Летова Ефимия

Лето, в котором нас не будет

Лето, в котором нас не будет

Глава 1. Гроза над Флоттервилем

История моего знакомства с Эймери Дьюссоном насчитывала целых долгих восемь лет — чуть меньше половины моей собственной жизни. Конечно, я была тогда ещё совсем ребёнком, и виделись мы не каждый год, и всё же…

Невидимый метроном ненавязчиво, но неотступно отсчитывает в моей голове оставшееся нам время.

Тики-так, тики-так, тики-так.

На столике лежит свадебная тиара. Не у каждой благородной семьи в Айване есть фамильные тиары, но у семьи Аделарда Флориса она есть. В раннем детстве я мечтала о том, как надену её на самое волшебное для любой маленькой восторженной девочки событием. Сейчас я смотрю на неё с отчаянием.

Тики-так, тики-так, тики-так.

Совсем немного тиков и таков остаётся. До конца моей учёбы в КИЛ. До моей свадьбы.

До его смерти.

И я не знаю, что мне сделать, чтобы победить. Время, судьбу или смерть — в случае Эймери Дьюссона, кажется, это одно и то же.

Одна тысяча пятьсот пятый год, весна

Гроза, разбудившая меня, была первой в этом году. Маленький городок Флоттервиль, полный сырости и тумана пригород шумного многолюдного Флоттершайна, не так уж богат на грозы, особенно в конце апреля, так что я проснулась, убеждая себя, что треск и грохот мне просто приснились.

Я полежала в темноте какое-то время, прислушиваясь и втайне надеясь, что стихия, побуянив от души, уже успокаивается и затихает, но куда там. Сквозь раздвинутые нерадивой служанкой Коссет бледно-розовые занавески можно было вовсю любоваться тем, как острые электрические ножи кромсают безоружное небо, разбивают его причудливыми трещинами. Я поёжилась, протянула руку к тумбочке за молоком — Коссет всегда оставляет мне стакан горячего молока на ночь — но промахнулась, и стакан полетел вниз. Раздалось жалобное дзыньканье.

Камин догорел, и в комнате ощутимо похолодало. Я села на кровати, осторожно впихнула озябшие ноги в вязаные тапочки с кроличьими ушками. Свечи не горели, так что очертания окружающих меня предметов проявлялись только с очередной вспышкой молнии — и тут же погружались во тьму, растворяясь в ней полностью. Я подошла к двери, помедлила, прежде чем её открыть, словно опасаясь, что по ту сторону двери стоит некая недобрая и могущественная потусторонняя сущность, с нетерпением ожидающая, когда же я впущу её внутрь — чтобы тут же занять моё место. Я сжимала холодную металлическую дверную ручку, пока очередной раскат грома не воткнулся мне между лопаток, острый и злой. Собственный страх показался постыдным и недостойным, и я открыла дверь и вышла в коридор.

…в комнату Коссет или к родителям? Я поколебалась, немного стесняясь детского порыва — в девять лет бежать чуть что в родительскую спальню не полагается. Затопталась на месте и тут же ойкнула, наткнувшись на закатившийся в тапочек крошечный осколок разбитого бокала. Порез закровил, и обида и боль пересилили гордость.

Спальня родителей находилась этажом ниже. Разбуженные ступеньки недовольно поскрипывали, но я упрямо шагала, стараясь не вглядываться в особо тёмные углы. На лестнице и стенах коридора второго этажа свечи горели, но темнота никуда не делась. Она ехидно скалилась со всех сторон, поджидая меня, как охотничий зверь, азартно крутя хвостом, дожидается лису из норы, которую принялись окуривать охотники: вот-вот вылезет.

Перед дверью родительской спальни я подняла было руку, чтобы постучать — и вдруг услышала голоса.

Слишком громкие, слишком резкие.

— Как ты мог! — кричала мать. — Как ты мог, сюда, в этот дом, в мой дом, в наш дом, скотина похотливая! А если Хортенс узнает?!

…я опустила руку и замерла на месте.

Моя мать, идеальная благовоспитанная малье, никогда не кричала. Не использовала таких просторечных выражений, как «скотина», не повышала голос. Никогда. Ни на кого.

И никогда, никогда, никогда мать не кричала на отца, никогда не обращалась к нему так непочтительно, грубо, словно какая-то затрапезная доярка. В нашем уютном домашнем гнёздышке не бывало ссор и споров, решавшихся криком и бранью, тем более — ночью. И от меня у мамы и папы не было никаких секретов…

«Подслушивать — нехорошо!» — всплыл в памяти наставительный голос Коссет, и я отшатнулась от двери с намерением вернуться к себе. Если бы не гроза, если бы не щёлкающая клыками тьма, трусливо огибавшая слабое зарево свечей, заползавшая под миниатюрные скамейки, выглядывавшая из-за напольных ваз…

«А может быть, мама просто шутит, — вдруг подумалось мне, и даже от одной только этой мысли стало легче. — Пересказывает ссору горничной с её хах…хха…хахл… поклонником, да и всё. И сейчас я услышу смех отца, и его шутливо-укоризненное «Мари-и-ис!», как он всегда называет маму, и…»

— Мариста, — голос отца звенел сталью. — При чём тут Хортенс, я не понимаю, каким боком мои личные дела касаются нашей дочери?

— Твои личные дела?! — голос матери стал непривычно-высоким, почти визгливым. — Твои?! Это наш дом, позволь тебе напомнить, и моего здесь не меньше половины, и я тоже имею право решать. И я категорически против того, чтобы выродок этой шлю…

Тишина наступила резко, внезапно — и в небе, и в родительской спальне. Гроза то ли выдохлась, то ли наоборот — набиралась сил перед новым решающим боем.

А потом случилось нечто ещё более невероятное, невозможное и невообразимое: в тишине раздался звук хлёсткого хлопка, разорвавшего тишину, как взмах хлыста, а затем… А затем я услышала, как мать плачет.

* * *

— Всё останется так, как есть, Мариста, — голосом отца можно было бы резать застывшее масло. — На десять лет. Прекрати выть. Хортенс вообще ни о чём не узнает, через месяц она отправится к тётке, потом школа, КИЛ… Не так уж часто она вообще будет бывать дома.

— Ты хочешь выгнать из дома родную дочь из-за этого ублюдка?! — вскидывается мать. Я не вижу её, но в интонациях этого почти незнакомого голоса мне чудится что-то звериное, отчаянное и в то же время яростное, шипящее, как у нашей окотившейся кошки, когда сынок Коттенс попытался выхватить новорождённого котенка для игры в зоологический сад.

КИЛ! Отец заговорил об этом, как о чём-то решённом, о чём-то совершенно естественном, хотя ещё неделю назад и слышать о нём не желал! Но в данный момент страх перекрыл во мне все прочие чувства.

— Выбирай выражения, Мариста, — у отца этих звериных нот нет, но и человеческих до крайности мало, лёд и сталь, а точнее — камень, как его дар. — Если тебя что-то не устраивает, ты всегда можешь навестить свою мамашу и поселиться на это время в гадюшнике, именуемом её домом…

Это он так о бабушке?!

— Но учти, Хортенс останется со мной, и ты больше её не увидишь. Так что выбор у тебя есть. И не дай святой Лайлак, ты и завтра будешь ходить по дому с этим пожухлым лицом. Остынь. И забудь.

— Куда ты?! — взвыла мать, а я бросилась бежать прочь, уже не боясь темноты — врываясь в неё, как одержимая.

Подальше, куда угодно, только подальше от этого ужаса, которого просто быть не должно и быть не может! На секунду я замерла на лестнице, раздумывая о том, а не пойти ли в сад, в лес, не уйти ли вообще из дома, где мама плачет, а отец называет дом бабули «гадюшником», но быстро передумала — на такой безумный и решительный шаг моей смелости явно бы не хватило. Вместо того, чтобы спуститься на первый этаж, где была опасность столкнуться с отцом, я начала подниматься наверх.

Четвёртый этаж пустовал всегда, сколько я себя помнила. Все четыре комнаты были закрыты, ключи хранила наша экономка Руста, но в самом конце коридора у окна стоял маленький диванчик со стопкой декоративных, любовно вышитых матерью подушек. Именно на нём я собиралась посидеть, попробовать убедить себя в том, что подслушанный разговор мне приснился. И, возможно, немного поплакать тоже.

Шаги отца прогрохотали по лестнице, постепенно затихая — и наконец, смолкли. На четвёртом этаже было темно. Окно — единственное, как раз над тем самым диванчиков в конце коридора — оказалось весьма сомнительным источником света, разве что только редкие молнии разрезали темноту небесного луга. Грохот возобновился, но более слабый, уже не такой пугающий.

Двери комнат были и в самом деле закрыты, но, уже подходя к диванчику, я обратила внимание на блеснувший ключ в одной из замочных скважин.

Наверное, потому, что он торчал снаружи.

* * *

Я уставилась на него почти зачарованно, забыв в этот момент и о своих горестях, и о грозе, и о кровожадной тьме, поглаживающей мои колени и пытающейся прикусить кончики пальцев. Я коснулась гладкой поверхности — она показался мне неестественно тёплой, словно кто-то недавно сжимал ключ в руках, а ведь здесь, наверху, даже слуги бывали редко. Я потянула ключ на себя — и он выскользнул, обнажая чёрный провал замочной скважины.

«Подглядывать — нехорошо!»

А называть дом бабушки гадюшником — хорошо? А кричать на маму и бить её? А говорить все те нехорошие слова — хорошо?

Мне хотелось заглянуть в эту комнату, прильнуть к чёрному проёму в форме расплывшейся перевёрнутой капли и убедиться, что комната пуста. Если бы не темнота вокруг… Торопливо, стараясь не задумываться, сняла с крючка стеклянный купол настенного светильника — пришлось забираться на диванчик, и я проделала это в обуви — сегодняшняя ночь явно была критичной для моего воспитания и всех намертво вложенных в голову маленькой Хортенс устоев и правил. Раздобыв светильник, попыталась выдернуть оплывшую толстую свечку — безуспешно, некогда уже оплавившийся воск слишком крепко её удерживал. Тогда я зажмурилась и сжала ладонями толстое стекло светильника, как обычно, попытавшись представить себе прекрасный небесный луг и цветочную поляну, полную божественных соцветий. Но в этот раз я увидела только небо, неправдоподобно чёрное, каким оно не бывает даже самой глухой и глубокой ночью, распускавшиеся на нём огненные лилии казались всполохами жаркого голодного пламени. Сначала их было три, потом пять, а потом — бесчисленное множество. Они становились всё больше, пылающие лепестки пульсировали, как отрезанные кусочки живого сердца, стремясь дотянуться до земли, беспомощной перед их могуществом.

Я ойкнула и открыла глаза, ощущая, как онемели слишком напряженные пальцы.

Свеча внутри светильника загорелась.

* * *

Раньше у меня не получался этот нехитрый фокус. Огненное чаровство считалось самым почётным среди других благих даров и говорило о благословении сонма божеств, но мы все до сих пор не были уверены, что я владею именно им — способность к чарам, наличие дара проявляется лет в шесть-семь — и нестабильно ещё в течение трёх-четырёх лет. Но сейчас мне некогда было радоваться или гордиться — комната за запертой дверью так и манила. Я медленно поднесла горящий светильник к скважине. Это же мой собственный дом, дом благородных Аделарда и Маристы Флорис, надежный, как военная крепость, так чего я боюсь? В закрытой комнате не могло находиться никого, кроме пары случайно залетевших стеклянных тальп, которые были докучливыми и настырными, но убивать их считалось дурной приметой: мелких крылатых тварей полагалось только отгонять засушенными лепестками герани, мяты и розмарина. Металл звякнул, ключ демонстративно нехотя провернулся в замке.

А вот дверь открылась бесшумно.

Одной свечи было явно мало, чтобы увидеть комнату целиком, но и так понятно, что здесь никого нет. Правда, защитные чехлы с мебели были сняты. И на столе у окна ни одного предмета. Стул, пустая, идеально ровно накрытая покрывалом кровать, закрытый шкаф. Я удовлетворила своё любопытство, можно возвращаться обратно в свою комнату, ложиться спать… плакать и переживать из-за ссоры родителей всё равно неожиданно расхотелось.

Я сделала шаг назад, спиной, по-прежнему испытывая какой-то странный подозрительный трепет по отношению к этой комнате — не зря Коссет всё время попрекала меня излишне богатым воображением! Напоследок окинула её взглядом ещё раз: ничего подозрительного, пусто… И вдруг что-то этакое блеснуло сбоку, я повернулась, ожидая нападения таинственной жути, и увидела незамеченный прежде, такой неуместный в пустой закрытой комнате предмет.

На низенькой тумбочке у кровати стоял цветочный горшок. Какое-то незнакомое мне растение, с толстыми широкими листьями и крупным тёмным цветком. Именно этот цветок вдруг замерцал россыпью синих огоньков — и погас.

Я опустила светильник на пол и подошла к цветку. Его тельце, по форме напоминавшее аденофору, казалось тяжёлым и бархатным на ощупь. Повинуясь какому-то внутреннему влечению, я протянула руку и погладила гладкий лист, коснулась мягкого лепестка, стебля… и отдёрнула руку, уколовшись о незамеченный в темноте острый шип. Сердитое пламя защекотало кончики пальцев под ногтями — и это тоже было в новинку.

Цветок как цветок, только светится. Я развернулась, стараясь не потерять контроль над неожиданно окрепшим пламенем и не спалить ничего ненароком. Надо ухо…

Свеча погасла, комната резко погрузилась в темноту, а я даже не вскрикнула, просто втянула воздух, со свистом и сипом. Потому что прямо за моей спиной стоял незнакомый человек — выше меня всего на какие-то полголовы, но от страха и слишком неожиданного перехода от мягкого сумрака к тьме мне показалось, что его бледное лицо сияет, а тёмные волосы колышутся, будто от ветра, которого здесь быть, разумеется, не могло.

Глава 2. Нежеланный сосед

Одна тысяча пятьсот пятый год, весна

Коссет читала мне перед сном разные книги, в том числе иногда и совсем не детские — возможно, тайком от мамы, позволяя себе иногда тоже интересоваться предметом чтения и получать удовольствие. Кажется, в глубине души эта суровая, даже угрюмая женщина сохранила островок романтичного восприятия действительности. Так, помимо довольно популярных историй о приключениях милых говорящих цветков на лесных полянах, шаловливых зверушек в лесах и прочей невинной и милой детской чепухи, порой я внимала байкам об оживающих по велению тёмных магов мертвецах, запретных магических ритуалах и прочей жути, столь милой противоречивому сердцу моей строгой гувернантки. Нередко герои и героини теряли сознание при виде очередного злокозненного монстра, их шевелюры вмиг становились белее мела, а заикание не могли излечить даже самые умелые знахарки.

В обморок при виде незнакомца я не упала, заикаться вроде бы не начала, но вот проверить волосы на предмет преждевременной седины не помешало бы. Впрочем, пугающе нечеловеческим лицо показалось мне только в самый первый момент: это был всего-навсего незнакомый мне мальчик. Чуть постарше и повыше меня, с непривычно длинными, до плеч, чёрными волосами и тёмными глазами. Ничего ужасного вытворять он не стал, просто уставился на меня сердито и раздосадованно.

— Ты что здесь делаешь?!

Сказать по правде, я стушевалась в первый момент. Да я и мальчиков-то видела крайне редко — несколько контактов с сыном Коссет, великовозрастным болваном, как именовал его папа, не в счёт — для меня он не был именно «мальчиком», он был всего лишь сыном гувернантки. Очевидно же, что его место было где-то в другом, не интересном для благородной малье вроде меня мире. В школу я в свои девять лет ещё не ходила, в гости к нам приезжали подруги матери исключительно с дочерьми, чинными и манерными, вечно смущающимися и хихикающими по любому поводу девочками в светло-зелёных, розовых или жёлтых платьицах.

Темноволосый мальчик не походил на слугу. И всё же его слова вызвали у меня запоздалое негодование: ещё ни один человек в этом доме и за его пределами, не решался разговаривать со мной в подобном тоне.

— Я здесь живу и это мой дом, понятно? А вот что здесь делаешь ты? Ты кто вообще такой?

— А, ясно, — он отвернулся и подошёл к мерцающему цветку, поправил горшок. — Ты Хортенс? Не следует тебе ко мне заходить. Почему ты вообще не спишь? Ты же ещё малявка.

Я просто задохнулась от возмущения — лучшее лекарство от страха и оторопи.

— Я ложусь спать, когда захочу, понятно?! Кто тебя сюда пустил, откуда ты сам взялся?

— Меня пустил сюда твой отец, — хмыкнул мальчишка, оторвавшись от цветка. — Так что я имею полное право здесь быть. А вот тебе подниматься сюда не следует. Попадёт.

— Чего?!

— Накажут, говорю. Не надо тебе ко мне приходить, малявка, — пояснил наглец с таким видом, словно я пришла исключительно для того, чтобы им полюбоваться. — Дверь была закрыта на ключ, так? Лучше тебе снова её закрыть и не говорить отцу, что ты меня видела. А я тебя, так и быть, не выдам.

— Меня никто никогда не наказывает, ясно тебе? И я никогда не вру. И вообще, стоит мне сказать отцу, что ты мне не нравишься — и он вышвырнет тебя прочь!

Честно говоря, в последнем я не была уже столь уверена — точно не после подслушанного разговора родителей. Кажется, я знала о них гораздо меньше, чем полагала, и мой чудесный мир не был прозрачен и ясен. Но отступать перед этим малолетним хамом — нет уж, увольте! Святой Лайлак, какой же он противный, бледный и тощий, точно могильный глист!

— Тебе виднее, — глист хмыкнул, мои глаза, уже привыкшие к полумраку, разглядели отвратительную ухмылку на его узких губах. Я сама себя не узнавала — никогда ещё я не испытывала такого бессильного раздражения в адрес кого бы то ни было.

— Иди уже отсюда, я спать хочу, — бесцеремонно продолжил мальчик. — Даже здесь нет покоя от мелких любопытных девчонок, вечно сующихся не в своё дело!

— Ты..! — я невольно сжала кулаки и вздрогнула, почувствовав, как скачут между пальцев золотистые искорки пламени. И тут же гордо уставилось прямо в лицо нахала: помимо чёрных глаз и бровей уже можно было рассмотреть тонкий нос, узкие бледные губы, острый подбородок. Он весь был какой-то худой и острый, как клинок, лишившийся ножен.

Ну, точно, могильный червяк.

— Не спали мне тут ничего, — мой огненный дар впечатления на мальчишку не произвёл ни малейшего, и я вдруг стушевалась, подумав, что он давно уже пытается меня выпроводить — из комнаты в моём-то доме! — а я всё не ухожу, как будто… как будто мне интересно стоять тут рядом с ним.

Ещё чего!

— Завтра же тебя здесь не будет, понял?! — заявила я, развернулась и вышла, однако уже в коридоре сникла, снова вспомнив плач матери и ледяные интонации в голосе отца — самого доброго, тёплого и замечательного человека… как мне казалось ещё совсем недавно.

Мать говорила о том, что она против чего-то, о том, что отец выгонит меня из дому, из-за какого-то… А отец ответил, что мать может уезжать к бабушке! Насовсем! Может быть… из-за него?!

Вот теперь мне стало по-настоящему страшно, и я вытащила из кармана платья похолодевший и, кажется, даже потяжелевший ключ. Развернулась, вставила его в замочную скважину и повернула.

Представила себе ещё одну гадкую довольную усмешку на отвратительном лице мальчишки. Не просто довольную — торжествующую. Несколько мгновений боролась с желанием забрать ключ с собой и выкинуть его за ограду. А потом торопливо бросилась к себе в комнату, в наивной надежде на то, что утром, при свете солнца, всё станет, как прежде, всё вернётся на круги своя — мой уютный и безопасный мир, каким он был какой-то час или два назад.

* * *

Конечно, я собиралась поговорить с мамой и папой на следующее утро. Потребовать разъяснений по поводу мерзкого нового жильца, а на самом деле — убедиться, что всё нормально, что всё мне приснилось, и мой прекрасный уютный мирок не разрушился за какую-то одну ночь.

Мама и папа никогда не поссорятся и никогда не расстанутся!

И бабушку папа очень любит! Он же сам говорил, что жить без неё не может…

И ни за что на свете папа не променяет меня на какого-то там невоспитанного мальчишку, похожего на облезлого нахохлившегося грача.

Только наутро на завтраке мама улыбалась и шутила, а папа, опоздавший минут на пять — из-за чего сердце моё стало колотиться вдруг с удвоенной силой — вошёл, подхватил меня на руки и закружил по комнате так, что всё окружающие меня предметы, лицо мамы и Коссет, вдруг слились в одну смазанную невнятную многоцветную полосу, мои волосы разлетелись, а юбка платья надулась колоколом, почувствовала такое знакомое, самое дорогое в мире прикосновение колючей отцовской щеки. И я вдруг испугалась, ещё сильнее, чем ночью.

Я испугалась даже крохотного шанса, что всё это окажется правдой.

"Ничего не было. Ни ссоры, ни глиста этого тощего. Тебе всё приснилось, глупая Хортенс!" — строго сказала я самой себе. И поцеловала папу в подставленный по привычке нос.

Глава 3. Яблочные черви

Одна тысяча пятьсот девятый год

После дождя сад вкусно пах сочной свежей зеленью и жирной влажной землёй. Я вдохнула полной грудью этот запах… И смущённо покосилась на эту самую грудь. Кто бы мог подумать, что в двенадцать лет — точнее, неполные тринадцать, до дня рождения осталось всего два с половиной месяца — я буду чувствовать себя таким же садом после дождя: всё во мне растёт во все стороны, а я понятия не имею, что с этим делать.

И мне не по себе.

Дома я не была с осени: на зимние каникулы родители приехали ко мне в школу сами, и мы провели их во Флоттершайне, так и не добравшись до родного Флоттервиля. И в этом не было ничего особенного… Не было бы. Если бы не глубоко угнездившаяся в душе паранойя, что это не попытка родителей развлечь меня, а глубоко продуманная стратегия взрослых: как не дать мне и ему — бледному темноволосому мальчику из запертой комнаты на четвертом этаже — встретиться.

В позапрошлом и прошлом году на летние каникулы меня отправляли к бабушке, и дома я провела в общей сложности всего несколько дней. Я давно уже не верила в сказки и не боялась призраков и темноты, но подспудно всё ещё ждала подтверждения — или разгромного опровержения собственной теории о родительском заговоре. Когда мама моей лучшей школьной подружки Аннет предложила подвезти меня до дома — всего-то на три дня раньше, чем мы договорились с моей собственной мамой, я колебалась не долго.

И вот, в самый первый день лета, восхитительно тёплый, несмотря на только что прошедший дождь, пропитанный утренним мягким светом, я стояла, привезённая любезной малье Айриль-старшей раным-рано, никем не замеченная, посреди собственного сада и пыталась представить нарочитое возмущение матери, хитринку и спрятанную в самой глубине глаз гордость отца за мою самостоятельность и предприимчивость… А взгляд сам собой скользил к окнам четвертого этажа. Закрытым, как всегда, окнам.

— Ни одно живое существо не будет держать окна закрытыми в такой дивный летний денёк, — уверяла я себя, сбивая рукой дождевые капли с овальных листьев только-только отцветшей яблони. — Всё нормально, Хортенс. Ненормальная здесь только ты…

Я сделала шаг вперед — и не удержала короткий визг, когда нога наступила на что-то толстое, мягкое, извивающееся… На что-то определенно живое и очень мерзкое! Опустила глаза и взвизгнула: под моими ногами вовсю копошились яблочные черви. Вообще-то, в этом нет ничего необычного: им так и положено вылезать наружу во время дождя. Но до этого самый крупный из увиденных мною червей напоминал шнурок тоньше моего мизинца и длиной не больше ладони. А эти монстры ярко-зеленого цвета — и только поэтому я не приняла их за змей — больше напоминали ветки.

— А ты всё такая же трусиха, малявка Хортенс, — насмешливый голос раздался откуда-то сверху, и я мигом забыла о червях.

Медленно-медленно, скользя взглядом по едва заметным трещинкам в белом камне стены, по густым зарослям бирюзового плюща, подняла голову — и увидела лохматую голову, высовывающуюся с четвертого этажа. Зажмурилась, пытаясь унять колотящееся сердце — и в то же время ощущая странное облегчение, даже ликование.

