриотов. Сослужили свою подлую службу и провокаторы. Весной сорок второго года многие руководители подполья погибли.

Немцы считали, что с подпольем покончено, и просчитались. Пришли новые силы, К этому пополнению я Уже имел непосредственное отношение.

На Псковщине раньше мне бывать не доводилось. Готовили нас под Валдаем. Учился ходить по азимуту ориентироваться днем и ночью на местности, пользоваться разными видами оружия, в том числе и трофейного, не раз прыгал с парашютом. Не одну сотню километров набегали на лыжах. Крепкую закалку получили, и здорово она пригодилась.

Перешли линию фронта 12 декабря 1942 года. Около двух месяцев базировались в Ругодевских лесах. До седьмого пота долбили мерзлый грунт, строили землянки. Печей в них не было, спали на нарах, постелив ветки хвои, согревались собственным дыханием. Только обжились – каратели нагрянули. Почти два дня шел бой держали круговую оборону, но затем лагерь пришлось оставить. Особенно жалко было лишаться котла который с таким трудом раздобыл где-то наш начальник хозчасти. Напряженно было с боеприпасами и продуктами, а котел баловал нас то горячей кашей, то похлебкой, то чаем, заваренным на брусничнике.

Потом, когда мы окрепли, значительно расширили свои владения, стало уже полегче. Жили чаще подеревням. Под нашим началом были целые районы, бригада квартировала одновременно в десятках населенных пунктов. Среди местных жителей провели мобилизацию, много пришло добровольцев Одним словом, родилась настоящая партизанская республика.

Но возвратимся к моей встрече с Иваном Степановичем Ивановым. Вид у него был интеллигентный, а ноги, видать как у лося. Семьдесят километров отшагал, и никакой усталости незаметно. Когда я сказал ему об этом он с улыбкой ответил.

Для меня это прогулка, не такие концы хаживал, Лен подгонял, надо было везде поспеть.

Советы и инструкции мои он схватывал быстро. Под конец я заметил ему:

– Экипировочка у вас, Иван Степанович, не совсем подходящая. Надо одеться проще, неприметнее.

– Это можно, – согласился он.

Как рассказывали мне потом связные, и этот мои совет Иванов не оставил без внимания. Даже, пожалуй, немного переборщил.

Летят поезда под откос

По нему можно было сверять часы. Вильгельм Дидрихсон никогда не опаздывал на службу. Утром он деловито усаживался за стол, надевал нарукавники и, обмакнув перо в чернильницу, погружался в работу. За окном диспетчерской грохотали тяжело груженные эшелоны, но ничто, казалось, не отвлекало усердного работника от составления графиков и отчетов. Круг его обязанностей требовал максимальной пунктуальности, которой он обладал в полной мере.

Оккупанты ценили его аккуратность. Ценили его за то же и партизаны. Вильгельм Мартынович Дидрихсон, один из лучших работников диспетчерской службы Псковского железнодорожного узла, всегда вовремя передавал с моими связными графики движения воинских составов. А уж партизаны умели распорядиться сведениями как следует. Группам подрывников оставалось лишь четко выполнить боевую задачу.

Немец по национальности, Вильгельм Мартынович был коренным псковичом. До войны он работал бухгалтером на мясокомбинате, а во время оккупации предположил свои услуги новым хозяевам. Доверие завоевал быстро, с работой справлялся отменно. И вряд ли кто-либо мог заподозрить его в двойной жизни

Я был из числа немногих, кто знал Дидрихсона как одного из активных членов нашей подпольно-диверсионной группы, действовавшей на железной дороге. Не без моего ведома и участия это боевое звено было сформировано Иваном Степановичем Ивановым. Сам он оставался в тени, а дочери его Фросе удалось устроиться в штат дистанции пути счетным работником Она тоже стала членом группы.

На станции Псков многие были знакомы Иванову лично – проводники и сцепщики вагонов, составители поездов, кондуктора, слесари. Его заместителем по группе стал Николаи Семенович Деткин, работавший на сцепке. Как никому другому, ему было удобно проследить, какие и куда отправляются грузы и своевременно сообщать об этом нам.

Не раз от песка, подсыпанного Деткиным в буксы выходили из строя вагоны. 4 ноября 1943 года вместе с членом группы Василием Ивановичем Петровым он подорвал передвижную электростанцию обслуживавшую паровозное депо, а на другой день вывел из строя телеграфно-телефонную линию Остров – Псков и Псков – Карамышево. Четырнадцать часов потребовалось гитлеровцам, чтобы устранить повреждения. Отличился он и 1 января 1944 года, организовав взрыв, в результате которого было уничтожено девять вагонов с мукой.

Гитлеровцев приводила в ярость потеря каждого вагона, но их ожидали сюрпризы и почище: 1 ноября 1943 года они недосчитались сразу четырех локомотивов. Стали расследовать – не диверсия ли? Но никаких концов не нашли. Так мастерски сработали два товарища – слесари паровозного депо Николаи Емельянович Богданов и Виктор Дмитриевич Немцев. Спустя три месяца они преподнесли фашистам еще один «подарок» вывели из строя пять паровозов.

На случай провала был у Иванова второй заместитель – проводник вагонов Алексей Иванович Устинов. Человек смелый, инициативный, он регулярно снабжал партизан важной информацией о делах на железнодорожном узле. Но самую нашумевшую операцию Устинов организовал на другом объекте.

Почти круглосуточно работала у гитлеровцев мельница на реке Пскове. Мука отсюда шла исключительно в воинские пекарни. Лишь изредка немцы разрешали воспользоваться мельницей местному населению. 7 Февраля 1944 года сюда приехал с мешком зерна Алексей Иванович. Оказалось – поздно: мельница закрывалась. Упросил оставить мешок до утра – приволок мол, на санках из дальней деревни, не тащить же назад. Ночью на мельнице грянул взрыв, начался пожар, который так и не удалось погасить. Сработал часовой механизм, и заряд тола, спрятанный в зерне, сделал свое дело.

Непросто было доставлять взрывчатку в Псков из партизанской глубинки. Лучшим «толовозом» группы был Александр Иванович Иванов, хозяин конспиративной квартиры на Черехинскои улице, 12. Нет сейчас этого дома – его сожгли фашисты, отступая из Пскова.

А вот вторая конспиративная квартира на Железнодорожной улице, 21, где жил составитель поездов Михаил Григорьевич Гусев, уцелела. Стоит этот Дом о трех окнах по фасаду в большом фруктовом саду. В войну эта зеленая маскировка была очень кстати. К тому же дом находился на самом краю города, за ним – кустарники, мелколесье. лучше места не придумать. Условный стук в окно – и появлялся на крыльце хозяин всегда немногословный, осмотрительный и надежный.

По-отечески бережно и требовательно относился руководитель наших подпольщиков Иван Степанович к самому молодому своему разведчику – восемнадцатилетнему Саше Быстрову. Был этот огневой парень незаменим, когда требовалось, как говорят, пробраться сквозь игольное ушко. Работал Саша сапожником надомником – обувку чинил. Тоже хорошее прикрытие и новости к тебе сами стекаются: сколько народу то за день перебывает! Надо срочно в бригаду – Саша когда ни позови, готов. И назад идет не пустой – несет тол, мины замедленного действия, листовки свежие газеты. Были у него для этого дела и корзины с двойным дном, и бидон специальный.

В последней операции он участвовал вместе с Дидрихсоном: отправились на рыбалку в устье реки Великой. Задание было получено из штаба партизанского движения – установить прочность льда для возможной высадки десанта и прохода боевой техники. Было это в феврале сорок четвертого. Вернулись с хорошим уловом – и рыбки привезли, и замеры сделали. Местные рыбаки помогли.

Наша железнодорожная группа продолжила дело начатое еще в сентябре сорок первого подпольщиками, которых возглавлял машинист Л. С. Акулов. На счету этих патриотов было много славных подвигов. Но фашистам удалось выследить их – большинство погибло в застенках гестапо. Горький опыт наших товарищей учитывали мы, организуя подпольную сеть. Более тщательно отбирали людей, усилили конспирацию, до мельчайших подробностей продумывали каждый шаг подпольщиков. Деятельность небольшого по составу коллектива оказалась весьма эффективной.

Группа вышла из этой схватки без потерь. А было все – и слежка, и обыски, и допросы. На определенном этапе, когда рисковать стало уже нельзя, пришлось Ивану Степановичу сдать свои полномочия. Вывезли в Партизанский край и его семью. Это была, кстати, целая операция.

Подготовили нужные документы, подводу и горластого старосту, который в один из вечеров приехал в Музейный переулок за семьей Ивановых. В соседских домах слышали, как он орал:

– Собираться! Побыстрее… Барахла много не набирать!

– Куда ж это на ночь то глядя? – запротестовала мать.

– Ваше место в деревне, где раньше жили. Есть приказ властей находиться там, где постоянное место жительства. Велели доставить вас туда. Пошевеливайтесь!

Вскоре сани скрылись в ночной мгле. Лошадьми правил староста деревни Горушка Иван Прокофьевич Прокофьев, много сделавший доброго для партизан.

Прошло несколько дней, и вот уже на свое первое боевое задание отправился самый младший и Ивановых – Коля. Вернулся – доложил о передвижении немецкой части: пушка у них, три пулемета обоз.

– Вот это дело, молодец, – похвалил я его. – Это тебе не из рогатки по Гитлеру стрелять.

Тол в молоке

Инженер Карл Везенталь вполне соответствовал занимаемой должности. Педантичный, знающий, требовательный, он навел порядок на городской электростанции. Случаев нерадивости не прощал, но с персоналом старался держаться просто и доступно.

– Герр начальник, нельзя ли для дома дровишек взять? Семья замерзает, – обратился к Везенталю инженер теплосети Семенов.

Даже на электростанции в ту лютую зиму не во всех помещениях было тепло. А каково горожанам? Были разобраны все заборы, старые постройки, разбитые дома.

Начальник электростанции не отказал себе в красивом жесте. К тому же Семенов был хорошим, исполнительным работником и вполне заслуживал поощрения.

… Дрова грузили с предосторожностями. Володя Осипов стоял метрах в двадцати от склада и, если что должен был подать условный сигнал. Бачок с турбинным маслом обложили со всех сторон чурками, досками, для страховки перевязали веревками. Когда возок был готов, Осипов-старший, потянув санки, спросил Семенова:

– Как, Михаил Георгиевич, управишься один? Тяжеловато.

– Дотащу.

Дрова пошли по назначению, а за турбинное масло были выручены хорошие деньги. Их оказалось достаточно для покупки по жестоким рыночным ценам нескольких килограммов настоящего свиного сала. Оно пошло на приготовление мази для партизанской аптеки. Многие недели, проведенные в землянках, в сырости давали о себе знать – распухали суставы, начинались кожные заболевания. Сотням людей помогла эта мазь, и мы от души благодарили подпольщиков с электростанции.

К созданию этой группы Иван Степанович Иванов тоже причастен. Долго приглядывался он к Семенову, которого знал еще по довоенному времени, а потом направил к нему связную. Назвалась она Галей (это была разведчица нашего особого отдела Шура Спиридонова). Сказала, что в партизанском отряде к инженеру относятся с доверием, потому что его рекомендовал «один надежный товарищ». Его имя Семенов узнал уже после освобождения Пскова, Михаилу Георгиевичу предлагали сделать все от него зависящее, чтобы станция давала немцам как можно меньше энергии.

Решить одному такую задачу не под силу. Стал Семенов подбирать надежных помощников. Первым на ком он остановил свой выбор, был плотник Михаил Григорьевич Осипов, впоследствии его квартира стала явочной устроил он на станцию учеником и своего четырнадцатилетнего сына Володю. Парнишка оказался на редкость смышленым, наблюдательным и вскоре стал полноправным членом группы.

Когда задумали мы взорвать на электростанции котлы, появилась проблема: как пронести туда тол? Тут Володя и проявил свою изобретательность. Он обкладывал тонко нарезанными ломтиками хлеба брикеты взрывчатки и под видом обеда проносил через проходную где дежурил немецкий часовой. Потом парень придумал еще более хитроумный способ: укладывал куски тола на дно бидона, заливал их водой и забеливал молоком. Ни одной осечки у него не было.

Тайник сделали в токарной мастерской, где работал другой подпольщик – Василий Иванович Гусев. Володя поступил к нему в ученики.

– Я обучал Володю слесарному делу, а партизанскую науку мы, можно сказать, проходили на равных, – вспоминает Василий Иванович. – Тайник оборудовали под большим токарным станком, куда и складывали тол, запалы, бикфордов шнур. Но прежде чем оказался в группе, пришлось первое время действовать самостоятельно. Вывел из строя несколько станков, перегнал на стружку специальную сталь, из которой делали кольца и клапаны. Впоследствии их пришлось вытачивать из простого железа, и они быстро изнашивались.

Поэтому, когда Семенов предложил мне сотрудничество, я уже был готов к нему.

Моя жена, Анастасия Георгиевна, работала на складе немецкого обмундирования. Бывшие склады Иркутского полка, находившиеся на углу улиц Октябрьской и Железнодорожной, были забиты мундирами убитых гитлеровцев. В карманах кителей, брюк жена находила индивидуальные пакеты с бинтами и ватой и приноси их домой. Все это переправлялось к партизанам через разведчицу Галю.

Получали мы задания, связанные не только с делами на электростанции, но и в самом городе. Надо было выявить военные объекты и нанести их на карту. Мы разделили Псков на районы и стали собирать информацию. Успешнее всех это делал, конечно, Володя, кто обратит внимание на чумазого, ободранного мальчишку, который день-деньской слоняется по улицам. Мне достался район от Варлаамской церкви до сквера Жертв революции. Одни объекты было несложно обнаружить, а другие маскировались достаточно тщательно. Проходя по улице Володарского, в том месте где спуск ведет к реке Пскове, я заметил немца, который будто из-под земли вырос. Значит, здесь либо дзот, либо бункер, решил я про себя. В воскресенье мы с женой направились туда. Перейдя мост через Пскову, повернули влево, в сторону Гремячей башни. Жена стала обходить ее справа по дороге, а я взял левее. Не успел пройти двух десятков шагов как услышал окрик: «Стой!» Оглянулся – передо мной два немца: офицер и солдат. Аусвайс требуют. Проверили – работаю на электростанции, документ в порядке. Спросили, что здесь делаю. Сказал, что иду домой. Повернули они меня назад, но успел я заметить, что церковь рядом с башней превращена в укрепленную точку. Нанесли мы ее на карту.

Рассказал мне Гусев и еще один любопытный эпизод, связанный непосредственно с делами на станции.

– Как-то утром, идя по двору, я заметил в торфе… авиабомбу. Тут же мелькнула мысль: а не отправить ли ее в топку? Воспользовались удобным моментом, вместе с Володей подняли ее на одну из тележек. Однако взрыва не последовало ни в этот день, ни позже. Один из слесарей мне потом рассказал, что перед самой засыпкой тележку перевернули и в последний момент увидели на дне бомбу. Это насторожило гитлеровцев, Может быть, они уже что-то и ранее замечали. По крайней мере обыск в инструменталке сделали. В этом я убедился, придя утром на работу. Замок сорван, ящики в верстаках перерыты, но, к счастью, ничего не нашли. Тол то был надежно укрыт, а вот на листовки, которые принесла нам из леса Галя, вполне могли наткнуться. Решил их сжечь. Только догорели листики, как слышу шаги в коридоре. Я из конторки – навстречу, умышленно. Нос к носу столкнулся с Бекманом. Это был сын известного в дореволюционной России перербургского фабриканта, который дожидался в Пскове падения Ленинграда. Там у него были свои интересы. Пока же он исполнял роль главного инженера станции. На этот раз Бекману надо было что-то уточнить. Я ответил ему, и он повернул назад. Когда вернулся в конторку, дым от сгоревших листовок еще клубился под потолком

Очень кстати Гусев вспомнил про Бекмана. Именно его инженерный апломб помог группе Семенова произвести на станции «тихий взрыв». Дело было так.

Прислушавшись однажды к гулу турбины, Бекман сказал Семенову, что она работает далеко не на полную мощность.

– Вода жестковата, господин инженер, – вежливо заметил Семенов.

Немец тут же распорядился добавить химикатов, чтобы «умягчить» воду. Приказ его был выполнен с таким усердием, что уже через пару дней турбина начала давать сбои – лопатки обросли накипью. Пришлось остановить машину. Очистка лопастей заняла два месяца. Не успели запустить турбину, как случилось новое ЧП, еще более серьезное.

В конце дня, уходя домой, Семенов незаметно подкрутил вентиль, резко снизив подачу воды в котел. Заметив, что давление достигло опасного предела, кочегар побежал искать инженера Семенова, который предусмотрительно ушел из дому. В результате котел вышел из строя.

На следующее утро Везенталь и Бекман были взбешены. Принялись разбираться, что же произошло. Все говорило о стечении обстоятельств: обычная авария. Приказали Семенову немедленно пустить котел в дело. Тот заверил, что не пожалеет сил. Однако вскоре стало ясно: требуется замена целой системы труб. Их надо было везти из Германии. В результате этот агрегат снова дал ток лишь спустя полгода.

Командование бригады высоко ценило активность подпольщиков электростанции. Две бесценные карты получили мы от них. На одной были нанесены, как уже рассказывал Гусев, основные военные объекты фашистов, другую отлично «сработал» член подпольной группы – слесарь электростанции Михаил Степанович Степанов.

Поехал он в деревню под Псков, к родственникам. На дороге увидел, как у немца, садившегося в легковой автомобиль, из планшета выпал пакет. Едва машина скрылась из виду, Степанов подобрал находку. И уже на другой день в штабе бригады рассматривали подробнейшую карту Северо-Западного укрепленного района. Затем ценный документ был переправлен на Большую землю. В короткой телеграмме из Центра выражалась горячая благодарность за этот партизанский трофей.

Конечно, немцы видели, что на станции дела идут неблагополучно. Гестапо несколько раз производило там обыски, но на след подпольной группы так и не напало.

Семенова все же арестовали. Его шантажировали, били, но в ходе допросов он понял, что взят вслепую, никаких улик против него нет. Так оно и оказалось. Михаила Георгиевича в конце концов выпустили.

Вполсилы работала станция на оккупантов. Когда же Псков был освобожден, словно второе дыхание обрели ее турбины. И многие годы отлично трудились здесь наши герои.

Федя-моряк

Удивительные встречи иногда бывают в жизни. Свидетелем одной из них был я на большом сборе ветеранов, которым вручались памятные знаки «Ленинградский партизан» Когда в зал вошел высокий плотный мужчина с пустым рукавом, к нему навстречу устремилось несколько человек:

– Это же Федя! Федя-моряк!..

Так через многие годы вновь встретились люди, которых сроднила война.

