Александр Тамоников

Чекисты

© Рясной И.В., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Часть первая. Кулаки

Глава 1

Это была кровавая сшибка двух конных волн казаков, которых Гражданская война развела по разные стороны линии фронта. Может, среди них были и родичи, знакомцы, кто-то вместе воевал в Первую мировую. И теперь все они жаждали одного – убить врага, растоптать. Клинком возвысить свою правду.

Я был хорошим наездником. Но когда мы сошлись, жуткая сила выбила меня из седла. Шашка упала в грязь. И я только успевал уворачиваться от копыт, грозивших втоптать меня в степную сухую почву.

Дело даже не в том, что это было страшно. Просто я ощущал себя щепкой, которую несет водопад. Ржание коней вокруг, выстрелы. Мелькают копыта. Падают лошади и люди. Брызжет кровь. И я не могу сделать ничего, потому что барабан револьвера опустел. Голова ходит ходуном. По шее льется кровь. Слаб я, мне нечего противопоставить этому потоку.

Надо мной, осадив лошадь и приподнявшись в седле, навис огромный казак. Он поднял шашку. И я осознал, что отвоевался – меня сейчас разрубят пополам.

А потом стальная молния клинка снесла казака. И красный командир Фадей Селиверстов заорал:

– Не зевай!

Он выстрелил в еще одного противника. И каким-то чудом вытащил меня из свары.

Этот жестокий бой, где я остался жив силой провидения да крепкими рукой и словом Фадея, мне снился уже который год. И во сне, как тогда наяву, острыми когтями меня царапало ощущение собственной беспомощности. Вот оно опять навалилось и прошло. И меня повлекло по радужной волне. Пришло спокойствие. А потом я вздрогнул и очнулся.

Отсутствовал в этом мире каких-то пару минут. Изможденный вечной бессонницей и нервным напряжением, прямо за рабочим столом я отключился, провалился в текучее марево, где жили образы прошлого. И где страх всегда сменялся вольным покоем.

Я потер виски, возвращаясь на твердую землю. И поймал на себе сочувствующий взгляд Фадея. Это фигура из моего прошлого, которую я будто вытащил из нахлынувших сонных воспоминаний в настоящее.

Конечно, никуда я его не вытаскивал. Он со мной всю мою сознательную жизнь. Вон, устроился на стуле напротив меня, смотрит с сочувствием и тревогой. Невысокий, массивный, с широченными могучими плечами. С Гражданской войны его лицо сильно округлилось, лоб прорезала глубокая морщина, а на поседевшей голове появились обширные залысины. А выдающийся нос картошкой остался все тем же. И глаза все такие же ярко-синие, умные, но уже далеко не такие задорные, а больше ироничные.

Фадей был одет в безукоризненно отутюженную военную форму. По две шпалы в каждой малиновой петлице. Бывший казачий десятник, разведчик-красноармеец, сегодня он старший лейтенант госбезопасности и мой заместитель.

Ну а мой гражданский пиджак ни о чем не говорит. Я ведь капитан госбезопасности, заместитель начальника областного Управления НКВД и одновременно начальник Управления государственной безопасности. Только форму надеваю редко.

Я пододвинул к себе стопку утренних газет. «Известия» от 28 мая 1938 года. «Фашистские бомбардировщики в одиннадцатый раз атаковали испанский городок Фрагу»… «Мы дадим фашистам бой» – песня батальона имени Тельмана испанской республиканской армии.

Испания. Мои друзья бьются там в составе интербригад с фашистами. В основном с немцами – те вовсю пробуют силы в Европе. Испанские перспективы для нас неважные. Не приведи господи, если это репетиция большой войны…

Что еще? О как! Американский журнал «Тайм» признал канцлера Германии Адольфа Гитлера человеком года. За объединение немецкого народа – то есть за оккупацию в марте Австрии. Не рановато ли подсуетились? Год только начался…

– Совсем ты вымотался, – сочувственно произнес Фадей. – На ходу спишь. Тебе на рыбалку бы. Да поутру.

– Не томи душу, злыдень, – мечтательно вздохнул я, поскольку рыбалка была моим любимым и чаще недостижимым видом досуга. – А сам-то! Живешь на работе. Жена и дочки тебя не видят.

– Время такое, – вздохнул Фадей. – Тяжелое.

– Время, черти его дери. Время.

Время коварно – это да. Оно течет слишком быстро. И, как морская волна, выносит на берег щепки разбитых надежд и ожиданий.

Вон, вспомнить двадцатый год. Жили мы безоглядно, на всю катушку, не боялись ни смерти, ни бога, ни черта. Готовы были сложить буйные головушки за светлое будущее, которое совсем рядом. Главное – выгнать интервентов и эксплуататоров. И будет всем счастье. Вот оно, то светлое будущее. Теперь я усталый и угрюмый. С ноющими старыми ранами. И живу в тени тезиса о нарастании классовой борьбы с развитием социализма. То есть дальше врагов народа будет все больше. Значит, больше работы мне, карающей длани советского государства…

Я пододвинул к себе кипу папок. Вот она, классовая борьба – во всей красе. В материалах агентурных дел. В приговорах Троек. В бессонных ночах и тягостных сомнениях – а не снится ли мне все это? Нет, не снилось.

– Ну, так что там с «путейцами»? – возобновил я прерванный разговор.

– Все на мази, – расплылся в широкой доброй улыбке Фадей. – Народец в предвкушении и доволен. Сегодня пойдут на дело.

– Агенту доверяешь?

– Как себе.

– Поверим на слово. – Я постучал пальцами по столу – он у меня старорежимный, от царских чиновников, массивный, с резными тумбами, покрытый синим сукном. – Кого берем на мероприятие?

– Вот, – Фадей протянул мне папку с планом под грифом «Секретно». Там все – расстановка личного состава, места дислокации и задачи. Сигналы. Схемы. Сделано идеально и продумано до мелочей. Мой заместитель большой мастер планов и бумажек.

Я одобрительно хмыкнул:

– Дельно!

Тут дверь распахнулась. Без стука и звука. Начальственный обход.

Высокий, статный, седой майор государственной безопасности Гаевский уже третий год держал в своих руках штурвал нашего корабля. И привычек не менял – любил лично обходить дозором свои владения. Входил обычно без стука. Интересовался по-отечески делами. Пожимал руки. Напутствовал. Таким образом хотел держать все под неусыпным контролем.

У всех свои чудачества. Не страшно. Руководителем он был в целом терпимым, если не обращать внимания на некоторые опасные моменты. Не злопамятный, тактичный, хотя порой язвительный, а иногда выходящий из себя. Полная противоположность прошлому начальнику – черноморскому матросу, из тех, которые одно время выбивались в руководство ВЧК. У того через два цензурных слова звучало десять матюгов, да еще вечный трубный рев на подчиненных, хватание за именной маузер, пожалованный Дзержинским.

За начальником УНКВД как хвост тащился в вечно мятом кителе, со щетиной, невысокий, длиннорукий, худощавый, с жиденькими волосами, неопределенного возраста – от двадцати пяти до пятидесяти, Ефим Грац. Это наш начальник временной специальной следственной группы. Пламенный и бестолковый оратор, известный факир – в его руках как по волшебству из пустоты возникали троцкистские группы и антисоветские подполья.

– Как, товарищи, работается? – по-отечески спросил Гаевский, окидывая глазами кабинет и останавливая взор на плане мероприятий.

– Готовим операцию, товарищ майор, – отчеканил я. – Агентурное дело «Путейцы». Источник внедрен в банду, занимающуюся хищениями железнодорожных грузов. Сегодня на заводском тупичке преступники намерены подогнать грузовик и распотрошить пару вагонов. Есть шанс взять их с поличным.

Гаевский недовольно поморщился:

– Вы подменяете милицию.

– Это грузы военного назначения, – возразил я. – Нельзя всякой шпане давать возможность запускать загребущую руку в сокровищницу РККА.

– У РККА нет сокровищниц. Есть военные склады, – начал нудить Грац и звучно шмыгнул носом. Он все время шмыгал носом, что сводило на нет пафос речей.

– Не придирайтесь, Ефим Давидович, – снисходительно улыбнулся Гаевский. – Эта словесная витиеватость у Ермолая Платоновича после командировок на сказочный Восток, то есть в Среднюю Азию… Работайте, товарищи. С богом не скажу, поскольку он существо мифическое. Но удачи пожелаю.

И пожал нам руки. Ну просто отец солдатам…

Глава 2

Как же здесь тесно! Ноги не вытянешь. Фадей, шутник, засунул своего начальника в закуток чуть просторнее собачьей будки на крыше брошенного кирпичного ремонтного корпуса. Специально, что ли, чтобы не задавался? Но он инициатор операции. Ему все карты в руки.

Наша засада обосновалась на железнодорожных путях, отходящих от «Пролетарского дизеля». Во время строительства завода здесь был крупный перевалочный пункт стройматериалов, техники и оборудования. Теперь остались разъездные пути, частично брошенные складские и административные строения. Раньше здесь кипела жизнь. Сейчас отстаиваются вагоны под загрузку или после таковой.

Воришкам здесь как медом намазано. Площадь большая, так что охранники ВОХР не успевают уследить за всем. А бывало, что и сами участвовали в разворовывании грузов.

Обычно расхитители работают по мелочам. Но только не шайка вора в законе по кличке Перс. Эти тащили по-крупному. Даже грузовик-полуторку по случаю достали – один из бандитов шоферил на базе снабжения Потребкооперации.

Ох, нога затекла. Тесно, душно. И пыльно. Все время чихнуть хочется, но нельзя. И черная железнодорожная тужурка давит – размер маловат. И майская ночь выдалась прохладная.

Сам Фадей пристроился в старом административном здании. Оно комфортнее. А еще там отличный наблюдательный пункт. Оттуда он и подаст сигнал на задержание.

Надо отдать должное моему заместителю – расставил бойцов он так, что шансов скрыться у бандитов практически нет. Все перекрыто. Лишь бы пришли. Лишь бы их никто не спугнул. Лишь бы злодеи нас не заметили раньше времени, палить не начали и кого из сотрудников не задели бы.

Чего гадать? Боевая операция – это всегда неопределенность и случайность. А случай может завести куда угодно. Так что нечего мандражировать. Нервы еще пригодятся.

Вагон будут потрошить метрах в тридцати справа от меня. Начнется у ребят дельце. Потащат они ящики. А тут я, как ангел небесный, с крыши! И отовсюду бойцы лезут – кто в форме, кто в партикулярном платье. Красота! Лишь бы воры пришли на представление!

Я сегодня простой боец. Мое присутствие совсем не обязательно. Но тянет старого кавалериста на подвиги. Не упускаю случая вырваться из бумажной клетки докладных, рапортов, отчетов и планов. Однако дело не только в этом. На таких мероприятиях обязательно накопаешь что-то ценное. Кусочек информации, не хватающей до полной картины. Ниточку, за которую можно потянуть. Настроения людей. Это пульс жизни города. И, как руководитель НКВД, я обязан его ощущать.

Бандиты идут на дело не в первый раз. Сначала подломили продовольственный магазин в Затурском районе. Потом кассу в заготконторе в Синих Озерах. И теперь решили поживиться здесь. Получили наводку, что хороший груз пойдет.

Эшелон воинский. И от греха подальше охрану мы сняли. Рисковать красноармейцами нельзя. Подручные Перса в Озерах оглушили охранника. А в продмаге накололи на нож двоих – люди едва выжили. Сейчас душегубы решили не останавливаться перед убийством. У одного обрез. У главаря револьвер и любимая финка.

Чтобы снять караул, пришлось выдержать настоящую словесную баталию с военными, гарантировать им целостность имущества – дорогостоящих запчастей для техники. Для чего это железо бандитам? Значит, имели каналы сбыта.

Железнодорожный военный комендант заверял:

– Наш боец уложит любого диверсанта. А вы мне про какую-то шпану.

– Нам нужно их с поличным взять. Ничего с грузом не случится. Там наши ребята в каждой будке и канаве.

– Под вашу ответственность!

– Под нашу, – кивнул я. – Нам не привыкать.

В общем, сняли караул. Всех посторонних во избежание неприятностей убрали подальше. Только плакат со светящимися лампочками не успели повесить: «Добро пожаловать, люди добрые. Грабьте».

Время уж за полночь, судя по фосфоресцирующим в темноте стрелкам моих командирских часов. Ну и где ты, Перс? Где твоя воровская удаль?

Я чуть не впал в дрему, обхватив зябко плечи руками. Вздрогнул, когда услышал голоса. Как молния мелькнуло в сознании: «Они!»

Затаив дыхание, прислушался к скрежету взламываемых замков. К негромким веселым матюгам. Шум отодвигаемой вагонной двери. Звук мотора – это они полуторку прямо к путям подогнали, чтобы не напрягаться. Вот наглые!

Хлопок выстрела… Это Фадей напомнил о себе. И дал отмашку на задержание.

И тут же вопли:

– Стоять! НКВД!

Взмыли вверх осветительные ракеты. Не как днем стало, конечно, но супостата рассмотреть и отличить от своего теперь можно.

Я выскочил из своего укрытия, сжимая наган. Черт, еле ноги двигаются. Окаменел там. Но времени терять нельзя.

Взревел мотор. Хлопнула винтовка. Двигатель грузовика заглох. Отлично, полуторку тормознули!

С края крыши я увидел бегущего внизу тщедушного человека. Был он передо мной как на ладони. А резко он улепетывает. И никакой реакции на грозные крики в его адрес:

– Стой! Стреляю!

Если правый фланг в суете оголили, может и уйти. Ну а я на что?

Описывать мой мыслительный процесс – это долго. На самом деле все происходило в движении, за считаные секунды.

С двухметровой высоты я спрыгнул на землю, прямо перед бандитом, с криком:

– Стой!

Хотел сбить его на лету, но не рассчитал.

На миг мы очутились друг напротив друга. Низкорослый, юркий противник злобно щерится. Типичная уголовная шваль. И рефлекс у него подлый сработал. Выкинул руку из-за пазухи. Мелькнуло лезвие. Для блатного финка, как пудреница для институтки, – всегда должна быть под рукой и готова к употреблению. И лезвие должно быть не только заточено как бритва, но и помножено на твердую решимость пустить его в дело.

Решимость была. И устремилась стальная смерть прямо мне в живот. Нож в ближнем бою не хуже пистолета. Пропорет мою черную железнодорожную тужурку с медными пуговицами в два ряда, войдет в плоть. А я выстрелить не успеваю!

Каким-то чудом я, матерый гимнаст, изогнулся и отскочил, избежав ранения. Но следующее движение ножа меня достанет!

Бандит подался вперед, чтобы пронзить меня вторым выпадом. И тут я засветил ему рукояткой револьвера по голове.

Треск. Стук падающего тела. Готов. Можно не проверять. Лишь бы очухался. Мне с ним еще поговорить надо.

Отовсюду слышались крики. Ругань. Характерные звуки пересчета ребер. И еще пара выстрелов. Операция двигалась к финалу…

Глава 3

– Не хочешь жить как человек, – укоризненно произнес я, глядя на тщедушного Перса, который недавно пытался пощекотать меня финкой.

Это такой продукт воровской селекции – мелкий, изможденно худой. Со злобным оскалом, обнажающим металлические фиксы. С бойким язычком и наглостью, перемежаемой со страхом за свою шкуру.

Пятерых задержанных мы отвезли в Управление. Теперь они дают показания в комнатах для допросов. Шестой, тяжелораненый, – в больнице. Вряд ли выживет, но не жалко. Нечего за обрез хвататься. Теперь, главное, не сболтнуть о незавидном состоянии его здоровья участникам шайки. Узнают, что их кореш готов отправиться к чертям на сковородку, тут же станут все на мертвого валить.

– Да я и живу как человек, а не как овца, – вор потрогал окровавленную повязку на голове – хорошо я его приложил, аж на душе тепло. – Это овцы с работы домой и обратно. И ждут, когда их стричь будут.

– Так и запишем. Трудовой народ, по мнению рецидивиста Сахарова, – это тупые овцы.

– Гражданин начальник, – урка поежился, вспомнив, что он не в родной для него милиции, а в госбезопасности, где длинный язык и до расстрельной стены доведет. – Это же поэтическое сравнение. Это я так!

– Поэт, значит. Ну и какой стих сложишь о своей преступной деятельности?

– Черт попутал. После последней ходки – ни-ни. А тут пацаны местные говорят – пошли, поможешь груз на путях перетащить. Не знал, что крадут.

– Чего?!

– Ну ладно. Предполагал. Признаю вину. Оформляйте чистуху. И на Север. ГУЛАГ – родной дом для вора.

– Эка ты разогнался. Дельце у тебя не первое. Да еще с покушением на мокруху. Но даже не в этом сермяжная суть. Эшелон военный. Поэтому преступление у тебя государственное. И покушение на жизнь сотрудника НКВД при исполнении добавь.

– Так я же не знал! Вы, гражданин начальник, в робе были, а не в форме!

– Так тебе кричали.

– Ну а я не слышал!

– Это ты тройке при областном НКВД объяснишь. Если спросят. Но это вряд ли. Так что был честный вор, а стал контрреволюционный элемент. И попрощаюсь я с тобой, Перс, навсегда.

Вор стал белый, как накрахмаленная простыня. И судорожно сглотнул:

– Но это неправильно! Не по совести!

– Все правильно. Ты ни народу, ни родным не нужен. Ты тля и паразит. А паразитов даже с собак вычесывают.

– Ну это… Я сотрудничать готов. Всех сдам. Мне никто не брат. Только не на тройку.

– Я слушаю.

Он начал выдавать что-то жалкое про корешей и малины, про скупщиков, кому толкал товар. Меня это не особо интересовало. Отправлю информацию милиции.

– Ты еще подумай, – сказал я и вызвал конвоира.

Вот же распоясались, твари уголовные. В первые годы советской власти их социально близкими именовали. Мол, тоже жертвы царизма. Как не станет эксплуататоров, так и воровать незачем будет. Эксплуататоров нет, а эти паразиты все так же норовят залезть в чужой карман и народ овцами величают. Да еще в ГУЛАГе свои законы заводят. Вот кого к стенке надо ставить. И изжить как класс.

Среди задержанных попалась пара человек, работавших на «Пролетарском дизеле» и сбитых Персом с пути истинного.

Один, тупой и здоровый, трудился в котельной. С детства шатался по колониям для беспризорников да тюрьмам. Советская власть ему работу дала, жилье, посчитала, что он человеком стал. И ошиблась.

Он смотрел на меня очумело и все долдонил:

– А я чего? А я ничего. Мне сказали идти – я и пошел. Хавку пообещали, деньжат. Говорят: вскрывай дверь на вагоне. Я и вскрыл. А чего?

Другой – ростом поменьше и умом пошустрее, фрезеровщик, из городских, сразу понял, куда дело идет, и чистосердечно признался. Понимая, что этого недостаточно, выдал:

– Тоже мне, нашли врагов народа. Вон, Богдан котел в цеху рванул в прошлом году. Говорит, это протест против неправильного коммунизма. Он, значит, за правильный коммунизм. Ну и дальше котлы будет взрывать.

– Кто рванул? – не поверил я своим ушам.

– А мне зачтется? Что я раскаялся и желаю принести пользу.

– Зачтется, не бойся. Жить будешь.

Фрезеровщик выдал все. Богдан Кирияк, слесарь из сборочного цеха. Скрытый террорист.

Получалось, на заводе «Пролетарский дизель» действует вполне реальная террористическая организация. И прошлогодний взрыв был не последним. Как я и предполагал…

Глава 4

– Нина Иосифовна, вы очаровательны как всегда, – польстил я секретарше начальника, отчаянно барабанившей по круглым клавишам массивной пишущей машинки.

Секретарша была сухощавой женщиной неопределенного возраста, не лишенной некоторого высокомерного женского вызова, выражавшегося в модном и дорогом оформлении себя любимой – тронутые кармином ярко-красные губы, фильдеперсовые чулочки, креп-жоржетовые платья. Для кого это делалось – непонятно. К мужчинам она относилась холодно и высокомерно, включая самого Гаевского, который таскал ее за собой с одного места службы на другое лет десять. Она была из тех суровых дев, что все обо всех знают, всеми пытаются крутить и искренне считают, что способны управлять конторой куда лучше руководителя – и не всегда это мнение безосновательно.

В ответ на комплимент я услышал строго-осуждающее:

– Опаздываете! Все уже на месте!

Я не опаздываю, а прихожу минута в минуту. Нет у меня обыкновения заявляться пораньше, дабы польстить начальству.

Кабинет был просторный, стандартный. Толстая красная ковровая дорожка. Огромный стол в форме буквы «Т» с телефонами – городским, внутренним и ВЧ, то есть высокочастотной спецсвязи. Массивные стулья с красными сиденьями и вырезанными на спинках звездами. Дубовые панели на стенах. Книжный шкаф. Портреты Сталина и Ленина – друг напротив друга, будто ведут бесконечный спор о праве наций на самоопределение.

Народ в сборе. Тут заместитель начальника по кадрам, главный тыловик, начальник Управления Рабоче-крестьянской милиции, руководитель отдела мобилизационной работы, начальники тюрем и пожарной охраны. И еще парочка особо приближенных. Людно, как на демонстрации. Ну так и ведомство у нас солидное.

Руководитель секретариата ведет протокол совещания. Все с секретными блокнотами и перьевыми ручками, преданно смотрят на начальника. Откуда у наших людей подобострастие к начальству? Я лично его лишен напрочь, поэтому всех глубин этого странного чувства, особенно в государстве рабочих и крестьян, постичь не в состоянии.

– Наконец-то, – укоризненно произнес майор госбезопасности Гаевский. – Только вас и ждем, Ермолай Платонович.

– Бессонная ночь, – развел я руками. – Взяли банду расхитителей железнодорожных грузов.

Я коротко доложил о результатах ночной операции. Воодушевления начальственного не увидел.

– Мельчим, товарищи. Мельчим, – Гаевский сурово сдвинул брови. – Настоящие бандиты – это наши лжесоратники. Они засели в партийных и советских органах. В райкоме. В исполкоме или на автобазе. А может, и у нас.

– Там интересная информация, – заявил я, прерывая его вечную песню о засевших везде врагах народа. – Возможно, ниточки потянутся к прошлогодним диверсионным актам на заводе.

– Которые признаны результатом халатного нарушения техники безопасности. Виновные наказаны, – привычно шмыгнув носом, выдал начальник специальной следственной группы Фима Грац.

– Это еще вопрос! – огрызнулся я. – А не проявили ли мы близорукость, желая быстрее спихнуть дело?

– Не стоит препираться, – примирительно махнул рукой Гаевский. – Доложите позже.

– Как только ситуация прояснится, – кивнул я, ругая себя за то, что поднял эту тему. Слишком тут много лишнего народа. Не удержался, бывает.

– И все равно, – продолжил начальник УНКВД. – От нас ждут другого. Если бы не усилия товарища Граца, пришлось бы перед Москвой краснеть.

Краснеть перед Москвой – да, это страшно. Эх, Гаевский. Он красиво и убедительно выступал перед рабочими коллективами. Всегда находил общий язык с трудовым народом. И, конечно же, был себе на уме – других в органах не держат. Я до конца его так и не расшифровал. Но многое из того, что он делал в последнее время, мне категорически не нравилось. Особенно опасное желание любой ценой отчитаться перед Наркоматом. Хотя у него работа такая. В чекистских делах он разбирался слабо, но это к лучшему. Достаточно, что в них разбираюсь я.

Я посмотрел на площадь за окном, по которой барабанил несколько часов не желающий утихать дождь. Когда-то здесь были трущобы. Но их расчистили, и получилась огромная площадь.

Друг напротив друга высятся два монументальных здания. УНКВД – это бывший доходный дом купцов Васильевых, где снимали углы приказчики, мелкие дворяне, чиновники, удачливые шлюхи. Здесь были просторные подвалы, отлично подошедшие для резиденции ГубЧК. А массивное, с колоннами и античным портиком здание обкома построили три года назад после реконструкции района. В центре площади на постаменте указывал трудящимся рукой верный путь бронзовый Ленин.

Обком и НКВД. Два основных центра власти. Тайная и явная…

Совещание продолжалось. Гаевский принялся за Граца.

– Ефим Давидович. Что у вас с университетским делом? Как там профессор Корниенко и его «литературоведы»? Когда будете заканчивать?

– Э-э, – многозначительно протянул Грац. – Рановато заканчивать. Там такие концы нащупываются. В Ленинград следы уходят.

– Если нужна помощь ленинградских товарищей – сразу обращайтесь. У нас с ними полное взаимопонимание… И понастойчивее.

– Железно! – гордо выпрямился Грац. – По-пролетарски так крепко выведем всех на чистую воду. Пусть знают, мне ни их пули, ни гранаты не страшны. Ни ранения!

Грац к месту и не к месту долдонил, что был ранен в боях со скрытой контрреволюцией – все не мог успокоиться по поводу злосчастной гранаты, которую в него швырнули в прошлом году на обыске. Даже кличку у несознательной части личного состава приобрел – Раненый.

Я же вспоминал о своих ранах, только когда они начинали ныть. На плече шрам от сабельного удара. На боку – зажившая дыра от деникинской пули. На спине остались шрамы от казацкого кнута. В ноге застрял осколок. Так, может, тоже начать жаловаться на каждом углу и вместе с Грацем организовать общество раненых, требуя дополнительный паек?

Начальник секретариата зачитал бумагу из Москвы об обострении внешнеполитической обстановки, внутриполитической борьбы, о непримиримости к врагу и наращивании усилий. После чего мы разошлись по своим делам.

Меня мотало из стороны в сторону от недосыпания. Сотрудников, что участвовали в ночной операции, я отпустил отдыхать после того, как оформили задержанных и взяли показания. Дальше работа для прокурорских следователей.

Тройкой я бандитов просто пугал. У них обычная уголовщина, хотя и огребут они за свои дела по полной.

Надо не забыть черкануть бумагу, чтобы тому фрезеровщику, который навел на вредителя на «Дизеле», зачли помощь органам госбезопасности. Не то что я о нем забочусь – такую тварь шлепнуть рука не дрогнет. Но существуют железные правила. За сотрудничество полагается снисхождение. Начни обманывать, и люди перестанут идти на контакт с органами.

Только я устроился за своим начальственным столом, как на огонек мотыльком припорхнул Фадей.

– Ты железный? – спросил я. – Чего не отсыпаешься?

– На том свете отоспимся. Дел невпроворот.

– Еще одно подоспело, – хмыкнул я и расписал ему наводку на «Пролетарский дизель».

– Понятно было, что там вредительство идет. А зацепка хорошая. Поработаем, – Фадей азартно потер руки.

– Люди и время. Как же их не хватает. Только начинаешь что-то делать долгоиграющее, как тут же что-то обязательно случается. И опять – эскадрон, по коням.

– Это точно. Даже научно проверяемо. Антонина твоя может сделать математический анализ, – напомнил мне Фадей, что моя женщина – математик, что само по себе диво дивное.

– Да я и так знаю, что проблемы косяками ходят. Одна за другой.

Зазвонил телефон на столе. И Фадей с улыбкой выразительно посмотрел на него – вот, мол, сейчас и проверим гипотезу.

– Ремизов у аппарата, – гаркнул я.

– Это Рыбак, – обозначился псевдонимом агент. Судя по шуму в трубке, звонил он из телефона-автомата.

По примеру Москвы в нашем городе проходит активная телефонизация. В результате на улицах выросли мрачные, похожие на небольшие крепостные башни, телефонные будки с маленькими амбразурами окошек. Вещь, чрезвычайно полезная для экстренной связи агента с куратором.

– Сообщаю, что вчера враг и паскудник-фигурант Боров дома мешок золота запрятал, – забарабанил как пулемет – быстро и убийственно – мой агент Лопарь. – Это общие накопления их вредительской банды. Завтра эти лишенцы развозить собираются по тайным местам. Боятся обысков. Товарищ капитан, надо его за вымя щупать. Иначе упустим.

– Пощупаем, – заверил я и положил трубку.

Фадей усмехнулся, посмотрев на меня:

– Ну что, подтвердилась гипотеза?

– Подтвердилась. К Борову общую кассу свезли.

– У криминального элемента это называется общак.

– Этот самый общак они намерены из города завтра вывозить.

– Отлично! – расплылся Фадей в улыбке из разряда «кот и сметана». – И не надо наворованное искать. Сами все собрали.

По агентурному делу «Грызуны» в отношении руководства треста «Русский текстиль» и их партнеров мы работали давно и располагали раскладом на всю шайку. Заворовались ответственные товарищи знатно. И вот настала пора наведаться к основному фигуранту, – как его агент назвал, лишенцу и вредителю, – под псевдонимом Боров.

– Собирай бойцов, – сказал я Фадею. – Работаем по четырем адресам…

Глава 5

Что-то в нас есть от ночных хищников. После полуночи выходим на охоту и чувствуем себя лучше, чем днем. Так принято еще со славных времен ВЧК – все задержания и обыски при лунном свете. Или без него, но ночью. Это чтобы накрыть объекты разработки тепленькими, сонными, в гарантированном месте – и сразу обыск.

Так и живем. Ночью обыски. Утром – совещания и бумаги. Дома иногда неделями не бываю, благо, как у большого начальника, к кабинету примыкает небольшая комната отдыха, где есть скрипучая раскладушка. И даже санузел свой, так что можно не маячить перед сотрудниками и посетителями с зубной щеткой во рту.

Схема отлажена. Сбор перед выездом в моем кабинете. Разбивка по группам. Вручаю подписанные ордера на обыск и арест. Определяем порядок выдвижения, старших групп, транспорт. Едем работать по воровскому гнезду – тресту «Русский текстиль».

Опергруппа обычно выдвигается на легковой машине или специальном фургоне для перевозки арестованных, прозванными в народе «черными воронками». В последнее время эти наши машины вызывают ужас во всем городе, потому что зачастую люди, которых пригласили проехаться в них, домой не возвращались.

Первый час ночи. Город давно спит по патриархальным традициям и из-за отсутствия злачных мест для загульной ночной жизни – чай, не Париж. Моя «эмка» урчит мотором. К Борову, он же директор треста Никола Свинолупенко, мы выдвигаемся втроем на одной машине.

Останавливаемся за квартал до «Боярского терема» – так прозвали в народе дом для номенклатуры. В Москве, как я знаю, прославился Дом на Набережной, специально отстроенный для расселения жившей прямо в Кремле партноменклатуры. Вот и у нас в городе возвели похожий огромный серый дом с кинотеатром и двумя магазинами. И, главное, с отдельными квартирами – от клетушек для начальства пожиже до барских хором матерых ответственных работников. Как и свой московский близнец, в последнее время «Терем» стал пользоваться дурной славой. Слишком много людей оттуда увез «воронок». Скоро там, как в английском замке, будут бродить призраки замученных совпартработников. Теперь суеверные руководители с административными возможностями отчаянно пытаются съехать из «Терема», благо солидного жилья в нашем купеческом городе хватает.

– Притормози, – велел я водителю.

«Терем» за поворотом. И незачем будить его обитателей звуками мотора.

Своих людей я всегда настраивал на боевой лад. Ведь не народной самодеятельностью занимаемся, пляшем и танцуем, а арестовываем людей, которых лишают всего. И они часто сами способны на все. Поэтому нельзя выставляться под окнами, чуть ли не сигнализируя: готовьтесь, мы приехали.

Взять, к примеру, специальную следственную группу. Вот кто любители заявиться в адрес с помпой, без оглядки и опаски. Тот же Грац всегда больше красовался, чем делал работу. А красоваться на таких мероприятиях – это много говорит о человеке. Пофыркивая, с удовольствием плескаться в горе окружающих – это умственное извращение. Я этого страшно не любил. А Грац наслаждался самим фактом своей власти над людьми, считая, что сама эта власть уже надежный щит. Ну и допрыгался.

Однажды, войдя в квартиру секретаря фабричного райкома ВКП(б), он привычно завел лекцию о врагах народа, неминуемой и справедливой их суровой ответственности перед страной и партией. Старый большевик, уличенный в саботаже решений Политбюро по очищению рядов, создавший у себя в районе убежище для троцкистской оппозиции, мрачно кивал. Потом грязно выругался. И рванул гранату, которая у него была привязана под столом.

Грацу сказочно повезло – взрывная волна прошла мимо. А вот двоим его сотрудникам – не очень. Один погиб на месте, вместе с секретарем райкома. Другой с тяжелыми ранениями был доставлен в госпиталь. Тогда начальник следственной группы, пребывавший в шоке, и помешался на своих боевых ранениях, а потом получил кличку Раненый.

Эх, головотяпы. Счастье того же Граца, что он не участвовал в арестах военных. Лихие командиры Гражданской войны вполне могли пальнуть по оперативной группе НКВД. Один знаменитый военачальник вообще выкатил на даче пулемет «Максим» и прижал очередями к земле опергруппу, приехавшую его арестовывать. Потом начал названивать по кремлевской АТС Сталину: «Иосиф Виссарионович! Ко мне враги народа лезут!» Тот приказал отозвать группу. Так и остался герой войны на свободе.

После случая с гранатой я строжайше приказал на мероприятиях действовать по инструкциям и максимально жестко. Не ломиться толпой в подъезд, а просачиваться по одному. Проникать в квартиру путем выбивания двери или под благовидным предлогом, а не вопить на лестничной площадке: «НКВД! Готовься, контра!» Действовать решительно, без сантиментов. «Всем встать!» И неважно – женщины, дети. Однажды жена арестованного глубоко порезала нашего сотрудника кухонным ножом. Так что: «Руки за голову!» Личный досмотр и быстрый осмотр квартиры на предмет колюще-режущего, стреляющего и взрывающегося. Потом уже разговоры по теме и тщательный обыск.

Окна нужной нам квартиры не горели. Спят жильцы после трудового дня.

Третий этаж. Массивная, аккуратная, обитая дерматином дверь с медной ручкой.

Давлю на звонок… Еще раз. За дверью шарканье тапочек. Настороженно-раздраженный хрип:

– Кто? Чего надо?

– Пакет. По мобилизационной разнарядке, – объявляю я.

Дело нередкое. Свинолупенко как руководитель областного звена находится в мобилизационных планах облвоенкомата. Военные время от времени устраивают учения и проверки. Особенно любят делать это по ночам, чтобы увериться – человек бдит.

Что-то нечленораздельное донеслось, похожее на ругань. Дверь открылась.

Проем закрывал некогда широкий в кости, а ныне расплывшийся в жире до неприличия, недовольный хозяин в пушистом халате. Курчавые волосы, пышные усы и кабаний взгляд человека, ищущего, на ком бы сорвать злость.

Ну, поехали. Вперед!

Вжимаем хозяина в стену.

– НКВД! Все остаются на местах!..

И вот вся семья в сборе. В просторной столовой за квадратным столом сидит Свинолупенко. Рядом его полноватая взъерошенная жена с вошедшими глубоко в полные пальцы бриллиантовыми кольцами, с которыми не расставалась даже ночью. Она тоже завернута в халат – шелковый, с лебедями и японскими иероглифами. Что-то пыталась верещать и возмущаться. Зря, с нами так себя не ведут.

– Сейчас в наручники и в камеру, если еще слово без спроса, – с явной угрозой отчеканил я.

– Да я…

– Молчать! – рявкнул я так, что стекла задрожали.

Она и замолчала. Истерика сменилась на парализовавший все тело ужас.

Еще две дочки-близняшки тринадцати годков. Они перепуганы, слезы текут, и сердце мое будто пальцы сжимают. Детские слезы – это очень тягостно. Но иначе нельзя. Мы вершим пролетарское правосудие.

Я кивнул старшему оперуполномоченному экономического отдела УГБ Саше Александрову. Он извлек из папки ордер и продемонстрировал его.

«НКВД СССР.

Управление НКВД по области.

Ордер № 1196.

Выдан 1 июня 1938 года.

Действителен трое суток.

Сотруднику УНКВД области тов. Александрову А. А. поручается провести обыск и арест гр. Свинолупенко Н. У., проживающего по адресу: улица Энгельса, д. 11, квартира 114.

Всем органам советской власти и гражданам надлежит оказывать законное содействие предъявителю ордера при исполнении им возложенных обязанностей.

Зам. начальника УНКВД Ремизов

Секретарь Румянцев».

Александров предложил сдать оружие, деньги, валюту, материальные ценности, нажитые преступным путем, антисоветские материалы и другие вещи, запрещенные к обороту на территории СССР.

Ничего не выдали. И начался тщательный обыск.

Квартира трехкомнатная, странной планировки, с изломанными длинными коридорчиками, множеством кладовок, заваленных всякой рухлядью. Шкафы с кучей пыльных шмоток, туфель, сапог. Трюмо с зеркалами. Буфеты с хрусталями, слониками, фарфоровой посудой с вензелями. Барахло, барахло, барахло.

Надрывались мы пару часов. В основном находили всяческие предметы женского немудреного счастья: серьги, драгоценности, ридикюли, броши-бутоньерки с запаянными в стекло цветами. Становилось понятно, почему директор треста принялся столь активно и отчаянно воровать. Такую жену насытить невозможно.

Свинолупенко все это время сидел насупившись. Привычно бурчал насчет фатальной ошибки и ужасных последствий для нас. Такие монологи каждую неделю мне льют в уши.

Черт, но куда он запрятал клад? Я прикинул, как сам поступил бы на его месте. Простучал полы. Потом Кольку – тщедушного молодого сотрудника – заставил лезть в идущий из кухни, перекрытый решеткой воздухопровод, в который вполне мог пролезть мелкий человек.

Шарился Колька в воздухопроводе долго. Отчаянно чихал.

– Возвращаюсь! – наконец крикнул он.

Интересно, на щите или под щитом?

И вот он вылез на стремянку. На секунду замешкался. И резко, едва не навернувшись, выдернул фибровый чемодан.

Открывал замки и крышку я с предельной аккуратностью, используя носовой платок. Нельзя же криминалистов работы лишать, пусть отпечатки пальцев ищут.

Вот он, клад! Царские и советские золотые червонцы. Гора драгоценностей.

– Ваше? – спросил Александров.

Свинолупенко издал нечленораздельный рык. И всхлипнул.

Чемодан устроился на обеденном столе рядом с другими вещами. Там же лежал наградной пистолет, из которого я вынул ради безопасности обойму и выщелкнул патрон из патронника. На вороненой стали табличка: «Красному командиру Свинолупенко за подвиги на Гражданской войне. Семен Буденный».

Хозяин квартиры посмотрел на именное оружие. И неожиданно увесистым кулаком ударил по столу, так что вещдоки подпрыгнули.

– Ну как? Почему это? – кивнул он на чемодан. – Зачем мне все это? Как я дошел до такого? Красный командир. И вот – червонцы!

Зыркнул зло на жену. Та съежилась, понимая, что шуточки кончились.

– Позор. Позор-то какой!

– Откуда вещички? – спросил Александров.

– Мои. Откуда… Потом скажу. Надо подумать. Подумать мне надо. Потом, – забормотал Свинолупенко.

Крокодиловы слезы. Видел их не раз. Раскаянье. Воспоминания о былых заслугах. А потом будет требовать доказательств. Бухгалтерских экспертиз. С соучастниками примутся валить вину друг на друга. Нет ничего нуднее и трудозатратнее дел о хищениях социалистической собственности.

Вот только не будет дела о группе расхитителей из «Русского текстиля». Будет дело о вредительской организации в «Русском текстиле». А это тройка. Несколько дней допросов. И расстрел.

И не жалко.

Не зря Сталин еще в 1934 году на съезде припечатал таких вот деятелей: «Это люди с известными заслугами в прошлом считают, что партийные и советские законы писаны не для них, а для дураков. На что они рассчитывают, нарушая партийные и советские законы? Они надеются на то, что советская власть не решится тронуть их из-за их старых заслуг. Эти зазнавшиеся вельможи думают, что они незаменимы».

Вот передо мной типичный экземпляр, решивший, что он над законом. Пробудивший в себе беса стяжательства.

Отпусти его сейчас, оставь на должности, и он снова примется воровать. Потому что страх потерял. А страх для нашего общества – это как скелет для организма…

Глава 6

Я пролистнул газету «Социалистическая индустрия». Стройки пятилетки… Славословия Сталину… Выпущены серии почтовых марок по случаю прошлогодней высадки экспедиции во главе с Папаниным на Северный полюс, а также перелета Чкалова, Байдукова и Белякова через Северный полюс в США… Вышла вторая серия фильма «Петр Первый». Надо сходить. Первая серия получилась на редкость убедительной.

В турке закипел кофе. Все же хорошо иметь по должности доступ к спецраспределителю. В магазинах такого кофе не достать. А мне он необходим, как и хорошая папироса, чтобы не свалиться с ног после очередной бессонной ночи. И кофейный запах для меня как дурман-трава, просто пленяет сознание.

Я с удовольствием сделал маленький глоток. И тут с обходом вотчин и владений появился начальник УНКВД. Не было заметно, что он очень рад нашим вчерашним подвигам.

– Уже места в камерах не хватает для ваших воришек. Это мусор, который вымести ума большого не надо. Вы настоящих врагов народа ищите, Ермолай Платонович. Подайте мне троцкистско-зиновьевский сброд! Берите пример с Граца. Вон как глубоко он этих «литераторов» из университета копает. И без всякой агентуры. Следственным путем и по сигналам граждан. И вот шпионская организация уже у нас, – последние слова Гаевский произнес как-то ласково, будто шпионская организация была ему чем-то родным и приятным, вроде пушистого неприкаянного котенка, которого пригрел в голодную зиму.

– Так уж и шпионская, – хмыкнул я.

– К чему этот скепсис? – неодобрительно спросил Гаевский.

– Никакого скепсиса. Завидую. Настоящий шпион – зверь редкий…

Лично я отвечал за оперативную работу Управления. Агент – это самое острое и мощное оружие органов. Он в стане врага вскроет и коварные планы, и участников вражеской организации, принесет тебе их на блюдечке. И требовал я от агентуры настоящих врагов, а не трепачей, что по пьяни Русь к лаптям от тракторов зовут. Много лет я результативно выбивал врагов советской власти. Настоящих. С помощью агентуры, мотивированной, подготовленной, воспитанной мной. Ну а ныне выясняется, что агентура – это не главное. Главное – донос.

Доносов ныне столько, что пришлось создать специальный сектор, входящий в следственную группу Граца. Еще со времен инквизиции известно, что донос – прекрасный способ свести личные счеты и заполучить материальные блага. Вот и писали люди без устали – на сослуживцев, родственников, врагов, друзей. Именно из доносов происходили самые провокационные и фантастические дела.

Мне кажется, у начальника следственной группы Граца имелся редкий дефект психики. Он получал удовольствие, подгоняя факты под нужную ему картинку сущего. А что на деле – да кому это интересно? Вон, татарская община. Ругались правоверные, что им мечеть закрыли и хадж в Мекку перекрыли, что для истинного мусульманина удар. На них кто-то написал донос: «Занимаются антисоветской пропагандой». Грац с энтузиазмом принялся играть с окружающей реальностью. И вот – получите татарскую антисоветскую организацию. Ну да, татары за языком не следили. Но это не организация. Что такое антисоветская организация, я узнал еще в Гражданскую. Не одну такую раздавил. Их участники безраздельно во власти лютой ненависти к политическим противникам, готовы лить кровь в любых количествах. Здесь же просто трепачи, любящие намаз, традиции предков и не шибко любящие советскую власть.

– Ну пусть черканет перерожденец-текстильщик, что золотишко для бухаринского подполья собирал, – предложил начальник УНКВД. – Ему уже все равно. А нам хлеб.

– Попробуем, – кивнул я.

Да и господь с ним – для подполья так для подполья. Главное, этот нарост сковырнули, и государственное добро не будет обращаться в царские червонцы.

Меня больше тревожила информация по «Пролетарскому дизелю». По фигуранту, на которого навел железнодорожный грабитель. Это дело серьезное. Нам только теракта там не хватало.

Я посмотрел на часы. Ну что, пора.

Взял папку и сбежал вниз по лестнице. Кивнул сидевшему в дежурке водителю:

– Поехали! Сперва в обком. Потом на «Дизель»…

Глава 7

В назначенное время я зашел в узкий и длинный кабинет, обставленный достаточно скромной канцелярской мебелью.

Второй секретарь обкома Порфирий Белобородько поднялся из-за стола. Шагнул мне навстречу. Улыбка у него скромная, грустная и будто бы виноватая. Он пожал мне руку.

В полувоенном френче, немножко полноватый, сутулящийся партийный лидер вид имел абсолютно обывательский – чистый счетовод из конторы. А рукопожатие крепкое. Видно, что не только авторучку в жизни держал.

Усевшись на стул, я протянул ему папку с секретными документами. И Белобородько стал внимательно вычитывать бумаги, касающиеся предстоящих мероприятий против членов партии, а также грядущих арестов.

Он делал в блокноте отметки. Красным карандашом поставил несколько галочек на документах, объявив:

– За этих людей ручаюсь. К остальным присмотритесь.

– Я понял, Порфирий Панкратьевич. Будет сделано.

Нас связывали если не дружеские, то уважительные отношения, местами переходящие в доверительные. А еще прошлые большие дела. Главное из которых – строительство «Пролетарского дизеля».

Белобородько, несмотря на обывательский внешний вид, был героическим трудягой и великолепным организатором. Он зажигал измотанных людей парой фраз, и те делали невозможное. Аскетичный, надрывающий здоровье, забывающий поесть и поспать, он никогда не забывал накрутить хвоста подчиненным за опоздание на полчаса платформы с трубами. Он да Алымов – на их здоровье и крови взошел и заработал завод. Ну и моя лепта тоже была.

Позже Алымов стал директором «Дизеля», каковым пребывает до сих пор. А Белобородько призвали на должность второго секретаря обкома. В этом качестве он отвечал за партийный контроль за органами НКВД. Через него проходили материалы по тройке. И, надо отдать должное, он старался соблюдать объективность, насколько это возможно в наших обстоятельствах. В отличие, кстати, от первого секретаря обкома, все время призывавшего рубить шашкой гидру контрреволюции и нещадно давить всех сомневающихся.

Именно с помощью Белобородько удавалось порой перенаправить заехавшую не на ту ветку мотодрезину нашего правосудия. Он вытащил с того света несколько весьма ценных руководителей промышленности. И я ему был благодарен.

Надеюсь, уважение у нас взаимное. Он не раз говорил, что именно в моем лице видит настоящего чекиста. Про остальных тактично умалчивал.

– Значит, Свинолупенко взяли, – неожиданно сказал секретарь обкома.

– Да. И его. И чемодан с бриллиантами, царскими золотыми червонцами.

– Почему так? Я ведь устанавливал с ним советскую власть в Туркестане. Мужик боевой был. Ничего не боялся. Спали на голой земле. Ели, что бог послал. Голодали. Теряли друзей. Были счастливы тем, что живем в поворотное время. И вот теперь – чемодан с червонцами.

– Люди меняются.

– Или раньше хорошо мимикрировали, а теперь сбрасывают маски?.. И чего, «Текстиль» и его партнеры пойдут через тройку?

– Обязательно.

– Вы проводите по политическим статьям обычных расхитителей и мздоимцев, – с укоризной произнес Белобородько.

– Вор и дурак натворит порой столько, что ни одному иностранному шпиону не по силам.

– Но они все же не шпионы. Значит, мухлюем мы с вами.

– А если их не выковырять, мы с такими кадрами индустриализацию никогда не проведем. Украдут все. А что не украдут – то разбазарят. Хозяйственное дело два года длится. Требует квалифицированных следователей, бухгалтеров, которых катастрофически не хватает. И что, нечисть всякая будет ждать очереди, пока органы найдут время ими заняться? Ничего. Пускай побудут врагами народа.

– Может быть. Только учти, Ермолай Платонович, тут легко увлечься и наломать дров. Опасайся самоуверенности вершителя судеб, чекист.

Я кивнул. Много чего мог в ответ ему сказать. Например, что идея пускать мздоимцев по контрреволюционным статьям вовсе не моя. Когда еще начинались массовые чистки, один из старших товарищей, устами которого глаголет высокая истина, намекнул, что такова теперь политика.

Мы ведь до сих пор пожинаем плоды проникновения в партийную среду и советскую бюрократию чуждых элементов и чудовищного перерождения части большевиков. Почивший в бозе нэп – новая экономическая политика, когда вернулась частная собственность на средства производства, создал целый класс советской, но оттого не менее бесстыдной буржуазии. Та быстро срослась с властью, пошли шальные деньги. Я же помню, как милиция работала в спарке с бандитами и расхитителями. А сотрудники ОГПУ покрывали контрабандистов. Райсоветы и райкомы миловались с нэпманами. Высокопоставленные партийные деятели, в числе которых был Троцкий, проталкивали передачу за копейки в концессии иностранцам целых регионов, где англичане и французы будут бесконтрольно добывать пушнину и полезные ископаемые. А что творилось во внешней торговле! Втридорога закупалось ненужное оборудование, за что шли щедрые пожертвования нашим бюрократам. Неудивительно, что внешторговцы, как припекло, пачками стали оседать на Западе. А взять швейцарские банки, где на безличных счетах наших номенклатурных деятелей лежат миллионы за распродажу страны! И даже когда эксперимент с нэпом был прекращен, привычка жрать в три горла у перерожденцев, занявших многие ключевые позиции, никуда не делась. До сих пор идут чудовищные хищения и махинации.

Да, перерожденцев скопилось на всех уровнях государства немало. И они обеими руками за советскую власть. Благодарны ей, что зажили как графья. Только вот не выйдет у них кататься как сыр в масле. Если и будут кататься, только в «воронках», да на троечку.

«Они украдут все, сколько ты ни произведи материальных ценностей. Потому что их жадность неутолима. Единственное лечение – пуля», – сказал мне тогда старший товарищ.

Я эти наставления помню и реализую. Только вот Белобородько сказать об этом права у меня нет.

– Больше не буду отнимать ваше время. – Я захлопнул папку.

– Передавайте привет Летчику, – сказал напоследок второй секретарь.

Он оказывал своеобразное покровительство аэроклубу Осоавиахима. Любил пообщаться с его начальником – Николаем Соболевым, которого в народе зовут Летчиком. Вообще, летчиков много, но Летчик с большой буквы у нас в области один. А еще он очень хороший мой друг со времен Гражданской войны.

– Обязательно передам, – кивнул я.

– Эх, вечная мечта человека о небе, – с грустью произнес второй секретарь. – Почему нас так тянет туда, Ермолай Платонович?

– Романтика больших высот и скоростей.

– А еще стремление оторваться от забот и грязи. От зла и предательства, – Белобородько замолчал и мельком бросил на меня взгляд – как я воспринял его эмоциональное заявление.

– Мне пора на «Дизель». – Я поднялся.

– Там что-то стряслось? – с обеспокоенностью за свое детище спросил второй секретарь.

– Проблемы. Возможно, серьезные.

– Проблемы, да. Взять вашего Граца. Он не слишком усердствует с арестами? На заводе так скоро народа не останется.

– Будем вдумчиво разбираться по каждому случаю.

– Уж сделайте одолжение, Ермолай Платонович…

Глава 8

«Пролетарский дизель» – это воистину гигантский проект. Один из флагманов индустриализации. Гордость нашей области, он грозил с лихвой перекрыть потребность в широком перечне важной для нашей страны промышленной продукции.

За поворотом открылся вид на завод. Его территория была обнесена бетонным забором с колючей проволокой, вдоль которого патрулировали бойцы ВОХР, ища подкопы, проломы, приглядывая, не тащат ли несуны народное достояние.

