Энн Ветемаа

ПАРАД ПОТРЕПАННОГО ПАВЛИНА

Хеймар не без досады ощутил, что мало-помалу просыпается. Причудливая бутафория сновидений неумолимо уплывала куда-то вдаль. Он попробовал ухватиться за самый нереальный обрывок сна, чтобы схитрить, обмануть самого себя, убедить, что до пробуждения еще далеко. Поначалу это ему удалось: школьный товарищ Яак Приукслепп каким-то острием — обломком кости — нацарапал на куске линолеума его портрет и попросил Хеймара, как большого знатока, кое-что подправить в портрете. Хеймар взялся было за дело, но острие не послушалось его и ни с того ни с сего вывело под портретом большой вопросительный знак. Напрасно он тщился переделать знак вопроса хотя бы на восклицательный. Острая косточка своевольничала и вдобавок еще пририсовала к вопросительному знаку два крылышка. Тот превратился в какое-то странное существо, напоминавшее павлина, который тут же вознамерился улететь. Попытка задержать его провалилась. С натугой оторвался павлин от земли и понесся к горизонту. Вымазав лицо в грязи, несуразно подпрыгивая, портрет потащился по земле вслед за павлином. Вскоре тот и другой стали уменьшаться, пропали, и тут Хеймар открыл глаза.

Легкий ветерок вяло поигрывал желтой гардиной. Откуда-то доносились крики и удары по мячу. В окно лился теплый покой летней полуденной поры. Все окружающее чем-то напоминало санаторий. Куда же его, Хеймара, занесло? Во всяком случае он не дома. Иначе со сна ему первым делом бросилась бы в глаза резная рогатая голова черта на ветхом старинном кресле, та самая прехитрющая голова, которая ночью по-приятельски тянет пьяного излить душу, а утром молчит и только скептически ухмыляется… Ладно, где же он все-таки? Еще миг — и дернулось резкое, словно запах горчицы, сознание. Да, он, Хеймар, очутился в квартире своего бывшего университетского коллеги Яака Приукслеппа!

Нужно же было ему вчера носом к носу столкнуться на улице Виру с этим самым Приукслеппом! Откуда взялся этакий глупый обычай, почему так заведено, что если ты вместе с человеком несколько лет протирал штаны на школьной скамье, то должен и дальше интересоваться его жизнью? Они с Яаком — так, по крайней мере, думалось Хеймару — никогда не дружили, хотя, кроме всего прочего, целый год жили на пансионе у одной и той же хозяйки.

Хеймар шевельнул откинутой на подушку головой и ощутил болезненные толчки крови.

Яак… Каким беспросветным зубрилой-мучеником он был когда-то! А теперь? Хеймар почувствовал уколы зависти.

Яак Приукслепп, этот тучноватый деревенский парень со своей потешной фамилией, при первом же знакомстве много лет тому назад произвел на Хеймара неприятное впечатление. Они были совершенно различными людьми. Иногда такое различие сближает, но у Хеймара и Яака оно было совсем другого рода. Хеймар не мог без ядовитой усмешки смотреть на изношенный и до невозможности набитый портфель Яака, неприглядный вид которого, казалось, вовсе не смущал владельца; на его чуточку сонную и добродушную улыбку, на крепкую крестьянскую шею, на галоши, которым Яак оставался верен вплоть до начала июня.

А то обстоятельство, что Приукслепп тратил все свои деньги на книги и еду, задевало в Хеймаре какую-то завистливую струнку. Им обоим родители высылали на расходы примерно одинаковые суммы, но, в отличие от Яака, Хеймар тратил деньги совсем на другие цели. Он одевался как подобает джентльмену; костюмы были отменного качества и не уступали костюмам других модников. Часто он посещал кафе и кино, а раза два в месяц умеренно выпивал в ресторане. Оттуда Хеймар возвращался не без торжества — рот у него благоухал коньячными ароматами, а руки хранили запах женских духов. Но дома, как назло, Яак всегда спал, храпя во все завертки, и в лучшем случае лишь мельком оглядывал Хеймара. Взглянет, повернется на другой бок и снова давай храпеть. Из-под короткого одеяла виднелись его толстые и порядком заскорузлые пятки, под подушкой обычно лежала толстенная научная книга, короткопалые кисти покоились на простыне в такой симметрии, что Хеймара душила злоба.