На встречу с боевыми друзьями в Псков приехал ленинградский юрист Феликс Давидович Ицков. В ту суровую пору наши пути не пересеклись, таковы были условия конспирации: зачастую мы работали рядом, не зная друг друга.

Но этот человек имел прямое отношение к боевым делам 1-й бригады. Я говорю о поджоге штаба, который руководил строительством сооружении оборонительной линии «Пантера». Благодаря Ицкову и его помощникам по псковскому подполью в огне погибла важнейшая документация военно-строительной организации.

Позднее узнал я, через какие нелегкие испытания прошел этот мужественный человек, которого не сломили ни плен, ни пытки… Но расскажу обо всем по порядку.

Сын участника Октябрьской революции в Петрограде, уже в школьные годы он был комсомольским вожаком, в тридцать девятом членом бюро райкома ВЛКСМ. Войну встретил курсантом Ленинградского военно-морского. инженерного училища имени Ф. Э. Дзержинского. В августовские дни 1941-го курсантский батальон морской пехоты, в котором был и Феликс, принял первый бой под Кингисеппом. Наши наспех вооруженные морские пехотинцы вместе с армейцами в жестоких неравных боях сдерживали отборные части вермахта, рвавшиеся к Ленинграду.

В одном из сражений, оказавшись в окружении врага, Феликс был тяжело ранен автоматной очередью и в бессознательном состоянии попал в плен.

И потекли мучительные недели, когда сон был единственным избавлением от кошмарной яви. Две разрывные пули разворотили плечо, а у пленных не было даже бинтов, чтобы перевязать раненого товарища. Потом товарный поезд, идущий неведомо куда, тряский настил теплушки, и через двое суток – какая-то станция, где пассажиров рассортировали надвое: влево – покойников, вправо – тех, кто еще был жив.

Пленных привезли в Псков. И опять лагерные нары теперь уже в печально знаменитых Крестах, где погибло 65 тысяч советских граждан – число, равное населению довоенного Пскова. Рана невыносимо болела, открылось кровотечение, и в один из дней Феликс опять потерял сознание. Пришел в себя в лагерном лазарете где ему советские пленные врачи ампутировали руку. Вернее, просто отпилили по плечо, без наркоза, без необходимых инструментов и медикаментов.

В первые дни плена ему не раз приходила в голову мысль покончить с собой. Но чем трудней становилось ему, тем все решительнее говорил он самому себе: «Надо выжить, обязательно выжить! Еще смогу бороться и мстить врагу!»

Между тем силы таяли день ото дня. Сто граммов хлеба наполовину с опилками да кружка баланды в сутки – на таком питании и здоровый человек недолго продержится.

Неизвестно, как сложилась бы его судьба, если б неожиданно не пришла помощь. Лагерь на Завеличье в Пскове каждый день незаметно для охраны посещали десятки простых русских женщин. Вело их туда сострадание, неуемное желание чем-нибудь помочь попавшим в беду. Приносили одежонку, кое-какие продукты, медикаменты, чисто выстиранные тряпицы, заменявшие бинты.

Настала зима, ударили лютые морозы, а Феликсу из барака на улицу выйти не в чем. Кто-то принес ему шапку-ушанку, шерстяные носки. И тут за проволочной изгородью увидела его однажды Александра Степановна Низовская. Увидела и ахнула – вылитый Ваня, сын ее, которого она оплакивала, считая погибшим на фронте.

Как раз тогда гитлеровцы, заигрывая с местными жителями, стали разрешать им забирать из лагерей своих родственников – безнадежных раненых. И сразу появилось у псковичей немало «родственников» среди пленных. Так Феликс на правах «племянника» тети Шуры вырвался из лагеря. Правда, к январю сорок второго он был уже не Феликс Ицков, а Федор Денисович Цуков. Так он назвался, когда ему выписывали документы.

Выходила, подняла его Александра Степановна, Сама кое-как питалась, а ему – лучший кусок. Шел тогда парню девятнадцатый год, и его молодой организм быстро набирал силу. Едва окреп, но с еще открытой раной, стал думать как выжить дальше. Поделился с тетей Шурой своими мыслями:

– Мне бы в партизаны…

Хотя Александра Степановна сама не была связана с партизанами, но с надежными людьми она его все же свела. Встретился Федор с 3оей Соловьевой. До войны она работала в псковском торге, теперь были связи с подпольем.

Зоя, выслушав Федора, сказала:

– Узнаю.

А на следующей встрече заявила:

В лес проводить можем. Только, честно говоря, в партизанах боец из тебя, с одной рукой, да еще с незажившей раной, плохой. Здесь ты, владея немецким языком, больше пользы принести можешь… – Зоя внимательно посмотрела на него, – если к немцам на работу поступишь.

Опасное задание предлагалось ему: стать разведчиком в стане врага. Хватит ли у него выдержки? Ведь каждый день надо быть с врагом лицом к лицу, разыгрывая из себя прилежного и преданного работника. Что ж, раз надо, значит, надо, решил Федя.

Устроился сначала в канцелярию штаба строительного батальона. На первых порах задания были простые. приглядываться, собирать сведения, входить в доверие. Знание немецкого языка он объяснил тем, что сын немки, к тому же и вымышленная фамилия у него была родовитая, прусская – «фон Цукофф».

В батальоне, ремонтировавшем и строившем аэродромы, было немало пленных. Через некоторое время двум из них – Александру Сазонову и Владимиру Филонову – Федор, снабдив их немецкими пропусками, помог пробраться к партизанам. Сблизился Федя-моряк (кое укрепилось за ним прозвище) с печником Иваном Кузьминым. Он был из числа тех, кого немцы захватили на окопных работах, так называемый «гражданский пленный». Похлопотал за Ивана перед начальством и вскоре перевели того в вольнонаемные. Теперь у Кузьмина появилось больше свободы, и «по печным делам» стал он бывать в разных помещениях штаба, получил доступ и в секретные комнаты. Сообща разработали они план поджога, о котором я уже упоминал. Здесь, в штабе, хранились карты, схемы, строительные чертежи – батальон вел работы на десятках объектов.

В одну из зимних ночей 1943-го все это превратилось в пепел.

В этой истории Цуков был вне подозрений, но гитлеровцы все же уволили его из батальона.

Через месяц Феликс Ицков с помощью подпольщиков устроился в штаб военно-строительной организации «Тодт». Туда же на работу удалось пристроить двух надежных псковитянок – Лиду Алексееву и Беллу Аракельянц. Они имели доступ к картотекам, хлебным карточкам, пропускам. В их распоряжении были две пишущие машинки – с немецким и русским шрифтами. И когда выписывались аусвайсы для подпольщиков то после подписи у начальства штаба туда аккуратно подпечатывались не только разрешение ходить после наступления комендантского часа, но еще и просьба оказывать владельцу документа «всевозможное содействие». Именно с таким аусвайсом ходил по городу и Федя-моряк. С помощью двух своих помощниц он написал и размножил несколько листовок. В них разоблачалось хлынувшее в Псков с Запада белоэмигрантское охвостье.

В конце сорок третьего года фашисты арестовали Федора прямо на улице – видимо, решили устроить ему проверку. По счастливой случайности, когда его вели в тюрьму, навстречу попалась Лида Алексеева. Она опрометью бросилась к Александре Степановне и сообщила об аресте Федора. Тетя Шура спрятала в тайник все, что могла, в том числе и дневник, который и теперь хранится у Ицкова как одна из самых дорогих реликвий. Вскоре в застенках оказались Александра Степановна и Белла Аракельянц. Женщин продержали недолго, улик против них не нашлось, а вот Федору пришлось туго. Били до потери сознания, сажали в машину и говорили что везут на расстрел. И все крутилось вокруг одного вопроса: с кем из подпольщиков держит он связь? А Федор повторял, что его арест недоразумение, ошибка.

Попробовали гестаповцы и другой прием. Однажды в камеру к Федору втолкнули окровавленного человека в оборванной одежде. Через два дня он «раскрылся» перед товарищами по беде – назвался Николаем Чайкиным. «Подпольщик», попавшийся в лапы гитлеровцам, откровенничал и, видимо, ждал от Федора ответной откровенности. Николай вызывал сочувствие, на допросах, похоже, ему доставалось не меньше, чем Федору. Но вот странное дело: песни, которые пел Чайкин в камере, были большей частью не знакомы Федору, хотя и сам он знал их немало. Бдительность оказалась не напрасной соседом по камере, как потом выяснилось был матерый гестаповец, некий Шульц, считавшийся лучшим знатоком русского характера. Но ни жестокие допросы, ни провокации не сломили волю разведчика.

В конце концов Цукова выпустили из тюрьмы, потребовав немедленно выехать в Ригу. Фронт уже приближался к Пскову, и немцы спешно эвакуировали в Латвию награбленное добро и многие свои учреждения.

Через партизанскую связную Фросю Степанову Федор сообщил о создавшейся ситуации и получил разрешение уйти в лес. Оставалась последняя операция – пройти на Псковский вокзал и вместо рижского поезда сесть на поезд, идущий в Дно. Выручило знание немецкого языка. Примазался к компании младших офицеров и с ними ехал, пока не сошел на станции Подсевы. Оттуда, по заранее данному ему маршруту, добрался до деревни Луг – здесь уже начиналась партизанская зона.

В марте сорок четвертого закончился его боевой путь. Федор фон Цукофф вновь стал Феликсом Ицковым. Вместе с партизанскими соединениями вернулся в Ленинград, долечивался в госпитале. В том же году поступил в Ленинградский университет, закончил юридический факультет.

Живы некоторые помощники «Федора Цукова» по подполью и партизанской разведке. В Печоре – Лидия Алексеева, преподает в музыкальной школе. В Риге работает воспитателем детей Белла Аракельянц. Верен родному Пскову Иван Кузьмич Кузьмин. Переехала к сыну в город Балабаново Калужской области Александра Степановна Низовская, недавно ей исполнилось 90 лет (на момент написания книги). Ложным оказалось известие о гибели Ивана, майором вернулся он с войны.

Из записок Тони Петкиной

Псковское подполье – это не только Псков. Я держал в голове десятки, сотни адресов – деревни, поселки, хутора. Везде мы находили твердую опору в русских людях, они помогали нам – от мала до велика. Давали партизанам ночлег, кормили, согревали, укрывали раненых, помогали всем, чем могли. Главное же они были нашими глазами и ушами. Гитлеровцы не могли скрытно провести ни одной сколько-нибудь значительной операции.

Вот еще один штрих, дополняющий картину тогдашней жизни наших верных помощников. Привожу несколько записей из воспоминаний начальника разведгруппы особого отдела бригады Тони Петкиной – Антонины Ивановны Ивановой. Была она и отличной связной, и завхозом, и хозяйкой конспиративной квартиры.

Запись первая

Лето 1942 года. Деревня Красики Порховского района. Рано утром мать ушла в Славковичи, понесла передачу в тюрьму брату Ивану. Хотя было ему всего пятнадцать лет, гитлеровцы посадили его по подозрению в связи с партизанами. Дома я осталась с сестрой Катей. Запрягла лошадь, собралась пахать. В это время в деревню навалило гитлеровцев. Почти у каждого дома останавливаются. Откуда их столько принесло!

Я распрягла лошадь, пошла помогать сестре жать ячмень, потому что дальше огородов выходить не разрешают. А тут как раз с задворок незаметно так девушка появляется. Подошла к нам, заговорила, спрашивает есть ли немцы в деревне. Мы говорим: целая туча. Назад ей ходу уже нет. Почувствовала, что, судя по всему, партизанка она и встреча ей с немцами совсем ни к чему.

Быстро договорились, что Маруся (у нее и паспорт был с собой) – наша двоюродная сестра из Пскова. Добирается в деревню Деменино к тетке, а к нам завернула погостить. Ее сетку с вещами мы запрятали в ячменный сноп, уж не знаю, что там у нее было. Говорю: бери серп и к нам присоединяйся. Не умеет. Тогда зерно толки. У нее и пест в руках не больно хорошо держится, сразу видно – городская девушка.

В деревне ничего не скроешь, и про нашу гостью полицаи узнали. Пришли, проверили документы. Вроде бы все нормально. «Вещи, – спрашивают, – есть?» Говорит, что идет налегке. Пошарили они у нас в избе и конечно, ничего не нашли.

Под вечер немцы убрались из деревни. Засобиралась и Маша. Дали мы ей корзину – если что, будто по ягоды. Стала она из сетки вещички перекладывать, а там пистолет. Оказывается, несла она из Пскова еще и ценные документы, пистолет же выкрала у немецкого офицера.

Запись вторая

Осень 1943 года. Сильные бои шли тогда у партизан с немцами на реке Лиственке, рядом с нашей деревней. После одного из них нашла я в кустах тяжелораненого бойца. Назвался он Виктором. У него была перебита нога.

Каратели по деревне носятся, требуют «яйки, масло» кур стреляют, за гусями гоняются. Мы с сестрой ни живы ни мертвы – вдруг какая птица с перепугу к Виктору в кусты заскочит! К счастью, обошлось.

Только на вторые сутки мы смогли сделать Виктору перевязку. Брюки от крови задубели, ножницами не разрезать. Едва до раны добрались. А он лежит белый весь, губы от боли кусает. В дом, понятно, взять мы его не могли. Подстелили ему соломы, укрыли как следует. Крадучись носили еду, чай горячий. Две недели пролежал он в нашем «лазарете», хорошо хоть дождей не было. Дали знать партизанам. Те ночью пришли за ним. Связной потом сказал нам, что самолетом отправили Виктора в тыл. Вылечили его. И уже после войны прислал он нам письмо. Живой, здоровый!

Запись третья

Декабрь 1943 года. В одну из ночей – условный стук в окно. Вышла на крыльцо и обомлела: стоит человек двадцать мужиков. Кто такие – по виду не понять: не полицаи и не партизаны. Оказалось, группа пленных из лагеря сбежала. Наши разведчицы, которые им помогли, дали мой адрес. Хорошо еще немцев в деревне не было. Выставила им чугун картошки, хлеб положила, самовар согрела. Переночевали и затемно в лес ушли. На счастье, метель разыгралась, замела следы.

В нашем доме много перебывало гостей: на задание идут, возвращаются с задания. Чаще других были Наташа Рыжая и Шурупчик, девушки-связницы. Так, бывало, назябнутся, что и на печке не враз согреются.

Если отряд перебазируется, обязательно кого-нибудь пришлют, весточку оставят, куда добираться. То в Дубковские горы их направляла, то в Кернильскую школу…

Запись четвертая

Зима 1943/44 года. Росла партизанская бригада, все больше требовалось продовольствия, фуража. Непростая это задача – наладить питание многих сотен людей. Да и лошадям сено, овес нужны. На наши плечи легла эта забота. Решили кормить партизан всем колхозом. Выбрали меня военноуполномоченной по своей деревне, была такая должность.

Приезжал партизанский старшина (как бы завхоз по-нынешнему). Составляли мы с ним задания: какое количество хлеба, других продуктов, сена должны заготовить для партизан. Собирала я своих односельчан, и всем миром решали, кто какую долю внесет. По очереди сдавали скотину, пекли партизанам хлеб. Были верны лозунгу «Все для фронта, все для победы!».

После воины Антонина Ивановна Петкина закончила Псковский педагогический институт, стала учительницей. Но началась ее педагогическая карьера еще в сорок четвертом году в партизанской школе – учила детвору читать и писать. Ни учебников, ни тетрадей, на пятерых один карандаш. Но как старались ученики! И быстро взрослели тогда.

Весточка из Даугавпилса

«В самом начале войны мы с сестренкой пошли в лес за грибами. К тому времени фронт уже прошел через наши места. Под кустом увидели гранату с длинной деревянной рукояткой. Долго ходили вокруг – очень хотелось ее взять, но было страшно. И все-таки я решилась. Положила гранату в корзинку, засыпала грибами, мхом, принесла домой. Конечно, дома никому об этом не сказали, боялись, что влетит от папы. Потом «толкушку» – так прозвали немецкие гранаты – мы хорошенько завернули и зарыли в укромном месте. Ходили с сестренкой счастливые: у нас есть своя тайна да и вроде как мы вооружены…»

Так начиналось письмо, присланное из Даугавпилса моей старой знакомой Женей Богдановой, ныне – Евгенией Ивановной Бельченко. Узнав, что я пишу книгу, откликнулась, вспомнила о той поре. Прислала письмо на двенадцати страницах. Есть тут и горькие воспоминания детства (в сорок первом ей исполнилось 13 лет), и рассказы о боевых подругах, и эпизоды из партизанской жизни.

«В 1942 году выдали мне рабочий паспорт, и стала я уборщицей в солдатской казарме. Много пришлось вынести унижений и оскорблений. Однажды, когда я мыла окно, пришел офицер, остановился около меня, дернул за подол платья. Я не вытерпела и ударила его мокрой тряпкой. Позеленел от злости, закричал. Потом целую неделю заставлял меня уборные мыть. А на следующий день солдат, который видел это, рассказал другому, какая я злая, и, чтобы доказать это, стал меня тыкать палкой от метлы в бок, дразня, как собачонку. Я мыла пол, и хорошо, что не было видно, как капают мои слезы».

В деревне Большое Лопатино, где жили Богдановы, начались повальные аресты – искали партизан. В канун сорок третьего года арестовали Женю и ее отца, Ивана Федоровича. Нашли несколько красноармейских звездочек и портрет Гитлера, размалеванный младшей сестренкой. Продержали Женю в тюрьме больше месяца, а Иван Федорович появился в деревне только через полгода. Ходить он уже не мог, кашлял кровью.

После тюрьмы на несколько лет повзрослела будущая партизанка.

«Сидело нас в камере человек сорок, – вспоминает Женя. Спали прямо на цементном полу. Было так тесно, что не всем удавалось вытянуть ноги. Каждый понедельник и пятницу в шесть утра в камеру входил переводчик с синенькой бумажкой в руке. Выкликал фамилии. Людей выводили, и больше они не возвращались – уводили на расстрел. Одежду казненных привозили обратно и заставляли нас стирать. Никогда не забыть с каким ужасом смотрели мы на эти синие бумажки, как шли к дверям обреченные. Ведь большинство сидевших в камере были совсем молоденькие девочки. Но они не падали духом. Часто назло фашистам пели песни. Мне и сейчас помнится одна из них:

Он крикнул: «В бой, за Родину!» —

Упал на пулемет,

И в лазарете, раненный,

Едва набравшись сил,

Баян свой перламутровый

С улыбкой попросил,

И заиграл походную

Веселый гармонист

С Васильевского острова,

С завода «Металлист»

Эту песню о ленинградском рабочем парне запевала обычно Зоя Христолюбова. Она была сброшена с парашютом в немецкий тыл, сильно обморозила ноги, пока в лесу искала партизан, нарвалась на немецкую засаду. Подпевала ей Вера Коржуева. Они вместе обдумывали как перехитрить немцев, чтобы сбежать из тюрьмы А меня они все утешали, если я плакала, лежа рядышком на полу.