— Очень смешно! — выкрикнула я, стараясь, все же, не слишком шуметь. Сейчас, при свете солнца и в уже более "солидном" возрасте, мне уже совсем не хотелось, чтобы родители помешали нашему разговору. И одновременно с этим во мне опять забурлила злость.

Они его не выгнали! Он по-прежнему тут, по-хозяйски выглядывает из окна МОЕГО дома, да еще и обзывается! Глист!

— Испугаться до визга яблочных червей? Да, очень смешно, — мальчишка высунулся по пояс, и я мысленно пожелала ему свалиться в заросли колючей садовой розы.

— Так это твоих рук дело? — мысленно я поразилась и никак не могла припомнить, какой же из благих даров даёт способность увеличивать размеры животных. Но тут же постаралась сделать вид независимый и презрительный. — Тоже мне! Выскочка! Просто я… не ожидала.

Прицелилась в ближайшего червя и послала мысленный огонёк, самый большой из тех, на какие была пока способна. Червь вспыхнул и обуглился, трава рядом с ним потемнела, а у меня от перенапряжения заныла голова.

— Ну и кто из нас выскочка? Я всего лишь увеличил, а ты убила! — вихрастая голова вдруг спряталась, а я тупо смотрела на мёртвого червя. Вообще-то… Вреда от них нет никакого, они даже не кусаются, просто рыхлят землю и едят паданцы. Так что придурок с четвертого этажа прав, это был… нехороший поступок.

Я сердито потрясла головой. Паршиво себя чувствую я, а виноват — он! Это всё из-за него! Я подняла голову, чтобы высказаться напоследок по поводу трусливо убегающих дезертиров — кажется, так это называлось — и обомлела. Мальчишка сидел на подоконнике, свесив вниз длинные худые ноги в чёрных штанах, и явно примеривался к плющу, собираясь спуститься вниз.

— Эй, ты, чокнутый! — сдавленно позвала я. — А ну, стой! Я не буду тебя ловить!

— И не надо, лучше упасть в шиповник, — он повис на стене, а я зажмурилась.

Отчего-то мне совсем не хотелось услышать звук глухого удара тела о землю, но заткнуть ещё и уши означало снова нарваться на его издёвки, и я ограничилась глазами.

Что-то холодное, склизкое и одновременно мохнатое коснулось моей руки, и я опять взвизгнула. Открыла глаза.

Темноволосый глист-придурок, тонконосый и бледный, как несвежее умертвие, явно подросший с нашей последней встречи, но не ставший ни на каплю симпатичнее, стоял прямо передо мной и постукивал по моей ладони зеленой мерзостью.

— Хо-ортенс! — прогундосил он заунывным голосом. — Зачем ты сожгла заживо моего братишку?!

* * *

Подразнив меня исполинским яблочным червём, мальчишка потерял ко мне всяческий интерес и принялся собирать результаты своего странного чаровства, чтобы перекинуть их за ограду.

Надо было уйти, но я осталась. Разумеется, не для того, чтобы помочь: хотелось понаблюдать, с каким выражением на своём противном лице он будет брать червей в руки. К сожалению, никакого отвращения я не увидела.

— Чего вылупилась? — наконец, буркнул меня парень, а я хмыкнула:

— Очень надо. Гуляю, воздухом дышу, вот и всё. А ты, как всякое порядочное умертвие, бодрствуешь по ночам?

— Иногда бывает. Шла бы ты дышать на другую половину дома, малявка Хортенс.

— Где хочу, там и дышу!

— Ну, как знаешь.

И он снова наклонился за очередным червяком.

Вопросы буквально клубились у меня во рту, пришлось посильнее сцепить зубы: а ну как вырвутся дымом, пеплом и пламенем, словно у крылатого змея из легенд?

Кто он такой и почему так уверен, что родители накажут меня за знакомство с ним? Как он смог увеличить червей? И как его хотя бы зовут?

— Ну, давай, всего хорошего! — как ни в чём не бывало заявил глист и пошёл к стене. Ухватился рукой за стебель плюща — и мне опять захотелось зажмуриться. Он же высокий, хоть и тощий, рухнет, не иначе. Инстинктивно я протянула руку и потянула за ближайшую ветку — она хрустнула, как и положено ветке.

— Малявка, даже не думай, костей не соберёшь, — глаза у него на затылке, что ли! — Хотя до костей ещё надо добраться через этот твой мягонький жирок…

Я разжала зубы, одна из веток рядом с мальчишкой обуглилась и задымилась.

— Не порти экстерьер дома! — парень уже сидел на подоконнике, а сгоревший стебель действительно смотрелся на фоне сочной зелени… неуместно. Ставни хлопнули, и я пошла к себе, вопреки первоначальному намерению дождаться пробуждения отца — мать рано вставать никогда не любила, считала это не аристократичным.

Коссет встретила меня внизу — и торопливо обняла, прижала к себе — и тут же стыдливо отпустила, отступила, словно ожидая замечания. От неё пахло выпечкой, точнее, весь дом изнутри пах ванилью и тестом, и у меня едва ли слёзы не выступили. Это было самое родное и лучшее место в мире, которое оккупировал какой-то наглый чужеродный… глист!

На тихий стук в дверь отец открыл дверь почти сразу, торопливо поплотнее запахнул бархатный халат, разглядывая меня — и в его взгляде не было безграничной радости от возвращения любимой дочери. Была скорее… подозрительность. Настороженность.

Или мне так показалось?

Пару мгновений спустя он уже обнимал меня и звал маму, и улыбался, а я улыбалась ему, но во всём этом была капелька, крошечная капелька притворства и лжи, такая горькая, что она отравляла воздух, и утро, и вообще всё моё существование в тот вообще-то прекрасный момент.

* * *

— Мама, — позвала я, когда наконец-то несколько дней — целую вечность! — спустя отец уехал в город, а мать, напротив, осталась дома и никакие её подруги к нам не приехали. Это был редкий момент. Летом отец работал не каждый день, а мать даже в такие моменты не любила оставаться одна.

А вот тот тощий глист целыми днями был один.

Мысли о черноволосом мальчишке возникали в голове словно бы сами собой, хотя я упорно их гнала. И чем упорнее гнала, тем упорнее возникали.

— Да, огонёчек? — отчего-то нервно отозвалась мать, разглядывая цветочные композиции в вазах. Вазы — это была несомненная гордость малье Маристы Флорис, её самая большая любовь после нас с папой, конечно. Надо сказать, что цветам отведено особое место в сердцах жителей Айваны. Мне, например, нравилось думать о том, что после смерти мы прорастём прекрасными цветами на небесном лугу, что звезды — это лепестки увядаюшего ночного цветка, а весь наш мир создала божественная огненная лилия. Лилия — мой цветок-покровитель, ведь я родилась в середине августа. Чаровство позволяет цветам радовать нас в течение всего года, а отнюдь не только в те короткие периоды, когда им приходит в голову это делать.

Ты по-прежнему веришь в то, что всё хорошо?

— Кто живёт на четвёртом этаже? — выпалила я.

— Что? — переспросила мать, не поворачиваясь ко мне, но голос её дрогнул. Высокая напольная ваза с узким горлышком зашаталась, и мать едва успела предотвратить падение.

Ваз по всему дому было около трёх сотен. Круглые, треугольные, овальные, самых причудливых и вычурных форм, деревянные, стеклянные, фарфоровые, хрустальные и даже металлические, однотонные и украшенные шедеврами лучших живописцев Айваны. Вазы матери дарили все, кто её знал хотя бы совсем немного: отец, бабушка, подруги из числа родителей моих одноклассниц, её собственные одноклассницы по Флоттервильскому КЮЛ — колледжу для юных леди, соседи, знакомые и приятели отца… Когда я была совсем крошкой, то мы с Коссет лепили маме глиняные вазы в подарок.

Обо всём этом я невольно успела вспомнить, наблюдая, как мать возвращает вазу на место и поправляет пышный букет из нежно-розовых и лиловых георгинов. Цветы казались слишком тяжёлыми для такой хрупкой посудины.

Мать обернулась, и мы встретились с ней взглядами.

Говорят, мы очень похожи. У нас обеих светлые волосы и голубые глаза, как и она, я не очень высокая, по крайне мере, сейчас, хотя ещё надеюсь подрасти. Мать худощавая, а я ещё немного рыхлая и тяжелая, хотя, конечно, никакого "мягонького жирка" у меня и в помине нет! Но внешнее сходство, к сожалению, не означает внутреннего. Мать — настоящая малье, изящество, манеры и благородство у неё в крови. С одной стороны, всё просто: каждый раз в какой-то сложной ситуации можно думать «а как поступила бы мама» — и вот оно, готовое решение всех проблем. Я и думаю. Вот только обычно уже после того, как сделала то, что мама никогда бы не стала делать.

Мама не стала бы открывать запертую дверь. Беседовать с подозрительным незнакомым мальчишкой. Сжигать червя. Задавать тот вопрос, который я произношу в тот самый момент, когда понимаю, что промолчать было бы лучше:

— Кто живёт на четвёртом этаже?

— Где? — мать дёрнула плечами.

— На четвёртом этаже. В нашем доме.

— Кто?

— Да, я и спрашиваю — кто?

— Никто не живёт, что за глупости! — ещё более высокомерно, чем обычно, произнесла мать. Высокомерной она не была, но нередко такой казалась.

— Но…

— Прекрати этот допрос, Хортенс. Хочешь, съездим к бабушке сегодня? Ты можешь остаться там до конца недели. Или до конца месяца.

— Не хочу, — сказала я резче, чем надо, неизвестно откуда набираясь смелости. — Я уже два лета жила у бабушки и хочу теперь жить дома. Я говорю о мальчике, который живёт на четвёртом этаже.

— Ах, о том мальчике… Да, но, милая, он там не живёт. Просто… просто приезжал погостить. У него непростая семейная ситуация, его родители — давние знакомые папы, поэтому… Иногда, может быть, он будет гостить у нас, но это временно, не переживай. Он не потревожит тебя, а если что… Просто скажи мне, хорошо? Я всё устрою.

Очевидно, мама уже взяла себя в руки, а это значит, что добиться правды будет не так уж просто.

— Почему вы мне раньше не сказали?

— Но о чём, милая? Это не имеет к тебе совершенно никакого отношения. У вас нет ничего общего, этот мальчик, он… он совершенно из другой среды. Его родители — простые люди, вам всё равно не о чем было бы разговаривать, к тому же он старше тебя и…

— Но если он уже здесь живёт, почему всё время сидит наверху, как пленник?

— Не живёт, а только гостит, «пленник», ну и придёт же тебе в голову, дорогая! — мать улыбалась, но это была нервная и слишком напряжённая улыбка. — Как ты себе это всё представляешь, он недостаточно воспитан, чтобы вот так, вместе со всеми… К тому же, ему нравится одиночество. Он сам так захотел, очень похвально с его стороны.

Захотел — запертый на ключ?

— И он не пойдёт в школу или что-то такое? — продолжала расспрашивать я, уже понимая, что мама будет изворачиваться до последнего, а после просто прервёт разговор и сбежит.

— Он… нездоров. Да. Он болен, слаб, и потому заниматься в школе он не может, и потому ему нужен покой и отдых.

Нездоров, и поэтому запросто спускается по стене с четвёртого этажа? И поднимается обратно?

— Тогда почему не отвести его к целителю? Чем он болен?

— Хортенс, ты отлично знаешь, что целители лечат только таких, как мы, наделённых даром благого чаровства. А простых людей лечат лекари, и к сожалению, лекарская медицина слишком несовершенна. Твоё любопытство и эти расспросы неуместны. Собирайся. Мы едем к бабушке, она очень соскучилась по тебе.

Так или иначе, лимит неприятных вопросов на сегодня был исчерпан, оставалось только понять, почему они неприятные и кому задать остальные.

Да и стоит ли их задавать.

* * *

Коссет оказалась более крепком орешком, разгрызть который мне в то лето так и не удалось. Отвечать на мои расспросы она отказалась более категорично, чем мама, а когда я спросила, как зовут «временного гостя» и вовсе сердито хлопнула дверью. Более того — к четвёртому этажу меня не подпускали, незаметно, осторожно отвлекая, ненавязчиво и неназойливо опекая. Когда я просыпалась, Коссет уже топталась у двери, делая вид, что протирает пол или с дверную ручку, или просто случайно проходила мимо. После завтрака отец или мама, улыбаясь, точно фарфоровые куклы, начинали, перебивая друг друга, предлагать мне какие-то нелепые занятия — театры, рукодельные салоны, ярмарки, точно я была капризной пятилеткой, нуждающейся в дюжине нянек. Бабушка, самостоятельная светская малье, выглядящая едва ли не старшей сестрой матери, стала отчаянно хворать и скучать, слуги буквально несли дозор на лестнице, даже повариха постоянно что-то забывала и сновала туда-сюда по десять раз на дню. А в саду появился постоянный садовник — ранее отец нанимал приглашённого работника несколько раз в год, но теперь невысокий, коренастый мужичок скитался вокруг нашего сада, с важным видом потрясая то лопатой, то граблями. Стоило мне встать напротив глухо закрытого того-самого-окна, как он подходил, крякал что-то в бороду и принимался заваливать меня сведениями о садовых и лесных растениях, так, что приходилось позорно ретироваться, дабы не быть этими сведениями раздавленной. И вроде бы моя жизнь была совершенно прежней, даже более насыщенной, чем раньше, и всё-таки я чувствовала немыслимую театральность окружающего мира и не знала, куда от него сбежать.

А месяц спустя всё это неожиданно кончилось — проснувшись утром, я почувствовала окружающую меня тишину так отчётливо, будто её можно было потрогать. Никто не бродил по лестнице, садовник взял выходной, и отец с матерью сказали, что я уже совсем взрослая и смогу что-нибудь придумать, а им, мол, надо в город… Никем не контролируемая, свободная от уже привычного надзора, я пошла на четвёртый этаж, чувствуя, как всё тяжелее даётся мне каждая следующая ступенька. Остановилась — при свете дня всё здесь казалось совершенно не страшным, можно даже сказать — обыденным.

Дверь была заперта, и ключа в замочной скважине не наблюдалось, ни снаружи, ни изнутри — это я могла сказать совершенно точно, потому что тут же прильнула к этой скважине глазом. Толком ничего не увидела, но тут же поняла, что она пуста.

Ушел! Он ушёл, тощий противный глист! Они его выгнали, как… как я хотела. Именно этого я же и хотела, верно?

* * *

Вечером в свой последний день перед возвращением в школу я бесцельно бродила по саду. Наткнулась на яблочного червяка — его зелёное тельце было самого обычного размера — и стала думать, как же так можно на него повоздействовать, чтобы он вырос? Моего огненного чаровства было явно недостаточно для такого простенького, казалось бы, фокуса. В бессильной досаде я швырнула червяка за забор. Мерзкий хамский глист отправился туда, куда ему и дорога. Наверняка теперь сожалеет, что ему отказали от такого благородного и хорошего дома. А всё, поздно!

…что-то ткнуло меня в плечо, не больно, но чувствительно, и я резко дёрнулась, подняла глаза на закрытое то-самое-окно. Створка слегка дёрнулось, но вообще-то это могло просто мне показаться, в конце концов, был уже вечер… «Что-то» оказалось комком бумаги, тщательно смятой в почти идеально круглый комочек. Воровато оглядевшись, я сунула бумажный комок в карман и прошла в свою комнату. Прикрыв дверь и для надёжности прижав её спиной, принялась торопливо разворачивать бумагу.

Послание было кратким — буквы в виде изогнувшихся яблочных червяков с забавно вытаращенными глазами гласили:

«Удачной учёбы, Хортенс! Кстати, меня зовут Эймери»

— Придурок! — вслух сказала я. — Нет, ну какой же… Идиот!

Моё воспитание ограничивалось самыми простыми ругательствами. По правде сказать, в лексиконе благовоспитанной тринадцатилетней малье не должно было быть даже их.

Я решительно смяла лист и сунула его в карман. Потом достала и переложила в сумку. Завтра выброшу. Непременно. А лучше сожгу. Я приказала свечам погаснуть, разделась и легла спать, думая о том, как я вернусь домой на следующее лето и что я скажу этому противному тощему мальчишке.

…надеюсь, его здесь уже не будет следующим летом, конечно же.

Глава 4. Новенькие в Джаксвилле

Одна тысяча пятьсот второй год

В Джаксвилле всегда было очень тихо.

Разговаривали там редко, смеялись и того реже, слёзы закусывали кулаком, за крик наказывали молча, быстро и больно, за попытку воспользоваться даром сажали в «ти′хоньку» — тёмную пустую комнату и не кормили вовсе, пока провинившийся не становился шёлковым. Вообще, голодом там наказывали часто, а есть хотелось всегда, особенно самым маленьким питомцам Джаксвилля. Это заведение было предназначено для детей от шести до двенадцати лет, мальчиков и девочек вперемешку.

День, когда Четвёртая и Двадцать вторая оказались в Джаксвилле, был типичным осенним деньком в северной части Айваны, пасмурным, сырым и каким-то разбухшим, точно кусок чёрствого хлеба, упавший в лужу. Двух новеньких шестилетних девочек привезли аккурат к обеду, посадили на скамейку перед главным корпусом, строго приказали ждать, не вставать и никуда не уходить.

Четвёртая, с рождения скитавшаяся по приютам, смотрела настороженно и воинственно. Двадцать вторая, которую забрали из семьи, то и дело тёрла грязными кулачками покрасневшие припухшие глаза, но уже не плакала, только нос у неё иногда дёргался, словно ей не нравился запах. Но у Джаксвилля вовсе не было никакого запаха, кроме разве что приторного запаха хлорной извести.

Главный корпус, где располагались и учебные, и жилые комнаты, был довольно внушительным трёхэтажным зданием с покатой крышей и маленькими зарешёченными окошками. Четвёртую дом оставил равнодушным, больше удивила ограда: высоченная кирпичная стена с остроконечными металлическими иглами сверху.

Двадцать вторая смотрела на детскую площадку. Там были верёвочные качели, точнее, простая деревянная досочка на порядком облезших верёвках, спускавшихся с высокого дуба, гора песка с торчащими из него деревянными лопатками, изрядно перекосившаяся карусель и качалка-балансир, тоже старая, облезлая и потерявшая все свои краски со временем.

— Пошли? — спросила Четвёртая, а Двадцать вторая в ужасе покачала головой с двумя тёмно-русыми, толстенькими, всё ещё аккуратными, несмотря на все безумные события этого нелёгкого дня, косичками:

— Ты что! Нас накажут.

— Мы же недалеко, — Четвёртая протянула чумазую ладошку с чёрными обкусанными ногтями. — Идём!

Двадцать вторая тут же соскочила со скамейки и пошла за ней. Четвёртая знала — если она говорит таким голосом, люди ей никогда не отказывают. Правда, сегодня, когда её увозили из прежнего приюта, ей не удалось воспользоваться этим — кажется, у забиравших её людей были затычки в ушах.

…качель-качалка тихонько поскрипывала в полной тишине этого странного угрюмого места, на первый взгляд безлюдного и давно заброшенного.

Скрип-скрип.

Скрип-скрип.

Ветер неспешно перебирал бурые дубовые листья, в изобилии гниющие под ногами. Четвёртой надоело кататься, и она спрыгнула с качелей, стараясь не зацепиться за ржавый металлический гвоздь, торчавший прямо из сидения — лечебные снадобья плохо действовали на неё, у таких, как она, любые раны заживали долго. Принялась выбирать целые жёлуди и собирать их в подол платья.

— Зачем они тебе? — спросила Двадцать вторая.

— Там, где я была раньше, говорили, что если их пожарить на костре, то можно есть.

— Разве нас не покормят?

Четвёртая пожала плечами. По её опыту, такой ответственный вопрос, как еда, нельзя доверять взрослым.

— Мама привезёт еду, — чуть дрогнувшим голосом сказала Двадцать вторая и засунула в рот большой палец, пытаясь справиться с накатывающим приступом удушливой паники. — Вечером. А завтра она меня отсюда заберёт.

— А, об этом забудь. Никаких мам больше нет. Всем вам так говорят. Твоя семья тебя бросила, или они все умерли. Ты всегда будешь теперь жить тут.

Двадцать вторая снова сморщила нос, явно собираясь зареветь — но вместо этого застыла, лицо её словно окаменело.

— Эй, ты чего? — Четвёртая попятилась, споткнулась о качели, жёлуди рассыпались по ковру из листьев. — Чего?

— Огонь… — прошептала Двадцать вторая. — Жарко. Горячо! Больно!

— Где? — заозиралась Четвёртая. — Где?

Всё было спокойно, только немного усилился ветер, и теперь поскрипывали верёвочные качели, мерно раскачиваясь вперёд-назад.

Двадцать вторая вдруг закричала, истошно, жутко, сгибаясь пополам, и Четвёртая схватила её за руку, потащила назад к скамейке, девчонка не вырывалась, только скулила что-то про огонь, кашляла и со свистом втягивала ртом воздух.

Те, кто их привёл, появились быстро, вырвали влажную ладошку Четвёртой, через несколько бесконечных секунд притащили ведро с водой — и вылили Двадцать второй прямо на голову.

Кричать и задыхаться она перестала, обмякла, одна из женщин взяла её на руки, небрежно, как мешок.

Их поселили вместе, рядом с ещё одной насупленной круглолицей веснушчатой девочкой, её номер был Двадцать. На руках девочки мирно лежала то ли дохлая, то ли спящая здоровенная бурая крыса.

— Чё с ней? — спросила старенькая, кивая на Двадцать вторую, сжавшуюся в комок на продавленной почти до пола кровати. — Орать по ночам будет?

Четвёртая покосилась на свою первую знакомую, пожала плечами. В мокрой одежде ей, должно быть, было холодно.

— Здесь едят крыс? — деловито поинтересовалась она вместо ответа.

— Нет. Это Ноль, моя личная крыса. Попробуешь её сожрать или обидеть — убью, — предупредила девчонка с номером двадцать.

— Сама жри, очень надо, — Четвёртая с сожалением подумала об оставленных на площадке жёлудях. Подошла к Двадцать второй и накинула на неё тонкое колючее одеяло.

Глава 5. Откуда он узнал?

Одна тысяча пятьсот десятый год

Вокруг особняка семейства достопочтенных Флорисов — крайне живописный пейзаж. Аккуратные четырёхэтажные особняки, как заведено, окружают пышные сады в форме правильных шестиугольников с лиственными и хвойными деревьями, посаженными в зависимости от вкусов, знаний и старательности хозяев аккуратными рядами либо же хаотично и вперемешку.

Наверное, если смотреть на северную часть Флоттервиля с высоты птичьего полёта, можно было бы провести аналогию с пчелиными сотами: шесть шестиугольных имений (наше — как раз на северо-западе), а в центре — аккуратный пруд, где вот уже тридцать девять лет — почти в три раза больше, чем я живу на свете! — регулярно наводит порядок малье Сиора, вдова какого-то крайне знаменитого в прошлом учёного Лауриса Сиора. Не имею ни малейшего понятия, какими именно научными открытиями был знаменит покойный мальёк Лаурис, но его благообразная старушка-вдова с мая по октябрь день-деньской бродит по берегу пруда с клюкой в руках и расправляет нимфеи, пистии и водокрасы, аккуратно раскладывает камни на берегу, чем-то обрызгивает пышные заросли рогоза и осоки, и не исключено, что подкармливает местных жаб, проверяя, чтобы они квакали в одной тональности.

Зато за северной оградой начинается лес, вполне себе густой и дикий, полный разнообразного, но по большей части мелкокалиберного зверья. Если немного прогуляться по лесу, двигаясь аккурат на северо-запад, можно минут за двадцать добраться до Лурды, довольно мелкой, но бурной, с горным норовом речки, огибающей Флоттервиль. Вся прелесть этих мест в том, что Лурда протекает на дне стихийно образовавшегося в результате землетрясения двухсотлетней давности ущелья, через которое переброшен восхитительный канатный мост, около пятидесяти метров в длину, густо оплетённый вечнозелёным плющом. Стоит ли говорить, что эта шаткая конструкция вот уже две сотни лет является пределом мечтаний как юных благородных отроков, так и всех романтических особ от десяти до девяноста лет от роду? С моста через Лурду постоянно пытались самоубиться какие-то страдающие малье, свою храбрость доказывали не менее отчаянные мальёки, некие шутники с неясными целями неутомимо порывались перерезать мост, тем самым оборвав кратчайший пеший путь к Флоттершайновскому рынку, и всё это настолько надоело одному из мэров Флоттервиля, что в итоге было выделены немалые средства для его круглосуточной охраны с обеих сторон. Охранники были по большей части нерасторопные и уже в годах, но всё же со временем ажиотаж вокруг моста как-то сам собой сошёл на нет.