Вот и ворота, похожая на дот проходная, у которой собралась толпа. Чуть поменьше народа толпилось у киоска в ста метрах справа. Там торгуют сигаретами и водкой в разлив. Не видит руководство завода ничего плохого в том, чтобы рабочий человек закурил папироску, да опрокинул рюмашку после смены, да и пошел бы домой.

Моя черная «эмка» остановилась перед воротами. Я показал суровым вохровцам с револьверами в кобурах пропуск. Мой водитель Саша тоже продемонстрировал соответствующую бумагу.

– Проезжайте, – кивнул насупленный усатый боец в черной форме с петлицами.

Это был целый город. Машина закрутилась между длинными корпусами из стекла, кирпича и бетона. Она объезжала трактора с прицепами, грузовики, толпы рабочих.

Подъемный кран грузил на платформу здоровенный трансформатор. Это действо сопровождалось азартными криками:

– Да влево подавай, так-перетак! Ну куда ты тянешь?!

Я любил этот завод. Как люблю заводы вообще. В них ощущается неуклонная поступь цивилизации. Победа человеческого разума, покоряющего материальный мир. И вместе с тем что-то неземное есть в больших машинах.

Цеха. Пышущие огненным жаром печи. Перевыполнение планов. Энтузиазм и создание чего-то нового и важного. Азарт технического поиска. Это жизнь!

Здесь целый мир, по сути своей очень правильный. Тут из вчерашних крестьян и ремесленников воспитывают передовое будущее страны – квалифицированных рабочих, инженеров и управленцев. Здесь всегда протянут руку оступившимся и скажут спасибо передовикам. Но и строго спросят с виноватых. Здесь тянут вверх, к солнечному свету, забившихся в темные углы единоличников и прочий несознательный элемент. Люди ощущают себя частью коллектива, общей семьи. Идет задорная комсомольская, спортивная, культурная жизнь. Спортсмены бьют рекорды и ездят на соревнования. Самодеятельные артисты дают представления в роскошном заводском клубе. Агитаторы оказывают помощь деревне. Простые ребята осваивают начальную военную подготовку. Завод для многих прекрасных людей стал и домом, и самим смыслом жизни. А я заряжаюсь пышущей здесь оптимистичной, искренней, задорной энергией молодости.

Эх, почему я не стал инженером? Меня всю жизнь тянуло к этой профессии. Но не отпускали. То контрреволюция на дворе, то левые и правые уклоны. Кто будет бороться? Надо. Поэтому и с образованием не срослось. Ни тебе рабфака, ни высшего технического училища. Только сокращенный юридический курс да школы повышения квалификации – сначала ВЧК, потом ОГПУ и, наконец, НКВД. Мои университеты, черт возьми!

Еще на этапе строительства я курировал завод. Присматривал за ворами и расхитителями. Создавал препоны вредителям. Держал в поле зрения иностранных специалистов. Раскинул агентурную сеть, покрывшую комбинат густой паутиной, и был в курсе всего. Контролировал заключенных, труд которых использовался на тяжелых работах.

Ну а еще крутился волчком, обеспечивая строительство то техникой, то бетоном. Бился головой об стенку, выбивая вместе с местным руководством станки, чтобы уже готовые площадки не простаивали. Так что в неуклонном росте производства на «Пролетарском дизеле» есть и моя скромная заслуга…

Добрался я до сборочного цеха. Там что-то жестяно грохотало. Ползла лента конвейера – его налаживали американцы, которые аж у самого Форда начинали.

Пройдя через цех, я поднялся по шаткой металлической лестнице на галерею, где шли кабинеты и подсобки. А вот и бронзовая табличка «Начальник сборочного цеха Ломидзе Ш. Г.»

Дверь закрыта. Ничего, подождем. Хозяин кабинета больше чем на полчаса свой цех не оставляет. Не может жить без него…

Ломидзе появился через десять минут. Это был статный кавказец лет сорока, с черной шевелюрой и лихими усами. Правда, в родной Грузии за всю жизнь он побывал только раз. Но считал себя горцем.

Он шел по галерее, смотря перед собой и бормоча:

– Шакал, не человек, да! Просто враг, да!

– Шалва, ты никак от Барина? – хмыкнул я.

– Тяжелый человек, да, – кивнул Ломидзе, пожимая мне руку.

Он отпер дверь и пригласил меня в тесный, заваленный чертежами кабинет с маленьким столом, несколькими колченогими стульями и табуретами. Из окна открывался вид на весь цех – там что-то вспыхивало, стучало, жужжало.

– Откуда такое барство в советском руководителе? – никак не мог успокоиться Ломидзе. – Как чекист ответь!

За это самое барство директора завода Алымова дружно не любили и работяги, и инженеры, и администраторы. Он не умел найти общего языка с трудовым людом. Такой новый коммунистический сибарит, неприятный в общении, вспыльчивый. Больше всего народ раздражала его вездесущая и активная, как таракан, молодая жена Эсфирь Львовна. Она постоянно требовала его персональную машину – ей то за бархатными шторами, то к парикмахеру, то по магазинам. Она нигде не работала, потому что постоянно болела – правда чем, не могли сказать самые лучшие светила медицины в нашей области. Гоняла по своему особняку домработниц не хуже чем рабынь. Дошло до рассмотрения дела о личной нескромности директора на бюро обкома. Но давить его сильно не стали. Постановили, что такие ценные специалисты имеют право на соответствующие пряники, а уравниловка – это путь в безответственность.

– Считаешь, нам надо к нему присмотреться? – усмехнулся я.

– Присмотреться… – неожиданно зло зыркнул на меня Ломидзе. – Уже присмотрелись. С вашим следователем встречался. Грац такой. Фрукт, скажу я тебе. Все чего-то ищет, шуршит бумажками, как крыса канцелярская. И вот мой мастер Ветлугин Анатолий Ефимыч – где он? А с ним еще двое в «Зеленый дом» уехали.

«Зеленым домом» в народе прозвали здание УНКВД за зеленую окраску фасада.

– А у меня на них целая производственная линия держалась. И как дыры латать? Спьяну что-то сболтнули – допускаю, у них язык как метла. Но они не враги! А Лагин и Веригин? За халатность по тому взрыву котла в Сибирь их! И двух специалистов как не бывало. А достойной замены нет!

– Котел же взорвался.

– Дело нечистое, – поморщился Шалва. – Взорвали его. Умышленно. Уверен.

«А я даже предполагаю, кто взорвал», – подумалось мне с чувством превосходства, которое дает агентурная осведомленность.

– Еще Барина посадите! Меня заодно. Пусть завод вообще встанет. Так, да? И кто враг у нас получается, а? Ну скажи!

– Скажу, что ты слишком много говоришь.

– Так я тебе говорю! Ты свой! Ты коммунист!

– Заканчивай, понял!

Ломидзе понял, что наговорил предостаточно. Перевел дыхание.

– Ты как, Платоныч, по делам? Или просто – запахом цеха подышать?

– Да какие дела? Делишки. Хотел характеристики на твоих людей получить. Допуска обновляем, – я выложил несколько фамилий. В числе которых был и фигурант, якобы подорвавший котел, – Богдан Кирияк. А остальных – для массовки. Чтобы Ломидзе не понял, кем конкретно мы интересуемся. Не то чтобы я ему не доверяю… Я не доверяю вообще никому.

Ломидзе числился моим негласным сотрудником. Притом по-настоящему идейным – врагов революции ненавидел со всей кавказкой эмоциональностью. Именно с ним мы раскрутили того американца.

От Великой депрессии из Америки к нам сбежало много хороших инженеров. Они заключали контракты и работали на совесть. Мы их не трогали, за СССР не агитировали, но бдительно к ним присматривались. И вот один начинает активно подбивать клинья под людей неустойчивых, жадных до денег, обиженных советской властью, с испорченными биографиями. Умел американец влезть в душу. Сыпал деньгами. Обещал златые горы. Хороший вербовщик, умело создавал агентурную сеть. Двоих успел подбить на сотрудничество, притом таких, кто имел доступ к секретной документации.

Засыпался, как и все его коллеги, на недооценке противника. Не учел, что всех обиженных, с испорченными биографиями мы тоже пристально держим в поле зрения. А некоторые вообще являются наживками.

Меня тогда удивило – на черта американцам наш завод сдался? У них и разведслужб толком нет. Им только коммерция важна. А он, оказывается, на англичан трудился в поте лица. Островитянам что Российская империя, что СССР – как кость в горле. Конкуренты на мировой арене. Кроме того, их буржуи как огня боятся социалистической революции, которую им едва не устроили по примеру России в семнадцатом году их рабочие и докеры.

Арестовали мы этого американца. Приехала за ним машина из Москвы с конвоем. Больше я его не видел. А Шалва в этой истории зарекомендовал себя преданным, умным и наблюдательным источником информации…

Шалва дал емкие характеристики всем лицам, которые мне вообще ни на что не сдались, и перешел к Богдану Кирияку – тому, кто якобы взорвал котел, угробивший пятерых рабочих.

– Комсомолец, – сказал Шалва. – Активист. По-моему, еще и карьерист. Деятелен и говорлив. Ничего плохого не скажу.

– С кем общается?

– С половиной завода. По комсомольским делам. И ни с кем особо не дружит.

В дверь постучали. Зашел высокий мужчина, возрастом лет под пятьдесят, по-военному подтянутый, с аккуратной седой бородой. Кивнул нам. И на миг будто замер, кинув на меня взгляд. Потом положил на стол папку:

– Данные техзадания, Шалва Георгиевич. На изделие номер тринадцать.

И быстренько исчез.

А я сидел, огорошенный. И мысли метались в моей голове стаей вспугнутых птах.

– Новенький? – спросил я.

– Вепрев Константин Павлович. С «Теплоприбора» пришел. Там начальником цеха был. У нас сперва по технике безопасности работал, и вот уже два месяца у меня. Как инженер просто находка. Из старых специалистов – в хорошем смысле. Уважаю!

Это что же за синема получается?

Я был как пыльным мешком пришибленный. Бывают в жизни сюрпризы…

В растрепанных мыслях я дошел до заводоуправления. Там в тесном кабинете царил Наум Ложкин – оперативник из моего экономического отдела, курирующий завод.

Невысокий, кряжистый, по-деревенски основательный, он был из староверов. В семье в нем воспитали фанатичную дисциплину и беспрекословное подчинение старшим, дикую добросовестность и преданность работе. К его минусам относилась прямолинейность, что для опера не всегда полезно. Но в целом я считал, что завод прикрыт его могучей спиной.

Он был одет в военную форму – от кого таиться, его и так здесь все знают. Рылся в бумагах. При моем появлении вскочил и доложился.

– Не подпрыгивай. Лучше дуй в отдел кадров. На этих людей личные дела принеси, – я протянул ему список.

И через пятнадцать минут передо мной лежало личное дело нового заместителя начальника цеха Вепрева. Проверки. Фотография. Оформление допуска. Все на месте.

– Надежный человек. В прошлом году вступил в партию, что для старых специалистов не только редкость, но свидетельство их заслуг, – сказал оперативник.

Я присмотрелся к фотографии. Так что, мерещится мне или нет? Борода клинышком, залысины. На это можно не смотреть. Это дело преходящее. А вот форма носа, надбровные дуги. Главное – глаза.

Есть у меня такая способность – никогда не забывать внешность людей, не обращать внимания на ее изменения – принудительные или возрастные. Всегда зрил в корень.

Он или нет? Да ладно, не стоит себя обманывать. Это именно он. Вепрев? Да какой Вепрев. Это Великопольский. Даже имя-отчество не сменил. Чтобы легче было откликаться.

Насущные вопросы: зачем он здесь? Узнал ли меня? И что мне с ним делать?..

Глава 9

Это была хлипкая дождливая весна 1920 года. Ожесточенные бои на юге России. Противоборствующие силы увязли в позиционном противостоянии. С учетом того, что у беляков ослабли фланги, командование нашей армии решило нанести удар и вклиниться в глубину территории противника – больше для отвлечения внимания, чем для реальных стратегических успехов.

На эту операцию были собраны с бору по сосенке второстепенные силы. Похожие на бродячий цирк анархистские отряды, крестьянские тачанки с мрачными мужиками. Выделили даже бронетранспортер, а разведку осуществлял единственный в нашей части фронта аэроплан.

С ходу мы заняли провинциальный скучный городишко Любавино, главной достопримечательностью которого был паровозоремонтный завод. Жители были ошеломлены такой стремительной переменой их участи. Они были уверены, что фронт далеко. И вдруг – здрасте, с новой властью вас, господа!

Дралось наше сборное по сосенке воинство неважно, приказов часто не слышало и не понимало. И если бы не мой эскадрон красных казаков, полегли бы все. Но зато грабили и мародерствовали союзнички самоотверженно и с полной отдачей душевных сил.

Со всех сторон города доносились выстрелы. Женские крики. Проклятия. И ничего с этим поделать невозможно. У меня не было людей прекратить грабежи.

Передо мной аккуратный уютный каменный дом среднего достатка – такие принадлежат или врачам, или инженерам. Пятеро мародеров выносили оттуда имущество. Но хуже, что они вытянули во дворик огромную перину, от которой летели во все стороны перья, и под задорный хохот и вопли о том, что дождались буржуи рабочего тела, пытались разложить на ней хозяйку – молодую, ухоженную и красивую женщину в длинном бежевом платье. А один из мародеров цепко держал за плечи девочку лет пяти, застывшую от ужаса и не способную даже кричать.

Анархисты выглядели комично. Одеты кто во что горазд – в тужурки, обрезанные по колено шинели, солидные габардиновые пальто. Один перепоясан шерстяным пуховым платком. У другого вокруг шеи обвилась лисья горжетка. Как старьевщики, они вечно таскали с собой саквояжи, коробки и мешки. Из карманов свисали цепочки от часов и нити бус. Они походили на клоунов. Только на клоунов злых.

– Отставить! – что есть силы заорал я, спрыгивая с коня. – Вы женщин и детей с беляками не попутали?

Главарь шайки, в черном морском бушлате и кожаных штанах, глянул за меня с беззлобным недоумением:

– Проходи, товарищ, мимо. Не видишь – революционная братва гуляет. Щемит эксплуататора!

Их было пятеро. Один теребил карабин, у другого винтовка Мосина. Остальные – у кого револьвер, у кого маузер. Руки они держали поближе к оружию. Так что совет «проходи» был весьма к месту. Вот только не по-людски это. Мы дрались с белой армией за то, чтобы называться людьми, а не становиться скотами. Поэтому никуда я не уйду.

– Я командир особого эскадрона штаба армии. И я приказываю именем революции прекратить мародерство. Распоряжением командующего Юго-Западным фронтом за преступления против мирного населения – революционный трибунал!

– Т-ю-ю, – протянул главарь. – Братва, он балтийского матроса казнить хочет. Чтобы буржуям угодить! Да нам на твой штаб… – он витиевато выругался, обильно перемежая матерную ругань уголовными словечками.

Большинство таких «матросов» – это освобожденные из тюрем под честное слово служить Республике воры и грабители. И по укоренившейся привычке они мечтали только воровать и грабить. Рано или поздно их придется ставить к стенке или иными способами приводить в чувство.

– Прекратить! – повторил я уже без особой надежды.

– Мы свою кровь льем не за твой штаб. А за классовую справедливость! – завопил «матрос». – Короче, смерть буржуям и их пособникам!

И неожиданно резко вздернул вверх руку с маузером.

Не успел. Потому что я казацкий пластун, которого учили серьезному делу еще в Первую мировую войну, а он – обычный разбойник. Я начал движение раньше, смещаясь влево и вскидывая наган.

Он промахнулся, а моя пуля достала его. Он согнулся, держась за простреленный живот. Рухнул, выронив маузер, жалобно заскулил, как собачонка с отдавленным хвостом. Жив еще, но мне не до него. Оставалось еще четверо.

Двигаться и стрелять. Стрелять и двигаться. И держать в сознании три очень важные вещи – не дать поразить себя, невинных людей и моего драгоценного друга – коня Резвого.

Сердце молотит в груди. Кровь лавой катит по жилам. Но рука тверда. Движения отточены. Бросок. Перекат. Шинель разбухает от грязи и воды из лужи – все это затрудняет движения. Но в движении моя жизнь.

Мой выстрел. У держащего девочку анархиста возникает дырка во лбу. Потом пришла очередь воришки с лисьим воротником. Затем рухнул еще один.

Положил я почти всех. В барабане еще три патрона. Тело двигалось, а сознание, как посторонний наблюдатель, фиксировало ситуацию. И выходило, что звероподобный анархист с «мосинкой» через долю секунды влепит в меня пулю. И я не успевал.

Грянул винтовочный выстрел. Ну, вот и все…

И я ощутил, что жив. А мой противник считай что нет. Лежит, дергается в агонии.

Я поднялся из лужи, которая затормозила мое движение и едва не угробила. Огляделся в поисках неожиданного спасителя. И нисколько не удивился, увидев Фадея Селиверстова.

Он мой ангел-хранитель. Не сосчитать, сколько раз спасал мне жизнь с того момента, когда меня определили в его десятку разведчиков-пластунов на Германском фронте. Он обучал молодого солдата пластунским премудростям. С ним мы прошли Первую мировую. Вместе приняли решение идти к красным, потому что верили в свет грядущего освобожденного труда. И вот опять он прикрыл меня.

– Тебя на минуту не оставишь. – Он деловито дострелил скулящего «балтийского матроса», пояснив: – Все равно не жилец.

Я пытался унять сердцебиение. А Фадей церемонно поклонился спасенной женщине:

– Простите, барышня. Этот сброд получил свое. От настоящих революционных бойцов Красной армии вам не грозит ничего.

– Вам надо уезжать из города, гражданка, – переведя дыхание, сухо произнес я. – Есть где затаиться на время?

– Хутор за городом. Там проживают мои родственники.

– Вот и хорошо. Возьмите с собой только необходимое. Фадей вас проводит.

Женщина внимательно посмотрела на меня. Кивнула резко. И вдруг спросила:

– Кого благодарить? За кого в церкви свечу ставить?

– Ну, так Ремизовы мы, – смутился я. – Ермолай буду.

– А мы Великопольские…

Иногда наши дела возвращаются неожиданными последствиями. Через полгода я сидел в крепком амбаре со связанными за спиной руками. И знал, что мое время истекает. Завтра меня расстреляют. Или запорют насмерть, как принято в этих местах.

Пожил я мало, всего двадцать четыре года. Но содержательно. Бил германца. Потом бил белых и интервентов. Бил умело и удачно.

Во время рейда моего эскадрона по тылам беляков отправился налегке, без сопровождения, в станицу, чтобы встретиться с добровольным помощником из местных. Шел один, чтоб лишнего внимания не привлекать. Разведка – это не столько лихие налеты и грохот выстрелов, сколько тишина и разговоры. Вот и взяли меня в той станице белоказаки.

Больше суток я выслушивал от есаула и какого-то офицерика-пехотинца обычные их причитания – как они, аристократия с голубыми кровями, поставят зарвавшееся быдло в стойло на конюшне. И как будут жечь, карать, вешать.

Ночью я не спал. Все думал о своей недолгой, но яркой жизни. Страшно было, конечно. Но я понял – а ведь изменить бы ее не хотел. Все было правильно. И верную сторону выбрал. А что так все заканчивается – на то и война.

Когда стемнело, меня остался сторожить один казак – второй дрых где-то, залившись самогоном. А посреди ночи послышался шум. Зазвучали женский голос, бас часового, смех, прибаутки. Хлопок – судя по всему по шаловливой руке. Потом предложение:

– Кваска-то отведай, Авдей. Зря, что ли, несла?

Чмоканье поцелуя. И опять хохот.

Тишина. А через некоторое время храп.

Казак заснул. Эх, сейчас бы выломать дверь, но очень уж она толстая. Да и руки за спиной связаны крепко – казаки это умеют.

Но дверь отворилась сама.

В проеме, держа масляный фонарь, стоял худощавый высокий человек в справном офицерском кителе, широких галифе и высоких сапогах. Он осведомился:

– Ремизов Ермолай?

– Он самый, – буркнул я.

Эх, сбить бы сейчас этого хлыща с ног. Да в степь – авось не догонят. Или догонят? Ночь, есть шанс, хоть и маленький. Но только руки связаны.

– Вы город Любавино брали? – спросил нежданный гость.

– Было дело. А тебе-то что, кость белая?

– Дом там мой, – зло процедил офицер. Поставил фонарь на землю. И вытащил нож.

Сейчас он меня зарежет. Не так и намного сократит жизнь, однако эти часы на пороге смерти кажутся вечностью. Как же мне хотелось встретить рассвет! В этом что-то принципиальное для приговоренных – умирать на свету, под лучами солнца…

Офицер нагнулся. Сверкнул нож в свете фонаря. И с моих рук опали путы.

– Охранник спит. Глашка его особым отваром опоила, – пояснил неожиданный спаситель. – Справа у околицы лошади. Казаки перепились, так что можете увести одну, если лень пешком топать.

Я размял затекшие запястья – вязали меня крепко, так и без рук остаться можно. Но ничего. Я ощутил покалывание. Кровь заструилась по жилам, возвращая рукам чувствительность и подвижность.

– В Любавино я спас вашу жену? – я вдруг понял смысл происходящего.

– И дочку. Теперь они в безопасности. Для меня в жизни ничего нет важнее. Валентина рассказала о вас. И я дал слово ей: если где встречу, то помогу. Константин Павлович Великопольский к вашим услугам.

– Теперь квиты.

– Я слишком многим вам обязан. Так что рука у меня на вас никогда не поднимется… Если бы все большевики такие были, я бы, может, и сам красный бант нацепил.

– Так кто мешает? Таких, как я, у нас каждый первый.

– Есть и товарищ Троцкий с расстрельными командами.

– А что Троцкий?

– Эх, – Великопольский махнул рукой. – Если, не дай бог, красные победят, вы еще увидите, какое мурло нарисуется у ваших соратников…

Потом мы встречались с ним пару раз тоже при очень рисковых обстоятельствах. Он спас меня. Я спас его. Потянулась между нами какая-то неразрывная нить, которая скрепляет уважающих и ценящих друг друга людей. Тем более повязанных долгом крови.

Столько лет прошло. И вот свиделись. На радость или на беду – это вопрос…

Глава 10

Заснуть я ночью нормально не мог. История с Великопольским меня сильно взвинтила. Свалился как снег на голову этот классовый враг и ситуативный союзник.

Но на следующий день мне стало не до него. Чрезвычайное происшествие прогремело в Лазаревском районе.

Давненько в наших лесах кулаки не шалили. А было время, когда кулацкая буза и лесные засады являлись нормой. И продотряды вырезали полностью. И докатывались до нас отголоски Антоновского мятежа. Еще года три назад сельсоветы жгли. Теперь же я полагал, что изжили мы эту нечисть. Самых активных кулаков при коллективизации сослали. А в прошлом году, как приказ о массовых чистках пришел, дочистили их до донышка. Сейчас народ боится даже заикнуться, что ему колхозная жизнь тягостна. И вот опять!

Но обо всем по порядку. Днем на проселочной дороге взяли кассу леспромхоза. Это произошло в полусотне километров от областного центра. Лиходеи перегородили дорогу деревом. Из засады открыли огонь из обреза по мотоциклу с коляской. Инкассатора убили на месте и завладели его револьвером. А бухгалтершу недострелили.

– Езжайте, разберитесь, – велел начальник Управления, вызвав меня в свой кабинет.

– Так это дело милиции, – возразил я. – Уголовщина.

– Там политикой за версту несет…

В поселок городского типа Лазарево добрался я к вечеру. Застал там начальника областного уголовного розыска Гришу Афанасьева. Он был невысокий и сухой как щепка, в потертой кожаной куртке, на голове приблатненная, тоже кожаная, кепочка. По виду и замашкам – ну чисто блатной. Оно и неудивительно – беспризорная юность, лично по карманам и лабазам шарил. От тех времен остались у него глубокое знание уголовного элемента и искренняя ненависть к нему. Оперативник сильный.

– Ну, поведай мне, где тут политика, – потребовал я, все еще злясь, что меня сдернули с места. Времени и так не хватает – нужно по заводу «Пролетарский дизель» организовывать оперативные мероприятия, а также решать, что делать с Великопольским.

– Да из кулаков они, – сообщил начальник розыска. – Или из подкулачников. Ваш контингент.

– Это почему?

– Когда бандиты убивали леспромхозовцев, то глумились. «Это тебе за продразверстку, сволочь!» – с этими словами добили инкассатора. «А это тебе за колхозы», – выстрел в бухгалтершу. Но та жива осталась. Полная женщина, даже с излишком. Пуля жир прошила, от ребра срикошетила. Крови потерпевшая много потеряла. Сейчас в больнице.

Зная шустрый нрав сотрудников уголовного розыска, всегда готовых скинуть дело на чужие плечи, я принялся вдумчиво изучать материалы.

Переночевал я в райотделе. А утром с Афанасьевым отправился в больницу.

Потерпевшая была еле жива. Но говорить могла. И подтвердила первоначальные показания. Дать внятное описание нападавших не могла, только всхлипывала и долдонила:

– Рожи зверские-е-е…

– По фото узнаете? – спросил я.

– Одного узнаю-ю-ю, – протянула она и заплакала.

Врач нас выгнал из палаты со словами:

– Хотите сделать то, что бандиты не доделали, – убить пациента?

В райотделе сделали выборку местных бандитов и антисоветских элементов с фотографиями. Но показать их пострадавшей врач не разрешил:

– Нельзя! Она спит под лекарствами!

– Когда можно?

– Позже!

Зацепок никаких. Чужих в районе не видели. Никто подозрительный по дорогам не рассекал. Получается, бандиты из леса вышли. А леса тут, даром что Центральная часть России, а не тайга, на десятки километров тянутся. Края эти всегда чащами да болотами с лягушками славились.

– Плохо, – отметил я, когда мы с Афанасьевым вечером пили чай с сахаром вприкуску в кабинете начальника райотдела. – Бандитизм – это такая зараза. Если подхватишь – потом долго лечится.

– Точно, – кивнул начальник угрозыска. – Если одна банда завелась, жди новых продолжателей славных традиций русского варначества.

– Кто-то наводку дал. Точный маршрут бандитам был известен. Надо перетряхнуть леспромхоз.

– Уже трясем…

В город моя машина въехала в полдевятого вечера.

– Куда? На работу? – спросил водитель.

– Да подождет эта работа. Давай к Антонине!

Мой верный водитель Саша Платов прекрасно знал, куда это. И только кивнул, поворачивая руль…

Глава 11

Белое липкое марево. Я выныривал из него, чтобы увидеть нависших надо мной небесных ангелов и опять провалиться в липкий кисель.

Моя душа жаждала освобождения от оков ставшего чужим тела. Но никак не могла вырваться из телесного плена. И опять парили надо мной ангелы.

Сколько это продолжалось? Три дня.

Ангелы оказались врачами в белых халатах. А я являлся больным в тифозном бараке.

Это был 1921 год. Крым. Таврическая губерния. В России эпидемия сыпного тифа на фоне голода и разрухи приобретала катастрофические масштабы.

Невидимая смерть косила отчаявшийся народ, как косарь – траву на покосе. И были люди, которые пытались, не думая о себе, встать на пути беды. Среди таковых был и я, сотрудник Губчека, обеспечивавший карантин и вывоз больных. И моя первая жена Полина, сестра милосердия. Мы в числе многих других коммунистов и комсомольцев боролись с распространением болезни. Эта проклятая хворь и нанесла по нам страшный удар.

Я выкарабкался. А вот Полина не смогла. Она стала одной из трех миллионов жертв сыпняка в годы Гражданской войны и разрухи.

Тогда мир для меня стал каким-то картонным и неприятным на вкус. Я жил как автомат, отводя от себя воспоминания и эмоции, ибо иначе они захлестнули бы меня с головой. Полина была значительной частью моей жизни, в которой теперь зияла пробоина, как в трюме корабля. Вытащила меня из этого состояния маленькая дочка, о которой надо было заботиться. Теперь, в память о тех страшных годах, она студентка мединститута в Саратове, мечтает стать врачом-вирусологом и спасать людей от страшных болезней. Она – свет моих очей.

Та душевная рана не заживала долго. Я шарахался от близких отношений с женщинами. Пока в моей жизни не появилась Антонина…

Машина свернула в Нахаловку. Это район недалеко от центра, больше походивший на деревню. Раньше здесь безраздельно царствовали извозчики и мутный воровской народец. Но их основательно почистили, и сегодня здесь больше живут заводские. В том числе инженеры и служащие с «Пролетарского дизеля».

Небольшой флигель во дворе длинного рабочего барака. Это жилище уже третий год снимала Антонина у хозяев, уехавших на юга.

Она будто чувствовала, что я приеду. И стояла на скрипучем крыльце.

Внешне Антонина напоминала строгую сухощавую классную даму из Института благородных девиц. Была красива волшебной холодной красотой, как Снежная королева из сказки Андерсена.

Я обнял ее. И вошел в дом.

В этом уютном, потрескивавшем старыми досками доме меня обволакивало спокойствие. На столе уже стоял самовар. Я вспомнил, что с утра ничего не ел, и набросился на еду. Чай с травами и примесями был ароматен. Пирожки таяли во рту. Хозяюшка прекрасно готовила.

– Ты похудел, – оценила она мой внешний вид. – На тебе лица нет.

– Худое лицо – это не страшно. Главное его не потерять, – горько усмехнулся я.

У нас было негласное правило – она не лезет в мои служебные дела. Но сегодня не выдержала:

– Ермолай, извини. Но мне больше некого спросить. Что с профессором Корниенко?

– Дело «Литературного кружка»?

– Да. Мы все волнуемся.

Антонина уже три года преподавала математику в областном университете и на рабфаке. Профессора Корниенко знала хорошо и уважала за преданность профессии и добрый нрав. Его вообще все уважали и носили на руках – и коллеги, и студенты. Может, поэтому он потерял ощущение реальности и сбился с курса.

– Меня не допускают к делу, – пояснил я. – Его ведет наш главный следователь Грац.

– Но ты же начальник!

– Это НКВД, дорогая. Лезть в чужие дела – отличный способ переехать из начальственного кабинета в подвал с зарешеченными окнами.

– Кому помешал литературный кружок?

– Антонина, не будь ребенком. Литература – штука опасная. Она может завести далеко. Сначала Пушкин с его лишними людьми. Потом Достоевский с его Раскольниковым и братьями Карамазовыми. И вот уже птенцы вашего профессора декламируют: «Мы живем, под собою не чуя страны». Знаешь, есть такой паскудный стишок поэта Мандельштама, где он Сталина мажет злобно грязью. И получается не литература, а лучшие традиции русского вольнодумства. И вот уже ваши кружковцы прикидывают, как они будут советский строй менять.

– Ну это же детский максимализм!

– Ну да, идеи искать оружие и приступать к террору – всего лишь максимализм. А профессор считает, что молодежь так самовыражается.

– Юношеский порыв. Огонь гнилушек принимают за звезды. Все, у кого есть сердце и ум, прошли в юности через это желание изменить все.

– Пускай мебель меняют в своей комнате, а не общественный строй. Мало того, что они балабонили о возвращении от коммунизма неправильного, сталинского, к коммунизму правильному, ленинскому. Они еще и переписывались с такими же юными балбесами. Планов своих громадье аж до Ленинграда и Пскова донесли. Вот тебе и межрегиональная антисоветская группа. Хорошо, в Берлин не написали. Была бы международная.

– Мальчишки. Им нравится ощущать свое влияние на мир.

– Вот именно. Молодые тупые экстремисты-идеалисты. Только они одни знают, как Россию обустроить. Такие юнцы под мудрым руководством старших наставников вполне способны раздолбать на кусочки страну, где нет развитой системы государственной безопасности. Вон левые эсеры-террористы из таких идеалистов были. До сих пор нам икается их индивидуальный террор. Вся их беда – в силу молодости они невежественные дураки. Побьют в самонадеянном веселье всю посуду и мебель в доме. И удивляются потом, почему они не в царстве света, а заперты в выгребной яме, голодные, злые, завшивленные. И осчастливленный ими народ их же готовится пустить на компост.

Антонина не ответила, но в глазах появились слезы. Переживает. А зря. Это сегодня непозволительная роскошь – переживать.

– И дело даже не в том, что эти знатоки мировой литературы зашли далеко. Они умудрились сделать это именно сейчас. Во времена, когда не прощают.

Я отхлебнул начавший уже остывать чай.

– Шесть лет назад в Нижнем Новгороде я накрыл похожую шайку-лейку. Тоже собирались советскую власть свергать. Пацаны-студенты из номенклатурных семей. Свез я их к нам в ОГПУ. Прочистил мозги. Раздал тумаков. Подержал для пущего драматизма в холодной камере. Дал предупреждения под подпись. И нет контрреволюционной организации. Сегодня же время другое. Спуску не дадут.

– А какое такое время?!

– Бескомпромиссное.

– И за что нам это?!

– Исторический процесс. Остановить его – это как бодаться с разогнавшимся паровозом. Одно мокрое пятно на рельсах и останется.

– И что же за такой процесс неожиданно вылез? – саркастически скривилась Антонина. – Что сейчас такого нового, чего не было раньше?

– Хочешь мое мнение знать? – усмехнулся я. – Тогда слушай, что старый чекист бессонными ночами надумал. Видится мне следующее. Царя и временное правительство свергали люди неистовые и идейные. А так как идеи были у всех у них разные, то и тянули они одеяло при управлении новым государством в разные стороны. Гражданскую войну благодаря поддержке народа выиграли. Но не смогли преодолеть раздрай революционных, а потом и мутных нэпманских времен с возращением в экономику частного капитала, а значит, мздоимства и разложения. Такая ситуация не давала стране двигаться вперед и грозила ее существованию. По всем историческим законам должен появиться единоличный сильный лидер.

– Твой Сталин.

– И твой тоже. Наш. Народный.

– Как по передовице говоришь.

– Передовицы не всегда пустые. Иногда в них суть… Появление единоличного лидера после революционных бурь всегда омывается кровью. Иначе не бывает.

– Даже если это кровь заблудших мальчишек?

– Тоня. Может, мы и поступаем с этими молокососами зло. Но, к сожалению, это зло необходимое.

– Ты в молодости был другим? Не хотел изменить все и сразу? – с вызовом спросила она.

– Э, я из станицы Прохоровская. Там вольнодумцев по решению стариков незатейливо, позорно и больно пороли на площади.

– И тебя? – в глазах Тони появился интерес.

– Случалось парочку раз. Но мы тогда все были за веру, царя и Отчество. Я убежал из дома, когда началась Первая мировая. Добровольцем.

Да уж. Я тогда был восторженным патриотом. И мечтал: вот сейчас побьем немцев – и будет нам счастье… Побьем беляков – и будет нам счастье… Так и бьем в надежде на счастье. Великая иллюзия, которая движет человечеством не одну тысячу лет…

Антонина подлила мне горячего чая, и я с благодарностью кивнул.

Мысли мои вернулись к последним событиям. К Константину Великопольскому. Как заноза, ей богу, застрял в сознании. Что с ним делать? Как же мне сейчас нужны совет и поддержка! С Антониной поговорить? Втянуть ее в свои дела? И услышать только то, что к людям надо быть добрым и прощать?

Фадей, старый друг и сподвижник во всех делах, тоже не советчик. Так уж повелось с давних времен, что в вопросах морального выбора больше он полагается на мое мнение, чем я на его.

А мой старый друг Летчик? Вот у него есть свойство всегда попадать в точку. Мудрый матерый филин.

Ну что ж. Все равно на днях собирался к нему заскочить. Если только дела позволят…

Глава 12

А дела опять закрутили меня в нескончаемом водовороте. Я подгонял оперативников, переключив максимум людей на раскрытие ограбления кассиров леспромхоза. Ведь ясно же, что одним нападением дело не ограничится. Где-то шастают кулацкие недобитки с обрезами. И зачем мы все нужны с нашими разросшимися правоохранительными структурами, добровольными помощниками, экспертизами и техникой, если не сможем их вытащить за ушко да на солнышко?

Из картотек оперативники извлекали данные на раскулаченных и прочих асоциальных и антисоветских элементов. Показывали начинавшей приходить в себя потерпевшей. И женщина всякий раз кивала:

– Похож. Но вроде не он…

Перетряхнули весь леспромхоз, даже кого-то для острастки посадили в камеру – все без толку. Агентам и осведомителям даны соответствующие задания и поручения. Общественность подключена. Участковые проверяют контингент, с доверенными лицами обходят жилой сектор, интересуясь каждым приезжающим и отъезжающим. Но у нас слишком многолюдная область. Полно городов, городишек, где можно затеряться. Не говоря уж о лесах.

В Лебедянском районе уголовный розыск накрыл воровскую малину в исконно бандитском месте.

Руководил операцией начальник областного розыска Афанасьев. На окраине заводского поселка Красный Пролетарий оперативники подобрались ночью к хате, где обычно собирался всякий сброд. Прислушались. Вроде тихо.

Тут до ветру спустился по ступенькам бородатый пузан, потягиваясь, зевая и добродушно матерясь. Это был хозяин дома, а заодно и содержатель притона. Атлетического сложения оперативник так приголубил его по голове кулаком, что тот, даже не пискнув для приличия, кулем рухнул на землю.

Афанасьев зажег фонарь, дал отмашку:

– Пошли!

И первым рванулся в дверной проем.

Как только он появился на пороге просторного помещения, так прямо на огонек фонаря по нему и шмальнули из пистолета. Тупой удар в бок – и все поплыло перед его глазами. Но он успел нажать на спусковой крючок, прежде чем рухнул на дощатый заплеванный пол.

А дальше – пальба со всех стволов. Грохот. Пороховой дым.

Когда дым развеялся, выяснилось, что и переговорить по душам тут уже не с кем. На полу лежали два безжизненных бандитских тела. И потерявший сознание начальник уголовного розыска.

К счастью, ранили его неопасно. Пуля не задела жизненно важных органов.

– Не родилась еще бандитская тварь, которая меня завалит! – хорохорился Афанасьев, к которому я заглянул в наш госпиталь.

Злился он, что от пустячной раны грохнулся в обморок как красна девица. И поэтому был воинственен.

– А шрамы – одним больше, одним меньше… – махнул он рукой.

– Ты молодец, – кивнул я. – Одного успел положить.

– Но как подставился!.. Кто они? Почему сразу стреляли? Установили это?

– Установили. На малине той коротали время двое беглых из Воркуты. На них кровь конвоира. И живыми они сдаваться не собирались.

– Знал бы такое дело, сразу бы им гранату в окошко бросил.

– А у тебя есть? – заинтересовался я, поскольку граната никак не входила в число штатного вооружения угро.

– Эх, чего только у начальника розыска нет… А к нападавшим на леспромхоз их примерили?

– Примерили, – кивнул я.

Я сперва обрадовался, что эти беглые и есть наши неуловимые лиходеи. Ничего подобного. По описанию не подходят. Да и алиби у них нарисовалось.

– Мимо, – вздохнул я. – Не они.

– Да где же эти недобитки хоронятся?! – воскликнул начальник угрозыска. – Не, как хотите, Ермолай Платонович. А я завтра выхожу на работу. На мне как на собаке зарастает.

– Это врачу решать.

– Врач – человек подневольный. Его клятва Гиппократа давит. Ему опера не понять.

Афанасьев, как и обещал, ускакал из госпиталя и развил бурную деятельность. Но безрезультатно. Налетчики как в воду канули. Может, вообще намылились из области? Тогда ищи-свищи неизвестно кого и неизвестно где. Одна надежда, если те на просторах Союза случайно попадутся в руки НКВД и расколются или на воровской малине лишнего наговорят…

Решив на несколько минут перевести дух, в комнате отдыха за своим кабинетом я поставил на примус турку с кофе. Вдохнул с наслаждением аромат. Повернулся к зеркалу. Глянул на себя.

Из зеркала на меня смотрел среднего роста, плотный кабанчик – плечи крутые, щеки румяные, голова лысая, как у Котовского. После тифозного барака волосы сильно поредели, да и привычка брить голову наголо осталась. Из-за навалившейся в первой декаде июня на город душной жары пришлось сменить строгий костюм на холщовые брюки и легкую белую косоворотку. В такой одежде по виду я чистый председатель сельсовета. Который коровам строго так вещает: «Удвой удой, утрой удой, не то пойдешь ты на убой!» М-да, мысли сегодня в голову лезут какие-то странные.

Я вернулся с фарфоровой чашкой кофе за рабочий стол. Только отхлебнул глоток, как появился Фадей с грудой папок. Меня ожидал бумажный день. И сегодня у меня на подпись совершенно неприличное количество документов.

Он положил передо мной папку и отказался от кофе:

– Барские забавы.

И запыхтел своей терпкой самокруткой. Папирос и сигарет он принципиально не признавал. Сам скручивал убойный едкий табак и засовывал самокрутки в дарственный позолоченный портсигар от самого Фрунзе. Мне известно, что у него имелся еще именной портсигар от Троцкого, который он благоразумно запрятал подальше и никому не показывал.

– На этот запрос из наркомата даже не знаю, что и ответить, – ткнул Фадей пальцем в очередной документ. – Извернулся как мог, поиграл словами. Но не знаю…

– Сойдет, – я поставил подпись.

Ставил свои закорючки я почти не глядя. В лице Фадея из лихого казачьего рубаки расцвел махровый бюрократ. Он мог ответить на любую бумагу, составить любой план. И фактически делал за меня всю ненавидимую мной бумажную работу. И доверял я ему полностью.

После обеда я махнул ему рукой:

– Остаешься за меня на хозяйстве. А я в аэроклуб.

– К Летчику на крюшон, – кивнул Фадей.

– Точно. Часа через два буду. Спросят – я на встрече с агентом.

Встреча с агентурой для оперативника – это дело святое. Тут вопросов никаких быть не может. Хотя для начальника Управления Гаевского не святое. Он не оперативник. Он политик и бюрократ. Правда, в этих ипостасях неплох…

Глава 13

Засушливое лето 1919 года. Выжженная солнцем степь, где постоем стоял мой особый эскадрон.

Я отдыхал в палатке после ночного рейда, и тут бойцы забегали, зашумели, загалдели. Послышался стрекот – странный, не похожий на выстрелы, но явно механический.

Выйдя наружу, я увидал, как на потрескавшуюся от жары землю садится хлипкий аэроплан. Красиво сел. Картинно. Проехался по земле и застыл.

Для меня, прошедшего Первую мировую, это вещь привычная. А многие красноармейцы из станичников и крестьян застыли, раскрыв рот. Или радостно загалдели. Или истово крестились.

Из кабины легко выпрыгнул летчик. Он был невысокий, поджарый, как и положено летуну – самолеты тогда не любили пилотов с большим весом. На вид – совсем мальчишка, с тонким лицом и аккуратными усиками.

Он поправил кожаную куртку, картинно приставил ладонь в воинском приветствии к кожаному шлему и представился:

– Военлет Соболев, особая эскадрилья штаба армии!

– А я Ремизов. Особый эскадрон штаба армии. Звучит похоже.

Только у меня в эскадроне было множество проверенного личного состава, вооружения и лошадей. А особая эскадрилья пока состояла из одного Соболева и его верного самолета, на котором он недавно перелетел к нам от беляков, из так называемых Вооруженных сил юга России. У тех с самолетами куда богаче было – почти семьдесят штук.

Соболев провоевал год на Первой мировой. После революции очутился в Париже. Там его и нашли англичане, набиравшие летчиков для борьбы с большевиками на стороне белой армии. По принципу: «машины – наши, кровь – ваша».

– Ты же дворянин. Чего на нашу сторону решил перейти? – спрашивал я военлета, когда принял от него срочный пакет из штаба и потчевал чем бог послал в командирской палатке.

– Так белые русский народ в стойло как скотину хотят поставить. И англичанам да лягушатникам дать Россию разорвать на части. Это я четко понял, повоевав. Вы же вроде как за народ. И я за народ. Так что договоримся.

Не раз мы еще встречались на войне. Он был бесшабашно смел и как заговорен. Сколько же он белякам крови попортил! Сбил три их самолета. Разведданные такие приносил, что красные командиры на него молились. Такая заноза был у белых. Те и лазутчиков, и целые отряды посылали, чтобы уничтожить «Фарман» и его пилота. И награду за голову объявляли. А он выжил всем смертям назло.

Потом Соболев стоял у истоков советской авиации. Помогал создавать боевые части. Испытывал первые советские самолеты, был знаком со всеми известными асами. Однажды при посадке сильно поломался, так что с серьезной испытательной работой пришлось расстаться. Но это как с жизнью для него попрощаться. Без неба он себя не мыслил. Вот и оказался здесь в качестве начальника аэроклуба.

– День добрый, Всеслав Никитич, – произнес я, зайдя в дощатый домик, служивший штабным помещением аэродрома.

Простенький стол и лавка из досок. Пара стульев. Книжные полки и шкаф с документами. На стене плакат – летчик на фоне аэроплана и башен Кремля сурово спрашивает: «А что ты сделал для международных перелетов Авиахима?»

– Ну, присаживайся, что ли, – Летчик пожал мою руку и кивнул на лавку.

Да, теперь это не худенький мальчишка, а округлившийся ветеран. И усы куда более пышные. А задор и понимание в глазах все те же. И по-прежнему от его черных волос шарахалась седина.

Я пристроился на стуле около широкого подоконника, заваленного журналами «Гражданская авиация» и брошюрами по летно-технический работе.

В окно было видно летное поле. По его краю шли деревянные аэродромные строения. Аэроклуб Осоавиахим – это важнейшее звено в подготовке летного состава для растущих военно-воздушных сил Союза. Ребята из школ и ФЗУ с восторгом в свободное время осваивали тут азы пилотирования на маленьких, несуразных, но бойких и крепких учебных этажерках «У-2». Вон, три стоят в ряд. Такие небесные мотоциклы на двух человек – инструктора и курсанта. Еще один самолет заруливал на взлет.

– Попробуй. Новый рецепт, – Летчик серебряным половником зачерпнул содержимое большой стеклянной крюшонницы, наполнил фаянсовую кружку, пододвинул ко мне.

К крюшонам и компотам он пристрастился, когда завязал с алкоголем, коим здорово злоупотреблял после увольнения с летной службы. Воспрял духом, только получив аэроклуб. Теперь вечно трезв и готовит затейливые, с различными добавками, безалкогольные напитки. И щедро угощает дорогих гостей.

Я отхлебнул и кивнул:

– И правда, вкусно.

– Это тебе не фабрика-кухня. Тут голову и чутье приложить надо.

Своими рецептами Летчик гордился порой даже больше, чем летными подвигами.

Мы перекинулись малозначащими новостями. Потом начальник аэроклуба внимательно посмотрел на меня:

– Что-то ты, богатырь, невесел. На тебе как воду возили. После артобстрела, бывало, лучше выглядел.

– Заездили. Тяжело мне, друг мой.

– Вижу, что тяжело, – вздохнул Летчик. – Обстановка такая, тяжелая.

– Не представляешь, насколько.

– Слушай, Ермолай. Я человек технический. В ваших марксизмах-коммунизмах-социализмах ничего не понимаю. Мне это неинтересно.

– Только кому другому не скажи.

– Ладно. Так вот, я не коммунистам или социалистам служу, а России. И большевикам благодарен, что они дремлющую силу народа пробудили. Забитый, затюканный царскими чиновниками, уставший от поборов и голода народ получил возможность раскрыть свой гигантский творческий потенциал. И теперь мы на наших самолетах поднимаемся в небо. И не дворяне, а рабочие пацаны за штурвалом. Вот только кто-то наверху, в небесной канцелярии, нам за эти достижения, похоже, счет выставил. Новыми кровью и страданиями. Это тебя и гнетет.

– Возможно, – буркнул я.

– Только как ни крути, а лишь кровь является тем машинным маслом, которым смазывают колеса истории. Без нее невозможен рывок. Ты не представляешь, как я хотел, чтобы на нас не сработал принцип Дантона: «Революция пожирает собственных детей». Но исторические законы не часто балуют нас исключениями из правил. Революция пожирает революционеров.

– И что, жалеешь, что не в Париже? – хмыкнул я.

– Дурак ты, прости господи, хоть и чекист. Для меня Россия – это все. Священны и сама страна, и ее народ, и границы. И я жизнь положу на то, чтобы нашу землю не топтал сапог оккупанта… Ну а то, что вы делаете сейчас… Согласись, палку сильно перегибаете. И часто не тех на гильотину тащите. Но Бог вам судья.

– Вопрос власти, – сказал я, припоминая похожий разговор с Антониной. – Иначе не будет у нас ни аэропланов, ни границ.

Как же это начиналось? По-настоящему свара на самом верху пошла в середине двадцатых годов, когда решался вопрос о коллективизации и индустриализации, то есть о будущем страны. Сначала были теоретические споры, фракционные союзы. Потом начались реальные дела. Дошло до того, что на празднование 10-летия Октябрьской революции главный ленинский сподвижник Лев Троцкий вывел на улицы Москвы боевые группы своих сторонников, нацеленных на силовые действия и захват власти. Готовы были подтянуться и верные ему войска. Не секрет, что приближенный Троцкого комдив Шмидт принародно обещал лично застрелить Сталина. Это был момент, когда опять судьба страны решалась на столичных улицах.

Тогда сторонникам Сталина удалось переломить ситуацию. Технический секретарь ЦК Маленков вывел на улицу своих общественников, в большинстве студентов и рабочих, а командующий Московским военным округом Шапошников пустил на улицы бронетранспортеры и войска, чтобы пресечь возможные выступления оппозиционных военных. В итоге Троцкому даже не дали выступить перед демонстрантами.

А чуть позже, на XV съезде ВКП(б), Генеральному секретарю ЦК Сталину, обладавшему очень ограниченной властью, чудовищными усилиями удалось одолеть своих оппонентов и подтвердить курс на коллективизацию и индустриализацию. В итоге самый главный противник – Лев Троцкий – в 1929 году выслан из страны. Рыбешки помельче – члены Политбюро Бухарин, Рыков, руководитель Ленсовета и исполкома Коминтерна Зиновьев и прочие – были удалены из Москвы, рассованы по всяким дырам страны и отодвинуты от власти. Но ненадолго. Вскоре вернулись. Естественно, горящие желанием взять реванш.

И взяли. Во всей партийной и советской властной структуре влияние правых, левых уклонистов и прочих, не желающих шагать в ногу, было огромное. Фактически половина партии из них состояла. Что и показал в 1934 году XVII съезд ВКП(б), на котором Сталин с огромным трудом, во многом благодаря первому секретарю Ленинградского обкома Кирову, удержался в должности Генерального секретаря. За кулисами съезда велись активные переговоры о его смещении, что обернулось бы для страны катастрофой.

Ситуация еще сильнее накалилась с приближением принятия сталинской конституции. Многие партийные функционеры ее просто не принимали. Она упраздняла деление на классы, исчезали группы лишенцев – лишенных гражданских прав по происхождению. Отныне все равны. И худо-бедно устанавливался контроль народа над партийными органами, некоторые руководители которых давно считали себя удельными князьями.

Вполне реальным было массовое вредительство в промышленности и сельском хозяйстве. Управленцами умышленно принимались решения, тормозившие развитие страны. Закупалось негодное оборудование за границей. Многие аварии на заводах, уничтожавшие с таким трудом созданные цеха и убивавшие людей, были рукотворными. Это уж я отлично знал по своему опыту. Так что сопротивление переменам было колоссальным. Сильно активизировался мексиканский отшельник Троцкий, который призывал всех своих агентов на решительный бой.

И рванул этот котел знатно. Детонатором послужило убийство в 1934 году Кирова – любимца ленинградского трудового народа, человека больших душевных и организаторских качеств.