Потом, когда меня выпустили, я стала приходить к тюрьме с передачами для папы. Узнала, что Зою и Веру отпускают в город следить за населением. Немцы готовили из них лазутчиц, хотели забросить к партизанам. И девчата воспользовались этим шансом – сбежали. Подробностей об их побеге, к сожалению, не знаю».

О том, что Зоя и Вера сумели пробраться в лес, Женя узнала, когда к ней пришла наша связная, назвавшаяся Галей. Я передал с ней задание для Богдановой: следить за передвижением немецких войск, выяснить местоположение складов с боеприпасами и горючим, наблюдать за аэродромом, который находился недалеко от деревни, постараться начертить его план. Вот как Евгения Ивановна вспоминает об этом:

«Грамотный чертеж мне сделать было не под силу, ведь я окончила всего пять классов. Помогала старшая подружка Лена Хрулева, как раз перед войной получившая аттестат зрелости.

Аэродром находился в местечке Кресты. И мы с Леной, каждый раз придумывая разные предлоги на случай, если нас остановят, ходили туда, чтобы все высмотреть. Склады с боеприпасами там действительно были огромные, ящики сложены многометровыми штабелями. Близко к колючей проволоке подходить не рисковали, но и так постарались все разглядеть. Когда через несколько дней налетели наши самолеты, началось что-то страшное. Взрывы были такой силы, что их слышали за десятки километров. Рвались наши бомбы, рвались немецкие снаряды. Мы радовались, что помогли нашим!»

Гости из леса часто останавливались в доме Богдановых. Приносили листовки, газеты. Женя, в свою очередь, передавала сведения о движении железнодорожных составов, о проходивших через деревню воинских частях. Выходили на этот адрес и связные из 3-й партизанской бригады, чаще всего Валентина Алмазова и Татьяна Васильева.

«Однажды, когда Валя с Таней были у нас, нагрянули немцы с проверкой документов. Едва успели спрятать их в папину комнату на печку. Проверив документы, немцы, однако, не ушли, решили погреться. Сидят, разговаривают в комнате, где мы с мамой шьем.

Я немного говорила по-немецки, но виду не подала, прислушивалась, о чем у них идет разговор. Оказывается, они искали в деревне партизан. Мама только это слово и поняла. Побледнела, руки у нее затряслись, не может никак нитку в иголку вдеть. К счастью, гитлеровцы не обратили внимания на ее испуг. А девушки согрелись на печи и уснули от усталости. Потом, когда все обошлось, долго смеялись над этим случаем».

И все-таки вскоре Валю и Таню схватили. Попали они в концлагерь. С большим трудом Жене удалось выяснить, где они находятся. Вызвалась передать им ножницы для резки проволоки и сумела это сделать. Побег состоялся.

«Вся моя семья была партизанской. Сестренка помогала мне следить за движением поездов. Мама заботилась о связных, старалась накормить их получше и нередко плакала, глядя на их до крови растертые ноги. Только папа ничем уже больше не мог нам помочь. Он умирал. И все просил быть осторожнее, обязательно дожить до возвращения Красной Армии. Умер он 1 февраля 1944 года.

Отступая, фашисты выгнали нас из деревни и отправили на рытье окопов. Потом привезли в Латвию, где ремонтировали железную дорогу. Грозил угон и в Германию, но нас укрыли местные жители. Было это на станции Земгале».

Из письма Евгении Ивановны я узнал, что она до сих пор переписывается со своей старой подругой Еленой Петровной Хрулевой, по мужу Ильиной. Оказалось, что живет она в Пскове, на Кирпичной улице, и встретиться с ней не составляло труда. Вот чем дополнила она рассказ Бельченко (Богдановой).

– Наш дом стоял на окраине Пскова, рядом с лесом. Немцы решили устроить здесь нефтебазу, – вспоминает Елена Петровна. – Нас выселили в деревню Большое Лопатино, где я и познакомилась с Женей. Заставили нас работать на складе. Мы упаковывали сапоги, одеяла, одежду. Друг с другом не сговаривались, но у всех было одно желание – хоть как-нибудь, но навредить врагу. Прокалывали ножами обувь, подпарывали швы, портили одеяла.

Мой старший брат Сергей остался в Пскове, работал электриком на кирпичном заводе. Уж не знаю, как он ухитрился собрать небольшой приемник. Слушал сводки Совинформбюро, рассказывал нам о фронтовых новостях. Узнала я, что он ремонтирует оружие для тех, кто уходит в партизаны. Летом сорок второго Сергей вышел с партизанами на прямую связь, но где и с кем встречался – держал в секрете. Его, видимо, выследили, и вскоре он попал в лагерь. Родителям с великими трудами удалось вызволить его оттуда, но полицаи стали еженедельно приходить к нам с проверкой, не забывая при этом забирать собранное по крохам масло. Через месяц брат вместе со своей невестой Тасей Вишняковой ушел к партизанам.

Дом Богдановых был моим вторым домом. Мария Михайловна и Женя шили. Под видом заказчика сюда мог прийти каждый, не вызывая особых подозрений.

Часто встречались здесь с Шурой Спиридоновой и Дусей Афанасьевой. Передавали через них собранную информацию и получали новые задания. Очень натренировали мы с Женей свою память, научились как бы фотографировать глазами. Самым тяжелым стал для нас сорок четвертый год. Готовясь к отступлению, немцы угнали нас в трудовую колонию. Скитались мы по лагерям в Эстонии и Латвии, но самой горькой была весть о том, что в разведке погиб Сергей. Несколько месяцев спустя у его жены родился сын, которого назвали Сережей.

Елена Петровна после войны учительствовала, многие годы преподавала в Черехинской средней школе.

«Каждый русский – партизан!»

На вопрос анкеты «Принимали ли участие в Великой Отечественной войне?» Геннадий Никифоровский отвечает: «Нет». Это и понятно, ведь когда началась война, ему было всего три месяца. И все-таки, вопреки совершенно очевидному факту, он мог бы с полным правом написать: «Участвовал». Но в рамках анкеты этого не объяснишь.

Я долго колебался, прежде чем отправил на первое задание комсомолку Полину Никифоровскую, хотя мои лучшие связные дали ей отличную характеристику. И жила она в очень удобном месте: деревня Стешутино Островского района располагалась далеко от большака, вокруг на десятки километров зеленые массивы – Воронцов бор, Голубовский лес. Удерживало меня одно: у Полины был грудной ребенок.

Каждому понятно, что кормящей матери вредны сильные переживания, волнения. Оберегается священный долг материнства. Мы в партизанской бригаде, когда рождались малыши, делали все возможное, чтобы выходить, сберечь кроху.

Нет ничего справедливей материнского гнева, когда женщина защищает свой кров. Такое же чувство жгло и Полину, жену ушедшего на фронт коммуниста Никифоровского. Она сама вызвалась помогать нам, убедив нашу связную Марию Орлову, что с грудным ребенком будет вне подозрений.

Дом, построенный местным лесничеством, стоял на краю деревни. Прямо к задворкам подходили кусты, рядом густой крапивник, в который упиралось заднее крыльцо. К дому даже днем можно было пробраться незамеченным.

– Однажды, как снег на голову, нагрянули каратели, – видимо, что-то пронюхали, – рассказывает Полина Петровна. – Всего за несколько минут до их налета ушли связные. Пистолетами в лицо тычут: «Признавайся, кто был у тебя! Не скажешь – расстреляем». А я сынишку к груди прижала и думаю только об одном: если уж убьют, так чтоб вместе. И странно: страха почти не испытывала. По молодости, наверное.

Дали мы Полине одно очень важное задание. Готовили нападение на гарнизон районного центра Воронцове, и надо было разведать наличие огневых точек. Поселок был сильно укреплен, хорошо охранялся. Посторонним туда трудно было пробраться. Взяла она ребеночка на руки – и в путь. Будто к врачу с ним идет. Так вот и «партизанил» Гена Никифоровский вместе с матерью. Случалось, что в его пеленки Полина заворачивала медикаменты, донесения, паспорта.

Был у нас свой человек в Воронцовской районной комендатуре – Иван Ефимов. Сумел он устроиться там начальником паспортного стола и снабжал нас бланками, на которых уже стояла печать. На оккупированной территории гитлеровцы ввели два вида паспортов: постоянный закреплял жителя за определенным местом, а рабочий фиксировал факт трудовой повинности, служил своего рода пропуском для передвижения по району. Благодаря Ефимову наши люди имели безупречные документы. Долго он работал на нас, прежде чем немцы смогли разоблачить подпольщика. Когда его поездом везли в концлагерь, он сумел выпрыгнуть из вагона и бежал.

Так вот, эти самые бланки паспортов Полина не раз доставляла в детском кульке в деревню Горшки, где был наш «почтовый ящик». Завернутые в кусок толя, драгоценные документы укладывались под большой камень.

– Ноги были молодые, быстрые, километров не считала, – вспоминает бывшая разведчица. – Много по лесу приходилось ходить, без дорог. Зверья то не боялись, только бы на засаду не нарваться. В деревнях вела себя осмотрительно. Чем меньше глаз тебя видит, тем лучше. В родной же деревне все хорошо меня знали, соседи нередко заглядывали потолковать по душам. Говорили тогда чаще об одном – о делах на фронте. Бабы интересовались: «Как думаешь, скоро наши то придут?» Принесут мне листовки связные – так я сама сначала сто раз глазами их промозолю, все запомню, а потом народу и пересказываю. Люди ловили каждое слово, интересовались фронтовыми новостями.

Чем радостней становились наши сводки, тем все больше свирепели фашисты. Добрались и до нашего Стешутина.

Горели на Псковщине деревни и села. Враг мстил за сопротивление, которое никакими силами не мог сломить. Что касается Стешутина, то располагалось оно в непосредственной близости к Партизанскому краю. Уже одного этого было достаточно, чтобы гитлеровцы расправились с ним – сожгли почти подчистую.

Прятались стешутинские в лесу, потом разбрелись кто куда. Наша разведчица Маша Орлова помогла Никифоровской перебраться в деревню Голубово, к своей сестре Анюте. Было у той четверо ребят, но погорельцев пустила не раздумывая. Рассказала мне Мария, как бедуют женщины. Ребят кормить нечем, кое-как перебиваются на одной картошке.

Пошел я к командиру бригады, доложил: так, мол, и так, надо помочь. И выделили этому партизанскому «детскому саду» персональную корову.

– До войны окончила я в Ленинграде техникум молочной промышленности» работала в Сошихине на заводе треста «Главмолоко». И вот когда нам дали буренку, я ее так и прозвала – наше Главмолоко, – улыбается Полина Петровна. – Думаю, что без коровы мы тогда пропали бы…

Прочитал я в мемуарах какого-то гитлеровского генерала, что борьба с партизанами была для немцев неразрешимой проблемой. Он пришел к твердому убеждению, что каждый русский – партизан. Что ж, в этих словах большая доля истины.

Боевой пост фельдшера Тони

Тоня Бречалова не терпела грязи. И даже война со всеми ее трудностями не смогла подавить в ней эту профессиональную тягу к порядку. Можно было диву даваться, как ухитрялась молодая фельдшерица быть и за врача, и за санитарку, и даже за уборщицу. Когда за плечами девятнадцать лет, никакие трудности не страшны.

Это был ее боевой пост – медпункт в поселке Локня, где она лечила своих земляков. В самый разгар эвакуации вызвали Антонину в военкомат. Вопрос поставили прямо: согласна ли она остаться в поселке, если сюда придут оккупанты? Долго она не раздумывала. Ответила:

– Если надо, останусь.

– Очень надо, товарищ Бречалова, – сказал ей незнакомый человек в штатском. – Работайте, как работали. Когда понадобится ваша помощь, дадим знать. О нашем разговоре, разумеется, никому ни слова.

В июле поселок захватили немцы. Потянулись тягучие, тревожные недели ожидания и неизвестности. Временами Тоня с сомнением думала: может, о ней забыли? Так прошел месяц. И вот долгожданная связная, Проинструктировала: надо зарегистрироваться в комендатуре как медику, официально попросить разрешение открыть амбулаторию. Что делать дальше – дадут знать.

И началась подпольная работа фельдшера Бречаловой, о которой она рассказывает так:

– Разрешение открыть амбулаторию я получила. В помощники себе позвала старого больничного фельдшера Пантелеймона Михайловича Михайлова, человека редкой честности и безотказности. Вскоре мне пришлось еще раз обратиться к немецким властям. В поселке собралось много беженцев, среди них свирепствовал сыпной тиф. То и дело меня вызывали к больным. А что я могла сделать? Надо было организовать стационар. Добилась своего. Узнала, что в лагере для военнопленных (тут же, на окраине) есть врач по фамилии Павлов. Немцы очень боялись эпидемии тифа и поэтому разрешили ему ходить к заразным больным. Помогал ему молоденький фельдшер, помню, что звали его Гриша. Бегала в поле за «медикаментами» – собирала траву, приготовляла лечебные настои, отвары. Многих удалось выходить.

К этому времени появилась у меня «своя» связная – Зина Захарова из деревни Филково. От нее в начале сорок второго я получила указание перебраться в деревню Иваново – в восьми километрах от Локни. Это было удобное место для партизан, которые могли приходить сюда под видом больных. Но здесь меня засекли полицаи. Они буквально осаждали амбулаторию, целыми днями крутились вокруг нее, заходили по всяким пустякам. Пришлось переехать еще дальше – в Турово. Народ принял меня хорошо, быстро освоилась на новом месте.

До сих пор по-доброму вспоминаю семью Прусаковых. Муж Анны Васильевны и три ее сына были в армии, четвертый – в блокированном Ленинграде. Вместе с нею в Турове жила дочь Тамара да маленькие Ваня и Вася. Она преподавала в школе и поэтому хорошо знала всех в округе. Еще до моего появления Анна Васильевна установила связь с партизанами и помогала им чем могла. Мы стали с ней друзьями. Прусакова ухаживала за ранеными, случалось, укрывала их, сообщала партизанам об обстановке в окрестных деревнях. Нужные сведения собирали и ее дети.

Мне памятен такой случай. Осенью сорок второго года на нашем попечении оказался один из партизанских командиров – Георгий Литовский. У него было тяжелое ранение в живот. Лечили мы его больше трех месяцев, укрывая в разных деревнях, и только зимой отправили назад к партизанам.

В сорок третьем году начался массовый угон молодежи в Германию. Перед нами поставили задачу: сделать все для того, чтобы уберечь как можно больше юношей и девушек. Мы придумали такую тактику. Как только узнавали от верных людей, какая из деревень «на очереди по прочесыванию», так немедленно там «вспыхивал» тиф. Это уж была наша забота – создать видимость, что здесь бушует эпидемия. Объявлялся карантин, длившийся несколько недель. Немцы даже не приближались к этим деревням, проверку поручали медикам из военнопленных. И проверяющие ни разу нас не подвели, всегда подтверждали наличие опасного очага. Тем временем мы по ночам отправляли ребят в леса, прятали в надежных местах.

Однако гестаповская лапа дотянулась и сюда. Меня стали вызывать, допрашивать, все норовили уличить в помощи партизанам. Но фактов у них не было, на испуг брали. К этому времени я прошла азы партизанской науки, старалась держаться уверенно и спокойно.

В отряде все же встревожились, решили вывести меня из-под удара. Пришли за мной разведчики Анна Мурашка и Вася Власов, велели уходить. Приказ есть приказ, но у нас, медиков, такая уж работа – раненых и больных не оставишь. Трижды напоминали мне об опасности. Я же смогла со спокойным сердцем оставить медпункт только после того, как обеспечила надежный уход за своими подопечными.

Хорошо мне работалось в отряде. После всего пережитого здесь кругом были свои, не надо было опасаться провокаторов, полицаев, гестаповцев. И замечательную медицинскую школу прошла я под руководством Александра Алексеевича Знаменского.

Кругами фашистского ада

Есть такое выражение – ходить по острию ножа. Что это такое, подпольщики знают, наверное, лучше других. Жестокой была расплата, когда этим мужественным людям не удавалось выйти из-под удара. Я хочу привести здесь небольшой отрывок из воспоминаний учительницы Клавдии Ивановны Простак. Как подпольщица, она в годы оккупации выполняла задания 3-й партизанской бригады имени Героя Советского Союза А. В. Германа, но не раз передавала разведданные и нам. Делала она это через Марию Орлову, с которой познакомилась еще до войны.

Клаву Простак полицаи схватили, когда она собирала сведения о строительстве укреплений на границе с Эстонией. Случилось это в сентябре 1943 года. И начались ее мытарства. Вот что она пишет об этом:

«Привезли нас с моей напарницей Аней Ивановой в один из эстонских концлагерей. В поле, на окраине небольшого городка, несколько бараков, обнесенных колючей проволокой. На нарах прелая солома с мышиными гнездами. Кормили супом из картофельных очистков. Аня заболела дизентерией. Единственным лекарством, которым я ее лечила, был отвар из конского щавеля. Продержали здесь нас недолго, перевезли в Ригу. Поместили в здание бывшего пивоваренного завода. Новый, сорок четвертый год встречали в промерзших цехах.

Предатели из РОА приходили агитировать нас, зазывали на службу к фашистам. Применяли разные формы вербовки. Пришла однажды молодая холеная девица в сержантских погонах. Говорит, что добровольно перешла на сторону немцев, и принялась нахваливать нынешнее житье. Едва унесла от нас ноги. Хоть мы были и слабые, но распушили эту мерзавку как следует.

Попробовали организовать побег. Выбрали пятерку самых крепких. Копили для них хлеб, подбирали теплую одежду. Все это делалось непросто. Ведь каждый вечер охрана выстраивала нас на улице и проводила перекличку. Потом заходила в бараки и пересчитывала больных. Но несколько человек из строя ухитрялись проскользнуть в отдаленную комнату, и их считали по второму разу вместе с лежачими. Так что убежавших обнаружили не сразу. С одной из бежавших женщин я и ныне переписываюсь. Анна Ивановна Голубева живет сейчас в Риге.

В январе нас переправили в Восточную Пруссию, в лагерь. Поместили в огромный холодный барак с земляным полом – он отапливался двумя печками-буржуйками. Бараков было несколько. Друг от друга они были отделены колючей проволокой, а то и рвом. Люди, словно тени, едва ходили, поддерживая друг друга. Но это, оказывается, еще не самое страшное.

Вскоре мы попали в Равенсбрюк. Там лагерь был обнесен высокой стеной. Поверх ее колючая проволока под током, ночью прожекторы. В первое же утро услышали сирену и, честно говоря, обрадовались. Пускай наши бомбят как следует! Оказалось, это сигнал подъема,

Остригли нас наголо, выкупали под ледяным душем, выдали полосатые робы. На ноги – деревянные колодки. Поселили в барак № 32. На левом рукаве – буква «Р», что означало – русский. На левой стороне полосатого пиджака, который мы называли яком, – номер. Он у меня был 29542. Выкликали только по номеру. Здесь, в так называемом карантине, работали семь недель.

