Александр Бирюк

«ЗАЩИТНИК»

Здравствуйте, друзья мои. Меня зовут Джек Моран, и я английский подданный. Когда-то я был пилотом британских ВМС и облетал практически все типы самолетов, имевшихся на вооружении флота. Первые свои подвиги я совершил после начала войны, но в сорок третьем для меня все резко изменилось. Изменилось трагически, впрочем именно о событиях, предшествующих этой трагедии, и мой рассказ. Если вы наберетесь терпения и дослушаете мою историю до конца, то вполне однозначно сочтете меня вруном, как в свое время сочли меня таковым в тех инстанциях, которые рассматривали мое дело. Многие считают, что я получил по заслугам, еще некоторые просто жалеют меня, но ни у кого и мысли не возникает о том, что мой рассказ может быть правдой. И это вполне понятно. Я и сам, бывает, начинаю сомневаться порой в том, что пережил это не в бреду, а на самом деле. Но во всей этой истории присутствуют нюансы, которые меня самого сбивают с толку. Если бы достопочтенные судьи потрудились над этими нюансами поразмыслить, мое дело запуталось бы так, как не запутывалось ни одно судебное дело на свете, но в итоге я не получил бы того, что получил. Сначала я отсидел два года в немецком концлагере, но это все были цветочки. Немцы относились ко мне как угодно, но в их отношении не было презрения, которое я получил после войны от своих соотечественников. Дело в том, что после освобождения из концлагеря я отмотал в тюрьме родной страны еще двадцать лет, только уже как ВОЕННЫЙ ПРЕСТУПНИК!

Двадцать лет! Шутка ли? А ведь моя вина заключалась лишь в том, что я оказался маленькой пешкой в большой игре. Да разве ж это вина, скажите мне? Это даже не злой рок, как любят выражаться некоторые мрачные романтики, никогда в жизни пороху не нюхавшие. Это всего лишь элементарное невезение. И невезение жуткое, нелепое и несправедливое.

А началось все с приказа. Я получил приказ, и я выполнил его. Почти выполнил. Но так получилось… От меня тогда уже ничего не зависело, как впрочем, не зависело ни от одного человека на Земле. И я попал под колеса, друзья мои, под ОГРОМНЫЕ И БЕЗЖАЛОСТНЫЕ МЕЛЬНИЧНЫЕ ЖЕРНОВА, и винить в этом некого. Большая война предполагает большие потери, знаете ли… Меня просто занесли потом в графу потерь, и на том все закончилось.

…Я не впервые в этой чертовой Италии. Во время войны я и мои боевые друзья не раз бомбили макаронников, и однажды меня сбили над Неаполем. Знаете такой город? Так вот, мне посчастливилось, я не попал в плен, а две недели прятался в каких-то сырых каменоломнях, населенных настоящим сбродом, громко именовавшим себя партизанами. В конце концов я слинял из Неаполя на новеньком истребителе, который эти партизаны ухитрились захватить на аэродроме за городом. Я благополучно долетел до Мальты и скоро опять появился на своем авианосце. Кстати, я был лучшим летчиком в авиагруппе, отметьте это особо, иначе не было бы всей этой истории.

…К началу нового, сорок третьего года на мне по-прежнему не было ни единой царапины. Зато со мною консультировался по разным вопросам тактики и стратегии сам командир. Такого на британском флоте никогда не бывало, чтобы командование военного корабля так дорожило мнением обыкновенного, хоть и удачливого пилота. А после моего побега из Италии на трофейном самолете — кстати, это был отличный истребитель новейшей марки! — со мною вообще стали носиться как с курицей, несущей золотые яйца. От меня ждали новых подвигов, и командир неохотно выпускал меня на стандартные задания, а держал при себе как бы про запас, только для ответственнейших вылетов, и вот наступил момент, когда из штаба флота ему пришел приказ подготовить человека к выполнению невыполнимого задания…

Нет нужды мне вам сообщать, джентльмены, что этим человеком автоматически оказался я. АВТОМАТИЧЕСКИ! Как потом выяснилось, я был самой подходящей кандидатурой, отобранной с целого авианосного соединения, действовавшего тогда на Средиземном море. Сухопутный летчик для предстоящей работы не годился, нет! Это исключалось самой сущностью поставленной задачи. Судите сами — мне предстояло снова угнать трофейный самолет, и посадить его на авианосец. Заметьте — ночью! Но и это не самое трудное. В конце концов на флоте к тому времени можно было наскрести пару-тройку асов, которые могли бы справиться с этим заданием, если бы самолет был соответствующей весовой категории. Но это был тяжелый армейский истребитель-перехватчик, такой же, как и итальянский «макки», на котором я выбрался из Италии, совсем не оборудованный для посадки на короткую палубу корабля. И что самое главное: это был самолет новейшей модели. Никто из наших и понятия не имел о том, как им управлять. Наша разведка ограничилась самыми общими данными, самое большее, что они смогли для меня сделать — это скопировать приборную доску и перевести все надписи на нормальный английский язык. «Облетывать» же самолет я должен был на пути к авианосцу, а уж садиться на корабль — не иначе как по Божьей подсказке!

Так вот, друзья мои… В моем распоряжении оказалось всего лишь менее суток для того, чтобы приготовиться к этому самоубийству — я, невзирая на то, что был опытнейшим пилотом, не представлял себе задания сложнее. Конечно же, у меня сразу возникла масса справедливых вопросов к командиру, но он отказался на них отвечать, зараза. Впрочем, подозреваю, что он и сам толком тогда ничего не знал. А ответил на них мне только тип, который прибыл из Лондона на специальном самолете меня проинструктировать за несколько часов до отплытия. Но, как потом оказалось, и этот «инструктор» не знал самого главного. А самое главное заключалось в том, что… Короче, о ГЛАВНОМ я узнал уже в последний момент перед самым угоном немецкого самолета.

Итак, это была Северная Африка тысяча девятьсот сорок третьего года. Тунис. Все происходило где-то в районе Карфагена, знаете, развалины такого древнего города. В этом городе царем когда-то был Ганнибал, прославленный историками полководец античности, и если верить школьным учебникам, он постоянно воевал с римлянами, и даже бил их в хвост и в гриву в их же Италии… Но дело не в этом. Сейчас в Тунисе был не Ганнибал, а гитлеровский генерал Роммель. Немцы только что проиграли Сталинград, зато в Африке заваривалась новая каша. Танковая армия героического Роммеля нанесла внезапный удар по американцам в горах на алжирской границе, и оборона янки в этом месте повалилась, как трухлявый забор. Наверное, немцы и сами не ожидали того, что у них вышло в результате этого отчаянного наступления, иначе они без промедления устроили бы нам в Тунисе такой же мордобой, какой им самим устроили на Волге русские незадолго до этого. Но они нам все же и так неплохо успели надавать. Фашистские танки хлынули в образовавшуюся брешь и захватили перевалы. На «Салташе» в те дни постоянно принимали радиосообщения, по которым ясно можно было судить о том, какая страшная паника поднялась в Алжире. Под угрозой провала оказались все наши африканские планы. Поднажми немцы еще немного, не запоздай со своими танками фон Денкер, и дорога на Алжир и Оран была бы открыта! Понимаете?! Это был бы конец мечте Черчилля об открытии второго фронта в Италии в ближайшие годы. К тому же между американским и нашим командованиями началась такая грызня… Тьфу! Противно про все это вспоминать. Авиация с «Салташа» и других английских авианосцев ничем не могла помочь разбитым американцам, потому что те, спасая свой дутый престиж, наотрез отказались от посторонней помощи. Идиотизм, верно? Короче, немецкие «тигры» наделали там шороху, а пикирующие «штукасы» весьма успешно расчищали им дорогу. Американцы бросили свои позиции и драпанули так, что аж пятки засверкали.

Конечно, фронт, как всегда, спасли мы, британцы. Наши герои грудью преградили путь вражеским полчищам, и тут немцы выдохлись. Но они вовсе не думали отступать, они только накапливали свои силы. Свежие части подоспевшего фон Денкера собрались в бронированный кулак, и могли начаться новые кровопролитные бои. Не помогали даже отвлекающие маневры французов, засевших на левом фланге чересчур истончившегося и растянувшегося фронта. Немецкие «юнкерсы» разбомбили несколько крупных военных складов в тылу, и положение наших войск стало вовсе незавидным. В воздухе запахло жареным.

Новое задание меня не сильно воодушевило. Но марку предстояло держать, и я не собирался выказывать перед начальством своего недовольства, хотя и вправе был это сделать — ведь я считался добровольцем, и мог запросто отказаться. Инструктор ввел меня в курс дела, и я узнал, что на один из аэродромов в Южном Тунисе немцы перебросили эскадрилью новейших самолетов «мессершмитт-331», которые наши летчики потом окрестили «оборотнями» за их потрясающую неуязвимость. Это были скоростные двухмоторные истребители, их разработку фрицы до поры до времени держали в страшном секрете, и о них стало известно только тогда, когда они вступили в боевые действия. Никакой истребитель того времени не мог бы сбить в коротком бою целое звено «летающих крепостей» и запросто уйти от преследования опомнившихся «спитфайеров», как это сделали два «оборотня» над Ла-Маншем. Получить чертежи никак не удавалось, но зато появилась вдруг редкая возможность угнать один такой самолет с базы в Тунисе. В штабе африканской эскадрильи Роммеля сидел каким-то чудом проникший туда русский шпион, он вошел в контакт с заброшенными в район аэродрома нашими «коммандос» и они вместе в течение буквально нескольких последних часов разработали план похищения. Не хватало только хорошего летчика, который решился бы осуществить эту операцию…

Мы с инструктором подробно изучили план местности, над которой мне предстояло пролететь к морю, хотя изучить получше не мешало бы только ему. Я знал этот район как свои пять пальцев еще по летней кампании предыдущего года. «Салташ» должен был курсировать в трехстах милях от побережья, ближе подойти он не мог, чтобы не быть обнаруженным вражеской авиацией. Просто перелететь линию фронта и приземлиться в расположение наших войск я не мог, потому что у немцев была отличная противовоздушная оборона. Для попытки перелета существовал один только узкий коридор, ведущий к морю в противоположном от линии фронта направлении, да и тот по всей своей длине прощупывался радаром. Короче, со стороны моря вглубь территории через этот коридор доступ был закрыт, и после захвата самолета мне оставалось надеяться только на то, что меня не будут ждать в этом месте немецкие перехватчики. Но наша разведка обманула немцев… хотя в конечном итоге все пошло насмарку.