Враги потом активно распространяли слухи, что к убийству приложил руку сам Сталин, которому Киров якобы был конкурентом. Глупости. Киров был не только другом, но и опорой Сталина. Именно он помог ему выстоять на XVII съезде. А кто отрубит опорную ногу, да еще когда назревает большая драка.

Начались процессы по оппозиции. Убийство Кирова, отравление Горького – чего только не вменялось правым и левым уклонистам! Где там правда, где ложь – одному черту известно. Но я же не наивный. Я понимаю, что такое причина и повод. А повод отлично годился для того, чтобы разделаться с политическими противниками.

Наученный горьким опытом, Сталин знал, что нужно зачищать своих прошлых соратников, бывших узников царизма и бойцов Гражданской войны радикально. Потому что это люди, привыкшие убивать политических противников. Они сами никого не пожалели бы. И их жалеть нечего. Репрессированные, отодвинутые от власти, озлобленные, с таким специфическим жизненным опытом, в том числе подпольной работы – в случае ослабления страны и, не дай бог, войны они являли собой готовую пятую колонну, способную натворить много бед. Поэтому никаких отстранений от должностей и исправительных работ. Только расстрелы. И была в этом, видимо, своя жестокая правда.

И вот уже гремят процессы. 1936 год – дело объединенной троцкистской группы, по которому проходили бывшие лидеры партии Зиновьев и Каменев. Еще через год – процесс антисоветского троцкистского центра, где фигурировали другие видные партийные деятели Пятаков и Радек. Чуть позже – дело военных, Тухачевский, Якир – связи или протеже Троцкого. Теперь армия точно не ударит в спину. Бить некому.

Два месяца назад закончился процесс «Антисоветского право-троцкистского блока». Осуждены и расстреляны Бухарин, Рыков, а заодно железный нарком внутренних дел, режиссер процессов против врагов народа Генрих Ягода.

Теперь нарком Ежов с его ежовыми рукавицами все мечтает удушить гидру контрреволюции. Усердно так.

Такой накал борьбы помню только в дни Гражданской войны и красного террора. Тогда часто тоже лопатой гребли чуждый элемент, не шибко разбираясь, кто прав, а кто виноват. После этого долгое время органы ВЧК – ОГПУ – НКВД были обычной тайной службой – без особого надрыва и гонки вычищали шпионов, контрабандистов и вредителей. Даже после убийства Кирова по контрреволюционным группам работали индивидуально. Оценивали вину. Искали доказательства.

А потом вышел приказ Ежова по НКВД от 30 июля 1937 г. «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов». Там было требование «изъятия антисоветских элементов» в масштабах всей страны, вводились жесткие и немалые лимиты на лишение свободы и расстрел, которые доводились до каждого УНКВД. Тогда длинные списки подлежащих арестам совпартработников стали составляться партийными органами. По этим спискам мы и стали всех брать. То есть от индивидуальных репрессий перешли к массовым.

Резон какой-то в этом был. По обычной судебной процедуре всю пятую колонну зачистить нереально, это растянулось бы на сто лет. А по упрощенной процедуре проблем не было. Особенно учитывая, что первоначально все эти троцкисты, зиновьевцы, бухаринцы и не скрывались. Они открыто вели агитацию, занимались саботажем и были как на ладони. И еще не понимали, что шутки кончились. Так что мы их не искали и выявляли, а просто собирали, как грибы после грибного дождя. А потом тройка НКВД – внесудебный орган из начальника УНКВД, секретаря обкома и прокурора области. И приговор – расстрелять, имущество конфисковать. Тут же исполнение за городом – им занималась специальная команда из наиболее толстокожих бойцов госбезопасности.

В итоге выродилось это в какое-то умопомрачение. Партийные деятели настаивали на увеличении квот на репрессии врагов народа. Ими двигало отчаянье насмерть перепуганных людей. Считали, что чем больше кинешь народу в топку, тем больше шанс, что тебя самого не примут за врага и не увезут в «воронке».

Несколько месяцев мы работали как в тумане. Обыск, задержание, тройка, приговор. Смертельный конвейер. Вместе с реальными врагами под удар попадали и ценные руководители, и просто ошибающиеся люди. Но время было такое, чумное. Чуть ли не каждую неделю Ежов слал указания – давай больше, кидай дальше. С маниакальной целеустремленностью он раздувал новые дела и требовал, требовал. Порой это напоминало человеческие жертвоприношения Молоху в Карфагене. Наш нарком будто пытался умилостивить сурового бога революции. И тот пока что отплачивал ему благами, властью и влиянием.

У меня было огромное желание спрыгнуть с этого разогнавшегося паровоза. Голова шла кругом. А иногда рука к пистолету тянулась – одно движение, пуля себе в лоб, и все, долой жестокие душевные терзания и сомнения. Но я знал, что пистолет мне дан для врагов. А я не враг – ни государству, ни самому себе.

От опрометчивых шагов меня удерживало еще и то, что мне иногда удавалось менять ситуацию. Я вытащил с того света немало людей. За некоторых поручался лично, что было смертельно опасно. Поручаешься – значит, соучастник. Иногда хотелось сказать – тогда и меня стреляйте. Но я не говорил. Потому что мне надо было выжить. И дать выжить моим сотрудникам и доверившимся мне людям…

– Что-то у меня язык длинный стал, – виновато произнес Летчик, возвращая меня от тяжелых раздумий на грешную землю. – Мое дело маленькое – учить курсантов. Ковать воздушный щит страны. Больше мне ничего не надо. И спасибо, если позволите. А не решите, что в голове беспартийного бывшего царского офицера зреют коварные замыслы.

– Типун тебе на язык.

– А, – поморщился Летчик. – Одна просьба. Если и меня… Не заступайся, Ермолай. Я не хочу никого тянуть с собой на дно. А тебе не простят заступничества.

– Что-то с тобой сегодня неладно, – сказал я. – Крюшона перепил?

– Дурные мысли в голову лезут.

– Мысли, мысли. Что-то они ко всем лезут, эти самые дурные мысли, черти их возьми… Вот ты мне скажи. Ты спасал человека и его близких не раз. Он спасал тебя не раз. А однажды ты понимаешь, что этот человек может представлять угрозу для страны. Но он твой человек, ты перед ним в большом долгу. И что делать?

– Не знаю. Иногда перевесит старый долг. Иногда долг перед Родиной. Тебе разбираться. Тут жестких правил нет.

– Как разобраться?

– А как сердце подскажет. Ты его слушай. У тебя большое преимущество перед многими ныне живущими. У тебя сердце есть. И оно пока не замерзло. Так почему не доверять ему?

– Философ ты. Или даже поэт.

– Летчик я. Существо крылатое. Почти ангел…

Нашу беседу прервал краснолицый кряжистый и возбужденной техник в промасленной спецовке и фуражке. Он с порога стал жаловаться на технический сбой в двигателе. Летчик принялся его с ходу распекать, порой в достаточно грубых выражениях, недостойных потомственного дворянина:

– Ты же можешь угробить технику! Или еще хуже – курсанта! Об этом подумал?!

– Так на складе говорят…

– Это что, крысе складской в воздух подниматься на двигателе на ниточках?

– Но тогда нельзя в воздух.

– А план учебы? Тоже на склад кивать будешь, когда наше небо беззащитным останется?.. Кто там воду мутит?

– Так Нечипоренко.

– Я ему сейчас устрою разбор полетов по партийной линии, хоть и сам без партбилета! Сейчас второму секретарю обкома позвоню! Я их научу авиацию любить!

Летчик нацепил пилотку. И, уже не обращая на меня внимания, выскочил из штабного домика, направился к стоящему у скамейки мотоциклу.

Вот и поговорили. Как со священником – и про пламень сердца услышал, и про Дантона с его французской революцией. Кроме конкретного совета – что мне делать?..

Когда вернулся на работу, довольный Фадей обрадовал меня, что накопал кое-что по кассе леспромхоза. Есть версия, что нападение совершили сбежавшие с выселок спецпереселенцы – то есть кулаки, отправленные в Сибирь на новое место жительства. Нужно еще созвониться с товарищами из других регионов. Тогда ситуация прояснится полностью.

– Давай, действуй, – рассеянно произнес я.

Фадей критически посмотрел на меня, хмыкнул и вышел из кабинета. Понял, что мои мысли заняты другим.

А думал я о Великопольском. Чего я мучаюсь? Послать опергруппу и привезти его сюда. Арестовать. Это проще простого. Но как Летчик сказал – сердце слушай. А сердце мне вещало другое.

На часах почти десять вечера. Я задумался. И решился. Да гори все синим пламенем! Действовать надо, а не сопли жевать. Ввяжемся в драку, а там посмотрим.

Ну что же, вперед. С песней и под гром полковых барабанов… Или боевых там-тамов…

Глава 14

Я заколотил в хлипкую дверь старенького дощатого дома.

– Кто? – послышался сонный голос и зажегся свет. – Кому не спится?

– Посыльный, – просипел я. – С завода. Директор Алымов вас срочно вызывает. На конвейере авария.

Дверь тут же распахнулась.

Я шагнул за порог, обойдя хозяина, будто тот был предметом мебели.

– Ну что, гражданин Великопольский, поговорим? – спросил я, оглядывая немудреную обстановку домика.

– Вы вообще кто будете? – начал было хорохориться инженер. – И с кем-то меня путаете. Выйдете, пожалуйста, из дома.

– Константин Павлович, ну не извивайся, как очковая кобра у факира. Я тебя ни с кем не спутаю. Знаешь, на курсах НКВД меня психологи просветили, что, когда эмоции у человека зашкаливают, все лучше запоминается. А когда на расстрел ведут – чувства самые насыщенные. Так что перед моим расстрелом в станице ты мне так в память врезался. Глубоко. С болью. Да и другие наши встречи беспокойные были. Эмоции, брат, это тебе не корову за вымя дергать.

– Ну не расстреляли же, – Великопольский кивком пригласил присесть, и мы устроились на деревянных стульях вокруг круглого стола.

У кого там круглый стол с рыцарями был? У англичан, кажется, с их королем Артуром. Вот и мы, считай, рыцари. Один рыцарь революции. А второй чей? Белого движения? Эмиграции? Сейчас узнаем.

На столе стояли блюдечко с печеньем, ваза с полевыми цветами. А рядом графинчик с прозрачной жидкостью. Занавесочки, кружавчики, полочки со скульптурками – по-мещански уютненько, миленько. Мне чем-то дом Антонины напомнило. Который, кстати, недалеко отсюда – через две улицы.

Еще на столе лежала разделочная доска с осыпавшимися хлебными крошками. На ней – здоровенный кухонный нож.

Великопольский мельком бросил взгляд на нож. В умелых руках тот вполне мог послужить неплохим оружием. А что, пара молодецких взмахов – и проблема решена. Если, конечно, на улице не ждет сигнала взвод красноармейцев.

Хозяин дома усмехнулся. Взял нож. И вдруг, резко обернувшись, умело швырнул его в стенку. Тот вошел глубоко в дерево и аж задрожал.

– Ох, любишь ты фокусы и позерство, – хмыкнул я.

– Это чтобы ты не беспокоился. Резать я тебя не собираюсь… Ну так как, водочки за встречу?

– Не побрезгую.

Великопольский встал, подошел к буфету. Вытащил рюмки. Потом кусок сыра и нарезанную копченую колбасу:

– Ешь. Чекисты вечно голодные.

– Много чекистов встречал?

– Да тебя одного более чем достаточно…

Опрокинули мы по рюмке. Хорошая водка была. Качественная. Из закрытых распределителей. Инженерно-технический состав часто радуют подобными подарками.

– Расскажешь, с каким заданием к нам прибыл – по-свойски, как старому другу? Или дурачка валять будешь? – поинтересовался я.

– Да ни с каким! Как и встарь – инженер я. Производство обеспечиваю. И хорошо обеспечиваю. Не первый десяток лет.

– Ты вообще откуда взялся? И как Вепревым стал?

– Никуда и не девался. Посадил осенью двадцатого семью на последний пароход в Стамбул. А сам уже не втиснулся. Потом чудом не расстреляли твои товарищи. Бежал. Выправил документы – тогда это просто было. Фамилию созвучную взял, а с именем и заморачиваться не стал. И вот уже столько лет строю социализм.

– Ударник.

– Ну да. Тебе же начальник моего цеха Ломидзе наверняка сказал, что я ценный специалист. Он это всем говорит. Любит хвастаться ценными людьми. А я и правда ценный.

– Меня ты у него в кабинете узнал?

– Еще полгода назад узнал. Когда ты к директору приходил. Потом мне нашептали по секрету, что это не абы кто, а целый заместитель начальника УНКВД области. Растешь в чинах.

– Работаю на совесть.

– Совесть – это да. Моя вот чиста. И я перед тобой открыт весь.

– Эх, Константин Павлович, ну не ври мне. Я же все могу проверить. Каждое твое слово.

– Проверяй, если делать нечего. Или сразу к стенке. Теперь это быстро делается…

Я задумчиво посмотрел на графин и кивнул:

– Ну, чего тянешь?

Напряженное у меня какое-то состояние. Будто в клетке со львом пребываю, который пока урчит, но может и рыкнуть, и броситься. А ты вроде и вооружен, но решительности никакой нет.

Я поднял вновь наполненную рюмку:

– Знаешь, давай за Россию выпьем. Она у нас одна.

– Правильный тост, – кивнул Великопольский.

Голову слегка повело от выпитого. Но ясность мышления никуда не делась. Зато нервное напряжение немножко спало.

Интуиция – это ведь что-то нереальное, какая-то поповщина. Так, во всяком случае, считают ученые люди. Ну а я полагаю, что это знак свыше. Потому что именно интуиция выручала меня не раз. Вот и сейчас. Что-то мне нашептывало тихо и уверенно – трогать своего старого друга-врага нельзя ни в коем случае.

– Палыч, я прекрасно понимаю, что правды в твоих словах немного. Что ты здесь не просто так, а вписан в какую-то нехорошую историю… Пообещай мне одно.

– Смотря что.

– Если ты поймешь, что работаешь против Родины и на ее врагов, – приходи. Решим… Телефон мой запомни. Там всего четыре цифры.

Я продиктовал свой служебный телефон. Встал. И вышел из дома, махнув на прощание рукой:

– Бывай, белогвардеец.

Ну и что я делаю? Хочу кончить жизнь в нашем подвале? У меня в душе что-то пошло вразнос. И сейчас я делал совершенно не то, что должен был по всем должностным правилам. Но я делал. И меня это уже не смущало…

Глава 15

Я открыл окно, чтобы проветрить кабинет, пока еще воздух не прокален жестоким июньским солнцем. А с улицы доносились политические новости и бравурная музыка.

Первый секретарь приказал поставить на площади Ленина и главных улицах города громкоговорители. Работали они по непонятному графику, включались, когда хотели. Из чувства подхалимажа ответственные лица всегда врубали их на полную мощность – чтоб начальство наверняка заметило. Ох, заставь дурака богу молиться…

«Советский народ проводит избирательную кампанию в Верховный Совет РСФСР на основе могучего сталинского блока коммунистов и беспартийных»… «Идут ожесточенные бои между японскими и китайскими войсками на северо-востоке страны. Японцы восстанавливают лайхынскую железную дорогу для переброски своих сил»… «Польское руководство шлет новые угрозы в адрес чехословацкого правительства»… «Германия стремительно вооружается и готовится к войне»…

Я закрыл окно, и в кабинете стало тише. Посмотрел на часы. Через пять минут – совещание. А вот и Фадей со своим неизменным:

– Мое приветствие и уважение.

– И мое ответное.

По четвергам я обычно начинаю день с совещания с начальниками отделов УГБ. А их немало. «Оперативный». «Контрразведка». «СПО» – специально политический, по троцкистам, меньшевикам, монархистам и прочему антисоветскому контингенту. «ОО» – особый отдел, по армии. «ЭКО» – экономическая контрразведка, курирующая промышленность и сельское хозяйство. Ну а также шифровальщики, техники, охранники номенклатуры области.

На общем совещании я и задачи ставлю общие. При необходимости, когда речь идет о материях не для чужих ушей, даже если это и соратники, переговариваю с глазу на глаз, намечаю оперативные мероприятия. Здесь концентрируется и перерабатывается вся значимая оперативная информация по нашей области.

А все же завораживающая картина. Она до сих пор вызывает у меня трепет. Как в магическом кристалле все интриги, преступления, тайны, творящиеся в области с ее полутора миллионами человек, фокусируются здесь, в этом кабинете. В звучащих докладах ощущается пульс запретных страстей и злоумышлений. Мы, чекисты, всего лишь зрители в этом странном театре текущих событий. Но иногда становимся главными действующими лицами и прерываем особенно непристойные эпизоды бесконечной пьесы, именуемой борьбой беспокойного человеческого рода за власть и жизненные блага, волшебными словами:

– Не дергаться! НКВД!..

После получасового совещания Фадей кладет передо мной пачку документов. Налагаю резолюции: «Ознакомлен», «Согласен». На одном пишу красным карандашом: «Запрещаю!» И не удерживаюсь, дабы вслух не добавить нецензурное слово в отношении инициаторов.

– Что-то сегодня ты зол и нелюдим, Ермолай, – усмехнулся Фадей. – Язва желудка открылась? Или нервишки мучают?

– Нервишки, – буркнул я.

– Ну, это не страшно. Язва хуже, – зудил он, подсовывая новые бумаги на подпись. – Это ответ в Москву… Это в райком…

Это занятие прервал наш шифровальщик, появившийся с пачкой входящих шифротелеграмм. Читать и расписывать каждую – тоже моя обязанность.

– Там и для вас есть, Фадей Пантелеймонович, – сказал шифровальщик. – Именная.

Я открыл папку. Сверху лежала ШТ с надписью «Для Селиверстова».

– Для тебя, – протянул я ее Фадею, чтобы он ознакомился, пока я буду расписывать остальные.

От первой же ШТ у меня глаза на лоб полезли. К японцам перебежал начальник Дальневосточного управления НКВД. М-да, все смешнее и страшнее. За этот год немало высокопоставленных сотрудников Наркомата были арестованы, некоторые самоубились. А теперь вот к врагам бегут. Оптимизма это не добавляло.

Между тем Фадей прочитал свою шифротелеграмму. И сообщил:

– А кулаков тех, что кассу леспромхоза заныкали, мы, кажется, вычислили, товарищ капитан. При раскулачивании наших мироедов загоняли на выселки в три области на Дальнем Востоке. Я связался с тамошними оперативниками, чтобы проверили, кто у них с места жительства дернул, примерно схожий по приметам. Ну вот они и есть.

Я пробежал глазами лист бумаги с красной шапкой. Выходило, у нас теперь два подозреваемых: Аким Плетнев, двадцати девяти годков от роду, и Нестор Иванов, двадцати четырех лет. Из семей раскулаченных спецпереселенцев, сосланы в 1932 году. Три месяца назад ушли в неизвестном направлении. Перед этим пообещали устроить большевикам новую революцию. Были подозрения, что участвовали в составе большой банды в нападении на инкассаторов, а потом и на саму приисковую кассу. При налете два человека убиты с применением обрезов и ружей.

– Думаешь, они? – спросил я.

– Думаю, да. Почерк нападения что на леспромхозовцев, что на золотопромышленников схожий.

– Да какой там почерк! Сиди в засаде да из обреза пуляй. И где они подельников растеряли?

– Разошлись пути-дорожки. У них это часто.

– Где они жили до выселения?

– Семьи их из села Лионозовское. Там с кулачьем драчка сильная была. И продотряды из обрезов клали из зарослей. И участкового милиционера убили. И актив постреливали. И селянам обещали, когда на выселки отправлялись: «Вернемся, кого не достали, всех положим».

– Всех? – меня тут какая-то дрожь пробрала в нехорошем предчувствии. – А ведь они двинут в Лионозовское сводить счеты! Фадей, быстро оперативников туда! Засаду организовать. И быть настороже. Это поганое племя. Награбят вдоволь, а потом с врагами поквитаться двинут.

Фадей кивнул, нахмурившись. Схватил трубку моего внутреннего телефона и начал раздавать распоряжения.

Вскоре группа Крутилинского райотдела НКВД из сотрудников госбезопасности и милиции двинула в Лионозовское.

Но было поздно. Опергруппа застала сожженный сельсовет. На его дворе лежал труп председателя колхоза с огнестрельными ранами. Председателя сельсовета топором зарубили в его собственном доме. Еще двух человек избили и ранили.

Классическая кулацкая вылазка. В лучших традициях времен продразверстки.

Так, все дела откладываем. Вперед, на место происшествия.

– Я с тобой? – спросил Фадей.

– Нет, у тебя здесь забот полно. Организовывай розыск. Поднимай все силы. Закрывай область…

Глава 16

В селе Лионозовское действовала опергруппа, эксперты, судебный медик. Работа кипела.

Свидетелей удалось найти без труда. Расправу видело все село.

– Ой, что они делали! – верещала соседка погибшего председателя сельсовета.

Ее допрашивали в помещении сельской школы, где обосновался наш временный штаб.

– Топором ведь зарубили Пантелея! Рубили и кричали: «Это тебе за твой сельсовет! А это за комитет бедноты! И за то, и за это, и за всю советскую власть!»

– Узнали бандитов? – спросил я.

– Одного наверняка узнала, хоть и шесть лет прошло. Акимка! Из Плетневых. Самые злые кулаки на селе были! А второй, кажись, из Ивановых. Мальчонка был, сейчас подрос. У Акимки морда такая злая, как у черта настоящего. И топор!.. Ой, что же это? Только жить спокойно начали! И опять они! С поджогами да пальбой…

Она помолчала, потом махнула досадливо рукой:

– А, скажу правду. Акимка-то еще перед выселением красного петуха в колхозный амбар пустил. Все знали. Просто не говорили, пожалели. А он вона как отплатил! Чтобы ему ни дна ни покрышки, кулацкая рожа! Ох, как жить-то?

Женщина посмотрела на меня:

– Ты власть народная. Ну вот и защищай народ. Мы вам доверились.

– Защитим. Но и народ должен помогать. Вы этих кулаков тогда пожалели. Они вам и отплатили звонкой монетой… Где они сейчас могут быть?

– В леса ушли. Они леса наши как свою ладонь знают. Там и ищите.

– Легко сказать. А где?

– А этого никто не знает. У Плетневых и Ивановых свои семейные секретики да заимки…

Для прочесывания местности мы подняли стрелковый полк, дислоцирующийся рядом. В итоге несколько солдат чуть не утонули в трясине, трое заблудились – их еле нашли.

Я отправился в райцентр, где работала следственно-оперативная бригада.

Начальник районного отдела лейтенант Тимофеев был чернее тучи и занимался самобичеванием:

– Проглядел! Такую контру!

– Да не волнуйся, – отмахнулся я, хотя состояние его понимал. – Они тут, можно сказать, наездом. Издалека.

– Найду поганцев. Иначе как людям в глаза смотреть? Такой удар по нашему авторитету!

Знал я Тимофеева давно. Добросовестный служака, потомственный землепашец из местных. И его правда очень сильно волновало, как он своим землякам посмотрит в глаза. Правильный мужик. Но получит по шее основательно. А иначе нельзя. Такое ЧП. Кого-то нужно наказать.

Ладно, с наказаниями потом. Сейчас другие заботы важнее.

– Что делать будем? – спросил я.

– Хутора, деревни обшариваем. По адресам их оставшихся в области родственников выставляем засады.

– Из области им выбраться трудно. Я уже поднял войска и все наличные силы. Транспорт и дороги перекрыты крепко. Ориентировками с их рылами обклеем каждый столб. Каждый агент и общественник будет спать и думать – как найти этих кровососов. Хлопнем, как только они на людях покажутся.

– Если покажутся, – набычился Тимофеев, положив кулаки на свой рабочий стол, на котором стояла массивная бронзовая чернильница. – Думаю, они в лесах затаились. Иначе бы уже засветились. А обшарить леса не хватит никаких дивизий. Там и заказники, и заповедники, и болота. В них все завоеватели сгинули.

– Что от меня требуется? Какая помощь?

– По ходу и будем решать. Пока всего хватает. Кроме конкретных сведений.

– Конкретные сведения, – кивнул я.

В разведке и контрразведке самое ценное – это слова и сведения, которые порхнули в воздухе и исчезли. От них зависят судьбы.

На столе зазвонил телефон. Тимофеев сорвал резко трубку. Буркнул:

– Начальник Крутилинского отдела у аппарата!

И тут же подскочил, чуть ли не вытянулся по струнке.

– Так точно… Ищем. Все задействованы. Так точно. Тут… Так точно. Да… Так точно.

И протянул мне трубку:

– Вас начальник управления.

Голос у Гаевского звенел, и было в нем мрачное торжество из разряда «мы же вас предупреждали».

– Ну что, прошляпили! Кулацкий элемент распоясался уже везде, где можно и нельзя! И это за две недели до выборов в Верховный Совет РСФСР!

– Что вы имеете в виду?

– В Лазаревском районе опять ЧП! Село Куролесово. Кузнец, кулацкий прихвостень, с дрыном и топором председателя гонял, агитировал против колхозов и советской власти. Сейчас в милиции. Местный оперативник с ним работает. Давайте срочно туда. А то что-то не нравится мне эта массовость. Нам что, крестьянского восстания ждать? Нового Антонова?

– Разберемся.

– И по всей строгости. Не миндальничайте, Ермолай Платонович. Не время для гнилого либерализма. Оттуда доложите.

Я посмотрел на часы. Уж вечер близится. Сегодня в город я не вернусь. Да и ладно. Только опять дела там застыли без движения. Особенно по «Пролетарскому дизелю». Пока кулаков гоняем, там, не приведи господи, что-нибудь взорвут. Хотя местный опер и работает не покладая рук. И я ему парочку агентов подогнал – из самых надежных. Но только узнать ничего конкретного пока не получалось…

Глава 17

Моя машина с честью выдержала поездку по сельским дорогам. Хотя какие дороги – одно название.

Вот и Лазарево. «Эмка» остановилась около двухэтажного деревянного дома. Его первый этаж был каменным, дерево второго этажа потемнело от времени, резные наличники были выкрашены в ярко-синий цвет. У дверей стоял часовой рядом с табличкой «Отдел НКВД Лазаревского района».

Недавно я здесь был, когда случилось нападение на леспромхозовских инкассаторов. И вот опять.

Дежурный отрапортовал мне стандартно: сколько сотрудников по списку, сколько в наличии, и закончил:

– Идет плановая работа. Чрезвычайных происшествий не случилось.

– Что там за история с антисоветским дебошем? – спросил я.

Дежурный в двух словах объяснил ситуацию. Кузнец Акулов гонял дрыном по улицам селян. Особенно ему приглянулся председатель колхоза. Заодно повыбивал окна, повалил пару заборов, орал о чертовых колхозах. О том, как крестьянина грабят. И вообще, пускай отдадут его корову. И он в гробу видал и колхоз, и председателя, да и всю районную и выше власти.

Я зашел в кабинет для допросов. Уже немолодой, с печальными глазами и морщинистым широким лбом оперуполномоченный имел два кубаря в малиновых петлицах гимнастерки – сержант госбезопасности. Он узнал меня. Вскочил по стойке смирно и доложил:

– Товарищ капитан госбезопасности. Оперуполномоченный Тарасенко ведет допрос гражданина Акулова, подозреваемого в нападении на представителей советской власти.

На привинченном табурете сидел понурившийся мужик лет сорока. Невысокий, с узким морщинистым лицом, поджарый и худощавый – на первый взгляд казалось странным, что он молодецки гонял все село. Вот только руки его представляли собой туго свитые узлы из жил и вен, а ладони как лопаты. Наверняка очень физически силен – я таких засушенных гераклов много видел. С виду ничего особенного, а ручищами подковы гнут.

– Это кака така власть? – обиженно и сипло заворчал кузнец. – Это Санько-то Лохмач советская власть? Да он первый паразит на деревне! Власть, ха!

– А люди говорят, что ты на всю нашу советскую власть грязь лил. – Я примостился на отдельном стуле, переводя дыхание и расстегивая ворот косоворотки – в помещении было душно. – Ну и чем тебе наша власть не по душе?

– Мне? Обидно говорите, товарищ большой начальник! Да я за эту власть в Красной армии на Гражданской кровь лил!

– Так чего же ты орешь, что это не твоя власть? Что тебе колхозы не любы. Сам из кулаков?

– Я? Еще обиднее мне, члену комитета бедноты, такое слышать, товарищ начальник! Всю жизнь этими руками работал. Света белого не видел. А кулак – это наш председатель! Замаскировался. Трудодни только своей родне закрывает, а нам – с голоду подыхай. Ничего у него не допросишься, зато его жена в серьгах ходит, хвост пушит, как какая павлина заморская! Это что, такой колхоз и должен быть?

– Так чего вы такого выбрали? Сами же голосовали.

– Так у него хитрости в душе – на стаю лис! Одного селянина напоил. Другому пообещал поблажку. На собрании так сладко пел – заслушаешься. Все обещал кисельные берега да булки на деревьях. Я так не умею! И нате – он ужо председатель! А на деле – кулак и мироед. Просто в правильные слова рядится. А сено все колхозное – себе! Да еще зерно ворует, самогон гонит, а его невестка народу продает!.. Председатель, ха! А я виноват?

– А что, не виноват? Разор в селе учинил?

– Было дело, – понуро кивнул кузнец. – Выпил чуток. Тут обида и полезла. Ну, в общем, высказался я. Таким вот манером.

– С дрыном и топором за представителем власти гонялся – высказался? Покушением на убийство попахивает.

– Чего? Хотел бы – догнал. И тогда мне бы дрын без надобности был. Я бы его щелчком пришиб! Для солидности дрын был. Для уважения.

– Интересно девки пляшут.

– Ну дык… А советская власть… Да я за нее любому голову сверну. Но Лохмач не советская власть. Он муха навозная. Ежели решите – отвечу. Воля ваша. Кто я такой? Но не по правде это.

– Подожди тут. А мы покурим…

Мы вышли с оперативником из комнаты, нас сменил конвоир – оставлять арестованного одного нельзя.

– Ну чего, опер, думаешь?

– Так, товарищ капитан. По форме, конечно, бунт. А по содержанию… Были у нас сигналы на этого председателя. Как его, Лохмач… Им ОБХСС занимается. Так что допускаю, по содержанию кузнец где-то и прав. Только топором не надо махать. И языком трепать лишнего.

– Лишнего… Ну а если подтвердятся нарушения в колхозе, выходит, мы трудящегося человека из-за какого-то паразита да пары сказанных спьяну слов сгнобить должны?

– По содержанию-то так, – криво усмехнулся оперуполномоченный. – А по форме… С меня же спросят, почему отпустил.

– Ладно. Подумаем…

Глава 18

Переночевал я в Лазарево. Гостиниц там, понятно, не было. В кабинете начальника райотдела мне отвели кожаный диван. Напоили чаем, накормили домашними пирожками.

Утром прибыл с выезда оперуполномоченный ОБХСС. Он поведал, что председатель на самом деле заворовался, в отношении него материал почти готов. А как с кузнецом быть – мол, сами решайте. Не дело это отдела по экономическим грехам.

Навел я еще справки. Кузнец Акулов правду говорил. И в Красной армии воевал. И с кулацкими бандами с оружием в руках боролся. Все о светлой жизни мечтал для детей.

Привели кузнеца на сей раз прямо в кабинет начальника, который я временно оккупировал.

– Эх, братец, дурак ты дурак… – я насмешливо глядел на насупленного Акулова.

– А чего обзываетесь?

– Потому что ты дурак… Ладно, посчитаем, что слова про колхозы у тебя не от души, а лишь от смятения чувств. Подпишешь мне бумагу, что предупрежден о пагубности такого поведения. Грамотен?

– Грамотен.

Я протянул ему предостережение. Он очень внимательно прочитал, отпуская едкие комментарии – характер тот еще. И подписал.

– А за дебош перед народным судом ответить придется, – добавил я.

– Ответим… И правда дурак я. Только все селяне скажут, что я первый раз такое сотворил. Ну накипело, товарищ начальник! Душа рвется – это что, мы за такого вот Лохмача беляков били?

– С Лохмачом твоим разговор особый будет. Если ты прав, то по всей строгости с него спросим.

– Ежели его к ногтю, так я и посидеть готов. Не жалко!

– Суд решит… Слушай, Елизар Нифонтович, а у тебя родня в селе Лионозовском есть? Гляжу, там много Акуловых.

– Ну, дык, конечно, есть. Мы вообще оттудова. Там вся моя родня – дядька, свояки и прочие всякие. Одно время я там даже жил.

– А выселенных кулаков Плетневых и Ивановых не знал?

– Так как же не знать? Знал. Вредный народец. Подлый. В голодный год у ребенка горбушку из рук вырвут.

– А Аким Плетнев?

– Здоровый черт такой. Наглый и злой. Я ему пару раз морду бил, было дело, – с ностальгической грустью протянул кузнец.

– Лучше бы ты его топором, чем за председателем гоняться.

– А что так? Чего наворотил? Его же в Сибирь выслали.

– Сбежал. Убил несколько человек. В вашем районе инкассатора. У себя в деревне руководителя сельсовета и председателя колхоза. Мстит за раскулачивание.

Кузнец схватился за голову:

– Что, обоих? Горе-то какое. Нормальные мужики были! Не то что наш Лохмач… Вот же нелюдь! Всегда я в нем беса чуял!

– А где они могут хорониться? – наобум брякнул я, не рассчитывая на ответ.

– Так ясно же где. На Озерной заимке.

– Это что такое?

– Заимка у них. Дальняя. На Озерах. О ней никто не знает. И туда не доберешься просто так.

– А ты откуда знаешь?

– Так с братом моим двоюродным, он сейчас в армии служит, мы все леса там обшарили. В такие дебри забирались. Случайно и набрели. Как разведчики – мы их видели, а они нас нет. Ушли мы и забыли. Мне их дела без надобности. А оно вон теперь как.

– Место найдешь?

– А чего не найти?

– Доведешь?

– А чего мне отказываться?.. Только как? Я же арестованный.

– Если Акима возьмем, я твои проблемы решу. На поруки возьмут тебя.

– Хорошо, конечно. Хотя я же не торгуюсь. Я и так готов. Злыдней таких найти – сам бог велел…

Я быстренько составил бумагу, что гражданин Акулов Е. Н. привлекается для оказания содействия органам государственной безопасности в борьбе с антисоветскими проявлениями. Поставил гриф «Секретно». И зарегистрировал в канцелярии райотдела. Бумагу запечатают и отошлют спецпочтой в Управление.

Потом я дозвонился до Фадея и велел:

– Собирай «эскадрон» – и сюда.

– Что там стряслось? – с интересом осведомился Фадей.

– Кулаков брать будем. Наводка есть. Похоже, не пустая…

Теперь оставалось самое тягостное – доклад руководству.

Дозвонился до Гаевского. Объяснил ему в нескольких словах ситуацию. Что ничего антисоветского не нашел. Имеет место конфликт с заворовавшимся колхозным барином, на которого ОБХСС готовит дело. Так что имеем хулиганство. Да и то – никого не зашибли. Пусть нарсуд разбирается.

Слушал начальник меня с явным неудовольствием, а потом ехидно полюбопытствовал:

– А вы ему премию от управления НКВД не выписали, добренький вы наш?

– Пока не выписал. Но, видимо, придется.

– Ермолай Платонович, вы что, издеваетесь?

– Акулов наметил нам место, где может скрываться кулацкая банда. Утром поедем брать. Если возьмем – вопрос о премии не праздный будет.

– Вот сколько вас знаю, вроде несгибаемый коммунист. Большие заслуги. Да и работаете хорошо. Но эта игра в гнилой либерализм… Мне кажется, иногда отказывает вам чекистское чутье.

Я сдержался, конечно. Хотя и очень хотелось высказаться по поводу чекистского чутья. Не ему меня таким вещам учить. Я почти двадцать лет врагов на чистую воду вывожу. А Гаевский… Конечно, человек он заслуженный. Еще будучи агрономом помогал революции, потом устанавливал советскую власть на селе. Заведовал сельским хозяйством в ряде областей на Урале. Работал в партийных органах. В обкоме курировал судебные и правоохранительные органы. И два года назад его назначили к нам. Хотя должны были назначить меня, но так даже лучше. Начальник УНКВД – должность представительская. Нужно вращаться, блистать, утрясать вопросы наверху, выбивать штаты и довольствие, отчитываться, доказывать что-то, заглаживать мнимую или реальную вину перед вышестоящими и создавать чувство вины у нижестоящих. Бюрократическая морока, необходимая, но к оперативной работе отношения не имеющая. И Гаевский с ней справлялся. Но это заявление! Да, заносит его. У него, получается, есть чекистское чутье, а у меня нет! Да и ладно, пусть тешит тщеславие, чекист! А мне работать надо.

– Доброта моя по ситуации. И только на пользу дела, – сказал я.

– Вы же не просто по доброте душевной человека отпускаете. Вы ответственность на себя большую берете. А если что…

– Ну, если что – так и ответим.

– Ладно. Продолжайте работу по кулакам. Об исполнении доложите.

– Есть, – я аккуратно повесил трубку.

Ничего, бывает начальство и хуже…

Глава 19

– Вы меня вперед пошлите, – азартно восклицал кузнец. – Уж я им… Они у меня оба и лягут там. Быка ударом сшибал, а этих и подавно. Вы-то люди теллегентные, больше все с бумагами. Вам, может, и непросто будет. А мне они – два раза рукой махнуть!

– Нет, Елизар, – хмыкнул радостно Фадей. – Сами управимся. В крайнем случае заточенным карандашом врага проткнем. Мы же люди бумажные.

– Только попомните мои слова. Аким и правда здоров, лягается как мерин. Супротив меня, конечно, не боец. Ну а так человек пять разогнать могет.

Кузнец ерзал на сиденье в нашем потрепанном нелегкой жизнью автобусе марки «Мерседес». Сперва селянин ошалел от такой роскоши и все ощупывал дерматиновые сиденья, осторожно гладил ручки из нержавейки:

– Вещь! Эка сделано!

Но езда по кочкам, когда все тело подпрыгивает и трясет, а зубы звякают, сбила его благостный настрой. Он принялся ворчать, что на лошади спокойнее и мягче ход. А вся эта техника…

В автобусе еще едут Фадей и наш «эскадрон» в полном составе. Так я называю пятерых молодых, ответственных, физически развитых и надежных ребят для опасных дел. Сам подбирал каждого по простому и действенному принципу – кому можешь в бою доверить спину. В деле парни проверены, готовы крепко и надежно спеленать хоть врага народа, хоть бандита, хоть черта болотного.

Мы пылим по каким-то жалким пародиям на дороги, подбираясь как можно ближе к Синим Озерам.

– По лесу часа четыре топать, – говорит кузнец, потирая поясницу, пострадавшую на очередном ухабе. – Да еще ночью.

Уже начинает темнеть. Но так и задумано.

Что такое поход по ночному лесу, да еще когда осветительными приборами особо не попользуешься, во всяком случае при приближении к району проведения чекистской операции, – мне объяснять не надо. Но брать кулаков решили на рассвете. Лучшее время. Надеюсь, что они будут дрыхнуть и не станут выставлять караул. К счастью, их всего двое. Или больше? Вскоре это узнаем.

Ладно. Чего уж там. Не в первый раз. Сколько мы с Фадеем таких вылазок делали. Он вообще разведчик от бога.

– Приехали. Теперь пешочком. Я это… – замялся кузнец. – Бежать не буду, чтоб вам сподручнее. Для меня дело привычное, а вам…

– Ну да, мы же «теллегентные», – хмыкнул Фадей.

Понятное дело, подгонять пришлось нам кузнеца, а вовсе не наоборот. Тот же Фадей как рысь перемещается по лесу – уверенно, незаметно, бесшумно. Навыки казацкого пластуна не пропьешь и не забудешь. Ну и я тоже что-то умею. И ребята из «эскадрона» понаторели. Не в первый раз из лесов врагов выкуриваем.

Дорога далась нам нелегко. Буреломы. Лощины. Ручьи. Болота. И ночью. Да еще с опаской, чтобы не обозначить себя. Измотались, испачкались. Моя косоворотка и парусиновые брюки на тряпки для мытья ватерклозета больше похожи – но я ж не знал, когда в район ехал, что придется по болотам забег с препятствиями устраивать. А, шмотки – дело наживное.

С трудом, но к рассвету мы были на месте.

Кузнец долго рассказывал и показывал, куда и откуда нам заходить. Местность и правда он знал отлично.

Переговаривались мы шепотом – в рассветном лесу голос слышится далеко. В результате расставил я ребят из «эскадрона» перекрывать возможные пути отхода бандитов.

– При малейшей опасности – стрелять. Лучше по ногам. Но и на поражение – не обижусь. Понятно?

– Так точно, – ответили мне.

– Фадей, а мы с тобой – вперед, на врага. Игнатьев – ты нас подстраховываешь.

– Меня-то возьмите, – как-то по-детски заканючил кузнец. – Я же Гражданскую прошел. Войну знаю.

– Будешь поддерживать товарища оперуполномоченного на путях возможного отхода противника. – Похлопал его по плечу Фадей. – Если нас положат.

– Со мной бы не положили.

– И без тебя не положат. И вообще, приказы не обсуждают, временно мобилизованный Акулов…

Мы точно выдерживали направление, начертанное кузнецом. И, как и было обещано, вышли к поляне. Она уже просвечивала впереди, озаряемая лучами встающего солнца.

Подобрались осторожно. Ни секретов, ни пунктов наблюдения. Просто поляна. Вросший в землю сруб. Вокруг что-то вроде дворика, на кольях развешаны горшки. Рядом деревянное сооружение типа курятника или маленького сарая. На деревянном чурбаке сушатся коричневые портки. В колоду воткнут топор. Поленья свежие порублены. Ручей журчит. Хорошо так. Спокойно.

Место обжитое. Вопрос – здесь ли сейчас хозяева. Если нет – придется выставлять засаду. И ждать в ней можно до морковкина заговенья. А хотелось срубить всех и сразу. Очень хотелось. Аж до дрожи.

Понаблюдали мы за местностью несколько минут. Тишина. Я велел оперативнику Игнатьеву оставаться на месте и контролировать обстановку, если что не так – сразу бить наповал.

Мы с Фадеем осторожно приблизились к цели, боясь даже дышать. Я коснулся ладонью влажного бревна сруба. Прислушался. Изнутри доносились какие-то звуки – как боров хрюкает.

– Это что? – едва слышно прошептал я.

– Храп. Сон богатырский. Безмятежный, – прошептал в ответ Фадей.

Эх, швырнуть бы внутрь гранату – и все дела. Я знаю, у Фадея есть. Он всегда ее прихватывает на отчаянные вылазки. Но только нельзя. Не факт, что внутри храпят именно наши объекты оперативного интереса, а не обычные селяне или охотники. Нет гарантии, что оба кулака там. Одного пришибешь гранатой, и тогда уже не допросишь о том, где второго искать. Да и есть нам о чем накоротке поговорить. Эти выродки мне очень нужны живыми.

В руке у меня мой старый и любимый наган, который ни разу не подвел и забрал немало жизней врагов. В груди холод. В висках – азартно стучит кровь.

– Пошли, – кивнул я.

Сруб внутри маленький – явно не для рукопашных состязаний. Солнце уже заглянуло в окошко. Так что я вижу худого долговязого парня – он спит в углу на полу на охапке сена, покрытой холстом, в обнимку с обрезом. В другом углу на лавке богатырски храпит племенной бугай, воплощение тупой физической силы.

Тут все и закрутилось.

Верзила, он же Аким Плетнев, неожиданно вздрогнул, приподнялся и заорал:

– Пожар!

Почему пожар? Думать об этом некогда. Наверное, пожар и тревога почти синонимы. Означает – вскакивай, бей, руби, спасайся.

Аким поднимался во весь рост. Долговязый Нестор тоже как-то очень быстро проснулся и тут же схватился за обрез, не делая даже попытки встать. Правильно – в таких случаях сначала стрельба, а потом гимнастика с подъемом и перекатами.

Я кинулся вперед и со всей дури пробил поднимающемуся Акиму молодецкий удар в голову.

Учили меня еще старики-пластуны, знатоки казацкой борьбы: «Никогда не бей кулаком. Ты не на кулачных боях. Тебе нужно вывести из строя врага или убить. А это лучше сделать ударом тыльной стороны ладони. Если знаешь куда бить. И бить умеешь».

Я умел. Меня хорошо учили. И я хорошо учился.

От удара ладонью Аким ухнул всем телом о бревенчатую стену, ударился башкой так, что едва не развалил сруб. Да так и замер на полу, закатив глаза.

Фадей тем временем ударом ноги отправил в бессознательное состояние почти поднявшего обрез Нестора Иванова.

Вот и взяли их. Почти тихо. Без единого выстрела. И даже относительно целых.

Наручников у нас с собой не было. Да и баловство это. Не нужны они пластуну, у которого есть добрая веревка.

Так и доставили мы кулацких недобитков, связанных и стреноженных, как лошади, в областное Управление…

Глава 20

Бандитов поместили в нашу внутреннюю тюрьму. И я неоднократно лично беседовал с ними.

Меня больше всего интересовали не доказательства их преступных деяний – их хватало. Мне важно было, что они натворили в других регионах. И, главное, есть ли у них связи и контакты с единомышленниками. Ведь не исключено, что они входят в антисоветскую организацию или большую кулацкую шайку.

Длинный, нескладный и совсем молодой Нестор Иванов просил прощения, будто перешел улицу на красный сигнал светофора. А еще норовил бухнуться на колени.

Аким Плетнев был овощ другого засола. Приводили его на допрос в наручниках, потому что в первую же встречу он кинулся на ведущего дело оперативника с кулаками. Теперь рядом с ним всегда маячил конвоир таких угрожающих размеров, что даже сам Аким блек в сравнении с ним. Конвоир смотрел на подопечного со снисходительным превосходством силы – мол, и не таких ломали, только дернись.

Выглядел Аким страшно. Щетинистый, с безумными злыми глазами. С распухшей физиономией, весь в синяках – это его учили хорошим манерам после нападения на оперативника. Он брызгал злобой. И говорил, говорил, говорил, будто решил выговориться на сто лет вперед.

С яростным отчаяньем вещал о том, как он всех ненавидит. Грязными словами хаял продразверстку, колхозы, чекистов, уполномоченных и прочее, прочее, прочее. Но главное – исходил ядом на «голодранцев краснопузых, вообразивших себя хозяевами русской земли».

Задвигал он последовательно свою нехитрую идеологию, что без хозяина деревне никуда. И что беднота все погубит. Мол, это где же видано в мире, чтобы холопы верх взяли! Вот здесь, в кулаке, они должны быть! Чтобы работали в голодный год за похлебку!

– Да еще сапоги чтобы нам целовали, потому что за наш счет живут и нашей милостью! – орал он. – Мы справные. А они бездельники. А бездельнику без справного не выжить. Колхозы твои эти. У голодранцев ничего не получится!

– Это почему? – спрашивал я.

– Потому что голодранцы. Сколько народу в большой голод полегло? Люди друг друга жрали! Вот они, ваши колхозы. И еще больше поляжет! Вы без справного крестьянина все с голоду сдохнете, большевички!

При этом его лицо покрывалось красными пятнами.

Мог бы я с ним поспорить о причинах голода. Сказать, что при царе-батюшке он вообще был нормой жизни, а средства на поволжских голодающих разворовывались царскими чиновниками и «благотворителями», деньги в Париже прогуливались, а люди мерли сотнями тысяч. Что был в 1932–1933 годах страшный неурожай в еще не очухавшейся после Гражданской войны стране. И что виноваты и совбюрократы, ради плана выметавшие все подчистую. И крестьяне, прятавшие зерно, которое потом все равно сгнивало. И недобитые кулаки и вредители, принимавшие в этом безобразии самое активное участие. И троцкистское подполье приложилось. Страшная трагедия была, да. Но выводы сделали.

– Как колхозы да МТС в силу вошли, так голодных годов и не стало. И мироедов, как вы, почти не осталось, – усмехнулся я.

– А должен голод быть! Должен! Так испокон веков повелось! А ваше колхозное начальство – это баре похуже любого хозяина!

Интересно, даже какие-то теоретические обоснования измышляет Аким своим хитрым, но узким умишком. И довольно бойко излагает, так что иногда даже заслушаешься.

Вот что забавно. Боролся я в Туркестане с басмачами. Свирепыми, режущими головы. И пришел к выводу: что бай, что кулак – по сути одно и то же. В основе их позиции и морали лежит: «Мое! За свое убью! Не трожь! И больше, больше давай!» И маниакальное стремление опутать всех вокруг долгами, расписками, обязательствами, чтобы это «мое» росло, а «их, чужое» – уменьшалось. За это готовы они убивать всех, кто встанет на пути. Только у кулака обрез и нож. У басмача – винтовка «Бур» от благодарных англичан да доставшаяся от деда острая сабля.

Аким все распалялся:

– И ваш проклятый дизельный завод русские люди взорвут! Он нам, крестьянам, без надобности!

– Это кто взорвет? – я встрепенулся.

– Люди. С Сибири да с Урала.

– Что за люди?

– Православные люди. А большего тебе и знать не надобно.

На эту тему он ничего дополнительно не сказал. Продолжал грязно ругаться и обвинять. Только упускал одно – следствие будет недолгим. И исход однозначен.

Выслушав очередную ругань про колхозы и бедняков, я пожал плечами:

– Темный ты человек. Перевоспитать бы. Тогда, может, что-то из тебя путное и вышло. Вон какой ты красноречивый. Но поздно. Много на тебе зла. Так что теперь – по всей строгости. И к стенке.

Услышав это, он будто налетел на преграду. И, растеряв разом энергию протеста, сдулся и обмяк, опустив голову и плечи. Наконец-то до него дошло со всей определенностью и безнадежностью, что это его последние дни.

– А Нестор… – пробурчал Аким. – Это же я стрелял. Он в стороне стоял. Он еще молодой.

– Это как суд решит…

Затягивать дело смысла не было. Все шло к приговору. Но у меня не выходили из головы угрозы Акима, что какие-то русские люди все взорвут, в том числе «Дизель». Почему именно «Дизель»? Просто так он на язык прыгнул или этот вражина правда знает нечто? А кулак молчит. Можно применить к нему активные методы допроса, но я уверен – он больше ничего не скажет, хоть живьем жги. Есть такая категория упрямцев. А ведь что-то знает, это факт.

Тогда я принялся выспрашивать о людях из Сибири и с Урала, которые взорвут «Дизель», у Нестора Иванова. Тот находился в полном контакте и готов был выложить все, что знал.

С его слов, когда они бежали из Иркутской области, то примкнули к местной шайке. Варнакам нужна была теплая компания для нападения на золотой прииск.

– После нас туда еще двое прибились, – рассказывал Нестор. – Из благородных. Из культурных, значит. С Урала, говорят. Больше молчали и только косились на всех свысока. Это у них в крови – барский гонор дерюгой не скроешь. Как-то разговорились мы. Один спьяну хвастался: «Мы не сами по себе. За нами сила великая. Она объединяется, чтобы большевикам большое сражение дать да и убить их всех. А для начала взорвем «Пролетарский дизель». И «Вагоностроительный» под Сталинградом». Поспешайте, говорит, домой. А то увидите не завод, а пепелище… А как мы золото с прииска забрали и все разбегаться решили, тот ваше благородие подбивал нас с ним идти. Мол, и дело найдется, и платят хорошо. Но Аким в ответ: «Домой надо. Счет у нас к колхозам». А тот ему: «Что ж, дело правильное. Только не жалейте никого. Тогда и нам работы меньше будет. А то слишком многих вешать придется»…

Звоночек тревожный. И что делать?