Рядом, на окраине лагеря, день и ночь дымил крематорий. Работы ему хватало. Транспорты с заключенными прибывали часто – с Украины, из Белоруссии, Польши.

В мае сорок четвертого перевезли нас в лагерь Нойбранденбург. Строительство вели прямо в лесу. Рыли котлованы под цеха – видимо, хотели замаскировать какое-то военное предприятие. Делали это вручную, пользовались только лебедкой. Распорядок дня такой: в шесть утра по сирене подъем, в шесть тридцать – построение в любую погоду на улице, в семь – начало работы, в девять охрана завтракает, а у нас пятнадцать минут отдыха. В час дня – обед: миска баланды из сушеной брюквы с отрубями. Опять работа до семи вечера. В восемь вечера – ужин: кусок хлеба и крупяная похлебка.

Голодали страшно, ели траву, листья, черпали воду из сточной ямы, кипятили ее и пили. Бани не было. На костре грели воду, сыпали туда золу. Этой «мыльной» водой мылись сами и в ней стирали свои робы, иначе зажрут паразиты.

Для тех, кто был не в состоянии работать, путь один – в крематорий. Били нас, наказывали жестоко. Некоторые не выдерживали, бросались на проволоку, по которой шел ток, вешались.

Этот кошмар продолжался до 30 апреля 1945 года, когда нас освободили советские войска.

Помню своих подруг по лагерю: Машу Балюру из Донецка, Катю Павлову, Олю Мартынову – они наши, псковские, Клаву из Ржева, фамилию забыла…»

Трудно читать эти страницы, – столько в них человеческой боли и такая духовная сила.

96 – за, против – нет

С толченым кирпичом, голиками добела продраили пол, за оконные наличники вставили еловые ветки, от которых потянуло лесом, морозной свежестью. Парты из двух классов вынесли в коридор, даже выпилили между ними стену. Получилось что-то вроде актового зала. Чтобы усадить всех гостей, из соседних изб натаскали скамеек. Но их не хватило, и пришлось сколачивать лавки на месте.

Над входом в школу развевался красный флаг, под ним алел транспарант, написанный старательной, но не очень умелой рукой: «Горячий привет участникам партизанской комсомольской конференции!»

Да, это был для всех нас настоящий праздник – по-военному скромный, но торжественный и волнующий. Уже одно то, что смогли мы его организовать, говорило о нашей мощи, уверенности в грядущей победе. Пусть все знают: нет такой силы, которая могла бы сломить Советскую власть. И конференция должна была зарядить молодежь на решающую схватку с оккупантами.

20 января 1944 года радист 1-й ЛПБ передал в Центр радиограмму следующего содержания: «Провели конференцию молодежи оккупированных районов. Присутствовало 96 делегатов: 81 девушка, 15 мужчин. Делегаты представляли 22 500 человек молодежи. В период подготовки конференции проведены собрания в 715 населенных пунктах».

За этими четырьмя строчками – огромная политико-воспитательная работа, которой мы всегда придавали первостепенное значение. Боевой многодневный рейд по деревням и селам Псковщины проделали специально подготовленные группы, состоявшие из коммунистов, комсомольцев и партизанской молодежи. В прифронтовой зоне они провели комсомольские собрания, на которых было избрано 104 делегата на межрайонную конференцию. Обсуждался только один вопрос: «Текущий момент борьбы советского народа с фашистскими захватчиками и задачи молодежи». Нередко собрания проходили в непосредственной близости от немецких гарнизонов, но ни одно из них не было сорвано. Хотя, разумеется, это вовсе не означало, что все шло гладко.

Вот как вспоминает об этом делегат конференции от Порховского района Сергей Николаевич Ребров, о котором подробнее я еще расскажу:

– Готовили конференцию серьезно. Группы партизанских агитаторов – по пять – семь человек в каждой – разослали в одиннадцать районов. Предварительно нас лично инструктировал комиссар бригады Захаров. Он подчеркивал, что агитировать нужно не только словами, но главное – делами. Все мы имели боевые задания – уничтожить склад, взорвать поезд, разрушить мост, вывести из строя линию связи. Ну и, конечно, несли с собой листовки, свежие газеты, новости с фронтов. Ведь как раз в этот момент началось наступление наших войск под Ленинградом, завершившееся снятием блокады.

Я, как порхович, был направлен в свои края. Чаще всего молодежь собирали под видом обычной гулянки – с гармошкой, плясками и частушками. Приходили ребята из нескольких деревень. И шел разговор напрямую, по душам. Конечно, надо было все время быть начеку. Каждую минуту могли нагрянуть каратели, мог оказаться и предатель. Так, например, и случилось в деревне Щенок под Порховом. Местный староста, который с нами сотрудничал, предупредил: молодежь собрана, но пришли на вечеринку и два переодетых власовца. Один – из голышевского гарнизона, оба – полицаи. Уже было несколько случаев, когда такие «партизаны» проводили свои собрания и выявляли местных активистов, а через день-другой в деревне появлялись каратели и увозили ребят.

Решили обезвредить непрошеных гостей. Окружили избу, расставили людей под окнами и у двери. Входим с командиром в горницу. И тут надо было мгновенно сориентироваться, опознать их. Выдали этих молодцов новенькие ватники. «Руки вверх!» Один сразу поднял, а другой выхватил пистолет. Я его прикладом по руке. Скрутили, обыскали. Оба вооружены. Взяли немецких холуев под стражу. А дальше собрание пошло своим чередом.

Не всегда, правда, все удачно заканчивалось. Некоторые группы нарывались на засады и вступали в неравный бой. Восемь делегатов погибли в пути. И конференция началась минутой молчания – мы почтили память боевых товарищей. Сам я, в то время комсомолец с двухмесячным стажем, очень гордился, что был избран делегатом. Членом ВЛКСМ стал в ноябре Сорок третьего в партизанском отряде.

…Зимними дорогами и по бездорожью, верхом и на лыжах, а чаще всего пешком шли девушки и парни в деревню Долганы, центр дислокации нашей бригады. Кое-кому пришлось отмахать по пятьдесят – шестьдесят километров, обходя опасные участки, вражеские гарнизоны.

Самыми представительными были делегации Сошихинского, Карамышевского, Славского и Островского районов.

Встречали делегатов на околице. Разводили по избам, поили горячим чаем, кормили, давали возможность согреться и отдохнуть. За окнами засинели ранние зимние сумерки, когда все собрались в принаряженной сельской школе. Да и во всем селе царило праздничное настроение.

Доклад сделал комиссар бригады Петр Федорович Захаров. Он рассказал о героической борьбе советского народа, об успехах Красной Армии, подчеркнул ту особую роль, которую возлагает партия на молодежь в борьбе со злейшим врагом человечества – немецким фашизмом.

На конференции выступили восемнадцать делегатов. Молодые партизаны говорили о том, как сражаются с гитлеровцами, о чудовищных преступлениях оккупантов. Они клялись отомстить врагу за поруганную родную землю.

Делегаты обратились к молодежи оккупированных районов Ленинградской области с призывом немедленно подняться на всеобщую борьбу с оккупантами, помочь Красной Армии громить врага. В решении говорилось:

«1. С приездом в свои районы, села и деревни организовать всю молодежь, всех способных носить оружие на вооруженную борьбу с немецкими захватчиками.

2. Организовать охрану населенных пунктов от проникновения немцев и их пособников, не допустить угона населения в немецкую кабалу.

3. Помочь населению, проживающему вблизи немецких гарнизонов и большаков, уйти в районы дислокации партизан.

4. Принять все меры к сохранению сельскохозяйственного инвентаря и других общественных ценностей.

5. Оказывать всемерную помощь партизанам и органам Советской власти, создаваемым уже во многих населенных пунктах, во всей их деятельности и в разоблачений немецких шпионов и изменников Родины».

За резолюцию проголосовали единогласно все 96 делегатов. Была среди них и разведчица нашего особого отдела Аня Евдокимова, которой было предоставлено слово.

– С замечательным чувством расходились мы из Долган. Хотелось скорее поделиться с товарищами, как здорово прошла встреча, – рассказывала партизанка. – Еще больше укрепилась вера в нашу победу. Скоро этот час наступит, и каждый из нас может приблизить его.

Впервые, пожалуй, я так остро почувствовала, какая мы огромная сила. Пусть они нас боятся, а не мы их! Враг делал ставку на насилие, террор, разбой. Мы противопоставляли врагу отвагу, патриотизм, верность нашим идеалам. Коммунисты вели за собой молодежь, показывая пример беззаветной преданности делу партии. Не случайно десяткам и десяткам лучших комсомольцев мы дали партийные рекомендации. Свое право быть коммунистами они доказали в бою.

Глава 4

Рейд в логово

Луна – партизанское солнышко.

Пословица военных лет

Яма

«Я требую массовой засылки агентуры. Я создал вам столько школ, сколько нужно» – это слова адмирала Канариса на совещании асов абвера, которое в 1943 году он провел в Риге. На нем, говоря современным языком, обсуждались актуальные проблемы расширения шпионско-диверсионных действий в советском тылу.

Узнал я впоследствии, что на этой встрече профессиональных разведчиков фигурировала и моя персона. Фамилия Пяткин была им известна, а вот звание они мне крепко завысили. В донесениях абверовцев я именовался генералом. Конечно, в душе то я посмеялся, но, чего уж там скрывать, был и в какой-то степени польщен – этот важный разведфакт говорил о масштабе и эффективности нашей работы. Однако главная операция была впереди.

Напомню читателю ту коротенькую записку из Печков, которую я с таким нетерпением и тревогой дожидался: «Намеченной цели достиг, ваше задание выполнено полностью, прилагаю схему постов «Ш», а также фамилии и их установочные данные. Жду указаний на дальнейшие действия».

Уже после операции, когда мы в партизанском лагере снова и снова перебирали все ее подробности, Лазарев все рассказал мне. И сейчас, насколько позволит память, я попытаюсь восстановить, как это было.

Итак, он сошел с поезда на первой станции после Печор (тогда – Петсари). Ему предстояло наняться батраком к богатому эстонцу поближе к Печкам. По дороге нарвался на патрулей. Забрали, отвели в комендатуру.

Совсем недавно человек вырвался из плена, вернулся к своим, вновь стал бойцом, получил возможность мстить с оружием в руках за все пережитое. И вот – новый круг. Опять это «Шнель!», удар прикладом в спину, унизительный обыск. И в любую минуту все может оборваться раз и навсегда. Предстоял еще один трудный поединок.

Комендант был раздражен и озабочен. Несколько раз, прерывая допрос, звонил на станцию и распекал кого-то за задержку важного эшелона. В вопросах его не было никакой связи и логики. И когда Лазареву казалось, что все обошлось, вдруг последовал короткий приказ:

– В яму!

Часовой отвел его в старый амбар, сложенный из крупных валунов. Пинок кованым сапогом – и в темноте Александр, не удержав равновесия, рухнул в яму. Видно, на зиму здесь закапывали картошку.

Лязгнул засов, и потянулись часы ожидания. В узенькое оконце пробивался свет жаркого летнего дня, а здесь было холодно и мозгло, пищали мыши. Выбравшись из ямы, он размялся, обошел амбар. Надежно сделано, не убежишь! Впрочем, это и не входило в его планы. Документы у него были надежные, а вот версия… Выдержит ли?

Прошли сутки, а о нем словно забыли. Только шаги и покашливание часового за дверью. От собачьего холода не смог сомкнуть глаз. Только на следующее утро принесли кружку кипятка и кусок хлеба. Но и этого доесть не дали. «Шнеллер!» Опять повели в комендатуру.

За столом сидел уже другой офицер, в черном кителе. Гестаповец. Не кричал, говорил мягко, спокойно, выслушивал внимательно. Стал расспрашивать о семье, поговорил даже о фильмах, книгах. Оказался поклонником Достоевского и пофилософствовал о «загадочной русской душе». Язык наш он знал неплохо, видать, крепко готовился к походу на Восток. Начав издалека, неторопливо подошел к существу дела.

– Жил, говоришь, у вдовушки? А не боялся ее с детьми под расстрел подставить?

– Я же не говорил, что из плена бежал. Выдавал себя за торгового работника, которого из тюрьмы выпустили. Недостача у меня вышла, перед самой войной посадили. Да и старосте я помогал, мужиков то в деревне раз-два и обчелся.

Неожиданно гестаповец перешел на немецкий язык. Лазарев как ни в чем не бывало стал отвечать на вопросы.

– Откуда знаешь немецкий?

– В лагере подковался. А вообще то к языкам я с детства горазд.

– Теперь говори: почему бежал?

– От хорошего не бегут. Оставалось только повеситься или под автоматы.

– И подался к партизанам?

– Нет уж, не дурак, чтобы из огня да в полымя.

Тут гестаповец, не меняя тона, сказал вдруг:

– Я ведь знаю, ты – русский разведчик. – И совсем по-свойски добавил: – Может, не будем, как это у вас говорят… Ваньку валять?

– Вот вы мне не верите, – обидчиво огрызнулся Лазарев, – а партизаны, думаете, поверили бы? Тоже бы сказали: подослан, шпион. А какой же я шпион! Умирать неохота, вот и залез, как медведь в нору.

– В нору? Это к вдовушке-то под юбку! – И, очень довольный своей шуткой, гестаповец расхохотался, откинувшись на спинку стула.

Опять амбар. Еще двое суток ждал Лазарев своей участи. На третьи сутки – снова на допрос. Шел под дулом автомата, собрав нервы в комок. Какой сюрприз теперь его ждет?

За столом – гестаповец, рядом с ним комендант. Разглядывают его, словно впервые видят, Потом, коротко посовещавшись о чем-то вполголоса, встают. Гестаповец делает знак часовому: введи.

Вошел староста того хутора, где Лазарев зарабатывал свое алиби.

– Знаешь его? – спросил гестаповец, кивнув на Лазарева.

Степан Григорьевич не подкачал.

С этого момента карьера Александра Лазарева на службе у новых хозяев быстро пошла в гору. Гестаповский «рентген» послужил для него хорошей рекомендацией в полицаи, так что и батрачить ему не пришлось. И тут уж он «оправдал доверие», проявил себя усердным служакой. До Печков, как пошутил Лазарев, оставались еще с пяток километров да пара лычек.

Снаряжая Александра на задание, я брал в расчет всю ситуацию, сложившуюся на этот момент в Партизанском крае. Немецкие гарнизоны несли от наших ударов ощутимые потери. Гитлеровцам позарез необходим был приток свежих сил. А где их взять? В Германии прошло уже несколько мобилизаций, подгребли и больных и инвалидов, до подростков добрались. Был у них немалый интерес и к предателям. Материал не лучшего качества, но и он сгодится. Трудно представить, что Лазарев – парень кровь с молоком – может провалиться через их сита.

Так и вышло. Очень быстро, благодаря своему усердию и дисциплине, оказался он на виду. Ладно сидел на нем новенький мундир добровольца «Русской освободительной армии», сформированной в основном из власовцев, дезертиров, перебежчиков – всего того сброда, на который делали ставку гитлеровцы.

Однажды Лазарев даже засомневался, не перебарщивает ли он? Один из его новых дружков, хватив в банный день пару стаканов самогонки, в пьяной запальчивости сказал ему:

– Все мы тут суки, но таких, как ты, я еще не встречал.

Это случилось после того, как Лазарев «заложил» начальству часового, заснувшего на посту. Сам он в тот день был разводящим. Бдительность новичка не прошла незамеченной, и вскоре он стал командиром взвода, которому поручили охрану Печковской школы.

Два ряда колючей проволоки, один из которых был под током, опоясывали деревянный одноэтажный дом. На вышках – часовые, особая сигнализация срабатывает, когда открываются и закрываются въездные ворота. Вроде бы обычная солдатская казарма. Да и курсанты по деревне строем ходят с песней, по вечерам их к девчатам отпускают. Никогда не подумаешь, что это будущие диверсанты. Язык за зубами они умели держать. Знали: проболтаешься – пуля в лоб. На занятиях вдалбливали им в головы идеи из «Майн кампф», а песен гитлеровских разучить не успели. И, пыля сапогами по сельской улице, дружно горланили:

Чтобы тело и душа были молоды,

были молоды, были молоды,

Ты не бойся ни жары и ни холода,

Закаляйся, как сталь.

Нравился начальству вафеншуле командир взвода охраны. Был он исполнителен, но вел себя независимо и с достоинством. Мог при случае и компанию поддержать, и анекдот ввернуть. Но во всем, что касалось службы, – никаких послаблений.

Начальный этап операции удался. И заработала секретная партизанская почта.

Теперь надо было подбирать людей для решающего броска.

Действующие лица

Глухо стучали ломы, по битому кирпичу скрежетали лопаты. На окраине Пскова военнопленные рыли траншею под кабель.

– Живэй! Живэй! – лениво покрикивал холеный унтер, отбрасывая камешки носком начищенного сапога.

– Господин офицер, не найдется ли закурить? – раздался за его спиной приятный женский голос.

Унтер понимал толк в «руский жэнщина», и, когда, обернувшись, он увидел двух кокетливых девиц, лицо его расплылось в сальной улыбке. Он галантно раскрыл портсигар;

– Битте, фройлен. Я буду иметь вечер вместе.

Рыжеволосая Шура смущенно потупила глаза, а решительная Наташа, прикурив от его зажигалки, закивала головой:

– Конечно, конечно. Мы придем к вам в казарму.

Немец фыркнул:

– Люче дома.

И в этот момент глаза Наташи встретились с глазами военнопленного в выгоревшей потной гимнастерке. В них было столько ненависти, что она поняла – еще секунда, и он ударит ее лопатой. От ярости побелели пальцы, сжимавшие черенок.

Когда Наташа Смелова рассказывала мне эту историю, у меня мороз по коже прошел. Ведь убил бы. Свой бы убил. А кончилось все тем, что отчаянные мои девчонки помогли бежать всей этой группе военнопленных, привели их к нам. Без малого сорок человек!

Иной раз смотришь лихой фильм, где много всяких приключений, перестрелок, погонь, и думаешь: в жизни порой и покруче бывало. Особенно когда хорошему человеку приходится из себя подонка изображать. Вот как в приведенном случае.

Победителей не судят, но все же, услышав эту историю, строго отчитал я и Наташу и Шуру Спиридонову, с которой она часто в паре ходила на задания. Играйте, да не заигрывайтесь, за вашу жизнь головой отвечаю.

И вот теперь, когда я начал подбирать абсолютно надежных людей для операции, кандидатура Наташи Смеловой была в числе первых. Хочется подробней рассказать об этой славной девушке, которая сполна оправдывала свою фамилию.

Наташа

Началась ее подпольная работа с осечки, которая едва ей жизни не стоила. Излишняя доверчивость подвела. Но об этом немного позже.