Не буду забегать вперед, хотя мой язык так и чешется рассказать вам кое-что заранее. Итак, я готовился к выполнению задания со всей требуемой тщательностью, и предвкушал уже, как утру нос той скупой на ордена и просто похвалы публике в Адмиралтействе, когда несмотря на все мыслимые и немыслимые трудности и препятствия посажу этот секретный аппарат на палубу своего корабля… И посадил бы! Да я же посадил его все же, черт побери, и вы мне можете не верить хоть сто лет, но все было именно так, как сейчас расскажу вам Я, а не как записано в официальных документах тех лет!

Итак, друзья мои, меня высадили с подводной лодки на побережье близ Сфета, передали ожидавшим меня с нетерпением лазутчикам, и через несколько часов стремительного марша мы были на месте. Вот там-то меня и проинструктировали ПО-НАСТОЯЩЕМУ, то есть я хочу сказать, что мне сообщили о том, что наш русский друг добрался к тайнам шифровального отдела штаба отряда истребителей и получил уникальную возможность сфотографировать некоторые особо секретные документы. Дело было срочное, оно касалось предстоящего наступления фон Денкера, планировавшегося на ближайшие сутки. Меня, конечно, не посвятили в суть самого донесения, но красноречиво дали понять, НАСКОЛЬКО это донесение важно в сложившейся ситуации. Оказывается, немцы задумали хитроумную ловушку, теперь уже для британских и французских дивизий, державших линию обороны намного северней, и лишенной большей части своих танков, кинутых в прорыв на юге. «Оборотни» же прибыли в Африку для того, чтобы придать этой операции полную шлифовку и законченность, каких не сумел добиться Роммель своими старыми самолетами в предыдущем наступлении. Денкер, не в пример ему, никогда не рисковал, а бил только наверняка и по тщательно отработанному плану, и потому можно было понять, насколько сильным и верным предполагался удар.

Короче, от меня зависело все. Понимаете? Ситуация сложилась такая, что передать эти документы можно было только путем похищения самолета, и случай сыграл тут на руку, что таким самолетом оказался именно секретный «мессершмитт». Как говорится, ВСе ОДИН К ОДНОМУ. А если выразить языком всяких там астрологов и хиромантов, то звезды на небе заняли хоть и опасную, но и очень выгодную для нашего предприятия позицию.

Предстояла очень интересная программа.

И гвоздем этой программы был именно я.

…Итак, я сидел в укрытии за ближайшим к аэродрому холмом и ждал сигнала. Я понятия не имею, как они там справились так быстро с охраной, но ни одного выстрела произведено не было. Что и говорить, «коммандос» у нас тогда были что надо — парни высший класс. Я заметил только два трупа, валявшиеся в лужах крови у крайнего самолета. Это была «зубастая акула» с разрисованным всякой геральдической атрибутикой бортом — фрицы любили всякие такие финтифлюшки. Я втиснулся в кабину, мне всунули в руки пакет и попытались помочь с двигателями, но тут на другом конце аэродрома вспыхнула перестрелка. Очевидно, немцы обнаружили диверсантов, и теперь дело решали считанные секунды.

Да-а… Если бы не выученная назубок схема приборного щитка, туго мне бы пришлось. Я летал раньше на трофейных двухмоторных «мессершмиттах», но тут было совсем другое дело. По конструктивным соображениям общего порядка вся система управления на этой модели была поставлена с ног на голову. Я включил подачу сжатого воздуха к винтам, и винты начали послушно раскручиваться. Затем я отыскал зажигание. Правый мотор вдруг заработал так громко, что у меня сразу заложило уши. Все вокруг окутало вонючим дымом, и самолет тряхнуло. Я подумал, что меня уже начали обстреливать, но вскоре понял, в чем дело. Оказывается, немцы установили на двигателях слишком мощные карбюраторы, и те давали в цилиндры очень богатую смесь. Вот вам и весь секрет скорости! Оставалось понять, куда же они впихивали необходимые запасы горючего, но над этим я уже не думал. Я быстро включил второй мотор, и кабина заходила ходуном. Краем глаза я заметил, что немцы наконец опомнились и пустили в дело тяжелый пулемет.

Это было скверно. Мне приходилось поторапливаться. Я имел сейчас все шансы провалить такую сложную операцию. О собственной жизни я уже не думал, потому что в тот момент это было малосущественно. Я пригнулся, отпустил наконец тормоза, «мессер» неожиданно прыгнул вперед, но его тотчас занесло в сторону. В другой момент я бы испугался, но сейчас было не до испуга. Меня взяла страшная злость на этот непонятный и капризный самолет, и я даже заехал кулаком по приборному щитку. Но самолет начал слушаться меня и без этого. Он наконец тронулся, я с горем пополам вырулил на взлетную полосу, быстро огляделся и дал газ до отказа.

…Ярко светила полная луна. Вся взлетная полоса была передо мной как на ладони. Если бы не этот грохот… Вы не можете представить себе, друзья мои, какой в кабине стоял грохот от двигателей! Он был ужасен, и мне тогда показалось, что это крупнокалиберные пули бьют в борт самолета и вспарывают его топливные баки. Мысленно я уже похоронил себя, и действовал скорее не как человек, а как механическая кукла. Моторы вдруг перешли на оглушительный вой, и я подумал, что их вот-вот разнесет вдребезги и пополам. «Мессершмитт» несся так, словно его выбросило из катапульты, и только я выбрал ориентир для взлета, как тут мне прямо в глаза ударил неестественно яркий сноп света.

Я так и обмер. Немцы включили мощный прожектор, и это чуть не привело к катастрофе. В панике я потянул ручку управления на себя, нос самолета высоко задрался, покрыв собою линию горизонта, но скорость была еще недостаточно высокой для взлета истребителя с такими короткими крыльями, и самолет плюхнулся обратно на землю. Невзирая на вой двигателей, я почувствовал, как трагически затрещали стрингеры, но амортизаторы выдержали, иначе мне точно настал бы каюк. Моторы, казалось, взвыли еще громче, они прямо-таки звенели от чудовищного напряжения, и я взлетел на самом краю полосы, когда для разбега не оставалось уже ни одного ярда в запасе.

Итак, я все-таки взлетел. Я не оглядывался, но чувствовал, что бой за спиной происходит жаркий. Если уж немцы проморгали самолет, то наших лазутчиков за здорово живешь они уж не выпустят, это точно. Я несся почти над самыми холмами, наращивая скорость, и все ждал посланного вдогонку снаряда зенитной установки, но отлетев от аэродрома миль на тридцать, свечой взмыл в небо, тщательно осмотрелся и стал осваиваться в управлении. Моторы перешли на номинальный режим работы и так уж сильно не гремели. Они работали великолепно. Я поиграл рулями и убедился в том, что в полете машина слушается меня идеально. Я снова огляделся вокруг. Небо было такое звездное, каким я в жизни его никогда не видел. Далеко впереди уже искрилось отражениями звезд море. Я ощупал за пазухой пакет и наконец вздохнул с облегчением. Первая часть задания была выполнена.

Но, как только я представил себе предстоящую посадку на палубу, меня опять охватила тихая паника. Полет проходил на удивление гладко (я опять пошевелил рулями и сделал вираж, чтобы убедиться в этом). Но если вы хоть раз летали на самолетах, друзья мои, то вам должно быть известно, что взлет это ничто по сравнению с посадкой, тем более с посадкой на такую мизерную площадку, какой является палуба авианосца, пусть даже и такого огромного, как мой «Салташ». Теперь взлететь на этом «оборотне» я смог бы и сто раз, и все сто раз с закрытыми глазами. Но кто бы мог мне подсказать, КАК он поведет себя при посадке? Ей-богу, эта неизвестность не вселяла сейчас в меня никаких надежд.

И я вдруг впервые за всю эту проклятую ночь почувствовал, что нервы мои начинают сдавать.

Да… Нервишки мои начали сдавать со страшной скоростью, а это было просто ужасно. Более того, это было подозрительно. Летчику палубной авиации испорченные нервы не могут сулить ничего хорошего.

Но я ненадолго тогда об этом задумался. Мне было не до того. Мною овладела страшная неуверенность, и терпеть дальше такую муку предстоящей неизвестности я был не в силах. Я потянул рычаг управления на себя, задрав нос самолета к звездам, и стал газовать до тех пор, пока не выжал из моторов все, на что они были способны, и летел теперь с максимальной скоростью и на большой высоте. Приборы действовали нормально, я загляделся на них, сверяя показания, и не сразу заметил, что звезды вдруг исчезли, словно небо затянуло тучами. В эфире приемника раздался страшный треск, и самолет тряхнуло так, что я прикусил язык. Я подумал еще тогда: неужели начался ураган? Но никакого урагана в это время в этом месте не намечалось — мы с инструктором тщательно изучили и этот вопрос. Самолет с каждой секундой трясло все сильней и сильней, а радио пискнуло и замолкло.

Я испуганно огляделся, но вокруг воцарилась такая кромешная темнота, что если бы не приборы, то я бы подумал, что падаю в море… Внезапно небосвод озарился ярким бесформенным пламенем, резанувшим по глазам, и я сильно зажмурился.

Мне стало жутко, сердце словно сдавило невидимой рукой. Я машинально стал ощупывать лямки парашюта. Все предыдущие страхи в этот момент показались глупыми пустяками, и тут произошло нечто, отчего я испугался уже ПО-НАСТОЯЩЕМУ. Мне почудилось, что я отключился, мои руки не в силах пошевелиться, а самолет неуправляем и на полной скорости несется вниз к морю. Я в панике заметался по кабине, но собрался с силами и потянул ручку управления на себя. Меня с силой вжало в сиденье. Самолет хоть трясло, но на курсе он, кажется, держался. Я приготовился к самому худшему, но сияние вдруг исчезло также внезапно, как и появилось… Я наконец смог открыть глаза.

Самолет перестало трясти, но звезды на небе так и не появились. Впрочем, пару штук я все же разглядел, но это было ничто в сравнении с подевавшейся куда-то за пять минут до этого картиной. Я увидел также сбоку и луну, но такую неестественно багровую и зловещую, что мне снова стало жутко. В этот момент радио ожило.

— Майор Моран! — услышал я незнакомый голос. — Немедленно отвечайте!

Потрясенный только что произошедшим, я пробормотал в ответ что-то невразумительное. Услышанный голос я сначала не узнал, но подсознательно был уверен, что когда-то хорошо знал человека, которому он принадлежал. Это не был офицер, руководивший полетами, это не был ни командир корабля, ни один из знакомых мне офицеров, но тем не менее я слышал его ТЫСЯЧУ РАЗ…

Впрочем, времени на раздумья не было, ведь меня вызывал «Салташ», и я должен был откликнуться. Мне передали пеленг на корабль и расчетные данные для захода на палубу. Через минуту он показался сам.