Когда же на следующее утро он просыпался, то первым делом видел Яака, уплетающего мясные консервы. Яак любил хорошо поесть, да к тому же на покупку книг все деньги не изведешь — много ль тогда издавали трудов по медицине? Своей снедью он по-приятельски угощал и Хеймара, однако тот неизменно отказывался и, словно страстотерпец, находящий удовлетворение в муках, ограничивался более чем скромным меню, которое состояло из макарон и маргарина. Разумеется, он, Хеймар, не какой-нибудь омещанившийся зубрилка.

А вот на анатомических вскрытиях Яак частенько помогал Хеймару. Вообще же он был добросердечен и никогда не испытывал зависти к тому, что Хеймар живет вольготнее и веселее. О, если бы только знал Яак, как жаждал его коллега именно этой зависти! Дружелюбие Яака едва не сводило Хеймара с ума.

И вот теперь тот самый Яак Приукслепп встретил его вчера в городе и просиял непритворнейшей радостью. Работаю, говорит, в академии, сам одет хорошо, и Хеймар по его виду сразу же решает, что Яак наверняка женат. Так оно и было. Приятель зазвал его к себе домой посмотреть сына, которому только что исполнилось три года.

Зачем он все-таки зашел к этому Яаку? Ведь можно же было найти сотню предлогов, чтобы отказаться. Должно быть, потому согласился, что захотелось поглядеть, как живет его полная противоположность. И еще одна причина: желание вызвать у Яака зависть к нему и тем самым испытать долгожданное удовлетворение. Хеймар думал, что, возможно, тогда, в Тарту, Яак был слишком ребячлив, чтобы огорчаться их несхожестью, что он не видел ничего дальше своих книг и консервов.

Но чем же, по правде, хвалиться Хеймару? Он не задерживался подолгу ни на одном месте, работал во многих районах и пока не нашел еще своего места в жизни. Уж не считал ли он действительно, что два-три иностранных слова, непринужденная манера держаться и усталое острословие позволяют ему выглядеть сколько-нибудь значительно?

Впрочем, Хеймар уже ясно представлял, как уверенно, умно и независимо он будет держать себя с этими двумя барсуками (почему-то он решил, что жена Яака должна походить на мужа в его юные годы — то есть быть такой же круглолицей, румяной и носить очки), как передаст их детищу коробку дорогих шоколадных конфет, как почтительно, но вместе с тем будто и между делом поцелует руку (конечно же короткопалую) у хозяйки дома. Какой изумленно-ревнивый взгляд будет у Яака, наблюдающего за всем этим со стороны.

Проклятье! Нужно же было приходить сюда!

Первый и весьма внушительный сюрприз ожидал Хеймара у зеленой калитки, гнутой из железных труб: у Яака был собственный дом. Словно защищаясь, Хеймар мигом постарался припомнить карикатуры из «Пиккера» [1] на индивидуальных застройщиков — хапуг или халтурщиков, но такой прием не дал желанного результата: в голову лезло что-то совсем другое…

Это было много лет назад в Тарту. Они сидели на кроватях и, как всегда, спорили, ибо спор разгорался всякий раз, едва только Хеймару удавалось втянуть Яака в разговор.

— Умный человек при любом режиме сумеет великолепно устроиться. А голь всегда останется голью! Вообще это слово «голь» скорее характеризует духовное развитие человека, чем его материальное положение, — декларировал юный темнокудрый циник. — Разум дан человеку для удовлетворения всех его потребностей, и нельзя вообразить себе умного человека без экономической свободы!

Это заявление, шедшее не столько от сердца, сколько от желания подразнить Яака, целиком выполнило свою миссию. Яак покраснел, как и обычно, когда сознавал, что ему необходимо парировать удар, и в ответ, помнится, сослался на великих революционеров.

Хеймар не помнит, как дальше развивался спор. В заключение он все же спокойно усмехнулся и добавил, что вообще не представляет своего будущего без автомашины и дома, хотя и не намерен ради них лезть из кожи. Они должны явиться сами по себе.

А Яак в ответ говорил нечто о высоких целях и под конец шумно, словно выстрелил, захлопнул какой-то каталог. Хеймар остался доволен, Яак рассердился — стало быть, главное в споре достигнуто. Хеймар сказал, что дружище Приукслепп — сама наивность, хотя и очаровательная. Затем он победоносно растянулся на кровати, перед тем тщательно расправив складки на брюках. Все это ныне со злорадной отчетливостью восстановила память.