Все эти кулацкие и прочие дела сильно выбили из рабочей колеи. Трясти надо «Дизель». Как грушу…

Часть вторая. Террористы

Глава 1

Поднимаясь из внутренней тюрьмы по лестнице в свой кабинет, я нос к носу столкнулся с начальником следственной группы. Тот был чем-то сильно доволен и осчастливил меня широкой ехидной улыбочкой. Значит, припас какую-то гадость.

– Отказывает вам пролетарское чутье, Ермолай Платонович, – как положено, шмыгнув носом, выдал Грац.

И этот про чутье. Они что, на досуге в шашки с Гаевским рубятся и мой чекистский нюх обсуждают?

– Оно у меня было, когда ты еще на свет не появился, Ефим Давидович. Так что не занимайся демагогией. Говори, что хотел.

– Друзей неправильных подбираете. С гнильцой.

– Про кого это ты?

– Да вашего начальника аэроклуба сегодня арестовали.

– Что?! Почему мне об этом ничего не известно?

– Проспала ваша агентура. Спасибо неравнодушному народу – открыл нам глаза на этого белого офицера.

Понятно. Информация с сектора доносов. А доносы на Летчика писали постоянно.

Ну а как же иначе? До сих пор продолжаются дела военных. Они в центре внимания. А тут настоящий царский офицер. Да еще в должности начальника авиашколы. По работе недоброжелателей нажил много. Характер крутой, за свой аэроклуб кого хочешь порвет как Бобик грелку. В прошлом году вскрыл махинации в снабжении курсантов. Это тоже ему любви не добавило. Да еще соседи на него постоянно кляузы пишут – как так, двумя комнатами владеет, а сам антисоветскую пропаганду ведет. А он и правда способен ляпнуть про партию и правительство что-то резкое. Ну готовый же вредитель!

Я посмотрел на довольную физиономию Граца, сдержал естественное желание врезать по его хлюпающему носу и сбросить ослабшее тело в лестничный проем. Еще только не хватало сорваться. Погубить и Летчика, и себя, подставить под удар близких.

В глазах собеседника мелькнула хитринка. А ведь эта сволочь на то и надеется, что я сорвусь.

– Ну, если будет доказательство контрреволюционной деятельности – честь тебе и хвала. Тогда признаю, что просмотрели врага и органы НКВД, и областные партийные власти, у которых наш аэроклуб предмет гордости. И военно-воздушные силы, которые Летчику ордена давали.

– Ордена – это не показатель, – поморщился Грац.

– И товарищ Сталин на аэродроме в Тушино лично Соболеву руку жал. Конечно, всяко может быть, но мне не верится, что товарищ Сталин не может различить врага, который стоит перед ним. Или иначе думаешь?

– К чему эти разговоры? – воровато огляделся Грац. – Пустое все. Не по делу. А по делу то, что в самом деле.

– Лучше и не скажешь. Работай, Ефим Давидович. – Я пожал ему руку так крепко, что его костяшки хрустнули под моими клещами, и он поморщился.

Поднявшись в кабинет, тут же по внутреннему телефону я вызвал Фадея. Он через минуту был у меня.

– Ты в курсе, что этот собачий сын Грац Летчика арестовал? – сдерживая бешенство, спросил я.

– Да в курсе я, – Фадей вытащил портсигар и засмолил свою ядовитую самокрутку.

– А Гаевский куда смотрит?

– Он и дал разрешение на арест. А сам благоразумно в Москву два часа назад укатил. За себя Ховенко оставил. Тебе не доверяет.

– Да и хрен с его доверием, – отмахнулся я. – Так даже лучше.

Ховенко был заместителем, курирующим тыл и работу с личным составом. Я его пятнадцать лет знаю. Он больше не чекист, а профессиональный замполит. Мужик порядочный, хотя немного наивный. Кадровая работа у него на уровне. Только прошляпил Граца и еще нескольких таких же прожектеров и карьеристов. Хотя эти пустозвоны навязаны нам Москвой.

– Маневр известный, – сказал Фадей. – Мол, разбирайтесь здесь сами. Летчик – человек уважаемый. Легенда города. Пример для подрастающего поколения. Его арест – это как плевок в лицо людям.

– И не таких в расход пускали, – резонно заметил я.

– Знаешь, Летчик – это так, проходная фигура. Под тебя Грац копает.

– Мне вот тоже так думается, – кивнул я.

Действительно, хороший повод меня скомпрометировать. Связь с врагом народа – это серьезно. Только зачем? Что, мешаю я этому наполеончику быть хозяином горы и окрестностей? Хочет подгрести под себя область, схватить все ниточки? С учетом того, что Гаевский не великий знаток чекистских премудростей, это видится вполне возможным. Ведь Грац цепкий и умный профессионал. Эх, его бы дурную энергию да на общественно-полезные цели…

– Только мной он подавится. – Я махнул рукой, отгоняя дым, идущий от цигарки Фадея. – Я ему не по зубам.

– Ты думаешь? Сколько у тебя уязвимых мест, куда можно больно ударить?

– Не так много.

– Да?.. Летчик уже в камере. А кто следующий? Антонина?

– Что?

– А что? Слишком часто она в своем университете слезы льет по невинно арестованному профессору Корниенко. А знаешь, как такое преподнести можно? Если с толком и подковыркой подойти.

– Откуда дровишки про то, что Антонина наговорила?

– Сам знаешь. Скорость стука и скорость света величины сопоставимые. Посоветуй хоть ты ей, чтобы больше молчала, а не трепала языком.

– Устрою ей головомойку, – кивнул я, признавая, что он полностью прав.

– А вообще, с этим гусаком сопливым пора что-то делать. Замутить, что ли, на него донос об укрывательстве врагов народа да еще свидетелей найти? Или просто в переулке булыжник на него уронить?

Фадей вполне может такое организовать. Но я покачал головой:

– Потом не отмоемся. Пока посмотрим, как он себя дальше проявит.

– Да уже проявил во всей неземной красе. Посмотри, как его Гаевский покрывает, но осторожно, и при этом хочет остаться для всех хорошим. Удобная позиция. Только вот никак не коммуниста и большого руководителя.

– Что делать с Летчиком?

– Соболева отдавать нельзя. Он наш человек.

– Будем думать. – Я потер виски пальцами.

Наваливалась головная боль – как всегда, некстати. И, как всегда, сильная, мешающая сориентироваться. Мигрень, черти ее дери!

– Фадей, у нас и других дел полно. Что-то грядет нехорошее. Враг готовит масштабное наступление, пока мы тут в НКВД между собой разбираемся.

Я поведал ему об откровениях кулаков насчет того, что от завода «Пролетарский дизель» скоро одни развалины останутся.

– Динамита у них не хватит на завод, – хмыкнул Фадей. – Но тревожно.

– Что с этим Кирияком, который якобы котел взорвал?

– Да ничего. Активист комсомольский. С сотнями людей общается, и ни с кем близко. Вроде нарисовалась парочка связей, но вилами на воде писаны. Присматриваемся.

– А может, взять этого комсомольца сегодня ночью? Да выбить всю пыль? Вместе с признанием.

– Не стоит. Он лишь марионетка. И не факт, что много знает. Обрубим нить. Разрабатывать его надо. Дальше прощупывать.

Меня резанула мысль – а Великопольский и этот Кирияк не одна ли агентурная сеть? Как-то очень вовремя они вместе нарисовались на горизонте.

Эх, Великопольский. Я его из виду не упускал. Разослал запросы по местам предыдущего пребывания моего странного друга-противника времен Гражданской войны. И уже пошли настораживающие звоночки.

– Ладно. – Я хлопнул ладонью по столу. – Готовим материалы на заведение дела «Фейерверк». Пока фигурант один – Богдан Кирияк. Обозначим его как…

– «Крикун». Крика от него много.

– Еще момент. Два часа назад из Москвы позвонили. По агентурному делу «Эверест». К нам связной от троцкистов собирается. Со дня на день ждем.

«Эверест» – это разработка по троцкистской группе, которая охватывает несколько регионов. Там собрались не полоумные болтуны, которые хранят на груди портрет Троцкого и втихаря всем доказывают, какой это великий деятель революционного движения. Там реальное троцкистское подполье с конкретными властными амбициями. Спрут такой с длинными щупальцами.

– Если связной встретится с объектом «Граф», то наши подозрения подтвердились. И мы начинаем аресты, – сказал я.

– Будем ждать, – кивнул Фадей…

Глава 2

Грац лично допрашивал Летчика. Колол его на антисоветское подполье. И сильно интересовался связями с заместителем начальника УНКВД капитаном Ремизовым. Предлагал снисхождение. Естественно, был послан на три буквы. Соболев никогда не скажет ничего, что противоречит его понятиям о чести. Хоть в кипятке его вари.

Пару дней я честно пытался искать союзников в деле Летчика. Его надо срочно вызволять. Иначе вскоре тройка или суд. А это минимум десять лет Колымы или расстрел. И все по невнятным оговорам в антисоветской деятельности.

Все сочувствовали. Соглашались, что Соболев – фигура уважаемая. Но когда доходило до конкретных мер помощи – уходили в сторону.

Ну и ладно. Пойдем другим путем. Вся агентурная сеть НКВД в области – это моя вотчина. А это большая сила.

С Фадеем покумекали. И он согласился с моим достаточно наглым планом:

– А чего, может сработать. Среди молодежи у нас позиции хорошие. А подбить их на шумное благое дело нетрудно.

– Лишь бы нашим людям это боком не вышло.

– Все зависит от массовости. Но если всплывет наша роль… – он только покачал головой…

Утром ко мне подошел исполняющий обязанности начальника Управления Ховенко, как всегда бодрый и оптимистичный, и объявил:

– Гаевский в Москве еще несколько дней пробудет. Платоныч, придется тебе его заменить. Ты у нас кадр надежный. Член бюро обкома.

– О чем речь-то?

– Завтра областная партконференция начинается. В президиуме посидишь. Покиваешь важно. Выступишь по итогам, нацелишь на борьбу с врагами. Первый раз, что ли.

– Выступать не буду.

– Да, трибун из тебя никакой… Ладно, найду у кого язычок побойчее.

– Уж сделай милость.

– А за тобой президиум….

Вот и сижу я за длинным кумачовым столом президиума в клубе мясокомбината имени Баумана. Это самый большой и богатый клуб в нашем городе.

В зале душновато. Я устал от гимнастерки – воротник все время шею трет. Зато на моей груди сияют два ордена Красного Знамени, приковывая внимание.

Лампы яркие и светят прямо в лицо. В зале мрамор, круглые колонны, кумачовые транспаранты: «Отдадим свои голоса за кандидатов Сталинского блока коммунистов и беспартийных», «Все на выборы». За моей спиной – огромные портреты Ленина и Сталина.

Конференция посвящена выборам в Верховный Совет РСФСР – первым по новой конституции. У нас весь личный состав без отдыха пахал по их обеспечению. Мероприятие и правда сверхответственное. А у нас тут – то кулацкие кровавые вылазки, то угроза теракта на заводе.

Выступающих было много. Партработники, рабочие, крестьяне. Речи схожие – сплотимся, крепко сожмем единый кулак коммунистов и беспартийных, выполним задачи, поставленные партией и лично товарищем Сталиным. Информации в выступлениях никакой, но эмоции зашкаливали и даже были вполне искренние. Люди ощущали судьбоносность грядущих событий.

Не слишком прислушиваясь к похожим друг на друга выступлениям, я глазел из президиума на зал. Искал знакомые лица. И находил их немало. И тех, кто помогал нам. И тех, кто находился в агентурной разработке. И тех, на кого разработка прекращена за отсутствием фактов преступной деятельности. Все они здесь, на партконференции, потому что принадлежат к номенклатуре – нашему главному объекту оперативного интереса.

Вдруг я поймал себя на мысли о фатальной однобокости моего взгляда на жизнь. Вижу только источники оперативный информации и объекты разработок – врагов, вредителей, бандитов и шпионов. А ведь большинства населения эти наши страсти-мордасти не касаются никак. Они как рябь на море. А настоящие глубины и основная масса среды – это вполне счастливые люди. Они радуются переменам. Работают с энтузиазмом. Получают образование. Благодаря их самоотверженному труду мы забыли о голоде, товарных и продовольственных карточках. Благосостояние растет стремительно – промышленность и артели наполняют рынок, а зарплаты вполне достойны и только увеличиваются. Недаром Сталин еще в 1935 году сказал: «Жить стало лучше, жить стало веселее».

Но только вот борьбу за власть никто не отменял. Победит не та сторона – и все эта благолепие в миг разлетится. Так что никуда не деться простым и искренним трудящимся людям без меня, сурового сотрудника НКВД.

С трибуны сошел главный агроном крупного хозяйства. Что-то у меня на него было по незаконному расходованию средств. Спасибо, что намутил для дела, а не для себя. Иначе не выступать бы ему сегодня.

После него на трибуну поднялся первый секретарь обкома Анатолий Тепличный. Взметнул кулак вверх. И начал:

– Товарищи. Вот мы собрались здесь. Люди, которые всех себя отдают великому делу построения социализма. Которые совершают трудовые подвиги. Не жалеют себя, чтобы сделать нашу жизнь счастливой. Потому что все мы – люди, беззаветно преданные нашей родной партии, нашей любимой стране, лично дорогому товарищу Сталину. Но есть и те, кого и людьми назвать-то нельзя. А назвать их можно только троцкистско-бухаринской сволочью! Той, которая хочет уничтожить наши достижения! Сделать из трудового народа рабов! Только не выйдет! Коммунарам никогда не быть рабами!

Он завелся, глазки блестят, аж покраснел от избытка чувств. Да, первый секретарь пафосно говорить умеет. Артист! Но вот только не люблю я его.

Почему не люблю? Потому что он чуждый партии элемент. Мордатый такой, энергичный, невежественный, но чрезвычайно хитрый карьерист тридцати пяти лет от роду. Он семью готов в рабство продать, лишь бы отчитаться перед вышестоящими. Завалил Москву письмами, что НКВД мало стреляет врагов народа, надо квоты расширить. Меня всегда учили, что враг или есть, или нет и от квот не зависит. А у них квоты. Область обезлюдеет от этих квот.

Слева от меня расположился второй секретарь Белобородько, наш куратор и покровитель аэроклуба. Спина прямая, как у гимназиста за партой, руки перед собой на столе. Лицо непроницаемое – и только кивает важно в такт словам начальника. Попробуй не кивни – быстро в неблагонадежные загремишь. Хотя он сам птица иного полета. Настоящий лидер. И моя последняя карта, чтобы выиграть партию, где на кону жизнь Летчика. И настает пора ее разыграть.

Первый секретарь поднял руку:

– В связи со сказанным слово представителю мужественных продолжателей дела Феликса Эдмундовича Дзержинского. Это люди, стальной волей и железной хваткой давящие антисоветскую гадину! Наши дорогие чекисты!

И кто же от пламенных давителей будет?

Тут откуда-то сбоку появился Грац. И как я его не заметил? Такой сосредоточенный, расправивший плечи, с горящими глазами. Ну да, как и обещал замполит, – нашел сотрудника с языком без костей.

Грац представился. И распушил хвост. «Сплотимся. Ударим. Только при содействии народа можно стереть троцкистко-бухаринскую накипь с нашего общего котелка». Потом стал примеры приводить. И дело «литературоведов» вспомнил. И Летчика – но вскользь, мол, пролезли недобитые беляки в советские организации. На этом месте по залу прошел ропот, поскольку Соболева знали все, и только с хорошей стороны. Люди понимали – что-то здесь не так.

Но Грац быстро пробежал эту тему и принялся пламенно клеймить следующих врагов. Естественно, вставил, что сам ранен вражеской рукой. Но враг не ушел безнаказанным. И так это звучало искренне, что я чуть не прослезился от сочувствия и гордости.

Заодно я посматривал на зал. Более молодая или просто наивная часть присутствующих внимала Грацу разинув рот. Более серьезные люди слушали мрачно и смотрели на него тяжело. Думаю, молились, чтобы их миновала чаша сия, да припоминали все свои грешки за последние пятьдесят лет.

Начальник следственной группы закончил речь. И настало святое время – перерыв на обед. Участникам конференции уже розданы талоны. Мясокомбинат расщедрился от души. Колбасы всех видов, окорока, некоторые из которых я в жизни не видел. Котлеты, пюре, сметана в стаканах. Да, без хорошей еды бороться за судьбоносные достижения сложно. Но только мне сейчас не до трапезы.

Первый секретарь Тепличный прошмыгнул в служебный проход за сценой и исчез. Осмотревшись, следом неторопливо направился второй секретарь. Они недолюбливали друг друга, так что вместе их почти не видели.

В пустом коридорчике я догнал Белобородько.

– Порфирий Панкратьевич, можно на два слова?

– Хоть на три. – Он остановился и повернулся ко мне. – Лишь бы успеть вернуться после перерыва.

– Я про Соболева.

– Знаю, – вздохнул второй секретарь. – Как пишут: белогвардеец окопался, замаскировался под советского работника, вел подрывную работу.

– Глупость несусветная. Знаете, если что и досталось хорошего нам от царского режима, то это немногочисленные люди типа нашего авиатора. Они воспитаны в понятиях чести и беззаветной преданности России. А доносы не первый год на него пишут. Мы только и успеваем от них отбиваться.

– Осторожнее. По тонкому канату идете. Так могут ведь и в укрывательстве врагов обвинить.

– Обвинить в чем угодно можно. Только есть еще объективная реальность, данная нам в ощущениях.

– Почему вы обращаетесь именно ко мне?

– А к кому обращаться, как не к лидеру областных большевиков? Настоящему, а не на бумаге, – я выразительно посмотрел в сторону, куда скрылся первый секретарь обкома.

Белобородько криво улыбнулся.

– А какой урон будет нанесен, – продолжил давить я. – Это же лучший аэроклуб СССР. Готовых летчиков выпускает. И все силами Соболева. А кто перед школьниками, комсомольцами выступает, в небо зовет?

– Знаете, вопрос сложный. Как бы нас самих при таком подходе в белогвардейцы не записали… Но сделаем что можем.

Мы пожали друг другу руки.

Ну, вот теперь можно и пообедать. Благо талоны у меня в кармане…

Глава 3

У начальника УНКВД кабинет имел отдельный вход с улицы. Это Гаевский придумал – наверное, тщеславие свое ублажал. Черная лестница, которую стерег часовой, вела на самый верх. Входы в коридоры на нижних этажах были заколочены.

Четвертый этаж. Коридорчик с толстым ковром и дубовыми стульями с высокой спинкой. На стене известный плакат – «ежовые рукавицы» давят антисоветскую гидру. Дальше приемная. Там столы секретарши и адъютанта, телефоны. На стене методично тикали круглые металлические часы с белым циферблатом, на котором пламенели красные серп и молот.

Я маялся в приемной в ожидании приема. Нина Иосифовна что-то печатала. Сколько я ее видел, она всегда молотила наманикюренными пальцами по клавишам своего «Ундервуда», смазанного и отлаженного, как винтовка справного красноармейца. Если, конечно, не отпускала язвительные замечания, не жгла взором и не хмурила брови. Интересно, есть кто-то, имеющий для секретарши авторитет? Начальника она только терпит. Думаю, и самого Ежова, появись он здесь, пронзила бы, так же как меня сейчас, недовольным взглядом: «Мол, был Ягода, теперь Ежов, вас, наркомов, много, а я одна».

Но дело знает. Покой начальника стережет. Бумаги и кофейник с чайником подогреты. И всегда на работе, пока руководитель на месте.

Прождал я минут десять. И вот Гаевский соизволил меня принять. Был он недоволен, надут и раздражен.

– Присаживайтесь, Ермолай Платонович, – указал он на стул. – По какому поводу вы настаивали на встрече?

– Товарищ майор. Надо что-то с начальником аэроклуба Соболевым решать.

Он уколол меня взглядом:

– А что мы должны решать?

– Обвинения несостоятельные. Фактически оговор или доносы тех, кому он прищемил хвост. Человек в области уважаемый. Его и в Москве знают.

– Знают, – скривился Гаевский. – Теперь уже очень хорошо знают… Вон…

Он протянул бумагу.

Копия коллективной телеграммы комсомольцев города, членов аэроклуба. О наветах на любимого героя и учителя Соболева. Комсомольцы спрашивают, как же так, учил летать, Родину любить, и теперь что, выходит, врал? Комсомольская просьба – присмотреться не к начальнику аэроклуба, а к тем, кто на него напраслину возводит. И адрес – Председателю впервые избранного Верховного Совета СССР Михаилу Калинину. Мол, представителю народа от самого народа.

Ха, а ведь сработало. Лишь бы Гаевский не докопался, кто все это затеял. А затеяли и исполнили мы с Фадеем через доверенных лиц. Но не докопается. У него просто возможностей таких агентурных нет.

– Так правда же написана. Вот, – я протянул агентурную записку, где мой агент сообщал имена тех, кто инициировал доносы, сводя личные счеты с Соболевым. – А вот папочка с проверками по предыдущим доносам.

– У нас нет доносов. У нас сигналы неравнодушных граждан… Вы уверены, Ермолай Платонович, в невиновности Соболева? Учитывая ваше давнее тесное знакомство.

Наверняка Грац наплел про знакомство. Топит он меня. Но топилка не выросла.

– Учитывая наше давнее тесное знакомство, я уверен на сто процентов в его преданности нашей советской власти. Ручаюсь за него.

– Головой? – прищурился начальник УНКВД.

– Головой.

– Как вы просто ручаетесь. Только голова одна, а слетают они сейчас быстро. Я вам в очередной раз говорю – заносит вас в мелкобуржуазный либерализм… Ладно, посмотрю, что можно сделать, – он взял папку с рассмотрением прошлых доносов. – Что-то еще?

– Материалы заведения агентурного дела «Фейерверк».

Гаевский установил порядок, что все агентурные дела – заведения и прекращения, по которым я имел право подписи, проходили только после его автографа. Не «утверждаю», не «разрешаю» – утверждал и разрешал я. А просто закорючка – вроде как бы ознакомлен, но ответственности не несет.

Это были материалы на подпольную антисоветскую группу, свившую гнездо на «Пролетарском дизеле», в которую входил комсомолец Кирияк.

Лицо Гаевского стало совсем кислым.

– Какой-то мелкий уголовник сказал, выторговывая себе жизнь, что комсомолец Кирияк взорвал котел. И вы делаете выводы, что это группа, которая взорвет и весь завод. Притом что с котлом вроде все ясно.

– Уж поверьте, что-то там будет. Вокруг завода идет нехорошее движение.

Гаевский прочитал предварительные материалы – справки-меморандумы, выписки из АС (агентурных сообщений), план мероприятий по делу, морщась, будто от зубной боли. Не любил он глубоких разработок. Ему больше нравилось выписывать ордера на обыски и аресты. Там все просто и ясно. А здесь – одна морока, и неизвестно еще, чем кончится.

Зазвенел внутренний телефон. Гаевский снял трубку. В ней зажурчал слышный даже с моего места голос секретарши.

– Пусть заходят, – кивнул Гаевский.

Вошел Грац со своим заместителем и правой рукой, младшим лейтенантом Опанасенко. Оба в форме, как на парад. У начальника следственной группы под мышкой толстая папка с документами.

– На подпись, товарищ майор, – воодушевленно воскликнул Грац и шмыгнул носом. – Срочно.

– Срочно так срочно. Сейчас закончим с товарищем Ремизовым.

По его приглашающему жесту посетители расселись на стульях вдоль стенки, выпрямив спины – позы дисциплинированно-подобострастные.

Гаевский пролистал документы агентурного дела. Поставил где надо свои закорючки.

– Тут кандидат во вредители нарисовался. Такой Кирияк на «Дизеле». Не слышал? – повернулся он к Грацу. – Говорят, котел в прошлом году подорвал и дальше взрывы планирует.

Я едва не вспылил. О чем он думает, черти его дери! Вот так расшифровать фигуранта, даже перед своими сотрудниками, но которые занимаются другими делами! Как бы нет тайн от товарищей по оружию?

– Слышал, – вдруг объявил Грац. – Комсомолец активный. Давал полезные показания на подозреваемых. Вот не чую в нем врага. А на врага у меня нюх ого-го.

– Враги не пахнут, как и деньги, – хмыкнул начальник УНКВД. – Ладно, поглядим, посмотрим.

Отодвинул ко мне документы, намекая, что разговор закончен. И кивнул на кипу следственных бумаг:

– Ну, чего вы тут мне принесли?

Я вышел и, спускаясь по лестнице, зло процедил под нос:

– Агроном, леший его задери!

Какие-то нехорошие чувства меня терзали…

Глава 4

Свершилось! Выборы в Верховный Совет РСФСР прошли! Победил, понятное дело, со стопроцентным результатом сталинский блок. Других и не было.

Перед этим в Управлении и на местах мы отложили все дела в сторону. Дневали и ночевали на работе. Перекрывали город, избирательные участки, агитационные пункты. Главное – не допустить чрезвычайных происшествий.

Особенно меня беспокоил «Пролетарский дизель». Если и правда враг планирует там теракт, то вполне может приурочить его к выборам. Это какой плевок в лицо всему народу! И отвечать нам бы пришлось по всей строгости.

Поэтому на «Дизель» я мобилизовал всю общественность, агентуру, отправил туда сотрудников госбезопасности и милиции в гражданской одежде и в форме, чтобы муха не пролетела на территорию. Поднял весь ВОХР.

И все прошло как по маслу. Ни единого серьезного чрезвычайного происшествия по области. Правда, были факты антисоветской агитации, больше по глупости, но встречались и по вполне злому умыслу.

Передо мной на столе лежала расширенная справка из аналитического отдела.

«Затурский район. На избирательном участке сорван митинг избирателей по причине того, что председатель колхоза и два бригадира напились пьяными…

Фабричный район. Членом избирательной комиссии оказался исключенный из ВКП(б) за развал колхоза Иванов. А в соседнем избирательном участке членом избирательной комиссии был сын крупного кулака…

Отмечены факты антисоветской пропаганды при массовых скоплениях народа.

Октябрьский район. «Не зря умные люди говорят, что все равно капиталисты победят большевиков. Царство капитала в Советском Союзе воскреснет. Капитализм – это сила непобедимая, и большевикам его не победить». (Колхозник колхоза «Красный трактор» Абрамов. Дано указание на арест.)

Пролетарский район. «Хорошо было бы, если бы праздники были почаще, а если бы умер Сталин, то мы праздновали бы целый год, а когда бы умерли и остальные – Молотов, Каганович, Ежов, то тогда зажили бы вовсю еще лучше». (Колхозница Анискина – арестована.)

Роговской район. «Эта власть не наша и мы за нее голосовать не должны. Пусть голосуют те, кому она нужна, а мы и без советской власти обойдемся». (Сорокин – активный белогвардеец. Дано указание на арест.)»

Были мелкие выходки по линии общественного порядка. Народ в основной массе воспринял выборы как праздник. И усугублял спиртное по такому поводу вдумчиво и много.

Через день после окончания выборной суеты меня личным звонком вызвал Гаевский.

Когда я вошел к нему в кабинет, он поднялся с места, крепко пожал мне руку. Он находился во вполне оптимистичном состоянии духа. То, что выборы прошли гладко, его воодушевило. Он даже предложил мне подать списки на награждение отличившихся сотрудников.

Потом кивнул на папку:

– Вот нужные бумаги. Выпускаем ваш аэроклуб.

– Спасибо, – только и нашелся я что ответить. В горле как-то свело. И дыхание сперло.

– Вы проявили бдительность и принципиальность. Наша позиция поддержана обкомом. Только вот один момент есть.

– Какой?

– Придется привлекать к ответственности заведомо ложных доносчиков, – согнал улыбку Гаевский. – Спросить их, как это они военлета, которому сам Сталин награду вручал, оболгали.

– Ну, это мы запросто.

– Так что выпускайте.

– А не лучше Грацу? Кто посадил, тот пусть и выпускает.

– Ермолай Платонович, ну не горячитесь и не кипятитесь. Поймите, у Граца своя работа. Не менее тяжелая. И он не волшебник. Может иногда и ошибаться. Но не ошибается тот, кто ничего не делает.

Спорить я не стал. Не время и не место.

Все, аудиенция завершена.

Мне было тягостно лично идти вызволять из узилища Летчика. Что-то было в этом театральное и вместе с тем неприятно-колючее. И я просто боялся смотреть в глаза старому другу. Все же моя организация чуть было не поставила его к стенке. Какие чувства он должен испытывать ко мне теперь?

Но ничего не поделаешь. Зашел я к нему в одиночную камеру – тесную, даже плечам узко. И глухо произнес:

– Разобрались, Всеслав Никитич. Невиновен. Собирайся.

Летчик недоверчиво посмотрел на меня. Глаза у него были тусклые, круглые щеки опали, даже усы поникли.

– Все же ты вступился за меня, Ермолай. Хотя и просил тебя не делать этого, – грустно произнес он.

– Второго секретаря Белобородько и твоих курсантов-комсомольцев, что письмо Калинину написали, благодари. Если бы не они…

– Да ладно, Ермолай. Я чувствую, это ты. Спасибо. – Он порывисто обнял меня. – Значит, правду я тебе про сердце говорил. Есть оно у тебя.

Он сложил в мешок свой нехитрый скарб. И мы вышли из здания УНКВД.

– Моя машина тебя добросит до дома, – кивнул я на стоящую перед ступенями здания УНКВД «эмку».

– До какого дома, Ермолай! – до того мертвенный голос Соболева взорвался оживлением. – Мне в аэроклуб надо! Гляну, не растащили ли на сувениры мои самолеты!

Я невольно улыбнулся. В этом весь Летчик. Только что балансировал на самой границе смерти, ощутил на себе несправедливость и грязные поклепы. Но для него это в прошлом, и обид не держит. Времени и сил на обиды у него нет. Потому что у него есть самолеты и его курсанты. И есть сам смысл и суть существования – Россия-матушка, которую он присягнул защищать и теперь делает это, готовя воздушный щит от любого врага…

Глава 5

«Выписка из сводки наружного наблюдения. Объект «Крикун» встретился с объектами «Люся» и «Белка» (данные на указанные связи предоставлены ранее). Втроем пошли в кинотеатр «Пролетарий» на премьеру фильма «Волга-Волга». По окончании сеанса, проводив «Люсю» до дома по адресу: улица Строителей, 16, объект вернулся по месту своего проживания около двадцати двух часов. В двадцать три часа свет в комнате погас. Троян».

Троян – оперативный псевдоним старшего группы. А объект «Крикун» – это наш комсомолец Богдан Кирияк.

Несколько дней за ним ходит наружное наблюдение. И пока ничего. Точнее, слишком много. Не хватает людей отслеживать все его связи. Он все время в каких-то общественных делах. То к пионерам, то к пенсионерам с лекциями о дизелях и двигателях. То на рабфаке – готовится поступать в институт. Траты в пределах зарплаты, загулов нет, порочащие связи отсутствуют.

В цеху он работает все меньше, а комсомольской работой занят все больше. Вопрос ставится о переводе его на освобожденную должность в заводской комсомольской организации. А там и до райкома ВЛКСМ недалеко. А потом – вступление в партию и партработа. Вот так и получаются вредители в органах власти. Карьера строится расчетливо, шаг за шагом. Такие люди умеют удачно мимикрировать, перекрашиваться. Быть как все и лучше всех. Этого-то, дай бог, остановим. А сколько мимо нас прошли…

Обложили и его предполагаемых партнеров. Тоже пока без толку.

– Что с подведением агентов к нему? – спросил я.

– Подвели пару человек. Одна девушка якобы доступная, простая, недалекая. Второй – наивный деревенский парень, готовый смотреть говорливым людям в рот. Его можно подбить на что угодно. Да еще из семьи раскулаченных. Оба отличные кандидаты для втягивания в контрреволюционную организацию. «Крикун» к ним пока присматривается, – пояснил Фадей, в производство которому я передал агентурное дело «Фейерверк». – Агенты считают, что он при делах. И на какой-то крючок клюнет.

– А если не клюнет и не будет информации? Как-то вяло все развивается. А времени, мне кажется, у нас немного. Шкурой ощущаю, что гроза надвигается. И если случится ЧП на заводе, первый вопрос к нам будет – почему фигуранта не арестовали?

– Доказательств вроде нет. За тот котел люди уже ответили.

– Фадей, кого интересуют доказательства, когда речь идет о государственной безопасности?

– Твоя правда.

– Пора с ним решать…

Каждый день на работе я встречал Граца. Ехидство и нахальство пропали с его морды. Зато появилось заискивание – мол, вы начальник, что изволите?

Меня эти перемены не радовали. Все же удар по его самолюбию был неслабый. Руководство не только освободило Летчика, но еще на совещании прошлось по начальнику следственной группы за перегибы, поставило на вид и предупредило. Так что если раньше у меня был недоброжелатель, то постепенно он переходил в категорию врага. И по заискивающей морде читалось, что он напряженно думает, какую бы пакость преподнести. А в его изобретательности сомнений не было.

Фадей однажды разговорился с ним с глазу на глаз, зайдя в его кабинет по текущим материалам. И откровенно сказал:

– Ефим Давидович. Вот снятся мне всякие дурные сны в последнее время. Будто ты хочешь подсидеть моего любимого начальника. И что даже готов на должностной подлог пойти. Ну, знаешь, как бывает. Человек, которому срок корячится или расстрел, вдруг вспомнит, что прикрывал их чекист и партиец. И еще в этом сне ангелы летали, тыкали в тебя крыльями и кричали мне: «Убей его! Убей!» Слушай, вот приснится же такая несусветная глупость.

– Ангелы. Поповщина какая-то, – шмыгнул носом Грац, заметно побледнев.

– А снизу черт с вилами поддакивает: «Состряпай дело и убей». Проснулся я и подумал – показания арестованных ведь в разные стороны работать могут. Вот представь, найдется матерый троцкист, который скажет: «А мне Грац покровительствовал». И как-то неудобно получится. И последствия неясные… Но это так, философия. А я тебя уважаю, Ефим Давидович. Ты стойкий чекист. Возможно, когда-нибудь и нас учить будешь. Но потом. Подожди немного. Наберись сил. Ибо когда силы не рассчитываешь, оно плохо случается…

После этого Грац стал еще более приторен и вежлив.

– Помогут мои намеки его успокоить? – спросил Фадей, рассказав мне эту историю.

– Намеки? Да это открытая угроза!.. На время, думаю, успокоится. Но ненадолго. Нам на курсах читали лекции по психиатрии. Я вижу, что Грац – типичный психопат. Если его понесет вскачь, ему на все плевать станет. Тогда ему безразличны будут последствия. Лишь бы все было по его велению и хотению. Опасный он.

– Опасный, точно… А ты тылы свои прикрой. А то Антонина опять за языком не следит.

– Прикрою, – кивнул я.

И решился устроить новую, уже более качественную выволочку моей женщине. Ведь говорил ей прикусить язык, а она опять за свое!..

Глава 6

Свет лампы под фиолетовым абажуром мягко освещал лежащие на письменном столе бумаги. А еще придавал обстановке вид загадочный и уютный.

– Работаешь? – спросил я.

– Да, – кивнула Антонина. – На завод работаю.

– Ты для завода ценный специалист.

– Ну, еще бы!

Мы познакомились с ней на «Пролетарском дизеле» – в кабинете директора завода Алымова. Я проверял Антонину на допуск к секретным материалам, поскольку ее хотели привлечь к сложным расчетам для оборонной продукции.

Помню, с каким обожанием взирал на нее директор – это когда даже доброе слово редкость для такого индюка. Но есть у него такая черта – он восхищается людьми, превосходящими его в инженерных и точных науках. А она превосходила. Она вообще талантливый математик. Хотя я всегда по наивности полагал, что эта наука вовсе не женское дело.

С того времени она тесно связана с заводом. По договору выполняет сложные математические расчеты. Это отнимает ее время, но доставляет удовольствие и приносит денег порой больше, чем преподавание.

Я взял один из листочков с техзаданием. И произнес:

– Та-а-ак. Пошла пьянка, готовь гармонь.

– Что? – настороженно посмотрела на меня Антонина.

– Да ничего. Кроме вот этого. – Я ткнул пальцем в верхний правый край документа – прямо в штамп «Секретно». – Ты притащила домой секретные документы.

А ведь в здании университета у нее личный сейф в специальной комнате для работы с такими документами, поскольку она постоянно выполняла расчеты. Но таскать их домой!

– Срочная работа, – начала оправдываться Антонина. – Просто не успевала.

– Не успевала? Ты знаешь, что это такое? – я положил ладонь на документ.

– Техническое задание по изделию.

– Это путевка в ГУЛАГ. А то и стенка.

Меня захлестнуло чувство ярости и отчаяния. Захотелось взять Антонину за плечи и крепко встряхнуть, чтоб зубы лязгнули. Понятное дело, не сделаю этого. Но руки чесались. Совсем головой не думает!

– Ладно. – Я пододвинул стул и уселся напротив. – Давай поговорим. Очень серьезно. Похоже, наш недавний разговор на эту тему прошел мимо твоих ушей.

Она только кивнула, в глазах мелькнули ожидание и испуг.

– Положение у меня на работе трудное, – пояснил я. – Под меня копают. Рассматривают под микроскопом. Неверный шаг – и я в подвале. И, сама понимаешь, чекисты оттуда живыми выходят редко.

– Копают, перекапывают! – воскликнула Антонина. – Совсем вы обезумели со своими делами! Когда уж крови напьетесь! Под тебя копают! Отец с трибуны кричит: «Долой, всех к стенке!» Что с вами происходит?

В глазах ее появились слезы.

Отец у Антонины – старый большевик, был мастером на крупном ленинградском заводе, теперь руководит там же профсоюзом. Очень близко знал Кирова, практически дружил с ним и боготворил. После его убийства просто обезумел. Теперь призывает с трибуны давить контрреволюцию: «Дайте мне винтовку. Я их сам! Как и любой другой наш трудящийся человек! Давить, нещадно! Бескомпромиссно!» И нисколько не лукавил – искренне верил в это. На этой почве Антонина вдрызг разругалась с ним. Бросила в лицо: «Вам бы лучше не врагов, а друзей искать!»

– Тоня, положение действительно очень опасное. И бить будут не только по мне. Обычно начинают с окружения. А кто мое окружение? Это ты.

– И что мне теперь, не дышать? – она упорно гнула свою линию.

– Просто меньше болтать. Кто тебя за язык тянет? Что ты все на людях убиваешься по профессору и его «окололитературному обществу»? Они твои родственники?

– С ними обошлись жестоко.

– Со многими обходятся жестоко. И что, нужно самой совать шею в петлю?

– И что, всем нужно молчать?

– Тебе нужно выжить… Антонина, я без тебя не смогу. Просто погибну.

Я встал, обнял ее.

Она замерла. И всхлипнула.

Я нисколько не лукавил. Полина, первая жена моя, очень много значила для меня. Занимала огромное пространство моего существования. Но она была как бы моей собственностью. Тем, что мне необходимо. С кем мне удобно. А вот с Антониной чувства несколько иные. Она была частью моей души.

Бывает так, что люди созданы друг для друга. И тут не столько важны какие-то внешние и психологические свойства. Просто обрушивается однажды ощущение – мы те, кто искали друг друга всю жизнь. А многие ведь так и не находят свою половину, оставаясь с ощущением чего-то несделанного в жизни и очень важного. А мы с Антониной нашли. И нас теперь не разорвать. Это не романтическая страсть, не вожделение. Это нечто большее, бездонное и космическое, чего словами не объяснить. Спокойная вечная уверенность людей, которые составляют две части единого целого. И это не проходит с годами, как юношеская любовь. Это чувство только укрепляется.

– Теперь слушай, Тоня, очень внимательно, – перешел я на деловой тон. – Ты не носишь секретные документы домой. Не общаешься с людьми, нелояльными нашей власти. Не распускаешь язык и не защищаешь никого. Сокращаешь круг общения до минимально необходимого.

– И ухожу в монастырь.

– Нет, остаешься на месте. С монастырями ныне тоже проблемы, – хмыкнул я.

– То есть я уже буду не я.

– Ты и будешь собой. Только закройся от мира. Мы должны выжить. Мы оказались в центре урагана, и нам нужно учиться порхать в этой среде. Я умею. Ты – нет. Поэтому делай, что говорю.

Она глубоко вздохнула. Помолчала.

– Думаешь, мне легко? Иногда кажется, что лучше бы меня зарубили в Гражданскую – ушел бы молодой и в славе. Но у каждого своя ноша, которую мы обязаны нести, чтобы оставаться людьми… Ну, так как, Антонина?

– Да. Да. Да… Проклятые времена!

– На Дальнем Востоке у китайцев, с которыми я общался, было любимое проклятие: «Чтобы вам жить в эпоху перемен». Только вот без перемен не бывает развития.

Послышался звук двигателя, и я метнулся к окну. Увидел подъезжающую родную «эмку».

Хлопнула дверца. И вот на пороге флигеля возникла массивная фигура Фадея. И сразу стало ясно, что сегодня мне поспать не суждено.

– Давно не виделись, – усмехнулся я, пропуская Фадея в хату.

– Связной из Москвы был у «Графа» и «Брюнета», – негромко произнес он, чтобы не слышала Антонина. – Что делать будем? Как и планировали?

– Будем брать.

– Две группы уже ждут.

– Тогда поехали, – кивнул я. – Только заедем в университет.

– Зачем? – удивился Фадей.

– Антонина Никитична хочет поработать ночью с секретными документами, – отчеканил я. – Ей сдавать работу.

Антонина издала возмущенный возглас. Но я только нахмурился:

– У нас договор, Тоня.

Она кивнула. И начала собирать документы в папку…

Глава 7

Все прошло гладко. Никто не отстреливался.

Главный фигурант, проходивший у нас под условным обозначением «Граф», проживал один – все в том же номенклатурном «Боярским тереме». Вот и еще одна квартира там освободилась. Наверное, для того, кто сменит выбывшего жильца в его руководящем кресле.

Из Москвы прибыл обещанный связной троцкистской межрегиональной группы. Привез весточку и что-то еще. Может, деньги или руководящие указания. Это и предстояло узнать.

Связного мы проводили обратно в Москву. Он уехал ближайшим поездом, уверенный, что успешно выполнил задание. И ладно. Пусть коллеги с Лубянки им занимаются в рамках агентурной разработки «Эверест». У них на него какие-то большие планы. А наших мы арестовываем. Это «Граф» – главный редактор областной партийной газеты «Знамя». И «Брюнет» – завотделом печати и пропаганды Городского комитета ВКП(б).

«Граф» – спортивный, высокий, с густой седой шевелюрой и зелеными глазами, действительно по манерам походил на аристократа – высокомерен, на удивление спокоен. Будто мы к нему пожаловали не с ордером на арест, а с документами на подпись. Все поглаживал себя устало и вяло ладонью по щеке, кивал. На наши вопросы отвечал четко, но без заискиваний и энтузиазма. При этом обдумывал чуть ли не каждое слово. Иногда взрывался брызгами иронии, и тогда его глаза становились насмешливыми и злыми.

Интересный человек. Волевой. Умный. Хороший журналист-пропагандист. Жалко, что стал врагом.

– Что вам из Москвы привезли в портфеле? – спросил я.

«Граф» кивнул на книгу – первый том полного собрания сочинений Горького – и произнес бесстрастно:

– Послание. Не думаю, что ваши дешифровщики найдут что-то интересное. Все эти вести из Мексики в последнее время декларативны и унылы.

– То есть вы признаетесь, что получали послания от Троцкого из-за рубежа с целью подрыва партийного единства и ведения вредительской деятельности? – уточнил я.

– Многие их получали, – он махнул рукой. – Знаете, принять неправильную сторону – это как поставить не на ту лошадь. Тут же втопчут в грунт копытами.

– А ставку сменить нельзя?

– Никак нельзя. После старта ставки не меняют. И не возвращают.

– А выйти из игры?

– Товарищ дорогой. Мне ли вам объяснять, что есть игры, из которых не выходят…

Равнодушно он смотрел, как мы переворачиваем шкафы. Квартира была обставлена достаточно скромно, не было вызывающе дорогих вычурных вещей, которыми обычно завалены номенклатурные квартиры. Да, этот человек не был болен мелкобуржуазным накопительством.

На некоторое время он замолчал, явно обдумывая что-то и не реагируя на наши слова и замечания. И вдруг поднял на меня глаза и твердо произнес:

– Нет, никого топить не буду. Осталось же во мне что-то человеческое. Пускай сами это делают, когда их возьмут однажды за длинный хобот.

– Вы не хотите сдавать соучастников?

– Соучастников? Да вы, оказывается, многого не знаете, несмотря на род деятельности. Было послание от самого Железного Льва. Мол, если вас арестуют, тащите за собой как можно больше народу. Клевещите, доносите. На всех, кого знали по партийной работе. Не бойтесь лгать. Чем больше будет вовлечено в круг репрессий народу, тем быстрее эта машина перегреется и взорвется… Но я не хочу в этом участвовать. В общем, постановим так – я виноват и готов отвечать.

– Это уже хорошо.

– Отвечать головой за то, что раньше было внутрипартийной дискуссией, – горько усмехнулся главный редактор. – А теперь неожиданно стало преступлением.

– Вольница проходит. Выжить стране можно только при жесткой дисциплине и единстве целей.

– А почему вы думаете, что ваши цели правильные, а не наши?

– Потому что у нас цели рациональные и достижимые. А вы фантасты. Или марсиане, как герои Уэлса. Ради мировой революции готовы утопить Россию. Наша страна вам, троцкистам, не нужна. А нам нужна.

– Только вы как-то слишком быстро и жестко разбираетесь с противниками вашей линии.

– Линии партии.

– Тех, кто присвоил право говорить от ее имени. Вы хоть понимаете, каково это – попасть между молотом и наковальней?

– Это больно.

– И все же исправно служите молотом, который дробит не только человеческие кости, но и былые иллюзии, идеалы.

– А вы бы на нашем месте? Прощали бы и призывали?

– Вы правы. Танк государства должен ползти вперед. Пусть и по телам. И хорошо оказаться за рычагами, а не под гусеницами… Кстати, у вас образный язык и хорошая логика изложения. Скрытый пока дар публициста. Поверьте мне, старому газетному жуку.

– Вряд ли для меня сейчас это актуально… Если уж начали откровенно, то почему бы в таком же русле не продолжить наше общение? Наговаривать на невинных вы раздумали. Это внушает уважение. Ну а раскрыть виновных?

– Надо подумать. С кондачка такое не делается.

Неожиданно один из оперативников подал голос:

– Нашел!

Под давно не циклеванным паркетом без особых изысков был оборудован тайник. В нем приютился объемный саквояж.

Открыли – а внутри чего только нет. Привычные уже царские червонцы. Советские деньги – разного достоинства, пачками. А еще английские фунты, немецкие марки.

– Ваше? – поинтересовался, усмехнувшись, я.

– Не мое, – равнодушно сказал «Граф». – Мне лично ничего не нужно. Это на партийные нужды.

– Откуда?

– Неужели вы думаете, что такая буза может быть бесплатной, только за красивые слова? Из-за границы сейчас идут хорошие деньги. И чем дальше, тем больше. Вы этого не знаете?

– Знаю, – кивнул я.

Действительно, за последние годы я явственно ощутил, как неуклонно растет активность антисоветского подполья. Денег все больше, подполье все злее. Деньги же идут, надо соответствовать.

– Лев Давидович Троцкий всегда умел находить источники финансирования, – горько усмехнулся «Граф».

Источники финансирования – это ключевое обстоятельство. Кто и почему все больше денег отваливает на поддержку всех без разбора антигосударственных течений в СССР – хоть троцкистов, хоть меньшевиков, эсеров, монархистов и националистов? Мне кажется, причина в одном, но великом слове – индустриализация.

В двадцатые годы буржуи не то чтобы смирились с существованием государства рабочих и крестьян, но как-то свыклись с ним. Ну есть рядом изможденная разрухой страна с вялым коллегиальным руководством, главный грех которой – финансирование Коминтерна. Там голод, нэп с частной собственностью и разложением госаппарата. Да еще верхушка распродает по дешевке национальные богатства, произведения искусства, обещает зарубежным партнерам концессии на целые регионы. Получалось, что русские про коммунизм пошутили, а в реальности наступила власть мелких хозяйчиков и номенклатурных мздоимцев. Нормальное такое положение, как и везде на периферии цивилизации. И тут как молния сверкает – коллективизация и индустриализация. Страна делает невиданный в истории экономический и технологический рывок. Танки, самолеты, станки – теперь они советские, притом на уровне мировых стандартов и в достаточном количестве! Уже в 1932 году СССР превращается из импортера в крупного экспортера тракторов. Работают огромные автозаводы. И это в преддверии большой войны, которая черной тучей нависла над Европой.

СССР. Ну что же, Феникс распускает крылья. И размах у них немалый. Опасная птица. Лучше удушить, пока силу не набрала. Не уничтожить страну, так хотя бы сбить с курса. И вот потекли денежки всем, кто хоть что-то здесь может – от печальных страдальцев по Николаю Второму до разухабистых сподвижников Льва Троцкого.

Сам Троцкий, по-моему, откровенно свихнулся на жажде реванша и ненависти к нынешней верхушке СССР. Ему уже плевать на допустимость методов. Он готов заигрывать с кем угодно и давать любые обещания, лишь бы вернуть вожделенную власть. Японцам он обещает в случае победы сахалинскую нефть и гарантированную поставку нефтепродуктов в случае войны с Америкой, а также допуск к эксплуатации месторождений золота на Дальнем Востоке. А влиятельным западным финансовым кругам – аж восстановление капитализма в России. А уж крови, случись невероятное и вернись он на белом коне в Москву, прольется многократно больше, чем льется сейчас. Троцкий известный кровосос, который в Гражданскую войну умудрился применить закон Древнего Рима о децимации – когда казнят каждого десятого легионера из струсивших в бою войск. Теперь он готов устроить децимацию целой стране…

В ту же ночь задержали «Брюнета», а потом еще троих троцкистов из этой организации. Вину они признали.

Наши дешифровщики быстро расшифровали троцкистское послание, запечатанное в томе Горького. Куча гадостей про Сталина и его окружение. Призывы к саботажу и диверсиям. К широкому использованию подпольных методов ведения борьбы. И ничего конкретного.

Вроде с этими троцкистами все ясно и понятно. Теперь дело за тройкой. Но интуиция мигала тревожным красным светом – что-то нечисто с этой подпольной организацией…

Глава 8

Мы с Фадеем и начальником архива Полозовым, отвечавшим за комнату хранения вещественных доказательств, проверяли и ставили на полки коробки с изъятыми вещами при обыске на квартире подпольного троцкиста «Брюнета». В отличие от своего соратника, главного редактора «Знамени», завотделом печати и пропаганды аскетизмом не славился. Даже сугубо наоборот.

– Во хапуга! Агитатор-пропагандист, етить его! Помещений для их рухляди уже не хватает, – посетовал Фадей, подписывая следующий акт передачи.

– Так сколько времени хапали! – заметил я.

Да, если бы все изъятое мы оставляли у нас, то Управление превратилось бы в лабаз. Хорошо, что обращенные в доход государства деньги и драгоценности сдаются в Гохран, а прочее барахло свозится на специальные склады конфискатов. Такое отличное местечко, где номенклатура и к ним примкнувшие могут за смешные деньги, а то и бесплатно пополнить свои запасы.