В кромешной темноте, которую не в силах была рассеять даже эта изменившаяся так странно луна, я вряд ли смог бы его увидеть, но как только я подлетел к авианосцу на достаточное расстояние, его посадочная палуба осветилась волнами яркого света корабельных прожекторов.

Теперь предстояло самое сложное. Я должен был мобилизовать сейчас все свои силы. Корабль на полном ходу несся навстречу зимнему средиземноморскому ветру, и я должен был на минимальных оборотах двигателя заходить на него с кормы. На палубе я не увидел ни одного самолета, впрочем, в этом случае так и должно было быть. Я заметил густой ряд металлических сетей-ловушек, расставленных на носу для того, чтобы я не свалился в море после длинного пробега — палубные аэрофинишеры были бесполезны, потому что на моем «мессершмитте» не было посадочного крюка. Вдоль бортов стояли матросы с огнетушителями и баграми, палуба была очищена от всех посторонних предметов. К моему прилету экипаж «Салташа» приготовился идеально. Остальное сейчас зависело исключительно от моего мастерства и от состояния моих нервов.

А нервы пошаливали.

…Я крепко вцепился в рычаг управления, но руки дрожали не менее, чем до того трясся самолет. Причем волновался я не в ожидании опасной посадки — еще чего! Но мне вдруг показалось, что все это происходит в каком-то полусне, в наркотическом забытьи, и что передо мною не палуба авианосца, а черная морская бездна… Я вдруг подумал, что у меня началась лихорадка, и с силой потер лоб вспотевшей ладонью, чтобы хоть как-то взбодриться и вырваться из этой непонятной нирваны.

— «Салташ»! — вдруг заорал я, сообразив, что не в силах выпутаться самостоятельно. — Эй, «Салташ»! Что у вас тут происходит?!

Понимаете, мне вдруг показалось, что вся эта ЗАРАЗА исходит ИМЕННО ОТ МОЕГО КОРАБЛЯ! У меня в глазах начало двоиться, троиться, проскакивали какие-то молнии, и я никак не мог сосредоточиться. Мне до ужаса хотелось наконец расслабиться, но я прекрасно понимал, что как только я расслаблюсь или хотя бы сделаю такую попытку, то меня мгновенно постигнет смерть. Я пялился и пялился во все глаза на палубу авианосца, расстилавшуюся передо мной, словно футбольное поле, и никак не мог понять механизм тех изменений, что во мне происходили. Со мной творилось что-то невообразимое. На корабле вдруг встревожились, там увидали, наконец, что со мною не все в порядке, потому что, оказывается, я собирался садиться на палубу с невыпущенными шасси… По радио мне настойчиво рекомендовали восполнить этот недостаток. Я нехотя потянулся к нужному тумблеру и с усилием упер в него палец, но мне становилось все хуже и хуже, и потому я даже не помню, довел ли я это движение до конца…

Впрочем, довел, иначе не было бы всей этой истории.

Итак, меня продолжало лихорадить, но долго, конечно, так продолжаться не могло. Я должен был или садиться, или падать в море. После неожиданно резкой матерщины, раздавшейся по радио в мой адрес, во мне словно что-то щелкнуло, пелена упала наконец с глаз, и я решился на посадку.

…Посадка прошла на удивление гладко, хотя я заходил на нее с виража — обзору из кабины сильно мешал мощный оружейный отсек в носу самолета. У «оборотня» неожиданно оказалась первоклассная посадочная механизация, я вовсю манипулировал закрылками, и тяжелый самолет опустился на палубу так мягко, словно это был геликоптер. Он не докатился даже до сетевого ограждения — это был просто чудо-самолет! Я вскользь подумал о том, что из него мог бы получиться прекрасный морской штурмовик — первый в истории войны двухмоторный палубный самолет. Я снова расслабился, но сил все же хватило, чтобы выключить моторы. Я откинул фонарь и выглянул из кабины. И то, что я вдруг увидел, повергло меня в такой ужас, что я дернулся назад к рычагу управления и попытался снова включить зажигание. Но слабость наконец меня одолела совсем, и я вырубился.

Впрочем, кажется, я вырубился ненадолго… Когда я очнулся, то почувствовал, как меня заботливо вынимают из кабины. Я дико огляделся, напрягая зрение, и в притушенном свете палубной лампы увидел лица сгрудившихся вокруг самолета людей. И я понял, что меня поразило в них больше всего.

ЭТО БЫЛИ ЛИЦА НЕ ЖИВЫХ ЛЮДЕЙ.

Вернее, НЕ СОВСЕМ живых людей. А это было еще страшнее.

Я не берусь описать вам, друзья мои, эти лица, хотя они стоят у меня перед глазами даже сейчас. Несколько человек тянули меня из кабины «мессершмитта», но эти движения были какими-то зловеще-неторопливыми, словно это были не люди, а зомби. Мне вдруг показалось, что вокруг меня одни только призраки.

— Спокойно, майор! — вдруг произнес один из «призраков», когда я попытался сопротивляться, и я узнал его! Я УЗНАЛ ЕГО! Это был человек, с которым я служил когда-то…

Короче, я вдруг понял все. Я понял, чей голос я слышал по радио, и кто управлял моей посадкой. Я вдруг понял, чем меня поразила палуба авианосца, когда я никак не мог решиться на посадку. Я снова огляделся, а разглядев, что хотел — застонал.

Я произвел посадку вовсе не на «Салташ», понимаете? Это был однотипный авианосец. Но это был НЕ МОЙ КОРАБЛЬ.

Короче, это был корабль, который к тому времени уже полгода как покоился на морском дне возле Гибралтара.

Это был «ЗАЩИТНИК».

Вот так, друзья мои. Я умудрился посадить свой самолет на самый настоящий корабль-призрак, на эдакий «ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ» королевского военно-морского флота Великобритании. «Защитник» погиб летом тысяча девятьсот сорок второго года — его торпедировала немецкая подводная лодка, когда он сопровождал караван из двадцати торговых кораблей с грузами и продовольствием для осажденной Мальты. «Защитник» взорвался и стал тонуть. Это была героическая гибель, но ужасная. На авианосец тотчас, как шакалы на раненого льва, набросились немецкие самолеты и итальянские торпедные катера, вызванные по радио подводной лодкой, и этому не могли помешать даже эсминцы охранения. Фрицы никак не желали упускать такой лакомый кусок с сотней попавших в ловушку самолетов на борту. «Защитник» держался до последнего. Его палуба превратилась в решето от бронебойных бомб, сыпавшихся с неба настоящим ливнем, все самолеты стали пылающим ярким пламенем ломом. Лишенный хода, тонущий, он отстреливался до последнего снаряда, до последнего патрона. Но врагов было так много…

Из экипажа не спасся никто, никто не попытался сбежать с погибающего корабля без приказа капитана. Да, это была геройская смерть, хоть и нелепая. Нелепая потому, что в этом виноват был только капитан — он не выпустил вовремя в воздух ни одного разведчика против подлодок врага, а это в те времена и в тех водах было равносильно самому настоящему самоубийству. Геройская же потому, что все погибли на боевом посту.

… Незадолго до этого я служил на «Защитнике». Я знал его командира, капитана Торранса, и Торранс прекрасно знал меня. Вот ЕГО-ТО голос я и слышал по радио перед посадкой. Я тогда не сразу мог вспомнить его, но знал, что это свой, иначе я сразу же заподозрил бы что-то неладное. Но я попался… Впрочем, все было рассчитано заранее, и ничего иного мне бы сделать тогда не удалось.

Короче, человеком, вытащившим меня из кабины, оказался Генри Морган, летчик из моего звена. Он тоже погиб тогда на «Защитнике», не успев взлететь на своем истребителе. И вот представьте себе весь мой ужас, когда я увидел и услышал его! Я тогда сразу же подумал, что у меня и на самом деле галлюцинации. Я замахал руками и закричал, пытаясь отогнать от себя эти бредовые видения. Мне показалось, что мой «мессер» не садился ни на какой авианосец, а продолжает падать в море, и мне немедленно нужно очнуться, иначе я погиб. Но я никак не мог вырваться из этого кошмара, а эти призраки, заполнившие его, выглядели, несмотря на всю странность в облике, так реально… Я извивался всем телом и пытался оторвать их пальцы от своей одежды, но меня скрутили и потащили к надстройке, а Генри шел рядом и что-то говорил. Он в чем-то убеждал меня, но я тогда ничего не слышал, ничего не понимал. И только когда я разглядел на палубе поспешно исправленные белой краской опознавательные знаки авианосца (наверняка для того, чтобы я не увидел при посадке и ненароком не отвернул), тогда я сдался и спросил Моргана, ЧТО ВСЕ ЭТО ЗНАЧИТ.

Морган только сочувственно поглядел на меня, и вместо ответа спросил про пакет.

Я пошарил рукой за пазухой, но тут же спохватился.

— Э, нет, друг! — с подозрением сказал я, разглядывая его до странности бледное лицо — лицо покойника, каковым он, по существу, и являлся. — Пакет я тебе не отдам, если только ты не отберешь его силой.

С этими словами я отстранился, вытащил из кармана пистолет и направил дуло на Моргана.

— И не подумаю, — ответил Морган с каким-то непонятным для меня облегчением. — Впрочем, поторапливайся. Тебя ожидает наш капитан. Капитан Торранс.

Я схватился руками за голову.

— ТОРРАНС! — закричал я и снова оглядел знакомые мне лица безумным взором. — НО ОТКУДА, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ВЫ ВСЕ ТУТ ВЗЯЛИСЬ?!

Матросы опять подхватили меня под руки, но я и не думал уже буянить, и даже добровольно отдал пистолет, сообразив, что в этой ситуации оружие мне вряд ли понадобится. Краем глаза я заметил, что на палубе кипит работа. Работали самолетоподъемники. Матросы суетились вокруг них и через короткие интервалы выкатывали на палубу самолеты. А за кормой «Защитника» шлейфом стелился густой дым — я понял, что корабль развил самый полный ход.

— Ладно, — сдался я, решив, что хуже все равно уже не будет. Торранс, так Торранс.

И полез вверх по трапу на мостик.

…Я уже совсем пришел в себя, и когда увидел покойного капитана Торранса, ЦЕЛОГО и НЕВРЕДИМОГО, то даже бровью не повел. Я еще раз подумал о том, что попал на корабль призраков, эдакий «ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ» времен второй мировой… а во сне это, или наяву — меня уже не волновало. Я решил докопаться до сути иным путем.