До войны жила Наташа в Острове и была у нее, если так можно выразиться, самая чисторукая профессия – дамский мастер. Впрочем, и мужчин она стригла неплохо. Знали ее в округе все – чуть ли не районная знаменитость. «Натуленька, подстриги», «Наташенька, завей», «Наточка, причеши» – кто только к ней не обращался!

Когда немцы вплотную подошли к городу, решила уходить. Негоже комсомолке, жене советского командира в оккупации оставаться. Но ей подсказали: не торопись, и здесь можешь понадобиться. Ее лучшая подруга Клава Назарова тоже никуда не уехала. Дружба у них была давняя. Одна на каток, и другая туда же. Клавка в кино, и Натка с ней. Интересную книгу и ту вместе читали. Обе стали партизанками. Посмертно Клавдии Ивановне Назаровой было присвоено звание Героя Советского Союза.

С первых же дней оккупации стала Наташа партизанской разведчицей. Опыта, конечно, никакого. Первый инструктаж – и за дело: распространять листовки. Тайник в поле, под камнем. Корзинку в руки – и за цветами. В город возвращалась с грузом: под охапкой ромашек и васильков пачка свежих листовок.

– Не терпелось мне эти листовки людям раздать, – рассказывает Наталья Ильинична, – Время было тяжелое, а тут – сводки Совинформбюро, правда о фронтовых делах. Встретила как-то одну свою знакомую, даю ей листовку и шепчу: бери, дома почитаешь, другим передашь. Ну она и передала! Со страху прямиком в комендатуру. Меня сцапали, сразу на допрос. «Откуда у тебя листовки?» Я сделала удивленное лицо, смотрю не мигая следователю в глаза, отвечаю: «Какая листовка, о чем вы?» Следователь свое: «Кто дал тебе листовки? Говори!» – «Да не давала я никому никаких листовок и женщину, про которую вы говорите, не знаю…»

«Ну, сейчас мы тебе память прочистим, вспомнишь». Следователь толкнул меня к стене. А там на кирпичах раскаленная сковорода. «Снимай туфли, живо!» Обмерло все во мне – а вдруг не выдержу, проговорюсь под пыткой, что тогда? И тут я в голос заплакала, прямо-таки завыла, как в детстве. Реву, а сама сквозь слезы слежу за следователем – поверит или нет? К моему изумлению, он вроде бы поверил. Отпустил. Но, как оказалось, с дальним прицелом. Узнала я об этом так.

Мы с сестрой, чтобы прокормиться, стали зарабатывать на кусок хлеба вязанием. Двое детишек у нее было. Вязали свитера, шапки, варежки, шарфы, кофты и на базар носили. Однажды к нам полицай в гости пожаловал. Чубатый такой, угрюмый, смотрит исподлобья: «Свитер мне нужен, свяжете?» Не хотелось нам дела с ним иметь, «Не могу – отвечаю, – я только учусь, а у сестры руки болят». Он не настаивает. «Ладно, не можете – не надо. Только вот что я вам скажу, барышни, – перешел он на шепот. – Через дорогу в соседском доме засада устроена. Ждут, может, кто к вам в гости пожалует». Тут я сразу и поняла, почему мне так быстро поверил следователь. Выходит, отпустил меня для приманки. Вспоминаю я и сейчас добрым словом того парня – спас он жизнь всем нам.

Слежка ничего не дала, и немцы оставили Наташу в покое, ей даже удалось устроиться в парикмахерскую для гитлеровцев. Спустя некоторое время наведался к ней наш связной – до войны он работал в островском клубе массовиком. Сказал пароль: «Привет от Лаптевых». Со связным мы передали Смеловой приказ – немедленно уходить из города. В лес ушла она не одна – прихватила с собой 17-летнюю Шуру Спиридонову, которая приехала из Ленинграда на лето к бабушке с двумя сестренками.

Я вспомнил одну историю, как они с Шурой, уйдя на задание, чудом не погибли. Нарвались на патруль. Поволокли их в деревню. Дело под вечер. Полицаи решили переночевать здесь, а утром отвезти их в Остров. Это был бы верный конец – там Смелову гестапо давно дожидалось. Да и Шуре, конечно, не поздоровилось бы.

Всю ночь не спали девушки, говорили о своей судьбе, больше всего боялись, что их повесят. Уж лучше бы расстрел. Часовой сменился. Первый то все сидел у дверей, а второй ушел на крыльце. Они тихонько – во двор, мимо хлева в огород, ползком по меже. Так и выскользнули за околицу.

Но лучше пусть сама Наталья Ильинична продолжит рассказ.

– Почти добежали до кустов, как услышали стрельбу, крики. Немцы хватились нас. Спешим изо всех сил. Впереди – поляна, за ней лес. На поляне старик пасет коров. «Залезайте в яму под куст, – кричит, – я вас ветками закидаю». Велел ждать его. Затаились, слышим немецкую речь. Страх кожу леденит, опять вся жизнь в голове промелькнула: сейчас возьмут – и конец. Однако вскоре все стихло.

Коров угнали в деревню, а мы все ждем. Наконец буренки возвращаются. И вдруг голос: «Да ищи их здесь, я сам закрывал, знаю, тут они». Все, думаю, привел дед полицаев. Вскакиваем, чтобы бежать… И разве такое забудешь? Нам навстречу ковыляет другой старик, похожий на пастуха, только с одним глазом. «Доченьки, милые, – говорит, – вот принес вам поесть». Подает крынку молока да большой ломоть хлеба. «А немцы в другую сторону полетели». Мы пили молоко со слезами вместе…

В этой истории все очень характерно для нашей боевой работы. Главное – народ нас выручал в трудную минуту. Нередко люди вместе с нами шли на смертельный риск. И недаром партизан называли народными мстителями.

Наталья Смелова стала одним из важных звеньев на сложном маршруте между бригадой и Печками.

Мария

В своей деревне Голубово была Маша Орлова комсомольским вожаком. Когда приближавшийся фронт подал свой тревожный голос, пришел к ней председатель сельсовета, старый коммунист. Наказ его был таким: оставаться здесь, ждать указаний, партизаны сами выйдут на связь.

Вот почему Мария считала себя на боевом посту. Накануне прихода немцев в последний раз зашла в сельсовет, над которым еще реял красный флаг, и встретила там учителя из соседнего поселка Врево Анатолия Ивановича Соколова и продавца местного магазина Александра Петровича Савельева. В этот страшный час, когда уже стекла звенели от близких разрывов и зарево вполнеба, дали они друг другу клятву бороться с фашистами до конца. Все трое сдержали слово, только Соколов и Савельев не дожили до Победы, погибли после зверских пыток гестаповцев. Но об Орловой ни тот, ни другой не сказали ни слова.

Не стала Мария дожидаться, когда партизаны выйдут с ней на связь, сама сформировала небольшую подпольную группу. Тоня Долгова, Аня Евдокимова (теперь Комарова), Лида Михайлова. Вскоре от руководителя местного подполья (его возглавил бывший директор школы Александр Григорьевич Григорьев, впоследствии Герой Советского Союза) пришел приказ: собирать информацию о передвижениях гитлеровских войск.

Неожиданно главным поставщиком ценной информации стал… немецкий переводчик, служивший в комендатуре села Воронцова. Звали его Андрей, он был из немцев Поволжья. Поначалу у девчат не было для него другого определения, как подлец и продажная шкура. На деле он оказался настоящим советским патриотом и сам вышел на подпольную группу.

Проводили вечеринки у Орловой, других девчат. Там Андрей (фамилию его, к сожалению, никто не запомнил) «делился новостями». Их у него было немало: знал, куда перемещаются части, какое доставлено оружие, когда готовится карательная экспедиция. У гитлеровцев он пользовался абсолютным доверием. Но подвели молодость и нервы. Все время твердил: «Уйду к партизанам!» Его отговаривали: «Еще не время, ты здесь нужней».

Однажды угнал он автомобиль, захватил два пулемета и ящик с боеприпасами. Видит, навстречу грузовик катит. Затормозил. Из него немцы выпрыгивают, Андрей решил, что засада. Прямо из машины открыл по ним огонь из пулемета. Были с ним еще две девушки. Всех троих связали, привезли в островскую тюрьму.

Здесь били, ужасно пытали, хотели выяснить, кто с ними связан и куда направлялись. Андрей вел себя на допросах геройски и передал из тюрьмы несколько слов: «Продолжайте спокойно работать, погибнем только мы». Через несколько дней его и девушек расстреляли.

Просто невероятно, как осмотрительность подпольщиков порой сочеталась в этих девчонках с самыми наивными и недопустимо простодушными поступками. Когда Андрей и его подруги попали в тюрьму, Маша Орлова и Тоня Долгова бросились в Остров. Сорок километров чуть ли не бегом бежали, передачу несли. Конечно, схватили их.

– Откуда знаете его? Как связаны?

Двое часов он нам продал, а мы не полностью с ним рассчитались, – говорила Мария, заранее условившись с Тоней.

Пятнадцать суток провалялись они на нарах. Им и грозили, и умасливали. А потом вдруг выпустили.

Поверили их сказкам? Нет, конечно. Решили из них сделать подсадных уток, как и в случае со Смеловой. У гитлеровцев это был довольно распространенный прием. На первых порах он иногда срабатывал.

Дом Орловой после случившегося уже не мог служить явочной квартирой, и мы перевели Машу в отряд. Стала она разведчицей-маршрутницей, а затем и участницей операции в Печках.

Вот история, в которой характер нашей партизанки раскрылся с геройской стороны.

– Было это в июле сорок первого года, даже точно помню число – шестое, – говорит Мария Ивановна. – Работала я в то время медсестрой, делала перевязки раненым красноармейцам. Отступали наши. В тот день отец мне сказал, что в Пшенкине – это в километре от нашей деревни – колхозники подобрали сбитого летчика. Верхом на лошади я помчалась туда. Вхожу в сарай – лежит на соломе человек с обожженным лицом.

Смотреть страшно. Я не выдержала и разревелась.

Оказалось, у него еще и нога сломана. Перевезли мы его в Голубово, и стала я его выхаживать. Такие были у него на теле ожоги, что думала – не выживет. Сбегала в воронцовскую районную больницу, добыла кое-какие медикаменты. Вроде чуточку полегчало ему.

А тут – немцы. «Кто это и почему здесь?» – спрашивает меня офицер. «Наш колхозник, – говорю. – Тушил сарай, вот и обгорел». – «Врешь! – орет офицер. Сорвал простыню: – Это русский командир!..» Стал грозить расстрелом. На наше счастье, ходом они шли через деревню, видно, торопились. Но поняли мы из их разговора – скоро вернутся.

Только ушли немцы, мы с комсомольцем Колей Тихоновым запрягли лошадь, побольше сена положили в телегу и повезли летчика в Воронцово. Дорога была тряская, но он не стонал, не жаловался, хотя, наверное, такие муки терпел.

Два раза в неделю ходила к нему в райцентр, еду носила, курево. Понемногу поправляться он стал. Но вот прихожу однажды, а мне знакомая санитарка говорит: «Немцы твоего летчика в Псков увезли». Заплакали мы обе. Привязалась я к нему, как к родному брату. Теперь то уж наверняка он погибнет. Как все было дальше, узнала только через двадцать лет. Разыскал меня Антон Федорович Кузнецов, письмо прислал.

Попал он в Пскове в госпиталь для военнопленных. Там ему ампутировали правую ногу. Лечил его врач Павел Петрович Веденин, который потом ушел к партизанам. Изувеченных, нетрудоспособных бойцов после госпиталя развезли по деревням – даже своей баландой немцы не хотели их кормить. Весил тогда Кузнецов неполных сорок килограммов. Про таких говорят: кожа да кости. А у него на многих местах и кожи то не было, одни рубцы, шрамы.

«И опять меня выхаживали русские люди, – пишет Антон Федорович, – сначала в Пустошкинском районе, потом в Опочецком, в деревне Белохребтово, где меня и освободила Красная Армия. Низкий поклон всем вам, мои спасители».

Сообщил Кузнецов, что живет в родном Вышнем Волочке, работает в музыкальной мастерской настройщиком гармоний. Мария Ивановна сразу ответила ему, завязалась переписка. Орлова побывала в гостях у Кузнецовых, потом и Антон Федорович приехал с женой к ней в Псков. Долгие часы сидели, вспоминая былое. Помянули Колю Тихонова. Погиб он тогда же, в сорок первом.

Только увезли в Псков Кузнецова, как полиция нагрянула в Голубово и Пшенкино – забрали Марию и Николая. Местный предатель, которого потом казнили партизаны, сообщил, что они выхаживали раненого летчика и тот передал Тихонову свой пистолет, Тайное хранение оружия, как известно, каралось расстрелом.

– Встретились мы с Колей в тюрьме, – вспоминает Мария Орлова. – Меня вели на допрос, а его с допроса. Он был избит, видать, пытали. Начали допрашивать и меня и все больше про оружие хотели выяснить – был пистолет или нет. «Какой там пистолет, – говорю я. – Летчик и рукой то пошевелить не мог, весь в ожогах». Меня через три дня отпустили, сказали: «Твой летчик капут». А вот Коля погиб.

Выслушал Антон Федорович эту горькую историю, сказал:

– Пистолет я ему действительно передал.

Анна

Лишь один раз Аня Евдокимова не выполнила порученное ей боевое задание, хотя было оно далеко не из самых трудных.

В тот день ей предстояло обязательно выйти на связь в Пушкинских Горах. Как раз туда ехала соседка, везла зерно на мельницу. Погрузили на подводу мешок – и в путь. С полдороги проехали, и вдруг взрыв. Когда Анна очнулась, то увидела лошадь с развороченным брюхом, телегу на боку. Возле нее в луже крови лежала соседка с перебитыми ногами. Оказалось, наехали на мину. У девушки была сильная контузия, ушиб спины (он до сих пор дает себя знать), ногу ей повредило. И все же можно считать, что ей повезло: она сидела по другую сторону подводы.

Была Аня самой молодой разведчицей-маршрутницей – ей едва исполнилось восемнадцать. Жила она на глухом далеком хуторе, очень удобном для партизанской связи. Кандидатуру ее предложила мне Маша Орлова: девчонка толковая, смелая, сообразительная. Большая, дружная, семья Евдокимовых была уже у меня на примете.

– Что ж, потолкуй с ней, а потом решим, – сказал я Орловой.

Вскоре Аня появилась в отряде, привела ее Мария. Молоденькая, хрупкая, но с характером – это я сразу в ней уловил.

– Можно я в отряде останусь?

– Нет, голубушка, – говорю ей, – твой партизанский пост прямо у тебя дома и будет.

Впрочем, была одна сложность: у Евдокимовых ребята мал мала меньше, как бы не проболтались. Ведь контакт с нами вряд ли утаишь, Аня строго «проинструктировала» младших, а родители взяли за правило ни о чем ее не спрашивать. Уходила на задание – обычно говорила: «Надо навестить подругу». Это звучало для домашних как пароль.

Приходили из леса гости, чаще всего ночью: Калитка два раза стукнет – Аня во двор. Таков был условный знак. Она мне потом мои же слова напомнила, которые я ей как-то сказал: «Теперь для тебя день будет ночью, а ночь станет днем».

По заповедным пушкинским местам ходила Аня Евдокимова своими партизанскими маршрутами. Еще недавно за школьной партой писала сочинение «Образ Татьяны в романе «Евгений Онегин»», восхищалась этой девушкой, представляла ее в белоснежном платье на берегу Сороти. А сейчас любимая пушкинская река протекавшая под окнами его дома в Михайловском, стала как бы границей между Партизанским краем и немецкими гарнизонами.

Здесь Аня чуть не погибла. Переходила по льду с одного берега на другой – заметили ее фашисты и открыли огонь: Часа два пролежала в снегу – ждала, пока стемнеет. Удивляется, как не замерзла.

А однажды зимой я потом облилась, будто из парилки вышла, – вспоминает Анна Александровна. – И тоже на льду дело было. Иду через озеро, несу шифровку, вдруг вижу прямо на меня бегут несколько немцев с овчарками. Чуть было ноги не отнялись, но взяла себя в руки, иду, как шла. Думаю, не покажу вида. Неужели за мной? Все ближе они, собаки уж не лают хрипят от злобы. И тут происходит непонятное – кинулись они по целине в сторону. Посмотрела я туда – вдали человек какой-то убегает. За ним гнались.

Пришлось и мне один раз от погони уходить. Выбрали меня делегатом на комсомольскую конференцию. Зимой сорок четвертого года это было. Очень этому обрадовалась: кругом оккупанты, а мы такое дело затеяли. Связная дала мне маршрут, пароль, и я пошла. Дело к ночи. Пришла в какую-то деревню, решила передохнуть. В крайний дом постучала, а там как раз партизанские разведчики ужинали. Пригласили и меня к столу. Вдруг кто-то из местных вбегает: «Немцы на том конце деревни. Кажись, каратели…»

Партизаны – на коней. А мне куда деваться? «Ой пропадешь, девка!»: Какой-то парень дал мне своего коня, а сам – на хозяйскую, лошадь. Да еще меня успел подсадить в седло, «Хочешь жить скачи за нами!»

Я в седле первый раз. Как усидела не знаю. Наверно жить очень хотелось. Разведчик, скакавший рядом, увидел, что я, того и гляди, из седла вылечу, стал мне на ходу советы давать.

Лошади идут галопом, нам вслед стрельба, и в такой-то кутерьме почувствовала я себя уверенной, и лошадь меня слушается. Так до. другой деревни и доскакали, а оттуда я в лес свернула.

Один страх прошел – другой навалился: мне поручили выступить на конференции. Перед всем партизанским активом, шутка ли! Была хоть и не из трусливых, а тут заробела. Сейчас вспоминаю с улыбкой: вот она, молодость! Как-то не задумывалась над тем, что страх страху рознь.

В печковской цепочке Аня Евдокимова, как и все ее подруги, была надежным звеном. И сработала она, как настоящая опытная разведчица.

Четвертым «почтальоном» в печковской операции была Лидия Павлова, с которой читатель познакомился в начале этой книги.

Василий

В партизанский отряд Василий Кузнецов пришел с немецкой винтовкой. Этот факт о многом говорил. Значит, не в панике бежал от фашистов и может хоть сегодня в бой. Воевал он хорошо. И не только с винтовкой, но и с пулеметом, минометом.

Были у Василия личные счеты с оккупантами. В сорок первом, когда они заняли его родную деревню Амосково лежал он в тяжелом тифу. Едва оправился послали охранять железную дорогу. Старшим был здесь Иван Васильев, по всем статьям советский человек. Собрал он в один из вечеров под насыпью пятерых таких «охранников» и сказал без обиняков:

– Вот что, ребята, пора в партизаны подаваться…

Ушли бы, конечно, если бы не предатель. Взяли всех пятерых. Ивана Васильева без долгих разбирательств расстреляли тут же, за околицей, остальных после зверских побоев отправили в рабочий лагерь в Кресты. А там голод, побои, болезни. Сотнями люди гибли Под Псковом таких лагерей было несколько – в Черехе, Промежицах, на Завеличье. Томились в них и старые и малые. Редко кто из них выдержал эти муки.