Со складов конфискатов лично я в жизни ни одной вещи не взял. Дело даже не в равнодушии к барахлу. Мне казалось, что на всем этом отпечатки грязных рук, и я сам замараюсь, если возьму хоть что-то. Но мои убеждения разделяли немногие. Паслись там и партийные деятели – видели даже первого секретаря обкома. И некоторые наши сотрудники не брезговали.

– Императорский фарфор, – открыл коробку Фадей. – Почему-то они его любят больше всего. Притом лучше со своей индивидуальной историей.

– Ну да. Чашечка со стола Романовых, – кивнул Полозов. – И новый хозяин светится от счастья, что у него посуда тех самых ненавистных правителей, которых всем народом сносили.

– Приобщаются к истории. Еще сильно уважают меха, бриллианты и хрусталь. Бархатные портьеры – это обязательно. И ведь когда-то сами считали все это символами угнетения трудового народа жалкой кучкой паразитов. – Фадей вытащил фарфоровую чашку и критически осмотрел ее. – Это что же выходит? Значит, в Революцию плечом к плечу с нами они бились вовсе не против эксплуататоров, которые за счет нищего народа мехами и драгоценностями обвешались. А за то, чтобы самим завернуться в меха за счет того же народа. Эдакие князья и фон-бароны с партбилетами.

– Слаб человек. Имеет обыкновение быстро падать с пьедестала, если его не держать за шиворот… Или за горло, – вздохнул я.

А ведь и правда. У власти сейчас поколение революции и Гражданской войны. Люди хаоса бытия, торжества новой идеи, оплаченной кровью. И вот пришла победа трудящихся, стремительно строится социализм. Вот тут многие пламенные большевики не выдержали испытания властью и бытом. Как отгремели битвы, их душа потянулась к мещанскому уюту. К комнате с металлической кроватью с шишечками, сеткой и пышными пуховыми подушками. А дальше – больше. Мещанство и жадность затягивают как болото. И вот уже в шкафу бывшего лихого кавалериста висят пятнадцать костюмов, а на полках пылится полсотни серебряных и золотых портсигаров. И еще у них откуда-то пробуждается такое начальственное чванство, которому могли бы позавидовать даже царские чиновники. Был красный командир, стал мелкий буржуйчик и провинциальный политический интриган.

А тут еще повалил в партию по октябрьскому призыву 1927–1928 годов, когда ВКП(б) расширилась в полтора раза, разный ушлый народец. Из тех, чья голова занята не столько классовой борьбой, сколько примитивным стремлением приникнуть к живительным распределителям, сладко жрать и красиво одеваться в стране, где карточки и катастрофически не хватало самого необходимого. А еще магнитом тянула их хоть маленькая, но власть. Пронырливый алчный эгоист стал наполнять партийное и советское пространство своим дряблым телом, грозя однажды занять его безраздельно… Человек. Вот такой он, обычный человек. Упорно тащащий в своем багаже свою животную суть, когда ему наглядно показывают путь светлого разума.

– Гребут – и все им мало! – все возмущался Фадей. – Вот зачем?

– Дорвались! – пожал я плечами. – Для перерожденца и перевертыша вещь становится целью. И самое страшное, с какой энергией эти люди лезут наверх. И сколько уже пролезло.

– А чему удивляться? Ребята активные. Напор, нахрапистость и чувство собственника – это залог их карьерной успешности. Ты погляди на них. Они же кучкуются вместе, роятся, жужжат. Их друг к другу тянет – чуют родную кровь. Создают союзы и коалиции. Дружат домами, чтоб было перед кем хвастаться мехами и императорским фарфором. Смотрят на трудовой люд как на букашек. В мыслях присвоили себе закон, да и саму партию. Мол, это их закон. Их партия. Их, а не народное имущество. Все замазаны. Все у них схвачено. И все они счастливы.

– Это так, Фадеюшка. Но об одном они как-то не думают. О том, что однажды придет оперуполномоченный и скажет – все, хватит. И все эти клановые достижения, все их хрустали и шмотки, все, что ими схвачено, обратится в пыль. Карета превратится в тыкву. А потом – суровая тройка.

Фадей поставил коробку на место. И отметил ее в акте. А я еще раз оглядел плотно заставленные полки и чихнул от пыли.

В комнату зашел наш главный следователь Грац. С интересом посмотрел на изъятое. Тут же с обезьяньим любопытством полез в коробку:

– Что это у нас?

– Троцкистский императорский фарфор, – пояснил Фадей.

– О как! Очень хорошо. Когда на склад конфискатов?

– Скоро. Не пропусти. – Фадей похлопал начальника следственной группы по плечу.

– Ну а что тут такого? – недоуменно посмотрел на него Грац.

Я знал, что он забил конфискатами всю свою квартиру. Теперь вместе с женой гоняет чаи из чашек китайского фарфора.

– Знаешь, Ефим Давидович, – вкрадчиво начал Фадей. – Оперативная информация поступила. Враги про склад конфискатов прознали. И теперь, когда чувствуют, что их час приходит, смазывают барахло редким ядом из Центральной Африки. Его даже кипяток не берет. Но от соприкосновения через месяц судороги начинаются. Летальный исход – семьдесят процентов. Были уже случаи.

– Да ладно страхи наводить. Ты у нас шутник известный, – натужно хмыкнул Грац. Но тут же вернул в коробку фарфоровую статуэтку.

А когда вышел из помещения, начал энергично отирать о брюки ладонь, которой касался «отравленной» вражеской посуды.

– Не поверил, но подстраховался, – отметил Фадей.

– Все, пора с экскурсией в наш музей заканчивать, – бросил я. – У меня еще допрос очередного троцкиста.

– Дело хорошее, – оценил Фадей. – Спроси, где он императорские вазы зарыл. У Граца день рождения на носу. Подарим…

Глава 9

В худосочного и желчного «Брюнета» будто бес вселился. Отвечал он на мои вопросы нервно, на грани истерики. Правда, достаточно толково и с циничной бесстыдной искренностью.

– Какие задачи ставились перед троцкистским подпольем? – спрашиваю я.

– Укрепление связей с оппозиционно настроенными членами партии. Развал изнутри партийного единства. По возможности дезорганизация промышленности, сельского хозяйства. У верных сталинцев ничего не должно получаться.

– А страна? Ее промышленная мощь? Вы готовы ее подрывать? Вы о стране вообще думали?

– Страна без головы – это ничто. Сколько танков и тракторов ни наклепай, главное – голова. А голова Сталина – она пустая. В отличие от головы Троцкого. Вы уж мне поверьте.

– То есть экономическая и организационная катастрофа ваших соратников устраивает?

– Как и в семнадцатом устраивала большевиков и социал-демократов катастрофа Российской империи. И мировая война устраивала. Хотя, с точки зрения патриотов, мы выглядели предателями. Но ведь оказалось, что есть вещи куда важнее патриотизма и нерушимости границ Российской империи.

– Иезуитская позиция – СССР со старым режимом сравнивать.

– А с чем же еще? Вы уже не коммунисты. Вы советские буржуйчики… Особое внимание нас призывали уделять перетягиванию на нашу сторону силовых структур.

– И как успехи?

– Хода в НКВД и прокуратуру нам пока не было.

Я перевел дыхание с облегчением. Хотя, признаться, был бы не против узнать, что тот же Грац по ночам зубрит наизусть работы Троцкого и строит козни. Сразу много проблем разрешилось бы.

Из допросов я понял, что каких-либо активных действий подпольщики не предпринимали. Больше их деятельность походила на какое-то шаманство – собирались в тесном троцкистском кругу и проклинали, костерили на всю катушку Сталина и его соратников. Только, как колдуны, иголками в портрет тыкать не додумались. На какие-то конкретные действия не отваживались. Да и ресурсов соответствующих не имели. Так, пустая болтология.

– Выходит, вы просто маялись дурью, подставляя свою шею под гильотину? – хмыкнул я, глядя на «Брюнета».

– Выходит так, в связи с чем рассчитываю на снисхождение… Однако, уверяю вас, наш клуб по интересам в области далеко не единственный. У других могло получиться нечто гораздо большее. – Он как-то нервно и зло хохотнул. – В том числе и в плане проникновения в органы НКВД.

Все ж не удержался, вражья морда. Вот так одной фразой посеять недоверие и беспокойство в наших рядах. Хоть немного, но укусить, хоть чуток, но раскачать ситуацию, да хотя бы просто поиграть на нервах. Да, последователи Бронштейна-Троцкого отлично уяснили простую истину – большие дела начинаются с мелких гадостей.

С делом по троцкистам никто не собирался тянуть. Считаные дни – и можно будет передавать на рассмотрение тройки.

Заслужил я одобрение начальства.

– Вот вижу, благотворно влияет на вас товарищеская критика, – сказал Гаевский. – Ведь можете, когда хотите. Так держать!

В Москву улетело спецсообщение о еще одной выкорчеванной троцкистской группе, притом без дураков, настоящей. Кое-кто в Наркомате все же умел различать реальные результаты от притянутых за уши, и именно такие дела ценились на вес золота.

После утреннего совещания я попросил Фадея задержаться. И напрямую спросил:

– А тебе не кажется, что с этим троцкистским подпольем нас водят за нос?

– Почему так думаешь? – Фадей вытащил свою терпкую ядреную самокрутку и закурил, пододвинув к себе массивную мельхиоровую пепельницу с надписью «ВЧК-ОГПУ».

– Игрушечная организация. Троцкисты, да. Но они уже и так под колпаком были и у нас, и у москвичей. Им недолго оставалось. Ценности для оппозиции не представляют. Так, клуб обиженных властью и недооцененных.

– Хочешь сказать, такими и пожертвовать не грех?

– Ну да. Бросить нам на съедение.

– Кому это надо? Зачем?

– Надо опытному и матерому врагу. А зачем? Чтобы занять нас бесполезной работой. Отвести глаза. Вон, фокусник как работает. Ложный жест левой рукой, чтобы отвлечь внимание. А правой кролика за уши вытаскивает.

– И что за кролик? – полюбопытствовал Фадей.

– Отводят взор от реальной организации. И реального удара.

– Тебе все мерещится удар по заводу?

– Или еще что-то, – нахмурился я. – Масштабное. По мелочам такие акции прикрытия со сдачей своих не проводят.

– Может, все проще? И у тебя паранойя?

– А может, нет?

– Ох, тяжела ты, чекистская доля, – покачал головой Фадей. – Говорила мне мама – иди в пастухи.

– Еще не поздно. Если у нас тут рванет – нас туда и отправят… Что с делом «Фейерверк»?

– Ничего нового. На доверительные отношения «Крикун» с нашей агентурой не идет. Стал дерганым. По улицам ходит и озирается.

– Гаевский спрашивает – что мы с ним делать намереваемся?

– И что ты ему сказал?

– Что еще два дня мышка-наружка его таскает. Если впустую, то будем брать.

– Тогда надо будет аккуратненько его изымать. – Фадей затянулся, выпустил дым. – Чтобы никто не видел и не переполошился. И вывернуть наизнанку, как дырявую шубу, мехом наружу.

– Ладно, эти детали мы еще продумаем…

Глава 10

Июль в наших местах выдался таким же жарким, как и июнь. И в прямом, и в переносном смысле. Солнце жарит. И дела припекают. А рабочий день не резиновый. Не хватает людей. И все невозможно держать под контролем. Но нужно.

Утро. Просмотр утренних газет. Восторженные статьи о победе на выборах сталинского блока… «Севастополь – Архангельск – успешный беспосадочный перелет военных летчиц Осипенко, Ломако и Расковой…»

«Именами погибших воздухоплавателей дирижабля «СССР-В6» названы улицы и школы в ряде городов нашей страны». Да, эта трагедия тронула весь советский народ. В марте этого года тринадцать членов экипажа воздушного судна Осоавиахима погибли, добровольно выполняя задачу помощи застрявшей во льдах Арктической экспедиции Папанина.

Дирижабли, аэростаты, беспосадочные перелеты через добрую половину земного шара. Новые самолеты. Рекорды дальности, высоты и грузоподъемности. Советские люди рвались ввысь, чтобы расширить и так стремительно расширяющийся свой мир. Им было тесно в рамках границ государств, атмосферы и гравитации. Этот порыв звенел в воздухе тугой струной. Его ощущали все наши сограждане. Поэтому молодежь и стремилась в аэроклуб к Летчику. Но больших дел не бывает без жертв. Это неумолимый закон нашего подлунного мира…

Итак, дела, дела. За последующие пару дней ситуация с «Крикуном» с места не сдвинулась. И я сказал Фадею:

– Ну хватит. На завтра готовим задержание.

– Каким образом действуем? – спросил он, окуривая мой кабинет своей цигаркой, как буддисты свои храмы благовониями.

– Ломидзе пошлет его по комсомольским делам в фабричный райком комсомола. Там в кабинете и возьмем. У них черная лестница, по ней спустим гада. В машину запакуем. Никто и не заметит. А Шалва ему отгулы напишет. Живет Кирияк в общежитии. Отдельную комнату себе как комсомольскому активисту выбил – парень не промах. Так что даже его соседям по комнате беспокоиться не придется, за неимением таковых. Пару дней его никто не хватится. За это время он нам все, вплоть до первых дней на этом свете, вспомнит. А дальше прихлопнем всю группу.

– Ну что ж. Годно, – кивнул Фадей.

– Ну тогда дуй к Шалве. Договаривайся. Только в общих чертах. Фамилию фигуранта пока не называй. Во избежание неожиданностей.

– Понял, – Фадей затушил о пепельницу самокрутку и вышел.

А меня ждал выезд в Октябрьский район.

В районе я проверил личные и рабочие дела аппарата, провел нудное и бессмысленное совещание. Призывал действовать с врагами народа решительнее, но в рамках закона. Мне внимали. Я говорил. Какая-то круговерть – вроде и время плотно заполнено делами, вот только смысла в них никакого, одно мельтешение.

Вернулся в кабинет к девяти вечера. Решил перевести дух. Подошел к шкафу. Вытащил оттуда термос с крюшоном, который принес вчера Летчик. Налил в граненый стакан.

– Недурно, – произнес я, отведав терпкий напиток.

Тут появился Фадей. Он был не на шутку обеспокоен:

– По-моему, на подходе у нас ЧП!

– Что стряслось? – напрягся я.

Фадей протянул загребущую руку, схватил стакан с крюшоном и, в два глотка осушив, кивнул:

– Вкусно.

– Ты сюда воду хлебать пришел? – взорвался я. – Что там?

– «Крикун» исчез.

– За ним же топтуны ходили. Я тебе две лучшие бригады «наружки» выделил. Куда он мог деться?

– Обычно выходит с главного входа завода. Есть еще два выхода. Все контролировались наружной службой… Судя по всему, есть еще какие-то лазейки. На заводе его нет.

– А на заводе за ним не присматривали?

– «Наружка» на режимных объектах не работает. Присматривали люди местного опера. Но Ложкин говорит, после обеда «Крикун» как исчез незнамо куда, так и не видели его больше.

– Веселые песни получаются. Залихватские. Потеряли главного подозреваемого… Может, объект срисовал наших топтунов? И выходит, «Николай Николаевич» засветился.

«Николаем Николаевичем» мы называем наружное наблюдение. Они же «топтуны, разведка, слежка, филеры». Люди незаметные в толпе, артистичные, меняющие одежду и грим, обменивающиеся одними им понятными знаками, как масоны. И главное – зоркие, наблюдательные. Очень эффективный инструмент при бережном использовании. Вот только не всесильный. Могут упустить объект, особенно когда им говорят, что главное не проколоться. А могут и засветиться – это хуже всего, поскольку явный сигнал фигуранту: «за тобой идет охота».

– Вряд ли светанулись, – покачал головой Фадей. – Там Женя Рубан старший. Опытен. Осторожен. Чувствует безошибочно, когда объект кормой начинает крутить.

– Ладно, версий можно вагон нагрузить. Главное, что дальше?

– Найдется эта ползучая гадина.

– Не уверен… Выставляем пост у общаги. Пост у завода. Агентуру сориентировать.

– Да расставлены все посты. Я ж не ребенок.

– При появлении задержать. Лучше без шума, но как получится. Понятно?

– Предельно… Морсу еще налей. А то в горле пересохло.

– Да на! – Я пододвинул к нему весь термос. – Залейся…

Глава 11

За последующие пару дней активные мероприятия по розыску Кирияка результатов не дали. Оперативники из «эскадрона» и группы наружного наблюдения метались по городу – по местам возможного пребывания фигуранта. Вокзалы и автобусная станция перекрыты. Поставлен на ноги негласный аппарат. И ничего.

Прошлую ночь я практически не спал. Все мы рядили и гадали с сотрудниками, что делать. И сейчас на часах уже одиннадцать тридцать вечера. Пора заканчивать. Все равно на работе ничего не высижу. Только устану еще больше, стану раздражительным и сорвусь на ком-нибудь. А этого делать нельзя ни в коем случае.

Можно, конечно, завалиться дрыхнуть в комнате отдыха. Но у себя на квартире я не был уже пять дней. Она вообще на месте или дом уже провалился? Так что двинем до дома, до хаты. Накапаю полсотни капель настойки валерьянового корня – обычно помогает. И рухну на кровать. А утром – с новыми силами на новый круг…

Я выключил в кабинете свет. Опечатал своей печатью сейф, потом входную дверь. По привычке оставил сторожевичок – крохотный и почти незаметный кусочек бумажки в дверной коробке. Если утром не увижу – значит, в кабинете кто-то побывал. А это уже тревога и требует принятия мер.

Внизу я сообщил дежурному, где меня искать.

– Сашок, запрягай каурую, – махнул рукой моему верному водителю Саше Платову, точащему лясы в дежурной части с помдежем.

По полуночным пустым улицам до дома на машине ровно семь минут езды. Сегодня неожиданно стеной обрушился дождь, а потом на город опустился туман, придав ему таинственные очертания, отозвавшиеся в моей душе тоскливым неземным чувством.

Я казак и должен любить бескрайнюю степь. Но я люблю город. Степь освобождает душу своими необъятными просторами. А город запирает ее в лабиринт улиц, опутывает мостовыми дорог, убаюкивает цокотом копыт по брусчатке и гулом моторов авто, ограждает тумбами театральных афиш. Город – это бесчисленные ячейки комнат и квартир для запирания там человека. Это набор коробок домов, где плотно упакованы жители. И где существуют их важные или мелкие тайны. Над городом будто висит полог, прикрывающий его от остальной Вселенной. Степь – это свобода. Город – иерархия власти, хранителем и адептом которой я являюсь…

– Не жми на газ, – сказал я. – Давай прокатимся спокойно.

– Ну, так можем дальней дорогой, – понял мой неожиданный романтический настрой водитель.

И устроил экскурсию по городу. Проехали через старые узкие центральные улочки, где раньше жил мастеровой люд. Потом проспект с солидными купеческими особняками, доходными домами и пожарной каланчой. Вон дом с покатой крышей и вычурным орнаментом на фасаде – туда номенклатура рванула из «Терема». Первый секретарь обкома, председатель исполкома и Гаевский там же. У дверей прохаживается милиционер, стережет начальственный покой, сейчас мягко покрытый пушистым мороком тумана.

Проехали набережную. Там туман не такой густой, и видна в свете прожекторов пристань с застывшими баржами и буксирами. Кран что-то грузит – ни днем ни ночью покоя нет нашему речному порту.

От набережной подъем через монастырь – до сих пор действующий. В двадцатые его разгромило ВЧК – надо сказать, за дело. Там любили прятать беляков, антисоветский элемент и заниматься антинародной агитацией. И вот три года назад открылся снова. Новая конституция. Свобода совести и вероисповедания. Так что пусть будут.

А вот длинный серый пятиэтажный с колоннами дом. Здесь проживают сотрудники НКВД, прокуратуры и областного исполкома. На пятом этаже моя крошечная однокомнатная, но своя, квартира. Кухня с печью для готовки, которой я не пользуюсь – обхожусь примусом. Ванная с газовой горелкой. Центральное отопление. Безумная роскошь на фоне рабочих бараков, которые, впрочем, уже уступают место крепким кирпичным домам для трудящихся.

Я по большому счету могу жить и на работе. Хотя уют и свой дом всегда ценил. Он для меня приют одиночества и размышлений. И мне нравился вид из моего окна – на спускающиеся к реке с холма двухэтажные домики и церкви.

«Эмка» остановилась. Я вышел. Потянулся так, что кости хрустнули. Щелкнул бензиновой зажигалкой. Закурил.

Машина стояла с включенным мотором. Саша не только мой личный водитель, но и телохранитель. Будет ждать, пока я не войду в подъезд и на пятом этаже не зажжется свет. Такие правила.

Я огляделся. Сегодня прилично похолодало, мокрая зябкость ползла под легкий пиджак. Туман стал еще гуще.

Меня что-то как кольнуло в спину. Чей-то взгляд. Я резко обернулся и увидел будто плывущую в мою сторону в тумане и призрачном свете ночных фонарей долговязую зыбкую фигуру. Она с каждым шагом материализовывалась все четче и яснее.

Рука шофера скользнула к кобуре. Он мог бы быть ковбоем и участвовать в дуэлях на Диком Западе. Всего лишь миг – и вот уже «ТТ» смотрит в сторону непонятного прохожего.

– Спокойно, Саша, – охолонил я его пыл. – Убери оружие.

И направился навстречу фигуре.

– Разговор есть, – мрачно произнес Великопольский.

– Не нашел ничего лучше, чем сюда прийти? Светимся же! Ты, как человек с высшим образованием, должен знать, что такое телефон. Притом номер тебе сказали.

– Как человек с высшим образованием, я знаю, что телефону доверять нельзя. Второй день тебя здесь караулю.

Я осмотрелся. Шататься с ним по улицам в полночный час – так по закону подлости обязательно попадемся на глаза тому, кто сложит в уме простое уравнение. А после поймет – капитан госбезопасности и инженер «Дизеля» не просто так вместе бродят в ночном тумане.

– У тебя что-то срочное? – спросил я.

– Пару дней терпит… И учти, разговор предстоит обстоятельный.

– Тогда запоминай. Графский проезд, 16. Завтра в семь вечера.

– Я раньше восьми с работы не ухожу. А то и до десяти.

– Отпросишься. Сошлешься на самочувствие. На свидание с дамой. Или в кино хочешь сходить на «Волгу-Волгу». Но в семь мы встречаемся. – Я помолчал, а потом спросил: – Скажи, я был прав?

– У тебя какая-то способность глядеть в корень. Ты был прав. Это сволочи… До встречи…

Глава 12

Без стука в кабинет вошел Фадей. Лицо кислое. На ходу бросил:

– Выселки. Там «Крикуна» нашли.

– Живой хоть?

– Ну да, размечтался! Холодный уже. Как от нас сорвался, в ту же ночь его и прибрали, болезного. В дровяном сарае бросили. Веточками прикрыли. Случайно пацанва местная обнаружила. Крик подняли. Там сейчас милицейская опергруппа работает.

– Та-а-а-ак.

– Хочешь на место съездить?

– Полюбоваться на тело? И тем самым засветить свой интерес? – невесело хмыкнул я. – Нет. Однако все материалы по убийству мне на стол. Протокол осмотра, рапорта.

– Как закончат с оформлением – так сразу.

Выселки – это самый запущенный и неустроенный район города. Хуже Нахаловки в сто раз. Деревня деревней. Да еще заброшенные скотобойни, дровяные сараи и амбары. Неуютное место. И какой такой леший «Крикуна» туда занес? Когда его наружка водила, он к Выселкам даже не приближался. А здесь пришел как загипнотизированный на убой – послушно и в самое тихое место. Там ему в пузо выстрелили, предположительно, из пистолета «ТТ». А потом истыкали тело чем-то острым и тонким.

Судмедэксперт утверждал, что били шилом. Такой инструмент у криминального элемента не то чтобы редок, но и не слишком любим. Им больше карманники пользуются – можно проткнуть плоть быстро и надежно в местах скопления народа, когда тебя за руку схватили, и при этом не убить. Для мокрых дел обычная финка куда удобнее и полезнее.

Я вызвал к себе начальника уголовного розыска Афанасьева. Тот был, как всегда, полон сарказма, специфического юмора и дурной энергии.

– Найдем, – заверил он. – Ворье уже активистов резать начало. Мы им это не спустим.

– Есть прикидки?

– Тело тащили для того, чтобы спрятать, – пояснил Афанасьев. – Место убийства мы нашли. Оно недалеко, на тропинке к лесному массиву. Судя по следам, убийц было двое. Один выстрелил, другой для надежности добил шилом. Окрестности малолюдные. Местные жители милицию не жалуют. Маршрутов патрулирования поблизости нет. Поэтому выстрел остался без реагирования.

– Подключай хоть всех своих людей до единого. Как кабан носом землю рой. Но мне нужна информация по этому убийству.

– Понятно. Мы тут трясем контингент. Присматриваемся к тем, кто шилом любит махать. И у кого огнестрельное оружие могло быть. Агентуру взбодрили. Если это наши, местные, никуда не денутся.

– Одно условие. Получишь информацию – никого не арестовывай. Вообще проявляй себя меньше. Сразу ко мне.

Начальник розыска бросил на меня острый взгляд. Ничего не надо ему объяснять. Сразу понял – дело гораздо серьезнее, чем просто убийство комсомольца-активиста. Но вопросы, понятно, задавать не стал. Что нужно – скажут. А ежели что не нужно – так и голову можно потерять за излишний интерес.

– Есть, товарищ капитан, – кивнул Афанасьев…

В восемнадцать часов появился Фадей. Он выезжал с сотрудниками секретно-политического отдела в Пригородный район разбираться с сигналом на работников пятой артели, которая делает конфеты. Якобы антисоветская пропаганда.

На мои вопросы о результатах выезда он только отмахнулся:

– Ничего там нет! Дурацкая попытка выдать пьяный треп за антисоветскую пропаганду. Тут даже Грац бессилен что-то навесить. Вызвал я героев. Предупредил, чтобы язык не распускали. Для убедительности по оплеухе отвесил. Профилактика называется.

– И половины рабочего дня как не бывало. Чепухой занимаемся. Когда у нас проблемы настоящие… Что думаешь по Кирияку?

– Да ясно же все. Шел на встречу со своими подельниками или куратором. Перед этим проверился и сбросил возможный хвост – наверное, учили его этому. А хозяева его списали в расход. Заслуженный конец предателя.

– Списали, – кивнул я. – Только вот почему?

– Оборвали нить. Чтобы мы не тянули.

– А откуда они узнали, что он – это нить?

Фадей пристально посмотрел на меня, ожидая продолжения.

– Откинем для чистоты эксперимента версию, что наружка засветилась. Или контрнаблюдение ее срисовало. Что тогда остается?

– Утечка информации, – сказал Фадей.

– Сколько народу знало об интересе к нашему фигуранту?

– Ты, да я, да мы с тобой. Да еще опер с завода Ложкин. Ну, мог сделать вывод Шалва. И агентура на заводе, которой велели за Кирияком присматривать. И все.

– И Грац с его прихвостнями.

– Он каким боком?

– А вот таким… – я рассказал, как Гаевский по дури фактически расшифровал фигуранта перед Грацем и его верным заместителем.

– Вот тебе еще несколько кандидатов, – заключил я. – И кому они могли сболтнуть – одному черту известно.

– Надо было еще в газете объявление тиснуть: кто что знает о фигуранте Кирияке, просим звонить дежурному по НКВД.

– Тоже вариант. Забот у нас меньше было бы. А результат тот же…

– Интересно, а Агроном по дури это сделал?

– А ты сомневаешься? – усмехнулся я кисло. – Он политик. Может что угодно брякнуть и даже не понять, чего творит.

– И им легко управлять… Ладно, проверим. Тут еще одна тягостная долгоиграющая неприятность. Может, связана с нашими делами.

– Какая? – устало спросил я.

– С Шалвой беседовал. Он ревет бизоном, что НКВД выбивает инженерные и управленческие кадры завода.

– Это я от него уже слышал.

– Но теперь он утверждает, что выбивание важных специалистов руками НКВД умышленное. Уж очень умело бьют по незаменимым спецам. Это легко сделать, когда начальник Агроном. И для него главное в жизни – отчитаться перед Москвой.

– Хочешь сказать – враг у нас под боком?

– Тот, кто больше всех шумит и кипишит! – щелкнул пальцами Фадей. – Грац с его чертовой следственной группой! Кто-то из них.

– Логично… Только держи язык за зубами. У нас пока ничего, кроме предположения, нет на руках.

– И труп «Крикуна».

– Убитый неизвестными непонятно за что… Ладно. Остаешься за меня. Я на встречу. Возможно, очень интересную.

– С агентом? – полюбопытствовал Фадей.

– С кандидатом на «В»…

«В» – у нас означает вербовка…

Глава 13

Комната одна, и та крошечная. Кухня совсем микроскопическая. Да и ладно, нам тут не пиры закатывать и не танцульки с граммофоном устраивать. Это конспиративная квартира областного управления НКВД, которая числится лично за мной.

Обстановка спартанская и казенная. Вспученный кожаный диванчик. Буфет с посудой. Четыре стула. Стол – вещь необходимая, на нем агенты пишут собственной рукой агентурные сообщения. Тут же и чернильница с ручкой.

На кухне все как в приличных домах. Примус. Чайник. Блюдце с конфетами и еще одно – с сушками. Даже где-то в шкафчике бутылка водки завалялась.

Это традиция такая. Вместе с агентом за добрым разговором чайку выпить. Конфеткой закусить. А успех и рюмочкой отпраздновать. Хороший агент при общении с курирующим сотрудником должен себя чувствовать человеком, которого уважают. Не подневольной птицей, которую палкой заставляют летать, а орлом в нашей общей стае. Идейным единомышленником.

Окно выходит во двор. Первый этаж. «Кукушки» – конспиративные квартиры – обычно бывают на первых или последних этажах, чтобы контролировать, кто приходит. Или чтобы незаметно уйти через крышу, а то и выпрыгнуть в окно. Но это уже на совсем крайние случаи, которых я не припомню.

Все равно вид квартиры нежилой. Как кабинет в управлении. Печать такая лежит на всем – сделано в НКВД.

Время подходит. Интересно, придет ли Великопольский?

Конечно, положа руку на сердце, наворотил я немало глупостей. Расшифровал конспиративное помещение, которое служит только для встреч с давшими подписку и активно работающими негласными сотрудниками НКВД для обеспечения конспирации. А тут пригласил вообще незнамо кого, скорее всего иностранного шпиона, и сразу сюда. За такое и голову снять могут. Если разговор пойдет не туда, то «кукушка» засвечена. Придется сдавать ее в жилфонд и приискивать новую. Обоснование я найду. Но это такая головная боль… Хотя и не самая большая при таком раскладе.

Но мне казалось, что этого делать не придется. Все будет нормально. Все путем… Если долго себя в этом убеждать, то так и случится.

Время близится… Восемнадцать пятьдесят…

Девятнадцать ноль! Тут и послышался звук дверного звонка. А перед этим из окна я любовался высокой фигурой моего старого знакомого, идущего через двор.

Пришел Великопольский. Это радует. Уже полдела сделано.

Он зашел в прихожую. Резко пожал мне руку. Был сосредоточен и зол.

– Не топчи коврик в прихожей. Проходи, гостем будешь, – я пригласил его в комнату.

Он окинул критическим взором обстановку:

– Бедно живете. Могли бы конспиративное помещение получше оформить.

– Ну да. В княжеских хоромах.

Кстати, в княжеских хоромах у нас были явочные помещения. В музеях города и в театре имелись специальные комнаты для встреч с агентами. Очень удобно. И засветиться практически невозможно – сколько народу в музеи и театры ходят.

Я поставил на стол стаканы в металлических подстаканниках. Налил в них из чайника заварки. Разбавил кипятком. Пододвинул гостю, все это время хмуро молчавшему, сахар и лимон. И предложил:

– Ну, рассказывай, старый друг и враг.

Тщательно, как-то по садистски долго, Великопольский отмеривал сахар, выжимал лимон. Размешивал, позвякивая ложкой. Попробовал получившийся напиток. Сделал один глоток. Отодвинул подстаканник от себя. И с надрывным пафосом отчеканил:

– Ермолай, я устал от крови. Не хочу, чтобы на том свете мне предъявили счет еще и за эти сотни русских душ.

– Сотни. Интересные дела… А давай с самого начала…

– История моя не оригинальна. Бегство из России. Стамбул. Париж. Эмиграция.

– Все же ты втиснулся тогда на пароход из Крыма. Я и не сомневался. Ты слишком напорист.

– Уезжал с ненавистью. Понятное дело, что с годами она только крепла. Особенно когда у вас стало что-то получаться.

– Зависть иссушает.

– Еще как! Не представляешь, как раздражают эмиграцию успехи СССР. Балет, шахматы, спортивные достижения – это как чесотка. А введенные в строй заводы – как удар под дых.

– Наглядная демонстрация верности выбранного нами пути. То, до чего при царе десять лет шли, мы за полгода строим.

– Для нормального эмигранта новый русский завод – такой же метафизический враг, как и его строители-большевики. Воплощение вселенского зла. Эти заводы просто вопиют – там, в СССР, успех! Значит, сбежавшие из страны выбрали не ту сторону. И с каждой новой фабрикой возврат старой России все менее вероятен.

– Как ты выживал?

– Трудно было. Ты в чужой стране. Без денег и поддержки. Как обустроиться – не знаешь. Нужно искать друзей и не сдохнуть с голоду. И тут приходят они. И предлагают вступить в эмигрантскую организацию.

– И куда ты вступил?

– В «Вольную Россию». Сперва это была чисто монархическая организация. Даже «Боже царя храни» пели на собраниях. Мило так. Ностальгически. А теперь там чудовищный сброд прибился. Беглые агенты ГПУ, меньшевики, троцкисты. Какие-то бандиты, контрабандисты, шпионы.

– И что, помогли они тебе устроиться?

– Помогли. Сначала инженером на станкостроительный завод в Варшаве. У них там крепкие позиции и мощный филиал организации. А у меня – звучная фамилия и польские корни. Потом работал в Мадриде, Вене, Берлине. Год щелкает за годом – а мне серо и тесно. Я выполнял деликатные поручения. Поднимал свой авторитет. И меня допускали все выше, ко все более конфиденциальным делам. А однажды открыто сказали: «Надо отрабатывать по полной». И предложили заброску в СССР.

– И ты сразу согласился?

– Я похож на сумасшедшего? Сопротивлялся сколько мог. Почти полтора года. Тогда мне прямо сказали – у тебя жена и дети. Они хотят быть успешными. И живыми.

– И ты согласился.

– Ты же знаешь, что такое для меня семья…

– Знаю, – кивнул я.

В молодости, учась в Санкт-Петербургском высшем техническом училище, Великопольский примкнул сперва к экстремистской польской организации, а затем к левым эсерам. Будучи деятельным и отчаянным, участвовал в ряде силовых акций. А потом нашел свою женщину. Результат – тихий городок на юге России, хорошо оплачиваемая жизнь заводского инженера. Дети. Ему больше ничего не было нужно, если бы его уютный мирок не развеял ураган Гражданской войны. Судя по всему, семья и сегодня для него главное во всем мире.

– И все же я всех обвел вокруг пальца. Жену, сына и дочь пинками загнал в Нью-Йорк. Мои соратники отнеслись к этому благосклонно. Считали, что там их всегда достанут, если что не так. Только мои сразу убыли транзитом в Аргентину, а потом в Парагвай. И я туда сумел перевести все накопления. Кажется, сбил соратников со следу.

– И не было претензий?

– Ну какие претензии, если я уже тут. Кроме того, мы все опутаны нитями взаимных обязательств, долга, чести.

Я спрашивал, как он попал в Россию и легализовался. Некоторые моменты он рассказал подробно. Другие – даже не утаил, а отказался пояснять:

– Не надо. Там нормальные люди. Жертвы обстоятельств. Я не хочу ломать им жизнь. И так за мной грехов немало.

– Ладно, – я согласился. Ведь есть второстепенные детали, а есть основное. – Какое у тебя задание?

– Абсолютно стандартное. Они его как под копирку пишут всем. Первый этап – легализация. Далее подбор кандидатов на сотрудничество. Организация резидентуры. Сбор разведывательной – военной и промышленной – информации, проведение диверсий. Денег отсыпали много. Ну а пока главное – зарабатывать уважение на работе. Присматриваться. Делать карьеру. И не засыпаться.

– Кстати, по биографии ты засыпался. В анкете указано – три года жил с родственниками в Уссурийске. Какие, к лешему, у тебя там родственники? Тебя там знать не знают.

– Да там все нормально подбито. Этих людей уже нет на белом свете. Никто их не спросит. Кто ж знал, что ты меня опознаешь и копать начнешь? Надеялся, что при встрече мимо пройдешь. Я сильно изменился за столько лет. Но ты, глазастый такой, узнал.

– Взор рентгеновский.

– Знаешь, иногда мне кажется, что я схожу с ума. Я вернулся в Россию. В страну, где правят мои враги. И впервые за много лет понял, что счастлив. Без России я как листок без дерева. Только гнить и сохнуть остается. Встроился в завод. И поддался общему порыву в будущее. Азарт больших дел захватил.

– В общем, стал коммунистом. И раскаялся. Не смеши.

– Конечно, нет. Жить чувствами могут позволить себе немногие. И у тех участь незавидна. Тут другое… Я очень хорошо знаю публику, которая работает сейчас против вас. В этой дикой мешанине торчат уши многих разведок. И конечная их цель не реставрация монархии или буржуазная демократия. Их устроит лишь расчленение России. Моя страна, по мнению заказчиков, должна быть уничтожена навсегда.

– И ты прозрел неожиданно, – недоверчиво хмыкнул я.

– Прозрел я давно. Тут другое. Мы и так пролили столько невинной крови! И одним движением отправить на небеса еще пару сотен русских людей… А то и больше. К этому я не готов.

– Как и кто отправит?

– На нашем заводе готовится крупная диверсия. Это не тот взрыв котла, который соратники устроили в прошлом году. Тогда была разминка, чтобы поддержать у подполья уверенность в себе. Сейчас действительно будет грандиозная катастрофа. С сотнями жертв.

– Ты откуда знаешь?

– Да потому что сам готовил схему подрыва…

– Продолжай, не стесняйся.

– Связь у меня с подпольем одна. Обувная мастерская на улице Маркса, 11. Хозяин – старый еврей Моисей Абрамсон.

– Этому чем советская власть не угодила? Как при царе, за черту оседлости захотелось?

– Трудно сказать. Жесткий, умный и сдержанный человек. Передает мне поручения и информирует в пределах моих задач. Он – единственная нить, связывающая с организацией. И он, мразь, дал мне задание – сделать схему подрыва завода с максимальным ущербом и жертвами. При этом чтобы я рассчитывал на тонну-другую динамита, разложенного в укромных местах.

– Ты сделал?

– Это нетрудно. У меня за спиной год работы инженером по технике безопасности на «Пролетарском дизеле». Мало кто лучше меня знает весь завод.

– Когда это было?

– Четыре дня назад.

– Хорошо потрудился, да?

– А что, должен был подставлять свою голову? Думаю, там есть кому оценить корректность схемы. Так что уверяю – план подрыва качественный.

– Динамит. Тонна… – покачал я головой. – Это ж надо так обнаглеть. Как завозят?

– Динамит на заводе есть. У нас затеяли подрыв кирпичной трубы. Идет перепланировка цеха, и трубу легче взорвать. Под это завезли динамит. Думаю, нашуровали что-то с накладными. Водитель в сговоре. Завезли вместо сотни килограммов тонны полторы. Сумели разместить в укромных местах. Сейчас минируют. Может, уже закончили. Скоро будет подрыв.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что Абрамсон намекнул – лучше, чтобы в пятницу меня или на работе не было, или хотя бы от уязвимых при взрыве мест подальше держался. На одиннадцать утра намечено.

– Берегут тебя.

– Ценный кадр. Слишком дорого внедрение стоило.

– Цель взрыва? Отметиться?

– Как я понял, что-то куда масштабнее. Затевается большая игра.

– И ты решил, что если будет взрыв, я тебя по любому арестую.

– Нет. С тобой вопрос можно тихо решить. Взрыв на заводе затмит убийство даже заместителя начальника УНКВД. Я мог потребовать, чтобы с тобой разделались, Ермолай. И, конечно, я этого делать бы не стал.

– Я просто в восторге от твоей любезности.

– Там людям все равно, сколько крови пролить. А ты им много нервов портишь. Абрамсон говорил, что вы вышли на пацана, который котел взрывал. Кадр не то чтобы ценный. Его больше для отвода глаз держали. И у него какая-то роль была в грядущей катастрофе. Но пришлось его выводить из игры раньше намеченного. Отправили, наверное, в бега.

– На тот свет его отправили. На Выселках труп нашли.

Великопольский мрачно кивнул:

– Еще одна жертва проклятой Гражданской войны… Надоело мне народ в крови купать. Я хочу, чтобы это кончилась.

– Но ты же знаешь, что мы с врагами тоже не миндальничаем.

– То, что вы, большевики, переругаетесь и передеретесь между собой – это с самого начала очевидно было. Но меня с вами смиряет, что грызете вы больше друг друга, как скорпионы в банке. А народ лучше стал жить, грамоте ученый. Инженеры отличные получаются из деревенских и рабочих ребят. И вы готовы за Россию насмерть биться с зарубежными доброжелателями. Которые скоро сюда обязательно придут за землями и трофеями… И еще – вы строите заводы.

Вот ведь белая кость! Летчик примерно то же самое говорил. Все эти дворяне одним миром мазаны. Но вызывают уважение.

– Люди смертны, их смывает история, – продолжил он, помолчав. – А заводы остаются. Они – фундамент мощной страны. Фундамент грядущего. Того самого, где людей не будут убивать расстрельные команды и доброжелатели с бомбами и динамитом.

– Эка тебя на философию потянуло… Ну что, будем работать вместе?

– Только я никаких подписок о сотрудничестве не даю. Ты обо мне не докладываешь. Никто из твоих коллег обо мне не знает.

– Не доверяешь?

– Ваши властные структуры прогнили насквозь.

– Есть основания так говорить?

– Со слов Абрамсона, в руководстве завода наш агент. Кто, не знаю. Один из трех – директор, главный инженер или зам по общим вопросам. И областные власти пронизаны нашей агентурой. Там вообще кто-то на самом верху расположился. Даже кличку подскажу. Бай.

– Бай?

– Бай. Он у них законсервирован был. Может, напомнить ему о чем-то решили. В общем, когда из-за бугра я переходил, мне финтифлюшку золотую дали. Именно для этого Бая. Вроде в чувство должна была его привести.

– Что там такое?

– Безделица ювелирная.

– Нарисуй.

Взяв ручку, Великопольский точными движениями чертежника начертил изображение – две русалки переплетены вокруг звезды. Тонкая работа, похоже.

– Все интереснее, – я внимательно рассмотрел рисунок. – Так, встречаться с тобой будем здесь. Запоминай телефоны экстренной связи и порядок…

Глава 14

Опалинскую набережную одевали в гранит. Стучал отбойный молоток. Суетились рабочие.

Мы с Фадеем шли по уже готовой части набережной, которая делала город совершенно иным – более солидным и упорядоченным, европейским в хорошем смысле слова.

С недавнего времени мы решили серьезные разговоры вести вне пределов Управления. После последних событий здание УНКВД уже не казалось нам неприступной крепостью. Мало ли какие уши там могут быть. Техника далеко вперед ушла, а держать под колпаком своих сотрудников в нашей организации считается доблестью. Все должны присматривать за всеми. А если и правда у нас окопались враги? Тогда одно вылетевшее на свободу слово может погубить дело.

Я от Фадея ничего не утаил. В том числе рассказал о Великопольском.

– Бедовый ты человек, Ермолай, – только и покачал головой мой друг. – Хоть понимаешь, чем рисковал, сразу не арестовав твоего Инженера?

– А, победителей не судят.

– Еще как судят… Ладно, считай, вытянули счастливый номер в розыгрыше облигаций Всероссийского займа. Итак, с сегодняшнего дня твой белогвардеец у нас идет под псевдонимом Инженер. А его организация – пусть будет «Картелем», учитывая ее разношерстность.

– Пойдет, – кивнул я.

– Значит, Инженер твой утверждает, что времени у нас до пятницы.

– Немного, – поморщился я.

– Немного? Да мы за это время горы свернем. – Фадей вынул портсигар, затянулся самокруткой с видимым удовольствием и как-то грустно посмотрел вдаль, опершись о гранитный парапет набережной.

– Ты сильно не разбегайся, – притормозил я его. – Не забывай о пока гипотетической утечке информации из нашего ведомства. Если проколемся – противник или завод взорвет пораньше, или свернет операцию, и вражеская сеть ускользнет от нас. Значит, мы ограничиваем свои возможности во много раз.

– Ограничиваем, – согласился Фадей.

– Пока Гаевскому и его доверенным людям ни слова. Потом найдем способ оправдаться, почему не доложили. А Инженер – это вообще останется только между нами.

– Предлагаешь нам всего лишь вдвоем работать?

– Лейтенант Ложкин на заводе. Без него мы как без рук. Хотя и через него может быть утечка.

– Через него не может, – уверенно произнес Фадей. – Это же наш кадр. Мы его нашли. Неоднократно проверяли. Я людей чую. На него можно опереться.

Трубно загудел белый колесный пароход с гордой надписью «Коммунар», проплывая мимо нас по реке.

– Рискнем, – кивнул я. – Тогда чего кота за хвост тянуть? Поехали на завод. Там с Ложкиным и переговорим…

Глава 15

– Возвращайся в Управление, – приказал я Саше, ждавшему нас со своей «эмкой» у Набережной. – А я за руль. Покатаюсь немного.

Если мой водитель и был уязвлен недоверием, то вида не подал. Только козырнул. Он прекрасно знал, что у руководителя оперативных служб области вполне могут быть контакты, к которым не допустишь даже самых преданных людей. Да и не в первый раз было такое.

С проходной завода я позвонил Ложкину. Через пять минут он сел к нам в машину.

Мы отъехали несколько кварталов. Я остановился около тепловой электростанции, обеспечивающей энергией город с 1924 года. Вдоль всего ее приземистого желтого длинного корпуса, украшенного тремя пышущими дымом трубами, тянулся транспарант: «Коммунизм есть советская власть плюс электрификация всей страны».

– Как дела на заводе, Наум? – вкрадчиво спросил Фадей.

– Да вроде в штатном режиме, – пожал плечами Ложкин.

В его голосе ощущалась скованность. Он понимал – что-то случилось. Иначе какая необходимость вытаскивать его с рабочего места таким образом?

– Как там вражеский элемент? – ехидно продолжил Фадей.

– Пока затих. – Ложкин вдруг с чувством воскликнул: – Затаился, змеюка ядовитая! А наша следственная группа, как артиллерия без разведки, по площадям бьет – на кого попадет. А попало в нормальных людей. Вон, с «Крикуном» этим. Когда взрыв котла на стрелочника списали, я Грацу говорил, что не там копает. Нужно отрабатывать версию умышленного подрыва. А он мне что сказал? Виновные установлены. В итоге ниточка оборвана. И неизвестно, когда еще что-то рванет. Вон, целый список неблагонадежных!

Ложкин вытащил из папки, которую держал под мышкой, лист с отпечатанным текстом.

– Проверяю сейчас их. Но чувствую – не то все. Что-то мы упускаем. Возможно, враг на самом верху затаился.

– Да не беспокойся так, Наум. Скоро у нас проблем с заводом вообще не будет, – успокоил его Фадей.

– Это еще почему?

– Да взорвут в пятницу твой завод. Информация достоверная, на все сто, – Фадей без ссылок на источник информации поведал, что, возможно, завод уже заминирован.

– Закурю? – голос Ложкина дрогнул и спустился на хрип.

– Кури, – Фадей протянул ему свой портсигар.

Ложкин, не глядя, схватил самокрутку. Опустил стекло. Задымил. Закашлялся. И выкинул самокрутку в окно. К своей чести, в растерянности он находился недолго. Зло ударил ладонью о ладонь:

– Эх, проморгал врага! Готов ответить по всей строгости.

– Погоди ты со строгостями, – поморщился я. – Кто будет исправлять ситуацию?

Ложкин недобро улыбнулся:

– И кого нужно пристрелить, чтобы этого не произошло?

– Гляди, – я продемонстрировал схему подрыва, которую по моей просьбе начертил Великопольский. – Тут заложена тонна динамита.

Ложкин завороженно смотрел на схему. Потом выдавил:

– Где они столько динамита взяли?

– Под подрыв трубы, наверное, завезли.

– Но на складе и десятой доли нет. Точно знаю. Постоянно проверяю его наличие, транспортировку.

– Значит, излишки протащили мимо тебя и складировали в другом месте, – сказал Фадей. – Где, как думаешь?

– Да на заводе полно мест, куда годами нога человека не ступает. Территория огромная. Но чтобы выгрузить и спрятать такое количество взрывчатки, нужны помощники, рабочие руки. Целая бригада!

– Значит, она у них есть.

– Динамит у нас двое возили, – стал прикидывать Ложкин. – Водители Павлюченко и Ломакин. Второго я от этого дела освободил после того, как однажды застукал рядом с ящиком динамита курящим. Значит, Леонтий Павлюченко остается.

– Предположим, одного вычислили, – кивнул я. – А помощники?

– Есть у него на подтанцовке пара приятелей. Я их прощупаю.

– Только аккуратнее. Нам их спугнуть нельзя.

– Да понимаю я все… Только у нас нетривиальная, трудная задача возникает, – Ложкин приободрился, как обычно бывает у хороших бойцов, когда драка уже началась. – Необходимо незаметно осмотреть места закладок взрывчатых веществ. Если схема верна, это не так просто. Там постоянно кто-то толпится. Проколемся моментом.

– И что предлагаешь? – спросил Фадей.

– Убрать людей под благовидным предлогом.

– Под каким?

Ложкин задумался. И потом просиял:

– Военком поможет.

– Каким образом?

– Гражданская оборона.

– Чего?

– На заводе периодически должны проводиться всеобщие внезапные учения по действиям при химической атаке, бомбардировке авиации врага. Уже второй год их не было. Минута простоя завода – это огромные убытки. Вот и смотрят военные сквозь пальцы на эти учения. Но ничего не мешает их провести.

– Что для этого нужно? – спросил я.

– Областного военкома уговорить.

– Уговорим, – заверил я.

Областной военком – старый мой знакомец еще по Туркестану. Он понимает слово «надо» и в бутылку не полезет.

– Все, по коням. Времени не теряем, – я повернул ключ зажигания и тронул машину с места…

Глава 16

В этот же день военком позвонил директору завода и объявил, что по директиве из Москвы в четверг предстоят срочные внеплановые учения по гражданской обороне.

Выслушал полковник от директора «Пролетарского дизеля» немало теплых слов, плавно переходящих в истерику и угрозы. И что на военкома обязательно будут жаловаться по инстанции. И что тот со своей зарплаты станет убытки возмещать, а их будет столько, что правнуки останутся до пенсии в долгах перед государством. И что вообще тут вредительством попахивает. Но военком держался невозмутимо и только строго поинтересовался:

– Товарищ Алымов! Вы против того, чтобы завод был готов к внезапному нападению буржуазных стран? Время, знаете ли, грозовое. Ваше сопротивление может быть истолковано определенным образом. Так что кто из нас вредитель – это, знаете ли, вопрос. По нему можем проконсультироваться в НКВД. Мне туда звонить?

Тут директор погрустнел, припомнив, сколько народу на «Пролетарском дизеле» арестовали в последние два года, а заодно судьбу директора соседнего завода, который тоже что-то недопонял. Для порядка побурчал, что все равно будет жаловаться в Наркомат обороны. Но учения на указанное время наметил.