Дома у Яака было уютно, во всем чувствовался вкус. В передней, отделанной панелью из белого дерева, Хеймар недоверчиво взглянул на спутника — неужели он, Яак, умудрился все это устроить? Ни скупости, ни транжирства. Просто дом как дом. Хеймар чуточку изменил свое мнение о Яаке. Тот уже не казался таким тупицей и чудаком. Медлительность тогдашнего деревенского паренька перешла в мужественность и уверенную силу. Хеймару вспомнилась шопенгауэровская мысль о том, что у каждого человека есть свои предпочтительные годы, для которых он более всего подходит: есть люди, прекрасные в юности, — такими они бывают иногда почти до сорока лет, а после становятся лысыми, брюзжащими скрягами; есть и такие, которые из убогих юнцов превращаются в настоящих мужчин. Очевидно, Яак относится к последним. Во всяком случае, нынешний тридцатипятилетний Приукслепп совсем не ровня тому парню в двадцать лет. А сам Хеймар? Двадцать два, двадцать три — вот его кульминационные годы, когда все жесты и слова юноши как бы говорили об одном: нечто возникает, нечто вот-вот появится, нечто великое и удивительное!

Да, сейчас ему стало все ясно, но об этом следовало бы помнить вчера…

Когда Хеймар, стараясь ничему не удивляться, с небрежно-внимательным видом спросил:

— Где же ты, братец Яак, отхватил сразу столько деньжищ на этакое гнездышко?

Яак ответил (впрочем, совсем не гордо, а как бы стыдясь):

— Мы купили это на деньги за книгу.

— За какую книгу? — не понял Хеймар.

— Да все за ту же «Остеологию». Ее также перевели на русский. Большим тиражом вышла.

«Остеология — наука о костях», — подумал смущенный Хеймар. Ведь он сам, как-никак, врач, а вот ничего не знал об этой книге. Да и откуда, впрочем, знать? Зачем ему, врачишке, пускаться в высокую науку!.. С ежедневной его работой в военном комиссариате справился бы и санитар. Подумаешь: выстукивать грудную клетку у призывников… Так чего же он подивился этой новости насчет книги? Ведь Яак уже в студенческие годы интересовался изучением костей. Он, бывало, целыми днями рылся в справочниках, но, как тогда казалось Хеймару, безо всякого проблеска собственной мысли. Казалось. А почему?..

— Ах, стало быть, за книгу… Знаю, знаю. Да вот сразу не вспомнил.

Они прошли дальше, и тут Хеймара ожидал новый сюрприз. В дверях их встретила хозяйка дома. Она оказалась именно из тех женщин, которые всегда были слабостью Хеймара. В молодости он часто волочился и ухаживал за шикарными, надменными красотками. Они хорошо одевались, и от них веяло холодком. А он, признаться, в глубине души всегда немного благоговел перед правдивыми и чуткими женщинами. Хеймар был убежден, что, несмотря на все свои приключения, он женится именно на такой женщине. Но до сих пор он сам штопал себе носки…

Хеймар не решился даже поцеловать у нее руку — это выглядело бы неприлично и фальшиво. Красивому губастенькому мальчугану он преподнес коробку с шоколадными конфетами, а тот неловко протопал к столу и как бы в ответ принес оттуда сигареты и спички, с ужасно деловитым видом раскрыл пачку и совсем по-мужски предложил гостю закурить. И, кажется, впервые в жизни Хеймар при виде ребенка над чем-то задумался.

Не успели они с Яаком выкурить по сигарете, как Нора уже переоделась и пригласила их в следующую комнату. Хеймар не мог отвести от нее глаз, до того юной была эта женщина в черном платье из тафты с белым воротником — ну совсем девочка. И это — жена Яака? Неужели? Просто не верилось. С такой женщиной Хеймар и в лучшие свои годы пошел бы куда угодно.

Нора, словно шутя, повязала Яаку галстук, а тот благодушно ворчал. Действительно, он не отличался особой элегантностью, но его хозяйская повадка, чуть неловкая и вместе с тем исполненная мягкости, очень подходила ко всему строю дома.