Понял Кузнецов, что выход один – побег. Ночью подкрался к задремавшему часовому, оглушил его, прихватил винтовку – и под колючую проволоку, На рассвете был уже в Амоскове. Дня три отсиживался в сарае, боялся облавы. Отец по ночам носил ему котелок с горячей картошкой. Понимал, что долго сыну здесь оставаться нельзя. Сходил к верным людям: Сказал однажды:

– Завтра до света пробирайся в Акулино.

Дал адрес, собрал на дорогу харчей.

Так началась партизанская жизнь восемнадцатилетнего бойца. Чаще всего приходилось Василию, как у нас говорили, «рвать железку». Только немцы восстановят полотно на линии Псков – Карамышево, как партизаны выводят его из строя, под откос летит очередной эшелон.

Высокий, сухопарый, с упрямой складкой на переносице, Василий давно был у меня на примете. Он мало говорил, а больше делал, что особенно ценится в людях. Формируя группу захвата, его кандидатуру я назвал первой.

Свою партизанскую войну Василий Григорьевич, можно сказать, отвоевал благополучно. Но подстерегла его пуля в тот день, когда мы шли на соединение с частями Красной Армии. 23 февраля 1944 года его ранило в голову вблизи Порхова. Пять месяцев по госпиталям, а затем медики списали его по чистой.

Вернулся Василий в разоренное Амосково. Надо поднимать хозяйство. Избрали его председателем колхоза. Нелегкий воз, но кому, как не фронтовику, тянуть его! Потом бригадирствовал, пока позволяло здоровье. В кузнице работал. Но и отсюда пришлось уйти, – правая рука сдавать стала.

Но не прервалась кузнецовская династия. Вырастили Василий Григорьевич и Ольга Ивановна хороших детей. Два сына у них – Алексей и Иван, работают здесь же, в колхозе имени В. И. Чапаева. Дочь Нина после окончания Опочецкого педагогического училища преподает в школе. Гордятся дети своим отцом.

Сергей

У пулеметчика Василия Кузнецова вторым номером был боец Сергей Ребров. Вместе побывали во многих переделках, делили и хлеб и махорку, накрепко сдружились. Но вышло так, что на многие годы разлучила их вражеская пуля.

– Я думал, что Васи нет в живых, – рассказывает Сергей Николаевич. – Зимой сорок четвертого мы шли на соединение с частями Красной Армии и атаковали станцию Уза. Бой был тяжелый, и потеряли мы многих товарищей. Пришлось отходить. Нас с Кузнецовым оставили для прикрытия. Пулемет работал исправно, но вдруг замолчал. «Вася, – кричу, – стреляй, немцы ползут!» А у него вся голова в крови. Я лег к пулемету. Еле отбились. Тащу его и не знаю, жив ли. Встретились мне разведчики. Наскоро перевязали Васю и положили на подводу. Кузнецова отправили в тыл, мы же пошли дальше. Потом мне рассказывали: когда очнулся он, то все спрашивал: «Живой ли Ребров?» Словом, разошлись наши пути.

Увидел я его через тридцать лет на фотографии. Приехал в Псков на встречу ветеранов. Пошел на железнодорожную станцию, где создан музей, посвященный 1-й ЛПБ. Гляжу – Вася! Снимок сделан после войны. Значит живой! Говорят, вернулся в родную деревню, там и работает.

Добрался в его Амосково. Подхожу к дому – сидит на завалинке. Увидел меня – бросился навстречу. «Ни черта ты, Серега, не меняешься!..» Многое и многих вспомнили, всю войну сызнова прошли. Я его расспрашивал, он – меня.

Партизанскую науку Ребровы познали еще в гражданскую войну. Красным партизаном был отец – Николай Ребров, а в Великую Отечественную стали народными мстителями и два его сына – Сергей и Николай, оба воевавшие в 1-й Ленинградской партизанской бригаде. Их имена стояли рядом в одном Указе которым отмечались мужество и героизм псковских партизан.

Сергея Николаевича я знаю более сорока лет, помню еще мальчишкой. Начинал он с порховского подполья. В первые дни оккупации организовалась там боевая комсомольско-молодежная группа. Ее участники вредили немцам, собирали после боев и прятали оружие. Некоторые из этой группы в сорок третьем году были схвачены геспаповцами и расстреляны, а уцелевшие ушли в партизаны. Руководили группой сестры Голышевы. Входила в нее наша будущая связная Женя Колосова.

В бригаде Ребров стал хорошим пулеметчиком, сражался с врагом умело и мужественно. А недавно узнал я что он собирает материалы о боевом пути нашей бригады. Помог и мне в работе над книгой.

– Война – тяжелое испытание для каждого из нас, – говорит Ребров. – Хочется, чтобы память о пережитом была дорога и тем, ради кого мы сражались. В двух ленинградских школах – 305-й и 388-й – созданы комнаты боевой славы, посвященные подвигам партизан 1-й Ленинградской бригады. Здесь мы встречаемся с ребятами, проводим уроки мужества. Передали красным следопытам документы из своих архивов, личные вещи. Регулярно проводим переклички ветеранов. Многие из них живут на Псковщине, а более сорока человек – в Ленинграде. Не забываем друг друга, переписываемся, сдружились семьями.

Сергей Николаевич собрал в архивах солидный материал о партизанском движении на Псковщине. И дочь его Светлана увлеклась этой темой. Еще в школе написала работу об операции в Печках, а став студенткой Ленинградского университета, подготовила реферат «Легендарный подвиг ленинградских партизан в 1941–1944 годах». Есть в нем такие строки: «Я хочу рассказать о славных делах партизан, об их вкладе в разгром гитлеровских оккупантов. Выбор этой темы для меня не случаен. Горжусь тем, что среди тех, кто самоотверженно боролся за освобождение нашей Родины, был и мои отец – пулеметчик восьмого отряда 1-й ЛПБ Сергей Николаевич Ребров». Высшим баллом оценили педагоги это исследование будущего учителя.

Боевая биография каждого партизана могла бы стать книгой. Не исключение и Сергей Николаевич. Не раз прикрывал он огнем из станкача боевых товарищей, хорошо показал себя в бою за мост через реку Кебь (об этом рассказ впереди). Надев солдатскую гимнастерку, воевал в составе 98-й Ропшинской Краснознаменной дивизии, был командиром отделения станковых пулеметов, участвовал в боях при форсировании Нарвы, где получил тяжелое ранение. Несколько месяцев в госпитале, а затем снова на фронт. Войну закончил в Либаве. Честно воевал солдат, и наградой ему – медаль «За отвагу».

Сейчас Сергей Николаевич – заместитель директора астрономической обсерватории Ленинградского университета. За активную работу по военно-патриотическому воспитанию молодежи удостоен почетного знака Советского комитета ветеранов войны.

По всем статьям подходил Сергей Ребров для операции в Печках, и я включил его в группу захвата. Но незадолго до выезда на задание свалил его грипп, своим кашлем он мог выдать нас за версту. Пришлось отправить его к доктору Знаменскому. Но я все равно считал Сергея Реброва участником той операции. Думаю, что был прав.

Вот несколько судеб людей, с которыми свела меня партизанская жизнь. Все они очень разные, но объединяет их то, что мы называем советским патриотизмом. Это не громкие слова – каждый день надо было делом доказывать свою верность Родине. К началу подготовки операции в Печках каждый из них проявил себя в ратном деле в бою, разведке. На каждого я мог положиться.

Теперь время сказать о других участниках операции. Но я заранее извиняюсь перед читателем, что не могу представить этих отважных ребят обстоятельно и полно.

Кроме Кузнецова и Реброва в группу захвата я отобрал еще четверых. Приглянулся Алеша Гладковский – лихой парень. И руки отличные – в депо до войны работал, псковский железнодорожник. Только что двадцать лет ему отметили. Самый знаменитый частушечник был в бригаде, никогда не унывал. Так навсегда он и остался двадцатилетним – погиб в январе, в бою за станцию Кебь.

Толя Мышинский – его ровесник. Он из деревни Ануфриево Пустошкинского района. Комсомолец. Бежал к нам из гражданского лагеря. Видный парень был. Мечтал стать педагогом. Не знаю, сбылась ли его мечта. Через два месяца, в марте, его ранило у станции Уза, и я потерял его из виду.

На год старше их был Женя Тарасов. Он побывал в плену, много натерпелся и мстил гитлеровцам беспощадно. Тоже был ранен, когда мы шли на соединение с Красной Армией, но подлечился и стал в боевой строй. Был в нашей группе еще один парень, из Эстонии. Он неплохо знал немецкий язык. Звали его Каарел, а вот фамилию, к сожалению, забыл. Но может быть, он прочтет эту книгу и уж конечно откликнется.

Лошади поданы!

Итак, взглянем на карту. Вот – партизанский лагерь, вот – Печки. (Замечу, к слову, что местные жители этом названии ставят ударение на конце). По прямой двести километров будет.

Место для школы в Печках, конечно, было выбрано гитлеровцами не случайно. Рукой подать до Пскова, где сильный гарнизон. С севера – Псковское озеро. Кругом безлесье, обзор, на многие километры. Школа стоит на отшибе, на самом юру. Незамеченным к ней не подойти. И об этом мы, конечно, знали.

Что касается неожиданностей, то от них на войне никто не застрахован. Однако надо было предусмотреть все возможное. Даже маленькая оплошность, говорят, ведет к большой беде.

Вспомнил, как Наташа Смелова чуть не погибла из-за сапог, на отвороте которых стояло свежее клеймо завода. Поэтому, когда стал готовить экипировку для группы захвата, каждую пуговицу, петличку, нашивку десять раз проверил и перепроверил.

Набрался в особом отделе целый гардероб немецкой одежды. Никаким трофеем, не брезговали. Солдатская пилотка – годится, офицерский китель – тем более. Шинели, галифе, сапоги снимали чаще всего с убитых немцев. Большая коробка с орденами и медалями ждала своего часа. Был тут даже Железный крест с дубовыми листьями, медали «За зимовку в России».

Как вы понимаете, обрядить целую группу в гестаповскую форму, да так, чтобы комар носа не подточил, совсем непросто. Одно дело каску нахлобучить, другое – фуражку надеть, чтоб она сидела на голове как влитая. Я за эти две недели, можно сказать, портным стал. Где подшить, где укоротить, где талию заузить – просто измучился. Передоверить такое дело другим не мог, не имел права,

Ребятам строго-настрого наказал: выходите из «примерочной» язык на замок. Добыл немецкий одеколон, припас несколько пачек сигарет, чтобы от участников операции дух шел соответствующий. Переводчице Ольге Захаревич поручил заняться с разведчиками немецким языком.

Любой из них должен был уверенно произносить десятка два фраз, без которых, в случае чего, не обойтись. А уж немецкие команды надо было помнить назубок. У Каарела было хорошее произношение, с остальными же нашему педагогу пришлось повозиться.

Шла уже вторая половина декабря. Морозы набрали силу. Доставалось нашим разведчицам-маршрутницам, которые в эти дни почти не знали отдыха. Переписка с Лазаревым подходила к концу.

Я писал ему:

«Какой будет операция, известим впоследствии. Однако в назначенную для нее ночь ответственным дежурным по школе надлежит быть вам, а заместителем – человеку, который вам известен и, несомненно, вашим приказам подчинится. Во время дежурства вы должны точно знать, где находится личный состав школы, а также его руководящие лица, как охраняется территория школы и кто размещен на постах охраны, К моменту подхода к школе наших людей вы. должны находиться в караульном помещении.

Вам нужно будет создать перед своим заместителем по охране, отдыхающим в этот момент, видимость вызова по телефону. Объясните ему, что начальник школы приказал подать к дому упряжку лошадей. После этого запрягаете двух коней и выезжаете для встречи наших бойцов в форме гестапо. Они назовут пароль. Затем въезжаете на территорию гарнизона и выполняете их приказания. После завершения операции следуете с ними в назначенное место».

Минула еще неделя. Девушки по цепочке доставили ответ.

«Ваше задание постараюсь выполнить, – писал Лазарев. – Прилагаю пароль на последнюю декаду декабря, список руководящих лиц школы. Жду дальнейших указаний».

Сразу же отправил ему последнюю записку, самую короткую: «Операцию проводим в новогоднюю ночь. Берем Хорвата».

Тайник, служивший для Лазарева почтовым ящиком, находился на дороге, ведущей к Новоизборску. Там лежало поваленное дерево с дуплом. В него Александр за девять дней до операции вложил ответ: «Для выполнения задания подготовился. В расписание дежурств по охране включен в ночь на 1 января ответственным дежурным. Пароль прилагается. Жду в назначенном месте. Сообщаю, что в Ерусалимовке только что разместилась прожекторная часть, в Запутье – пограничники, в Ангово возможен приезд на эти дни командующего Ильменско-Псковским районом на отдых и охоту».

Чем ближе подходило назначенное число, тем все большее волнение охватывало меня: как все пройдет? Партизаны готовились к Новому году. Уже в домах, где была детвора, поставили елки, как в довоенную пору. На их украшения шли ружейные гильзы, цветные лоскутки, крашеные шишки. Прилетел самолет с Большой земли, доставил праздничную почту, газеты с хорошими фронтовыми новостями.

Нам же Новый год предстояло встретить совсем в другом месте.

Явился с докладом к командиру бригады М. В, Степанову и комиссару Н. Ф. Захарову;

– К выполнению операции готовы. Разрешите приступать?

Показал наш маршрут на карте. Уточнили ряд деталей.

– Может, усилим группу прикрытия? – спросил командир.

– Лишних людей не нужно. Справимся.

– Что ж, успеха вам, Георгий Иванович. До встречи в Новом году! – Командир и комиссар крепко пожали мне руку.

Я знал, что с этой минуты и на их плечи ляжет тяжелый груз тревоги за нас. В бою все рядом, на виду. А тут мы отправлялись в далекую дорогу, и случись что – помощи ждать неоткуда.

К вечеру «новогодний маскарад», как я его про себя окрестил, был закончен. Свежеиспеченные «гестаповцы», прохаживаясь по избе, скрипели начищенными до блеска хромовыми сапогами, то и дело проверяя, ладно ли сидят на них мундиры. Я понимал, как трудно им было приноровиться к такому обмундированию, особенно психологически. Эта форма вызывала одно чувство – ненависть.

За час до отъезда я пригласил «господ офицеров» к карте.

– Товарищи, предстоит выполнить чрезвычайно ответственную операцию…

И рассказал им, куда и зачем мы едем, уточнил по карте все детали маршрута, четко обозначил каждому его задачу.

Натянули маскхалаты, проверили оружие. Всей группой вышли на крыльцо. В чистом морозном небе загорались первые звезды.

Лошади были поданы.

Захват

Лошадей берегли, не гнали. Пока ехали Партизанским краем, дорога как бы сама несла. Дальше трудней пошло – вкруговую, глухими проселками. На большаки старались не выезжать. С погодой нам, пожалуй, повезло. Ни крепкого мороза, ни ветра. Остановки затемно делали на хуторах у проверенных людей.

С каждым днем росла уверенность: должно получиться! И волнение как-то отошло. Команда наша стала как один человек – друг друга с полуслова понимали, К мундирам попривыкли. В русскую речь нет-нет да и ввертывали фразу по-немецки.

Без приключений добрались до последнего хутора. До Печков – меньше трех километров. Здесь по плану операции группа делилась надвое. Я с прикрытием оставался на месте, а четверо направлялись в Печки.

До сих пор не объяснил, почему для проведения операции была выбрана именно новогодняя ночь. Наверное, это и так понятно. Знали мы, что в школе много охотников до спиртного. Упустить такой повод, как встреча Нового года, они просто не могли. Расчет оказался верным. Гуляли и курсанты и офицеры. Только одни в школе, а другие по своим «коттеджам» – так, на немецкий лад, называли они избы, где жили.

В последний час уходившего года я поднял ребят:

– Пора!

Негромко скрипнули полозья, и через минуту наступила полная тишина. Теперь вся надежда была на них. Мне оставалось только ждать.

Пусть рассказ продолжит непосредственный участник захвата Василий Григорьевич Кузнецов.

– Точно к двенадцати, как было условлено, мы подъехали к воротам школы. Мощный прожектор с крыши освещал территорию. Навстречу вышел начальник караула, тихо спросил:

– Пароль?

Я ответил. Лазарев вернулся в караулку, видимо для каких-то распоряжений. Через минуту прыгнул к нам в сани.

Подъехали к церкви. Рядом – дом, у порога которого топтался часовой. Лазарев направился к нему:

– Господа офицеры из Пскова. Пропустить.

Поднялись на крыльцо. Стучим. Дверь открыл вестовой. Лазарев отодвинул его плечом, кивнув в нашу сторону: смотри, мол, кто пожаловал. Тот вытянулся по стойке «смирно», глаза вылупил – не знает, что делать.

По всему было видно, что хозяин дома давно уже отпраздновал Новый год. В комнате воняло перегаром, на столе стояло несколько бутылок. А сам он храпел на кровати.

– А ну, Гай, в шкаф! – скомандовал он вестовому. – Не то пристрелю.

Скрутили ему руки, кляп в рот забили.

Самым трудным оказалось разбудить обершарфюрера. Трясли его и по щекам хлестали – не помогает. Вылили на голову графин воды. Чуть-чуть очухался, замычал что-то нечленораздельное.

– Берем сейф, – показал Лазарев на ящик, стоявший в углу.

Попробовали поднять – не тут-то было. Он к полу привинчен. Где ключ?

Обыскали карманы Лашкова – пусто. А время идет, в любую минуту могут хватиться: куда подевался начальник караула? Что за гестаповцы объявились в деревне? Часовой у крыльца ходит…

Лазарев приставил к виску обершарфюрера пистолет:

– Ключ от сейфа!

У того в глазах появился страх – очухался. Поерзал руками по груди, потом показал на китель, висевший на спинке стула. В правом кармане была связка ключей.

Два поворота – и массивная Дверца подалась. За ней лежало несколько папок. Лазарев кинул на пол байковое одеяло и вывалил на него документы из сейфа. В его глубине оказалась еще одна дверца. Лазарев открыл и ее, вынув одну-единственную папку с грифом: «Строго секретно! При малейшей опасности уничтожить».

Завязали узел, помогли обершарфюреру одеться. Два гестаповца, поддерживая его под руки, вывели захмелевшее начальство и вестового на улицу, посадили в сани. Лазарев закрыл дверь на замок, повесил пломбу. Вручив охраннику ключ, предупредил, что вернется к утру.