— Здравствуйте, капитан! — рявкнул я по-деловому, как только вступил на мостик. — Может быть, теперь ВЫ объясните мне, куда я попал?

— Привет, Моран, — снова услышал я его голос, но теперь не из радиоприемника там, в самолете… Да. Это был все-таки Торранс, его голос подделать было невозможно, по крайней мере я тогда возможности такой подделки не допускал. Я заметил мимолетное движение капитана, словно он хотел протянуть мне руку. Но, вероятно, он вовремя сообразил, что я могу этого не пожелать. И он тоже с трудом сдерживал волнение, я только не мог понять — по какой именно причине?

— Я вижу, вы прямо-таки рады меня приветствовать тут, на этом… — я запнулся, выжидающе глядя в его сияющие глаза. Чему он радовался?

— Вы блестяще справились с заданием, майор Моран, — вдруг изменившимся от волнения тоном проговорил Торранс. Но он быстро взял себя в руки, сияние в его глазах померкло. Тон стал официальным. — Пакет при вас?

Я прижал к себе пакет и сухо произнес:

— Это неважно. Я вам его не отдам. У меня совсем иной приказ, и довольно недвусмысленный.

Торранс внимательно поглядел на меня.

— А мне и не нужен пакет ваш, — наконец сказал он. — Можете оставить его себе на память.

Я насупился, усиленно соображая, что за игру затеял со мною этот оживший покойник.

— Нет, я лучше выкину его за борт! — буркнул я и почувствовал, что нервы снова начинают выходить из-под контроля. — Но сначала вы объясните мне ВСЕ! Откуда вы взялись? Ведь это же ВЫ?! Я достаточно знал вас лично, капитан, чтобы не верить своим глазам!

Торранс покачал головой и взобрался на высокое лоцманское кресло, одно из трех, что стояли на мостике перед длинным рядом ветровых стекол.

— Присаживайтесь, Моран, — пригласил он, указывая на место рядом с собой. — Поговорить нам с вами нужно о многом, а времени мало.

Я сунул пакет в карман, хотя не мог избавиться от желания тотчас швырнуть его за борт. Холодный ветер проникал через открытые двери, но я этого не замечал. Если это все же немцы, подстроившие хитроумную ловушку, то уничтожать этот пакет уже не имеет никакого смысла. Все равно я бессилен передать его по назначению. Я нехотя уселся рядом с капитаном, вытащил пакет и с раздражением кинул ему на колени.

— Ваша взяла.

Капитан снова поглядел на меня, и долго не сводил своего пристального взгляда.

— Я же сказал вам, — наконец с нажимом проговорил он. — Мне он не нужен. — Затем Торранс неожиданно усмехнулся и после повторной паузы продолжил: — Скажу вам даже больше — он уже ВООБЩЕ НИКОМУ НЕ НУЖЕН.

Он взял пакет и ловким движением руки запустил его в открытую дверь. Поток воздуха подхватил легкий сверток и унес его в темноту ночи.

А я только разочарованно пожал плечами. Мне вдруг стало страшно обидно за свои напрасные труды, за нетерпеливое и бессмысленное уже ожидание пославших меня за этими бумажками людей, за зря потраченные жизни наших ребят-диверсантов, которые наверняка погибли после моего улета с того пустынного немецкого аэродрома. Я припомнил свои нелепые сейчас страхи и переживания, когда летел над морем. И я прекрасно вдруг понял, что не играю уже в разворачивающихся событиях, по-видимому, абсолютно никакой роли.

— Это была дезинформация, — сказал капитан Торранс. — Ловкая дезинформация. Немцы весьма искусно обвели вас вокруг пальца.

— Настолько ловко, что решили пожертвовать своим самым новым самолетом? — язвительно сказал я.

Капитан рассмеялся внезапно сухим отрывистым смехом, и я содрогнулся. Этот смех очень мало походил на человеческий.

— Мне жаль вас, Моран. — мягко сказал Торранс, и поглядел мимо меня за борт, в темноту. — Вы сто раз могли сегодня погибнуть, и совсем, в общем-то, ни за что. Впрочем, возможно, что еще погибнете…

— Я не боюсь смерти, — напыщенно сказал я.

— Все равно, — ответил он, — бессмысленная смерть всегда трагична. — Капитан снова промолчал. — Я уже имел возможность убедиться в этом на собственном опыте.

Я прекрасно понял, что он имел в виду, не понимал только, при чем тут дезинформация.

— Вы не выполнили бы этого задания, дорогой Моран, даже если бы благополучно сели на своем «Салташе» и передали этот пакет в руки британского командования. — продолжил Торранс. — А вот я и мои люди, — он кивнул в сторону напряженно застывшего у рулевого колеса матроса в новенькой форме и нескольких офицеров, сгрудившихся на дальнем конце мостика, — свою задачу выполнили. Даже больше, чем ЗАДАЧУ, мы выполнили свой ДОЛГ, и нам умирать не страшно… как в прошлый раз.

И он снова рассмеялся.

— Но вы-то ведь рисковали своей головой совсем зря, — продолжал Торранс после недолгой паузы. — И вам обидно будет умирать, так и не поняв до конца, за что именно. — Тут он встрепенулся, словно позабыл сказать что-то важное. — Но заметьте, ваша смерть — не обязательна. У вас есть еще все шансы спастись, и эти шансы — немалые. По крайней мере я помогу вам в этом всеми имеющимися у меня средствами.

Он снова замолк, и только тут я обратил внимание на то, что происходило на палубе под нами. С высоты пятидесяти футов я с недоумением наблюдал за тем, как матросы сбрасывали поднятые из недр корабля самолеты в море. Самолетоподъемники работали бесперебойно, так же бесперебойно истребители и бомбардировщики исчезали в темноте этой бесконечной и кошмарной ночи…

— ЧТО тут происходит, вы наконец-то объясните мне?! — снова, как тогда на палубе после посадки заорал я и вскочил. — Зачем вы выбрасываете самолеты?!

— Не стоит так кричать, — удержал меня Торранс. Затем он перегнулся через поручни и стал с каким-то странным интересом созерцать работу своего экипажа.

— Хозяин тут я, — сказал он. — Но не в этом в конце концов дело. Вы хорошо помните, Моран, тот день, когда погиб «Защитник»?

Я тупо кивнул. Самолеты продолжали исчезать в пучине моря с пугающей быстротой, мой «оборотень» исчез тоже. В голову ударила кровь, но я смолчал, почувствовав в голосе капитана скрытую угрозу.

— И вы, конечно, искренне верите в то, что он именно ПОГИБ?

Я снова кивнул. Странный вопрос, подумал я. Ну конечно же погиб! Хотя… Ч-черт! Я мгновенно позабыл про уничтожаемые самолеты и повернулся к капитану. Капитан тоже повернулся ко мне, и его брови были вопросительно приподняты.

— Отвечайте, — потребовал Торранс.

— На что вы намекаете? — воскликнул я.

— Не на то, о чем вы сейчас подумали.

Неужели на моем лице можно было прочесть то, о чем я подумал? Ну конечно же, «Защитник» погиб… можно было фальсифицировать гибель подводной лодки или миноносца, но проделать такое с тридцатитысячным гигантом!.. Торранс раскрыл было рот, чтобы что-то добавить, но тут на мостик ворвался старший офицер корабля Николлс. Я его узнал, он меня тоже. Но известие, с которым он явился, видно было важнее, чем я. Николлс не удосужился даже кивнуть мне в знак приветствия.

— Сэр, он вышел на дистанцию, — торопливо проговорил Николлс. — Еще десять минут, и он откроет пальбу.

ПАЛЬБУ!

Я подумал, что ослышался. С каких это пор офицеры королевского военно-морского флота стали изъясняться на таком варварском языке?! Торранс, видимо, не обнаружил в этом обращении ничего странного. Он меланхолически поглядел за борт.

— Ясно, — наконец сказал он. — Идите, Николлс, на свое место, и продолжайте наблюдение.

Николлс исчез.

— Слышали, Моран? — повернулся ко мне капитан. — ЧЕРЕЗ ДЕСЯТЬ МИНУТ ОН НАЧИНАЕТ ПО НАМ ПАЛЬБУ.

В голосе капитана, как ни странно, я не уловил и тени иронии по поводу сказанного. Я поглядел на Торранса в ожидании скорейших разъяснений, но он молчал, словно нарочно испытывал мои нервы.

— О чем это вы? — спросил я.

Торранс одарил меня ясной улыбкой.

— О том, что минут через десять мы начнем идти ко дну, — торжественно провозгласил он, затем опять загадочно добавил: — В КОТОРЫЙ РАЗ…

Но такой расплывчатый ответ, сами понимаете, меня совсем не устраивал. С момента появления на этом корабле-призраке я не получил еще ни одного ответа ни на один свой вопрос. Я вдруг заподозрил Торранса в том, что он на самом деле намеревается вывести меня из себя.

— О чем вы только что говорили с Николлсом?! — опять заорал я, чуть не плача. Бедные, бедные мои нервы! Я чувствовал, что мне крышка, и даже если я очнусь каким-то образом от этого навязчивого кошмара, то летать не смогу потом очень долго. Капитан отшатнулся от меня, затем слез со своего кресла и сочувственно закивал головой.

— ВЫ СХОДИТЕ С УМА, — с удивительной проницательностью констатировал он. — А жаль. Вам сегодня еще предстоит пустить его в дело.

— Это ВЫ меня с него сводите! — обиженно простонал я. — Нарочно причем! Я готов вас убить, капитан. Быстрее говорите, о чем это вы говорили с…

— О «Бисмарке», уважаемый Моран, — опередил меня капитан. — О нашем старом знакомом.

Я схватился за голову. «Бисмарк», самый сильный линейный корабль гитлеровского флота, был потоплен у берегов Франции еще два года назад, в мае сорок первого.

— Не-ет, я и на самом деле схожу с ума, — еще жалостливее простонал я. — «Защитник», «Бисмарк»… Там «Титаника» еще у вас не намечается?

Торранс не шевельнулся.

— Мы «Титаника» не видели, и о нем пока ничего не слышали, — задумчиво, но вполне серьезно, как я мог сейчас судить, сказал он. — Но наверняка он еще бродит где-то там… там, среди мающихся в безбрежном океане огромных ледяных гор… В этом мире, дорогой мой Моран, корабли всегда находятся ТАМ, где им и ПОЛОЖЕНО находиться…

Нет, это все-таки не Торранс, подумал я. Вернее — не совсем Торранс. Это был какой-то напыщенный поэт в его шкуре. Насколько я знал капитана, он всегда был очень далек от всего того, что не было связано напрямую с тактикой, стратегией, военно-морским флотом, и уставом, определяющим каждое действие каждого винтика, из массы которых и состоит этот гигантский организм, и уж романтическим настроениям в своей жизни Торранс не отводил абсолютно никакого места.