К угловому дивану был пододвинут низенький столик. На нем появилась тарелка с нарезанным кексом и бутылка коньяку. Сели, выпили: Нора не спеша, понемногу, мужчины же налегли на бутылку поэнергичней. С каждой рюмкой Яака все сильней распирало чувство студенческого товарищества.

— Помнишь, как мы там у матушки Орешки, — такими словами он почти всякий раз начинал свою речь, обращаясь к Хеймару.

«Бедняга — он никогда ничего не замечал!» — подумал Хеймар.

Часов в десять Нора извинилась и пошла укладывать сына в постель. А Хеймара обуяло еретическое желание вдрызг напоить собеседника. Он заметил, как сильно действовал на того хмельной напиток. Ведь Яак вообще не дружил с бутылкой.

Когда Нора вернулась, оба они были крепко навеселе, Яак чуть больше, чем Хеймар. Одну бутылку уже распили до дна, и хозяин принес другую. Вскоре Яак пустился вовсю расхваливать Хеймара:

— Знаешь, Нора, он, когда был студентом, переводил Шиллера и Гете и еще вырезал эти, знаешь, рисунки на линолеуме…

На самом деле Хеймар никогда не занимался переводом ни Шиллера, ни Гете. Они не вдохновляли его, а вот два-три сонета Верлена, в которых звучало пресыщение жизнью, он действительно перевел и читал всем знакомым… А гравюры на линолеуме? Закончил ли он хоть что-нибудь? Да, кажется, не то одну, не то две. Зато как здорово выглядел стол, на котором валялись брошенные инструменты: комплект ножей, иглы, краска и валики. Почувствовав, что он все-таки далеко не прочь выслушивать похвалы несведущего Яака, Хеймар испытал какое-то унизительное отвращение к самому себе. На лице у него появилась, как тогда, в пору юности, немного снисходительная дружеская улыбка. Она как бы говорила: «Ну что ты, дружок, этак расхваливаешь меня? Я еще всерьез не брался за все эти штуки… Придет время, теперь уже скоро, и тогда…»

Словно павлин, некогда вызывавший восхищение, а ныне постаревший и забытый, откликнулся Хеймар на знакомый зов. Покинув свой запыленный и темный угол, важно, как на параде, выступил он, по привычке распустив хвост — хвост, который так обветшал, обтрепался и поблек. Обычный вид стареющего жуира!

Оба мужчины основательно напились. Сначала это испугало Нору, но вскоре она снова заулыбалась. Давние друзья — известное дело. Впрочем, разок она отозвала мужа в сторону, и тот, вернувшись к столу, объявил, что Хеймара они сегодня не отпустят.

Посоловевшим взглядом Хеймар все настойчивее следил за Норой. Его жгло нетерпение, ему хотелось понять эту женщину. Неужели она в самом деле любит Яака? Неужели нет ни трещинки в их счастье?

Когда Яак, изрядно пошатываясь, отправился в погреб за салатом из крабов, Хеймар остался наедине с Норой.

— Вы счастливы?

До чего же пошло — Хеймара прямо зло разобрало — прозвучал вопрос! Традиционный дебют охмелевшего мужчины. И в голосе наверняка эдакая псевдомефистофельская нотка.

Однако Нора не поняла, казалось, всей значительности вопроса.

— Конечно же! У каждого из нас своя работа. И мальчишка. Хотелось бы только, чтобы Яак уделял нам побольше времени. А он порою только к десяти и приходит домой — так его захватывает работа. Не запретишь ведь ему. На рыбалку тоже иногда ездит. Он, знаете, вроде маленького, навешал в своей комнате на стену разных рыболовецких снастей, я даже названий их не знаю. Скажите честно, не замечали ли и вы (первый раз она заглянула Хеймару прямо в глаза), что Яак во всем чуточку поэт? Он всегда так увлекается… Прямо боюсь за его здоровье. Впрочем, извините меня, я на миг покину вас, пойду помогу Яаку. Он, наверно, не может найти салат. А вы пока возьмите бутерброд с лососиной…

— Вы счастливы? — буркнул Хеймар, оставшись в одиночестве. — Возьмите бутерброд с лососиной…

Это была ирония. Высказанная непреднамеренно, она тем самым была еще сильнее.