Учения предстояли массовые. В покое оставили только цеха непрерывных технологий. Литейный, например. Но они нам и не нужны были.

Ближе к делу я направился в одноэтажную пристройку к зданию нашего Управления. Там за дверью с номером одиннадцать открывалось длинное помещение, уставленное шкафами с образцами взрывных устройств, стены завешаны плакатами с какими-то таблицами, описанием бомб и гранат, а также химических реакций. В двух отдельных шкафах хранилось специальное саперное оборудование.

То были владения Леши Есина, нашего эксперта-взрывотехника, он же штатный сапер Управления. Бравый парень, из опытных армейских саперов. Мой человек. Я лично переманил его из полка РККА. Не раз проверял в деле. И он мне предан.

Леша – фанатик своего дела, млеющий при виде штатных и самодельных бомб. Обычно работой он не перегружен, но всегда рвался в бой, так что мы его привлекали на различные мероприятия в качестве боевой единицы. Когда я сказал ему, что предстоит поработать по профилю, глаза его азартно загорелись:

– Давненько я не брал в руки шашку! Что делать надо, Ермолай Платонович?

– Разминировать промышленный объект. Там тонна взрывчатки. Но для начала оперативным путем оценим угрозу.

– Отлично! – видно было, что он искренне радуется заминированному предприятию.

Я накачал его по поводу секретности:

– Никому ни слова. Понял? Даже самому Ежову.

– А Сталину? – хмыкнул Есин.

– Сталину можно. Если спросит.

– Да понял. Не агитируйте. Сделаем в лучшем виде. Хотите, язык себе откушу?

– Нельзя. Это твое главное достоинство…

Ближе к вечеру я объявил Гаевскому, что еду в Крутилинский район проверять сигнал по недостаче на складе оружия Осоавиахима, беру с собой Фадея, эксперта-взрывотехника и кое-кого из бойцов. Связь там такая, что черта лысого нас кто найдет. Я еще агентурным сообщением прикрылся – информация на самом деле была достоверная. А начальник Управления обожает ставить резолюции на агентурных сообщениях. Этот процесс символизирует для него допуск к тайным пружинам окружающих событий.

Конечно, ни в какой Крутилинский район мы не уехали. Я собрал в помещении тира весь «эскадрон» – мою личную гвардию – под предлогом проверки боеготовности и проведения внеплановых стрельб. Там точно никаких посторонних ушей нет.

– Сидите по кабинетам. Ждете сигнала, – инструктировал я. – Впереди серьезная боевая чекистская операция. Я позвоню и дам конкретные инструкции. Без моего разрешения из здания не выходить, пусть хоть год безвылазно просидеть придется. Никому ни слова, даже непосредственному руководству. Сегодня вы в моем распоряжении. Непонятки будут – ссылаетесь на меня.

– Есть, – как-то весело сказал старший внештатной группы захвата, любивший неожиданные авантюры.

– Ну а сейчас стрельбы, – Фадей вытащил из кобуры «ТТ» и, почти не глядя, с ходу поразил три мишени – прямо в десятку. – Кто лучше?

– Старая школа, – с уважением произнес старший группы.

Пара человек попробовали. Стреляли они хорошо, но до Фадея им далеко.

Я тоже уложил в мишени весь барабан моего старого доброго нагана. Терпимо. Даже получше, чем у бойцов «эскадрона», – рука бывшего разведчика до сих пор твердая. Но Фадей справляется куда лучше. Он прирожденный воин.

– Все, товарищи, – объявил я. – Стрельбы закончены. Всем зачет… По рабочим местам…

Глава 17

В назначенное время я, Фадей, взрывотехник Есин, лучший наш специалист по силовому задержанию сержант Измайлов и лейтенант Богданов, тоже хороший боец, выдвинулись на конспиративную квартиру около завода, числящуюся за Ложкиным. Тот ее активно использовал для встреч с агентурой. Ну и нам пригодилась.

Там нас уже ждал Ложкин. Он был невозмутим до окаменелости. Видно было, что весь на нервах, но могучим усилием воли держит себя в руках.

Мы привели себя в соответствующий обстановке вид. Нацепили рабочие робы. А я еще нахлобучил на голову строительную каску, чтобы меня ненароком никто не узнал.

Изначально была безумная идея – загримироваться, но Фадей только хохотнул:

– Грим никого до добра не доводил. Вблизи срисовывается моментом. И в толпе кто-нибудь сразу заорет: «Держите врага, у него бакенбарды отклеились!»

Я это знал. Но меня обуял какой-то мальчишеский азарт, который обычно приводит к появлению дурацких идей.

Закончив прихорашиваться, разглядел в зеркале настоящего кондового работягу. Эдакую органичную часть завода. Сам бы себя не узнал…

Еще раз обсудили мы порядок действий. Да и отправились на завод. Просачивались по одному, чтобы не привлекать внимание.

А дальше все по плану. Только рассредоточились, как зазвучал заводской гудок. Загрохотали громкоговорители: «Эвакуация. Гражданская тревога!»

Эвакуация шла не так быстро, как хотелось бы. Народ суетился, матерился – мол, план вместе с премией горит, а тут в игрушки играй. Но все же трудовая дисциплина и матерные понукания взяли верх. Цеха опустели.

Наша веселая компания собралась в коридоре. Плечо взрывотехника оттягивала холщовая сумка с необходимым арсеналом. Измайлов тащил с собой деревянную коробку с тяжелым инструментом – молотками, ломиками.

– На все про все нам сорок минут, – сказал Ложкин.

– Тогда быстрее! – кивнул я.

Первая точка из схемы. Измайлов подцепил ломиком и приподнял массивную металлическую решетку, под которой имелось конструктивное пустое пространство. Худой Есин просочился туда без труда.

– Есть закладка, – вылезая, проинформировал он. – Прилично так динамита. Заводской корпус весь сложится, если рванет.

Во второй точке я лично полез в вентиляторное помещение вместе со взрывотехником. И увидел аккуратно уложенные брусочки динамита. А вот и гнездо для взрывателя. К счастью, пока пустое.

На третьей точке наблюдалась схожая картина.

– Ну что, завод, конечно, с лица земли не сотрут, – подытожил Есин. – Но ущерб будет очень серьезным. Грамотно и с толком расставлено.

«Ну еще бы», – я вспомнил, кто схему изготовил.

– Скорее всего, к закладкам присобачат часовые механизмы, установленные примерно на одно время, – продолжил взрывотехник. – Ну не взрывную же машину с проводами тянуть.

– Рвануть завтра должно, – проинформировал я. – Значит, завершат установку ночью, когда народу мало.

– Что, чемодан с часовыми механизмами попрут через весь завод? – с сомнением осведомился Фадей.

– Тонну динамита пронесли, что им какой-то часовой механизм… Так что распределяемся по плану.

План засады составлен заранее. Ложкин с верным ему человеком подшаманили вчера немножко. Так что у нас три оборудованные точки наблюдения и по два человека на каждое место подрыва.

– Пора, – Фадей постучал по циферблату часов.

Мне досталась забытая всеми подсобка. Раньше ее запирал висячий замок. Вчера дужку подпилили, но замок оставили – только теперь он бутафория. Помещение закрывалось теперь на засов изнутри. Еще пробили в металлической двери что-то типа глазка. И ввернули в коридорчике пару ламп. Теперь решетка, которую нужно приподнять, чтобы добраться до взрывчатки, мало того что в поле зрения, так еще и освещена.

Здесь было тесно, пыльно, грязно. И темно. Я зажег фонарь, который высветил ящики в углу, стопку кирпичей и железа. Фадей, как всегда, постарался и нашел мне самое неудобное место. Из уважения, наверное.

А Ложкин молодец. Обо всем позаботился. На низком столике лежал бумажный кулек с бутербродами и стоял термос с кофе. Даже ведро для соответствующих отходов. Обстоятельный мужик. Старовер, одно слово. Да еще в армии старшиной служил. Все замашки оттуда остались…

В общем, пристроился я в темноте и с бутербродами. Аппетита, понятно дело, никакого. Наступило время тянущей за душу нервозности долгого ожидания. И еще со всей ясностью пришло осознание простого факта, что сижу на пороховой бочке. И если динамит, который совсем рядом, рванет… Даже не знаю, что от нас останется…

Завод жил своей жизнью. Лязгал. Шумел. Кто-то кого-то распекал матюгами в цеху. Привычная песнь работающего предприятия.

Пересменок… Ночная смена. Народу стало шататься гораздо меньше.

Двенадцать. Час ночи. Тянуло в сон. Я прикусил губу. Отхлебнул кофе – очень он пришелся кстати…

Он появился в два тридцать ночи.

В глазок я видел обычную картину. Идет работяга с тачкой, прикрытой брезентом. Ну и доброго ему пути. Вот только он останавливается рядом с решеткой. Вытаскивает из тачки обернутый в тряпку предмет. И сгибается над решеткой.

Так, фомкой отодвигает ее. Вниз спускается.

Прилетел, голубь сизокрылый!

Я осторожно отодвигаю хорошо смазанный засов. Осторожно приближаюсь к проему. В тени стою – расчет на то, что когда вражина будет подниматься, то я как раз окажусь за его спиной.

Даже револьвер не вынимаю – лишний он сейчас.

Сзади меня шуршание – это из своей норы вылез взрывотехник Есин, который меня подстраховывал.

Вот показалась из проема в полу голова. Плечи. Человек радостно хихикнул. Видать, понравилась ему сделанная работа.

Когда он вылез наполовину, я шагнул из тени вперед и врезал ему ладонью по голове. Этот излюбленный мой удар минут на пять гарантированно выключает сознание. А когда клиент приходит в себя, последствий для здоровья нет. И, что главное, может отвечать на вопросы. А вопросов к нему накопилось много.

Тело едва не скользнуло обратно в проем, но я его подхватил под мышки. С Есиным мы вытащили его и уложили на пол.

Осмотрев тачку, я нашел в ней еще два тряпичных свертка. Точно по количеству закладок.

Значит, больше ждать некого. Правда, может сообщник-контролер присматривать за происходящим. Ну и пусть. Сейчас нам его не вычислить. А таиться уже нечего…

Глава 18

Задержанного мы привели в чувство и, еле передвигающего ноги, отвели в кабинет начальника ремонтного цеха.

Он отошел от удара по голове, но был шокирован и никак не мог поверить в происходящее. Его тут же обыскали. Если верить пропуску из его кармана, то это разнорабочий моторного цеха Сидор Тулияк.

– Оп-па! – произнес я, выудив из второго кармана сложенную бумажку.

Схема подрыва! Начертана аккуратненько, но без твердости и блеска. Я хорошо разбираюсь в графике и почерках, даже сдавал одно время экзамен на эксперта – была такая прогрессивная идея, что сотрудник ОГПУ должен обладать познаниями в разных разделах криминалистики. И видел, что тут явно не рука Великопольского. На обороте бумаги шли отпечатанные на машинке столбцы каких-то цифр и расчетов. Даже номер страницы был – тринадцать.

Бумагу я бережно положил в конверт. Пусть криминалисты посмотрят – может, отпечатки пальцев найдут.

Что еще в карманах у злодея? Квиток из часовой мастерской на имя Л. И. Павлюченко.

– О, Павлюченко, это же шофер. Приятель твой? – спросил Ложкин у задержанного.

– Ну-у, – протянул тот неопределенно.

Все пока складывается ровно. Именно Павлюченко мы подозревали во ввозе на завод динамита.

Задержанного, пищащего, что он ничего не знает, переправили в кабинет заводского оперуполномоченного и оставили там под охраной. Не до него сейчас.

Ложкин развил бурную деятельность. Он эвакуировал всех рабочих из цехов, которым грозил подрыв. Перекрыл силами ВОХР и милиции из местного райотдела территорию завода. Послал патрули вдоль забора с указанием – всех хватать, никого не пущать. Если надо – то стрелять, лучше по ногам, но уж как выйдет. Главное, чтобы никто не ушел.

Прибыла следственно-оперативная группа из Управления – описывать смертоносные находки, составлять протокол. Подкатил на автобусе «Мерседес» мой «эскадрон». Из него троих бойцов я тут же направил по адресу Павлюченко.

Оперативники вытряхнули шофера из теплой кровати, где он, причмокивая, смотрел десятый сон. И теперь обыскивали дом.

Механизм НКВД заработал. Осмотр места происшествия. Потом разминирование. Слава богу, детонаторы не были подведены, так что работа заключалась только в том, чтобы аккуратно извлечь динамитные шашки и перевезти на заводской склад, где уже хранились взрывчатые вещества.

Разделавшись с неотложными проблемами, мы с Ложкиным принялись за задержанного, который все еще пребывал в кабинете оперуполномоченного.

Допрашивал я его с пристрастием. Так как Тулияк допрашиваться не желал и все пытался замкнуться, я его вежливо, но настойчиво взбадривал словами:

– Говори! Я сейчас тебя, тварь буржуйская, на месте положу!

Плохи те слова, что не идут в ногу с делами. Поэтому я одновременно тыкал ему стволом нагана в лоб, на котором вздулась красная шишка.

– Ну, считаю до трех!

– Не виноватый я! – вопил Тулияк. – Ни при чем!

– Тебя взяли, когда ты взрыватель ставил! Кто тебе его дал? Ну!

– Не знаю… Уй-яяя! Больно!

– Время вышло! Ну все! – я со щелчком взвел курок.

Конечно, стрелять не буду, хотя очень хочется. Просто такая вот тонкая психология допроса. Доказавшая свою эффективность.

– Кто с тобой динамит носил и в тайники прятал?!

– Жора Сидоров, разнорабочий! Из раскулаченных!

– Понятно. Контрреволюционная организация. Кто вас купил? Кто указания давал?

– Так все через Павлюченко было… Товарищ чекист! Только какая контрреволюция? Я всего-то и хотел – денежек подзаработать. Костюмчик справить. В Крым съездить. Чем я хуже партейных? А тут заплатить обещали хорошо. И за сущую безделицу.

– За безделицу! – взорвался Ложкин и отвесил такую затрещину, что задержанный едва со стула не слетел. – Наш родной завод взорвать – это тебе безделица?!

– Ну не я, так кто другой все равно взорвет, – рассудительно произнес Тулияк, потирая обиженно затылок. – Когда деньги такие есть – все что хошь взорвать можно. А я человек маленький. Заплатили – сделал. И деньги на кармане, и вместе с заводом на воздух не взлечу. А завод все равно взорвут!

– Ах ты, черт веревочный! – Ложкин не выдержал такого кощунства и расщедрился на еще одну затрещину.

– Да подожди, – остановил его я, пряча револьвер за пояс. – Человек откровенничает. А ты руками машешь… Кто еще входил в вашу компашку?

– Так больше никого не знаю. Вы Павлюченко спросите.

– Что-то недоговариваешь. Кто тебе часовые механизмы передал?

– Жора. И научил всему. Как их ставить. Я сообразительный. Все могу. А как уложу эти часики на место, мы с ним встретиться должны были. Он обещал деньги от Павлюченко принести.

– А тот сам не мог?

– Он по ночам спит. С такими делами Жору посылает. Тот у него на побегушках, а все командира из себя корчит!

– Где встретиться должны были?

– Около пустыря на реке. Где старая лодочная станция… Эх, плакали теперь мои денежки, – Тулияк горестно вздохнул. – Тыща рублев. Кто теперь их получит?

Ложкин смотрел на него как на насекомое, борясь с желанием раздавить на месте…

Глава 19

Гаевский нашим успехам был не шибко рад. Точнее, был просто зол. Хотя, по идее, должен ликовать – такой вредительский акт предотвратить не каждый день случается.

Промерив шагами кабинет, как тигр свою клетку, он вернулся в начальственное кресло. Уставился требовательно на меня и сидящего рядом Граца.

– Я вам сколько говорил, Ермолай Платонович, хватит всякими хозработниками заниматься, ОБХСС подменять. Уже барахла в нашей комнате вещдоков больше, чем в торговых рядах! И все мало вам!

Во дает! Такое впечатление, что я этим барахлом торгую и для этого обыска устраиваю.

– Вот и проморгали за всякой мелочью разветвленную антисоветскую организацию! – бушевал Гаевский. – И едва флагман советской индустрии не погубили!

– Вообще-то спасли.

– Спасли?! – возмутился было Гаевский, но сбавил тон. – Да, спасли. Так спасают тех, кого перед этим в воду кинут. Прошляпили, и под носом такое вредительское гнездо свилось. Полторы тонны динамита протащить на завод! И едва не взорвать! Это где такое видано?!

– Мы вовремя получили оперативную информацию. Сработали на опережение. Врагов взяли с поличным. Это результат!

– А как бы мы выглядели, опоздай немного?!

– Если бы да кабы. Ситуацию мы контролировали. И сейчас нет никакого резона препираться и терять время, – я подпустил в голос жесткости. – Сейчас всеми силами надо раскручивать клубок.

– Это уже не ваша забота, – демонстративно небрежно отмахнулся Гаевский. – Теперь это дело следственной группы. Вам будут давать соответствующие поручения. Самостоятельно туда не суйтесь. Ваша задача – задержанных по камере отработать. А допросы и беседы – только с разрешения руководителя ССГ. Это мой приказ!

Грац сидел воодушевленный, только ручонки не потирал от удовольствия.

– Там связи могут далеко простираться, – заявил я. – Надо активно разрабатывать.

– Все будет установлено, – подал голос Грац. – Следственным путем.

– Вот именно, – хлопнул ладонью по столу Гаевский.

Таким взвинченным я его никогда не видел.

– Вам выписано командировочное удостоверение, Ермолай Платонович, – перешел руководитель на другую тему. – Завтра должны быть в Москве. У заместителя наркома Плужникова. Он хочет вас видеть. Заодно расскажете ему, как до такой жизни дошли. А мы здесь работать будем. Без шума, криков и стрельбы. Рутина такая – выявлять и оформлять врагов народа. О чем вы давно забыли.

Конечно, я сдержался. Я всегда сдерживался. Долгие годы службы научили меня делать и говорить только то, что определено необходимостью, и всегда думать о последствиях. Сегодня лучше Гаевского не заводить…

Собрал я чемоданчик и отправился в Москву.

На Лубянке заместитель наркома принял меня в просторном кабинете, откуда открывался вид на площадь Дзержинского и Лубянский пассаж.

Плужникова я знал задолго до того, как он вознесся в высокие кресла и стал вершить народные судьбы. На эту должность его назначили месяц назад – на место арестованного в апреле заместителя наркома Заковского. Человек разумный, да и оперативник опытный. Сейчас как-то опал с лица, в глазах лихорадочный блеск. Да, ответственная работа в центральном аппарате сильно подрывает здоровье. И создает риски для жизни. Правда, бурная чекистская жизнь везде и всем здоровья не добавляет.

– Ну что, Ермолай Платонович, отличился ты, – сказал замнаркома, предлагая отведать чая из стакана в подстаканнике с символикой НКВД, одного из расставленных на журнальном столике в углу кабинета.

– С какой стороны? – осторожно полюбопытствовал я. – Плохой или хорошей?

– С обеих. То, что проглядел такую организацию, это тебе порицание. А что в последний момент все ж предотвратил взрыв, это ты молодец. Кого отметишь за успех?

– Фадея Селиверстова и курирующего завод оперуполномоченного ЭКО Ложкина.

– Отметим… Ты сводки читал последние?

– Где? – хмыкнул я. – В поезде?

– Вчера под Сталинградом совершен теракт на вагоностроительном заводе. Четырнадцать человек погибло. Большой материальный ущерб. Прозевали. И не нашлось там своего капитана Ремизова. Не предотвратили.

Холод пополз по позвоночнику. «Вагоностроитель» под Сталинградом. Вспомнились те белогвардейцы, что с задержанными мной кулаками общались на Дальнем Востоке. Они говорили про наш завод и вагоностроительный около Сталинграда. То есть, гады, все знали наперед. Да что знали – их соратники все и спланировали.

– Что думаешь? – спросил Плужников.

– Товарищ комиссар госбезопасности. Уверен, это единая спланированная масштабная акция. Нужно искать связи между крупными терактами последнего времени. С нами кто-то играет в жесткую игру.

– Есть соображения?

– Не знаю пока. Уверен в одном – наши противники объединяются. Монархисты, троцкисты – тянет их друг к другу. Они отныне под колпаком и на содержании буржуазных спецслужб. Раскачивают ситуацию как только могут. А что предпримут дальше? Тут видятся разные варианты. Но это все ходы в игре на длинную дистанцию.

– Понятно, – кивнул замнаркома. – Ну а что с тобой делать?

– Наградите уж. Или расстреляйте.

– Пока ни то, ни другое. Работай. Ты еще Родине пригодишься…

Будем считать, что гроза прошла мимо. Но осадочек какой-то неопределенности остался. И в самом наркомате, как мне показалось, обстановка нервозная.

Я посмотрел на часы. Так, неплохо бы нанести еще один визит к человеку, который может хоть что-то объяснить…

Глава 20

Перед следующей встречей мне хватило времени спуститься под землю и осмотреть новые станции советской подземки. Московское метро неизменно вызывало у меня восхищение своей неземной красотой и роскошью в лучших традициях классической культуры. Колонны, мозаики, мрамор и гранит. Тяжелые люстры. Такой Эрмитаж с рельсами.

В марте метростроевцы открыли станции «Площадь Революции» и «Курская». Ну что сказать – впечатляет! Наглядно видно, что государство преследует задачу – чтобы новые значимые общественные объекты звучали величественно, как гимн, и изящно, как музыка Бетховена. И утверждали силу Державы. Такой подход мне по душе.

Ну ладно, хватит изображать из себя крестьянина из глубинки и глазеть восторженно по сторонам. Пора на встречу.

Я направился к эскалатору, около которого толпились бородатые декхане в расшитых узбекских халатах, не решаясь шагнуть на движущиеся ступени…

Управление Генеральной прокуратуры СССР располагалось в отдельном особняке в переулке, выходящем на улицу Горького. Им руководил Антон Демидов – мой старый надежный товарищ еще по Ростовскому ЧК. Человек осведомленный, вхожий в высокие кремлевские кабинеты, правоверный коммунист, но вместе с тем часто настроенный критично к происходящим событиям. Его мнение всегда было для меня интересным, важным, а порой и решающим.

Он меня ждал. Статный, широкоплечий, громогласный, принял меня как всегда радушно. Поставил по традиции на стол небольшие наперсточки с коньяком.

Он был в курсе последних событий у нас в области. Даже руку торжественно пожал:

– Молодец, большую беду отвел.

– Эх, Антон Николаевич! Скажи, думали мы после революции, когда с беляками бились, что через двадцать лет будем рубить шашкой своих? Политическая борьба, будь она неладна.

– Ты учти важное обстоятельство, – строго произнес Демидов. – У нас не политическая борьба ради власти и победы своего клана, как на каком-нибудь Востоке. У нас простой выбор – жить нам или не жить. Вон, того же Бухарина Ленин любимцем партии называл. А тот со своей крестьянской пасторалью и аграрными мечтами о верховенстве землепашца на Руси готов был уничтожить индустриализацию, а вместе с ней и наше будущее. А иудушка Троцкий! Для него Россия – просто мусор под ногами. Он западный человек. Его душа – там. Его давняя мечта – за счет русского народа устроить мировую революцию. И спалить в ней и СССР, и русских. Ты знаешь его план индустриализации?

– В общих чертах.

– А я поясню подробнее. Все необходимое оборудование для заводов закупать на Западе, своего не делать. Для чего залезть по самую макушку в кредиты, за которые расплачиваться концессиями и самой Россией… В общем, все эти сторонники правых и левых уклонов по дури или из алчности ведут нас на кривую дорожку. А путь у нас прямой один – сталинский. Иосиф Виссарионович аскетичен и одержим одной страстью – Великая Держава, которая в самой страшной войне одолеет любого врага, да хоть весь мир. А такие дела дряблыми ручонками не делаются.

– Порой слишком крепко мы наши сильные руки на шеях сжимаем, – вздохнул я.

– Что, совесть мучает? – усмехнулся Демидов. – Есть закон меньшего зла. Старый принцип – лучше оправдать сто виновных, чем посадить одного невиновного – сегодня не работает. На дворе тот исторический момент, когда лучше посадить сто невиновных, чем оправдать одного виновного. Иначе нас схарчат и внутренние, и зарубежные хищники. И не время строить из себя ангелов. Служить в НКВД и не запачкаться невозможно. Это жизнь на границе со смертью, справедливость на границе с произволом. С этим надо смириться, Ермолай. Только учти, можно немножко ступить в грязь, а потом очистить ботинок щеточкой. А можно принимать грязевые ванны и наслаждаться этим.

– А потом захлебнуться.

– Чтоб не захлебнуться, ты всегда помни себя. Кто ты есть и зачем призван на эту землю…

Опрокинули мы еще по стопочке коньяку. У меня выступила испарина на лбу. Коньяк был хорош.

– Но и правда твоя тоже есть. Пришла пора потихоньку начинать тормозить, – неожиданно вернулся к теме Демидов. – Ежов сильно перегибает палку. Мы вынесли ряд представлений на неправомерные решения судов и троек. Маховик слишком сильно раскрутился. Мы можем увидеть тот случай, когда лечение становится страшнее болезни. Это как головную боль лечить гильотиной.

– И какова реакция партийных органов на ваши представления? – заинтересовался я. Поворот был интересным. Возможно, даже судьбоносным.

– Ты думаешь, это наша личная инициатива? Вопрос прорабатывался совместно с… – он выразительно ткнул пальцем вверх.

Понятно. Грядут перемены. Потому что маховик раскручен так, что грозит разнести всю машину.

– Тормозить уже давно пора было, – сказал я. – Вот наш регион взять. Есть такие деятели, которые готовы всю область посадить, лишь бы отчитаться по плану.

– Дураки всегда хотят отличиться за чужой счет.

– Именно. Вон, благодаря нашей специальной следственной группе область скоро останется вообще без специалистов. Ох и мастера эти горе-следователи из мухи слона раздувать. Выбивают лучшие кадры из нархоза. Значит, страна недосчитается заводов, танков, самолетов.

Я ему подробно изложил наши события и свои соображения. С фактами и соответствующими комментариями. Честно сказать, рассчитывал на какое-то содействие.

Демидов задумался. Потом неожиданно произнес:

– Знаешь, будь очень осторожен. Учти, благодаря длинному языку твоего начальника Гаевского в наркомате тобой не слишком довольны. Считают тебя чуть ли не соглашателем. А от соглашательства до попустительства врагам народа, а потом и до соучастия путь ныне короткий.

– Я соглашатель?! Скольких я вражин изобличил – настоящих, а не тех, кто за бутылкой коллективизацию костерил!

– Думаешь, Ежова интересует реальность? Его интересует отчет. Проценты. И личная власть.

Тут мне в который раз подумалось, что не везет нам с наркомами внутренних дел. В этом году расстреляли нашего пламенного бывшего наркома Генриха Ягоду за участие в контрреволюционном подполье. Он оказался знатным стяжателем. При обыске у него изъято чудовищное количество бесполезных вещей. Только пальто, шуб и плащей полсотни. Столько же костюмов. Больше тысячи бутылок вина. Десятки пар обуви. Сотня отрезов ткани. Антикварной посуды более тысячи штук. И деформированные пули, которыми расстреляны Каменев и Зиновьев, – сувенир такой. Ну и масса порнографии – фильмы, картинки. Интересно, какой ему бес напел на ухо, что он стал самостоятельной фигурой? Поговаривали, что он готовил из преданных ему сотрудников НКВД команду для захвата Кремля. И, зная его, я верю.

И вот теперь Ежов с его «ежовыми рукавицами». Эх, и этого зря назначили. Дело даже не в невежестве и отсутствии чекистского опыта. Просто по характеру он злобный пес, которому сказали «фас», а команду «к ноге» он уже не слышит. Вот и получили план по валу по врагам народа.

Как-то я был на банкете руководителей территориальных органов. Так Ежов там открыто заявил: «Чего вам бояться? Вся власть в наших руках. Кого хотим – казним, кого хотим – милуем. Мы – это все. Нужно, чтобы все, начиная от секретаря обкома, под нами ходили».

Вот вроде неглупый человек. Но одного не понимает в своем извращенном усердии – кровавых чистильщиков позже всегда зачищают хозяева, хотя бы чтобы дистанцироваться от них. Я об этом всегда думал со страхом. А он – нет.

То, что я постепенно попадаю наркому в немилость, это очень тревожно. Сегодня это легко может стать смертным приговором. Достаточно вспомнить, что за последние два года арестовано две тысячи сотрудников НКВД.

– Что мне делать? – спросил я.

– Ждать. Грядут перемены. Но до них нужно дожить. Так что затаись. Запасись терпением. Не иди на поводу у руководства, которое из кожи вон лезет, выполняя разнарядки на аресты. Действуй так, будто идешь по минному полю.

– Пока я затаиваюсь, всю промышленность в области лишат головы.

– Твоя голова тоже для страны важна. Как твой бывший начальник, приказ тебе даю. Выживи, Ермолай. А дальше посмотрим…

Часть третья. Предатели

Глава 1

Агентурное дело «Штамповщики» мы завели полгода назад с целью разработки преступной группы, занимающейся изготовлением и сбытом фальшивых облигаций Госзайма. Следы вели в Ленинград, и наши оперативники ездили туда для согласования мероприятий. Теперь мы готовили реализацию – то есть арест участников, обыски, предъявление обвинений.

Вот ведь вечный промысел. Как только деньги начали чеканить, так их тут же стали подделывать. Офсетные печати для изготовления фальшивых ассигнаций наш городской умелец – старый хрыч, иссушенный тюрьмами, делал еще при царе батюшке. В Ленинграде он нашел оборотистых ребят, имевших доступ к бумаге и типографскому оборудованию, а также каналы сбыта. Вот и организовали совместное изготовление фальшивок в промышленных объемах.

Между тем Грац пыхтел, с работы не вылезал, раскручивая дело «Пролетарского дизеля». Уж в трудолюбии начальнику следственной группы не откажешь.

В подробности дела приказано никого, кроме лиц, непосредственно осуществляющих следствие, не посвящать. Как и обещал Гаевский, отныне следователи общались со мной только письменными поручениями: «Выделить людей для проведения обыска… для задержания…» Для того, для сего.

На беду моего руководства, я знал гораздо больше, чем демонстрировал. За пять лет пребывания в своей должности источниками оперативной информации я пронизал все Управление – от подвала до крыши. И внутренняя наша тюрьма, и комнаты для допроса тоже находились в моем ведении. Даже Гаевский не знал, что я установил микрофоны во все допросные комнаты. Потому что это моя вотчина. В агентурных делах я хозяин. И теперь с Фадеем мы имели возможность слышать в наушнике, как следователи долбали задержанных одними и теми же вопросами:

– Кто еще из руководства «Дизеля» причастен к шпионско-террористической деятельности? Давай, говори, контра!

Время от времени слышались звуки ударов. Ребята Граца не слишком церемонились, реализуя пожелания высоких руководителей: если враг не признается, его принуждают любыми средствами.

Стараниями следователей дело «Пролетарского дизеля» совершило головокружительный кульбит.

С самого начала была версия, что такой масштабный диверсионный акт не мог обойтись без активного содействия кого-то из руководства завода. Однако некоторое время никого из заводского начальства не трогали. Доказательств не хватало. Но следователи упорно работали с задержанными. Пока те не стали говорить все, чего от них требовали, уже не обращая внимания на то, соответствует ли это истине.

Следователям нужно было предъявить руководству крупных вредителей, а не всякую мелочь. Притом срочно. А люди Граца в таких случаях часто вообще не заморачивались. Хватали тех, кто поближе и лучше вписывается в роль в этом спектакле. И умело подбивали доказательства.

Так что однажды мне поступило поручение следователя – предоставить несколько групп для участия в обысках и арестах по делу «Пролетарского дизеля».

На этот раз наши сотрудники изменили отработанной тактике. Задерживали подозреваемых не глухой ночью, на квартирах, а днем, на рабочих местах. Чтобы весь народ видел их позор.

Первым взяли главного инженера завода Марка Кокошина. Грац лично, войдя к нему в рабочий кабинет, на глазах у людей с ядовитой улыбкой потребовал выдать оружие, антисоветские материалы, документы, свидетельствующие о связях с зарубежными разведками. И просто наслаждался, произнося это.

Кокошин, человек открытый и прямолинейный, естественно, возмутился.

– Как такое в здоровую голову прийти может, товарищ сотрудник органов?! – Усилием воли он сдержался, чтобы заковыристо не выматериться, это дело он умел вследствие многолетнего опыта общения с рабочим классом. – Я честный коммунист!

– Как с трибуны вещать – так все вы честные коммунисты. А как накладные на динамит подписывать да бандитов посылать бомбы ставить – так уж и не коммунист вовсе!

Действительно, Кокошин подписывал документы на провоз взрывчатки на территорию завода. Изобличенный в терроризме водитель Павлюченко сначала утверждал, что не знает о причастности главного инженера к терактам. Но когда его настоятельно попросили поразмыслить, он заявил прямо: «Кокошин предатель». Мол, подписывал он накладные и пропуска на динамит с готовностью да еще приговаривал: «Вези больше, чтобы тут все в пыль рассыпалось!»

Но одних слов задержанного шофера было маловато. И тогда во время обыска в кабинете Кокошина в самом углу нашли несколько толстых пачек старых документов, которые использовались в качестве черновиков, поскольку с бумагой было трудно. Самая дальняя пачка была почти целой, утратившие актуальность документы лежали в ней по порядку и нумерации. И тут обнаружилось отсутствие одной страницы.

– Тринадцатой нет! – торжествующе произнес Грац, как охотник, заваливший оленя. – Где она?

– Да откуда я знаю, – раздраженно бросил Кокошин. – Использовал для чего-то.

– Использовал. Так и запишем… Только вот этот листок у нас. И подшит в уголовном деле!

Действительно, на листе тринадцать была нарисована та самая схема подрыва, которую мы нашли в кармане несостоявшегося взрывника Тулияка.

При обыске на квартире в доме главного инженера на антресолях была обнаружена пачка троцкистских брошюр. А в большой комнате стоял мощный немецкий радиоприемник.

Радиоприемник, конечно, Кокошин признал своим:

– Куплен за мои кровные деньги.

– Зачем вам? – наседал назойливо Грац, намекая, что с таким аппаратом хорошо принимать морзянку из-за рубежа.

– Моцарта слушаю! Единственная моя слабость – хорошая акустическая техника. Могу позволить!

– Да уж, позволяли вы себе многое…

С главным инженером в камеру отправилась пара инженеров обычных – из группы контроля качества продукции и из сборочного цеха.

На следующий день после этих событий я встретился с начальником сборочного цеха, моим источником и хорошим товарищем Шалвой Ломидзе. Тот был взбешен.

– Сколько народу арестовали! Кто план выполнять будет? Кокошин – враг? Да на нем завод держится! Все бы враги такие были, нам и друзья не нужны бы стали! А Гольцов и Тузиков! Тоже ведь спецы не из последних. Какой у них троцкизм? Им кроме логарифмической линейки и конвейеров ничего в жизни не нужно! Они живут заводом!

– Что ты раздухарился? – пытался я остудить его пыл, который до добра не доведет. – Разберемся.

– Да уж, вы разберетесь… Сделай что-нибудь, Ермолай. Не за них. За дело прошу. Ты же большой чекистский начальник. Ты настоящий коммунист.

– Шалва, не все так просто.

– Тогда я сам письмо Сталину напишу! В Москву поеду. Пороги обивать буду. Расскажу, что это чудовищная ошибка. Или вражеский замысел.

– Не горячись. Только хуже сделаешь.

– Да хуже некуда!

– Ты так считаешь?

Хуже было куда. На следующей неделе на базе снабжения завода арестовали еще двух человек. У них тоже обнаружили троцкистские листовки.

А ко мне вечером попросился на прием сержант Измайлов, являвший собой одну из самых надежных моих боевых единиц. Он в составе следственной группы обыскивал дом одного из фигурантов.

Измайлов был сам не свой и воскликнул возмущенно:

– Товарищ капитан! Сам видел, как Грац эти троцкистские листовки подкидывал! Это неправильно. Так у нас дела не делаются.

Да, взошли мои плоды воспитания личного состава. Я всегда говорил, что липовать – это страшный грех. Мои сотрудники и поверили.

– Могу дать показания, – продолжил Измайлов. – Не хранилось там листовок.

– Какие показания?! – взбеленился я. – Хочешь тоже в камеру? Забудь об этом!

– Есть, – нахмурился сержант, понурив широченные плечи. Мои приказы не обсуждались.

– На время забудь, Коля. Может, придется однажды вспомнить. И спросить со всех. А пока молчи. Не дай бог…

– Понял я все, Ермолай Платонович. Не дурак…

Глава 2

По субботам в Парке культуры имени Дзержинского играл военный оркестр, сверкая начищенными медными трубами. По дорожкам между вековыми деревьями важно разгуливал трудовой народ, облаченный по случаю выходного дня в парадную одежду. Люди были рады теплой, ласковой погоде.

По пруду плавали лодки. В тире раздавались щелчки – пацаны пытались попасть из духовых ружей в цель и получить приз. Совсем мелкие шалуны брызгали друг в друга водой из бьющего фонтана. Какая-то пигалица восхищенно рассматривала скульптуру «Девушка с веслом» – такой идеал женской пролетарской красоты.

Фадей дымил своей убийственной самокруткой, сидя рядом со мной на лавочке.

Зазвучал «Марш Буденного». Хороший у нас гарнизонный оркестр. Душевно играют. Вот только нас сейчас другая музыка волновала.

– Нам скоро завод обезглавят и остановят, – сказал я.

– Да, Грац с размахом подошел, – угрюмо произнес мой друг.

– К слову. Те, кого взяли из руководства завода, – мы что, на сто процентов уверены в их невиновности?

Фадей пожал плечами:

– Ты знаешь, что в нашем деле нельзя быть уверенным ни в чем. Единственно, в чем я уверен – в фальсификации доказательств и отсутствии настоящего следствия, занятого поиском истины. Вот и наблюдаем невероятную дичь. Руками НКВД уничтожаются достижения советской власти.

– А может, нечему удивляться? Подумай, где безопаснее и эффективнее заниматься вредительством и террором.

– На службе в НКВД?

– Вот именно… Затесаться к нам. Опутать всех ложью, интригами и страхом. И делай, что хочешь. Ведь есть план по выявлению врагов народа. Перед Москвой надо отчитываться скальпами врагов народа. И собственно, не так важно, кто войдет в список этих самых врагов – истинный гад или просто инженер, без которого завод встанет.

– И в центре всего этого начальник следственной группы. Он, паскудник! Гаевский просто дурак и ничего не понимает. А этот краснобай Грац окончательно задурил его. Агроном ему в рот смотрит как загипнотизированный. Только и слышно: Грац то, Грац се!

Из-за деревьев послышался испуганный и вместе с тем восторженный женский визг. Кавалеры тащили барышень прыгать с парашютной вышки парка.

– А ты слышал, что на Граца представление в Москву ушло? – спросил я. – На орден Красного Знамени. За успехи в борьбе с контрреволюцией.

– Да кто ж не слышал! – хмыкнул Фадей. – Агроном ему по дури своей великой руки развязал. А теперь награждает. Особо доверенный кадр, который дела рисует, как буржуазный художник абстракционист, – мол, таково его авторское видение.

– В идеале переломить ситуацию можно, вскрыв истинный состав контрреволюционной организации «Картель». Но мы только нащупываем ее контуры. Время нужно, которого катастрофически не хватает. Пока мы с Инженером работаем по той контре, Грац весь завод перестреляет. Поэтому более реальный путь – наглядно продемонстрировать, что доказательственная база по «Пролетарскому дизелю» – липовая.

– Это если нас еще слушать будут.

– Найдем, кто выслушает… Грац не так просто это дело шьет. У него какой-то козырь есть. Иначе бы он так лихо не рубил шашкой. Кто-то ему дает показания, о которых мы не знаем.

– Кто? – Фадей бросил на меня вопросительный взгляд.

– Без разумения. Нашли какого-то попку, который на всех пишет, что скажут. Так что ждем новых арестов.

Мимо нас катил тележку с надписью «Мороженое» продавец в белом фартуке. Он зычно кричал:

– Мороженое! Эскимо! Вафельный стаканчик!

После поездки наркома торговли Микояна в прошлом году в Североамериканские Соединенные Штаты у нас началось победное шествие мороженого, до того бывшего экзотическим продуктом. В городе заработал хладокомбинат. Теперь мороженщики в киосках и с тележек продавали мороженое в вафельных рожках и картонных коробочках на развес. Ну а еще было такое чудо, как эскимо – брусок на палочке, политый шоколадом.

Я купил две порции эскимо. Одну отдал Фадею, на что тот сказал:

– Хоть так узнаю, что такое сладкая жизнь… Ну так что делать будем, командир особого «эскадрона»?

– Эх, заглянуть бы в материалы дела.

– Это можно. Хозяева мы в нашем доме или нет, – усмехнулся Фадей.

– Предлагаешь сейф с уголовным делом подломить?

– Зачем ломать? Аккуратно заглянуть.

– А если засыпемся? Тогда головы не сносить!

– А нам и так не сносить. Ты же видишь, куда все идет. Зачистят завод, возьмутся за нас. Мы у них как кость в горле.

– Зришь в корень! – Я в двух словах пересказал Фадею мои московские разговоры, в том числе о том, какая репутация стараниями того же Гаевского у меня теперь в Наркомате.

– Мягкотелый соглашатель… Один шаг до «черного воронка», – нахмурился Фадей. – Так нас и завалят. Пора начинать рубить шашкой.

– Давай для начала присмотримся. Второго удара нам нанести не дадут. Так что идею с сейфом прорабатывай, но пока держи про запас. Подождем немного.

– Подождем, – кивнул Фадей. – Только немного. Иначе дождемся…

И правда дождались. Шалву Ломидзе арестовали. И опять при обыске нашли троцкистские брошюры и листовки. Вот так троцкисты и плодятся на земном шаре. Ловкость рук, и никакого мошенничества.

И я понял, что инициативу мы упустили окончательно. Зашло все слишком далеко. Может, Фадей прав, и нам давно уже пора выйти за рамки инструкций и законов? И рубить шашкой?

Но для этого необходимо прояснить расстановку сил.

И я отправился к Гаевскому…

Глава 3

Начальник УНКВД пребывал в оптимистическом состоянии духа. Он любовался лежащим перед ним новым номером областной партийной газеты «Знамя», на всю первую полосу которой раскинулся его портрет – в форме и при орденах. Как же! Верный ленинец, чекист, кандидат в депутаты областного совета народных депутатов. И доволен он этим – трогательно так, как малый ребенок. Вот это его призвание – президиумы, трибуны, газетные призывы. Какого черта он делает в кресле главного чекиста области?

– Ну что, Ермолай Платонович, – самодовольно прожурчал он. – Оценил нас народ. Видит, как мы работаем. Каких хищников отлавливаем. Один «Дизель» чего стоит.

– Хищников? – делано удивился я. – Это кто? Кокошин хищник? Или Шалва Ломидзе, который всем своим нутром преданный человек?

– Преданный? – недоуменно спросил начальник. – Кому?

– Нам. В том числе и НКВД. С его помощью британского шпиона изобличили. Помните?

– До меня еще было.

– И если не знаете, он мой осведомитель. Надлежащим образом оформленный.

– Двурушник, значит, – Гаевский внимательно посмотрел на меня. – Ермолай Платонович, я вас уважаю и ценю как специалиста. Но некоторые вещи лучше не говорить вслух. Вопросы могут быть – что это за осведомители, которые на поверку участники террористической организации?

– Чушь это! Доказательства Грацем из пальца высосаны.

– Да, не зря я велел вас не подпускать к делу.

– Михаил Семенович! А что вы будете делать, когда этот пузырь лопнет? Тогда ведь виноватых начнут искать. И одним Грацем не ограничатся.

– Ермолай Платонович! Такие дела не лопаются. Они уже написаны пером и вырублены топором. Они живут самостоятельной жизнью, не зависящей не только от наших желаний, но порой и от самой истины. Победителей не судят. Победители сами судят. А тех, кто шел не в ногу, бывает и затаптывают, – он расплылся в змеиной улыбке, которую мне захотелось подавить ударом в зубы или хотя бы добрым матерным языком.

Нет, в НКВД не приняты лишние эмоции и грубость. Это в армии считается допустимым и даже порой необходимым орать, материться, а то и доходить до рукоприкладства. У нас же давно повывелись руководители, хватающиеся с матюгами за наган, как прошлый начальник Управления. Отношения большей частью вежливые и вкрадчивые. Здесь не ходят прямо, а деликатно подталкивают друг друга по изломанным коридорам интриг, пересудов и намеков. Ныне даже расстреливают воспитанно и с уважением. А Гаевский – просто воплощение этой корректности.

– Ладно, все это лирика. И не к месту. Что у вас по фальшивомонетчикам? – перевел начальник тему.

– Все отлично. Готовим аресты.

– Вот и занимайтесь. С ворами у вас получается работать куда лучше, чем с врагами народа.

Я понял, что пытаться достучаться до разума Гаевского бесполезно. Он сейчас на белом коне – такую вражью сеть накрыл! При этом нас, настоящих победителей, в сторону оттер. Будет стоять на своей позиции до конца, даже если поймет, что все липа. Слишком глубоко увяз. И откровенно дал мне понять это.

А еще прозвучала недвусмысленная угроза. Как предупреждение на электрической будке: «Не влезай, убьет!» Как Фадей сказал: закончат с заводом – следующие мы. А ведь начальник на меня очень зол. Неудобен я для него. Грац – удобен. А я – нет…

В середине рабочего дня оперативник ЭКО Александров объявил мне, что дед фальшивомонетчик изготовил новое клише под облигации. И скоро за этим клише приедут из Ленинграда.

– Источник под дедом хороший, – заверил оперативник. – Даже что дед на завтрак ел нам известно. Может, пора этого гравера вязать?

– Неплохо бы. А то Гаевский мне всю плешь проел с этими фальшивомонетчиками. – Я выразительно пригладил свою лысую голову. – Но без согласования с Ленинградом нельзя. Надо всю шайку одновременно пришпилить – и в гербарий. Поэтому выписывай командировку и дуй в Ленинград. Мне оттуда позвонишь, как и что.

– Есть! – воскликнул обрадованный оперативник. Судя по всему, в Ленинград ему скататься лишний раз было не в тягость, а в удовольствие.

Потом мне принесли пару материалов по антисоветской агитации. В одном районе в церкви устроили молебен против советской власти в целом и Верховного Совета в частности. Арест батюшки – тут никуда не денешься. В другом районе на колхозном сходе агитация против колхозов. Арест… Черт, а мне иногда действительно хотелось бы побыть мягкотелым. Но положение не позволяет…

Вечером на машине я подбросил Фадея до нашего чекистского дома – мы жили в соседних подъездах. Остановились у входа покурить. Я махнул водителю Саше рукой, чтобы отчаливал. Но он упрямо стоял, не глуша мотор, ждал по инструкции, когда я зайду в подъезд.

Я рассказал о визите к Гаевскому.

– И чего ты к нему пошел?! – возмутился Фадей. – Только подставился в очередной раз!

– Хотел окончательно убедиться в его позиции. Надеялся найти у него остатки партийной совести. Нет их. Чуть ли не открыто заявил, что его не волнует, сфабриковано ли дело. Главное – красивый результат… В общем, его амплуа подпрыгивать перед вышестоящим начальством как собачонка за кусок колбасы: «Что изволите? Дело по врагам народа? Вот оно, на блюдечке. Начальник следствия принес. Орден ему. А все сомнения не в пользу обвиняемых, а в пользу расстрельного взвода».

– То, что он сволочь, я лично никогда не сомневался.

– И еще. Ты прав – нас и правда на заклание готовят. Мы теперь тут никого не устраиваем. Ни врагов народа, ни террористов и вредителей. Ни расхитителей соцсобственности. Ни собственное начальство.

– Ну, так на войне и беляков мы не слишком устраивали. И где сейчас они? И где мы?

– Ладно, не до сантиментов… Что ты там насчет сейфа Граца говорил?

– Все на мази. Жду приказа.

– Считай, дождался…

Глава 4

Громкоговоритель на площади загремел неожиданно и на полную мощь, так что казалось, будто он в моем кабинете.

Новости Страны Советов. «Продолжается Первая сессия Верховного Совета РСФСР. Избранники великого народа призваны к власти на основе самого демократичного в мире волеизъявления шестидесяти миллионов избирателей»… «Участники экипажа самолета «Москва» удостоены высокого звания Героя Советского Союза. Двадцать четыре часа понадобилось летчикам, чтобы долететь от Москвы до берегов Тихого океана»… «Германские планы нападения на Чехословакию»… «Вредительство испанских троцкистов»…

На моем столе зазвонил городской телефон. На проводе была секретарша Белобородько. Она вежливо осведомилась, не могу ли я оказать любезность и заглянуть ко второму секретарю на огонек.

От таких приглашений не отказываются. Поэтому я поправил галстук перед зеркалом, одернул белую рубашку. И пешком отправился в обком – благо, идти триста метров.

Второй секретарь обкома был как всегда тактичен и гостеприимен. Чай в фарфоровых чашках с серпами и молотами, шоколадные конфеты в хрустальной вазочке – это сладкая часть. А потом началось вовсе не сладкое – для чего и звали.

– Ваши соображения по поводу дела «Пролетарского дизеля»? – спросил он строго. – Руководство УНКВД настаивает, чтобы начать материалы частями передавать на рассмотрение тройки.

– Какая тройка? – воскликнул я. – Там еще конь не валялся! Множество вопросов. Дело дробить на части нельзя!

– Мне тоже так кажется. Тем более тянется ниточка в другие регионы.

– Эти ниточки… У нас завод вскоре встанет, опутанный ниточками. Того и гляди, деиндустриализация области начнется.

– Вы что, считаете дело сфабрикованным? – недоуменно приподнял бровь Белобородько.

– Я считаю, надо разбираться и рыть глубоко, а не по верхам кузнечиком скакать. И вопрос перед Москвой ставить о тщательном расследовании. С взвешиванием всех версий. Это не тот случай, когда утром дали показания, вечером тройка, ночью расстрел. И наверху не поймут, если шашкой рубить.

Второй секретарь задумчиво погладил пальцами полированную крышку стола и произнес:

– Семь раз отмерь.

– А кое-кто из наших хочет резать семь раз без примерки.

– Кто именно?

– Персоналии не важны. Важна цена ошибки. Представьте, мы осудим не тех. Значит, те, кто организовали закладку динамита, останутся на свободе. Что им помешает в следующий раз рвануть уже пару заводов? Как только бдительность немножко спадет. И восстанавливать производство некому будет – все инженеры уничтожены. Как вам такое?

– Ваша позиция ясна, – задумчиво сказал второй секретарь. – Посмотрим, что можно сделать… И просьба, по возможности не рассказывайте никому о нашей беседе…

Вышел я из кабинета с каким-то неопределенным и тревожным чувством. У меня сложилось впечатление, что второй секретарь отлично понимает, что дело наполовину белыми нитками шито. А вот что он будет делать? И станет ли рисковать головой? Человек он, конечно, принципиальный. Но не самоубийца…

Вернулся я из обкома. Принялся за накопившиеся документы. И обнаружил справку с интересным фактом – вчера на должность начальника цеха, которым руководил бедный Шалва Ломидзе, назначили Великопольского.

Интересная картина получалась. Хозяева его рекомендовали вести себя тихо. Не лезть на глаза. И работать лучше. Делать карьеру. Возможно, цель всей акции не только вредительство и дестабилизация производства. Еще и расчищают места для своих.