Я сама была там лет этак пять назад. К лурдовскому ущелью меня привёл отец, рассудив, что соблазн, разрешённый родителями, теряет изрядную долю очарования. Так оно и вышло. Никакой романтической дымки вокруг моста моя память не сохранила.

И вот сегодня, первого июня одна тысяча пятьсот десятого года я вдруг вспомнила это ощущение, то самое, что испытала, когда отец тогда подхватил меня на руки над бурлящей темнеющей высотой, тот первобытный природный ужас, перемешанный с щепоткой звенящего предвкушения. И не было ни высоты, ни реки, ни раскачивающегося под ногами переплетения канатов и лиан, а только вечерний сад, стрёкот крылатой мелюзги, несколько дюжин звёзд, и я, пробирающаяся по посыпанным мелким гравием дорожкам, изредка подсвечивая себе путь огоньками, прыгающими между растопыренными пальцами рук.

Но — всё по порядку.

* * *

Я сижу в гостиной, а мама сама переставляет на небольшой столик чашку, кофейник, молочник и блюдце с шариком мороженого с засахаренными лепестками настурции и розы. Еду приготовили слуги, поднос с едой тоже, разумеется, принесли слуги, но маме хочется проявить хоть какую-то заботу обо мне после долгого отсутствия.

Мне кажется, она чувствует себя виноватой — за то, что уделяет мне недостаточно внимания в течение года, но, возможно, это не единственная причина.

Впрочем, я тоже чувствую себя виноватой, самую капельку. Конечно, в очередной раз вернувшись домой, я повисла у неё на шее, улыбалась во весь рот и всё такое, приветствовала свою дорогую Коссет и с нетерпением ждала возвращения отца, но на самом деле где-то в глубине душе мне так хотелось, чтобы все они куда-нибудь уехали на целый день, а дом, с его тайнами, и — что греха таить, с его таинственными обитателями остался бы в моём распоряжении.

Если таинственный обитатель ещё здесь. Теперь его окно на четвёртом этаже оказалось не просто закрыто — заколочено досками, но когда я попыталась подняться по лестнице наверх, Коссет увязалась за мной, и пришлось оставить эту затею.

Эймери.

Куда падает ударение, на какой слог?

Позавтракав с мамой — есть не хотелось, но ещё больше не хотелось её огорчать, — я выхожу в сад. Под яблоней вальяжно ползёт по своим делам пара яблочных червей, самого обычного размера. Что бы я делала, если бы захотела их увеличить? Обхожу несколько раз вокруг дерева, пока с разочарованием не признаюсь себе, что у меня нет никаких идей, совершенно. Сжечь могу, конечно. Огонь постепенно признаёт меня, и я владею им гораздо лучше, чем в прошлом году. Правда, как и все остальные учащиеся, я поставила свою подпись под длинным пафосным меморандумом о том, что я обязуюсь не применять магические способности без острой на то необходимости. Вообще-то, в этом ограничении есть смысл — пока нам не исполнится двадцать один год и дар окончательно не обживёт наши слабые смертные тела — это не мои слова, нечто в этом духе уныло завывал на общем собрании мальёк Тувис, директор нашей школы — так вот, до этого момента применение дара ослабляет нас. Всё это смахивало на старческую паранойю, но факт остаётся фактом: после того, как я вызываю огонь, голова предательски кружится, а сердце колотится так, будто я неслась со всей дури в гору.

Так что да, раньше времени расставаться со своим «слабым и смертным телом» не очень-то хочется.

Но как он увеличил червей?!

Я пытаюсь вспомнить те благие дары, о которых слышала. Владение всеми шестью стихиями: огнём, водой, воздухом, землёй, деревом и металлом. Мимо, разве что земля… Нет, землевики могут опосредованно воздействовать в лучшем случае на растения. Магическая артефакторика и щиты — явно мимо. Целительство? Донорство? Ну-у, если только последнее. Поделившись своими жизненными силами с червями, Эймери невольно ускорил их рост, задействовал максимальный потенциал организма.

…Будем считать этот вопрос решённым, хотя доноры обычно — крайне прижимистые и практичные ребята, силы тратить просто так не будут, тем более на каких-то там червяков. Их можно понять — начинающие доноры не умеют использовать внешние потоки силы, и черпают их из себя самих. Будешь тут экономным.

По идее, Эймери следовало бы упасть в обморок, он, хоть и старше меня, не ненамного… Не настолько же он силён, глист тощий!

Я сердито передёргиваю плечами.

Хватит о нём думать! У меня есть родители, есть целое свободное лето, есть друзья в школе, по которым можно вдоволь поскучать, есть даже красавчик Клак Арисмус, который в последний учебный день смущенно сунул мне в руку какую-то слегка замусоленную открытку с изображением сердца из пылающих лилий и каким-то приторным, точно варенье из анютиных глазок, стишком. Вот о ком мне полагалось бы думать, тогда как я…

Идея озаряет, и я подпрыгиваю на месте. Следовало бы всё как следует обмозговать, но я, как нередко это случается, действую быстрее, чем думаю. Бегу в свою комнату, отыскиваю лист и карандаш, и пишу записку. Перепрыгивая через две ступеньки, поднимаюсь на четвёртый этаж, дождавшись того самого удачного момента, когда Коссет, которая приглядывала за мной с самого утра, старательно делая вид, что это не так, вдруг зачем-то позвали на кухню. Подбегаю к заветной двери — ключа снаружи нет, но это ни о чём не говорит — и просовываю записку под дверь.

И только потом осознаю, что натворила.

Я предложила Эймери встретиться вечером за теплицей, под елями у северной ограды — в самом укромном уголке сада. Не потому, что я так уж хочу его видеть, вовсе даже не хочу. Просто он обязан наконец-то дать мне ответы, если уж живёт в моём доме, а взрослые упорно игнорируют мои вопросы и меня в целом.

А если он просто посмеётся надо мной и не придёт? А если его в доме вовсе нет, а записку найдут слуги или родители?!

А если…

Падаю на колени и пытаюсь достать бумажный лист, но безуспешно: пальцы не пролезают. Сжечь? Святой Лайлак, только пожара в доме мне не хватало. Опытные маги могут не только разжигать огонь, но и гасить, но я не умею.

И в тот момент, когда огонь уже готов сорваться, из-под щели выскакивает сложенный вдвое листок.

«Как хочешь, Хортенс»

Как я хочу, тоже мне, размечтался! Вовсе я ничего не хочу, по мне так не только окно, но и дверь заколотить надо, но он должен рассказать мне, почему живёт в моём доме, как затворник, чем он болеет, и когда всё это кончится — насторожённые взгляды, слежка за мной, зимние каникулы вне дома и невероятно скучающая бабушка летом! Я просто хочу жить в собственном доме!

Поскорей бы.

* * *

Собираясь незамеченной покинуть собственный дом, я чувствовала себя так, словно как минимум бегу из страны, совершив ужасное злодеяние. Очень не хотелось попасться на глаза Коссет или родителям.

Так что я лихорадочно продумывала все варианты и в итоге решила вылезти в окно. Глист, конечно, тощий, но у меня — второй этаж, тут и спрыгнуть можно, при большом желании… Желание у меня явно было, прежде всего — доказать себе самой, что я, Хортенс Флорис, ничуть не хуже какого-то нищего безродного парня, которого даже в школу не взяли!

Всё казалось предательски громким: мои шаги до окна, щелчок оконной рамы, шуршание такого неудобного платья по подоконнику. Как глист проделывал это всё с такой ловкостью и скоростью?! Я вылезла из окна, нащупала стопой ветку, упёрлась в неё, упёрлась второй ногой, всё ещё вцепившись руками в подоконник: кажется, ничего сложного… И тут же сорвалась вниз, стоило только отцепить одну руку. Плющ лопнул, я даже не успела ойкнуть, как уже сидела на земле, мысленно подвывая от боли в подвёрнутой щиколотке.

Тем не менее, вокруг царила тишина, насекомые назойливо трещали в кустах, в воздухе одуряюще пахло какими-то ночецветами: ночными фиалками или флоксами… Нога болела не настолько сильно, чтобы передумать и вернуться, и я медленно похромала по посыпанным гравием узким дорожкам между цветочными клумбами к северной ограде, перед которой стояла теплица для каких-то особо теплолюбивых экземпляров цветов. Я напрягала глаза, пытаясь разглядеть высокий чёрный силуэт. Безуспешно. Неожиданно я почувствовала нелепость своего ночного визита: плющ рядом с моим окном порван, нога болит и, кажется, опухла, платье слегка испачкалось в земле после падения, а ещё я зачем-то прихватила школьную соломенную шляпку — такими благовоспитанным малье полагалось скромно прикрывать волосы. Но не ночью же!

Зло топаю ногой, как раз той, которую подвернула, хочется просто зубами заскрипеть! В этот самый момент чьи-то тёплые руки ложатся мне на глаза, и я, не успев обдумать, что происходит, хватаю напавшего за указательный палец и рывком оттягиваю, насколько хватает сил: мы отрабатывали этот нехитрый приём с Аннет, разумеется, в шутку, хихикая при этом, как две идиотки. Было бы неплохо опробовать его с Клаком, да вот беда, он так ни разу на меня и не покусился…

А сейчас оказалось, что сработало просто прекрасно: некто за моей спиной ойкнул и отступил, а я развернулась.

— Дурацкие шутки! А если бы я тебя сожгла?

— Тебе было бы хуже, — мальчишка сердито разглядывал собственную ладонь. — Думаю, червь — твой потолок.

— Хочешь проверить?! — я моментально вспыхнула, правда, только в переносном смысле.

— Ну, чего ты от меня хотела? — примирительно спросил мальчишка.

— Долго ты ещё собираешься отираться в моём доме?!

— Шесть лет, — совершенно спокойно сообщил мерзкий тип и опустился на небольшую деревянную лавочку. У него была очень светлая кожа, светящаяся, как лепестки белого амариллиса, чёрные волосы, длинные, как у девчонки, неопрятные, слегка вились на кончиках, и ресницы — неестественно длинные.

Захотелось не то чтобы палец ему сломать, ударить его в нос кулаком, так, чтобы кровь потекла — я видела, когда сын Коссет подрался как-то с сыном молочника. А потом до меня дошло.

— Ско-олько?! Почему именно шесть? Почему так долго?

— Мне пятнадцать, я вроде как ещё ребёнок. В двадцать один год я навсегда попрощаюсь с вами и покину этот гостеприимный приют! — дурашливо сообщил мальчишка.

— В двадцать один год ты будешь уже… — я попыталась вспомнить, как ругалась Коссет на сына молочника, после сломанного носа, — лбом здоровенным, вот кем, да тебе работать надо и вообще жениться!

— На ком мне жениться, если я сижу тут и никого, кроме такой приставучей мелкой пигалицы, как ты, не вижу?

Спокойно, Хортенс, спокойно! Как бы то ни было, это твоя территория и твой дом.

— Почему ты не ходишь в школу? Мне говорили, что ты болен, но ты больным ни разу не выглядишь.

— Может, я опасен для окружающих, — фыркает мальчишка.

— Заразен? — переспрашиваю я, непроизвольно отодвигаясь. Кожа на лице, которой он коснулся, начинает невольно чесаться.

— Нет. Опасен, — он улыбается, а мне кажется, будто у него даже глаза светятся собственным светом, серые, как металл. — Хожу, вроде мирный такой, а потом раз — и голову откушу. Или только посмотрю — и она сама отвалится.

Дебил!

— Какой у тебя дар?

— А вот это не твоё дело, пигалица. Вопросы кончились? Я спать вообще-то хочу.

Любопытство взяло вверх над злостью. Хамский глист!

— Если у тебя есть дар, а он у тебя есть, ты обязан ходить в школу. Даже если ты из простых.

— Ко мне учителя приходят на дом. Мелкая, какая тебе разница вообще? Шесть лет пройдут — ты даже не заметишь. Хочешь учиться в школе — учись, я же тебе не мешаю.

— Ты, между прочим, ешь на деньги моего отца!

— Хм, ты можешь перестать есть на двоих, если уж тебя так волнует экономия. И семейному бюджету плюс, и похудеешь.

— Я не толстая, это ты тощий…

Слова застряли в горле, и я замолчала, подбирая новые.

— Почему ты хромала? — вдруг спросил он.

— Не твоё дело! — почти с удовольствием ответила я и тут же задала собственный вопрос. — Ты донор?

— Считай, что у меня нет дара вовсе.

— Надо полагать, так и есть, раз тебя даже в школу не взяли!

— Да не нужна мне эта школа, чего ты привязалась?

— Кем ты будешь, неудачник и неуч! — я вдруг поняла, что почти дословно цитирую проникновенную речь Коссет для её сына. — Без школы у тебя нет будущего!

— У меня и так, и так его нет, — почти примирительно произнёс глист. — Ну, а ты кем хочешь стать?

— Я после школы поступлю в КИЛ!

— Это что ещё за зверь?

— Ну ты и неуч. КИЛ — колледж для изысканных леди, самое престижное высшее учебное заведение для обладающих даром!

— Можно подумать, на платной основе туда поступит любой дурак. Точнее, любая дура.

— Завидуешь, потому что денег нет? Я вообще поступлю по гранту, бесплатно, понял?! — прорычала я, хотя, сказать по правде, до этого момента действительно собиралась поступать платно — не убиваться же на контрольных из-за такой ерунды, как бесплатное обучение, нужное всяким «одарённым» нищебродам. — Я поступлю сама, безо всяких денег, на факультет артефакторики, а потом буду работать в Сенате!

— Ой, такого будущего мне точно не нужно! — презрительно скривился глист, основательно так скривился, от острого подбородка до высокого лба. — Сдался мне этот протухший Сенат и его насквозь гнилые якобы лидеры! Все они говорят одно, а делают другое, и думают при этом только о собственном кошельке.

— Конечно, куда уж им, «чернь вечно грязь швыряет в небеса, но та чернит их лица без конца», — вот уж не думала, что в памяти осталось что-то из школьной программы. — Придурок!

Я схватила первое, что попалось под руку — злосчастную соломенную шляпу, и со всей силы швырнула её в ухмыляющегося глиста. Тот поймал её без особых проблем — реакция у него была отменная, и неожиданно сжал в руках. Отступил на шаг, и мне снова показалось, что кожа его лица светится, фосфорицирует в темноте, а пальцы почти жадно ощупывали ребристую поверхность шляпки, как будто он был слеп.

— Так-так-так, малье Флорис, — глухо произнёс он, хотя до этого говорил самым обычным голосом. — Хотите поступить в свой КИЛ по гранту, в Сенат пойти работать? А ведь для этого требуются отличные знания и безукоризненный нравственный облик…

В этот момент мне стало и не до злости, и не до любопытства. Слишком уж страшный, безжизненный был голос у мальчишки. И лицо — какое-то окаменевшее, мёртвое.

— А ведь всего несколько дней назад ты писала контрольную работу по лайгону, и наделала столько ошибок, что подговорила своих подруг устроить перепалку… нет, даже драку, чтобы отвлечь учительницу. Подругам попало, но зато великолепная малье Флорис исправила часть ошибок… в тех словах, что успела нацарапать у себя на манжете. Прошу прощения, вы полностью достойны работы в Сенате. Вы просто созданы для неё, с такими-то моральными принципами.

— Замолчи! — выкрикнула я, чувствуя, как снова горит лицо, и снова из-за него. — Всё не так, замолчи!

Шляпы в руках уже не было, и я толкнула его в плечо, почти с предвкушением ожидая, что он толкнёт меня в ответ. Но черноволосый глист внезапно закатил глаза и свалился спиной прямо на клумбу за скамейкой.

Я наклонилась и выхватила шляпу у него из рук. Парень не шевелился, а на его лице, несмотря на ночную прохладу, поблёскивали крошечные бисеринки пота.

— Эй, — окликнула я.

Его ноги оказались на скамейке, голова покоилась в примятых стеблях.

— Дурацкий розыгрыш, и это, и до этого. Вставай.

Он не пошевелился.

— Откуда ты узнал… всё это? Ты просто не мог этого знать!

Молчание. А ведь мама говорила, что он болен…

— Вставай немедленно!

Я преодолела себя, наклонилась и потянула его за рукав. Тонкая рука показалась мне тяжёлой, как каменная. Я отпустила ткань — и рука упала, безвольно, точно мокрый пеньковый канат.

И вот тогда я закричала, заорала, где-то в глубине души ещё надеясь, что он вот сейчас поднимется, и всё, всё будет нормально.

Мама, мамочка, пусть он поднимется и всё будет нормально!

* * *

Родители против ожидания не стали меня ругать, вообще ни слова мне не сказали, просто отправили в свою комнату, а примерно через час пришёл наш семейный целитель маль Сумус. К тому времени я уже прекратила плакать и, притихшая, но не смирившаяся, сидела на кровати. Коссет сердито вязала в уголке, выражая своё недовольство сердитым сопением и показательным игнорированием существования вздорной подопечной. Старичок Сумус выглядел заспанным, но деловитым — засучил рукава, обработал руки каким-то принесённым в небольшом сундучке раствором.

— Ну-с, неугомонная малье, показывайте, что у вас болит!

Я вытянула опухшую лодыжку и несколько минут молча наблюдала, как целитель наносит на повреждённую конечность какую-то жирную густую мазь, пахнущую отчего-то прелыми водорослями, а потом торжественно прикрывает глаза и обхватывает мою ногу ладонями. Знакомое покалывающее тепло разливалось по коже, проникало под кожу, отдавалось вибрирующими волнами в пятку и колено. Я не знала подробностей работы целителей, только то, что они сочетали воздействие чистого чаровства и различных снадобий и зелий для большей эффективности.

— Маль Сумус… — начала было я, и Коссет немедленно напряглась и отложила вязание. — Маль Сумус, вы же лечите только одарённых?

— Ну разумеется, малье Хортенс! Неужели вам не рассказывают об этом в школе?! Нынешнее образование никуда не годится. Только благой дар способен отозваться на мой дар, это же элементарные основы!

— Нет, я знаю это, — торопливо ответила я. — Людей без дара лечат лекари!

— Именно! Кустарными способами, ох, бедные создания! Если бы на моём месте был какой-нибудь малообразованный лекаришка, ваша прелестная ножка заживала бы минимум несколько дней, причиняя немало хлопот и огорчений, но со мной вам не о чем беспокоиться…

— А мальёку Эймери тоже вы помогли? — спросила я, а Коссет резко поднялась со своего места.

— Всего доброго, маль Сумус, спасибо за заботу!

— Ох уж эти проказливые девчонки! — старичок шустро засобирался, но я не собиралась отпускать его так просто:

— Маль Сумус, вы помогли… мальчику?

— Какому мальчику? — целитель уставился на меня с искренним недоумением.

— Мальчику, который…

— Этот мальчик — неодарённый, — вмешалась Коссет. — К тому же с ним уже всё хорошо, во вмешательстве маля нет никакой необходимости. Доброй ночи!

Она едва ли не силой выпихнула недоумённо покачивающего головой целителя из комнаты и собиралась выйти сама, а я вцепилась в её рукав.

— Подожди! Как это неодарённый?!

"Считай, что у меня нет дара вовсе"…

— Я хочу спать, время за полночь, это вы можете завтра спать до обеда! — отбивалась Хортенс, но я не отступала.

— Скажи мне, пожалуйста! Коссет, ну, миленькая, мне же так интересно!

— Все эти дурацкие тайны, — проворчала, а точнее, прорычала моя гувернантка. — Не знаю я ничего, хозяева выдумывают, а мне отдуваться. Этот мальчишка из простых, нет у него никакого дара и быть не может. Мать его — нехорошая женщина. Она… — Коссет понизила голос, — даже замужем не была.

— Гулящая?! — припомнила я шёпотки и смешки служанок, вволю обсуждающих за работой своих многочисленных знакомых.

— Не смей говорить такие слова! Но, в общем… да, она не очень благопристойно себя вела, а потом умерла, и вот остался сынок её, то ещё наказание.

— Но почему он живёт здесь? Коссет, я никому-никому не скажу! — я попыталась поцеловать её в щёку, а гувернантка отвернулась, скрывая смущение.

— Отец твой её, ну, это, знал в общем. Давно ещё, до того, как с матерью твоей поженились. И видимо, остальные-то у неё были не такие благородные и богатые, да. Ну, умерла она, а мальчонка в приют попал, никого ж не было у него, кроме мамки своей непутёвой. А потом письмо нам пришло, то ли просто письмо, то ли завещание, и мальёк Аделард как с цепи сорвался, надо, мол, выполнить последнюю волю и парня взять к себе, там ему совсем житья не было. Вот и всё, и не воображай себе невесть что! Самый обычный мальчишка, невоспитанный и с головой у него не всё ладно, раз в обморок падает, как девица в перетянутом корсете.

— Но он живёт как… как…

— Просто не хотят родители, чтобы ты у него замашек всяких понахваталась, и они совершенно правы! Но нет же, тянет как муху на де… мёд! А теперь спи!

Коссет легонько подтолкнула меня к кровати, а я неожиданно для себя спросила:

— А он, ну, он… пришёл в себя? Этот… Эймери?

— Да что с ним сделается, — пожала плечами моя верная няня. — Навязал хозяин себе на шею такое счастье, вот уж радость. Ты-то как в саду рядом с ним оказалась?

Я тоже пожала плечами. Мол, вышла воздухом подышать, смотрю — лежит. Прямо посреди клумбы, такой вот экзотический цветочек.

Когда свет погас, а Коссет, наконец, ушла, я снова стала вспоминать наш разговор с Эймери. Откуда он мог узнать про исправленную контрольную и про затеянную девчонками драку? Это было попросту невозможно.

…До конца лета я больше его не видела.

Глава 6. Ужасная догадка

Мы с Аннет сидим в беседке в пришкольном саду и болтаем ногами, в руках — по вазочке с мороженым. Угощение нам тайком передали мальчишки из соседней школы для мальчиков. В качестве посыльного выбрали самого захудалого, кажется, по имени Гобс, с лёгкой руки Аннет тут же превратившегося в Гроббса. Аннет, хихикая, как водяная дея, ткнула меня пальцем в бок — около пяти "дарителей" стыдливо прятались в кустах, пока красный, как малиновое варенье, Гроббс шёл к нам с двумя вазочками в руках, точно на эшафот.

Пару мгновений подруга решала сложнейшую для самой популярной в школе четырнадцатилетней малье задачу: выбросить подношение в кусты или все-таки благосклонно принять и съесть. Наконец, она выбрала третий, как водится, вариант: неожиданно обняла смущённого донельзя посредника и чмокнула его в щёку. Шуршание в кустах усилилось и приобрело панические нотки. Кажется, каждый из сидящих в засаде неожиданно понял, что Гобс-Гроббс вовсе не попал в вечную опалу, как ожидалось, напротив — они же сами, по глупости, поспособствовали тому, чтобы задохлик поднялся на никому не ведомую высоту…

Мороженое оказалось вкусным. Вообще-то, Аннет давно следовало всё рассказать, в конце-концов, она — моя лучшая подруга.

— И ты молчала четыре года?! — чёрные, вытянутые к вискам, миндалевидные глазища Аннет становятся почти круглыми. — Как ты могла!

— Да ничего же особенного и не произошло! — я смущенно пинаю ногой землю. На месте подруги я бы тоже обиделась за молчание. Но, сказать по правде, сейчас я немного жалею, что рассказала.

— Я так и не поняла, есть у него дар или нет, — закончила я рассказ. Аннет отставила пустую вазочку и задумалась. Чёрные волосы, прямые, как шёлковый полог, рассыпались по её спине.

Я не дождалась ответа и настойчиво повторила:

— Может такое быть, что, например, дар у него есть, но он, ну, недоопределившийся настолько, что целительская магия его не воспринимает?