— Но что же это за мир такой? — простонал опять я. — Это что — мир галлюцинаций?..

Капитан говорил ровно, словно читал лекцию на занятиях в военно-морской академии.

— Мы и сами не знаем, Моран, что это за мир, хотя уже полгода находимся в нем и участвуем во всех происходящих тут событиях. Но, что бы это не был за мир, в нем тоже происходят грандиозные битвы. Битвы всемогущего Добра с вездесущим Злом, мой дорогой, идут по обе стороны границы, которая разделяет наши миры. Можете считать, конечно, что очутились НА ТОМ СВЕТЕ… Но это совсем не тот свет, к которому мы когда-то усиленно готовились на том, из которого пришли, это далеко не тот ЗАГРОБНЫЙ МИР, который преподносят нам невежды-церковники. Вы можете верить моим словам, а можете полагать, что бредите, но в любом случае запомните накрепко, невзирая ни на что: «Защитник» жив, «Защитник» остался в строю, «Защитник» действует! И если нашему кораблю сейчас придется погибнуть снова, то погибнет он уже совсем не зря. Конечно, тогда, у Гибралтара, все вышло до крайности нелепо. Признаю, в той трагедии виноват лишь я сам. Я понадеялся на то, что подводные лодки до нас еще не успели добраться, я вовремя не выпустил разведывательные самолеты в воздух, полагаясь лишь на донесения противолодочных кораблей. Каждый сейчас может постигнуть всю глубину проявленной мною тогда глупости. Из-за этой непростительной глупости и погиб целый караван. Немецкие «юнкерсы» разнесли его в пух и прах. Я не оправдал высокого имени корабля, вверенного мне моим народом, и только гибель спасла мою честь, хоть и неприлично мне говорить подобное о самом себе. Но что же я могу еще сказать в свое оправдание? Если вы полагаете, что нечего, то я с вами полностью согласен. Скажу только одно: ЗДЕСЬ все иначе. В ЭТОМ МИРЕ совсем иное дело. Здесь мне выпал шанс отыграться, причем крутой шанс, оч-чень крутой! И пусть там у вас на Земле говорят, что двум смертям не бывать… На Земле, дорогой мой Моран, мы все были лишены чувствовать и понимать многие вещи. Тысяча смертей… десять тысяч… миллиард — вот чем богат поистине этот новый мир. Это ужасно, конечно, но через все это мы пройдем с высоко поднятой головой!

Меня начинала коробить такая подозрительная напыщенность речей Торранса. Этим он никогда не страдал. Но я вдруг обратил внимание на так странно прозвучавшее в его устах: ТАМ У ВАС НА ЗЕМЛЕ…

— А мы что же, не на Земле сейчас?!

Торранс сморщился.

— А ч-черт его знает. — ответил он. — Может и не на Земле… На Марсе, может быть… Или на АЛЬФА ЦЕНТАВРЕ. Только не волнуйтесь вы так. Вы же не умерли! Через десять минут вы снова окажетесь на своей Земле, в своем родном мире — я хотел сказать, что эти метаморфозы, которые в свое время произошли с нами, вас никак не касаются, пока там, на Земле, вам не снесут голову. Понимаете, как бы далеко от нашего ваш мир не отстоял, с вами тут будет все в полном порядке. Вернее, я хотел бы надеяться, что с вами потом все будет в порядке, потому что дальше от меня ничего зависеть уже не будет. Понимаете — моя задача состоит в том, чтобы отправить вас ОТСЮДА поскорее, а ТАМ вы будете целиком и полностью предоставлены самому себе. Ваше спасение в дальнейшем будет зависеть уже ТОЛЬКО ОТ ВАС САМОГО.

Мне показалось, что я слушаю бред сумасшедшего. Торранс сказал, что у нас времени в обрез, а сам тянул резину. Я поглядел на хронометр, вделанный в металлическую переборку над дверью, и опешил. С тех пор, как я первый раз глянул на этот прибор, прошло минут десять, не меньше. Но хронометр отщелкал только ДВЕ.

— Что у вас с часами? — спросил я капитана.

— С часами? — удивился он.

— Ну да, с часами! Они у вас отстают!

Торранс тоже поглядел на хронометр, а затем поднес к глазам свои наручные часы.

— Да вроде с часами все в порядке, — объявил он. — А почему вам показалось, что они отстают?

Мне не нравился этот разговор. Дело было не только в часах, я начинал понимать уже, что здесь происходило. Я заметил, что с тех пор, как я попал на этот странный корабль, всякое движение вокруг меня неуловимо замедлилось. Именно неуловимо, потому что самой сути этого ЗАМЕДЛЕНИЯ я узреть никак не мог. В МИРЕ ПРИЗРАКОВ НАВЕРНОЕ ВСЕГДА НЕ ТАК, подумал я, и мне стало невыносимо тоскливо.

Но только лишь на мгновение. Негоже, решил я, распускать сопли, в каком бы мире я не очутился, и как бы этот мир ни был странен. Если уж я и не выполнил поставленную передо мной задачу, то по крайней мере обязан воспользоваться шансом выяснить, по какой причине сорвалось ее выполнение.

…Тяжелая волна била в борт авианосца, из его недр доносился пронзительный свист мощных турбин.

— Ладно… оставим это, — быстро проговорил я. — Мне нужно узнать еще очень много, а времени и на самом деле в обрез. Ведь через десять минут нас начнет обстреливать «Бисмарк»? Вот и расскажите теперь мне, откуда он тут взялся? Он же, если мне не изменяет память, пошел на дно моря там… на Земле?

Торранс принял мою иронию и невесело, как мне показалось, усмехнулся.

— Откуда? — переспросил он. — А откуда, по вашему, взялся целый и невредимый «Защитник»? А откуда, по-вашему, взялся я, живой и здоровый, откуда взялись Николлс и все эти люди? «Бисмарк» погиб ТАМ, чтобы очутиться после этого ЗДЕСЬ… Вот откуда, Моран. И сейчас мы вступим с ним в бой.

Я не поверил своим ушам.

— В БОЙ?!! — взвился я. — Но вы же уничтожаете все свои самолеты!

— Правильно, — невозмутимо кивнул Торранс. — Самолеты нам будут только мешать.

— Мешать? — задохнулся я удивления. — Мешать! Но ЧЕМ ЖЕ вы будете драться с линейным кораблем? Своими худосочными зенитками, что ли?

Торранс нетерпеливо поднял руку.

— Но вы же еще не выслушали меня до конца. Вы стали слишком вспыльчивы, мой друг, с тех пор, как я видел вас последний раз полгода назад. Не прошло еще и пяти минут, как вы на борту моего корабля, а вы уже задали мне целую сотню вопросов, и на всю сотню ждете немедленных ответов. Так не годится. Давайте-ка разберемся во всем по порядку, ладно?

Я смолчал. Самолеты продолжали появляться из недр корабля и быстро исчезать за бортом. Мне было невыносимо это видеть, я чувствовал себя так, словно наблюдал за массовой казнью беззащитных и доверчивых людей.

— Давайте по порядку, мой дорогой, — повторил Торранс. — Тот факт, что вы попали совсем в другой мир, я думаю, вы с горем пополам, но все же уяснили. Хотя бы с одной проблемой покончено. — Капитан улыбнулся, но эта улыбка доставило мне мало удовольствия. — О том, каким образом вы сюда попали, я расскажу после, а сейчас о самом главном. Кое-какая связь с вашим миром у нас все же имеется, иначе я не обещал бы вам, что вы вернетесь назад. Дело в том, что недавно к нам в руки попал офицер немецкой разведки, убитый в Арденнском сражении в сорок пятом году ВАШЕГО летоисчисления. Это был высокопоставленный офицер, и смею вас уверить, у нас нашлись средства заставить его на допросах говорить одну лишь голую правду. Да ему больше ничего и не оставалось. До этого мы ничего не знали. А он выложил нам такие вещи, что в единственно верном решении возникшей проблемы у меня не оставалось совершенно никаких сомнений. Понимаете, о возможности ПЕРЕХОДА в другой мир, то есть в обратную сторону, мы узнали накануне, и совершенно случайно — ошибка нашего инженера. Вот и получается, что случайный прокол привел к интересному открытию. До этого мы и не подозревали об этом, и я искренне надеюсь, что больше об этом не узнает никто… Фашисты, нацисты, коммунисты… Понимаете, слишком уж много всяких черных сил скопилось тут у нас, чтобы рисковать. Я не говорю уже о том, что может твориться в возможных следующих после нас измерениях.

Торранс нахмурился.

— Ладно, об этом тоже потом… если время останется. Вернемся к рассказу об этом офицере. От него нам стало известно о готовящейся союзническим силам ловушке в Тунисе. Для того, чтобы окончательно склонить сложившуюся ситуацию в свою пользу, немцы разработали хитроумный план. Им не удалось окончательно прорвать фронт в первом наступлении, но они решили незамедлительно начать второе. А так как средства для проведения такой смелой операции у них очень ограничены, то их командование собирается привлечь всегда готовый к использованию резерв. Этот резерв во всех учебниках по военной стратегии именуется не иначе как Фактор Внезапности. Да, Моран, генерал Денкер задумал мощное наступление, только не там, где его ждете вы. Он решил ударить по французским дивизиям на севере.

Я усмехнулся и покачал головой.

— Но ведь для этого ему надо перебросить туда все свои танки, — возразил я. — А это не так-то просто сделать, даже если бы в распоряжении немцев была самая захудалая железная дорога…

— Но эти танки УЖЕ ТАМ, Моран, — ответил Торранс. — ОНИ УЖЕ ТАМ. И наступление назначено на четыре часа утра. СЕГОДНЯШНЕГО УТРА.

Я снова посмотрел на хронометр, и его странный ход начинал меня раздражать.

— Что-то вы путаете, капитан, — недоверчиво сказал я. — Авиационная разведка показала, что еще несколько часов назад танки были на старом месте…

— То были танки Роммеля, дорогой мой, — произнес Торранс, загадочно улыбаясь. — Понимаете?

— РОММЕЛЯ? — выпучил я глаза.