Все это было проделано в считанные минуты, но нам они показались невероятно длинными.

Через полчаса мы подъезжали к хутору…

Шел второй час, когда к дому подлетели сани. Поземка кончилась. Вызвездило. Первое, что запомнилось – мы с Сашей Лазаревым обнялись.

– Товарищ старший лейтенант, разрешите доложить… – Голос Саши от волнения изменился.

– Пойдем в избу…

И тут я только узнал, что Хорват, оказывается, ушел с нашего крючка. Его неожиданный отъезд в Берлин мог сорвать операцию еще до ее начала. Но Лазарев совершенно правильно рассчитал, что Гурьянов – Лашков – птица не меньшего полета. Он готовился занять место своего начальника и был осведомлен ничуть не хуже его. Я уже не говорю о содержимом сейфа. Этим документам просто не было цены.

Сборы в обратную дорогу были такими же быстрыми, как и вся операция. Только уезжали мы назад уже не на двух, а на трех подводах – запрягли хозяйскую лошадь. На развилке дороги двое саней двинулись вправо, а третьи свернули влево. Так было задумано на случай погони.

Спустя много лет после этих событий, когда стало известно о нашей операции, красные следопыты Печковской школы стали выяснять ее подробности. И узнали, что брали мы лошадь на хуторе, где жила семья Драгуновых. Стариков уже не было в живых, дочь же их Мария Ивановна (ее фамилия теперь Ванюкова) живет в Эстонии, в городе Валга. Ребята разыскали ее адрес, написали ей и получили ответ, в котором есть интересные подробности.

«Мне было тогда шестнадцать лет, – сообщила Мария Ивановна. – Хорошо помню, как в одну из зимних ночей приехали люди в маскхалатах. К нам часто власовцы заявлялись – то за лошадью, то за продуктами. Место у нас голое, лесов поблизости нет. У меня и в мыслях не было, что на этот раз приехали партизаны. Пробыли они у нас недолго, видно, кого-то ждали. Потом попросили запрячь нашу лошадь, пообещали вернуть. Честно говоря, я решила, что не увижу больше нашу Буланую. Но под утро снег под окнами заскрипел, ржание легкое. Так и есть – вернулась! Запряжена в сани, а в них – никого. Она дорогу хорошо знала, из любого места в округе одна домой возвращалась.

Утром нагрянули власовцы. Начались допросы, проверки, нас возили в Печковскую школу, показывали какие-то фотокарточки. Только маму не трогали, она сильно болела. В нашем доме засады устраивали. По пять-шесть человек сидели, заставляли завешивать все окна. И вокруг дома патрулировали, да все без толку. Так продолжалось месяца полтора. Потом бросили они эту затею, отвязались…»

Уже после войны я узнал кое-какие подробности о том, что творилось в Печках на следующий день после нашей операции, В церкви во время заутрени народ не столько богу молился, сколько обсуждал происшествие. Стало известно, что партизаны выкрали Гурьянова – Лашкова. Чуть не в каждом доме обыски, школу по тревоге подняли, курсанты хутора в округе прочесывали. Ищи ветра в поле! Жителей соседних домов трясли: что ночью слышали? Они клялись: ничего, даже собаки голоса не подавали.

Так поздравили мы абвер с Новым годом.

Дорога домой всегда короче. Тут же нас еще и груз подгонял – как бы не заморозить обершарфюрера. Довезли, не растрясли.

Приехали домой – посдирали ребята с себя черные мундиры и в баню, будто спешили всю эту мразь смыть. Парились до седьмого пота!

Выпили по чарке за Новый, сорок четвертый год, который так счастливо для нас начался. Не мастак я говорить красивые тосты. Когда чокнулись мы с Сашей, только и сказал я ему:

– Спасибо, лейтенант!

Глава 5

Помнит Кебь

Я клянусь до последнего дыхания быть верным своей Родине, не выпускать из рук оружия, пока последний фашистский захватчик не будет уничтожен на земле моих дедов и отцов…

Из клятвы ленинградских партизан

Без единого выстрела

Керосин в войну был величайшим дефицитом, и все же, привернув почти до предела фитилек «семилинейки», несколько ночей напролет проговорили мы с Лазаревым, вспоминая подробности только что закончившейся операции. Так она гладко прошла, что читателю может показаться – все красиво, как в кино. Ни единого выстрела, ни одной царапины. Даже те роли, которые мы тщательно отрепетировали на немецком языке с доморощенными Гестаповцами, не были сыграны. Не понадобилось.

Да, конечно, и везение со счетов сбрасывать не будем. Но, как говорится, на бога надейся, а сам не плошай. Мы готовили это везение, стремились предусмотреть возможные повороты, предвидеть непредвиденное. И все-таки… Вместо Хорвата – Гурьянов – Лашков. К счастью, такая «накладка» делу не повредила – тетерев вполне заменил глухаря.

Александр много рассказал мне о нравах вафеншуле, где собралась отпетая братия, которой уже нечего терять. Пауки в банке – точнее о них и не скажешь. Весь учебный процесс был построен так, что азы шпионской науки проходили, следя друг за другом. Каждый жил, боясь проронить лишнее слово. О дружбе речи не шло, в крайнем случае – дружки-собутыльники. Волки и те чаще ходят стаей, а этим предстояло действовать в одиночку. Жестокость же в них взращивалась звериная. Люди без родины, без морали, без будущего. Сколько бед могли они натворить!

Вот среди такого отребья и прожил несколько месяцев Лазарев. Он чувствовал, как боятся и ненавидят его в школе: преуспевающий выскочка круто делал карьеру, вызывая зависть «своих». Когда же он оказывался в деревне, то нередко перехватывал взгляды, в которых видел ненависть и презрение. Он должен был выдержать все это. Таков удел разведчика. К такому готовятся годами. Но война сократила для Лазарева этот срок до нескольких недель. И он не подвел, оказался на высоте.

Если применить современное слово «стыковка», можно сказать, что в нашей операции она была безупречной. Узкий круг участников обеспечил максимальную секретность. И даже когда об операции стало известно, слух о ней разнесся не из Партизанского края, а из самих Печков, куда сразу же хлынули инспекции, составленные из высоких абверовских чинов.

Это была одна из многих успешно проведенных операций нашей разведки и контрразведки в годы войны. Оценивая их значение, сошлюсь на мнение бригаденфюрера СС Вальтера Шелленберга, шефа шестого отдела (по деятельности за рубежом) главного управления имперской безопасности. В своих мемуарах он вынужден был признать, что русская секретная служба более действенна, чем английская или любой другой страны. Фюрером был отдан приказ сосредоточить все силы для борьбы с советской разведкой, которая активно действовала не только на оккупированных территориях, но и в самой Германии.

Специальным рейсом прибыл из центра самолет за Гурьяновым – Лашковым. Он был единственным пассажиром, если не считать сопровождающего. А груз состоял из одного мешка, плотно набитого документами.

«Гостя» провожали мы втроем – я, Васильев и Лазарев. День был не морозный, но Гурьянова – Лашкова бил озноб. За несколько дней он постарел, сник, словно из него воздух выпустили. Куда делась бравая армейская выправка? В последний момент он встретился глазами с Лазаревым. Перехватив этот взгляд, я увидел в нем бессильную злобу и волчью тоску.

Было ясно, что дни шпионской школы в Печках сочтены. Ее действительно вскоре расформировали. Случилось это в канун решающих боев за полное освобождение Ленинграда от гитлеровской блокады. Так благодаря партизанской операции немецкая армия под Ленинградом в этот важный для нее момент лишилась в нашем тылу многих своих «глаз» и «ушей».

Теперь нам предстояло помочь твердыне на Неве в открытом бою. Речь пойдет о боевых действиях на станции Кебь, в которых участвовали и все герои операции в Печках.

Кебь

Лучик фонарика на мгновение осветил циферблат – 22.00.

– Пора! – негромко скомандовал начальник штаба бригады Павел Иванович Бондаренко, и колонна из сотен людей двинулись по заранее намеченным маршрутам.

Их путь лежал к станции Кебь на железнодорожной линии Псков – Порхов. Это был наш рубеж в битве за город Ленина.

Уже развернулась наступательная операция по освобождению Ленинграда от блокады. В ней важное место отводилось партизанским формированиям, их действиям в тылу врага. В треугольнике железных дорог Псков – Дно, Новгород – Псков, Дедовичи – Дно, а также на шоссейных и грунтовых дорогах Островского, Сошихинского, Пожерецкого, Славковского и Псковского районов начинали боевые действия партизанские соединения.

Наша бригада наносила удар, можно сказать, прямо в «солнечное сплетение» врага. Операция началась ровно в полночь 21 января, но еще за неделю до этой даты наши разведчики – в их числе был Лазарев – вели пристальное наблюдение за всеми подходами к станции и системой ее оборонительных укреплений. Непрерывным потоком через нее шли воинские эшелоны, подбрасывались живая сила и техника. Используя данные разведки, командование разработало подробный план овладения станцией и уничтожения моста через реку Кебь.

Это была сложная операция, ведь рядом находились такие крупные гарнизоны, как псковский и карамышевский. Вблизи станции проходили шоссейные магистрали, по которым враг мог быстро подвезти подкрепление. Гитлеровцы опоясали подходы к мосту несколькими рядами колючей проволоки и защитной сеткой, а станцию подготовили к длительной обороне.

Штурмовой отряд продвигался к цели. Путь пролегал чаще всего по целине, бездорожью. То и дело приходилось помогать лошадям, которые вязли в снегу. На дне саней лежало 120 килограммов тола.

Последняя преграда – река Череха. Вот уже сани скатились на лед. Вдруг треск, лошади по самую шею оказались в воде. На дне реки драгоценный груз. Заминка продолжалась всего несколько минут. Группа партизан бросилась к риге на окраине деревни, раскатила сруб. Вот уже тащат к берегу бревна, доски – наводят переправу. Другая группа занимается спасением тола. К счастью, груз так надежно был закреплен на подводах, что вытащили его без потерь (вода, как известно, ему не страшна).

На исходный рубеж успели к сроку. Ровно в полночь в небе описала дугу белая ракета, и на Кебь обрушился шквал огня.

Группу партизан, которой предстояло взорвать мост через Кебь, возглавлял Н. С. Матвиенко. Налет на станцию был поручен подразделению под командованием В. С. Дунского. Прикрывал товарищей со стороны шоссе полк во главе с В. И. Никифоровым. Эти трое были в числе лучших командиров в бригаде, но о последнем хочется рассказать подробней.

Владимир Никифоров хорошо знал эти места – родом он был из Старой Руссы. Ему исполнилось семнадцать лет, когда началась война. Юноша ушел в партизаны и вскоре стал лучшим подрывником отряда. Вместе с товарищами он участвовал в десяти боевых рейдах на усиленно охранявшейся линии Остров – Псков – Дно, подорвав три тысячи рельсов, три железнодорожных моста, пустив под откос семь вражеских эшелонов. На этих участках поезда не ходили от двенадцати часов до двух суток. Его бойцы разгромили несколько гарнизонов, что называется, дотла, не оставив ни одного живого оккупанта. Отважному командиру присвоили звание Героя Советского Союза. Несколько раз был с ним в этих вылазках Лазарев, с восхищением сказавший мне однажды:

– У Никифорова – вот у кого надо учиться поведению в бою!

И на этот раз эффект внезапности сработал. Без потерь удалось ворваться на станцию. Окружили несколько важных объектов, блиндажей, бункеров. Но гитлеровцы быстро пришли в себя и ответили огнем. Завязался жестокий бой. О нем рассказывает командир бригады Михаил Викторович Степанов:

– Наш налет оказался для гитлеровцев неожиданным. Они даже не успели принять ответные меры. А дело было так. На станцию сразу после полуночи вкатился воинский эшелон, который сразу попал под огонь партизан. Через несколько минут на станционных путях один за другим загремели взрывы. Это подрывники уничтожали вагоны и платформы с боевой техникой.

Партизанский отряд состоял из небольших мобильных групп, каждая из которых атаковала свой участок станции. Группа Афанасьева броском пересекла железнодорожную линию и зашла в тыл вражескому гарнизону. При этом комсомольцы Семенов, Куликов и Соловьев в считанные минуты вывели из строя стрелочные переводы. Партизан Хайрутдинов противотанковой гранатой (они были у каждого бойца) поразил фашистов, засевших в доте.

Жаркие схватки разгорелись в траншеях. Политрук Матвеев был дважды ранен, но сражался до последней минуты. Три тяжелых ранения получил рядовой Алексеев. Истекая кровью, он крикнул товарищам:

– Бейте врага, возьмите мой пулемет!..

От осколка немецкой гранаты погиб политрук Погоняев. Товарищи отомстили за его гибель, уничтожив четыре дота и взяв богатые трофеи.

Ночную тьму расчерчивали очереди трассирующих пуль с разных направлений, гремели взрывы, на путях горели вагоны. В такой обстановке важно было молниеносно оценивать ситуацию, принимать верное решение.

Вот гитлеровцы бросились на помощь осажденному доту. Но их тотчас же прижала к земле метким огнем группа отрядной разведки под командованием Задунайского. Пулеметчики Клочков и Иванов не допустили подкрепление. А в это время разведчик Коровин подполз с гранатой к амбразуре. Взрыв – и уничтожена еще одна огневая точка врага. Погиб и партизан. Получил ранение прикрывавший его автоматчик Кузовлев.

Медсестра коммунист Мария Конькова прямо под огнем перевязывала раненых бойцов. Многие обязаны ей жизнью.

Еще более ожесточенный бой разгорелся у моста. Здесь по атакующим партизанам открыли огонь прямой наводкой орудия.

Трижды гитлеровцы переходили в контратаки. Но партизаны держались стойко. Исход боя решила рота под командованием коммуниста Яковлева, умело действовавшая при атаке. С флангов атакующих поддержали группы под командованием Полякова и Пантелеева.

От моста до станции – 800 метров, но казалось, что идет один общий бой. И вот условный сигнал – мост взят! Вскоре прозвучал мощный взрыв. Металлические фермы 94-метровой переправы рухнули в реку.

В бою за мост особо отличились коммунисты Васильев, Коляда, Павлов, комсомольцы Калашников, Смирнов, Степанов, Орехова, Широков. Прокладывая дорогу товарищам, погиб комсомолец Шамогоров, подорвавший огневую точку врага.

В ходе двухчасового боя задача, поставленная перед бригадой, была выполнена. На станции Кебь партизаны разрушили путевое хозяйство, казармы гарнизона, оборонительные сооружения, вывели из строя коммуникации, взорвали около двух тысяч рельсов. Уничтожили немало солдат и офицеров противника. Взяли трофеи: шесть пулеметов, 120 винтовок и автоматов, много боеприпасов. Наши потери—14 убитых и 40 раненых.

Девять суток через станцию Кебь не ходили поезда.

И это в тот момент, когда трасса Псков – Старая Русса должна была, по расчетам гитлеровцев, действовать с наибольшей нагрузкой. 26 января наши подрывники подняли в воздух еще один участок пути на перегоне Псков – Карамышево. Немцы стянули сюда несколько саперных подразделений – днем и ночью вели восстановительные работы. Лишь спустя несколько суток через Кебь пошли поезда.

Наученные горьким опытом, гитлеровцы усилили охрану моста и дороги. Но и это не помогло. Через несколько дней отряды Арсентьева и Никифорова напали на охрану. Но мост взорвать не удалось. Однако он получил такие сильные повреждения, что дорога бездействовала еще несколько дней.

Вторая кебская операция была последней в короткой жизни Александра Ивановича Лазарева. Сейчас, к сожалению, уже невозможно восстановить подробности его гибели – в ночном бою не все было на виду.

Василий Кузнецов вспоминает, как они карабкались по обледенелому склону железнодорожной насыпи, резали колючую проволоку, вели огонь из автоматов по яростно огрызавшейся амбразуре дота.

Василий, обходи слева, я его гранатой попробую достать! – крикнул Лазарев, отползая в темноту.

Потерял в том ночном бою Кузнецов и второго своего товарища – Алешу Гладковского, с которым вместе ходил в Печки.

В боях у кебского моста партизаны показали свой характер. Прощаясь с павшими товарищами, мы поклялись отомстить за них.

«Здесь глухими тропами пробирались мы»

Среди партизанских песен была одна, которую мы любили особенно. Родилась она в этих краях, написал ее псковский журналист, наш боевой товарищ Иван Виноградов, ныне писатель. А музыка принадлежит композитору-песеннику Георгию Носову. Ее задушевная мелодия в минуты затишья нередко звучала и у походных костров, и в крестьянской избе.

Ой, леса вы лужские, псковские холмы,

Здесь глухими тропами пробирались мы.

Эх, как по льдам студеным и по полям зеленым,

Под солнцем раскаленным да в бой ходили мы.

Лес и горы темные память сохранят

Об отважных подвигах удалых бригад —

Громили гарнизоны, взрывали эшелоны,

Врагу запретной зоной был путь на Ленинград.

Много испытали мы в жизни боевой,

Славные товарищи спят в земле сырой.

Сквозь бурю, сквозь туманы на битву партизаны

Взметались ураганом, народною волной.

И как же приятно мне было прочитать строки этой песни в старом, пожелтевшем номере «Ленинградского партизана». Выходила такая газета для народных мстителей и до дыр зачитывалась, переходя от бойца к бойцу. Вот и этот номер за 25 марта 1944 года наверняка побывал во многих руках, крепко поистерся на сгибах. Случайно обнаружил его, разбирая свой небольшой архив, и очень обрадовался находке. Номер то особенный, целиком посвящен боевым делам нашей бригады.

Во всю первую страницу снимок: сотни партизан, стоят в тесных шеренгах перед трибуной. Закончен боевой путь 1-й ЛПБ. В освобожденной Луге мы встретились с регулярными частями Красной Армии. В полушубках, тулупах, ватниках – по-разному одетые партизаны, честно говоря, не очень смотрятся. Но. сколько славных боевых дел за плечами этих людей! О них и рассказывает богато иллюстрированная по тем временам газета.

Передовая статья под названием «Первая партизанская» знакомит с боевой биографией бригады за два с половиной года ее существования.

«Народные мстители, – говорится в статье, – громили гитлеровцев на железных дорогах, в гарнизонах, взрывали вражеские склады, нападали на обозы, разили врага везде и всюду. Немцы не раз пытались расправиться с партизанами, но всегда терпели поражение.

Первая бригада была кровно связана с населением. Партизаны нападали на гитлеровцев, пытавшихся угнать советских людей на каторгу в Германию, помогали им переходить в район своего расположения, устраивали жилища, грудью защищали их от гитлеровских разбойников. Так, от немецкой каторги в декабре они спасли 500 семей, в январе – 700.

Народ в свою очередь делал все, чтобы помочь партизанам в борьбе с врагом. Отцы и матери посылали своих сынов и дочерей в ряды партизан. Население снабжало народных мстителей продовольствием, одеждой, встречало как родных».