Аннет посмотрела на меня так, словно я на сильвайском заговорила.

— А тебе-то какая разница? Вопрос в другом.

— В чём? — мне стало немного обидно. Потому что выходило, что это действительно совершенно не важная вещь, ни для кого.

Кроме меня.

— Почему твой отец согласился, чтобы этот глист с вами по какой-то причине жил. И знаешь, что я думаю? Смотри, твоя мама была против и очень сильно недовольна тем, что этот Эймери будет жить в вашем доме, так? А он настаивал. И даже тебя постоянно отправляют из дому. И при этом его мать была дамой недостойного поведения, и ребёнка она родила вне брака, верно? И этот глист судя по всему тебя старше?

— И? — мне стало не по себе.

— Так, наверное, этот Эймери — внебрачный сын твоего отца, — заявила Аннет, поднялась со скамьи, отряхивая с клетчатой школьной юбки невидимые крошки. — Всё просто. И если у него есть дар, то он его унасле…

— Ты..! — у меня даже голос пропал. — Ты, нет, чушь какая, не смей эти глупости говорить! Это полный бред! Папа никогда…

— Хорти, очнись, перестань смотреть на мир через розовые лепестки! Мой отец изменял матери, когда я была ещё маленькой, это в порядке вещей, все так делают! Я имею в виду, мужчины. А тут даже измены не было, если этот глист тебя старше. Всё просто, это его… эээ… как это называется… бастарды у королей, а если просто…

Я сидела совершенно потрясённая. Аннет сочувственно взъерошила мне волосы на макушке.

— Подумай, каково твоей маме, терпеть этого… Наверное, поэтому твой отец и не пускает к нему целителей, хочет избежать огласки. Всё равно, конечно, это странно, но… помнишь, когда мы были ещё маленькими, ты же хотела старшего брата?

Брат!

Это не укладывалось в голове, хотя мне нечего было возразить Аннет.

— Хорти, ну ты чего! — подруга потянула меня за руку. — Пусть твои родители разбираются, пусть запирают его, да хоть в пруду утопят. Надо сказать им спасибо, что они попытались оградить тебя от такого позора.

Аннет старше меня на год, и она такая здравомыслящая и рассудительная. Сразу видит суть проблемы и не сосредотачивается на пустяках. Я представила ухмыляющееся тонконосое и тонкогубое бледное лицо, и то, как насмешливо он звал меня — "малявка Хортенс"!

Ненавижу.

Наверное, стоило бы возненавидеть отца, но это было почти что невозможно, так же, как возненавидеть небо, цветы или собственный дар. А ненавидеть тощего черноглазого глиста, претендовавшего теперь не только на часть моего дома, но и на часть моей семьи, было легче лёгкого.

* * *

Страшно подумать, что со времени нашей первой встречи прошло уже пять лет.

Значит, оставалось ещё пять до того, как он — по нелепой прихоти отца — покинет наш дом — и мои мысли впридачу? Да, я становилась взрослой, и тем легче далась мне мысль, что отец, когда-то казавшийся мне идеальным, на самом деле обычный несовершенный и даже в чём-то грешный человек, поскандаливший с женой из-за сына от любовницы. Не то что бы я оправдывала его, просто весь эпицентр моей обиды пришёлся на наглого глиста. И ведь он-то явно всё знал, оттого и чувствовал себя таким безнаказанным. Может быть, он-то и шантажировал отца оглаской — ну не может быть, в самом-то деле, чтобы этот… приблудыш был отцу дороже меня!

Просто подождать ещё пять лет, и отец отправит заморыша куда подальше?

По окончании очередного учебного года Аннет напросилась в гости, подозреваю, в глубине души ей самой хотелось увидеть такую диковинку, как "незаконорожденного" сына богатого мальека — легко быть в ажиотаже, когда это не касается твоей собственной семьи! Отчего-то мне стало неприятно до горечи во рту, хотя я всегда знала, что подружка жадна до сплетен, сейчас её интерес был для меня как жгучий соус на открытой ранке. Но отказывать я, конечно, не стала. Родители встретили мою лучшую подругу приветливо и радушно, хотя и сдержанно — малье Айриль собиралась заехать за ней на следующее утро. В любом случае, остаться без уже почти привычного присмотра оказалось здорово — после ужина мы отправились в мою комнату.

— Сегодня ночью проникнем на этот твой четвёртый этаж, и ему уже не отвертеться! — с предвкушением заявила Аннет, а вот мой энтузиазм был по большей части наносным. Чем дальше, тем больше казалась неправильной, фатально ошибочной моя откровенность, хотя, вроде бы, хранить тайну пребывания Эймери в этом доме я никому не обещала, а Аннет не слыла болтушкой.

— Не думаю, что он будет что-либо отрицать, — вяло ответила я. — Он, кажется, только ещё посмеётся. Чувствует себя здесь хозяином.

— Мерзость какая, — воодушевилась Аннет, оглядывая мою комнату, как какой-нибудь великий генерал — поле военных действий. — Вероятно, ты права — он шантажирует твоего отца, угрожая предать огласке факт его отношений с некой мальти лёгкого поведения. Знаешь, как таких называли в далёкой древности, лет тридцать назад?! — Аннет перешла на зловещий шёпот. — Ублюдками! Потому что сам факт такого рождения не может не сказаться на душевном облике, вот почему.

— Ну а что в этом такого? — неуверенно сказала я. — Эти отношения были у отца, когда он ещё не был женат. Неприятно, но вроде не смертельно. Не уволят же его с работы!

Отец возглавлял айванский департамент внешней торговли, вот уже одиннадцать лет. Сложно было представить, что такое пятно на его биографии перебило бы все рабочие заслуги. Однако Аннет не собиралась так легко отказываться от полюбившейся ей версии:

— Может быть, кто-то из Сената является совершенно нетерпимым по данному вопросу. Взять того же Мирука Трошича — говорят, от прекрасный семьянин и душу готов Стальной Космее продать за все эти семейные ценности. Впрочем, говорят, что и он, и Корб Крайтон не одобряет идею допустимости расторжения браков, которую предлагала партия Признанных.

— Признанные — это же эстре… эксто… стремисты, вот они кто! Кто будет их слушать?!

— Вот именно. Одним словом, я вполне допускаю, что этот Эймери угрожает твоей семье самим фактом своего существования! — зловеще завершила свою речь Аннет.

— И что ты предлагаешь?

Пойти на попятную было уже как-то… нехорошо. Отказаться, сказать подруге — сама разберусь, не лезь не в своё дело! — так же нельзя, я не предательница. Хотя — вот ведь глупость! — именно предательницей я себя и чувствовала, когда, держа Аннет за руку, поднималась по тёмной лестнице наверх, туда, где, возможно, до сих пор обитал тощий черноглазый мальчишка. Глупо было бы переселять его теперь, когда я уже всё знаю, верно?

И тем не менее, мне было отчаянно не по себе. Не из-за скрипа половиц, не из-за позднего времени и возможности столкнуться с родителями — не будут они меня отчитывать при Аннет! Мне было стыдно перед этим… Вот ведь глупость какая.

Ключ из двери не торчал, и в первый момент я преступно обрадовалась, пусть эта радость и была с оттенком разочарования: отец всё же переселил глиста. Действительно, что ему стоило снять мальчишке какой-нибудь домишко на окраине Флоттервиля, а то и Флоттершайна, нанять прислугу, если уж ему необходим присмотр? Денег у отца хватило бы на дюжину таких вот прихлебателей.

Однако стоило Аннет потянуть дверь на себя — и она послушно беззвучно приоткрылась.

Комната казалась такой же пустой и безлюдной, как… страшно вообразить — уже целых пять лет назад. И вот мне четырнадцать, и я даже не одна, а сердце замирает в груди так же отчаянно, как и тогда.

Мы быстро огляделись, не страдавшая излишней трепетностью Аннет распахнула дверцы платяного шкафа, а я поморщилась — сама бы я так делать никогда не стала, слишком хорошо, наверное, пропиталась "правилами поведения благовоспитанной малье". Чёрные сюртуки и брюки были аккуратно повешены на костяные вешалки, и даже не упакованы для защиты от прожорливых тальп.

— Он ещё где-то здесь! — азартно прошептала Аннет. — Действительно, ты была права — только чёрная одежда. Да уж, не повезло тебе с братцем.

— Он мне не братец, — прошипела я. Можно было и не рыться в шкафах, честно говоря — синий цветок стоял на полу, единственное украшение этой по-тюремному лаконичной комнаты. Почему-то я была на все сто процентов уверена, что без этого "украшения" Эймери не уйдёт из дома, во всяком случае, надолго. Но говорить об этом не стала.

— Пойдём, его здесь нет, — потянула я Аннет за рукав. — Он, наверное, уехал. Не хочу, чтобы родители нас тут застукали.

— Или бродит где-нибудь по дому и скоро вернётся… — задумчиво проговорила подруга. Она явно не желала сдаваться так просто. А потом её лицо просияло — почти не фигурально выражаясь — и одновременно вспыхнули аквамариновым отблеском лепестки загадочного растения. — Так, ну-ка, помоги мне.

— Не на… — но Аннет властно взмахнула рукой, обрывая мой довольно трусливый протест на корню. — Не трусь, Хорти! Ничего ему не сделается. Пусть знает, что не он тут хозяин!

Прямо над дверью располагался небольшой пустующий металлический крючок для подвесного светильника. Аннет моментально развила бурную деятельность: подтащила к двери стул, схватила цветочный горшок.

— Помоги мне! Подержи за ноги, а то голова закружится.

— Может, не надо? — но проще было остановить дикий сель, нежели Аннет Айриль, вставшую на тропу войны.

— Ты что?! — глянула она на меня сверху вниз. — Жалеешь этого глиста ублюдочного?!

Можно было подумать, что это отец Аннет в своё время поставил под угрозу репутацию всей её семьи!

— Или боишься?

Я вздохнула.

— Сама ты боишься! — и вцепилась в её колени, пока Аннет пристраивала горшок на крюк.

Мы критически оглядели шаткую конструкцию. Если очень медленно открывать дверь или оставить только узкую полоску, достаточную, чтобы такой худосочный парень в неё протиснулся — горшок приподнимался, но не падал. Однако с чего бы наглому захватчика открывать её медленно, если он не ожидает такого сюрприза?

— Он ведь этого так не оставит, — неуверенно произнесла я.

— А ты всё отрицай! Не пойман — хвост не прижат!

— Можно подумать, есть другие варианты. Мама пошутила? Или Коссет?

— Дети слуг?

— Безумцев тут нет.

"Кроме меня", — мысленно добавила я. Выставлять себя трусихой перед боевой подругой не хотелось ужасно.

— А как мы сами-то отсюда выйдем? — додумалась спросить я. Мы переглянулись.

— Толку-то иметь дар, если не можешь справиться с самыми простейшими задачами! — проворчала Аннет. — Давай, втяни там то жалкое, что отрастила, и не смей обесценить мой тяжёлый труд. Голова пролезет — всё пролезет.

Кое-как мы протиснулись обратно, умудрившись не уронить цветка — только горсточка земли просыпалась на пол.

— А если это его убьёт? — остановилась я на середине лестницы.

— Глупости! — авторитетно заявила Аннет. — Чтобы таким маленьким горшком нанести серьёзную травму, его надо скидывать этажа с четвёртого, не меньше. Испугается, вот и всё. Поймёт, что не всё топинамбуру коровья лепёшка.

От неожиданности я даже рассмеялась. Внезапно наша шалость стала казаться не подлой выходкой, а настоящим приключением, и я вернулась к себе, пожелала спокойной ночи Аннет и уснула без особых угрызений совести.

* * *

Проблемы начались на следующую ночь.

Аннет благополучно уехала к себе, мама, кажется, вздохнула с облегчением: мама моей школьной подруги, жена заместителя сенатора Крайтона по внутренней экономике, роскошная, похожая на величественную чёрную каллу, неизменно внушала ей те же чувства, что и Аннет — мне, чувства некоторой личной неполноценности, ущербности, ведь она всегда была на шаг, полшага, да хотя бы на четверть шага впереди. И в их домах, между прочим, не водилось никаких порочащих честь семьи наглецов. И я тоже с её отъездом невольно вздохнула с облегчением, но ненадолго. Следующей же ночью я проснулась, не понимая, что происходит, а потом заорала в голос. Вбежавшая со свечой в руке Коссет явно ожидала увидеть мой расчлененный труп, но к тому времени я уже пришла в себя и сообразила прикрыть кровать одеялом.

— Сон дурной приснился. Аннет такие страшные истории рассказывала, — похлопала я глазами, надеясь, что выгляжу не перепуганной до смерти девчонкой, а тем, кем я и должна быть — благовоспитанной впечатлительной дурочкой. Коссет оглядела меня недоверчиво, но всё же вышла из комнаты, а я набрала воздуха в грудь, зажгла свои свечи и откинула одеяла. С десяток толстенных яблочных червей ползало по матрасу. Никогда больше не буду спать под открытым окном, когда в доме живут всякие мерзкие типы!

Мне следовало сразу понять, что одной выходкой дело не ограничится, и наша с Аннет шутка не пройдет даром.

Весь следующий месяц я так ни разу и не столкнулась с Эймери лично, его окно так и было закрыто, но при этом его незримое присутствие я ощущала более чем ясно. Ежедневно. Нет, на голову мне ничего не падало, но месть черноглазого глиста была продуманной и всеобъемлющей. Яблочные черви — не такие гиганты, чтобы навести стороннего наблюдателя на подозрение, но внушительного размера — стали попадаться мне везде, в комнате, в обуви, даже один раз в тарелке с салатом, после чего аппетит пропал буквально на сутки. Но это было не самое странное. Шляпка для волос развалилась, стоило мне её коснуться, у туфель лопнули застёжки и отвалился каблук, чашка развалилась прямо в руках, фрукты оказывались гнилыми внутри, вода отдавала затхлостью, у одной из книг страницы истлели буквально на глазах, ручка от зонтика проржавела напрочь. Цветы на клумбах вяли безо всякой на то причины. Я честно продержалась целый месяц, сперва убеждая себя, что это совпадение. Но когда первого июля я увидела пожелтевший лист, лежащий на полу моей комнаты — кровать от окна я заставила слуг переставить, отговорившись какими-то глупостями о сквозняках, но глухо закрывать окно в такое жаркое время года было немыслимо — я не выдержала. Выскочила из комнаты в одной рубашке и, крадучись, пошла по лестнице.

Одна из горничных, спускавшихся мне навстречу, испуганно прижала ладони к щекам.

— Малье Хортенс, куда же вы?

— Куда надо! — буркнула я. Поднялась, просунула под дверь лист.

Мама, явно предупреждённая горничной, встретила меня на лестнице. Фальшиво заулыбалась.

— Хортенс, что ты тут делаешь?

— Живу, — ответила я, глядя ей в глаза. — Это мой дом, и я здесь живу. И могу ходить, куда мне вздумается, разве нет?

— Конечно, — ещё более фальшиво пропела мама, беря меня за руку, как умственно больную. — Просто четвёртый этаж пуст.

— Он не пуст! — упрямо сказала я. — Эймери здесь. И я хочу с ним поговорить.

— Этого мальчика здесь нет, Хортенс. Хочешь убедиться? Пойдём вместе и откроем дверь. Отец отправил его в… летний пансион, так всем будет лучше.

— Когда?!

— Хорти, — мама никогда не называла меня "Хорти", лет с пяти, по её мнению, моё полное имя звучало куда как благородней. — Хорти, что за допрос? Его здесь нет и точка. Идём завтракать.

— Тухлятину, из разбитой чашки?

— О чём ты, Хорти? Это такие школьные шутки?

Я выдохнула. Нет, с мамой разговаривать было бесполезно. И так или иначе жаловаться на Эймери мне не хотелось — как не хотелось и признаваться в том, что рассказала Аннет, и в том, что я знаю правду. И идти в его комнату за запиской — тоже. Так что я действительно переоделась и спустилась к завтраку. Вопреки ожиданиям, мама оказалась права — всё действительно закончилось. Никаких испорченных самым загадочным образом вещей, никаких червяков. Я должна была радоваться, но уже через пару дней я, кажется, больше обрадовалась бы червяку в супе, нежели его отсутствию.

Глава 7. Пятёро в Джаксвилле

Как только ты понимаешь, что надо не жить, а выживать, всё становится куда проще. Впрочем, может быть, дело в другом: ребёнок может привыкнуть ко всему и выживание считать жизнью, не видя особой разницы.

Иногда Четвёртой казалось, что у директрисы, преподавателей и прочих взрослых, присутствующих в Джаксвилле, есть только три основные задачи: чтобы никто не сбежал, чтобы никто не умер, чтобы никто не магичил. Прочие задачи: например, обучение и воспитание, были третьестепенными.

Кормили там мало и плохо, за непослушание наказывали голодом, за попытку применить дар в отношении учителей или учеников наказывали безжалостно и чаще всего физически. Попросту били, впрочем, всё зависело от конкретного преподавателя. Маль Трайвус, например, мог раздеть до белья и стегать дубовыми ветками по спине или ягодицам на глазах у всех или поставить коленями на жёлуди. Малья Актия хлестала по щекам. Маль Таптор мог заставить кого-то из учеников отработать свой дар на провинившемся: так, Тринадцатый однажды плеснул водой на Второго, и у него кожа на руке сперва побелела, потом посерела, потом пошла красными волдырями, а уж орал он так, что крыша чуть не рухнула. Судя по лицу Тринадцатого, он бы тоже заорал — вообще-то, он был незлым мальчишкой, но своя кожа ближе к костям, это понимали все и не обижались.

Их регулярно проверяли и пересчитывали. Утром, до подъёма. Между занятиями. Вечером. Заходили в комнаты и ночью. Охрана обходила Джаксвилль по периметру снаружи, всегда по двое или по трое — даже самые сильные из питомцев не могли оказывать массовое воздействие, к тому же у детей был очень силён магический откат — того же Тринадцатого после экзекуции над Вторым долго рвало и голова кружилась. Но Второй на Тринадцатого, разумеется, не обиделся: он и сам поступил бы так же.

Пару раз случались и бунты, но всегда заканчивающиеся позорным поражением: всё же дети оставались детьми. Они были уязвимы и слабы, не могли объединиться. Страх, боль и голод отлично держали всех в узде.

В еду шло всё.

Грызли известку, жёлуди, какую-то редкую траву у ограды, которая обладала сладковатым привкусом. Ловили птиц, мышей и крыс и жарили тайком от персонала. Кто-то из девчонок предложил крыс разводить, и пару недель дело шло на лад, во всяком случае, крыс отловили — правда, определить их пол не удалось, но они не дрались, клетку соорудили вполне крепкую, даже остатки еды удавалось утаскивать для будущей крысиной фермы. Но в комнатах проводили регулярные обыски, и крысиный заговор был раскрыт. Всех без исключения — тридцать восемь детей — вывели перед главным корпусом будто на расстрел, малья Актия с размаху отвесила пощёчину Двадцатой, как известной любительнице крыс, хотя она-то, конечно, была не при чём: Двадцатая единственная принципиально отказывалась есть крысятину, вовсе не из брезгливости, а потому, что крысы ей нравились. Но спорить с учителем Двадцатая не стала, и розовый след ладони на её щеке казался несмываемо чётким. Малья Актия примерилась для второго удара, она вообще не любила девочек.

— Это я, — внезапно сказал Тринадцатый, и все — кроме Двадцатой — обернулись в изумлении на его голос. Малья Актия подошла ближе — на тот момент ему было восемь, но он уже был достаточно высоким, чтобы смотреть ему в глаза, не сгибаясь пополам. Тринадцатый равнодушно выдержал её взгляд, а вот его приятель Седьмой, маленький, худенький, чуть не поскуливал от ужаса.

Вечером Двадцатая нашла Тринадцатого во дворе — отметины на их лицах были забавно симметричны.

— Вот, — сказала она, протягивая ему сбереженный с ужина ломоть хлеба. Седьмой перестал скулить и заворожённо уставился на её ладонь.

— Сама ешь, — буркнул Тринадцатый, потирая щёку. А потом сплюнул на ладонь зуб. — Давно шатался, оно и к лучшему. Надоело.

Четвёртая и Двадцать вторая подошли тоже. Посмотрели на зуб. Четвертая осторожно потрогала его пальцем. Седьмой накрыл зуб ладонью, а когда поднял, вместо зуба оказалось маленькое жёлтой колечко с белым камнем. Девочки охнули, даже Двадцать вторая приподнялась на цыпочки.

Двадцатая чуть подумала и разделила кусок хлеба на пять почти равных частей. Снова вытянула ладонь.

Так они и подружились.

* * *

Так же естественно, как они приняли жизнь в Джаксвилле — тяжелее всех она далась Двадцать второй и Седьмому, которых забрали из нормальных семей от живых родителей — они приняли и друг друга. По сути дела, они же и стали друг другу новой семьёй, со всеми своими недостатками, малочисленными достоинствами и многочисленными особенностями. Все знали, что Седьмой боязлив и первый никуда не полезет, что Тринадцатый только выглядит хмурым, а на самом деле за своих кому угодно горло перегрызёт, а потом молча стерпит всё, что причитается. Что Двадцатая говорит всё, как есть, не пытаясь смягчить, что с Четвёртой лучше не спорить, а если она входит в раж, нужно просто заткнуть уши и отойти. И не дай бог обидеть Двадцать вторую — Четвёртая мстила за подругу изобретательно и упорно, исподтишка. А сама Двадцать вторая, тихая, молчаливая и угрюмая, иногда кричит во сне — ну, кричит и кричит, что уж, и покричать нельзя, что ли?

Всё это было не так уж важно, на самом деле. Важно, что они друг у друга были.

Идея про метки пришла в голову Двадцатой, когда им было по семь-восемь лет.

— Сегодня я познакомилась с этим, Тридцать первым, — сказала она вместо приветствия. — Который новенький. Хороший.

— Ему же уже девять? — сказал Тринадцатый. Он набрал дождевой воды в какую-то стеклянную склянку, которую неожиданно откопал на детской площадке и теперь забавлялся маленькими фонтанчиками и водоворотами, а иногда расплавлял в ней ветки и мелкие камушки.

"Старшие" и "мелочь" редко общались между собой.

— Да, но он хороший! — услышать такое от Двадцатой было редкостью, воинственное состояние являлось для нее обычным делом. — В общем, он сказал, после двенадцати лет нас отправят в другое место. В разные места. Приюты Трессен и Догвайт.

— Тоже мне, новости! — пискнул Седьмой. — Я и так это знал. Типа мы уже взрослые, мальчики и девочки должны быть раздельно и всё такое. Говорят, там, в Трессене, очень строго, если что — зубы выбивают, а новые уже не растут!

— Не хочу вас терять, — сказала Двадцатая. Седьмой хмыкнул, покосился на Тринадцатого, но промолчал.

— Давайте сделаем какую-то отметку, чтобы узнать потом друг друга?

— Какую? — спросила Четвертая и вытянула шею.

— Ну, не знаю…

— Например, можно вырезать имена друг друга где-нибудь на руках или ногах! — воодушевилась Четвёртая.

— Чё, совсем дура? — беззлобно откликнулась Двадцатая. — Это же заметят, и нам попадёт. А ещё это очень больно. Мы не сможем так себя порезать.

— А я скажу тебе не чувствовать боль, — ответила Четвёртая.

— Ну да, а сама? — Седьмой даже побледнел от ужаса, веснушки проступили на щеках ещё ярче.

— Можно подумать!

— Не надо имена, — вмешался Тринадцатый. Ему было уже восемь, и он всегда отличался недетской рассудительностью. — Можно просто какой-нибудь маленький знак. Крестик или что-то такое. Это не так больно и не так заметно. У меня вон шрам на пузе, когда меня тётка кинула в детстве на топор, так и не зажил.

…Седьмому очень не нравилась эта идея, но он покорно уставился в глаза серо-голубые глаза Четвёртой — начать решили с него, как это частенько и бывало.

— Возьми стекло и вырежи на руке букву "д", — деловито сказала Четвёртая, долго раздумывать она не любила. Седьмой медленно протянул руку к острому осколку, покрутил в руках и вдавил во внутреннюю сторону предплечья. Слёзы покатились по веснушчатым щекам, а по руке потекла кровь.