— Ну да! — Торранс словно обрадовался моему удивлению. — Денкер обвел вашу разведку вокруг пальца! А план, такой великолепный план, предложил сам Эрвин Роммель, он ведь признанный мастер на такие неожиданные дела, или разве вы забыли? Роммель выдал свои потрепанные в боях танки за новенькие «тигры» Денкера, он всячески надувал ваших разведчиков, благо особого труда это ему не составляло. Даром, что ли, его прозвали Лисом Пустыни, причем хи-и-трым лисом! — Торранс потряс прямо перед моим носом своим пальцем. — А Денкер тем временем спешил не в прорыв ему на помощь, а скрытно накапливал свои силы против французских позиций. И вот сейчас кулак занесен. А союзники ни о чем и не догадываются — они ведь ждут удара совсем в другом месте!

Я замер, пораженный, но тут же сообразил, что в этом рассказе что-то не так.

— Но позвольте, — пробормотал я, усиленно соображая. — А в чем же тогда заключается дезинформация?

Торранс снова усмехнулся.

— Сейчас я вам объясню, в чем тут заключается дезинформация. — ответил он, устраиваясь в кресле поудобней. — В том донесении, которое вы так спешили доставить своим командирам, была изложена как раз та расстановка сил, про которую я вам сейчас рассказал, а именно: немцы хотели убедить союзников в том, что Денкер тайно замышляет мощное наступление именно против французских позиций, слабее вооруженных и гораздо менее стойких в обороне, нежели мы, британцы. И вы представляете себе, что бы тогда произошло? Вам командующий объединенными армиями генерал Монтарек совсем не та штабная крыса, неспособная к действию, какой оказался так позорно продувший Волгу русским Паулюс. Монтарек — парень по-американски простой и стремительный, рубака-парень. Он перебросил бы все свои главные силы на север во мгновение ока, но вернуть их назад, после того, как внезапно выяснится, что никаких немцев там НЕТ И В ПОМИНЕ, а танки Денкера — это всего лишь перекрашенные соответствующим образом грузовики, он не сможет уже НИКОГДА, будьте в этом уверены. Денкер тоже далеко не Паулюс, и в случае успеха операции ему даже стрелять из пушек особо не придется — он на плечах наших респектабельных друзей американцев так и въедет в Алжир, а Роммелю останется разве что заняться бухгалтерским учетом брошенных припасов, которые американцы с таким размахом переправили через океан сюда для своих и наших армий… Ведь в тылу у них целый Клондайк, шутка ли? С такими запасами проныра Роммель может оборонять всю Африку хоть сто лет.

Я не удержался, и наконец впервые за всю эту дикую ночь расхохотался. Подумать только, ведь еще сутки назад я считал себя счастливейшим из всех британских летчиков!

— Как все просто у вас получается! — нервно проговорил я.

— Вот именно — просто! — серьезно ответил Торранс. — Но все гениальное — всегда до ужаса просто.

Я задумался, а затем потерянно спросил:

— Неужели наша разведка работает э-э… так плохо?

— Плохо? — иронически поднял бровь Торранс. — Этого я не хочу, конечно, сказать, но напомню вам, что к большой игре всякий игрок готовится основательно, иначе это уже не игрок, а дилетант. Ни Роммеля, ни Денкера дилетантами назвать нельзя, согласитесь.

— Соглашусь, — кивнул я. — Значит, если бы меня не перехватили, то я бы оказал своей армии плохую услугу. Так?

— Наконец-то! — воскликнул Торранс. — Наконец-то вы себе это представили! Только не армии, друг мой, а всей нашей стране. Короче, вы оказали бы плохую услугу ни более ни менее ВСЕМУ МИРУ!

…Я снова задумчиво огляделся. Офицеры на крыле высматривали что-то на невидимом горизонте и вполголоса спорили.

— Ладно, — сказал наконец я. — Пусть будет по-вашему. Но каким же это все-таки образом, хотел бы я наконец знать, вы меня перехватили?

Капитан Торранс опять поглядел на свои наручные часы.

— Был один способ, — сказал он. — Но мы заплатили за этот способ слишком дорого… Впрочем, еще пока не заплатили, но через десять минут начнем платить. Короче, в строго рассчитанное время мы влупили по вашему самолету мощным направленным радиоизлучением, и счастье, что на «Защитнике» имеются радары новой конструкции. У немцев пока таких нет. Иначе у нас ничего не вышло бы. Наш инженер как-то обратил внимание на то, что при значительной перегрузке и в определенном режиме работы радара на экране мелькают какие-то непонятные тени. Прошло немало времени, пока он сообразил, в чем дело. Но эксперимент никак поставить не удавалось — для этого требовалось очень много энергии. Случай сыграл на руку. Однажды в системе произошло короткое замыкание, и мы перетянули к себе из вашего мира кое-какие мелкие предметы. Все дальнейшее было делом техники. Мы поняли, что нам выпала редкая возможность наладить одностороннюю связь с тем миром, из которого мы сюда попали. Вот потому вы и здесь.

— А почему вы так уверены в том, что я возвращусь назад, тем более целым и невредимым?

— Когда мы экспериментировали, то случайно перетянули к себе чайку. Дважды. Одну и ту же птицу. Во второй раз на чувствовала себя прекрасно.

— И вы считаете, что между мною и птицей можно провести параллель? — с сомнением спросил я.

Торранс подумал, прежде чем ответить.

— В любом случае вы уже ТУТ, — наконец сказал капитан. — И вам придется, хотите вы или не хотите, верить в то, что вы отсюда выберетесь. Лично я в этом уверен. Вы — инородное тело тут, Моран, вы тут словно фантом, невзирая на кажущуюся материальность, и находитесь тут только благодаря воле людей, населяющих этот мир. Природе же этого мира вы чужды. Вас выкинет отсюда обратно сразу же, как только я дам сигнал на центральный пост. Но вот когда вы умрете… там у себя… там, откуда вы пришли… Вот тогда вы станете полноправным членом нашего общества.

В этот момент вахтенный офицер доложил Торрансу, что корабль очищен от самолетов.

— Порядок, — капитан скупо улыбнулся и довольно потер руки. — Теперь для нас самым главным является скорость. Мы еще потягаемся с этим пиратом!

— Кстати, — сказал я. — Вы мне объясните, как на Средиземное море попал «Бисмарк»? Каким образом вы пропустили его сюда из Атлантики?

— Как пропустили? — переспросил Торранс, и взгляд его вдруг потускнел. Он сделал попытку отвернуться от меня, но затем, видимо, передумал. — Просто, мой друг. Очень просто.

Я подумал о Гибралтаре, запирающем Средиземноморье от врага, и мне в голову пришла до неправдоподобности ужасная мысль.

— Неужели немцы… захватили Гибралтар?

Торранс сокрушенно кивнул.

— Не немцы, — поправил он меня. — Испанцы.

— Что-что? — не поверил я своим ушам. — Вы хотите, чтобы я поверил в то, будто слабоумный негодяй Франко решился выступить против нас?

— Именно, — снова кивнул капитан. — Такого решительного шага от Франко не ожидал никто. Испания — чуть ли не самая нищая страна в Европе, не способная на участие в какой бы то ни было войне, но Гитлер все-таки уговорил Франко, и тот вступил в войну в самый неподходящий для нас момент. Испанская авиация буквально засыпала нашу крепость немецкими бомбами, а гитлеровцы только докончили начатое. Итальянцы еще эти… — поморщился Торранс. — Французы…

— Как? — удивился я. — Несчастные французы повернули оружие против Британской империи?

— Есть разные французы, дорогой мой, — сокрушенно сказал Торранс. Просто В ЭТОМ мире врагов у нас оказалось куда больше, чем друзей. Американцев вышибли из Исландии, и теперь там база нацистов, снабжаемая из Ирландии. Швеция заключила с Германией военный союз. Арабы от Марокко до самой Персии подняли бунт и теперь приветствуют Гитлера как освободителя. Теперь в Средиземном море не один «Бисмарк» рыщет. Да что там! Сюда идет весь германский флот во главе с самим «ТИРПИЦЕМ»!

Я почувствовал легкое, но устойчивое головокружение. Во рту пересохло.

— Но что же у Гитлера останется там, возле самой Англии?!

— А ему там уже ничего и не нужно оставлять, — ответил Торранс, горько вздохнув.

— НЕ НУЖНО?!

Торранс метнул в меня страдальческий взгляд.

— Соединенного Королевства тоже больше не существует, — просто сказал он, будто речь шла о зажаренной курице. Я ужаснулся.

— Вы хотите сказать, что нацисты высадились на остров и оккупировали его?!

— Да, — кивнул Торранс. — Гитлер и тут надул всех сразу, даже своих друзей и союзников, а ему, скажу вам, здорово везет в этом мире… Он тут совсем распоясался от такого везения!

— А где же тогда… где же тогда наше правительство? — опешил я. — Куда делся король со всей своей родней?

Торранс пожал плечами.

— Сами могли бы догадаться, — нарочито равнодушно ответил он. — И правительство, и король эвакуировались в Канаду. Наше Адмиралтейство и командование сухопутных войск и авиации — тоже. Но связь с ними все равно отвратительная. Немцы теперь полные хозяева в Атлантике, скоро залезут и сюда, и никакой Муссолини им не помешает.

— А кто же вами тогда командует? И где же ваши базы, в конце концов?

Торранс снова грустно усмехнулся.

— В наших руках осталась только Мальта. И часть Египта с Каиром. Но им тоже недолго жить осталось. Итальянские армии движутся к Каиру очень быстро. Наш флот на дне моря, танки превратились в металлолом, для самолетов не хватает пилотов. Русским хана, они почти разбиты, и местонахождение Сталина неизвестно. Вся надежда на американцев. Но ведь В НАШЕМ МИРЕ Япония не напала на Пирл-Харбор, хотя и осталась союзником Гитлера, и Америка в войну не вступила. Гитлер сделал американцам заманчивые предложения, и если Рузвельт, науськиваемый своими собственными нацистами, заключит с ними мирный договор, тогда всему конец. Кругом останутся одни враги, и не спасет даже наша ближневосточная нефть. Турки хоть в войну так и не ввязались, но обнаглели вне всяких пределов, и запросто могут перекрыть нам кислород. Тогда война в Европе проиграна окончательно и бесповоротно.

То, что я услышал сейчас, было просто невозможно переварить. Я замотал головой, как после тяжкого пробуждения.

— Я вижу, вам плохо, — сочувственно сказал Торранс и дотронулся до моего плеча. — Да-да, я прекрасно понимаю. Но вы представьте себе, что пережил в свое время Я, открыв все эти вещи ДЛЯ СЕБЯ. Кое-кто из экипажа даже сошел с ума по-настоящему. Но ведь жизнь, пусть даже и после смерти, затягивает, знаете ли… Мы уже привыкли к этим ударам судьбы.