Он утомился. Сплетенная им паутина незаметно, сама собой порвалась… В Яаке, неотесанном деревенском парне, а совсем не в нем, Хеймаре, находит эта женщина нечто поэтическое! Она только из вежливости слушала о его переводах! О его хороших переводах! А знает ли вообще эта женщина, кто такой Верлен?

Павлин, сидевший в Хеймаре, обиженно каркнул. Опять никого не восхитили его перья. Опять никто не предложил ему лакомств, которых он некогда ожидал для себя. С треском провалилась поза этакого искусителя. Неужели ему снова шагать в свой пыльный закоулок?

Хеймар налил себе коньяку по самый край рюмки и жадно опустошил ее.

«Возьмите бутерброд с лососиной!»

Он чувствовал, что напряжение спало, что его скоро развезет.

«Ведь я умен и интересен, — бессвязно размышлял Хеймар, — а Яак? Выходит, что он добрый малый! Почему у него все так хорошо получается? Почему у него и жена, и дом, и ребенок, и книга, которую перевели на русский? А у меня под кроватью — один лишь чемодан с рваными носками? Разве в мире так заведено?»

Хеймар всегда считал себя каким-то филигранно-тонким колесиком в огромном и грубом мировом механизме, колесиком, которому вот-вот и найдется подобающее призвание, неповторимое и крайне важное. В ожидании этого он с легкостью брался за медицину, перевод стихов, гравировку по линолеуму — вообще за все, к чему хоть немного лежала его душа. Однако тот уникальный прибор, для которого предназначалось колесико, до сих пор так никто и не смонтировал, да вряд ли когда-либо и смонтируют. И колесико станет обычной ненужной ржавой шестеренкой.

Хеймар провел рукой по лицу: нет ли уж на нем пятен от ржавчины? Да, а ведь Яак… Так где же справедливость?

Вот идут они, Яак и Нора, а вместе с ними салат из крабов. Ну что ж, будем играть роль до конца!

И хотя ему страшно хотелось напиться до чертиков, до беспамятства, он заставил себя сказать:

— Я чувствую, дружище Яак, что нам серьезно угрожает хмель. Мне, по крайней мере, на сегодня хватит.

Яак попробовал протестовать, но за стол они так и не сели. Стоя выпили последние рюмки.

— Яак, покажи другу его комнату, — сказала Нора и первый раз за весь вечер с благодарностью взглянула на Хеймара.

Они перешли в сени. Прохладный воздух слегка отрезвил Хеймара. А Яака прохлада, наоборот, разморила.

— Помнишь, как мы там у матушки Орешки… — начал он и, посапывая от прилива приятельских чувств, положил руку на плечо Хеймару. Но тут же Яак позабыл, о чем хотел сказать. Ступенька за ступенькой они начали подниматься по лестнице. В темноте виднелась белоснежная постель. Окно было открыто.

Обнявшись, они подошли к окну.

— Вон там, — Яак неопределенно махнул рукой, — мы посадим осенью грушу… мичуринскую. — Склонившись над подоконником, оба выглянули из окна.

— Видишь, вон там…

Хеймар не увидел внизу ничего, кроме дисковой пилы, которая стояла прямо под окном, рядом с дверью в погреб. Небольшая лампа бросала яркий свет на скошенные, кривые зубья… Хеймар искоса посмотрел на Яака. Тот, вконец размякший, почти висел мешком на плече у приятеля. Рот у него был чуть приоткрыт, тускло белели глазные яблоки. Стоило отпустить его — и Яак упал бы лицом и грудью на пилу. И тогда никто не посадит в углу садика мичуринскую грушу. Конечно, самому Хеймару пришлось бы тоже выскочить из окна, упасть подле Яака, разыгрывать видимость несчастья… Возможно, он вывихнет ногу. Это на худой конец.