— Ты же не сказала, чтобы боль не чувствовал! — ткнула Двадцатая её в бок. Четвёртая пожала плечами.

Вскоре все они обзавелись маленькими кривыми буковками "д" в честь Джаксвилля, выцарапанными на коже рук в разных местах, а Четвёртой процарапала Двадцатая на плече. Царапины были, впрочем, всего лишь контуром: дальше Тринадцатый стал капать эту свою особенную едкую и жгучую воду, аккуратно, стараясь попадать в контур — шрамы от его воды не лечились, Второй так и остался с изувеченной рукой, а маль Таптор Тринадцатого больше не трогал.

Еще через год они придумали название для своей неразлучной пятёрки: Юнита скверны.

— Мы вырастим и сбежим, — сказал Седьмой. — Правда?! А потом встретимся.

— Во Флоттершайне? — спросила Четвёртая.

Седьмой мотнул головой. Он сам был с юга и в столице ни разу не был. Четвёртая обняла Двадцать вторую за плечи и погладила её буковку "д". Двадцатая посадила Ноля ей на плечо, крыса принялась обнюхивать её шею, и Четвёртая захихикала от щекотки крысиными усиками.

— Да, — сказала Двадцатая. — Можно и там. Мы свергнем Сенат и будем править Айваной.

— И сожжём Джаксвилль, — сказал Тринадцатый. — И повесим малье Агравис на дубе, а остальных скормим крысам.

Ноль запищал прямо в ухо Четвёртой, вероятно, выражая своё согласие.

Глава 8. Водяные лилии

Одна тысяча пятьсот одиннадцатый год

В мой день рождения, пятнадцатого августа, мне исполнялось пятнадцать лет. Сплошь единицы и пятерки в дате. Я смотрела на себя в зеркало, и отражение мне в целом нравилось. Длинные светлые волосы уложены в аккуратную взрослую причёску, тело немного округлилось в нужных местах и вытянулось в других.

"И никакого "мягонького жирка"!" — говорю я себе.

Никакого жирка — и от жильца с четвёртого этажа, кажется, отцу удалось избавиться. Из школы-пансиона я по-прежнему приезжаю домой только на летние каникулы, так что понятия не имею, что происходит дома остальные девять месяцев. Да это и не важно. Осталось всего два года в школе, а потом — два года блестящей безукоризненной учёбы в КИЛ, стажировка и работа в Сенате. Лучше всего — личным помощником Корба Крайтона, хотя и против достопочтимого мальёка Трошича я ничего не имею. Вот только приверженцев у строгого авторитарного Крайтона куда больше: слишком либеральные взгляды Трошича вовсе не привлекают к нему сторонников, отнюдь, со стороны он кажется слишком мягкотелым, тогда как Крайтон — настоящая скала. Весьма привлекательная скала, надо сказать. Именно таким и должен быть настоящий мужчина: сильный, властный, уверенный в себе, никому не дающий спуску. Это всё мне поведала, разумеется, Аннет — её отец работает непосредственно с Крайтоном, так что её мнению можно доверять.

Вот по поводу "блестящей учёбы" имелись некоторые сомнения. Лайгон — древний язык, на котором до тысяча четыреста восемьдесят девятого года писались абсолютно все тексты и учебники по чаровству — давался мне из рук вон плохо. Некоторые другие дурацкие предметы — математика, естествознание, история — тоже. Конечно, у меня была масса друзей и подруг, готовых без особых просьб с моей стороны дать списать любое домашнее задание и подбросить ответы на любую контрольную работу, так что оценки мои почти всегда приближались к отличным, но в КИЛе-то всё будет иначе… От мыслей о проклятом лайгоне я снова перешла к воспоминаниям о том, как тощий глист угадал про списывание. Может быть, он провидец? В любом случае по поводу его дара родители мне соврали.

В гостиной мама придирчиво оглядывает стоящие рядком коллекционные вазы и сложенные горкой срезанные садовые цветы. Три горничных подобострастно выстроились в ряд, ожидая указаний хозяйки. Вечером ожидалось маленькое семейное торжество в честь рождения прекрасной и единственной меня.

"Не единственной".

— Хортенс, как ты думаешь, какие салфетки лучше взять: малиновые или бирюзовые?

— М-м-м… бирюзовые.

— Но тогда пионы для украшения стола не подойдут! — мама расстроилась так резко и внезапно, что я, всегда отвечающая на подобные вопросы наугад, тут же попробовала сдать назад:

— Ну-у, малиновые тоже очень даже ничего!

— Нет, ты права! — мама решительно махнула рукой, и горничные уныло подхватили забракованные шарики пионов, между прочим, распустившиеся в августе не без магических усилий лучших айванских цветоводов, и пышные шапочки нежно-кремовых роз. — Но какие цветы подойдут к бирюзовым вазам?

— М-м-м… фуксии?

— Фуксии — и бирюза?! Дорогая, у тебя ужасный вкус. Это немыслимо!

У меня затрещала голова. Наверное, всё-таки, я была недостаточно благородной и правильной малье. Аннет не скучала бы от подобных обсуждений.

— Каллы?

Святой Лайлак, мама способна продолжать этот дурацкий разговор до самого вечера! Имя самого известного из подвижников неожиданно натолкнуло меня на мысль:

— Лилии. Водяные лилии.

— Ты думаешь? — с сомнением говорит мать, а я продолжаю с энтузиазмом, которого на самом деле не чувствую:

— Разумеется. Водяные лилии, я же лилия по гороскопу. Это будет очень… м-м-м… оригинально. Неизбито.

— А вазы?!

— М-м-м… прозрачные вазы. Да, точно. Стеклянные. У тебя же где-то такие были. Нарвать лилий?

Мать кивает, уже погружаясь в пучины фантазии о новых флористических открытиях, а я сбегаю к пруду.

Там тихо, несмотря на шесть окружающих его домов — их жители не спешат приобщиться к прослушиванию лягушачьего хора и медитации над затянутой ряской неподвижной поверхности воды. Некогда пруд и окружающие его окрестности, вероятно, виделись тем, кто проектировал и строил этот уголок благословенного Флоттершайна, местом для прогулок и встреч дружественных соседей, и возможно, когда-то так и было. Но сейчас здесь пустынно и тихо, и пахнет затхлой водой. Самое то, чтобы спрятаться ото всех и немножко помечтать.

Я уже не ребёнок, хотя мама и Коссет отказываются это признавать. Коссет с утра подарила мне набор заколок с цветами, цветная стеклянная эмаль на металлической обложке — как объяснить ей, что я не могу нацепить такое в школу?! Аннет же первая меня засмеёт: благородная малье не должна носить ничего, кроме благородных металлов и драгоценных камней…

Сажусь на корточки у кромки неподвижной воды, предварительно подвязав юбку у колен, а потом и вовсе творю ужасное непотребство — снимаю обувь и захожу по колено в воду, иду к сочным зарослям водяных лилий. Платье всё равно намокнет, как ни старайся, видок у меня, конечно, ещё тот. Вода капает с упругих толстых стеблей и лепестков на корсаж. Как же сложно жить в этом мире, который всё время чего-то от тебя требует! Сказать по правде, цветочные заколки мне понравились. И нравилось чувствовать пальцами жирный мокрый песок на дне, щедро перемешанный с илом. Было бы здорово раздеться догола и окунуться с головой с тёплую воду.

Но порядочные малье так не поступают! Раздеться в общественном месте, мама упала бы в обморок. Она, очевидно, надеялась, что лилии начнут сами слетаться в вазы, повинуясь одному только взгляду, или я буду собирать их где-то на берегу, не снимая при этом перчаток.

Будь на моём месте Аннет — она бы наверняка так и поступила.

— И это порядочная малье! — скрипучий заунывный голос заставляет меня подпрыгнуть на месте. Я резко оборачиваюсь — и вижу маленькую сгорбленную старушку с загнутой на конце палкой в руках. Её седые волосы с голубоватым отливом уложены в аккуратную и сложную причёску, а на сморщенном маленьком личике застыла гримаса неодобрения.

— Малье Сиора, доброго дня! — бормочу я, испытывая чисто инстинктивное желание спрятать букет за спиной. Но уже поздно.

— А кто вам сказал, юная малье Флорис, что эти цветы можно рвать? — проквакивает строгая, вероятно, давно выжившая из ума соседка. — Эти цветы предназначены для всех! Покойный мальёк Лаурис, мой дражайший супруг, был бы крайне недоволен таким поведением, да-с! А ну-ка, выбирайтесь на сушу, не позорьтесь, малье Флорис. Вам ведь, кажется, уже пятнадцать?

Для выжившей из ума она была неплохо осведомлена о соседях, я вот, например, не знала, сколько ей лет.

Задумавшись, я сделала пару шагов к берегу, поскользнулась на иле, не удержала равновесия и шмякнулась в воду, проклиная всё на свете.

— Кошмар! — прокомментировала малье Сиора, наблюдая за мной с явным неодобрением, как за какой-то гусеницей, не желающей превращаться в бабочку. — Мальёк Лаурис был бы весьма недоволен. Весьма! Как вы пойдёте теперь обратно в таком мокром платье?!

— Очень и очень быстро, — проворчала я, снова принимая вертикальное положение. Лилии расползлись по поверхности воды.

— Немыслимо! — не унималась соседка. Стоило мне подойти ближе к берегу, как она прихватила меня клюкой для верности и потянула на берег, словно созревшую морковь. — Мальёку Аделарду будет стыдно, он ведь, в сущности, такой благородный юноша!

"Юношей" мой сорокалетний отец мог быть разве что для этой перезрелой поганки.

— Идите за мной. Мой дом ближе, а слуги посещают меня только ранним утром, нам этого достаточно. Ваша репутация не пострадает, — она ткнула в меня костлявым пальцем. «Репутация», очевидно, была эвфемизмом слова «грудь»: мокрое платье беззастенчиво облепило предмет моей недавней гордости.

— Эм… Я тороплюсь домой. Меня ждут родители. И гости.

— Они будут крайне разочарованы вашим внешним видом, малье Флорис! И шокированы, безусловно. Пройдемте, я дам вам сухое платье.

Когда малье Сиора пригрозила, что отправится сопровождать меня, прикрывая собой и кружевным белым зонтиком незадачливую юную соседку, я была готова на то, чтобы швырнуть ей в лицо мокрым букетом лилий и позорно сбежать, но следующая фраза старушки буквально пригвоздила меня к земле, то есть — к мокрому песку.

— Вот ваш брат никогда не позволил бы себе лезть с ногами в воду в общественном месте! Мальёк Эймери, в отличие от вас, малье Хортенс, понимает свою ответственность перед именем рода Флорис… Бедный мальчик.

— Кто? — просипела я. — Кто?!

— Ваш кузен, мальёк Эймери, — невозмутимо ответила старушенция. — Зайдёте? Переоденетесь в сухое?

— Да! — сейчас я была не против прыгнуть даже в кипящий котёл с мухоморами. Кто бы мог подумать!

Мы двинулись прочь, а сумасшедшие мысли в голове роились, как мошкара над рогозом в погожий день. Я так долго изгоняла из их головы, мысли об Эймери, его тайнах, нашей с ним связи. И вдруг обнаружился человек, который знает обо всём и, кажется, даже не собирается ничего от меня скрывать! Если бы я знала раньше… главное — не спугнуть.

В особняке Сиора я не была ни разу. Промелькнула неприятная мыслишка, что за последние годы я вообще перестала чувствовать себя частью местного общества. Какая-то жизнь у Флорисов и их соседей, несомненно, была, пока я училась в школе и гостила у бабушки, избегая тлетворного влияния Эймери. Брата, будь оно всё проклято!

Святой Лайлак, это что же получается, уже всем известно?! Впрочем, старушенция назвала его кузеном…

Да нет, бред какой-то. Ни у отца, ни у матери нет братьев и сестёр…

— М-м-м, малье Сиора, — осторожно окликнула я соседку. Про "отсутствие слуг" она явно преувеличила: дверь нам открыл пожилой дворецкий с идеальной осанкой, а сменное сухое платье, ужасно старомодное, нелепое, с торчащими на юбке кружевами и уплотнённым корсажем, в котором было невозможно нормально дышать, принесла крепкая служанка средних лет, ещё более суровая и сдержанная, нежели моя Коссет. Но я воздержалась от комментариев и протестов и благосклонно согласилась на чашечку чая с пирожными. Пирожные были жёсткими настолько, что я плюнула на манеры и стала макать их в чай. Впрочем, бодро похрустывающая такими же кондитерскими сухарями старушенция предпочла не заметить моего конфуза.

— Да, милая? — малье Сиора, кажется, уже давно сменила гнев на милость и любовалась мной, как моя родная бабушка любовалась своими откормленными сверх всяческой меры кошками. — Я так рада принимать гостей! По правде говоря, последние годы, прошедшие без моего дорогого Лауриса, были весьма тоскливыми. Первое время меня частенько навещали его коллеги из отдела научной магицины, даже из сената приезжали, представляете?

— Вот это да! — я изобразила на лице живейший интерес. — А чем занимался ваш муж в этом самом отделе?

— О, милая, это были очень, очень важные разработки и исследования. Но сказать не имею права — это секретная информация!

— И он не делился даже с вами? — поддела я свою собеседницу, параллельно размышляя о том, как бы поаккуратнее задать интересующий меня вопрос, не растягивая разговор до своего шестнадцатилетия.

— Со мной? О, милая, у Лауриса не было от меня тайн, он прекрасно знал, что я не болтушка, если речь о действительно важных вещах! Даже сейчас, когда его больше нет! О, мой муж был великим человеком. Вы же, наверное, слышали о Рабрае Карейне? Это ученик Лауриса, представляете?!

— Невероятно! — пробормотала я. — Просто сногсшибательно, угу. Малье Сиора, я, собственно, хотела спросить вас о… эм… своём кузене.

— Малье Эймери? Жаль, Лаурис не познакомился с ним! — перейти на какую-то другую тему с темы обсуждения обожаемого мужа соседке было явно тяжело. — Такой образованный, такой воспитанный юноша! И такой эрудированный. Чем-то напомнил мне Лауриса в юности. Жаль, что у него проблемы со здоровьем, я думаю, его ждёт выдающаяся научная карьера!

— А где же вы познакомились? — от нетерпения я задала главный вопрос в лоб. — Мой… эм, кузен — такой замкнутый молодой человек…

— Замкнутость свойственна людям науки! — восторженно пропела соседка. — Вот мой Лаурис…

Я прикрыла глаза, чувствуя, что сейчас взорвусь, как тот самый котёл на огне, с наглухо закрытой крышкой. Поднесла к лицу чашку с остывшим чаем, глотнула, пытаясь игнорировать плавающие в нём размокшие крошки от пирожных.

— Ох, добрый вечер, дорогой! — тем временем светски и даже с некоторым кокетством произнесла малье. — Смотри-ка, кого я привела!

Я резко поставила чашку на стол, капельки выплеснулись на скатерть. Медленно, стараясь дышать под счёт, перевела взгляд за соседку. Там, как всегда в чёрном, ещё более высокий, тощий и острый, чем раньше, ухмыляясь, отвратительно и нагло, стоял мой "кузен" Эймери. Возможно, стоял давно.

А я сижу с мокрыми волосами и в старом дурацком платье выжившей из ума старушенции из прошлого века, с губами в крошках, да ещё и расспрашиваю о нём.

Кошмар.

Глава 9. Незабываемый день рождения

Если бы я не была тогда такой злой, такой немыслимо злой на всех и всё: эту дурацкую встречу, своё дурацкое платье и перепачканное в крошках от печенья лицо, на эту омерзительно хитрую улыбочку, которую снисходительно выдал тощий глист — за прошедший год он ещё подрос, чуть раздался в плечах, и мне так или иначе пришлось бы смотреть на него снизу вверх — я бы, наверное, вылетела бы из особняка Сиора перепуганной тальпой. Нет, ещё быстрее — пулей. Но злость придала мне сил и выдержки, я раздвинула губы в ответной улыбке, надеясь, что губы и дёсны не треснут от напряжения в результате мимического самонасилия:

— Безмерно рада видеть тебя в добром здравии, дорогой кузен!

— Рад видеть тебя, сестричка! — наглый глист оказался ещё и отличным актёром. — С днём рождения! Благодарю за беспокойство, всё хорошо! Молитвами малье Сиоры, моей доброй благодетельницы!

Подхалим и сволочь! Искорки в хитрых серых глазах. А я вспоминаю, как мучал он меня в прошлом году за ту шутку с горшком, и едва сдерживаюсь, чтобы не метнуть в него блюдце.

— Сестричка, как мило было с твоей стороны заглянуть к нам!

От этого обращения сводит зубы, и ведь глист явно делает это назло. До самой последней секунды я надеялась, что Аннет ошиблась. Не может мой папа, самый лучший, самый замечательный, благородный и прекрасный человек вот так притащить в дом незаконнорожденное отродье, сына своей любовницы. Эти слова — “папа”, "любовница", "незаконный" даже в одну строчку ставиться не хотят! Стальная Космея, за что этот позор нашей семье? Бедная моя мама! Якобы ради дочери — тоже мне, великая забота! — сплавил сыночка соседке, но стоит мне уехать, и мамочка опять будет вынуждена соседствовать с этим… Не исключено, что он и ей подсовывал червей в еду!

— Ты же знаешь, я предпочитаю просто обращение по имени! — шиплю я. — Что ж, малье Сиора, спасибо за чай, но меня ждут дома…

— Раз уж ты зашла, милая, передай родителям от меня давно обещанный лосьон от подагры! — оживилась жаба-соседка. — У меня целый короб прекрасных самодельных снадобий, есть слабительное и мягкое снотворное… Не доверяю я этим целителям, солнышко. Мало ли чему они там в своих лицеях да колледжах повыучивались, после смерти Лауриса магицина идёт под откос. Разве что новое поколение остановит её стремительное падение! — она кокетливо улыбнулась "кузену", а тот ухмыльнулся, вызывая острое желание запихать ему же в рот нечищенный корень имбиря. — Эймери тебя проводит, верно, дорогой? Знаю-знаю о твоей аллергии, дорогой мой мальчик, но в дом можно и не заходить, тем не менее, девочка не должна носить тяжести!

— Разумеется, малье Сиора! — патетически проговорил мерзкий глист. Честно говоря, я бы ему в плане тяжестей не доверяла: того и гляди переломится пополам. Последний жест "кузена" и вовсе убил — он вдруг склонился над пожилой дамой, довольной, как распластавшаяся на солнце ящерица, и поцеловал ей руку.

Меня чуть не стошнило.

К сожалению, попытки уговорить малье "не утруждать несчастного мальчика" ни к чему не привели — проще было голыми руками на пару метров передвинуть особняк Флорисов. Платье мое, надёжно упакованное в узел, ещё не высохло, расчёсывать волосы хозяйскими гребнями не хотелось, и на свет я вышла пугало пугалом: дурацкое платье, лохматые космы, букет слегка повядших лилий в руках. И верный оруженосец, тощий глист с саквояжем, полным самодельного слабительного и всяких средств от натоптышей за спиной. Мальёк Сиора явно перевернулся в гробу, да не один раз… Первые несколько минут мы шли молча, я прокручивала в голове фантазии о том, как оглушаю мерзавца и бутылёк за бутыльком вливаю в него всё, что насовала мне малье Сиора. Погрузившись в эти восхитительные фантазии, я не заметила, как Эймери нагнал меня и пошёл рядом, так, будто имеет на это право. Молчание тоже первым нарушил он.

— Не говори родителям, что встретила меня, ладно?

— Не твоё дело, что мне им говорить, понял?! — мигом вызверилась я, а он примирительно поднял саквояжик со снадобьями.

— Мне нравится этот дом, да и милейшая старушка ожила, теперь ей есть о ком заботиться, дети-то и внуки её совсем не навещают. А если ты расскажешь, меня, возможно, денут куда-нибудь ещё. Всё ради тебя, о твоём же покое заботятся мамочка с папочкой…

— Сколько тебе лет? — я остановилась и развернулась. Да, он действительно вытянулся и стал более… В общем, на глиста уже не очень-то походил. И даже, наверное, уже удаляет волосы с лица, если присмотреться, хотя присматриваться, конечно же, не хотелось. Чёрные волосы спускались чуть ниже плеч.

У отца волосы тоже тёмные, но при этом между ними — никакого сходства. Как у породистого скакуна — и дворового щенка.

— Семнадцать.

— Ты уже не ребёнок. И рабство в Айване двести лет как отменили. Кто тебя может куда-то там "деть"? Иди, работай, зарабатывай себе на жизнь. Уезжай в Флоттершайн или куда-нибудь ещё. На юг. Думаю, отец с радостью тебе поможет, тратит же он сейчас на содержание тебя свои деньги!

— И этим безумно раздражает свою маленькую жадную Хортенс, — протянул парень, беззастенчиво меня разглядывая. Невольно я протянула руку ко рту и смахнула ещё пару гипотетических крошек. — А ты не думала, что это не твоё дело, сестрёнка?

— Не зови меня так! — прошипела я. — Никакая я тебе не сестрёнка. Что за бред?!

— Не мог же твой отец сказать, что я никто, и он отсылает меня из-за излишне любопытной и впечатлительной тебя. Пришлось слегка приврать. Ты же не хочешь выставить своего отца в дурном свете перед соседями, малявка?

— Не неси чушь и не смей меня так называть! И не смей в таком тоне говорить о моём отце! То, что твоя мать была женщиной с низкими моральными принц…

Он вдруг ухватил меня за локоть и толкнул назад, прижимая спиной к стволу какого-то дерева. Не больно, но неожиданно, я невольно охнула и замолчала.

— Не надо говорить о том, в чём ты совершенно не разбираешься, малявка Хортенс.

— Ты сам захотел поговорить! — ненавижу. Ненавижу так сильно, что хочется лупить его по лицу, да хоть теми же водяными лилиями, всё равно они уже выглядят, как мочалки. — Сам-то ты в чём разбираешься? В том, как подбрасывать людям червей в еду?

Он всё ещё держал меня за предплечье, на удивление осторожно, но при этом в его по-паучьему длинных и тонких пальцах чувствовалась сила, и это бесило ещё больше. Хотелось переломать их по одному, как сухие ветки.

— У моей матери была непростая жизнь, но она была хорошая женщина, — неожиданно глухо сказал Эймери. — Хорошая. Единственный близкий мне человек. И тот цветок, что вы с подружкой разбили, смеясь, подарила мне она. Единственная оставшаяся от неё память. Была. Я понимаю, что вы всего лишь глупые избалованные дети, но это не означает, что можно безнаказанно уничтожать всё, что под руку подвернётся. Наверное, я был неправ, когда попробовал говорить с тобой на твоём языке. С такими, как ты, вообще говорить не нужно.

Я молчала, растерянная неожиданной глубиной его слов, его голоса. Какое-то неприятное чувство кольнуло изнутри, но мне не хотелось разбираться в том, что это за чувство, довольно новое для меня ощущение неловкости. Почти что как тогда, когда я сожгла яблочного червя.

Стыд.

Эймери отступил, пропуская меня, и я пошла дальше, но не к дому напрямую, а к пруду. Здесь по-прежнему было тихо и пусто. Чуть помедлив, я выбросила лилии, толку от них уже никакого не было. Внутренняя неловкость только усилилась, и я снова стала злиться, хотя вроде как было не на кого. Эймери проследовал за мной, и мы остановились на берегу, у самой кромки воды.

— А тебе можно ходить по улицам? — наконец спросила я.

— Можно, хотя и нежелательно, — отозвался он. — Что ты здесь забыла? Тебе не надо домой? А как же шумное семейное празднество? Не стоит задерживаться. Пойдём.

— Уже соскучился по бабушке? — ехидно осведомилась я. — Ну и вкусы у тебя. И к чему вопрос про праздник? Тебя всё равно не приглашали. И никогда не пригласят.

Мальчишка наклонился, подобрал одну из брошенных мною лилий и отвернулся. Я заскрежетала зубами:

— Да я бы и сам не пошёл, — хмыкнул он, поворачиваясь обратно. — К тому же я без подарка, а это — дурной тон. Впрочем, вот.