В материалах номера рассказано о партизанских походах, боевых операциях, смелых вылазках – нелегких партизанских буднях. Героизм был массовым, а сплачивали наши ряды коммунисты и комсомольцы. Нередко перед ответственным заданием боец писал в заявлении: «Хочу идти в бой коммунистом».

Большой очерк назван «Битва на станции Кебь». Рядом – фотографии героев этой операции. В обзоре «Рассказы партизан» впервые названы места, где мы еще недавно базировались, – Ругодевский и Ушарневский леса, приведены данные о том, как росла и набирала силу наша бригада. В сорок втором году нас было 499 человек, к концу сорок третьего – 905, в начале сорок четвертого—1197. Шло к нам пополнение из разных районов – Псковского, Порховского, Дновского, из-за реки Великой.

О том, как бригада воевала накануне соединения с частями Красной Армии, рассказывает хроника. Она взята из журнала боевых действий бригады.

«16 января. Группой Мануйлова на железной дороге Псков – Выра пущен под откос эшелон противника,

18 января. Группой Никитина на железной дороге Псков – Остров взорван немецкий эшелон. Разбито шесть вагонов.

19 января. Эта же группа на железной дороге Псков – Остров пустила под откос эшелон врага. Уничтожены паровоз и пять вагонов.

20 января. Группа Цветкова на участке железной дороги Псков – Дно сбросила под откос эшелон врага. Разбиты паровоз и четыре вагона с живой силой.

С 22 по 26 января группой Лебедева на шоссе Порхов – Остров в районе Ашева снято 4000 метров линии связи.

26 января. Отряд Арсентьева на железнодорожном участке Кебь – Карамышево взорвал 125 рельсов.

31 января. На железной дороге Дно – Дедовичи спущен под откос немецкий эшелон. Разбиты паровоз и семь вагонов с орудиями.

5 февраля. Отрядом Никифорова совершен налет на железную дорогу Псков – Порхов. Взорвано 112 рельсов, обстрелян ремонтный поезд.

8 февраля. Налетом на Варшавскую железную дорогу взорвано 1100 рельсов, железнодорожный мост, будка, разрушено 5600 метров линии связи. Убито 37 немцев.

12 февраля. На участке железнодорожных разъездов Венеки и Кебь взорвано 1014 рельсов, три железнодорожных моста, спилено 94 телеграфных столба, порвано 7000 метров линий связи. Убито 103 гитлеровца.

14 февраля. На линии Карамышево – Псков отрядом Сидько взорвано 114 рельсов, железнодорожный мост, будка, два дота, семафор. Убито 12 вражеских солдат и офицеров.

20 февраля. На железной дороге Карамышево – Псков взорвано 250 рельсов, железнодорожный мост, разрушено. 1000 метров связи.

23 февраля. Отрядами бригады на шоссе Порхов – станция Подсевы взорвано десять мостов и мост через реку Уза. На шоссе Порхов – Смойлово разрушены два моста, разбит гарнизон противника, уничтожены пять автомашин, девять прицепов. Убито и ранено 55 гитлеровцев.

28 февраля. Полк Матвеенко разбил автоколонну противника в районе Красики. Убито 90 немцев, уничтожены две автомашины, вездеход, 25 повозок».

Не знал враг покоя, горела земля под его ногами. И чтобы представить, как чувствовали себя оккупанты на Псковщине, приведу лишь несколько строк из письма ефрейтора Роберта Кода своей невесте: «…Вчера партизаны совершили нападение недалеко от нас. Они взорвали поезд с отпускниками, а потом завязали бой. Можешь себе представить, что осталось после этого. Не чувствуешь себя в безопасности даже тогда, когда идешь в. уборную. Нигде ни проехать, ни пройти. Эти партизаны орудуют совсем близко от нас. Их силы исчисляются тысячами».

Чего только не делали фашисты, чтобы уничтожить партизан. Но далее в самом укрепленном гарнизоне не спалось им спокойно. На удары народных мстителей они отвечали облавами, карательными экспедициями, в которых участвовали крупные воинские подразделения. В такой непрерывной борьбе и выковывался непреклонный партизанский характер. Мы знали, что ходим по своей земле, и не было силы, которая могла бы нас сломить. Даже в самые трудные дни мы верили, что час победы придет.

…Радостно встретила нас Луга. Сожженная, разбитая, она была для нас первым городом, по которому мы могли пройти, не думая о патрулях, проверках, комендантском часе.

Дымили на улицах полевые кухни, в морозном воздухе вкусно пахло кашей. И нередко у одного котелка оказывались солдат и партизан. Шел по кругу кисет с самосадом, искали земляков. Некоторые бойцы впервые видели народных мстителей – дивились кубанкам с алыми лентами наискосок, матерым бородам и невозможной мешанине в нашей экипировке. Мы в свою очередь жадно разглядывали новую армейскую форму – много о ней тогда шло разговоров. Молодые то никогда и не видели погон, разве что в кино или на старых фотографиях. Исчезли «кубари» и «шпалы» непривычно звучало слово «офицер».

А через несколько дней многие наши партизаны «надели такую же форму, встали на армейское довольствие. Еще немало им предстояло повоевать. Партизанская школа не подвела их – стали они отменными разведчиками, снайперами, артиллеристами. Немало наших ребят до Берлина дошло, остались на рейхстаге и партизанские имена.

Распрощался я в Луге с родной бригадой. Мне было приказано прибыть в Ленинград, Больше недели провел за письменным столом и, признаться, устал чертовски. Начисто отвыкла рука от пера. Не один десяток страниц пришлось исписать, отчитываясь за партизанскую работу. Столько всего накопилось, и каждая деталь важна. Были тут и крупицы драгоценного опыта, и просчеты, и факты для анализа. Значительная часть отчета посвящалась операции в Печках.

Из Ленинграда поехал в Саратовскую область. Впервые за несколько лет это была не командировка. Начальство поощрило меня двухнедельным отпуском, чтобы повидаться с женой и сыновьями.

Глава 6

У вечного огня

Огонь войны не сжег в душе, не выжег,

ни нежных чувств, ни дорогих имен.

А. Решетов

Дорогие мои девчата

От дома, где я живу, минут пять ходьбы до реки Великой. Но это на быстрых ногах, а мои стали не очень послушными. Когда-то не считал километров, за грибами, можно сказать, не ходил, а бегал. Теперь не то. Сказывается пережитое. За войну не один раз часами лежал в снегу, а в сорок втором при переходе через Сороть провалился под лед. Ребята вытащили меня, но через минуту на лютом морозе был как в каменном бушлате. Каждый валенок по пуду. Лишь вечером у костра отошел. Вот, видимо, все и сказалось.

Иду-бреду. Десяток шагов сделал – остановка. И над собой подтруниваю: что и говорить, бравый командир! Но остановки со значением. Вот стою у Вечного огня и вижу в нем пламя наших партизанских костров. За крепостной стеной – новые дома. Они на месте деревянных домишек, многие из которых оккупанты спалили при отступлении. Были здесь и наши явочные квартиры. Рядом с площадью Победы, там, где зеленеют кроны Ботанического сада, затарахтели по весне бульдозеры, экскаваторы. Поинтересовался у бригадира: для чего площадку готовят?

– Памятник здесь будет… Героям войны.

С нетерпением мы, партизанские ветераны, ждали того часа, когда увековечат тех, кто сражался на псковской земле. В годовщину Великой Победы собрались мы все вместе. По торжественному случаю – при наградах. И почти вся моя девичья команда пришла на праздник. Сердечная встреча получилась. Стоят мои девчата с цветами в руках, смущенные, взволнованные, – об их геройских делах говорят на митинге. Я каждую из них добрым словом вспомнил в книге, да разве обо всем расскажешь!

Они и сейчас для меня – Наташа, Машенька, Анка…

Тогда им было по восемнадцать – двадцать лет. А теперь комсомолки военных лет уже бабушки, для которых я все тот же старший лейтенант, все тот же «батя».

Самое большое счастье для меня – ни разу не ошибся в этих людях. И потому не было у нас ни одного провала.

Вот сидим мы все за столом, вглядываемся в былые годы и понимаем, что сроднила нас война навеки. В самую суровую годину мы узнали друг друга до конца. Из такого испытания люди выходят настоящими друзьями.

Не скажу, что у моих однополчан жизнь сложилась легко, – по-разному. Но все они – честные, мужественные, прямые люди, невзгодам не поддаются, и послушать их – вроде бы ничего такого они и не совершили. Не показная у них скромность, а в самой натуре.

Все мы давно теперь пенсионеры. Хотя нет. Марья Ивановна Орлова только недавно ушла с железной дороги, где работала весовщицей в багажном отделении станции Псков. Десятки лет отдали скромным мирным профессиям бывшие разведчицы. Полина Петровна Никифоровская-Петрова работала бухгалтером в Псковском пединституте. Сотрудницей горисполкома была Лидия Григорьевна Павлова-Васильева, а Наталья Ильинична Панова-Смелова трудилась на заводе слесарем-сборщиком, потом намотчицей. Бухгалтерскую профессию избрала еще одна наша землячка – Анна Александровна Комарова-Евдокимова. Мои соседки по праздничному столу – школьная буфетчица Евдокия Николаевна Афанасьева и Ефросинья Ивановна Иванова, много лет проработавшая начальником АХО областной конторы «Заготлен». Я уже говорил, что вся семья Ивановых была партизанской.

Замечательным педагогом стала Женя Колосова – Евгения Ивановна Раевская, работавшая сельской учительницей в том самом Порховском районе, где она партизанила. В Порхове, можно сказать, у нас ветеранский «филиал». Живет здесь верная помощница доктора Знаменского – Александра Николаевна Петрова-Котовская, а неподалеку, в деревне Бочкино, всегда рада встретить друзей военной поры Антонина Ивановна Петкина.

К сожалению, по состоянию здоровья уже не может приезжать на наши традиционные сборы Василий Григорьевич Кузнецов, хотя живет он недалеко – в деревне Амосково. Все послевоенные годы, вплоть до ухода на пенсию, работал он в родном колхозе имени В. И. Чапаева.

Не очень часто, но приходят весточки от других наших однополчан. Со станции Пудость Ленинградской области пишет подругам Шура Спиридонова (партизанская кличка – Рыжая), а теперь – Александра Дмитриевна Павлова. Из Гатчины отзывается бывший мой заместитель Егор Васильевич Васильев. В Латвии хорошо известно имя Евгении Ивановны Бельченко, которую читатель, вероятно, помнит под фамилией Богданова. Думаю, и теперь она откликнется на свою партизан скую кличку – Блондинка, хотя седина, может, и посеребрила ее голову. Наша Женя в войну помогала пускать под откос составы с гитлеровцами, а после войны стала железнодорожницей, первоклассным диспетчером. К ее боевым наградам прибавилась Золотая Звезда Героя Социалистического Труда.

Конечно, не все имена я назвал на этой дружеской перекличке. Разнесло нас по белу свету, о некоторых с послевоенной поры так ничего и не знаю. Но когда в праздничный день произношу тост, то он за всех. И если кто-нибудь из однополчан, прочитав книгу, откликнется на нее, сердечное ему спасибо.

Видимо, надо сказать и о себе. После войны я служил в органах государственной безопасности – сначала в Палкинском районе, потом в Пожеревицком. Уже в мирные дни награжден орденом Красного Знамени. Ушел в отставку по военной линии. Пока есть силы, занимаюсь общественной работой. Есть в моих поездках особый адрес – Печки. Здесь, в местной школе, я почетный пионер.

Звенит валдайский колокольчик

Мальчишка выбежал на крыльцо и усердно затряс колокольчиком. Пора на урок! Стайка ребятишек, бегавших по саду, устремилась к дверям. А дежурный все звонил и звонил.

Протянул я руку к колокольчику:

– Дай-ка взглянуть.

По окружью его обегала затейливая вязь: «Купи – не скупись, езди – веселись». И рядом: «Мастеръ Алексей Чистюнинъ въ Валдае». Давно, наверное, служит этот звонкий голос народному образованию. Вон даже трещинка на боку…

Приехал я в Печковскую школу без всякого предупреждения. И может быть, к лучшему. Не было парадной встречи, как в прошлый раз, – с торжественной линейкой, рапортами, оркестром. Не спеша прошел по дорожке, обсаженной ильмами, на которых птичьи гнезда еще пустовали. Свежим глазом взглянул на здание, с которым было связано столько переживаний.

Высокий каменный фундамент, тринадцать окон по фасаду, высокое крыльцо, над фронтоном пологой крыши – небольшой флагшток. У стены – с десяток граблей: ребята убирали прошлогоднюю листву…

И невольно подумалось: нынешняя школа и та, абверовская, в одном и том же доме. Две такие разные жизни, перекресток удивительных событий.

Из окна учительской приветливо махнул мне рукой директор школы Владимир Болеславович Копцых. Заторопился навстречу.

– Какими судьбами, Георгий Иванович? – протянул мне левую руку. Правый рукав у него пустой. Еще мальчишкой в сорок первом году подорвался на немецкой мине.

Владимира Болеславовича я знаю давно. Почти тридцать лет учительствует он в здешних краях, преподает историю. Человек он здесь известный, уважаемый, депутат Новоизборского сельсовета. И учит он ребят не забывать, какие грозы гремели над этими местами. По его инициативе пионерская дружина Печковской школы начала борьбу за право носить имя Александра Лазарева и завоевала это право.

Директор рассказывал о школьных новостях. Второгодников давно уже нет, успеваемость – одна из лучших в районе. Многие выпускники работают в совхозе животноводами, механизаторами, полеводами. И отзывы о них неплохие. Летом ремонт надо сделать – спортивный зал совсем обветшал, все большего ухода требует разросшийся сад. В канун полувекового, юбилея Советской власти каждый учитель и ученик посадили рядом со школой по деревцу. Поднялись, раскинули кроны 134 яблони. Сейчас ребят в школе стало меньше, а деревья окапывать, подрезать надо. Урожай в иные годы бывает такой, что и собрать трудно.

Признался я Владимиру Болеславовичу, что приехал обновить впечатления. Пишу книгу о войне, о партизанах. Не последнее место в ней Печки займут.

Вместе прошлись по деревенской улице. Привольно раскинулись Печки на берегу Псковского озера, дома стоят не тесно. Вокруг простор для глаза. Хороший вид открывается. А тогда этот пейзаж совсем нас не устраивал: место голое, открытое, трудно незаметно приехать и втихую уйти.

В двух шагах от церкви, у сельского кладбища, видны остатки фундамента. Стоял тут просторный дом, который облюбовал Гурьянов – Лашков. Именно здесь мы его и взяли. Все дома уцелели вокруг, только этот не устоял под натиском времени.

Та поездка была по весне, а осенью получил я из Печков письмо-рапорт пионерской дружины имени А. Лазарева.

«В нашей дружине – один пионерский отряд, в нем звенья: «Данко», «Факел», «Гагаринец», комсомольская группа «Гренада», октябрятская группа «Звездочка».

Все пионеры выписывают газеты «Пионерская правда», «Комсомольская правда», журналы «Пионер» и «Костер», являются читателями библиотек.

Основная задача пионеров – учиться. 56 процентов школьников закончили прошлый учебный год на 4 и 5. Отстающих нет.

В дружине проводится много интересных дел: пионеры участвуют в районных мероприятиях, в некоторых из них школа заняла призовые места.

Учащиеся нашей школы активно участвовали в уборке урожая картофеля в совхозе «Новоизборский». За сентябрь выкопали 50 тонн клубней, перебрали и затарили 45 тонн. Совхоз объявил школе благодарность. Лучшие были награждены памятными подарками.

Ребята часто встречаются с ветеранами Великой Отечественной войны Герасевым М. А. Таратушко А. Т., с передовиками совхоза «Новоизборский» Мазанцевой О. В., Шапиной Т. Н., Петрушиным Н. С. и другими.

Пионеры участвуют в операциях «Миллион – Родине» – собрали 120 килограммов макулатуры; «Уренгой» – собрано 6,5 тонн металлолома; «Пионерская ферма» – вырастили 57 кроликов, шефствуют над телятником в деревне Калки.

Интересно прошли в дружине пионерские сборы: «Никто не забыт, ничто не забыто», «Помним их имена» (посвящен героям Великой Отечественной войны), «Хлеб – наше богатство», «Я – гражданин Советского Союза», беседы «Родины надежные защитники», «Если не я, то кто же?».

Ребята активно участвовали в конкурсах рисунков «Моя Родина СССР», «Наш Ленинский комсомол», провели конкурс на лучшее исполнение стихов поэтов союзных республик.

С огоньком проходят спортивные соревнования.

В этом году в школе создана комсомольская организация. В честь 65-летия ВЛКСМ проведено открытое комсомольское собрание.

В дружине существует ритуал памяти Александра Лазарева. По традиции каждый пионерский сбор начинается с рапорта, в котором отдается честь погибшему герою.

Старшая пионервожатая Тихомирова Е. М.».

Многие реликвии, связанные с именем Александра Ивановича Лазарева, я подарил печковским школьникам. Они создают музей боевой славы.

Вместо эпилога

Отыскал недавно в подшивке сводку Совинформбюро за последний день 1943 года:

«В течение 31 декабря западнее Невеля наши войска вели наступательные бои, в ходе которых заняли более 60 населенных пунктов…

На Витебском направлении наши войска вели наступательные бои, в результате которых выбили противника из нескольких сильно укрепленных опорных пунктов его обороны и перерезали шоссе Витебск – Орша.

Войска 1-го Украинского фронта, в результате смелого маневра и в результате решительного штурма, овладели областным центром Украины – городом и железнодорожным узлом Житомир, а также с боями заняли более 150 населенных пунктов…»

На следующий день сообщалось:

«В течение 1 января наши войска на всех фронтах подбили и уничтожили 85 немецких танков. В воздушных боях и огнем зенитной артиллерии сбито 11 самолетов противника…»

О нашей операции, в результате которой была обезглавлена и обезврежена одна из крупнейших шпионско-диверсионных школ «Цеппелина», по понятным соображениям сообщения быть не могло.

Content

Вадим Андрюхин, Георгий Иванович Пяткин
Проверка на дорогах. Правда о партизанской разведке

Вадим Андрюхин Его проверка на дорогах

Глава 1 Известный герой долго оставался неизвестным

Глава 2 Жил такой парень…

Глава 3 Змеиное гнездо

Глава 4 Две версии одного внедрения

Глава 5 О том, как партизаны умеют работать

Вместо заключения Такие разные судьбы…

Георгий Иванович Пяткин Крах «Цеппелина»

Глава 1 Встреча с оборотнем

Глава 2 Наедине с врагом

Глава 3 Фронтовики подполья

Глава 4 Рейд в логово

Глава 5 Помнит Кебь

Глава 6 У вечного огня

Вместо эпилога