Все приобрело бы тогда совсем иное значение! Ведь в свое время, благоухая коньяком, он торжествующе стоял возле спящего Яака, возле того самого Яака, который никогда, ни разу не позавидовал ему, а просто спал, как обычно, распластав по одеялу короткие пальцы-обрубки в такой строгой симметрии, что Хеймара брала злоба. Да, тогда он ухмылялся, и как еще: тонко, независимо, словно провидец. Но ухмылка эта до сих пор не смогла обрести своего настоящего содержания. А вот если те невидимые нити, что завязались некогда в комнате, снятой у матушки Орешки, пресекутся сейчас, здесь и…

— Парень, помнишь, как мы там, в Тарту…

«Пора, — подумалось Хеймару. — Теперь самый подходящий момент стряхнуть с себя Яака. Теперь можно будет с издевкой взглянуть ему в лицо, с такой дерзкой и нестерпимой издевкой, что в глазах у Яака молнией полыхнет догадка: он поймет тогда, он узнает… А после…»

Яак спьяна пробормотал что-то невнятное и еще больше высунулся из окна. Его поза была уже опасной.

— Яак, сумасшедший, ты же выпадешь! Отойди от окна, — прохрипел вдруг Хеймар и схватил Яака за ремень на брюках.

— Экий ты трус… С чего это мне падать?..

— Яак, сейчас же отойди. Ну!

Дрожащими руками Хеймар втянул Яака обратно в комнату, посадил на пол и быстро притворил окно.

— Ты все-таки трус… — буркнул Яак сквозь сон и тотчас же захрапел.

Хеймар — почему-то на цыпочках — прокрался к лестнице. Сел, сжал руками голову и, надсадно икая, глотал слезы… Разве он ненавидит Яака? Ведь все то, о чем думалось у окна, было тоже рисовкой, одной из поз, которыми он пытается заинтересовать если не кого-либо другого, так хоть самого себя. Ведь он, Хеймар, даже мухи не обидит, а Яак к тому же такой славный парень… Только до чего же больно видеть серьезных, трудолюбивых и счастливых людей, особенно если ты сам просто-напросто смешной, жалкий и запылившийся павлин.

Он ощутил холодное прикосновение ко лбу лакированных перил. Если убежать отсюда — сразу, сейчас же, начать все сначала! Поздно… Поздно. Он и раньше, бывало, так же ударялся в бегство. Бежал, шатаясь вдоль призрачных темно-синих улиц, где по обеим сторонам мостовой как-то странно раскачивались каменные дома, угрожая раздавить его меж своих тяжких громад… Он бежал, чтобы наконец прийти в себя от приступа мучительной рвоты, прислонившись где-нибудь к фонарю, льющему свет, желтый, словно масло… А через два-три дня все повторялось сначала!

Хеймар не помнил, как он заснул, как попал в кровать и когда Яак спустился с чердачного этажа. Может быть, обоим им помогала Нора.

В окно струился летний полуденный покой. Хеймар с трудом поднялся. Возле кровати на ковре лежало письмо:

«С добрым ранним утром. Привет!

Не хотелось будить тебя, старина. Мы с Норой обещали соседу прийти сегодня поутру помочь ему в саду. Похмелье — жуткое! Ну да разве не здорово вспомнить иногда студенческие деньки!

Помойся в ванной (слева от кухни) и поешь (на столе). А захочешь уйти — загляни к соседу. Тот самый зеленый дом, что виден в окно.

Яак

P. S. Состояние весьма гнусное».

В столовой Хеймара ждали огурцы, холодная куриная ножка и бутылка пива. Жадно, маленькими глотками он унял пожиравший его внутренний сухой жар.

Потом ему пришла в голову идея. Он тщательно обыскал карманы и нашел два мятых рубля… Он пойдет и купит цветы. Купит розы… Он понял свою роль, свой удел здесь, в этом пресловутом мире. И если уж быть кем-то, то быть на высоте… Он оставит розы на столе вместе с французским стихом из Бодлера, тем самым четверостишием, которым пользовался, увы, отнюдь не редко, потому что… мало у него французских стихов.

Quand chez les débauchés l’aube blanche et vermeille

Entre en société de l’idéal rongeur,

Par l’operation d’un mystère vengeur

Dans la brute assoupie un Ange se réveille.

Пусть эти стихи манерны, пусть давно уже до них нет никому дела. Что с того! Он до конца будет верен своей роли. А букву «S» всюду — и в четверостишии, и в его плохом переводе — он напишет с длинными хвостами — чтобы побольше отзывало Казановой.

Галантная улыбка, и adieu. Adieu!

Примечания

1

«Пиккер» — сатирический журнал, издающийся в Таллине.

Content

Энн Ветемаа
ПАРАД ПОТРЕПАННОГО ПАВЛИНА

Примечания