Он протянул мне что-то, а я взяла, не думая, просто отреагировав на жест. Что-то тонкое, лёгкое, почти невесомое: засушенный цветок лилии. В детстве я сушила цветы, зажимая их между страницами книг и придавливая чем-нибудь очень тяжелым. Это был не быстрый процесс. И я была уверена, что у Эймери не было ничего такого в руках, а нести настолько хрупкую вещь в кармане… Хотелось сжать ладонь и сдуть образовавшееся крошево ему в лицо.

Тоже мне, подарок! Глупость какая-то…

Я стояла и злилась на то, что рука оказалась занята, что надо было поблагодарить его — я же так или иначе благовоспитанная малье! — или задать какой-то ответный вопрос… На то, что рядом с ним всё время возникали какие-то вопросы, а задавать их — значило продемонстрировать интерес, которого у меня и быть не могло! Но и молчать было неправильно, надо было возвращаться домой, мать скоро искать меня пойдёт, а я сама зачем-то пришла сюда, где никого, кроме нас двоих не было. И этот мерзкий глист ведёт себя так… так, как будто всё нормально!

— Хортенс Флорис? — я обернулась, в первый момент радуясь тому, что наше с Эймери уединение прервано. А потом захотелось сморщиться и спрятаться куда-нибудь, можно даже за спину проклятущего Эймери.

Придёт же такое в голову!

Метрах в десяти от нас стояла отдалённо знакомая мне девочка примерно моего возраста. Кажется, Лея, Лия или Мия, одна из тех, чья мама находилась в дружеских отношениях с моей ещё до того, как я отправилась в школу. В то время мама считала, что дочери необходимо общаться и часто зазывала соседей по Флоттервилю и даже знакомых из Флоттершайна с девочками — моими ровесницами. Эта девочка была среди них и, кажется, с ней было связано что-то неприятное: то ли она разбила мою фарфоровую куклу, то ли оборвала цветы на маминой клумбе… Когда я пошла в школу, мама вздохнула с облегчением и перестала устраивать подобные посиделки. Я тоже вздохнула с облегчением: с этими манерными писклявыми девочками, похожими друг на друга, как те же фарфоровые куклы, дружеские отношения у меня никак не складывались.

За спиной Мии-Леи маячили два парня, таких же высоких, как Эймери, но куда более мощных и — отчего-то пришло мне в голову — неприятных. Один из них явно был родственником девочки, очень уж похож, второй не вызывал никаких ассоциаций. Во всяком случае, приятных точно не вызывал.

Я неопределенно кивнула. Обернулась к Эймери — и меня напугало его сосредоточенно-насторожённое лицо.

— А вот и ты, Дьюссон, — произнёс незнакомый мне мальёк, и меня покоробило от какого-то вызова, прозвучавшего в этих словах. Не сразу я поняла, что «Дьюссон», по всей видимости, была фамилия Эймери. Не Флорис же? Как незаконнорожденный, он, естественно, взял фамилию матери. Интересно, откуда он знаком с этой компашкой?

— Хортенс, иди-ка ты отсюда, — напряжённо произнёс тем временем Эймери.

— Что?

— Ничего, просто иди. Эти ребята имеют ко мне ряд вопросов.

— Имеем, — хмыкнула Мия-Лея с таким неприятно-заносчивым видом, что мне тут же захотелось запустить в неё чем-нибудь, например, слабительным малье Сиора. — А ты откуда знаешь этого недоделанного? У вас тут никак свидание? Не позорь род Флорисов, Хортенс.

Вообще-то мне полагалось с ней согласиться. Именно это я и говорила самой себе — недоделанный и позор. Но… Эймери был моим недоделанным. Моим персональным секретом. И никто не имел право диктовать мне что бы то ни было. Или обзывать моего недоделанного недоделанным!

— Это мой кузен, — высокомерный тон я скопировала у Аннет, тот, что был в моей копилке, не дотягивал по градусу высокомерности. — И нам с ним действительно пора. Со своими вопросами приходите позже.

Я сделала шаг вперёд, ожидая, что троица, как раз остановившаяся на тропинке, посторонится. Но они и не подумали этого сделать.

— Этот твой кузен убил мою собаку! — прошипел брат Лии-Мии. — И он за это ответит. По полной. Будь он хоть королевский паж!

— Разве законы Флоттервиля разрешают натравливать животных на людей? — голос Эймери звучал по-прежнему напряжённо, но страха я в нём не чувствовала. Внезапно я вспомнила, как он упал в обморок в саду, и мысленно обругала себя. Не надо было идти сюда с ним!

— Так то на людей, а на недоделанных — можно, — лениво протянул приятель Лии-Мии. — Малье Флорис, идите отсюда. Мы тут сами поговорим с вашим… кузеном.

— Врёт она всё, — неожиданно сказала девчонка. — Никакой он ей не кузен, я бы знала. Так вот кто тебе нравится, Хортенс? Честно говоря, в таком платье ты прямо ему под стать. Прямо медовая парочка.

По пальцам пробежал знакомый огонёк — на пике эмоций стихийная магия нередко вырывалась из-под контроля. Сухой цветок лилии вспыхнул и сгорел.

— Уходи, — повторил негромко Эймери.

Надо было действительно уходить. Глист разберётся сам, кто он мне такой, наше гипотетическое родство — смех да и только. Ещё чего не хватало — участвовать в уличных драках. Я — Флорис, а не какая-нибудь там… Пусть хоть в пруду его утопят, разве не этого я хотела? Надо радоваться. На крайний случай можно сказать отцу. Это он взял на себя ответственность за этого парня, а не я!

— Ещё чего, — ответила я, не оборачиваясь к мальчишке. — Вместе уйдём.

* * *

— Ты мне задолжал, Дьюссон, — продолжил брат девчонки. — Мою Зубатку уже не оживишь. Но меня устроит, скажем, если ты набьёшь своё брюхо, — он оглядывается, резко наклоняется и подхватывает горсть влажного песка. — Вот этим. Жри, Дьюссон, и я тебя отпущу. Как видишь, цена свободы невелика.

— Цена сохранности твоей башки тоже невелика, — негромко говорит Эймери. — Просто уходи. Ты не собака, Джастер. Не хотелось бы тебе повредить столь же… фатально.

Я стою перед ним и не могу заставить себя сдвинуться с места. В драке толку от меня немного. Но я же дочь Флорисов, не тронут же они меня, не настолько сумасшедшие. А значит, польза от меня какая-никакая, но есть.

— Не ожидала, что ты обижаешь зверушек, — тихо говорю, продолжая следить за троицей взглядами.

— Я люблю собак. У меня даже был щенок… когда-то. Это была внеплановая самозащита.

— А что в планах сейчас?

— Пора бы по домам. Зря ты не ушла, тебя не тронут, если не выбесишь, а выбешивать ты умеешь.

— Твоего мнения не спросила.

— Не тяни кота за яйца, Дьюссон! Жри, кому говорю, иначе я рассержусь окончательно. За мамочку, за папочку… Есть у тебя мамочка и папочка?

— Давай я позову на помощь? Отца или кого-нибудь из слуг, — неуверенно предлагаю я, зная, что сам Эймери помощи не попросит. Диспозиция нерадостная: за спиной пруд, слева и справа болотистые заросли рогоза, впереди два недоросля-отморозка. Недоросля по мозгам, но весьма крепкие физически, в отличие от худощавого глиста… На такого дунь — и развалится.

— Ещё чего. Палку бы мне какую-нибудь. Крепкую.

Очень сомневаюсь, что тут помог бы даже меч, но, тем не менее, иду по тропинке — меня парни пропускают.

— Молодец, правильное решение. Кстати, действительно забавное платьице, — хмыкает мне вслед приятель Джастера. — Вообще-то ты милашка, Флорис, даже в таком тряпье. Только тебе надо в будущем внимательнее выбирать друзей. Этот обрубок дурно на тебя влияет.

Не слушать, не отвечать, не размениваться на словесные пикировки. Эймери просил палку — что ж, палку можно найти под маленьким островком высоких крепкоствольных деревьев. Он не сказал, какую, поэтому беру первую попавшуюся ветку, которая кажется мне достаточно угрожающей: длиной чуть больше метра и достаточно увесистую. Правда, я по-прежнему не понимаю, какой от этого толк. У меня бы от такой устали и опустились руки уже через несколько минут.

— Нашла? — как ни в чём не бывало окликает меня Эймери. Его чёрный силуэт странно смотрится среди милых пасторальных декораций пруда. Он так и стоит на одном месте, в довольно расслабленной позе — чего не скажешь о голосе. Саквояж со снадобьями малье Сиоры примостился у ног. Стоит так, будто наблюдает за какой-нибудь редкой тальпой и не хочет её упустить, а не так, будто его собираются бить, набивая рот песком и дурно пахнущим илом.

— Мне надоело ждать, Дьюссон! — выкрикивает Джастер. — Иди сюда!

Я перекрикиваю его:

— Такая подойдёт?!

— Вполне!

— Эй! — перебивает нас приятель Джастера. — Мы тут до ночи сидеть не собираемся! Хватит трепаться! Жри, кому говорят! Лучше сам!

Эймери не обращает на него никакого внимания.

— Кидай.

Кинуть такую увесистую палку — это ещё надо постараться, метать копья нас в школе не учили, а жаль. Платье неудобное, руки слабые. Вообще, первым делом в школах надо преподавать не всякую муть, историю там или литературу, а полезные практические вещи. Например, как победить превосходящего по силам и количеству противника…

Так что я возвращаюсь обратно.

— О, верная псина несёт палку хозяину! — заржал приятель Джастера. — Мне бы такую преданную су… — одновременно он вытягивает руку, чтобы выхватить палку из моих рук, но пламя, сердитое и жаркое, вспыхивает на её конце — к счастью, в пролеске было сухо, — и парень невольно отшатывается, а я пробегаю мимо, макаю горящую факелом палку в мутную воду пруда и протягиваю Эймери.

Парень тут же хватает её двумя руками, приподнимает палку, параллельно земле, слегка склоняя голову, словно кланяясь ей. Один раз, другой, третий…

Обескураженные противники наблюдают за Эймери. Переглядываются друг с другом.

— Всё, мне надоело ждать этого чокнутого! — высокомерно заявляет один. — Давай-ка…

Они синхронно делают шаг вперёд, Джастер с размаху швыряет всё ещё зажатый в кулаке песок в лицо моего стихийного напарника. Эймери резко приседает и делает почти незаметные взгляду стремительные выпады концами палки по голеням, а потом поднимается и повторяет свой коварный приём в область солнечных сплетений, отчего парни тут же с воем сгибаются пополам — и получают уже по лопаткам. Удары кажутся лёгкими, но это обманчивая лёгкость, судя по жалобным стонам невезучих мстителей.

— Слабаки! — комментирую я со своей безопасной позиции — теперь уже я за спиной Эймери. Честно говоря, мне даже немного завидно. — Эй, давай их немного поджарим?

— Нет необходимости, — Эймери стряхивает крошки попавшего-таки на него песка. — Идём.

— А ну сто… — приподнимается Джастер, кидается к моему не-такому-уж-и-беспомощному глисту, а тот резко вскидывает обе руки со всё ещё зажатой в них палкой, обхватывая за шею незадачливого агрессора. Со стороны кажется, что он вот-вот его придушит, парень хрипит и изо всех сил пытается высвободиться.

— Просто не лезь ко мне, — наставительно произносит Эймери. — И уж тем более не натравливай собак на людей, собак я очень люблю, будет очень жаль, если та ситуация повторится.

Он убирает руки, и парень жалобно обхватывает руками горло, натужно кашляет. Я вспоминаю о Мии-Лее, но её нигде не видно. Лучше и нам уходить побыстрее, мало ли, сколько ещё приятелей, желающих накормить Эймери песком и илом, у неё имеется.

— Лихо ты их.

— Надо же чем-то занимать бесконечное свободное время.

— Орудуя палками?!

— Вообще-то, это древнее искусство боя с шестом, называется — главтон. Я три года занимался с наставником. Есть главтон с деревянным шестом, а есть — с металлическим, это почти как меч, только не заострённый на конце… — Эймери обрывает сам себя. Делает резкий выпад назад, судя по ещё одному гневному стону за спиной, не пустой. — Не важно.

— Давай лучше я тебя провожу. А эту ерунду, я имею в виду слабительное, лучше утопить.

— Ещё чего.

Мы обмениваемся взглядами, почти весёлыми, и мне не по себе. Не по себе из-за всего, что произошло, из-за того, что мне отчего-то неловко стоять рядом с ним. Но не так, как раньше. Ничего, по сути, не изменилось, но мне почему-то больше не хочется его убивать. И это внушает беспокойство.

— Что ты сделал с его собакой?

— Я не хотел, так получилось. Этому распоясавшемуся идиоту показалось, что будет весело, если он натравит её на меня. А мне так не показалось.

— Дьюссон — это твоя фамилия?

— Потрясающая сообразительность.

— А откуда он её знает?

— Пришлось познакомиться. Я сопровождал леди Сиору, а мальёк Джастер был со своими родителями. Обмен светскими любезностями, но чем-то я ему не приглянулся. Бывает.

— Ты выходишь на улицу, — глупо сказала я. — Разговариваешь с другими людьми. Почему в моём доме тебя запирали на ключ? Почему нас с тобой не познакомили?

— Думаю, малье Флорис не желала именно нашего с тобой общения. Одно дело — уличный разговор посторонних. Другое дело — жить в одном доме, да и вообще… — он неопределенно мотает головой, и это самое "вообще" остаётся непроговорённым. — Лучше, чтобы малье Флорис не знала о нашей встрече. Не стоит её тревожить. Её можно понять.

— Это потому, что она знает, что ты… ты… — это так трудно выговорить! — Что мой отец — твой отец?

— Чего?! — он вытаращивает глаза. — Мальёк Аделард — мой отец? Кто тебе сказал такую чушь, малявка?!

— Но… — теряюсь я. — А разве нет? В смысле, моя гувернантка, Коссет, сказала, что твоя мать и мой отец…

— Не знаю, кто тебе что наболтал, но это полный бред. Наши родители действительно были знакомы, но своего родного отца я прекрасно знаю, точнее, знаю, кто он. И это отнюдь не Аделард Флорис! — он изумлённо качает головой, а моя собственная голова идёт кругом. И ещё становится стыдно. Ужасно стыдно.

— Твой настоящий отец жив?

— Живее всех живых, — мрачно говорит Эймери. — Такие живучие, как ползучие тальпы.

— Но почему тогда ты живёшь у нас, а не у него?

— По кочану.

— Я серьёзно!

— А ты думаешь, все дети нужны своим родителям, наивная малявка Хортенс? — прежние язвительные интонации возвращаются в его голос. — Это далеко не всегда так, особенно если ребенок — ущербный со всех сторон. Иногда им легче вовсе забыть об ошибке молодости. Отрезать, как поражённую тлёй ветку.

— Но ты же здоров! — восклицаю я. — Ты же…

Он поворачивается ко мне и вдруг прижимает палец к моим губам, и я сразу же замолкаю.

— Всё, хватит. Мне пора, пока нас тут никто не застукал. С днём рождения, малявка. Надо было подарить тебе словарь по лайгону, но кто же знал, что мы с тобой всё-таки встретимся. К тому же не уверен, что тебе это поможет. Впрочем, спасибо за палку.

Это очень-очень глупо, но я стою и разглядываю его, чувствуя острую, но не облекаемую в слова необходимость что-то сказать, что-то сделать. Облегчение после его слов такое же сильное, как и смущение от его прикосновения.

— Мне жаль, что так получилось с твоим цветком, — наконец говорю я. Вообще-то я не обязана перед ним извиняться или что-то там объяснять. И всё же я почти извиняюсь.

— Мне тоже. Я бы на твоём месте не делал так слепо всё то, что предлагает твоя подруга.

— Откуда ты знаешь, что это она предлагала? Откуда ты вообще..? И… ты же всё-таки маг, верно? Тогда почему…

— С днём рождения.

Эймери уходит, резко и внезапно, оставляя меня стоять, ёжась и теряясь в догадках, у ограды нашего дома. И я уже делаю шаг за ним — но вышедшая за ограду ужасно недовольная Коссет окликает меня, и нет никакой возможности от неё сбежать. А на следующий день малье Сиора с сожалением говорит мне, что "кузен" больше у неё не гостит, и она понятия не имеет, куда он направился. Отец при попытке завести разговор чмокает меня в лоб, как маленького ребёнка, и уверяет, что всё нормально, и более никто меня не побеспокоит.

Но всё не "нормально". Совершенно не нормально!

На расспросы Аннет, которые она учиняет мне в первый же школьный учебный день, я равнодушно отвечаю, что этим летом не видела Эймери, и более того — мне совершенно не интересно, что с ним и где он находится.

Пятнадцать дней репетировала этот равнодушный вид.

Глава 10. Прошлое. Не ходи туда!

Одна тысяча пятьсот пятый год

Седьмой грыз слегка заплесневевший сухарь. Отдирал длинными грязными ногтями белёсые пласты плесени, смачивал слюной твёрдый, как камень, сухарный бок и ел. Тринадцатый поглядывал на него со своей койки. Он был высоким, рослым, постоянно хотел есть, и Седьмой наверняка бы с ним поделился, но от привкуса и запаха плесени его тошнило, и Четвёртая ещё года три назад ехидно прозвала его «аристократишкой». Половину букв она тогда не выговаривала, поэтому в её исполнении это звучало особенно комично — «аистокатиска»!

Двадцатой было не смешно. К Тринадцатому она питала слабость, с того самого дня, когда он прокусил щёку Третьего за попытку отобрать у неё яблочный огрызок. Поэтому на Четвёртую она покосилась недобро. Сказать по правде, Двадцатую все боялись, особенно после того, как сдохла некстати раскаркавшаяся над ней ворона — вроде и совпадение, но тут все быстро понимали, что к чему, в Джаксвилле совпадений не бывало. Если бы не Двадцатая, Четвёртая наверняка бы заставила Тринадцатого откусить кусок — иногда от нечего делать ей такие развлечения нравились.

— Слюнями не подавись, — беззлобно посоветовал Седьмой, а потом пристально посмотрел на свой сухарь. Через пару секунд протянул Тринадцатому восхитительный ломоть чистого белого хлеба. Но приятель только головой покачал.

— Запах всё равно остался. И вкус.

Седьмой пожал плечами и сел на кровать. Огляделся, кивнул Двадцать второй — она выпендриваться не стала, откусила кусок. Легла на кровать, уткнувшись босыми холодными ногами в бедро Четвёртой.

Последнее время она часто хандрила. Только её дар не проявился ещё во всей красе, и она казалась себе обделённой. Если, конечно, можно было быть ещё более обделёнными, чем постоянные обитатели Джаксвилля.

Дверь скрипнула, и скучающая пятерка мигом напряглась, дёрнулась. В дверь просунулась круглая голова коротко стриженного веснушчатого и лопоухого мальчика. Круглые глаза смотрели доброжелательно, хотя и несколько рассеянно, а его крупные белые-пребелые зубы, казалось, были сделаны не по размеру — во рту они явно не помещались, как у кролика.

— Привет, Риш, — сказала Двадцатая. Она поглаживала очередную прирученную крысу. Жизнь каждой новой хвостатой Ноль тянулась примерно год, даже крыс в Джаксвилле хватало ненадолго.

Парнишка заговорщически улыбнулся и радостно помахал им ладонью с короткими пухлыми пальцами.

— Пошёл вон отсюда, дебил, — Тринадцатый от голода обычно был зол.

— Останься. Зайди в комнату, — велела Четвёртая, и мальчишка неуверенно зашёл внутрь комнаты. Его одежда, отнюдь не старая и не самая дешёвая, казалась растянутой и поношенной из-за изрядно пожёванного ворота и отсутствия пуговиц — малье Агравис их убирала, чтобы сынок не проглотил лишний раз.

— Он может быть полезным, — Четвёртая оглядела остальных. — Мне Тридцать пятая говорила, он им из погреба таскал груши.

— Ей уже лет двенадцать, мало ли что он им таскал, — неуверенно сказал Тринадцатый, оценивающе глядя на Тьериша, как на гнилую картошку: вроде и съедобно, а вроде и нет. — Эй, дебил, сгоняй в погреб. Мы жрать хотим.

Седьмой неуверенно хмыкнул. Тьериш снова помахал им, юркнул за дверь, а потом снова выглянул и захихикал. Его оттопыренные уши светили нежно-розовым.

— Обломитесь, — буркнул Тринадцатый. — Ничего не выйдет. Вот дурак. Как же он похож на кролика… Может, проверим, есть ли у него хвост?

— Сам дурак, — беззлобно отозвалась Четвёртая. — Кто же так просит?

Она пошире открыла дверь и внезапно обняла зубоскалящего Тьериша за шею. Долговязый Тринадцатый сделал вид, что его тошнит. Но Четвёртая не обратила на него никакого внимания.

— Ням-ням, Риш, — вкрадчиво произнесла она, продолжая обнимать подростка за шею. — Я и мои друзья хотим ням-ням. Принеси нам. Пожалуйста. Ришик, миленький, принеси покушать!

Лопоухий лыбился во все свои выступающие зубы, а в следующее мгновение попытался слюняво чмокнуть Четвёртую в щёку. Тогда она обхватила его обеими руками за уши и требовательно уставилась в глаза:

— Еда. Неси сюда еду. Погреб. Еда из погреба, быстро сюда принёс! Сколько сможешь удержать в руках.

Мальчишка пару раз моргнул круглыми осоловелыми глазами, зашатался, как кукла — и попятился. Помотал головой, словно прогоняя мельтешащих перед глазами тальп — и затопал прочь.

Все молчали.

— А за уши — это обязательно? — наконец, сказал Седьмой, всё это время флегматично доедавший свой сухарь.

— Пошёл ты, — ответила Четвёртая. Сжала ладонями ступни Двадцать второй и принялась баюкать их, греть в руках.

Какое-то время они молча ждали, ничего не делая и разглядывая выученные до мельчайшей трещинки деревянные стены с редкими вкраплениями давно облупившейся болотно-зелёной краски.

Ничего не происходило.

— В общем, можно не… — начал было Тринадцатый, но в это самое мгновение Двадцать вторая вдруг подскочила, затряслась, откинула голову назад и зарычала — низко, утробно, совершенно не по-человечески. Всё ещё сидевший на койке Седьмой тоже подскочил и метнулся в противоположную сторону, а Четвёртая наоборот, обхватила девчонку за плечи, пытаясь удержать — но не удержала. Двадцать вторая со всей силы врезалась затылком об стену, а затем из её носа закапали ярко-красные густые капли.

— Не-ет! — то ли захрипела, то ли завыла она. — Не-ет, не надо, не надо, не надо, а-а-а!

— Что за… — снова заговорил с ужасом глядящий на неё Тринадцатый. — Ты что…

Двадцать вторая вдруг обмякла, глядя в потолок стеклянными ничего не выражающими глазами.

— Дышит? — с испугом проговорил Седьмой. — Эй… кто-нибудь… Позовите Дневного. А то мало ли…

Двадцатая выскочила из комнаты первой. Четвёртая держала Двадцать вторую за руку и тихо, сдавленно, плакала. Слезы падали на её ободранные колени и смешивались с кровью. Наконец она догадалась стянуть фартук и принялась вытирать лицо подруги, а потом уложила её голову на колени. Двадцать вторая молчала, но её сдавленное дыхание было слышно всем четверым.

…Двадцатая вернулась не сразу — и одна. Села на свободную кровать, сдавила голову ладонями.

— Ну, что? — наконец, спросил Седьмой. Двадцать вторая так и не пришла в себя, но кровь из носа перестала идти, и она свернулась клубочком на коленях Четвёртой, посапывая, словно в обычном сне.

Двадцатая обвела их странным растерянным взглядом, остановив его в итоге на Тринадцатом.

— Риш. Тьериш. Тьериш Агравис. Умер.

— Чего? — переспросил Тринадцатый. — Как? Какой?

— Наш, — прошептала Двадцатая, снова обводя всех взглядом, на этот раз избегая смотреть на Четвёртую. — В погребе убрали лестницу. Чинили её, вот и… И он упал туда. В погреб. Мы не знали. Мы же не знали, да?

— Это случайность, — сказал белый, как дешёвый мел, Седьмой. — Они сами виноваты, если не закрыли вход!