А что? Карьеры сейчас стремительные и головокружительные. Вон, Великопольский в прошлом году в партию вступил. Сегодня он уже заведует цехом. А завтра где будет? Может, в наркомат переведут. Ведь специалист он серьезный, образование прекрасное, голова варит, да еще какой-нибудь покровитель словечко замолвит. Вот карьеру и сделал. И сколько народу так наверх проталкивают – никому неизвестно. От таких перспектив прямо мороз по коже. И мысль – как же их выковыривать оттуда будем? С другой стороны, как бы самого не сковырнули. Ситуация-то совсем швах… Ладно, и не из такого болота вылезали…

Фадей появился в моем кабинете с доброжелательным видом Сусанина, всегда готового организовать туристический поход по окрестностям:

– Обеденный перерыв. Пошли, прогуляемся.

– Пошли.

Конечно, прогуляемся. Подальше от чужих ушей…

Мы неторопливо фланировали по проспекту Энгельса. Около массивных колонн перед окошками касс кинотеатра «Знаменосец» толпилась длинная очередь на премьеру гремевшего исторического фильма «Александр Невский».

– У нас своя Невская битва, – усмехнулся невесело Фадей. – И свои псы-рыцари.

– Ты добрался до секретиков Граца? – спросил я.

– Чуть глаза не сломал, читая при фонарике его каракули.

– Что вычитал?

– Читать все дело в десяти томах, как понимаешь, времени и желания у меня не было. Там все шаблонно. Допросы. Обвинения. Но у Граца в сейфе, в особом отделении, запертом на отдельный ключ, папочка такая хранится. Тоже особая. Там выписки из агентурных сообщений агента «Моисей». А также выписка и из его официальных показаний, к сожалению без анкетных данных. В общем, кроет этот кролик матом всю антисоветскую организацию на «Пролетарском дизеле». По его показаниям и Кокошина, и Шалву закрыли. И кого возьмут еще – неизвестно.

– Как мы и думали. Это и есть тот козырь.

– Который наплетет все, что ему скажут.

– Данные на него есть?

– Нет. Агент «Моисей» по нашим учетам не проходит.

– Грац агентуру не имеет по должности, – сказал я, с удовольствием вспоминая, как, готовя положение о временной следственной группе, отдельно прописал, что она не имеет права на агентурную деятельность. – Значит, агент или непосредственно за Гаевским числится, что вряд ли. Я его людей знаю, они чисто формальные и безвредные. Или за особым уполномоченным.

Особые уполномоченные – в НКВД это достаточно зловещие фигуры. В центральном аппарате в штат особо уполномоченного входило двадцать семь человек. В нашей области – всего трое. Они занимались преступлениями, совершенными сотрудниками НКВД, а также служебными проверками, подчинялись напрямую первым лицам. И учет агентуры у них свой. Так что «Моисей» вполне мог состоять на связи у нашего особого уполномоченного капитана Билибина. Или у кого-то из его сотрудников.

Правда, вряд ли у них кто-то путный на связи – что сам особоуполномоченный, что его люди были редкими бездельниками и балаболами. Не помню ни одного хоть сколько значимого результата их работы. Всех двурушников вычислили мои люди. А эти только примазывались. Но втянуть их в эту грязную игру, опираясь на присущие им высокомерие, амбициозность и полное отсутствие навыков оперативной работы, враги вполне могли.

– Узнаем все, – Фадей положил мне руку на плечо. – И, как всегда, всем головы свернем. Нас еще никому не удавалось ни сломить, ни согнуть…

– Фадей, вот скажи. Ты же комиссаром госбезопасности мог бы быть. С твоими талантами. Ты и как бюрократ, и как оперативник, и полевой разведчик не знаешь себе равных. Сколько тебе раз на моей памяти повышение предлагали?

– А куда я без тебя?

– Чаще ты меня вытаскиваешь из ловушек, чем я тебя. Чего греха таить, именно ты должен быть на первых ролях.

– Первые роли в нашем деле чреваты… Пойми, меня часто заносит не туда. А у тебя безошибочное свойство – ты верный путь видишь.

– Думаешь? – с сомнением спросил я.

– Не думаю, а знаю. Я уверен, что с тобой иду в правильном направлении. А если шею на этом пути свернем, то только вместе и за правое дело. На то и война.

– За компанию и жид повесился, – хмыкнул я.

– И монах женился…

За облсоветом мы вышли на набережную. И вот уже я стою, опершись на гранитный парапет. И гляжу в текущую воду, которая затягивает куда-то в свои водовороты мое сознание и волю.

Фадей молча смотрел вдаль. А потом вдруг заявил:

– Слушай. А может, нам грохнуть их всех – и в бега?

– Ну да, с семьями, женами, дочками. И в Латинскую Америку.

– Ну, тогда осторожненько похоронить одного Граца. Несчастный случай – и все дела. Грибочками накормить. Или за оголенный провод схватится. Что думаешь?

Предложение, не лишенное привлекательности. Фадей может такое сделать. Да и сам я не промах – готов хоть сейчас назвать десять способов отправить негодяя на тот свет. А заодно и исполнить – остались былые навыки.

– Есть еще варианты. Приписать его к какой-нибудь троцкистской группе – показания найдутся.

– Хорошо бы, – мечтательно протянул я. – Только вот он уже сделал свое дело. Сдохнет – еще хуже будет. Еще одно доказательство мести злобного троцкистского подполья за арест их лидеров. Давай, грузи еще!.. Нужно остановить саму лавину. Вернуть жизнь на завод. В область. И выкорчевать тех, кто стоит за ним. А для этого он нужен нам живым.

– Не можем мы сейчас его полноценно разрабатывать. Не та ситуация, – вздохнул Фадей.

– Мы все можем. Если аккуратно. Сначала нужно дискредитировать следствие. И для этого получить информацию, что же за такой соловей «Моисей», который так сладкоголосо и лукаво поет…

Глава 5

– Что-то случилось, Ермолай? – спросила Антонина. – Ты последние дни сам не свой. Никогда таким тебя не видела. Все настолько плохо?

– Измотался, – кивнул я. – И не знаю, смогу ли что-то изменить.

– Процесс по заводу?

– В корень зришь.

От всего происходящего накапливалась дикая усталость. Иногда, когда дела шли особенно погано, мне хотелось все бросить и уйти в тину. Только никуда я не уйду. Не на Граца же все оставлять. Кто настоящих вредителей и шпионов искать будет? Пацаны, ворошиловские стрелки?

– Опасно? – спросила Антонина.

– Считай, на канате над вулканом гопака вприсядку танцуем.

– Ты и не такое умеешь. За что я тебя, такого вот акробата, и люблю.

Я обнял ее и вздохнул:

– Это да. Умею кульбиты крутить. А вот с тобой проблема. В наших цирковых представлениях тебе не место. Поэтому ты должна взять отпуск и уехать в Ленинград.

– От кого я там должна скрываться?

– От моих коллег, которые сильно мной недовольны.

– И что это решит? Если что – меня там не достанут?

– Здесь могут до кучи загрести, если что не так пойдет. А там уже не их вотчина. И твой отец тебе всегда поможет.

– Кто на тебя охотится?

– Охотится, хорошо сказано. Флажки, загонщики… Только я и сам охотник. Уязвимые мои точки – это ты и дочура… Ну так как?

– Никуда я не уеду! Пусть будет то, что будет… Я сильнее, чем кажусь, Ермолай. И отчаяннее!

Она наотрез отказалась уезжать, никакие увещевания не помогали. И она прилично связывала мне руки. Но что поделаешь с женским упрямством, замешанным на гордой жертвенности ради любимого человека?..

Фадея не было на работе два дня. Исчез, переложив все обязанности на начальника секретно-политического отдела. На связь не выходил. Я уже начал беспокоиться.

Однажды, ближе к обеду, он появился с вестями. И мы отправились на моцион – на этот раз в старый монастырь, часть которого была отведена под музей.

Туда пускали всех. Священник в черной рясе посмотрел на нас настороженно, видимо, узнал. А мы пошли вдоль тополиной аллеи, высаженной на территории. Все же умели предки организовывать пространство тепло и красиво. И близко к человеку. На меня здесь всегда снисходило какое-то доброе умиротворение. Но только не сейчас. Сейчас мне хотелось быстрее вытряхнуть из Фадея все новости. А судя по всему, новости у него были.

– Не томи, Фадей, говори, – не выдержал я.

Тот оглянулся и кивнул:

– Все срослось. Узнал, кто такой «Моисей».

– И кто этот загадочный блудодей?

– Начальник группы нормировщиков с заводоуправления «Дизеля» Дарий Хижняк. Скрытный, скользкий. Родился в Польше в семье конторских служащих в 1901 году.

– И это он поет главным тенором в обвинительном хоре?

– Точно так. Задним числом ему оформили внедрение. Напихали в рабочее дело агентурных сообщений от его имени – тоже задним числом. И липуют вовсю. Мол, проник в террористическую организацию. Узнал ее состав и коварные планы. Честно докладывал своему куратору. Что и позволило в итоге предотвратить взрыв завода.

– Они нашу работу приписали. Молодцы.

– На связи он у нашего особоуполномоченного Билибина. Приятеля Граца и лизоблюда Агронома.

– На связи, – хмыкнул я. – Да этот эпикуреец Билибин вообще с трудом понимает, что такое агент. Зато отлично разбирается в ветчине, копченой осетрине и водочке с огурчиками.

– А ему и не надо разбираться. Там рулит Грац. Притом слишком умело и скоординированно даже для такой ушлой сволочи рулит. Точно говорю, кто-то у него за спиной матерый.

– «Картель»?

– Возможно.

– Помнишь про Бая, таинственного агента из верхов, о котором говорил Инженер. Может, он это крутит?

– Все может быть.

– И где сейчас тот «Моисей»?

– Формально в отпуске по здоровью. А фактически его наши коллеги отправили с глаз долой в дачный поселок Брусиловка в пятнадцати километрах от города. Ходит с сачком по окрестностям, орнитолог-любитель. Стрекоз ловит.

– И лапки отрывает, – усмехнулся я.

– Зачем?

– Да в детстве самые злобные дети всегда насекомым лапки отрывали.

– Потом кошек убивали. А теперь на людях тренируются. И чужими руками, потому что поумнели.

– Донос порой похуже бомбы будет.

– Ну что, – Фадей азартно сжал кулак. – Поедем. Поговорим с двурушником по душам.

– Один поеду. Двоим там светиться нечего…

Глава 6

Зашел я в гараж Управления в восьмом часу утра. Начальник уже был на месте. Разменявший пятый десяток сержант госбезопасности в комбинезоне, заляпанном машинным маслом, выглядел обычным авторемонтником. Больше всего на свете он любил возиться с машинами. Военные премудрости для него чужды, не походил он на служивого человека ни статью, ни повадками. Зато начальник хороший и технический работник отменный. Автобазу содержит в идеальном порядке. Машины у него не простаивают.

Он отрапортовал мне сумбурно:

– Здрав желаю, товарищ капитан. Происшествий нет.

И козырнул, хотя голова была непокрыта. Забыл древнюю армейскую мудрость: «К пустой голове руку не прикладывают».

Я критически хмыкнул, чем ввел его в еще большее смущение.

– Сорок пятая, – кивнул я на легковой «Форд» модели 1932 года с просторным глухим кузовом и лупоглазыми фарами. – На ходу?

– Как часы работает!

– Забираю на сегодня.

– Так у вас же «эмка», товарищ капитан. У нее двигатель мощнее, она лучше бегает!

– Николай Алексеевич. Я что, спрашивал твое мнение по этому вопросу? Мы в НКВД. Слово начальника – закон.

– Будет сделано, – потупился начальник гаража. – Сейчас водителю скажу.

– Я еще рулить не разучился.

– Тогда ваша подпись на распоряжении должна быть.

Я черканул подпись на бумаге. Оставил, можно сказать, след. Уселся на кожаное сиденье в салоне. Провел рукой по обтянутому коричневой кожей рулю. Проверил уровень горючего – мне хватит. И выкатил за территорию гаража.

А через четверть часа был на Пригородном шоссе, недавно расширенном и отремонтированном. И давил с удовольствием на газ.

В быстрой езде есть освобождение от груза проблем. Пусть временное и обманчивое, но все же. Такие же ощущения, как от скачки во весь опор по степи.

Мимо пролетали перелески, деревни. Вон шествует длинная колонна пионеров, с барабаном и горном. В руках саженцы деревьев. Подвигли ребят на полезное дело – засаживать пустыри и проплешины, следы варварской вырубки еще с царских времен. Не только природе содействие, но и у мальчишек и девчонок возникает ощущение единства и участия в общем созидательном деле. Так формируются новые поколения нового мира. Надеюсь, куда более счастливого, чем наш.

На шестнадцатом километре машина свернула на проселочную дорогу, ведущую к еще дореволюционным дачным поселкам, жмущимся к озерам.

Фадей, как обычно, предусмотрел все. Тщательно нарисовал мне план местности и схему проезда. Даже крестик поставил, где оставить машину.

Я загнал «Форд» в березовый лес. Надеюсь, не разберут на запчасти, пока я по лесам на супостата охочусь.

«Эх», – только и вздохнул я, беря с заднего сиденья холщовую сумку и короткие удочки. Использовать бы их по назначению да отдохнуть на озерах дня три. Рыбалка для меня – это отрада души и, как китайцы мне причудливо объясняли на Дальнем Востоке, – медитация, то есть полное расслабление. Но все это откладывается. Сегодня удочки для меня предмет маскировки.

Я быстро преодолел полосу березового леса. Пересек грунтовую дорогу, по которой прогремел бидонами в кузове трехтонный грузовик. И минут через десять вышел на заросшую дикими яблонями и одичавшими смородинными кустами окраину дачного поселка.

Народ здесь занят дачными делами. Женский звонкий голос зовет какого-то Сережу. Над одним из участков поднимается дым – там что-то жгут.

Но мне все это неинтересно. Меня занимает одинокий домик с участком, заросшим березами. Это явочное помещение УНКВД, числящееся за особым уполномоченным. Такое наше правило – подбирать строения на самом отшибе. Откуда можно увидеть всех приходяще-уходящих, а заодно смыться в леса. Это называется контроль оперативного пространства.

Только все эти премудрости легкомысленному «Моисею» чужды. Он сейчас беззаботно, как настоящий дачник, топал от дома в сторону леса.

Я вытащил из сумки бинокль и рассмотрел объект. Одет в украинскую белую вышиванку, широкие холщовые брюки, на ногах высокие резиновые сапоги. На голове соломенная шляпа. С усами и бородкой, он походил на знаменитого селекционера Мичурина, только помоложе. На лице безмятежность и радость. В руке – сачок для ловли бабочек. Энтомолог хренов, коленвалом ему по хребту!

Хижняк сошел с дороги и ступил на виляющую в смешанном сосново-березовом лесу тропинку. Оглядывался по сторонам, время от времени махая сачком. Ну что, сам он мне в руки идет.

Примерно прикинув траекторию движения фигуранта, я углубился в лес. Рванул сильно вперед. Вышел на тропинку и тоже максимально беззаботно отправился навстречу объекту.

Вскоре мы сошлись, как две кильки в Черном море.

– Наше вам почтение, – улыбаясь глупо во весь рот, раскланялся я.

За городом на Руси принято приветствовать незнакомых встречных людей.

Хижняк настороженно посмотрел на меня и что-то буркнул якобы приветственное.

– Хороший день для клева. Только вот припозднился, – пожаловался я, останавливаясь прямо перед Хижняком, но не так, чтобы бесцеремонно заслонить проход.

– Дождь будет, – буркнул Хижняк. Видно, что ему хотелось отделаться от нежданного назойливого собеседника, но правила вежливости требовали что-то сказать. – Много не наловите. Да вы даже и ведра не взяли.

– Зачем мне ведро? – пожал я плечами.

Огляделся – вокруг ни души. Шагнул навстречу. Бросил удочки. И врезал ему под дых.

«Моисей» крякнул и повалился на землю.

Я быстренько связал ему руки. Запихал кляп в рот. Потом, когда он слегка отдышался, вздернул его на ноги, ткнул револьвером в бок и сказал:

– Идем тихо. Не кричим и не мычим. Иначе стреляю. Доступно разъяснил?

Хижняк отчаянно закивал.

Я поднял удочки – не оставлять же. Поправил сумку на плече. Как всегда, рук не хватает.

Добрый разговор у нас состоялся в ближайшем овраге, поросшем соснами. Я повел его в привычном стиле, когда необходимо узнать много, а времени мало. Вдавил в его шею ствол нагана.

Хижняк оказался натурой чувствительной и тонкой. Не зря его к эфемерным бабочкам тянуло. Только он продышался после вынутого кляпа, как сразу истерика и мольба:

– Не убивайте! За что?! Я ничего не сделал! И денег нет!

– Я капитан Ремизов. Слыхал?

Хижняк побледнел еще больше. А потом вдруг расслабился и воодушевился:

– Но я же на вас работаю! Мы с Ефимом Давидовичем…

– Знаю, что вы с Грацем друзья-товарищи. Занят он. Так что говорить будем вдвоем. А для затравки скажи-ка, кто и как тебя внедрил во вредительскую организацию на «Дизеле»?

Ну а дальше разговор пошел в атмосфере полного взаимопонимания. Раскололся Хижняк моментом. Только тянул время нытьем и заверениями в верности, преданности и готовности на сотрудничество.

Потом он сидел в машине. Строчил чистосердечное признание о том, как и кто заставил его оговорить руководство завода «Пролетарский дизель». И как он сам стал жертвой нечистоплотных сотрудников областного УНКВД.

И что с ним дальше делать? Оставлять в поселке нельзя. Такая склизкая тварь – сейчас запуган, уверяет в преданности. Но как очухается, тут же побежит докладывать Грацу. Мол, защити, отец родной.

– Прими суровую картину мира, Дарий Данилович, – начал я увещевания. – Ты сейчас меж двух огней попал. Раздавят тебя, как гриб-поганку сапогом. Как только Грац узнает, что ты со мной якшался, он тебя просто застрелит, как лишнего свидетеля. И повесит еще один труп на мифических врагов народа – на кого захочет.

Хижняк судорожно вздохнул.

– Когда у вас новая встреча с Грацем? – спросил я.

– Завтра. Говорил, что еще бумаги на подпись привезет.

– Доносы, ты хотел сказать… Не надо вам встречаться. Я тебе новое жилье подыскал.

– Какое жилье?! – взвился Хижняк.

– Поживешь с моими друзьями в лесу, среди белочек и бабочек. Пока все не разрешится.

– Но нельзя же… Я не могу! В конце концов, я должен же…

– Тебе кто давал слово? Ты ведь мне тоже такой болтливый не нужен. Одна пуля…

Больше он не возражал.

Отвез я его в лесничество в полусотне километров от города. И оставил под опеку двоим агентам. Фадей характеризовал их как людей крепких и очень надежных, которые лягут костьми, но выполнят приказ.

А приказ был: хоть сдохните, но Хижняк сбежать не должен. Равно как и передать весточку.

Интересно, как этот приказ они будут выполнять? Скорее всего, свяжут Хижняка для надежности или кандалами к стене прикуют.

Но это уже их дела…

Глава 7

Гена Рожкин жил в двух комнатах в огромной коммуналке напротив собора Святой Анны. Работал врачом в областной психиатрической больнице. Служил одно время в ВЧК, смелым был, даже безоглядно отчаянным. Пророчили ему карьеру в нашей организации. Но он однажды заявил: «Лечить буду людей, а не калечить». И ушел доучиваться на медика. Для сына земского врача решение понятное.

Никто не знал о наших связях. Ни в каких оперативных документах он не проходил. Это был человек на крайний случай. Который сделает все, что я скажу. В котором я уверен. А он мне обязан жизнью и был из тех, кто долги не забывает.

Выйдя вечером с работы, я тщательно проверился на предмет слежки за мной. Ее не было – это уже приятно. Теперь можно нанести визит другу Рожкину.

С порога я попросил у него чашку чая побольше, письменный стол и чернильницу с ручкой. Все это мне было предоставлено. А стопка бумаги у меня лежала в кожаном министерском портфеле.

Прихлебывая чай и прижмуриваясь от удовольствия, – в такие минуты вдруг начинаешь ценить маленькие жизненные радости, – я приступил к работе. И принялся дотошно описывать все происходящее вокруг дела о «Пролетарском дизеле».

Стесняться мне уже было нечего, поэтому я открытым текстом написал, кого подозреваю во вредительской деятельности с целью нанести ущерб промышленности области и советским органам. Главное вражье лицо – старший лейтенант госбезопасности Ефим Грац.

В итоге работа меня утомила. Хотелось сформулировать тезисы как можно четче, убрать сомнения и разночтения, привести ясные и убийственные доводы. Я сминал листки, когда мысль заводила меня не туда или проскальзывало что-то лишнее. Потом рвал их на мелкие кусочки и сжигал в изразцовой печке. После чего писал все снова.

Пропыхтел я половину ночи. Рожкин не решался меня беспокоить и тихо пристроился в кресле-качалке в соседней комнате, по привычке листая толстую книгу. Он большой любитель мировой литературы. Его хобби – выискивать у героев психопатологию и ставить диагноз. У Евгения Онегина им диагностирован маниакально-депрессивной психоз. У Раскольникова – психопатия, возможно отягощенная эпилепсией. Ну а книга «Дон Кихот» вообще может заменить справочник по психиатрии…

Наконец я закончил повествование. Остался в целом им доволен. Переписал слово в слово еще два раза. И заклеил в три конверта. Крикнул хозяина. И проинструктировал:

– Со мной что случится – тюрьма там или внеплановые похороны – передаешь этот конверт Фадею Селиверстову, моему заместителю. Знаешь его?

– Конечно, знаю, – кивнул он, принимая конверт с чистосердечным раскаяньем Хижняка и моими комментариями.

– Если и с ним что-то случится, все конверты забросишь в Москву.

На конвертах я написал адрес назначения, а также обратный адрес – нашего областного Управления. И приписка – от капитана госбезопасности Ремизова.

– Только в нашем городе в ящик не брось сдуру. На почте все письма с такими адресами сперва в УНКВД перенаправляют… Одно письмо кидаешь в почтовый ящик в Москве. Второе, с надписью «лично товарищу Сталину», – в ящик приемной ЦК. Для народных чаяний там такой держат. А третий передашь ответственному сотруднику Генпрокуратуры Демидову. Предварительно позвонишь ему по этому телефону и скажешь, что от меня. А потом забываешь обо всем как о страшном сне.

– Что, так далеко все зашло? – с сочувствием и некоторой насмешкой спросил Рожкин.

– Да уж куда дальше.

– Ермолай, что у вас творится в верхах? Вы же надоели народу со своими людоедскими играми хуже горькой редьки. Ведь что народ видит? Вон, сегодня уважаемый коммунист, с трибуны выступает, призывает. А завтра он уже враг народа, кровопийца и иранский шпион. Полный разрыв логики. Массовый психоз.

– Массовый психоз? У нас или у народа?

– У обоих… Пойми, я тебя уважаю, ты мой старый друг. Но как ты, с твоей обостренной совестью, в этом сумасшествии участвуешь? Давно бы уж занялся чем-то полезным.

– Во врачи бы пошел, – хмыкнул я.

– Врач из тебя вряд ли бы вышел. Не чувствуешь боль пациента. А вот инженер… С железяками тебе работать – самое оно.

И в корень ведь глядел, знаток человеческих душ и психических заболеваний.

– Поздно, – отмахнулся я. – Я человек конченый. Вон, молодежь к нам приходит, с комсомольского набора. Энтузиасты и пламенные борцы. А я уже давно пережил и этот задор, и гордость за причастность к нашему цеху и его тайнам. Пламя быстро гаснет, энтузиазм сдувается. Только вот молодые люди могут еще выбрать другую дорогу. Пойти в психиатры, например.

– По себе знаю, из чекистов психиатры получаются на загляденье.

– Факт… Ну а я старый потертый сапог. Мой задор давно сменился на чувства шахтера, который из года в год спускается в проклятую шахту, рубит осточертевший уголь и понимает, что из заколдованного круга штреков, лифтов и страха перед взрывом природного газа ему не выйти никогда. А спускаюсь я в эту шахту, потому что иначе не могу, а не потому, что мне так нравятся штреки и каска с фонариком. Да и шахта без меня обвалится.

– Диагноз понятен. Психопатология, отягощенная сверхценными идеями, манией величия и преследования. Для чекиста с таким стажем, как у тебя, это нормально.

– Нормально… Знаешь, старые оперативники, вышибленные из седла, долго не живут. Вот мне лично глубоко безразличны власть, высокая зарплата, звания. Просто полноценно я могу существовать только в своем качестве. Иначе инфаркт или пуля в висок – и все дела. Мы становимся придатком нашего дела. Без него нас нет.

– Опять повторюсь – вас всех лечить надо.

– Если у нас паранойя, то это не значит, что вокруг нет врагов. Поверь, Гена, их полно. И они не пожалеют ни нас, ни страну.

– Тебе верю. Хоть ты и псих… А о трудоустройстве не беспокойся. Возьму тебя санитаром. Ты мужик здоровый. Больные уважать будут. А медсестрички – целовать в щечку. И главное, у нас в больничке все гораздо логичнее и спокойнее, чем у вас во власти.

– А знаешь, все же победа будет моя. Потому что за мной правда.

– Дай бог. Совсем плохо будет – приходи к нам в больничку. Отлежишься. Подлечишься.

– Типун тебе на язык!..

На следующий день в тире на плановых стрельбах я встретил Граца. Он близоруко всматривался через мушку в цель.

Начальник следственной группы был сама вежливость. Но в глубине глаз пылала злоба. Неудивительно. Потерял своего главного свидетеля Дария Хижняка. Интересно, он уже знает, что это моя работа? Или только подозревает?

Но внешне ничем своей неприязни он не показал. Наоборот, подобострастно стелился, преданно глядя в глаза. И хвастался своими подвигами:

– Движется дело по «Пролетарскому дизелю». Прогремим на весь СССР. И вашу роль, Ермолай Платонович, тоже укажем. Кто грудью на динамитные шашки лег? Вы. Почти как я тогда, на гранату, когда меня ранили…

Про «укажем роль» – эта звучало как-то двойственно. Указать на бумаге роль человека можно очень по-разному. А бумага все стерпит.

– Все по заслугам получат, – завершил речь Грац, все же выстрелив из «ТТ» и промазав. Спрятал пистолет в кобуру.

– Ценю вашу принципиальную позицию, – сказал я, тряся ему руку. – Большую работу сделал, Ефим Давидович. Иногда я был несправедлив к тебе, но это рабочие моменты. Как коммунист, признаю твои заслуги.

В общем, обменялись комплиментами. Прикидывая при этом, что неплохо бы всадить в оппонента пулю прямо сейчас, не отходя от тира.

Эх, жизнь чекистская. Надо улыбаться. А в Гражданскую рубанул бы такую контру шашкой наискосок. А потом ответ бы держал перед революционным командованием по совести. Сейчас так не получится.

В глазах Граца помимо ярости я читал угрюмое торжество. А ведь этот таракан что-то задумал. Ну что же, будем готовиться к сюрпризам. На крайний случай письма я уже заготовил. Только помогут ли?

Шальная мысль мелькнула: «А может, и правда бежать?» Каюсь, уже давно заготовил тревожный пакет – паспорт на чужое имя, деньги, даже оружие. И, глядя в глаза Граца, понимал – наверное, пора.

А потом всколыхнулось все внутри. Да черт с ними со всеми! Пусть я погибну. Но еще потрепыхаюсь, и мало никому не покажется!..

Бесславно погибнуть возможность мне дали даже быстрее, чем я думал…

Глава 8

Мой боевой водитель Саша Платов травмировал ногу на занятиях по боевой подготовке. Отрабатывал приемы борьбы самбо, недавно включенной в программу специальной подготовки наших сотрудников. Неудачно упал. И загремел минимум на две недели в госпиталь.

На автобазе мне выделили на время другого водителя, что создавало некоторые неудобства. Саше я доверял как родному. И заботился он о моей безопасности трогательно и строго. А новому – ну зачем ему знать слишком много обо мне и моем окружении? Слухи пойдут разные – где начальник бывает, с кем.

До моей квартиры новый водитель меня довозил исправно. Но когда я направлялся к Антонине, то выходил из машины за несколько кварталов до цели, приказывал ему возвращаться на базу, а сам дальше шел пешком.

За окном кабинета сгустилась тьма. Стрелки на циферблате напольных часов в рассохшемся резном корпусе показывали четверть двенадцатого. Давно уже пора заканчивать вахту.

Сегодня к Антонине. Мы договаривались…

Доехал на машине до Нахаловки. Распрощался с шофером. «Эмка» заурчала уютно и скрылась за поворотом.

Тишина, пустота. Вокруг заборы и бревенчатые дома, как в деревне. Дальше шли деревянные двухэтажные бараки.

За спиной слышалась отдаленная музыка. Там, в паре кварталов, расположена районная танцплощадка, на которой собирается заводская и окрестная молодежь. Громкоговоритель наяривает «Рио-Риту». Под нее вся страна танцует энергичный зажигательный фокстрот. А под музыку с романтическими названиями «Утомленное солнце», «Дождь идет», «Брызги шампанского» парни и девушки прижимаются друг к другу в томном кружащемся танго.

Что-то сегодня народ с танцами припозднился. Обычно уже в десять вечера все расходятся по домам. И в Нахаловке все как вымирает. Ведь рано утром на работу, на завод. Не до поздних танцулек. А сегодня праздник, что ли, какой?

Раньше в этих местах ночью можно было налететь на нож и остаться без кошелька. Но в последние годы милиция хорошо почистила район, особенно с учетом того, что здесь расселилась заводская интеллигенция и квалифицированные рабочие.

Я шел мимо расчищенной площадки, откуда мне до флигеля Антонины метров триста. Тут раньше был жилой барак. Его снесли два года назад, когда решили прокладывать асфальтовую улицу с многоэтажными жилыми домами, куда переселят из бараков рабочих и которая воткнется в центр города. Но планы были изменены, улицу стали тянуть от центра. Года через три она дойдет досюда. Так что стройка пока заморожена. Теперь тут проплешина, куча распиленных и уже сгнивших деревьев, дощатый длинный сарай под стройматериалы.

Хорошее место. Темное – только луна светит. Отличное поле боя!

Спиной я ощутил движение сзади. У кого нет предчувствия опасности, долго на войне не живут. А я всю жизнь воюю. И научился чувствовать смерть затылком. Поэтому пока жив.

Я даже не размышлял. Двигался на отработанных с Первой мировой войны рефлексах. Не стал озираться, оборачиваться, отпрыгивать, пригибаться. Просто рухнул на землю и откатился в канаву.

Пуля прошла над моей макушкой, когда я еще был в падении. И тут же вжикнула вторая. Опять мимо.

Лупили в меня метров с пяти. Стрелок как черт из табакерки вынырнул из-за сарая. Ни здрасте, ни до свидания. Сразу палить!

Я перевернулся на спину, умудрившись в движении вытащить из-за пазухи револьвер.

В таких ситуациях обычно сознание не столько руководит телом, сколько фиксирует отдельные картинки. Вот я ловлю в прицел силуэт, четко очерченный светом луны на фоне звездного неба. Вот мой палец давит на спусковой крючок. Гремит выстрел. Сознание уже наперед знает – в точку. И правда – силуэт рушится на землю.

А я уже на ногах. И картинка в моей голове сложилась из фрагментов четкая. Нападавших двое. Один, похоже, готов. Второй поворачивается и улепетывает со всех ног в кусты.

Куда же ты собрался? Нам еще поговорить надо. Ты мне нужен живым. Пускай и не здоровым.

Аккуратно, как в тире, я стреляю ему по ногам, И ссаживаю с первого выстрела, хотя между нами уже метров двадцать.

Лежит, сволочь. Скулит. Нога прострелена. Ну что, пойдем знакомиться.

Прохожу мимо стрелка. Тот признаков жизни не подает. Моя пуля вошла ему прямо в лоб.

Левой рукой лезу в карман брюк, где у меня всегда лежит плоский маленький фонарик. Направляю луч на беглеца. Негодяй жалобно скулит. У него тоже может быть ствол, и я готов стрелять при малейшем резком движении противника. Но он только стонет и хнычет.

Так, а что рядом с ним валяется? Ба, да это же шило, с деревянной рукояткой! Знакомый инструмент. От греха подальше я отбрасываю его носком ботинка в сторону.

– Попался, вражина! – нагибаюсь над беглецом, светя ему фонариком в глаза.

Передо мной наглядная иллюстрация теории Дарвина о происхождении человека от обезьяны. Низкорослый дикий «бабуин» – лоб узкий, челюсть выступает. Зубы сверкают железом.

Времени, на то чтобы любоваться им и трепать языком на общие темы, у меня нет. Поэтому я незатейливо, но сильно пнул его в ногу, прямо по ране, которую он зажимал.

Свинячий визг взлетел до верхних слоев атмосферы:

– Ой, бля-я-я-я!!!

– Кто послал тебя, лишенец?

– Э, пиджак, я случайно, – нечленораздельно затараторил бандит. – Я не хотел. Ой, больно-о-о!..

Конечно, больно. Второй удар я нанес ему по ребрам.

– Дальше стреляю в лоб. – Я вдавил ему меж глаз вороненый ствол нагана, потом для закрепления психологического эффекта приложил рукояткой по губам – не сильно, поскольку нужно, чтобы он говорил, а не мычал. – Два раза не повторяю.

– Это Хмурый! Он, сука, подбил. Я в стороне стоял!

– А чье шило? На Выселках за что им парня истыкал?

– Это не мы!

Опять удар по губам. И еще один… Наконец:

– Хмурый стрелял. Я уже в мертвого шилом тыкал! В живого – никогда бы!

– Кто сказал, что я здесь пойду?

Опять удар – еще до ответа. Как у собаки Павлова: удар – ответ, условный рефлекс вырабатывается.

– Мы тебя три дня ждали, – выдавил «бабуин» тяжело, как будто вагонетку с углем толкал.

Три дня. Как раз когда мой водитель Саша слег с травмой. Все интереснее.

– Кто вас на меня навел?

– Я не знаю… Не надо!.. У Хмурого кореш старый. Вроде в НКВД раньше работал. Говорил – ничего нам не будет. С чекистами все уговорено.

– Ты, мартышка помойная, знаешь, кто я такой?

– Пиджак. Из образованных. Дворянчик такой недобитый… – И тут бандит всхлипнул, прикинув, что ему сейчас опять перепадет рукояткой револьвера.

– Я капитан госбезопасности. Это вы с каким НКВД все порешали? Где я начальником?

«Бабуин» хрюкнул опять нечто нечленораздельное.

– Как звали наводчика? – продолжал прессовать я. – Где встречались?

Бандит все скулил и ныл:

– Не зна-а-аю! Ох, я ранен! Кровью истека-а-аю…

– Не скули. Что еще наворотили? Не молчи! Убью!

– Колбасник – это вор такой. Мы его удавили. Ему Хмурый карточный должок зажилил. Много денег. Втихаря его и того… Прикопали.

– Что еще?

– Ну, перед тем, как на заводе шухер был, мы ждали ночью фраера на пустыре рядом с лодочной станцией. Он сам к нам на толковище должен был прийти. Замочить его должны были тихо так. И главное, чтоб с карманов ничего не брать. Только кипиш большой начался, и нам пришлось когти рвать.

В голове моей звякнуло. Замочить фраера. Что за фраер? Это же Тулияк, несостоявшийся взрывник, которого мы повязали с часовым механизмом! А головоломка складывается!

– Что еще скажешь важного и ценного?

– Не знаю больше ничего! Больно-о-о…

– Ну, если не знаешь, так ты мне и не нужен, – я поднял револьвер.

Отдавать задержанного в руки Граца я не собирался. Неизвестно, как он дело вывернет. Нет, лучше уж уложить уголовника на месте.

Я уже собирался стрелять. Но совсем рядом послышалась трель милицейского свистка.

О, проснулись, городовые! Где же вы раньше были?

– Живи, скотина безмозглая! – я пнул негодяя ногой по ребрам еще раз. – И за доброту мою ангельскую молись…

Глава 9

Когда я зашел по вызову в кабинет Гаевского, там с неизменной папкой документов на подпись сияла восходящая звезда НКВД – Фима Грац.

Гаевский меня даже не пригласил присесть. Ну, так мы этикетам не обучались. Я и без приглашения найду мое привычное место в этом кабинете – по правую руку от начальника.

– Что-то много всего вокруг вас происходит, Ермолай Платонович, – недовольно пробурчал начальник Управления. – Вон, уже из Москвы интересуются – как здоровье капитана Ремизова.

– Не каждый день покушения на заместителя начальника УНКВД случаются.

– Ну да, конечно. А еще спрашивают, что заместитель начальника УНКВД делал ночью на пустой улице вдали от своего дома? А что мне отвечать?

– Отвечайте как было. Оперативная необходимость.

– Аккуратнее надо, Ермолай Платонович. Оперативная необходимость… Знаем мы эти необходимости.

– Я должен оправдываться? Я напал или на меня?

– На вас… Наверное… Но вопросы остаются. Так что осторожнее будьте. Берегите себя.

Тут Грац свое слово вставил:

– Бывает, товарищ Гаевский. Жизнь у нас такая, вся в борьбе. Риск постоянный. Меня вон тоже враги народа ранили. И ничего. Снова на службе. Можно сказать, сразу из боя.

Гаевский кисло поморщился. Ему эти рассказы по тысячному разу про гранату и ранение давно осточертели.

Оставшийся в живых бандит оказался заезжим уголовником с двумя судимостями по кличке Зюзя. В нападении на меня он признался – мол, черт попутал. Шли на обычный гоп-стоп. Увидели гуся жирного. Почему б не пощипать? Что у Хмурого ствол – этого не знал. И соучастник еще сразу палить начал! Нет, Зюзя честный вор, а не мокрушник, он на такое не подписывался. А шило для того, чтобы себя защитить от недобрых людей.

Начальник розыска Афанасьев его ласково выслушал. У него было заключение баллистиков, что пуля в нашего фигуранта – комсомольца и активиста Кирияка – выпущена из того же пистолета «ТТ», из которого стреляли и в замначальника УНКВД Ремизова, то есть в меня, родимого.

– Вы же с Хмурым вора в законе Колбасника удушили, Зюзя, – хмыкнул начальник розыска. – Чтобы карточный долг не отдавать. Это каким же по жизни фуфлыжником надо быть, чтобы такое сотворить?

Зюзя заверещал про то, что ничего не знает. Тогда Афанасьев пообещал отправить его в камеру к ворам, у которых Колбасник в авторитете. И пускай он там все объясняет.

Зюзя стал биться головой о стенку. Когда его привели в чувство, начальник розыска устроил ему раскачку по всем жестоким правилам сыскной науки. Так что воришка сознался в покушении на заместителя начальника УНКВД, а также в убийстве Кирияка. Понятное дело, его, наивного и безвольного, Хмурый на все подбил. Заодно ему пришлось взять на себя пару десятков нераскрытых преступлений по городу. У уголовного розыска это святое. Зюзя там это натворил или не Зюзя – какая разница? Хуже ему уже не будет. А отчетность лакируется и блистает на радость статистике и руководству…

После нападения Фадей выделил пару сотрудников, которые теперь на почтительном расстоянии сопровождали меня везде. Мера, конечно, не лишняя. Хотя по большому счету, если очень захотят убить, то противостоять этому трудно. Не сейчас прихлопнут, так через месяц. Или через год, когда бдительность угаснет. Тут только на опережение работать надо. Как военные говорят: «Лучшее средство противовоздушной обороны – танки на аэродроме противника»… Еще установить бы наверняка этого самого главного противника…

Я бросил кусочек хлеба. Утка поймала его на лету.

Круглый аккуратный пруд располагался в сквере перед зданием бывшего дворянского собрания, теперь являвшегося Домом пропаганды и агитации. В воде чинно плавали утки и белый лебедь. В числе многих желающих покормить птиц я тоже припас хлеб для такого доброго дела.

– Смотри, какая картинка наблюдается, – сказал я Фадею. – Зюзя проговорился, что перед тревогой на заводе они на пустыре какого-то, как он сказал, фраера должны были прирезать.

– Думаешь, это подрывник?

– А кто еще? Тулияк говорил, что у него планировалась встреча после закладки часового механизма. А задумка простая. Завод взлетает на воздух. В это же время находят труп Тулияка. В кармане – схема подрыва завода на листочке, который взят из пачки черновиков в кабинете главного инженера. А еще квитанция с фамилией шофера. Организаторы специально подставляли под удар свою терроргруппу, чтобы вместе с ней закопать и руководство завода.

– Похоже на то. И точно знали, что НКВД пойдет на поводу у их комбинации. Кстати, еще они знали все о тебе. Твои маршруты. И что твой водитель болен. И очень точно навели убийц. Так что верна наша версия – у врага в нашем ведомстве уши и руки.

– Все же Грац, – кивнул я.

– Очень похоже. Его пытливый комбинаторный ум ощущается. Но главные организаторы люди куда серьезнее. У них большие ресурсы. Одна тонна динамита, концов которой мы найти не можем, дорогого стоит.

– Зачем при таком основательном подходе «Картелю» пользоваться услугами уголовников? – Я бросил кусок хлеба лебедю, но его опять перехватила на лету утка. Лебедь даже не отреагировал – он был старый, ленивый, сытый, его знал весь город.

– А почему нет? Тыкать шилом или стрелять уголовная шантрапа умеет не хуже профессиональных головорезов. Зато после задания этих урок можно списать и не вспоминать. Думаю, их утопили бы в реке после ликвидации взрывника. Но с ним не срослось, и их оставили про запас – на особо поганое дельце. Когда враги поняли, что это ты агента «Моисея» забрал и не отдаешь, решили тебя валить. А уголовники… Думаю, что это их прощальный бенефис был. Так что ты Зюзе жизнь спас.

– Надеюсь, ненадолго. – Я задумался, а потом сказал: – Пора нам, Фадей, начинать рубить гордиевы узлы…

Глава 10

Я вышел на ректора университета, который по ряду причин не мог мне отказать. Он выписал Антонине командировку в Ленинград на курсы повышения квалификации. «Прибыть срочно». На месяц. Тут ей, как человеку дисциплинированному, возразить нечего. А за месяц, я думаю, все определится. Или грудь в крестах, или голова в кустах.

Мы прощались вечером на вокзале. С одной стороны, груз с плеч – хоть как-то я оградил ее от возможных неприятностей. С другой – пусто и тоскливо на душе. Тяжело мне без нее. И ей без меня тоже.

Она была насупившаяся – подозревала, за какие заслуги ей командировку выписали. Но напоследок вцепилась в меня и крепко обняла. Прошептала:

– Я знаю. Ты всех их положишь на лопатки.

– Нет сомнений.

– Ты из племени победителей, Ермолай. Из тех, кто гнет судьбу, а не она их.

– Твоими бы устами, да мед пить… Все, пора! – Я поднял чемоданчик, и мы направились к вагону, куда проводница в форме пропускала пассажиров по билетам.

Паровоз пыхнул паром и утащил в ночь зеленый поезд из одиннадцати вагонов. А меня терзала навязчивая мысль – только бы увидеть Антонину вновь…

На службе обстановка накалялась.

Гаевский назначил внутреннее расследование. Так положено в случаях применения оружия. Проводил его особоуполномоченный Билибин. Тот самый, за кем числился агент «Моисей», которого я припрятал на черный день в лесничестве.

Капитан Билибин являл собой аморфное жирное тело. Вечно голодный, он постоянно пил чай-кофе и что-то жевал. Пряники. Бутерброды. Сушки. Шкаф и стол в его кабинете заполнены всякой бесполезной едой – чтобы не наесться, а побаловаться. Такая машина по переработке продуктов.

Был он ленив и неинициативен, но если звучала команда начальства «фас», то начинал носом землю рыть, не задумываясь, а надо ли это.

Обычно в таких случаях хватает одного простого объяснения – шел, напали, пристрелил. На этот раз Билибин вытягивал из меня все жилы – детально и въедливо. Как я оказался на месте нападения? Какие были мои действия? Так ли необходимо было применение оружия или можно было обойтись словами? И вообще, как я умудрился уцелеть? И еще его сильно интересовало, что мне наговорил Зюзя, когда я его спеленал.

– Да ничего, – ответил я раздраженно. – У меня было время с ним по душам говорить? Дал ему пару раз револьвером в лоб для душевного спокойствия.

– То есть превысили полномочия, – закивал многозначительно Билибин.

– Чего? – уставился я на него. – Ты что сказал? Тебя бы туда, прыщ канцелярский! Поглядел бы, как бы ты с вооруженным душегубом лясы точил!

Билибин был юристом с университетским образованием, практикой судебной работы и являл собой классический образец заправского крючкотвора. Он завел старую песню:

– Пока человек судом не признан преступником, он такой же полноправный гражданин СССР, как и мы.

– Ты где этого набрался? – в моей груди закипала праведная ярость. – Ты вообще не заговариваешься?

– Я выполняю распоряжение руководства. В том числе проверяю ваши действия на предмет законности и превышения.

– Когда у Граца лупцуют задержанных – это не превышение? Слушай, Николай Сергеевич. Не буди во мне зверя.

– Это угроза особоуполномоченному?

– Какому особоуполномоченному? Который призывает чекиста перед врагом руки поднять и не сопротивляться, когда его потрошат? Который сотрудников НКВД ради странно понимаемой им законности под вражескую пулю готов подставить? А нет ли в этом чего-то большего, чем просто политическая близорукость? Сегодня напишу запрос особоуполномоченному центрального аппарата НКВД СССР, узнаю – в его ведомстве ныне так принято? Или это личная инициатива капитана Билибина?

Билибин спал с лица. И тут же потянулся за печеньем, озадаченно и испуганно захрустев им.

– Ну что ты в бутылку лезешь? – произнес он. – Ты же знаешь, есть юридическая процедура.

– Вот и занимайся процедурами, а не лезь в мутные авантюры, которые тебе боком выйдут. – Я внимательно посмотрел ему в глаза.

Глаза он отвел. Заграбастал еще печенья и еще отчаяннее захрустел.

Вопросы он стал задавать с куда меньшим напором. А через день расследование свернул. Применение оружия правомерно. Капитан Ремизов проявил выучку и мужество, как и положено сотруднику НКВД. Эх, для красоты добавил бы, что меня наградить надо. Но уж ладно. И так сойдет.

Гаевский укатил на совещание в Ленинград. Оставил хозяйство на зама по личному составу Ховенко.

У меня уже неделю лежало приглашение в Москву на учебу, организуемую НКВД для руководителей областного звена. Я показал его исполняющему обязанности начальника со словами:

– Москва зовет!

– Ну так давай. Не посрами, – добродушно расплылся в улыбке Ховенко, поставив заковыристую резолюцию. – Напомни о нас столице.

– Напомню! – вдруг с прорвавшимся чувством произнес я. – Еще как напомню.

И прикусил язык, словив на себе удивленный взгляд Ховенко.

Да, нервы разболтались. В последнее время говорю и делаю лишнее. С другой стороны, как же трудно сохранять спокойствие, когда дело близится к развязке. Ведь совсем скоро выявится победитель этого забега по заминированной беговой дорожке.

Мне заполнили в канцелярии командировочное предписание в Москву. Да, удачно с учебой получилось. Отличный повод выехать в столицу, где у меня столько неотложных и жизненно важных дел…

Глава 11

Я просто шкурой ощущал, как напряжение вокруг меня сгустилось. Будто перед грозой. А вдруг противнику придет в голову, что пускать меня в Москву нельзя?

Пока добирался до столицы, ждал всего, чего угодно. Что выстрелят в спину прямо на перроне. Что бросят гранату в купе. И был настороже.

Поезд трюхал до столицы четырнадцать часов. Я их провел, не сомкнув глаз, с револьвером под рукой. Даже чай не заказывал. Только все время оглядывался, как летчик-истребитель в воздушном бою, и ждал подвоха.

В столице я явился в НКВД на Лубянку. Там мне дали направление в гостиницу Коминтерна, которую наркомат использовал для массовых мероприятий.

Номер был на двоих и со всеми удобствами. Со мной заселили заместителя начальника Новгородского УНКВД. Это был крупный мужчина, шутник и балагур. Тут же объявил, что слышал обо мне. И о том, как мы предотвратили взрыв «Пролетарского дизеля».

– Орлы! Вот это результат… Была информация, что у нас тоже нечто подобное готовят. По всему Союзу вражья сила активизируется. Будто в последний бой бросают все резервы.

– Очень может быть, – кивнул я.

На учебе нам читали лекции о новых методиках работы с контингентом. Сотрудники центрального аппарата и представители областей делились опытом борьбы с контрабандистами, нарушителями государственной границы. Мне это было не особо актуально, поскольку у нас границ не проходило. А вот технические новинки вызвали интерес. Нам обещали скорое появление маленьких радиомикрофонов – ставишь его в телефон, контрольный пункт в паре сотен метров, и слушаешь все переговоры в комнате. Да, будущее за специальной техникой.

Между тем мне не давали покоя размышления о том, что же делать дальше? Информации достаточно, чтобы переворошить все осиное гнездо. Но вопрос один – как устроить так, чтобы этой информацией заинтересовались? А действовать надо именно сейчас. Второго шанса может и не быть.

Напроситься на прием к Ежову по срочному делу государственной важности? Бесполезно. Не тот человек, что будет разбираться в деталях. Скорее прикажет для острастки кинуть баламута в камеру, а там под настроение – казнить или миловать. Да и с Гаевским какие его отношения связывают – неизвестно. Нет, это не вариант.

Я заглянул в прокуратуру. И узнал, что мой друг и покровитель Демидов в отъезде, в Средней Азии, похоже надолго. А я на него рассчитывал.

Тогда плюнул на все. Вечером в гостинице засел за письмо. С собой заготовленные конверты с посланиями не брал. Такие вещи в кармане не таскают. Поэтому пришлось творить заново, потратив на это половину ночи.

Сосед по комнате интересовался, чего мне не спится в ночь глухую. Я отговорился:

– Отчет готовлю.

Закончив, запечатал сей образец эпистолярного жанра в конверт. Половина дела сделана.

Конечно, выглядели мои действия как-то нелепо и жалко. Старый опытный чекист, агентурист, кавалерист-рубака не нашел иного способа повлиять на ситуацию, чем подметные письма. Но ведь реально это был единственный действенный способ.

Дело по «Пролетарскому дизелю» – это отлично состряпанный документ, который своей художественной реальностью теснит реальность настоящую. У него своя логика. И своя непоколебимая сила. Это новый пласт действительности, который зажил своей жизнью и не зависит уже ни от Гаевского, ни от Граца, ни от меня. Ни от самого Ежова. Бумажные ловушки крепче капканов и силков. Можно до скончания века приводить доводы, писать рапорта, бегать по инстанциям, в голос кричать, что ошиблись, призывать к справедливости и пролетарской бдительности. Все равно реальность документа пересилит реальность жизни. Тут Гаевский прав – дело написано пером и вырублено топором. Единственный способ разрушить это наваждение – резкая и острая, как сабельный удар, вышестоящая воля тех, кто способен разобраться и имеет право на самостоятельное, без оглядок, решение. Руководящий удар кулаком по столу и окрик: «Вы что творите!» – способны вернуть все на свои места. Только таких людей очень немного.

Движимый этой простой идеей, я отправился на Старую Площадь, дом 4. И передал конверт моему знакомому. Тот по моей просьбе пообещал положить его на стол кому-то из близких к самому верху руководителей секретариата ЦК.

– А почему не в комиссию партийного контроля? – спросил знакомый.