— Привыкли… — пробормотал я. — Да как же можно К ТАКОМУ привыкнуть? КАК вы это допустили?

— Как допустили — не вам об этом судить, — оборвал меня Торранс. — Но мы боремся, черт возьми. Слышите? Мы боремся, и сдаваться не собираемся!

Я не нашелся, что на это ответить. До меня вдруг дошел истинный смысл сказанных Торрансом слов. Да, капитан не собирался сдаваться, он продолжал борьбу, хоть и лишенную уже большей части своего смысла, но зато наполненную вполне понятным содержанием. О серьезности его намерений можно было судить хотя бы по тому, что он сделал со мной. Да, я понял все. За беззащитным уже «Защитником» гнался вооруженный до зубов рейдер, и все моряки авианосца прекрасно понимали, что их ждет.

Они были обречены.

— Да, мы обречены, — ответил капитан на мои невысказанные вслух мысли. — Мы сейчас снова погибнем, хотя запросто могли бы этого избежать. Если бы вы знали, Моран, как ужасно умирать, хоть даже и с полным сознанием до конца выполненного долга, хоть даже и не впервые… Да, смерть — ужасная штука, это бесспорно. Вы знаете, я читал как-то в молодости один рассказ, его написал Джек Лондон. Может быть и вы читали… Рассказ назывался «Тысяча смертей». Герою этой истории по воле злых сил приходилось умирать, а потом воскресать бессчетное количество раз. Понимаете? Вы представляете себе всю глубину этой трагедии, Моран? А я тогда даже не задумался о конечном смысле прочитанного, для меня это была всего лишь развлекательная беллетристика. И вот только теперь я ощутил этот смысл В ПОЛНОЙ МЕРЕ. Ведь нам всем, дорогой Моран, тоже предстоит умереть ТЫСЯЧУ РАЗ, и каждый раз СОВСЕМ ПО РАЗНОМУ! СОВСЕМ КАК В ТОМ РАССКАЗЕ!

Торранс помолчал.

— Да… — продолжал он. — Я наконец понял, что жизнь — вовсе не соль существования, как принято было считать всеми без исключения в прошлом. Жизнь — это всего лишь один из маленьких, прямо-таки малюсеньких вариантов большой игры самых разных сил природы, а человек в конце концов всегда привыкает к любому изменению окружающего его мира. Да, человек в этой игре — пешка, но и пешке порой, как вы знаете, представляется огромная власть над остальными фигурами и контроль над событиями. Короче, немцы засекли авианосец, когда мы включили на полную мощность радиостанцию и радары, чтобы перетянуть вас вместе с угнанным «мессершмиттом» к себе, и они послали вдогонку за нами «Бисмарк». Но дело сделано, Моран, и никто на корабле не жалеет об этом. Своей гибелью ТУТ мы спасаем свои души ТАМ, В НАШЕМ НАСТОЯЩЕМ МИРЕ!

Торранс снова заговорил таким напыщенным тоном, словно читал главную роль в провинциальной мелодраме. От таких вещей у меня всегда скулы сводило, но я прекрасно понимал, что в самом главном капитан был абсолютно прав. Если бы донесение, которое наши разведчики с такими трудами выкрали у немцев, попало в руки нашего командования, то последствия этого трудно было бы себе представить.

ТОРРАНС ПОДСТАВЛЯЛ СЕБЯ И СВОЙ КОРАБЛЬ В ОБМЕН НА ГОРАЗДО, НЕСОИЗМЕРИМО БОЛЬШЕЕ.

— Война есть гигантская шахматная партия, — говорил тем временем капитан. — Немцы в этой партии рискнули одним лишь самолетом, и проиграли. Они даже вообразить себе не могли, с какой стороны по их гениальному и в целом, и в деталях плану будет нанесен удар.

Я вдруг не выдержал и завопил:

— Но у вас же тоже были такие прекрасные самолеты! Вы могли ими утопить и десять «Бисмарков»!

Торранс ответил без промедления:

— Мы пожертвовали всем своим горючим, дружище, чтобы сбить ваш пакет с курса. И поэтому самолеты оказались ненужным мертвым грузом, который к тому же и без бензина горит будь здоров! Нас уже ничего не спасет. Но мы, повторяю, полны сознания собственного долга…

Торранса опять стало «заносить», и я поспешил прервать его.

— Зачем же вы тогда приказали развить полный ход? — спросил я. — Не проще ли было затопить корабль, и дело с концом?

Торранс неодобрительно поглядел на меня.

— Нет, не проще. У меня пока еще имеются планы, дорогой мой, — сказал он, затем закатил глаза к черному небу. — Ужасно умирать, Моран, ужасно. Нет, вы не понимаете этого, потому что еще НИКОГДА не умирали. — Тут он спохватился, что сбился с темы, и замахал руками. — Но не подумайте, что я призываю вас покончить с собою скорее же! Я сказал вам, что у меня имеются еще планы, и потому мы будем драться до конца… до САМОГО конца! Короче, я хочу уничтожить «Бисмарк».

— Уничтожить «Бисмарк»? — не поверил я своим ушам. — Каким же это образом?

Торранс заговорщически пододвинулся ко мне почти вплотную.

— Не образом, Моран, — подмигнул он мне как-то странно. — А ценой. Ценой собственной гибели.

Я уже сто раз слышал сегодня про гибель, и это мне нравилось все меньше.

— Ценой собственной гибели вы уже спасли кое-кого. Не слишком ли вы завысили прейскурант?

В этот момент на мостик ворвался Николлс.

— Сэр! — звенящим от возбуждения голосом доложил он. — Противник на дистанции!

Торранс повернулся к хронометру. Те ДЕСЯТЬ МИНУТ, которые обещал Николлс, истекли.

— Объявляйте тревогу! — закричал капитан, и его глаза вдруг заблестели, точно также, как блестели тогда, когда я увидел его в первый раз эти резиновые десять минут назад. — Приступайте же, Николлс! А я все управление беру на себя!

Николлс молниеносно исчез с мостика, будто его ветром сдуло, и тут огромный корабль словно ожил. Ненавязчивый до этого свист турбин и пенистый шум разрезаемой на высокой скорости волны утонул в резких звуках тревоги колоколов громкого боя.

— Вы должны спешить, Моран! — озабоченно произнес Торранс, и обняв за плечо, увлек меня к трапу. — Должны спешить! Если вас разорвет на куски тут и сейчас, то дома целее вы выглядеть никак не будете…

Капитан вызвал подвахтенного офицера и приказал ему заняться мною.

— Прощайте, майор Моран! — Торранс протянул мне свою ладонь, и на этот раз я пожал ее. Она была ледяной на ощупь, но меня это уже не испугало, как наверняка испугало бы тогда, при первой встрече. — Я надеюсь, вы хоть как-то уяснили себе, в чем состоит истинная ЦЕЛЬ жизни и настоящий СМЫСЛ смерти? Никогда не забывайте о нас, мертвецах, потому что всем нам все равно доведется когда-нибудь встретиться под единым небом!

Над головой послышался переворачивающий душу вой прилетевшего откуда-то из-за невидимого сейчас горизонта снаряда, и Торранс метнулся назад на мостик. Ему было уже не до меня. Корабль сильно тряхнуло, над палубой пронесся целый шквал брызг, поднятых близким разрывом гигантского «чемодана».

— Пристрелочный, — прокомментировал сопровождавший офицер, пробираясь вдоль борта впереди меня. — Сейчас будет ставить нам «вилку», а потом пойдет дубасить главным…

ДУБАСИТЬ! — передразнил я его мысленно, но, удивительно, я не уловил в его голосе ни нотки страха или даже неуверенности, скорее это были восторги мальчишки по поводу намечающегося праздничного фейерверка. «Хорошенький же будет фейерверк!» — подумал я, гадая, какой же это план имеется у Торранса относительно предстоящего боя. Но корабль вдруг резко накренился, меняя курс, и я чуть не свалился за борт. Пока мы добирались до носовых ангаров, «Защитник» вильнул еще три или четыре раза, сбивая наводчиков «Бисмарка» с прицела.

Через минуту несколько матросов напялили на меня громоздкий спасательный жилет неведомой мне конструкции.

— У нас нет ни шлюпки, ни даже плотика — все смело за борт при последнем налете «юнкерсов», — смущенно объяснил офицер, как бы оправдываясь. — Поэтому вам придется терпеть так. Тут не Арктика, вода довольно теплая. Мы будем молиться за ваше спасение.

Я обреченно глянул за борт, но ничего интересного там не увидел, и перевел взгляд на мостик. Торранс давно позабыл про меня, он весь ушел в командование кораблем и в подготовку к предстоящему бою. Я даже позавидовал ему сейчас. Мне вдруг так сильно захотелось остаться на этом авианосце, чтобы хоть чем-нибудь помочь его героическому экипажу… Но тут офицер поторопил меня.

— Отталкивайтесь как можно сильнее! — приложился он к моему уху, стараясь перекричать нарастающий вой следующего снаряда. — Шлейфом вас отнесет далеко от кормы и винтов, а там… — он замешкался, словно подбирая приличествующее данной ситуации выражение. — А там — с Богом НА НАШЕЙ СТОРОНЕ!

Он отдал мне честь и отступил в сторону. Я вздохнул, затем снова поглядел за борт, прямо в бурлящую и пугающую темноту. Затем все же решился, быстро перелез через леерное заграждение, и не мешкая, прыгнул в море.

…Итак, с этого самого момента и начинаются все мои неприятности. Я шлепнулся в воду, словно бочка с керосином, погрузился в нее, но неглубоко, потому что тотчас вынырнул благодаря спасательному жилету. Меня закрутило в кильватерной струе, взбаламученной гигантскими винтами авианосца, и скоро я оказался далеко позади корабля. Вода была холодна, не настолько, правда, чтобы нельзя было терпеть. Офицер, проводивший меня в этот путь, был прав: хоть стояла зима, но все же это была не Арктика. Я почувствовал, что вода вокруг меня какая-то не такая… противная, скользкая, можно сказать, словно она была покрыта невесть откуда взявшейся здесь нефтяной пленкой. Но запаха не было, а разобрать в темноте вокруг себя ничего было нельзя.

Пока я ориентировался в пространстве после прыжка, «Защитник» ушел уже далеко, и его носовая часть была охвачена ярким пламенем. Очевидно, немцы все же накрыли его. Но пламя угасло прямо на глазах, вероятно, попадание было пустяковым, и очаг пожара был быстро ликвидирован командой.