— Нельзя умереть, упав в погреб! — воскликнул Тринадцатый. Двадцатая хохотнула, но каждый видел, как у неё стучали зубы и побелел кончик носа. Четвёртая не произнесла ни слова.

— Нет, — прошептала во сне Двадцать вторая. — Нет, не надо… Не ходи туда, Риш…

И у неё под носом снова нависла алая крупная капля.

Глава 11. Следуй за червяками

Одна тысяча пятьсот тринадцатый

Я ждала его всё следующее лето, но не дождалась. Записки, подброшенные в комнату на четвёртом этаже, оставались без ответа. Коссет только разводила руками. Малье Сиора, у которой я повадилась пить чай минимум раз в две недели, явно ничего не знала о "кузене", а её воспоминания о том, как он гостил у неё прошлым летом, казались мне изрядно искаженными временем безнадёжными мечтами о возвращении ненаглядного Лауриса. Прервать поток воспоминаний одинокой старушки о муже не удавалось, и я даже была препровождена в святая святых: кабинет мальёка Лауриса, смогла оценить его выдающуюся библиотеку и особенно — полочку с его собственными книгами. К превеликому сожалению вдовы, эти книги читал лишь ограниченный круг лиц — мало кто мог бы разобраться в этих вершинах научной мысли… Она и мне предлагала почитать, но, очевидно, увидев неподдельный ужас в моих глазах, быстро отстала с этой бесперспективной идеей.

В общем, я пропускала мимо ушей её слова и, прихлёбывая слишком крепкий, слишком сладкий чай, думала о своём. Пора было смириться с тем, что Эймери Дьюссон исчез из моей жизни, и я так и не узнаю его секретов. Да и были ли какие-то секреты? Скорее всего, вовсе не было. Отец согласился придержать у себя сироту в память о былых чувствах, а мать не желала дурного влияния на нежный цветочек, единственную дочку. Вот и всё. Все прочие странности мне привиделись.

Шестнадцатилетие я, рожденная летом, отметила в кругу семьи, а потом уехала в Флоттершайн, куда пригласила школьных друзей, в том числе белобрысого улыбчивого Даймона Риста, который ухаживал за мной весь прошлый год. Родители сделали мне невероятный подарок: возможность отметить праздник на небольшом кораблике, пришвартованном на одном из водоёмов Соцветия центральных озёр. Аннет весь вечер хитро улыбалась и многозначительно подталкивала меня в бок, и после застолья, разговоров и конкурсов, которым мы научились в школе, я позволила нам с Даймоном задержаться в бальной каюте. Когда все вышли, и мы остались вдвоём, он прихватил меня за плечи и прижался к моему рту своими слюнявыми слишком мягкими губами — слава Огненной лилии, языком никуда не лез. Можно было поздравить себя: Аннет-то впервые поцеловалась, когда ей было ещё пятнадцать. Никакого обещанного волнения и ощущения порхающих тальп в животе я, правда, не испытала. Губы как губы, как подмокшие рулетики из ветчины, только безвкусные. Теперь можно было сказать всем, что мы встречаемся "официально".

Даймон же, наоборот, кажется, был в восторге, дышал прерывисто, как болонка после забега, покраснел и глупо хихикал. Он так и порывался держать меня за руку, но я покачала головой и постояла на берегу несколько мгновений в полном одиночестве.

А потом сняла соломенную шляпку, молчаливую свидетельницу моего вхождения во взрослую жизнь — и зачем-то кинула ее в воду.

Ещё через год я уже не ждала. Ладно, вру — ждала, но скорее по привычке. Слишком много событий происходило в моей настоящей жизни: приближалось окончание школы и зачисление в КИЛ. Лайгон так и не стал моим любимым предметом, и в итоге я поступила на платное отделение, как и Аннет, но в отличие от подруги чувствовала смутное недовольство по этому поводу. А вот Даймон в КБД поступить не смог ни на то, ни на другое, о чём беспрестанно ныл и жаловался, вызывая искреннее желание треснуть его по голове чем-нибудь тяжелым. Аннет многословно посочувствовала моему "горю" и почти двухлетней разлуке с «любимым», пока я не вышла из себя и не объявила прилюдно на школьном выпускном (каюсь, капелька выпитого слувского ликёра сыграла в этом не последнюю роль), что мы с Даймоном расстаёмся. Весть произвела фурор, Аннет охала и ахала, Даймон, кажется, напился, заплакал и с кем-то подрался, а я чувствовала себя так свободно, словно вышла из тюрьмы, не меньше.

Впереди всё должно было быть совершенно прекрасным и безоблачным. Мы с Аннет поступали в лучшее учебное заведение для наделённых благими дарами! Как "платники", к тому же, мы имели возможность выбирать факультет и, разумеется, уже сейчас грезили самым престижным: артефакторикой. Наделять магическими свойствами неживые предметы! Это очень сложно и очень важно.

А потом… потом я непременно попаду в Сенат. Я буду очень-очень стараться. И всё у меня сложится замечательно. Конечно, я в ближайшем будущем выйду замуж, вероятно, за одного из выпускников КБД — колледжа благородных джентльменов. По правде говоря, это всё единая учебная организация. Библиотека, например, у нас будет общая, некоторые лекции и занятия — тоже. А ещё балы, праздники и прочее, прочее, прочее, то, что делает студенческую жизнь увлекательной и незабываемо интересной. Я встречу самого лучшего молодого человека, и он влюбится в меня без памяти, как папа в маму. Вот только мне совсем не хочется прозябать дома над цветами и вазами, у меня куда более амбициозные планы.

Семнадцатилетие я отметила весело и шумно, сначала с родителями и бабушкой, потом, как уже привыкла — со школьными друзьями. А потом дни полетели камнями с горы, и я бродила по дому, ставшему разом маленьким и тесным, отсчитывая дни и часы до начала нового этапа в своей жизни. Этапа, в котором нет места никаким сомнениям и страхам, нет теней застарелых детских тайн.

До отъезда из дома оставалось всего пара дней, когда разразилась гроза.

Она налетела на Флоттервиль вечером, наставила синяков облакам, прогнала припозднившихся птиц, порыдала на посыпанными гравием дорожками и убранными перед наступлением осени садами, а затем боднула оконные створки в моей комнате, залетела внутрь беспокойным ветром, влажной холодной свежестью, затихающими вдалеке раскатами грома, и я, вместо того, чтобы сразу закрыть окно и вернуться к оставленному занятию — тщательному изучению пропущенных тем в учебнике по лайгону — подошла к окну.

За окном был темно и тихо, впрочем, кое-где с крыши и с листвы ещё капала вода.

Не так уж и прохладно, можно оставить окно открытым. Я вернулась к учебнику, но быстро поняла, что смысла этом нет — голова отказывалась запоминать незнакомые дурацкие слова, в которых согласных стояло по три-четыре штуки подряд. Зябко поёжившись, я подошла к платяному шкафу, решив, что не мешало бы надеть что-то потеплее летнего домашнего платья. Жакет или просто шаль, или…

Странный звук какого-то тяжелого шлепка разорвал тишину, и я вздрогнула, а по кончикам пальцев едва не заплясало пламя, но я удержала огненную стихию внутри. Медленно обернулась — и увидела на полу под окном маленький тёмный свёрток. Торопливо подошла к окну, стараясь незаметно встать сбоку, и стала вглядываться в темноту сада, колышущуюся едва различимой листвой — никого. Посмотрела с опаской на тайное послание, а внутри всё сжалось, жалобно, тревожно и — выжидательно-сладко.

Я развернула чёрную плотную ткань, под которой оказалась хрусткая бумага — и едва не вскрикнула, не отшвырнула от себя содержимое, представлявшее собой огромного, в четверть метра, зелёного червяка. И только спустя пару мгновений я поняла, что червяк неживой, ненастоящий — сшитая из зелёного вельвета игрушка. Сердце заколотилось, я рассмотрела подарочек с разных сторон — ничего такого.

Зато на обёрточной бумаге надпись. Всего три слова.

Иногда три слова могут изменить жизнь, говорила мне в детстве Коссет. Правда, по её мнению, это были другие слова: "извини меня, пожалуйста". В романтических книжках герои умирали, свергали тиранов и совершали великие чудеса тоже ради трёх заветных слов: "я тебя люблю".

Знакомым до боли, до слепоты, до хруста костей почерком изнутри на обёрточной бумаге было написано:

«Следуй за мной»

И всё!

Всё?!

Я снова рассмотрела игрушку со всех сторон, прощупала её от и до и едва ли не распотрошила. Торопливо, даже не задумываясь о том, что делаю, схватила первый попавшийся жакет и шляпку, сунула ноги в отыскавшиеся в шкафу сапоги, осенние, слишком тёплые для августа — но летние ботинки стояли внизу в прихожей, а выходить через прихожую было ни в коем случае нельзя. Я не могла рисковать быть обнаруженной и остановленной. Только не сегодня.

На плющ, обвивавший стены дома, я ещё в детстве не рассчитывала, что уж говорить теперь. Но второй этаж был не настолько высоким, а кроме того, мне казалось, что у меня крылья за спиной выросли. И на этих крыльях я как-то умудрилась не поскользнуться на влажной рыхлой земле и ничего себе не подвернуть и не сломать. Позволила пламени вспыхнуть впереди и стала оглядываться кругом.

Ещё один червяк обнаружился на вишне, между веток на уровне моих глаз. Я вытащила его и сунула под мышку. Дождь, к счастью, уже притих, но ветер то и дело срывал ледяную мокроту с листвы, так и норовившую попасть за шиворот.

Неважно. Я сама себе казалась неуязвимым призраком.

Третий обнаруженный игрушечный червяк, изрядно намокший, обнаружился у калитки. Я всё же помедлила, положив руку на мокрую металлическую щеколду. Одно дело — бегать по своему ночному саду и совсем другое — бродить в одиночестве за его пределами. Но…

Металлические петли скрипнули слишком уж громко, пронзительно, резко. Казалось, там, снаружи, тьма была ещё более живой, влажной и плотной, но я стиснула зубы и сделала шаг. Повернулась, чтобы прикрыть дверцу.

— Я знал, что ты придёшь, малявка Хортенс, — произнесла темнота за спиной голосом Эймери Дьюссона. Я открыла рот, чтобы отпарировать, отговориться, мол — не очень-то задирай нос, дело совсем не в тебе! Я просто… просто… Разом вспомнила, как злилась на него — за ссоры родителей, за тайны, дурацкие шутки, за все подозрения в его адрес, за мысли о нём, не покидавшие меня ни дома, ни в школе, вот уже — страшно подумать! — целых восемь с лишним лет, злилась, сама не знаю, за что! Развернулась, чтобы сказать, что он тощий напыщенный идиот, и мне совершенно не важно, где он был последние два года. Совершенно не важно, и я никуда за ним не пойду!

Посмотрела в его лицо, всё ещё слишком бледное в обрамлении чёрных волос, тонкое и узкое, но уже такое взрослое. В моей памяти он оставался подростком, а сейчас передо мной стоял молодой, но всё-таки мужчина.

Эймери протянул мне руку и сказал, обрывая на корню все мои возмущения, колкости, насмешки и обиды:

— Пойдём?

Я же восемь лет терпеть его не могла и знала, что ему доверять не стоит. Точнее, я же вообще совершенно его не знала, ничего — ни его, ни о нём. И ничего ему не ответила — вот ещё!

Просто вложила свою руку в его и пошла за ним в темноту.

Глава 12. Мост над пропастью

Мы идём довольно долго, не меньше получаса, если мне не изменяет чутьё, куда-то на северо-запад. Большую часть пути — по дикому лесу. Так что сапоги оказываются весьма кстати — от дождя тропинку размыло. Никогда бы по собственной воле не отправилась ночью в лес, но… Но Эймери по-прежнему крепко, уверенно и надёжно держит меня за руку. Идём молча, и это только добавляет нереальности происходящему.

Видела бы меня мама! «Добропорядочные малье не ходят по ночному лесу с малознакомыми неблагонадёжными юношами» — её наставительный мелодичный голос так и звучит в голове. Действительно, малознакомыми: сколько воды утекло с тех пор, как мы виделись с Эймери в последний раз? Времени всех наших встреч за восемь лет и на день-то не наберётся. Я ничегошеньки о нём не знаю, гораздо меньше, чем о том же Даймоне, с которым последние два года виделась ежедневно и раз сто целовалась. Так, не особо, прямо скажем, глубоко, только губами, хотя Аннет я, разумеется, сказала, что всё было "по-настоящему". Но что бы я ответила Даю, приди он ко мне домой ночью и позови за собой в неизвестность?

Таких слов благовоспитанные малье не то что произносить — и думать-то не должны.

Лес кончился неожиданно, а тропинка стала ровнее и шире. Отмытое грозой небо, бархатно-синее, до этого стыдливо скрывавшееся от нас за кронами деревьев, вдруг открылось во всём своём звёздном великолепии, правда, и ветер накинулся с новой силой — принялся терзать мои волосы, прижатые шляпкой, и влажный от соприкосновения с травой подол платья. Я уже поняла, куда мы пришли, и мне стало страшно, так нереально страшно — и одновременно безумно весело. Я сжала пальцы Эймери чуть сильнее — и мы, не сговариваясь, ускорили шаг.

Перед нами, а точнее, почти под нами раскинулось Лурдовское ущелье. Хотя я и была там только в детстве, но сразу же узнала очертания натянутого над узкой тревожной глубиной верёвочного моста, услышала далёкий слабый рёв воды, увидела низенькую будку охранника, тёмную и выглядевшую совершенно заброшенной и нежилой. Эймери скосил на меня глаза и комично прижал палец к губам.

Меня уже почти трясло, странно, что он словно и не чувствовал этой дрожи. Я боялась высоты, безумно боялась, а идти в ночи по шатким деревянным перекладинам, расстояние между которыми не меньше двадцати-тридцати сантиметров, вцепившись в узкие мокрые верёвки… Нет уж, увольте. Может, я и не достаточно благовоспитанная малье, но всё-таки не сумасшедшая.

Путь к мосту через ущелье не преграждался ничем. Охранник, если он вообще был, давно и крепко спал, а Эймери шёл вперёд совершенно спокойно и целенаправленно. И не выпускал мою руку из своей.

— Нет, — всё-таки сказала я, для верности упираясь каблуками в рыхлую землю. — Нет, ни за что!

— Всё так же трусишь, малявка Хортенс?

— Не зови меня так!

— Думаешь, я не знаю, как ты меня называла?

Против воли я покраснела, радуясь тому, что в темноте этого не должно быть видно.

— Это было давно и… и в детстве. Всё так же думаешь, что ты самый умный и всё обо всех знаешь?

— Для того, чтобы знать всё обо всех, к сожалению, быть самым умным вовсе не нужно.

— А что нужно?

— Идём.

— Зачем?

Мы стояли перед верёвочным мостом через Лурду. В каких-то полутора метрах от чёрной гудящей пропасти. Наверное, так же чувствуют себя мятущиеся души, попавшие на Небесный луг после смерти. Упасть семенами в Небесную почву и возродиться прекрасными цветами — или упасть камнями обратно на землю?

— Попрощаться, — говорит Эймери Дьюссон, самый невозможный из всех моих возможных знакомых. — Ты же в самое ближайшее время поступаешь в КИЛ, я ничего не путаю?

— Поступаю, — первый раз за всё время я говорю это не с радостью и гордостью, а даже слегка виновато. Как будто я должна стыдиться, что родилась в хорошей и богатой семье, а не у простой, обычной, к тому же незамужней женщины! И тут же спрашиваю, осознавая смысл последнего слова:

— Почему попрощаться? В смысле, ты куда-то уезжаешь из Флоттервиля? Тоже куда-то поступаешь? Или будешь работать?

Ох, ему уже девятнадцать лет. И, помнится, он говорил, что будет жить здесь до двадцати одного года. Не знаю, когда у него день рождения, но… Очень может быть, что когда я окончу КИЛ, Эймери действительно уже уедет, далеко и навсегда.

Но какая мне разница? Я закончу колледж, пойду на стажировку, выйду замуж, в конце концов! Не собираюсь же я звать мальёка Дьюссона к себе на чай для воспоминаний о детских проказах после замужества?

Мне не нужно ни о чём его расспрашивать. Не нужно никуда за ним идти. Всё это глупо и…

— Идём, — повторяет Эймери и делает первый шаг на верёвочный мост. Я вижу, как шатается шаткая конструкция из канатов и деревянных досок под его не таким уж значительным весом. Выжидаю несколько шагов — и ступаю тоже. Деревянные перекладины мокрые и скользкие после недавнего дождя. Я не вижу пропасти под собой, но знаю о её существовании, а руки сжимают верёвки по бокам так, что вот-вот кости треснут.

Шаг. Ещё шаг. И ещё. Не помню, как дохожу до середины, глядя себе под ноги — лучше смотреть в пустоту, чем провалиться между перекладин, от одной этой мысли меня прошибает холодным потом. Ветер набрасывается с новой силой, волосы то и дело попадают в глаза и рот, хорошо, хоть шляпка держится крепко.

Только по тому, насколько меньше трясётся мост, я понимаю, что Эймери уже на другом берегу — и невольно стараюсь идти быстрее. С ужасом осознаю, что придётся потом возвращаться обратно — другой-то дороги всё равно нет.

— Рад, что ошибся.

— В чем? — огрызаюсь я. Зубы стучат так, что вот-вот прокусят губу. Умом я понимаю, что под ногами уже твёрдая земля, но меня ещё качает — тело не отпускает пережитый испуг.

— Ты уже не трусишка, малявка.

— Не называй меня так! — я легонько ударяю его по руке, а он стоит неподвижно, даже не пытаясь уклониться и смотрит на меня, серые глаза кажутся чёрными. Тогда я шлёпаю его ещё раз, сильнее, стучу кулаками по плечам, по груди, чувствуя невыносимую потребность выплеснуть то сумасшедшее раздражение, поселившееся во мне с первой секунды, когда я только его увидела — восемь лет, целую вечность назад!

— Не стесняйся, я весь твой, как личная тренировочная груша, — ехидно комментирует Эймери, и я тут же останавливаюсь, стараясь успокоить дыхание. Да что на меня нашло?!

— Ненавижу тебя. Ненавижу. Терпеть не могу! — я должна была это сказать, хотя бы так, хотя бы теперь, пусть эти смешные детские слова ничего не выражают. — Как ты меня достал, ты и тайны эти все твои, как ты мне надоел! Никак не оставишь меня в покое, придурок. Убила бы. С моста бы в реку сбросила. Сожгла бы живьём!

Сама не понимаю, что несу, а Эймери смотрит на меня своими тёмными глазами, не отрываясь, и даже самую капельку не злится.

— Закончила? Полегчало? Идём.

— Никуда я с тобой не пойду! — выкрикиваю я, невольно отшатываясь, каблук скользит по сырой земле, и Эймери хватает меня за плечи, дёргает на себя.

— С ума сошла, ещё только в Лурду мне свались, малявка!

— Не смей меня так называть! — рычу я, поднимаюсь на цыпочки, чтобы сказать ему это прямо в лицо, он наклоняется ко мне — и мы стукаемся холодными носами.

— Ма-ля-а-а-вка, — по слогам нараспев произносит Эймери куда-то мне прямо в рот.

— Тощий, мерзкий…

Я не договариваю, не успеваю договорить. Его губы — сухие, упругие, совершенно не слюнявые — касаются кончика моего носа. Стальная космея, Эймери Дьюссон действительно поцеловал меня в нос, как ребёнка какого-то! И это… Это просто ни в какие ворота не лезет! Я же взрослая. Уже совсем взрослая.

Прижимаюсь губами к его губам — мой опыт поцелуев так дальше никуда и не зашёл. Не уверена, что Эймери знает о них больше, чем я.

Но, оказывается, знает.

Глава 13. Скверный дар

За моей спиной Лурдовское ущелье, а сама Лурда — извилистая и норовистая, но довольно маловодная река, рокочет где-то далеко внизу, словно гроза утонула именно в ней. По крайней мере, мне так кажется в первый момент. А потом я понимаю, что гроза попросту возвращается, злые капли дождя стукаются о щёки.

Мне не хватает воздуха, дождь усиливается, становится ощутимо холоднее, но в то же время я необыкновенно остро чувствую, что именно в этот самый момент всё в моей жизни происходит правильно.

Так, как заведено. Я кладу ладони на плечи Эймери и подставляю ему губы, Он снимает с меня шляпку, сжимает волосы, гладит шею, от прикосновений к уязвимой коже за ушами меня будто молнией пронзает — молнии и в самом деле сверкают над головой. Тело движется будто само, все ощущения сконцентрировались в этих чувственных жадных прикосновениях изнанок наших телесных оболочек.

Он прикусывает мою нижнюю губу, и я пытаюсь ухватиться за его спину, удержаться на ногах. Рука сама собой зарывается в его волосы, шелковистые, влажные из-за дождя. Всё это немыслимо — темно, холодно, мокро, сладко, а в голове пульсирует одно-единственное слово: правильно. То, что сейчас происходит, правильно, именно сейчас и именно с ним. Так, как и должно быть.

— Промокнешь и заболеешь, — шепчет Эймери мне куда-то в шею.

— Пусть, — отвечаю я тоже шёпотом. В самом деле, глупо думать о простуде, когда обретаешь что-то такое своё, настоящее. Когда прощаешься навсегда.

— Идём, — в который раз повторяет Эймери, продолжая тянуть меня куда-то в темноту. — Здесь недалеко. Мы шагаем, останавливаясь ещё раза три по пути, чтобы повторить самый первый поцелуй, словно не в силах удостовериться, что он был.

— Хорошо, что я никогда не встречусь с тем блондинчиком с водянистыми глазами, — Эймери подхватывает меня за талию и переносит через какую-то лужу.

— С каким? — я словно в тумане и не понимаю смысла слов.

— С тем, который так омерзительно лапал тебя в какой-то деревянной беседке с дурацкими крылатыми ящерицами. Вот так, — его рука, всё ещё сжимающая мою шляпку, опускается чуть ниже поясницы, — а ты ещё и хихикала, как дурочка. Ужас какой. Я его убью.

— Это школьная беседка с драконами, — бурчу я, невольно чувствуя одуряющий стыд, на смену которому тут же приходит запоздалая злость. — Какое право ты имеешь в чём-то меня упрекать? Кто тебе это рассказал? Ты вообще кто такой?!

— Никто. Не имею. Но какой же он мерзкий тип. Никогда бы не стал с таким целоваться.

От неожиданности я фыркаю, прихватываю его за полы сюртука и смотрю в лицо.

— Откуда ты всё это узнал?

Вместо ответа Эймери отстраняется, делает взмах рукой, я невольно отслеживаю это его движение: прямо перед нами стоит небольшой каменный одноэтажный дом. Он выглядит скорее как нежилое помещение для хозяйственных нужд: никакого сада, простая неприметная дверь, и в той стене, которой дом повёрнут к нам, нет окон.

— Это… твой дом? — почему-то шёпотом спрашиваю я.

— Только на время твоего возвращения из школы.

Не знаю почему, но я чувствую себя виноватой, хотя тут же прогоняю это чувство.

— Почему тебя от меня скрывали? И продолжают скрывать?

— Ну-у… — он открывает дверь, вспыхивает свет, внутри очень пусто, но всё же это действительно жилой дом, а не какой-нибудь сарай. — Ты же Хортенс Флорис, наследница богатой благополучной семьи. А я рождён у женщины с… как ты тогда выразилась? Низкими моральными принципами, кажется. Мой родной отец от меня откупился, твой отец был вынужден пойти ему навстречу и всё такое.

— Ну и что? — я захожу и почти что спиной чувствую, как Эймери закрывает за нами дверь. Мурашки бегут по коже, и я не могу сказать точно, страх это или предвкушение. — Конечно, подобное не одобряется обществом, но… Если бы всех, кто родился вне брака, прятали на чердаках, у нас бы чердаков не хватило бы.