– Там Ежов председательствует. Думаю, ему мои записки будут костью в горле.

– Понятно, – нахмурился знакомый. – Что-нибудь придумаем.

– Сильно на тебя рассчитываю, – я пожал ему руку, крепко, со значением. И прямо физически ощутил, насколько эфемерны мои расчеты. – Это вопрос жизни и смерти.

– Не бойся. Мы еще с тобой поживем.

Ну вот и сожжены мосты. Теперь остается только ждать…

Я пробыл в Москве еще пять дней. С надеждой ожидая, что меня пригласят в ЦК. И спросят: «А чего это я за письмецо им накатал?» А потом – или под арест, или начнут разбираться.

Но тишина мертвенная. Не происходило вообще ничего. Кроме лекций.

И вот командировка закончилась. Ехал я домой с ощущением надвигающейся катастрофы…

Глава 12

В родные края вернулся ранним утром. Забросил на квартиру чемодан. Переоделся в белую рубашку и выглаженные брюки. И отправился на работу.

Там прямо на пороге меня огорошили новостью. Три дня назад арестовали директора завода «Пролетарский дизель» Алымова.

Вообще-то я просчитывал нечто подобное. К сожалению, мои худшие прогнозы сбылись. Дело «Дизеля» разворачивалось по самому худшему сценарию.

Ну а что? Алымов отлично подходил на роль главного вредителя и предателя – уж народ одобрит. Не любят у нас выскочек. Стереотип – предатель обязательно должен быть высокомерным, противным и носить пенсне и бородку. А тут попадание в образ абсолютное. Народ готов многое простить, но не пренебрежение трудовым человеком. Только один момент. Я прекрасно знал, насколько много держалось на худых плечах этого желчного и неуживчивого человека. Его энергией и подвижническими стараниями производилась продукция, которую не грех представить в Германии и САСШ. И его арест был сокрушительным ударом по заводу.

А дальше что? Скорее всего, пойдут аресты в других регионах. Вредительская организация будет всесоюзного масштаба. Грац об этом позаботится.

После обеда меня вызвали на совещание к Гаевскому. Начальник Управления был доволен жизнью и благодушен.

Грац докладывал о ходе расследования по «Пролетарскому дизелю». Говорил в целом то, что я и ожидал от него услышать.

– Далеко щупальца этого контрреволюционного спрута простираются. Уже и в Москву в Наркоматы. И на Кавказ. И ведь там все проворонили умело замаскировавшихся врагов. А мы их – раз, и за хвост!

– Мне сам народный комиссар Ежов звонил, товарищи, – проинформировал торжественно Гаевский. – Поздравлял с успехом. И призывал не сбавлять революционного напора.

Господи, как хорошо, что я не полез на прием к наркому. Уже был бы записан в двурушники.

– Ну а что вы скажете, Ермолай Платонович? – обернулся ко мне с улыбкой Гаевский. – Небось завидуете в глубине души успеху товарищей. Ничего, здоровая зависть – это чувство боевое. Стимулирует на подвиги. Жду от вас не менее впечатляющих результатов. Я знаю, вы можете.

– На учебе выступали товарищи из ЦК, – подал голос я. – И особое внимание уделяли поиску достоверных доказательств. К сожалению, участились случаи, когда ценных специалистов арестовывали по надуманным основаниям. Так что семь раз надо мерить, а один отрезать.

Грац саркастически хмыкнул.

– Еще что довели до вас? – полюбопытствовал Гаевский.

– Главная задача – усиление агентурной работы. Агентурные данные должны совпадать со следственными материалами. Иначе могут быть фатальные ошибки.

Грац заерзал, будто шилом ткнули.

– Агентура! Где была ваша агентура хваленая, когда под носом такое вражеское кубло наличествовало? Одни врага под носом проспят. А в других потом пули и гранаты летят, – он гордо приосанился.

– Проспали? – посмотрел я на него удивленно. – Это, надеюсь, не в мой огород камень? Я сплю мало. А с вашими бурными фантазиями скоро вообще сон потеряю.

– Товарищи! – поднял примирительно руку Гаевский. – Делаем одно дело. А ругаемся, как классовые враги. Работать надо, а не болтать…

В полдевятого я сказал Фадею:

– Вечер хороший. Пошли до хаты пешком прогуляемся. А то ноги заржавеют.

– Я ж не против, – кивнул он, зная, что по дороге нам надо многое обсудить.

Вечер был прекрасный. Народу на улице толкалось много. Мимо нас проехал туго набитый пассажирами новенький, с округлыми современными формами рейсовый автобус ЗИС-16. Их только стали выпускать на Заводе имени Сталина, но они уже курсировали по городам. Практически каждый день появлялись новые плоды индустриализации – в быту, на дорогах.

Закурив, я рассказал, как забросил письмо в ЦК. Фадей помрачнел и сказал:

– То, что письмо доставят куда надо, сомнений нет. Такие письма там не теряются. А вот то, что никакой реакции – это настораживает. Воспримут ли его всерьез?.. Плохо так записочки передавать, как в гимназии раньше, через парту. Нужен разговор. На пальцах объяснить. С железными доводами. Чтобы люди поняли.

– Надеюсь, и так поймут.

– Надежды вьюношей питают. А нам уже за сорок… Смотри, Алымова уже сожрали. Теперь возьмут кого-нибудь из обкома – для красоты картины. А настоящая контрреволюционная организация живет, здравствует и готовится к активным действиям. И главные их фигуры на доске.

– Это да. «Картель», – кивнул я. – Кто-то из руководства завода на него работает. Инженер об этом говорит прямо.

– Да знаю я, кого «Картель» завербовал. Это заместитель директора по общим вопросам Иван Зорин.

– С чего такая уверенность?

– Ясно же все, как божий день. Ни главный инженер, ни директор состоять в «Картеле» не могут по простой причине. Вспомни схему подрыва.

– Ну.

– Твой Инженер для террористов ее чертил. А участвуй в этом деле Алымов или Кокошин – они бы сами с закрытыми глазами схему еще красивее нарисовали. Потому что завод лучше родного сортира знают. А Зорин ни шиша не знает, кроме трибунного трепа о задачах индустриализации. Вот и воспользовались профессиональными познаниями Инженера.

– Есть логика. Не удивлюсь, если выяснится, что Зорин еще и помогал изобличить Алымова и Кокошина.

– Помогал, – кивнул Фадей. – Притом активно. И глянь, после всей этой комедии с арестами он становится исполняющим обязанности директора. И, скорее всего, будет Москвой утвержден в должности руководителя.

– Только пока это все слова.

– Пока ты за партой прохлаждался, я подсуетился. Осторожненько его под колпак взял. И кое-что надыбал.

– Не томи, Фадей.

– Вчера Зорин был в обувной мастерской. У связного. А это другой конец города, хотя около его дома полно обувных лавок. Да и не тот он человек, чтобы лично по хозяйству напрягаться – для этого у него прислуга есть.

– Ну, вот и срослось! – я испытал упругий удар привычного восторга оттого, что связываются концы, которые раньше никак не вязались. – Только работать нам не дадут. Пока не будет вестей из Москвы, мы скованы. А там меня или арестуют, или возвысят.

– Будем надеяться, что возвысят… Ждать недолго…

Глава 13

Ранним утром, предварительно отбив телеграмму, к нам прибыла оперативная группа из Ленинграда. Ранее в рамках нашего совместного плана оперативных мероприятий в городе на Неве с поличным взяли шайку фальшивомонетчиков. Теперь ленинградцы приехали за нашими участниками группы.

Я доложил Гаевскому о совместном плане мероприятий. Тот кивал и смотрел куда-то мимо меня. Было ощущение, что его мысли витают далеко. Под конец он кивнул:

– Конечно, Ермолай Платонович. Работайте. Оказывайте содействие. Дело государственное. Дело необходимое.

Он нервно побарабанил пальцами по столу. Что бы это значило?

Я с группой лично отправился на задержание старика-гравера. Наши машины остановились у маленького бревенчатого домика за городской чертой. Ну что, встречайте гостей.

Гравер – тщедушный, затрапезно одетый дедок, в ужас и отчаянье при нашем появлении не впал. Только со вздохом произнес:

– Давно вас жду.

И стал безмятежно наблюдать, как мы обыскиваем его скромную каморку. Помогать он нам не собирался.

Сначала мы ничего не обнаружили. Пока не начали простукивать полы. И вот наткнулись на целые катакомбы под домом. А там и образцы продукции, и инструменты.

– Только не смотрите на меня укоризненно, как на некультурного вора, – неожиданно с одесским говорком выдал дед. – Я таки художник. И творил казначейские билеты еще при Николае Втором. С вдохновением творил. И покажите мне того, кто скажет, что я делал это плохо!

– Да уж, вы знатный мастер, – хмыкнул оперуполномоченный ЭКО Саша Александров.

– И ваши облигации я рисовал из любви к искусству. А деньги – это наносное. Для художника они пыль.

– Нанесло немало, – сказал ленинградский сотрудник, выуживая из тайника чемодан с советскими деньгами и царскими золотыми червонцами.

Старик только пожал плечами и заученно отчеканил:

– Прошу отметить, что преступление носило корыстный характер. Цели подрыва финансовой основы страны не имел.

Дед вызывал определенную симпатию. Судя по бедности обстановки, он был или жаден, или действительно не склонен к роскоши и праздности. Зато все инструменты были очень дорогие и содержались в идеальном порядке. Похоже, он один из немногих людей, которым деньги интересны не с практической, а с эстетической точки зрения. Художник! Только в Третьяковку его казначейские билеты не возьмут. В лучшем случае – в музей криминалистики.

Вот только дай таким художникам волю, они подорвут финансовую систему страны. И будем, как в революцию, миллионами расплачиваться.

– Теперь куда? – спросил дедок, когда мы закончили с обыском.

– У нас несколько дней посидите. А потом в Ленинград.

– В монетный двор? – хмыкнул гравер.

– Пока в НКВД.

– Тоже сурьезная организация.

Он встал и прихватил лежавшую в буфете котомку, где были самые необходимые вещи для пребывания в заключении. Пояснил:

– Уж лет сорок всегда под рукой котомку со всем необходимым держу.

– Это как у нас тревожный чемодан на случай войны, – хмыкнул Александров.

– Так у настоящего художника жизнь такая непредсказуемая. Вся наша жизнь – война…

Глава 14

На моем столе лежали свежие газеты. Утренний ритуал просмотра. Что стряслось за сутки? «Сталинский день железнодорожников»… «Подготовка англо-германских переговоров»… «Наглый выпад Польши против Чехословакии. Польский посланник в Праге вручил ноту Чехословацкому правительству, в которой выражается неудовлетворение мерами, принимаемыми чешскими властями против коммунистической партии».

А вот это интереснее. «Провокации японской военщины. Севернее озера Хасан два японско-маньчжурских отряда перешли советскую границу и попытались овладеть важной тактической высотой. В результате решительных мер провокаторы оттеснены с нашей территории. С обеих сторон имеются жертвы». Вот как! Война уже даже не стучится, а сапогом колотит в наши двери.

Я провел короткое утреннее совещание. После него начальник ЭКО попросил принять его оперативника по делу о фальшивомонетчестве.

– Пусть заходит, – согласился я.

Вскоре появился Саша Александров и с порога азартно сообщил:

– Гравер просится на встречу с руководством Управления. Говорит, у него что-то важное.

– Ну что, уважим старика?

– Уважим.

Я отдал распоряжение начальнику внутренней тюрьмы. И вскоре деда завели под конвоем в мой кабинет.

Он не унывал. Степенно поздоровался и уселся на стул.

Я ждал, что он примется выторговывать себе послабления, сдавая подельников. Но он чинно заявил:

– Приятно было работать с вами.

– С нами? – недоуменно переспросил я. – Это с НКВД?

– С вашей властью. Облигации у вас красивые, с художественным подходом. Но имеют явные дефекты в защите от подделок.

– А при чем здесь мы?

– Знаете, сейчас у меня неожиданно образовалось свободное время. Я его потратил с пользой и изложил свое мнение об уровнях защиты ценных бумаг в доступной даже невеждам письменной форме. Вот мои соображения в Наркомфин, – он вытащил из нагрудного кармана и положил на мой стол сложенные листы бумаги.

Саша Александров изумленно воззрился на дедка. Тому расстрел корячится, а он письма наркомам пишет с предложениями по совершенствованию финансовой системы.

Я пробежал глазами текст. Изложено дельно и толково.

– Рассмотрим, – заверил я.

Оставшись один, еще раз внимательного перечитал записки гравера. И что с ними делать?

А, пускай Гаевский решает…

К начальнику Управления я попал уже в полпятого. Он был задумчив. Мои доклады по текущим делам слушал вполуха.

Поведал я ему и о записке гравера:

– Там любопытные моменты. Может, и правда в Наркомфин направим?

– На ваше усмотрение, – махнул он рукой. – Хуже не будет!

Произнес это неожиданно с таким чувством, будто хотел добавить – хуже некуда. Помолчал, что-то обдумывая, и сказал:

– Вот что, Ермолай Платонович. У нас тут неожиданный поворот по делу «Пролетарского дизеля» получается. Кое-что мы упустили. И тут ваша агентура сильно пригодится.

– Не прошло и года.

– Не ершитесь. Мы в одной лодке. Нужно обсудить, как не ударить лицом в грязь перед Москвой. И даже больше – отличиться!

– Это мы завсегда.

Гаевский посмотрел на часы выразительно:

– Времени нет. Мне в обком. Заседание бюро по сельскому хозяйству. Хотят послушать, как мы кулаков выкорчевываем. Нам есть чем отчитаться. Вон, одна банда кулацкого недобитка Плетнева чего стоит… После одиннадцати подходите. Сам, чувствую, всю ночь работать буду. Не поздно?

– Годится…

Вышел я из кабинета начальника озадаченный. Что-то Гаевский излишне суетится сегодня. И что за неожиданный поворот в деле? Может, из Москвы пошли движения по моему письму?

Какое-то нехорошее ощущение вдруг обрушилось. Даже не чувство собирающейся грозы. А уверенность, что гроза уже грянула.

А может, плюнуть на все и начать рубить шашкой? Граца кинуть в камеру своей властью. Хотя Гаевский не даст, но можно подождать, пока он опять в командировку укатит, странник наш. Или легче просто взять Ефима за шкирку, незаметно так для посторонних глаз, да и кинуть в подвал за городом. Туда же – связника-обувщика. А заодно и исполняющего обязанности директора «Пролетарского дизеля» Зорина – нашего главного подозреваемого. Хрен с ними, с изощренными разработками. Грузить всех в кузов, а потом выбивать показания вместе с соплями! Конечно, остальная вражеская агентура при таком подходе тут же разбежится. Но кого-то мы еще прихватим.

Ну, если совсем меня крепко прижмут, что не вздохнешь, можно взять да и незатейливо перестрелять фигурантов. А там хоть трава не расти. Как ни залихватски и фантастично звучал этот вариант, но если выхода иного не увижу, так и сделаю. Если только самого раньше не грохнут…

Вечер. Коридоры и кабинеты Управления затихли.

Ну все, пора к начальнику. Чем этот самовлюбленный карьерист порадует? Наверняка какая-то каверза, на которую его Грац надоумил. Ничего, не первая и не последняя.

Я накрутил диск внутреннего телефона:

– Можно к вам, Михаил Семенович?

– Да, я вас жду, Ермолай Платонович. С нетерпением…

Глава 15

Зайдя в отдельный начальственный подъезд, я бодро взбежал на четвертый этаж. Секретарши и ординарца в приемной уже не было. Заходи к руководству кто хочешь. Пролетарская демократия.

Я так и сделал – постучался и вошел.

Все же Гаевский артист. Многолик и непредсказуем. Сейчас он гордо возвышался в позе римского патриция за столом и излучал величие:

– Заходите, Ермолай Платонович. Жду вас, жду.

Меня жгли любопытство и ожидание, а еще ползла тревожная холодная змейка по позвоночнику.

Ждал я чего-то драматичного. А не произошло ровным счетом ничего примечательного. Гаевский пододвинул к себе толстый блокнот с обложкой «Участнику партийной конференции» и начал выспрашивать о текущих делах и их перспективах. О статистике агентурно-оперативной деятельности.

Я отвечал четко, но раздражался все больше. Ну и что это за буффонада такая?

Неожиданно послышался тактичный такой, с придыханием, стук в дверь.

– Войдите! – с какой-то торжественностью изрек Гаевский.

Ну конечно, Грац. Псина верная. Вошел на цыпочках, улыбается заискивающе. Только тапки в зубах не принес, но это впереди. Скромненько встал у стеночки, подпирая спиной дубовые панели и преданно пожирая глазами начальство. Живой образец служебного подхалимажа.

– Сейчас, Ефим Давидович, – кивнул ему Гаевский. – Мы закончим. Уже скоро… Что с делом о вредительстве на нефтебазе?

– Готовимся реализовывать, – сказал я, думая про себя «сдалась тебе эта нефтебаза в двенадцать ночи». – Отчет написан. Могу представить хоть сейчас.

Гаевский откинулся в кресле, внимательно посмотрел на меня и неожиданно зло ощерился:

– Да, писать ты умеешь. Слишком активно.

У меня нехорошо подвело внутри.

– Знаешь, Ефим Давидович, – поглядел на начальника следственной группы Гаевский. – Сдается мне, что главного врага в нашей области мы прозевали.

– Это кого же, товарищ майор? – оторвался от панели и встал по стойке смирно Грац, шмыгнув носом.

– Заместителя начальника УНКВД капитана Ремизова.

– Михаил Семенович! Говори да не заговаривайся! – зло бросил я.

– Да? А ты почитай, – начальник протянул мне через стол рапорт о результатах предварительной проверки. Подпись Граца внизу – размашистая, витиеватая. Люди с заковыристыми подписями часто слишком любят себя.

Хороший рапорт был. Убедительный. Перечислялись грехи капитана Ремизова. Преступное попустительство врагам. Завал агентурно-оперативной работы, в результате чего на заводах области свилось антисоветское подполье. Предпринимал активные меры, чтобы вредители и прочие враги народа избежали заслуженной кары. В общем, в комплексе получается, что замначальника областного УНКВД вовсе не разгильдяй и неумеха, а глубоко и умело законспирированный враг. Предлагается арестовать. А там и за смертным приговором не заржавеет.

– Ну что, будем признаваться? – спросил Гаевский.

– Поклеп, – я брезгливо отодвинул бумагу. – Но написано бойко. Грац в этом сильно преуспел. Ему б открыть курсы кройки и шитья дел белыми нитками.

– Да? А Ломидзе с Алымовым? А Соболев? Кто за них бился, гарантии давал, какие это преданные коммунисты. А второй секретарь Железнодорожного райкома? Ведь чистый враг. А ты его освободил. Ну ничего, мы это поправим.

– Эти люди не виноваты. И ты об этом знаешь, – спокойно сказал я, собирая волю в кулак.

Ни бешенства, ни страха – все эмоции я отодвинул в сторону. У меня такое получается в критических ситуациях, когда поможет только холодная голова. Ситуация для меня была предельно понятна. Гаевскому известно содержание моих писем в ЦК. Вот только откуда? Мало ли! Сейчас это неважно. А важно то, что он решил нанести по мне сокрушительный удар.

– Виноват не виноват – дело относительное, как писал буржуазный физик Айнштайн.

– Хватит дурака валять, Михаил Семенович. Говори начистоту.

– Начистоту… Вот ты вроде и не виноват, потому как искренне считаешь, будто делаешь благое дело. Но ты виноват тем, что мешаешь. И вообще… Ты не на той стороне.

– А ты на какой? Иудушки Троцкого? От которого ты принародно отрекался.

– А чего Троцкий? – усмехнулся Гаевский. – Лев Давидович мне за борьбу с белобандитами шашку золотую вручил. Он Красную армию создал. А что твой Сталин создал?

– Что? – я решил, что ослышался.

Начальник УНКВД пронзительно глядел на меня. Теперь это был уже не тот пустослов-политик, к которому я привык, а жестокий целеустремленный зверь. Притом жаждущий крови.

– Твоя беда в том, что ты дурак, – презрительно бросил он. – И коммунист липовый. Ты, сволочь, залил область кровью честных партийцев, которые не согласны с гибельной линией Сталина. Ты запугал всех хуже царских сатрапов.

– Каких таких честных партийцев? – поинтересовался я. – Кто русский народ мечтает в топке мировой революции сжечь? Кто уже хуже дворян – мздоимствуют, трудовых людей презирают? Этих?

– Этих самых. Кто коммунизм на земле творил, пока бред не появился о построении социализма в отдельно взятой стране. Вы с вашим горцем не понимаете очевидного. Революция просто не может победить в одной стране. Такую страну капитализм сомнет военным, политическим, любым другим путем. Или она сама утонет в болоте бюрократизма и мелкой буржуазии. Мы рождены, чтобы взорвать и смести старый мир, а не копаться в земле и не строить бетонные коробки под заводы. Накормить, обуть одеть народ, показать, какие коммунисты добрые. Тьфу. Мелко. Мировой пожар – это наше. Террор и кровь! Кровь и террор! Только так мы достигнем чего-то! А не копошение с тракторами и автозаводами в отсталой стране с рабским народом, которому все равно – что белому, что красному царю служить.

– Мы против Белой армии бились за этот народ!

– За народ?.. Как бывший агроном говорю. Есть сеятели. Те, кто вершат историю. А есть удобрения.

– То есть народ для тебя навоз?

– Именно так.

Фанатик. Искренний фанатик. Я вспомнил моего друга психиатра Гену Рожкина. Вот бы он обрадовался такому пациенту. Кристально-чистая безумная одержимость. Это какую убежденность и волю нужно иметь, чтобы из года в год таить в себе такую бурю чувств!

Зато теперь все встало на свои места. И у меня на душе стало ровно.

– Вы, сталинисты, рано успокоились, – не мог угомониться Гаевский. – Троцкий со сподвижниками вернется. И возьмет за горло эту страну.

– И погубит ее.

– Невелика цена.

– Что-то ты разоткровенничался, прихвостень троцкистский. Не боишься?

– Кого? Врага народа, на которого уже сшито дело?

– Это тебе Бай велел? Что, не помнишь такого?

Гаевский в ответ резанул меня острым, как клинок, взглядом. Ну что же, я узнал что хотел – Гаевский в курсе про Бая. Значит, в «Картеле» мой начальник ключевая фигура, а не завербованный агент.

– Но ты не Бай, – расслабился я, улыбнувшись – Не тянешь.

– Эх, ловкий ты все же, как мартышка. И такой же цепкий. Жалко, не на той стороне. И уже покойник. – Гаевский щелкнул пальцами, подавая знак.

Грац, оторвавшись от стенки, шагнул вперед. И вот он уже за моей спиной.

– Встать! – ткнул он меня в шею пистолетом.

И улыбался при этом. Нет, я его улыбки не видел. Я просто знал – эта тварь улыбается. Чувствовал волны самодовольства и ликования, исходящие от него.

Я послушно встал и приподнял руки. Как и ожидал, Гаевский в театральном порыве разразился прощальной речью:

– Слишком много у тебя связей в Москве. Слишком тебя защищают. И в камере ты языком успеешь натрещать немало лишнего. Так что погиб при задержании. И все. Давай, Фимочка. Пора.

Им нужно, чтобы я стоял во весь рост, чтобы у криминалистов не возникло вопросов по механизму ранения. Вот я и стою. И сейчас грянет выстрел…

Их подвело то, что они давно забыли, как выглядит настоящая драка. Все больше по штабам, продотрядам да чрезвычайным комиссиям околачивались. А не по тылам германца, не по позициям белогвардейцев пластуном-разведчиком, как я.

Эх, такому только война научит, а не инструкторы. Любой опытный боец знает, что нельзя тыкать стволом пистолета в спину противника.

Простой же фокус. Резко поворачиваешь тело, одновременно подбивая руку стрелка с пистолетом. Проверено – тренированный боец всегда поворачивается раньше, чем гремит выстрел.

Только бы не сплоховать на нервах.

Я пришел в движение. Разворот. Хлесткий удар по запястью.

Грац даже выстрелить не успел. «ТТ» вылетел из руки. Я провел подсечку, ударил ладонью негодяя по голове, лишая сознания.

Не зевать. У меня еще один противник. Он уже извлек вороненый браунинг и стал приподниматься с кресла, направляя на меня ствол.

Я перегнулся через стол и по инерции, со всей силы, шарахнул Гаевскому тыльной стороной ладони в грудь. Прямо под сердце.

Он только хрюкнул и рухнул как подкошенный. Готов. Можно о нем пока не думать.

Я подобрал браунинг и «ТТ». Пнул ногой лежащего на полу Граца:

– Вставай! А то смерть свою проспишь.

Тот замычал. Начал приподниматься, постанывая. С трудом встал, покачиваясь. И очумело уставился на Гаевского, который будто отдыхал, сидя в кресле за столом и уронив голову на грудь. Судорога прошла по телу начальника. Все, он безнадежно мертв.

Я знал, что убиваю его. Отработанный, мощный удар, определенный угол, концентрация. И сердце останавливается. Моментальная смерть. И легкая – хотя эта тварь заслужила большего.

Ладно. Продолжим. Главное, чтобы сюда не заявился кто-нибудь ненароком. Хотя вряд ли. Эти хитрые комбинаторы наверняка обеспечили конфиденциальность расправы. Отпустили секретаршу, адъютанта, часовому сказали никого не пускать. Толстый ковер, капитальные стены да еще панели на стенах – звукоизоляция здесь отличная. Внизу обычный шум не слышен. А вот выстрел часовой мог бы услышать. Слава богу, Грац не успел нажать на спусковой крючок. Иначе проблем было бы куда больше.

– Оправдания? – посмотрел я на Граца.

– Ермолай, я ни при чем, – заскулил тот. – Он мне приказывал. Он начальник. Я ему не раз говорил, что мы палку перегибаем. А он – так надо. Я от него полностью зависим. Он меня за горло держал мертвой хваткой. Я и шевельнуться не мог без его ведома. Сказал, что тебя надо арестовать. Или ликвидировать при сопротивлении, что еще лучше. Что ты враг. И с Москвой все согласовано.

– А троцкистские речи слушать – это тоже согласовано? – Держа Граца в поле зрения, я положил рядом браунинг. И начал рвать на мелкие куски бумагу с изобличениями меня во всех мыслимых и немыслимых грехах.

– Я вне политики. Я юрист. Я дела расследую. И мне приказ начальник дает. А кто он, троцкист или октябрист, – мне все равно. Пойми это, ты же тоже профессионал.

– Красиво поешь, сволочь, – с некоторым восхищением оценил я.

Главное, я ему поверил, что он не первая скрипка в этом дуэте. Все странности со щелчком сошлись в моем сознании в удивительную картину. Как же мы с Фадеем так опростоволосились! Считали, что Гаевский пляшет под дудку Граца. А было все с точностью до наоборот. Что, впрочем, вины за гнусные преступления с начальника специальной следственной группы не снимало.

– Все мы сволочи, иначе эту форму не носили бы, – через силу улыбнулся начальник следственной группы.

– По себе не меряй.

– Да ладно… Ермолай, давай разойдемся. Все можно решить к обоюдному удовольствию. Повернем так, что тебя назначат начальником Управления. А я тебе верно служить буду. Я все могу и умею. Договоримся… Послушай, ведь ты же не докажешь ничего. Твои слова против моих. Москва на тебя и так косо смотрит. А вместе мы выплывем без труда.

Порвав рапорт, я положил обрывки в металлическое блюдо. Щелкнул зажигалкой. Занялся огонь, превращая донос в золу.

– Есть еще экземпляры? – спросил я.

– Есть. Тебе их не найти. Так что…

Но я его прервал:

– Что знаешь о Бае? О сети? Говори или сейчас же пулю схлопочешь!

Грац лишь пожал плечами:

– Понятия не имею. Это ваши оперативные хитрости. Мое дело простое: допросить, выбить показания – и на тройку.

Недоумение его выглядело вполне искренне. Не заметно фальши. Скорее всего, действительно не знал.

– Что тебе Гаевский обещал за дело «Пролетарского дизеля»?

– Повышение в звании. И хорошую должность в Москве. Для себя и для меня. Это дело должно было прогреметь. А Алымов и его компания все равно враги. Даже если это и не доказано.

– Враг это ты. А если враг не сдается, то его уничтожают. Именем трудового народа!

Я как раз вложил в мертвую костенеющую руку Гаевского браунинг. И его пальцем нажал спусковой крючок…

Глава 16

Ну все, отсчет времени пошел. Сейчас часовой вызовет с главного поста бойца. Тот поднимется сюда. Потом события понесутся вскачь, и как-то влиять на них будет сложно. Поэтому главное сейчас – не упустить из виду ничего важного.

Голова работала быстро и безошибочно. Так, траектория пули, положение тел и оружия. Следы пороха на руках и одежде Гаевского. Вроде не придерешься.

Теперь нужно изобразить озабоченность, ужас и вместе с тем сыграть роль человека, который волевым усилием берет в руки не только себя, но и ход событий.

Боец вскоре появился, как я и рассчитывал. Застыл с открытым ртом, глядя на безжизненное тело Граца и на меня, делающего лежащему на ковре начальнику областного Управления энергичный массаж сердца.

Я сурово посмотрел на сержанта. И с отчаянием воскликнул:

– Готов Михаил Семенович! Не выдержал такого!

Какого такого – я объяснять не должен. Но все же объяснил:

– Так, боец. Насколько я понимаю, Грац по какой-то причине нашего начальника стал стволом пугать. Но тот настороже был. И выстрелил быстрее. Только сердце не выдержало. Такого человека потеряли!

Еще раз нажал на грудь Гаевского. Со всей дури – чтоб сплошной кровоподтек, и медики бы не нашли следов рокового удара.

– А почему так – разберемся, – с угрозой произнес я. – Со всеми разберемся. А ты язык за зубами держи. Рассказывай все только тому, кто об этом спрашивать право имеет. Понятно?

– Так точно, понятно! – растерянность у бойца отступала перед исполнительностью, привитой многими годами безупречной службы.

– Ну и молодец.

Потом завертелось все, как я и рассчитывал. Столпотворение. Криминалисты. Фотовспышки. Судебный медик. Мои объяснения.

Версия у меня была простая. Днем вызвал меня начальник Управления. Намекнул на то, что имеет подозрения во вредительстве в отношении одного из наших сотрудников, а также заявил, что сегодня вечером попытается разобраться. Попросил меня подстраховать и в приемной ждать сигнала. Шум пока поднимать не надо, но чтобы я был начеку.

Ожидая в приемной, я слышал, как начальник распекает кого-то. Судя по тонкому голосу отвечавшего, это был начальник специальной следственной группы старший лейтенант госбезопасности Грац. О чем шел разговор – этого я не расслышал.

По нашей договоренности, если возникает необходимость, Гаевский нажимает кнопку вызова секретарши. И тогда я захожу в кабинет и оказываю необходимую помощь, вплоть до применения оружия. Но сигнала не последовало. Зато послышались крики. Потом выстрел.

По моему личному мнению, Гаевский в беседе со старшим лейтенантом убедился в его вражеской сущности. Грац, поняв, что разоблачен, потянулся за оружием. Но начальник Управления, старый вояка, прошедший Гражданскую, оказался быстрее выпускника юридического факультета Ленинградского университета и сразил его наповал. Однако сердце старого коммуниста не выдержало напряжения момента…

Из Москвы прибыла специальная комиссия во главе с целым полковником госбезопасности. Слишком глубоко копать не стали. Представители аппарата особоуполномоченного НКВД СССР были какие-то нервно-озабоченные. Заметно, что мысли их витали далеко, и на наши потери им было плевать. Мою версию событий они приняли как факт. Написали соответствующее заключение. Посоветовали мне строже относиться к чистоте рядов и активнее выявлять перерожденцев в чекистской среде.

– А то слишком много их становится, – сказал напоследок полковник госбезопасности.

Действительно, ну помер начальник областного управления, перед этим пристрелив подчиненного. Делов-то! Тут каша покруче заваривается. Только в этом году арестован начальник Главного управления пограничной и внутренней охраны Крафт. Потом начальник секретно-политического управления ГУГБ НКВД СССР Леплевский, организовывавший процессы над оппозицией и дела о военно-фашистском заговоре. Затем пришла очередь заместителя наркома Заковского. В июне перешел к японцам начальник Дальневосточного управления НКВД Люшков. Теперь самураев знакомит с тактикой и методикой советских органов ГБ, а также сдает агентуру и дислокацию погранчастей, что для японской агрессии очень кстати. Инсценировал самоубийство и перешел на нелегальное положение нарком внутренних дел Украины Успенский. Застрелился начальник Управления НКВД по Ленинградской области Литвин. Так что депрессивное состояние аппарата особоуполномоченного можно понять.

В общем, списали москвичи Гаевского и не поморщились. Мол, не до вас, сиволапых.

Ну а потом пышные похороны с салютом. Статья в центральной прессе со славословиями в честь безвременно оставившего нас Гаевского. Ну что, прощай, Михаил Семенович. Мне будет тебя не хватать. Я бы с удовольствием прикончил тебя еще пару раз!

Зачистить следы удалось без труда. Грац не врал. Еще один экземпляр его рапорта на меня – под копирку печатал – лежал в тайном закутке его сейфа. Заморачиваться с верными людьми, как я, – отправьте конверт наркому Ежову в случае моей гибели, – он не стал. Необходимости подстраховываться не было. Он был свято уверен, что они без труда меня прикончат, а втягивать в такое дело посторонних глупо.

Рапорт Фадей из сейфа успешно изъял. С видимым удовольствием ознакомился, подчеркнув красоты стиля:

– Все же умел убедительно этот опарыш мысль довести!

Мы сожгли пасквиль, будто избавляясь от витающего над нами призрака предателя…

Через несколько дней после отъезда комиссии из Москвы пришел приказ о моем назначении временно исполняющим обязанности начальника Управления. Товарищи из центрального аппарата намекнули, что если буду достойно себя вести, то приставка врио исчезнет. И область будет в моем полном распоряжении.

Но она теперь и так была в моем распоряжении. Пора исправлять ситуацию…

Глава 17

Громкоговоритель на площади вещал о нашей победе над японскими милитаристами на озере Хасан.

Жаркое дельце выдалось. Свои территориальные претензии к СССР японская империя озвучила при помощи атаки почти двух десятков тысяч военных, которые в итоге отменно получили по зубам. Но вот только лиха беда начало. У меня было ощущение, что в ближайшее время РККА скучать не придется. Слишком много узелков в Европе и на Дальнем Востоке завязалось.

Ладно, это дела большие. А моя работа – с утра пораньше просматривать документы. Их было куда больше, чем по моей старой должности. Я в них тонул. Да, теперь не побегаешь с револьвером и шашкой наперевес. То совещание, то заседание, то кипы документов. Сто раз раскаешься, что сел в это кресло. С другой стороны, здесь я могу принимать решения.

Так, что у нас? Телеграмма из Наркомфина СССР. Этим что надо?.. О как! Благодарят за письмо старого гравера по поводу степеней защиты ценных бумаг. Говорят, там было многое такое, что они упустили из виду. И намерены с дедулей, которого я давно отправил под конвоем в Ленинград, взаимодействовать более плотно.

А ведь дед отличный финт крутанул. Теперь, наверное, его не расстреляют и не направят на северные просторы, а запрут в какую-нибудь шарашку, где он станет совершенствовать защиту ценных бумаг за усиленную пайку. Думаю, даже счастлив будет…

Главную задачу на первом этапе моего руководства Управлением я видел в разгребании завалов, оставленных изменником Гаевским. И главным его тяжелым наследием было катастрофическое положение на «Пролетарском дизеле». Завод фактически обезглавлен. Пошли сбои, уже сказывающиеся на выполнении плана. Теперь наглядно становилось понятно, как много держалось на тех людях, которых по наветам арестовали и готовили на расправу.

Уверенность, что новый директор Зорин и есть махровый враг народа, у нас была стопроцентная. Мы организовали в отношении его аккуратное наблюдение. Но ничего компрометирующего не нарыли. Дом – работа – дом. На заводе он торчал порой сутками, но организовать нормально производство, как это делал Алымов, у него не выходило. Или, наоборот, цель была в дезорганизации производства? Хотя вряд ли. Агент на новом месте обычно должен закрепиться, проявляя чудеса трудолюбия и эффективности. Просто не умеет и не знает.

С новостями зашел в мой новый кабинет Фадей. Теперь он исполнял обязанности начальника УГБ. И у нас на повестке дня задача – что делать с Зориным?

– Нет у него постоянных контактов с «Картелем», – отметил Фадей.

– Думаю, его, приподняв до директора, на время законсервировали, – поддакнул я. – Дают обжиться. И не хотят засветить. Это положение может длиться и месяц, и полгода.

– И год, – Фадей закурил свой самосад.

– Против нас играют в долгую.

– И ты что, предлагаешь год ждать?

– Нет, конечно. Ситуация не позволяет. За год от завода останутся рожки да ножки. Или его опять взорвут. Собираем материал и задерживаем Зорина. Материализовывать из окружающего эфира нужные доказательства не только Грацу дано.

– А безвинные сидельцы? Алымов, Шалва. С ними что прикажешь делать?

– Пока ничего. Посидят еще. Не растают…

Для Москвы позицию мы решили держать железную: установлено, что Грац был врагом, сумевшим проникнуть в сплоченные чекистские ряды. На должности начальника специальной следственной группы он вредил где только мог. Значит, к его материалам, особенно громким, требуется относиться с подозрением. Многие из них были способом осуществления вредительской деятельности.

Только для кардинальных шагов мне нужны были время и оперативный маневр. Так что старое руководство завода пока что продолжало сидеть в нашей внутренней тюрьме. Создавалась иллюзия, что следствие продолжается и вот-вот прозвучит суровый приговор. Только теперь я полностью держал его в руках, поручив особой бригаде, где не было ни одного из людей Граца.

За пару недель, правдами и неправдами, мы подбили материал на Зорина. Тут пригодились и показания «Моисея», того самого агента, который топил всех по делу «Пролетарского дизеля». Я его вытащил из лесничества и дал на подпись слезливую историю, где обыгрывалась зловещая роль Граца, упоминалось о принуждении им свидетеля к даче ложных показаний. И еще напрямую указывалось, что главный злодей – это не кто иной, как новый директор «Пролетарского дизеля».

Конечно, этого было маловато. Но не страшно. Притянули до кучи за уши еще несколько доказательств. Главное же не сермяжная правда, а основания. Хотя правда была тоже за нами. То, что Зорин враг, лично у меня не вызывало никаких сомнений.

Последнее время Зорин, разругавшись с женой, жил не на городской квартире, а на служебной даче, которая перешла к нему от Алымова. Туда я и послал в один знаменательный день опергруппу.

– Поосторожнее будьте, – инструктировал я. – Он и взбрыкнуть может. В продразверстках отличился, красным отрядом командовал. Непростой человек.

Когда оперативники приехали на дачу, Зорин сидел спокойно за столом. В голове его чернела дырка. На полу рядом валялся пистолет. А на столе лежала записка:

«Так надо. Моя вина на мне».

Понимай как хочешь…

Глава 18

– Как Зорин узнал, что его будут брать? – бесился Фадей, меряя шагами мой кабинет и дымя самокруткой. – Продолжает информация к противнику течь!

– Не всех мы вычистили, – кивнул я, отхлебнув кофе и морщась от табачного дыма – сегодня табак у Фадея особо забористый.

– Но ведь какие строгие меры секретности были предприняты!

– Значит, недостаточные. Надо специальную следственную группу трясти. У Граца там наверняка остались последователи. А то и прямые агенты противника.

– Растрясем, – заверил с угрозой Фадей.

Он начал проверку оперативным путем. Но пока без толку. Нужна была оперативная комбинация по выявлению вражеского агента. Рецептов тут много. Но все они требуют ресурсов и исполняются не так быстро, как хотелось бы. Ничего, я вычищу Управление от предательского сброда. Обязательно вычищу. Дайте только время!

Только вот не знал я, что времени у меня оставалось все меньше…

Следователь и эксперты пришли к выводу, что Зорин совершил самоубийство. Однако в разговоре с нашим экспертом-криминалистом я узнал, что он полон сомнений.

– Локализация следов пороха, – перечислял он, сидя в белом халате за столом в лаборатории и поглаживая трубу микроскопа. – Раневой канал. Что-то не складывается. Так не стреляются. Мне кажется, что всадили в него пулю сантиметров с семидесяти. Руки у него не настолько длинные и гибкие.

– Можешь подтвердить четким заключением? – поинтересовался я.

– Не могу. Это больше опыт и интуиция. Внешне все вроде бы и нормально.

– Ну и забудь, – отмахнулся я. – Будет возможность, мы к этому еще вернемся.

Эксперт дураком не был. Прикусил язык. И больше эту тему не поднимал.

Фадей, узнав об этом, только головой покачал:

– Эка «Картель» концы рубит. Жестоко и рационально. Только вот стиль не наш. Иностранный какой-то.

– Так и ветер оттуда, с Запада, дует.

Итак, что мы имели? Ряд ключевых фигур таинственной шпионско-диверсионной шайки «Картель» мы с доски выбили – Гаевского, Граца, Зорина. Удар по их позициям жестокий, конечно. Вот только организация здравствовала, хотя и потрепанная. Где-то продолжает плести интриги высокопоставленный агент Бай. В обувной мастерской на улице Маркса встречается с агентами связник Моисей Абрамсон. Враги сейчас залижут раны и примутся за старое.

Хотя нет. Не примутся. Мы не позволим. Потому что у нас оставался главный козырь – член подпольной организации мой старый знакомый Великопольский.

Обувщика мы трогать не стали. Пускай живет. Потому что Инженером рисковать нельзя. И у него должна быть связь. А взять Абрамсона – это подставить Великопольского и лишить его контактов с «Картелем».

Инженер мне сообщил в очередную нашу встречу на конспиративной квартире:

– Пришли новые указания.

– Какие? – заинтересовался я.

– Они заключаются в отсутствии конкретных указаний. Общие пожелания. Чтоб сидел тихо. Ругал врагов народа. По возможности собирал разведывательную информацию. Но это по ситуации. Главное, не вызывать даже малейших подозрений и пережить бурю. Говорят, что у них на меня большие планы.

– Ну да. Ты уже начальник цеха.

– Надолго? Что, Ломидзе так и останется в камере?! – взорвался Великопольский.

– Вряд ли… Кстати, будь осторожен. У нас тоже на тебя большие планы…

Через пару дней Фадей подготовил великолепную бумагу, проявив чудеса казуистики. Из нее следовало, что арест видных представителей промышленности является кознями вражеских агентов, в том числе двурушника Граца. Вина обвиняемых не просто видится абсурдной, но и само по себе ее вменение является вредительским актом. Поэтому арестованных надлежит освободить и вернуть по возможности на старые места работы.

Так вышли на волю и Ломидзе, и главный инженер Кошкин, и директор Алымов, и другие люди. Что незамедлительно сказалось на работе флагмана индустрии.

Шалву заключение не сломило, энтузиазма и горячности у него не убавилось. При встрече он привычно возмущался:

– Вот на месяц стоило отъехать, и уже бардак! Ну что за люди? Если не умеешь – скажи, тебя научат. Хорошо еще, что Вепрева потом на цех назначили. Он его спас от краха.

– Откуда бы ты учил? Из камеры?

– Да. Оттуда трудно… – Вдруг Ломидзе внимательно посмотрел на меня. – А ведь это ты нас всех вытащил.

– Это плод коллективной работы.

– Ты, Ермолай. Ты! Знаешь, когда было совсем плохо, меня заставляли признаваться в диких вещах, колотили для вразумления, я надеялся только на тебя. И оказалось, что не зря.

– Не зря, – согласился я. – И еще нам крупно повезло…

Глава 19

Великопольского потихоньку начали привлекать к отдельным делам подполья. С потрясающей пронырливостью он выудил имена еще двух агентов «Картеля» – обычных совслужащих, не выделявшихся ничем, серых и незаметных.

А потом, в очередную нашу посиделку на конспиративной квартире, выдал вообще нечто особенное:

– Знаешь, в Лазаревском районе владения крупных помещиков Поливановых были? Известные рабовладельцы.

– Не знаю, – я отхлебнул кофе, который специально принес на «кукушку». – Я что, всех эксплуататоров поименно должен знать?

– Их помещичья усадьба давно заброшена. Еще в семнадцатом году крестьяне отличились – от благодарности за благотворительные дела и дурной нрав Поливановых разорили все имение к чертям. Так его никто и не восстановил.

– Ну и что?

– Там на территории пруды заросшие, фонтаны со скульптурами без рук. И подвалы, подземные коммуникации, – Великопольский отхлебнул кофе и оценил его: – Хороший. Не из магазина.

– Еще бы… Чего кота за хвост тянешь? Давай к сути.

– Там в подвалах склад оружия. Большой склад.

– Откуда узнал?

– Как обычно – из обувной мастерской. Моисей просил прикинуть, как бы склад поближе к городу переместить.

– А это не проверка? Вот прихлопнем мы склад, и сразу станет ясно, кто его сдал.

– Скорее на других подумают. Я позаботился. И вообще, я у них пока как жена Цезаря – то есть вне подозрений.

– Свежо предание. Они подозревают всех, я тебя уверяю… Ладно. Будем думать. Но и ты не расслабляйся…

Решили мы с Фадеем припомнить пластунскую юность. Прихватили секретные карты местности. И с утречка пораньше отправились на разведывательную вылазку.

Осторожно пробрались через леса, обогнули обширные пшеничные и ржаные поля. Вот и усадьба. Серые крепкие стены. Окна без ставней и рам – отсюда крестьяне утащили все, что только можно, оставив коробку, сделанную на века, которую ни один лом не возьмет. Парк радовал глаз обещанными Великопольским разбитыми скульптурами и фонтанами. Наверное, красиво когда-то было. По уму здесь бы санаторий сделать. Но теперь это все территория колхоза «Красный большевик», а там дела никому до архитектурных достопримечательностей нет – планы бы по заготовкам закрыть и на трудодни народу зерна отсыпать вдоволь.

– Повесть у Гайдара недавно вышла «На графских развалинах». Я дочкам вслух читал, – разглядывая усадьбу с пригорка в бинокль, прошептал Фадей.

– Про что?

– Да все про то же. Про врагов народа, клады и заброшенные усадьбы.

Мы довольно долго пролежали на нашем пункте наблюдения в кустарнике. Пытались выявить какие-то признаки чужого присутствия на территории. Никого не увидели. Интуиция тоже молчала.

– Пошли, посмотрим, – предложил я.

Вход в подземелья был за большим фонтаном прямо перед главным входом. Отодвинули люк. Спустились по ступенькам.

Внутри пыль, затхлость. Теперь главное – не нарваться на какой-нибудь сюрприз типа мины и не сбить сторожевичок, который просигнализирует – здесь были люди.

Нашли мы хорошо замаскированный проход вниз. А дальше был просторный подвал. Лучи фонариков заплясали по замшелым склизким стенам и штабелям ящиков.

– Это же просто песня какая-то, – уважительно протянул Фадей.

Да, склад производил впечатление. Чего там только не было! Винтовки Мосина. Пулеметы. Даже миномет с боезапасом имелся. Взрывчатка. Огромное количество боеприпасов. Военное имущество. Можно спокойно стрелковую роту вооружить.

– Это к чему же они готовятся? – озадаченно произнес Фадей.

– Узнаем, – произнес я. – Обязательно узнаем.

– А ты видишь, что за оружие?

– Со складов РККА. Даже в масле.

– Ну, так дело военных не зря еще продолжается, – хмыкнул Фадей. – Надо засаду тут выставить.

– Засаду не надо. А вот группу наблюдения – железно.

– Наблюдать на открытой местности и вести по лесам и долинам объект, – скептически произнес Фадей.

– Подумаем. Решим. А сейчас двигаем отсюда, пока не наследили и не нашумели.

Только вот продумать и решить мне не дали.

Утром в кабинете возник Опанасенко – верный помощник Граца, выкинуть которого у меня еще не дошли руки. А с ним трое незнакомых людей в ладно сидящей форме НКВД и при этом мне совершенно незнакомых…

Глава 20

Они были собранны, сосредоточенны. И, видимо, наслышаны о моих боевых навыках. Поэтому у двоих атлетически сложенных сержантов в руках были пистолеты «ТТ», и я у них маячил на мушке. Третий, двухметровый детина с лейтенантскими петлицами, по-хозяйски уселся за стол и стал раскладывать бумаги из своего портфеля.

Бумаги были в порядке. Ордер на арест подписан самим Ежовым и каким-то большим прокурорским чином.

Фадей, который как раз был у меня на докладе, поинтересовался у незваных гостей:

– Вы откуда такие красивые?

– Второй раз повторяю для непонятливых. Особая группа НКВД СССР, – лейтенант вытащил из нагрудного кармана удостоверение и продемонстрировал его небрежно. – Из Москвы должны были сообщить дежурному по спецсвязи о нашем прибытии.

– Мы не гордые. Проверим. – Фадей поднял телефонную трубку. Дозвонился до дежурного.

Тот сообщил, что только что был звонок по ВЧ из Москвы. Подтвердили полномочия спецгруппы.

– На что полномочия? – поинтересовался Фадей.

– На все, что им вздумается, – раздраженно воскликнул дежурный, которому варяги тоже пришлись не по душе. – Хоть Управление взорвать.

– Понял тебя, – Фадей зло кинул трубку на телефон.

– Посторонним освободить помещение, – глянул на Фадея лейтенант.

– У меня мой начальник имеется, – бросил Фадей.

Мы переглянулись.

В его глазах я читал четкий вопрос: «А не передушить ли нам всех этих варягов и не соскочить ли?» Я подал едва заметный знак. У нас своя система знаков, еще с Первой мировой. Два оттопыренных пальца левой руки означали твердое – не лезь, не отсвечивай, не рискуй, что бы ни случалась.

– Выполняйте, Фадей Пантелеймонович, – сказал я. – И до встречи. Она не за горами.

Лейтенант с сомнением хмыкнул. А потом грозно и сурово отчеканил:

– Сдайте оружие и документы.

Пускай забирают. Не жалко. Вот мой видавший виды и не раз спасавший меня наган. Вот удостоверение, подписанное Ежовым.

Опанасенко от радости чуть не подпрыгивал. Вот же сволочь такая. Похоже, в этом представлении имеется и его заслуга.

– Ну что, вражья морда, и твой час пришел, – выдал он.

– Помолчите, товарищ Опанасенко! – резко и презрительно бросил москвич и махнул мне рукой. – Пройдемте. Машина внизу.

Машина внизу – и все. Ни обыска, ни взятия объяснений. Все интереснее получается.

Радиатор у полуторки «ГАЗ-АА» с глухим кузовом – специально для перевозки задержанных – закипел километров через двести от города.

Лейтенант растерял свою невозмутимость, раздраженно костеря шофера:

– Шевелись, черти тебя дери! У нас задание доставить его как можно быстрее!

– А я что? – огрызался шофер. – Вон, клапан! Давно менять надо. А у них все нет!

Доколдыбали мы до Москвы с горем пополам.

И устроили меня на проживание во внутренней тюрьме Лубянки. У деникинцев сидел. Теперь вот у моих коллег.

Тоскливо, да. Но я не собирался сдаваться. Жизнь не закончена. Кроме того, я знал точно, что вернусь. И расплачусь по всем счетам. Найду этого Бая. Прихлопну «Картель». И наведу стальной революционный порядок…

Content

Александр Тамоников
Чекисты

Часть первая. Кулаки

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть вторая. Террористы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть третья. Предатели

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20