Снаряды, однако, продолжали обильно сыпаться на авианосец, поднимая у его бортов гигантские гейзеры воды. Но странное дело, сколько я не вглядывался в черноту ночи за собой, я никак не мог разглядеть вспышек выстрелов из пушек настигающего его «Бисмарка» Возможно, он бил пока еще из-за горизонта, нащупывая цель радаром, но это было маловероятно. С начала обстрела прошло уже столько времени, что я должен был уже его увидеть. И тут я сделал поразительное открытие: вспышки вдруг обнаружились, но не позади, а ВПЕРЕДИ!

От этого сногсшибательного открытия я случайно хлебнул целый литр противной соленой воды и едва не захлебнулся. А когда все же пришел в себя, то увидел перед собою огромное зарево на полгоризонта. «Защитник» опять горел, и в свете этого пламени вырисовывались контуры германского дредноута, вырастающего словно из-под воды — такая высокая была у него скорость. У меня в голове все перемешалось, но я все же начал понимать, что к чему. Слушая Торранса, я почему-то думал, что «Защитник» на всех парах уходит от преследования, надеясь все еще дотянуть до базы на Мальте и подставить линейный корабль под удар островной авиации, но оказалось совсем иначе. Торранс вел свой корабль НАВСТРЕЧУ «Бисмарку», и теперь на нем бушевал пожар. Но хода, насколько я мог понять, авианосец еще не потерял, и даже его не сбавил.

«Бисмарк» пытался обойти авианосец милях в двух по носу, и жерла его орудий главного калибра беспрестанно изрыгали из себя острые языки убийственного пламени. «Защитник» не отвечал, да и отвечать ему было нечем. Это был авианосец новейшей конструкции, лишенный всякого тяжелого вооружения кроме зенитного таких мелких калибров, что о борьбе против самого лучшего в мире линейного корабля и говорить было смешно. Броней у «Защитника» была одета только палуба, борта были все равно что картонные, но это в некоторой степени позволяло выстоять «Защитнику» против такого мощного врага: тяжелые снаряды пробивали корпус авианосца навылет не взрываясь, и теперь я наконец оценил предусмотрительность Торранса, заблаговременно избавившегося от действительно ненужных самолетов. С этой точки зрения авианосец и на самом деле до поры до времени был неуязвим…

У Торранса был гениальный, хотя и самоубийственный, план. Используя высокую скорость своего авианосца, и неповоротливость «Бисмарка», он намеревался таранить врага прежде, чем артиллеристы германского линкора догадаются переставить взрыватели бронебойных снарядов на мгновенное действие. Тогда уж «Защитнику» точно конец.

Но удача была пока на стороне британского капитана. Немцы не ожидали от беззащитного корабля такого отчаянного хода. Объятый раздувшимся на ветру пламенем он, словно обезумевший от боли и ярости бык, со страшным грохотом вломился в бронированный бок вражеского «утюга». Раздался такой оглушительный взрыв, что несмотря на огромное расстояние, отделявшее меня от обоих кораблей, мне заложило уши. Вокруг стало светло как днем. Многотонные обломки разлетелись в разные стороны от места взрыва, и один такой с треском шлепнулся в воду почти рядом со мной. От мощного гидродинамического удара я потерял сознание, и очнулся лишь под утро…

…А утром меня подобрал немецкий торпедный катер. Настоящий торпедный катер, и с настоящими людьми… Как Торранс и обещал, я вновь очутился в СВОЕМ мире. Я снова дышал настоящим воздухом, моя одежда была пропитана настоящей водой. Я радовался, хоть находился уже в плену. Я радовался, что этот кошмарный, несмотря на всю свою занимательность, сон наконец закончился. Но, как потом оказалось, был один нюанс. И этот самый нюанс не дает мне покоя по сей день. Не будь этой неувязки, я и сам держал бы всю эту историю за плод моего поврежденного в результате катастрофы воображения… Мне бы и в голову тогда не пришло воображать себе, что всю эту посадку на давно утонувший корабль и беседу с мертвецом Торрансом я пережил на самом деле. Даже оказавшемуся на мне странному спасательному жилету я тоже нашел бы объяснение, как нашли его в конце концов те, с кем я попытался поделиться своими переживаниями. Но вот загадочному ПРОВАЛУ ВО ВРЕМЕНИ не верит никто, потому что этот факт недоказуем. Понимаете, АБСОЛЮТНО недоказуем! С какого конца не подступись, отовсюду торчит громадный кукиш. Дело вот в чем: «мессершмитт» я угнал тринадцатого февраля, это зафиксировано во всех официальных документах, это сомнению не подлежит. А немцы выловили меня из моря только двадцать седьмого! Чувствуете разницу? Я ВЫПАЛ ИЗ ВРЕМЕНИ НА ЦЕЛЫХ ДВЕ НЕДЕЛИ! Где я мог находиться все это время? Причем в бессознательном состоянии и в холодной по сравнению с тропиками воде? Вот эта разница в конечном итоге меня и погубила. Она меня по-настоящему уничтожила.

…Меня, значит, подобрали немцы, которые возвращались с ночного похода к Мальте, и так я стал военнопленным. Даже хуже. После этого ужасного взрыва, хоть был он и в моем воображении, и двухнедельной морской ванны я чувствовал себя совсем отвратительно, но немцам не нужны были отвратительно чувствующие себя пленные. Кое-кто из них с удовольствием выпустил бы мне кишки наружу, настолько они были злые после неудачного, насколько я понял, налета на нашу базу. Но я держался, стараясь не подать повода к окончательной расправе. Пока меня не переправили в лагерь для военнопленных, со мною обращались так, словно я был не человек, а мешок с картошкой. Да, впрочем, с мешком картошки обращались бы получше. А я чуть не помер, пока приходил в себя. Дорого мне обошлись эти несколько дней, проведенные у торпедников. Меня так избивали, что я перестал быть похож на человека. Я слышал, что с английскими пленными немцы обращались прилично, но мне не повезло — меня почему-то приняли за еврея из польского авиаполка, хотя я изо всех сил пытался доказать обратное. Я уже хотел умереть поскорее, но каждый раз, когда ловил себя на мысли о самоубийстве, вспоминал вдруг капитана Торранса. Я чувствовал, что мне нужно выжить в ЭТОМ, по его определению, мире, ведь я еще не совершил пока при этой жизни того, ради чего стоило бы умереть. Я знал, что Торранс при следующей встрече мне этого уже не простит…

Когда я наконец попал в концлагерь в самой Германии, жить стало полегче. Фрицы меня допрашивали, но я им наврал с три короба… Их вообще-то легко дурить, если у тебя голова на плечах, а не горшок с дерьмом… но пощады потом не жди! Я их дурил, пока эсэсовцы из какого-то там особого отдела не пронюхали каким-то образом, кто я есть на самом деле, ну и пустили в оборот… да в такой, что вам, друзья мои, и не снился никогда! Что в сравнении с этим иголки под ногти… Тьфу! Мелочь натуральная! Немцы раскопали всю мою подноготную, кто я, да откуда, да чем занимался на «Защитнике», чем на «Салташе»… Им быстро стало известно, что это я улетел на их «мессершмитте» с пакетом, но одного только они так и не узнали точно — КУДА этот пакет делся! Да я бы рассказал им все, жалко, что ли? И даже с удовольствием… Да побоялся газовой камеры. Я прекрасно знал, что сумасшедших они запихивают в газовую камеру. Сразу же после постановки диагноза! И без лишних вопросов.

Но я ничего им не сказал. Меня так дубасили, так дубасили!.. Думали, что я их опять вожу за нос. Я уже снова стал подумывать о том, чтобы перебраться поскорее под крылышко к Торрансу… Но когда я видел его во сне или в бреду, то постоянно слышал от него одно и тоже: КУДА ЛЕЗЕШЬ, ДУРАК, НЕТ ТЕБЕ ПОКА ТУТ МЕСТА!

Ну что тут еще мне сказать? Под несчастливой звездой я родился, друзья. Немцы тоже устроили мне злую шутку. Видимо, я играл в их планах не последнюю роль, потому что они сочинили на меня и заложили в архив такой материал, что никакой висельник мне бы не позавидовал. Понимаете, они понапридумывали там бог весть что, будто бы я их самый главный агент, будто бы это я завалил операцию с «оборотнем» и секретным донесением, будто бы я выдал им с потрохами нашего разведчика и всех «коммандос», будто бы… Да вы знаете, сколько было всех этих БУДТО БЫ?! Когда меня после войны судили в Лондоне за предательство, у всех моих друзей и командиров глаза на лоб полезли. Конечно же, этому никто из них не хотел верить, это же была сущая бессмыслица, но все было подстроено так ловко, что у судей и свидетелей не возникло никаких сомнений в моей низости. Конечно, можно было бы организовать более тщательную проверку, но меня просто поскорее отпихнули в сторону, чтобы под ногами не путался: на осень готовились роскошные процессы над рыбами куда крупнее, чем какой-то там жалкий иуда Джек Моран… Короче, загремел я на полную катушку, хотя многие видавшие виды заключенные потом мне говорили, что приговор для таких, и что самое главное — стольких обвинений, совсем мягкий. Это-то двадцать лет — совсем мягкий? Но потом только я узнал, что в то время с такими как я не церемонились. Многие получили виселицу только за малую часть того, что «совершил» я. Так что еще легко отделался. Может быть, это Торранс каким-то образом вмешался из своего загробного «измерения»?

…Как бы там ни было, а получил я крепко. Летчиком мне уже не быть никогда. Да и отвык я уже от самолетов. А с жизнью как? Для всех я гнусный предатель родины, даже для самих немцев нынешних. Кому я нужен? Тут никому, это уж точно. А ТАМ? Там — тоже. Наверняка Торранса там уже нет, ведь он должен был погибнуть вместе со своим экипажем снова при таране «Бисмарка» — это я видел сам. По его теории, человек после собственной смерти переходит в следующий, то есть параллельный мир. Значит, искать капитана следует где-то дальше, но все равно там — ПО ТУ СТОРОНУ… В каком-то из бесчисленного множества потусторонних миров. А что мне тут еще делать? В этом мире мне делать нечего уже, кроме как виски галлонами трескать да по грязным улицам шляться в поисках дешевых приключений. Умирать пора, стало быть. Слышите меня, капитан? Я иду вас искать. Всю Вселенную обойду, а встречусь с вами снова, но уж останусь навсегда. Ждите меня, мы еще повоюем с вами и вашими ребятами — это уж точно!

Все.

Конец.

Content

Александр Бирюк
«ЗАЩИТНИК»