Эймери хмыкает и снимает свои ботинки. Наклоняется ко мне и расстёгивает застёжки на моих сапогах — в этом его движении удивительным образом нет ничего унизительного, а вот смущающего — целая тележка. Я закусываю губу. Ситуация из ряда вон выходящая — я не просто гуляю с Эймери, я в доме Эймери, ночью, и похоже, кроме нас тут никого нет. Грохот грозы доносится слабым мурлыканьем, а мой… даже не знаю, как его назвать! — ведёт меня, босую и мокрую, куда-то вглубь своего жилища. И у меня нет никакой уверенности, что если он продолжит меня целовать, я остановлюсь. Или что он остановится. Надо уходить отсюда, но… Послезавтра я уезжаю на два года. И уходить мне совсем не хочется. Мы так мало общались, но за эти годы постоянных мыслях о своём соседе с четвертого этажа и его тайнах я стала чувствовать его своим.

Родным.

— Возможно, — Эймери присаживается в кресло, одно из двух не новых, но добротных кресел первым, вопреки всем нормам этикета, в соответствии с которыми первой всегда должна садиться женщина. Немного помедлив, я устраиваюсь в кресле напротив, стараясь не слишком глазеть по сторонам. Здесь есть камин, судя по всему, не работающий, есть стол, на котором стоит несколько кружек и тарелка с какими-то галетами. И — к моему ужасу — неровно заправленная кровать в углу. Судя по всему, в этой хибаре вообще есть только одна комната.

Да в Айванской тюрьме и то больше пространства!

— Извини, что не угощаю, — Эймери пожимает плечами. — На кухне заведует некая помощница по хозяйству, если я проникну на её заповедную территорию, она откусит мне пальцы и нафарширует ими пирожки к ужину. Мальёк Флорис отыскал самую зловредную мегеру во Флоттервиле. Наверное, он устраивал отбор претенденток на эту роль.

Недовольно мотаю головой — какое ещё угощение?

— Хотелось бы ещё пошутить про жирок, ты так мило злишься, но это уже не актуально. Действительно — нет больше жирка.

Вместо того, чтобы сжечь с потрохами этого несносного хама, я неожиданно для себя фыркаю. Мне с ним легко, какую бы чушь он не нёс.

— С тобой так легко разговаривать, даже когда ты возмущаешься, — вдруг говорит Эймери, и мне хочется резко сменить тему, потому что всё это слишком остро.

— Расскажи мне, — говорю я. — Расскажи, что с тобой не так?

— Всё не так, — хмыкает он и осторожно накрывает мою ладонь своей, словно ожидая, что я буду протестовать и возмущаться. Сказать по правде, мне здорово не по себе. Я не понимаю, как себя вести. Мне хочется получить ответы. И страшно, что родители обнаружат моё отсутствие.

А ещё мне хочется, чтобы Эймери меня обнял и снова поцеловал.

Он и целует — не в губы, внутреннюю сторону запястья. Слишком интимное касание для тех, кто ничего не знает друг о друге, но я не хочу его прекращать. И глажу его по щеке в ответ, едва касаясь гладкой бледной кожи.

— Откуда ты узнал про контрольную по лайгону… и всё остальное?

Эймери молчит. Осторожно опускает мою ладонь мне же на колени.

— Иногда вещи рассказывают мне о тех событиях, свидетелями которых они были, — наконец произносит он.

* * *

— Как это? — растерянно спрашиваю я. На секунду мне приходит в голову на редкость неприятная мысль о том, не может ли его болезнь быть болезнью духа, другими словами, а не поехала ли у Эймери крыша настолько, что он разговаривает с предметами? Он криво усмехается, наблюдая за моим лицом, словно читает мои мысли.

— Можешь разжечь огонь? — вместо ответа говорит мой некогда сосед по дому, и я послушно подхожу к камину — почему бы и нет, здесь действительно холодно, а мне нетрудно. Я чувствую его взгляд спиной и затылком. На смену мысли о безумии приходит другая: откуда тогда Эймери узнал, что мы с Даем целовались в беседке с драконами на школьном дворе? И да, в тот раз Дай действительно позволил себе чуть больше, и я действительно смеялась, просто потому, что думала, будто у меня должна быть такая реакция. На самом деле было немного стыдно и неловко, вот и всё.

Но как об этом узнал Эймери? И вообще-то его реакцию можно было расценивать как… ревность.

Всё так странно, я стою у камина и не понимаю, как себя вести. Наша многолетняя якобы война оказалась односторонней детской глупостью, самообманом. Если бы меня не тянуло к нему, с самого начала, сейчас меня бы здесь не было.

Но послезавтра я уеду. А он останется. И это не укладывается в голове. Это что-то несводимое, несовместимое — моё пребывание здесь, мурашки по телу от его прикосновений — и расставание на два года и навсегда.

Впрочем, вся наша история знакомства — долгие-долгие расставания и короткие нелепые встречи. Что мне делать? Что мне сказать ему? Я не представляю, что ради него брошу КИЛ и поступлю в какой-нибудь Флоттервильский колледж для самых обычных малье. Да папа и мама никогда подобное не поймут, не простят и не позволят! Но точно так же не представляю, что не увижу Эймери несколько месяцев. Он уже такой взрослый. У него должна быть какая-то своя жизнь, работа и семья, пусть он и не мальёк, но тем не менее…

— Прости меня, — Эймери подходит со спины и обхватывает меня руками под живот. Довольно невинно по сравнению с тем же Даймоном, который так и норовил коснуться то груди, то бёдер, пока я не поставила ему отменный ожог в виде восклицательного знака прямо на загребущую лапу. А Эймери был, пожалуй, слишком уж осторожен. — Прости. Я не должен был тебя сюда приводить, рассказывать и вообще. Но я не сдержался. Ты стала совсем взрослой, настоящая прекрасная малье, а я уже давно… Всё равно я не должен был. Да и твои родители могут обнаружить, что тебя нет… Тебе пора возвращаться.

— Ещё чего! — я разворачиваюсь и смотрю прямо в его лицо. В нём нет породистой красоты моего отца, черты слишком узкие и резкие, но оно мне нравится.

Он мне нравится. Очень.

Стальная космея, как я могла так… лопухнуться!

— Начал, так говори до конца! Довольно секретов, я уже не ребенок. А не то…

— А не то что? — он криво усмехается, и даже его насмешки кажутся мне восхитительными. Ужасно. Просто ужасно, не могла же я в него влюбиться, это просто ни в какие рамки не входит!

— А не то я не поцелую тебя больше никогда!

Несмотря на улыбку, глаза, серые, как обгоревшая сталь, смотрят на меня с печалью.

— По поцелую за ответ на вопрос. Как тебе такая сделка?

— Идёт. Так ты разговариваешь с вещами?

— Хортенс, — он демонстративно выдыхает, но продолжает меня обнимать. — Это нельзя назвать… разговором. Когда я касаюсь какой-то вещи, то могу увидеть те события, которые происходили в её присутствии. Не все, конечно. Обычно те, которые были связаны с сильными эмоциями или с магией. За годы я научился это контролировать… ну, почти. Выискивать из калейдоскопа событий то, что нужно.

— Но… — я задумалась. — Я никогда о таком не слышала. К какому из даров принадлежит такая способность? Это какая-то разновидность стихийной магии? А выросшие черви?

— Нет, это не стихийная магия. Что касается червей, то… Мой дар не ограничивается видениями истории вещей. Я умею некоторым образом воздействовать на них. Ускорять эту историю. Я заставил их подрасти, Хортенс. Это считается ответом на твой вопрос?

Он тянется ко мне за поцелуем, но останавливается в паре миллиметров от моего лица.

— Уходи. Сейчас, пока не поздно.

— Прекрати, никуда я не уйду. Если не стихийная магия, тогда какая? Нам в школе о таких не рассказывали.

— Редкая. Это нехорошая способность, Хортенс. О ней не принято говорить. Принято делать вид, что таких, как я, не существует. Нам нельзя учиться с обычными людьми. Посещать места массовых сборищ. До двадцати одного года такие, как я, живут либо в своих домах, либо в специальных приютах, в зависимости от возраста. Мы все находимся на учёте особого подразделения отдела научной магицины.

— Почему нехорошая? — я ничего не понимаю, и мне становится страшно. — Разве ты сделал что-то плохое?

— Я — нет. Но потенциально я опасен, понимаешь?

— Любой дар опасен, — я даже не хочу понимать, к чему он клонит. — Я могу сжечь дом.

— Да, но… Мы с тобой разные. Ты же знаешь, что твой дар относится к благим дарам?

— Все дары относятся к благим! Стихийная магия, донорство и целительство, защитная…

— Вам просто не говорят всей правды. Может быть, потом, в Колледже… Помимо благих даров существуют и не-благие, их называют скверные. Мой дар из таких. Их не так много, они плохо изучены. Нынешний сенатор, собравший большинство голосов, Корб Крайтен, категорически против нашей интеграции в общество.

— Я не понимаю!

Действительно ничего не понимаю. Голова идёт кругом — то ли от волнений, то ли недосып даёт себя знать.

— Мой дар — скверный, — настойчиво повторяет Эймери. — Не самый страшный, и всё же — он связан со смертью. Это как проклятие. Я знал тех, кто мог подчинять себе других людей, кто мог заставить чужое сердце или дыхание остановиться. Однажды меня просили разговорить мёртвое тело, чтобы понять, кто убил того человека. Мы другие, Хортенс. Ваши целители, например, нас не лечат. Скверное чаровство не отзывается на магию целительства.

Он не выглядит «другим». Не кажется плохим, каким угодно — но не злым и не подлым. И мне не хочется отстраняться. Хочется узнать больше, но я не знаю, какой вопрос задать следующим.

— Покажи мне что-нибудь, — наконец, говорю я. Эймери смотрит недоверчиво, словно это последнее, чего он ожидал. Молчит, прикусывая губу. Мы всё ещё очень близко, и я снова ловлю себя на мысли, что это правильно.

Стальная космея, не просто лопухнулась — вляпалась по самое не могу.

Эймери отходит и приносит небольшой горшок, из которого торчит округлая луковица с длинным голым стеблем, увенчанным крупным тёмно-красным бутоном какого-то цветка.

— Я готовился, — со смехом, но и немного смущённо говорит он. — Если бы ты знала, как иногда хочется поговорить об этом хоть с кем-нибудь. Только мама меня слушала. Ну и ребята в приюте, но там у всех были схожие проблемы.

— Ты жил в сиротском приюте?!

— Совсем недолго, несколько месяцев, пока мальёк Аделард меня не забрал.

— Как он называется? — нарушаю я возникшее молчание.

— Приют?

— Цветок.

— Амариллис. Мой покровитель по цветочному гороскопу, — хмыкает он, а я тут же задаю новый вопрос:

— Ты родился в конце мая?

— Первого июня. Неважно. Смотри.

Я и смотрю. Эймери закрывает глаза, чуть утапливает пальцы в рыхлой чёрной земле. Несколько секунд не происходит ничего, а потом плотно сжатые лепестки вздрагивают. Будто бы цельный бутон расходится на две, нет, три части. Три отдельных бутона продолжают чуть подрагивать, словно сопротивляясь чужеродному магическому воздействию. Но чары побеждают — и цветки раскрываются.

— Это… это же прекрасно, — я хочу протянуть руку и потрогать красные лепестки, но отчего-то не решаюсь, и сама же стыжусь своей малодушной нерешительности.

— Только первые несколько мгновений, — тихо откликается Эймери, не отнимая руки. Проходит не больше минуты — и лепестки опадают, один за другим, медленно, неотвратимо.

Эймери не отнимает руки. Я бросаю на него беглый взгляд: он кажется ещё более бледным, каким-то даже серым, а я вспоминаю тот день, а точнее, ночь, когда он упал в обморок, "прочитав" мою шляпку.

— Может, не на…

Стебель на глазах чернеет, только что упругий и сочный, переламывается пополам, усыхает, как и луковица. И хотя про растение вроде бы не принято говорить "мертво", оно, несомненно, мёртвое. Необратимо. Или?

— А обратно — можешь? — голос как-то сам собой звучит хрипло.

— Нет.

Да, страшно. Это… впечатляет. И пугает, особенно если представить вместо цветка животное. Не знаю, что дальше. А человек? Нет, наверное, на человека у него просто не хватит сил. И тем не менее.

Эймери снова опускается в кресло, а я присаживаюсь рядышком на подлокотник. Пальцем стираю выступившую капельку пота на его виске, ерошу волосы, слегка влажные. Эймери перехватывает мою руку и снова целует пульсирующую жилку на запястье.

— Мальёк Аделард приходил на днях. Он… он забыл тут плащ, в котором ездил на твой выпускной бал, а я его нашёл и… И увидел тебя. Столько раз убеждал себя, что ты ещё совсем ребёнок, но только не в том платье! Не знаю, как твой отец допустил такое безобразие! И всех этих самодовольных богатеньких детишек, желающих с тобой потанцевать и пускающих на тебя слюни!

— Я уже взрослая, — пытаюсь говорить уверенно и надменно, как Аннет, а получается ещё хуже.

— Увидел и не сдержался. А теперь ты здесь, и я не хочу тебя отпускать, — он опять улыбается, но его тоска словно наполняет воздух душным ароматом ночецветов. — Не хочу тебя отпускать, а должен. Как я так лопухнулся? — мы опять говорим с ним одними и теми же фразами. — Ты избалованная, капризная маленькая девочка.

— Ты вредный и наглый тип. Доходяга, умертвие могильное. Правда, уже не такой тощий, как раньше, — я шутливо тыкаю его под рёбра, и тут же снова чувствую смущение. Эймери тихонько тянет меня к себе, и вот я уже сижу на его колене. Пальцы скользят по спине.

— Я не должен был… Но ты меня забудешь. В Колледже будет много новых знакомств, много омерзительных наглых типов с родословными лучше, чем у жеребцов на скачках, которые…

— Ты не сможешь подождать два года?

Вопрос срывается сам, и мне хочется ударить себя по губам. Зачем я это говорю? Он совершенно прав. Это безумие. У нас нет ничего общего. У нас нет будущего и быть не может. Исключено.

— Хортенс, пойми — я не преступник, конечно, но те, кто знают о нас, относятся к нам хуже, чем к преступникам. Если фракция Крайтона одержит полную и окончательную победу, для нас вообще могут сделать закрытое гетто где-нибудь на юге Айваны. Я уже был в таком, я имею в виду, в приюте, там было… не очень. И твои родители будут недовольны, мягко говоря, если узнают. Нет, они будут в ужасе.

— Но… обладатели скверных даров, — это словосочетание даётся мне с трудом. — Они же где-то… живут? Заводят семьи, работают…

— Хортенс, — Эймери смотрит мне в глаза. — Нас мало. Может быть, сотни две-три человек на всю Айвану. До двадцати одного года мы живём в приютах, а самые безобидные везунчики фактически заперты в семьях, согласившихся терпеть такой груз. А потом к нам приходит узкопрофильный специалист из отдела научной магицины и запечатывает наш дар навсегда. И до конца дней мы работаем в самом низу как простые неодарённые. Нам запрещено заключать официальные браки. Возможно, одновременно проводится процедура стерилизации… я что-то слышал о таком, хотя точно не знаю. И имей в виду — сейчас ситуация идёт по самому гуманному пути. Альтернативная Крайтену фракция Трошича, видишь ли, за гуманность и даже интеграцию. Но всё может измениться в любой момент — в худшую, разумеется, сторону.

— Но почему? Да, ты, наверное, можешь убивать с этим своим даром, но ведь и стихийные маги могут… Артефакты могут приносить вред, а целители изготавливать яды!

— Всё верно. И ежегодно несколько сотен человек погибает от ударов чугунными сковородками, гораздо больше, чем во время уроков фехтования. Но если над трупом ты увидишь человека со шпагой и человека со сковородкой, кого в первую очередь ты обвинишь? И может статься, потом тебе вовсе не захочется исследовать рану… Хортенс. Ты мне нравишься, с первого взгляда там, в моей комнате на четвёртом этаже, понравилась, — смена темы настолько резкая, что я не сразу понимаю смысла произнесённых им слов. — Капризная малышка, очаровательная, как фарфоровая куколка, упрямая и вспыльчивая, всё время пытавшаяся казаться хуже, чем есть. Я очень плохо поступил, приведя тебя сюда. Я не хочу, чтобы ты уходила, но я очень тебя прошу — встань и уйди. Тебе всего семнадцать, у тебя вся жизнь впереди. Я провожу….

Мы смотрим друг на друга, и это притяжение невероятно. Чем больше я понимаю, что он абсолютно прав, тем сильнее меня к нему тянет.

Наверное, я просто дура.

— Я обещала тебе поцелуй за ответ на каждый мой вопрос, — говорю я ему. — Не хочу оставаться должной.

На столе горят свечи, пламя колышется, тени пляшут по бледному лицу Эймери. Я бросаю взгляд на огонь — и он гаснет, а Эймери притягивает меня к себе.

Правильно. Правильнее ничего и быть не может.

…дверь распахивается резко и неожиданно, как будто от пинка. Впрочем, почему — "как будто"? Её распахнули пинком. Силуэт стоящего на пороге человека не узнать я не могу при всём желании. Это мой отец, Аделард Флорис, собственной персоной.

И он в ярости.

Глава 14. Необычный мальчик

Одна тысяча пятьсот четвёртый год

Бежать из Джаксвилля Тридцать первый решил не сразу.

Мама умерла в ноябре. Всё самое страшное, как он думал, случилось именно осенью — в начале осени год назад открылся его скверный дар, осенью же не стало мамы, и он остался один.

Пока она была жива, всё было нормально, почти хорошо. Хорошо — но уже не просто.

Собственный дар он осознал не сразу, конечно. Взрослые, даже такие, как мама, с которыми можно поделиться почти всем, удивительно непонятливые. Сколько раз он слышал "откуда ты это узнал?!", но никак не мог понять, что же именно от него хотят. И, конечно, он ничего плохого или особенного в себе не видел. Нужные слова, чтобы ответить на очередное "откуда" нашлись, когда ему исполнилось восемь. Мама выслушала его внимательно и доброжелательно, только вот лицо у неё было очень и очень странное. Он-то думал, она обрадуется, что он такое умеет. А она не сердилась, конечно, но и не отчего-то не радовалась.

Молчала, думала.

А потом обняла его и долго сидела, вжавшись подбородком в тёмную лохматую макушку. Такие вот нежности он не очень любил и ни от кого, кроме мамы, не стерпел бы. Мама сидела-сидела, а потом зашептала ему на ухо, что она очень им гордится, что он огромный умница, что она не знает никого, кто умел бы вот так разговаривать с вещами, но говорить об этом кому-то ещё — нельзя. Это большая-большая тайна.

— Почему? — с интересом спросил Тридцать первый. Тайны он любил.

— Потому что там, в Сенате, таких талантливых, как ты, сразу же заберут на очень сложную службу, — сказала мама. — И нам с тобой придётся расстаться, надолго.

— Я же ещё ребёнок, — недоверчиво сказал он. Подобный факт трудно признать в восемь лет, но если подозреваешь, что взрослый тебя обманывает… Даже мама, которая никогда ему не врёт. Глупо врать человеку, которому говорят правду даже вещи. Мама ему и про отца рассказала, не временного, а того, настоящего. И про то, что он её оставил, что у него была законная, "настоящая" жена и другие дети. И даже показала письмо, которое надо ему отправить на тот случай, если с ней что-нибудь случится.

Тридцать первый не хотел об этом думать. Отца он видел — в мимолётном воспоминании одной старой книги, учебнику по лайгону. И хотя этого человека, бросившего его и её мать, ненавидел со всем пылом, доступным его возрасту, почему-то стал везде таскать эту книгу с собой, и даже учить сложный язык для одарённых. Казалось бы, зачем, дара-то у него нет.

…оказалось, есть. И какой!

Из школы его мама забрала, и он, наверное, был единственным ребёнком в мире, который искренне по школе скучал. Ему нравилось учиться, и любой предмет давался легко. Даже гимнастика!

— Ребёнок, но ты не обычный ребёнок, — тихо сказала мама. — То, что ты умеешь, не умеет никто, понимаешь? Они могут забрать тебя у меня. Не рассказывай никому, слышишь? Это очень важно!

Тридцать первый — тогда ещё просто Эймери Дьюсссон, сын Амарет Дьюссон, — кивнул. Услышал и запомнил.

Правда открылась неудачно. Ему просто не повезло.

Эймери было девять, когда мама дружила с мальёком Лайкуром. На его памяти это был третий мамин друг, самый неприятный из всех: высокомерный до брезгливости, весь какой-то двуличный и скользкий. Тридцать первый с ним не ссорился, но и близко не подходил — он вообще не любил чужаков, но ради мамы терпел. И знал, что мама встречается, то есть дружит с мальёком Лайкуром не просто так — этот мужчина работал в отделе научной магицины, отвечал за отдел благостного целительства.

— Ты хочешь, чтобы Лайкур излечил меня от моего дара? — спросил он однажды. Мама вздрогнула. Обхватила себя руками, как будто ей стало холодно, хотя холодно не было — самое начало октября, погода ещё стояла поистине летняя.

— Эйми, — тихо сказала она. — Ты же мне доверяешь, верно? И я тебе доверяю… Ты у меня умница. Поэтому послушай внимательно. Твой дар — особенный дар. В нём нет ничего плохого, но многие люди… многие люди его бояться. А значит, они будут бояться и тебя. Людям свойственно бояться того, чего они не знают, а ещё они часто злятся на то, чего они боятся, потому что собственный страх делает их уязвимыми, понимаешь? И когда таким, как ты, исполняется двадцать один год, ваш дар стирают. Они называют это "запечатыванием", но на самом деле, его стирают. Они могли бы сделать это и раньше, но говорят, что это негуманно, то есть — жестоко. Но на самом деле, они просто боятся, что дар не сотрётся полностью… В общем, я не знаю точно.

— Но мне ещё только девять, — сказал он.

— Верно. Если бы… если бы каким-то образом мы могли бы стереть твой дар сейчас, то… Эйми, всё же было бы нормально! Ты вернулся бы в школу, завёл бы друзей и жил бы нормальной обычной жизнью! — мама вскочила с кресла, на котором они сидели, и подошла к окну. Её тёмные, как и у него, волосы, в лучах солнца вспыхнули золотом.

Эймери молчал. В школу он хотел, и затворничество длиной в год его совсем не радовало, но…

— Но я не хочу, — сказал он и посмотрел в серые глаза матери. Каких-то аргументов у него не было, точнее, он просто не мог облечь в правильные слова то, что чувствовал.

— Люди живут счастливо и без дара, Эйми, — мама говорила совсем тихо. — Я — я была много раз счастлива, и сейчас… Я любила твоего папу и люблю тебя, я свободна. Не хочу, чтобы тебя сажали в клетку, как экзотического зверька, не хочу, чтобы всё своё детство ты просидел в четырёх стенах! Дар не стоит этого всего!

Эймери молчал.

— Поэтому… да, поэтому мы с мальёком Лайкуром… дружим. Я очень надеюсь на его помощь.

Эймери скривился. Видел он эту "дружбу", правда, разглядывать не стал, конечно. Мать, видимо, истолковала его молчание правильно и покраснела, но взгляда не отвела.

— Он может нам помочь, понимаешь? И ты будь с ним помягче, ладно? Уж вы-то точно можете подружиться, он ведь так много знает!

Знает, безусловно, но Тридцать первому этот высокий человек с прилизанными волосами и острым подбородком решительно не нравился. И чувствовал, что это взаимно, хотя старался норова не показывать, как бы ни хотелось.

…о ссоре матери и Лайкура он узнал от напольных часов. Очень скоро он обнаружил, что разные вещи говорят по-разному: одни более, другие менее охотно. Разговорить стол или стулья, например, не получалось, а вот старинные часы в гостиной, упиравшиеся макушкой в потолок, был весьма болтливы. Так что о ссоре и разрыве он узнал на следующий же день и во всех подробностях: в подаренном матери букете совершенно случайно оказалась подарочная открытка для другой женщины. Мать вспыхнула, но взяла себя в руки довольно быстро, и это было противно даже ему, мальчику. Он-то теперь знал, что мать старается ради него и попросту терпит этого облизанного ради него. А вот Лайкур здорово разозлился на свой же промах и устроил отвратительную сцену, обвиняя мать во всех грехах, из-за которых ему, здоровому и нормальному мужчине, приходится иметь связи на стороне. Эймери стиснул зубы — ускорить воспоминания вещей он пока не мог. В конце мать всё-таки не выдержала, видимо, осознав, что помощи от этого человека ждать не приходится — и выставила его прочь.

Виду он постарался не показать, но в душе обрадовался: и избавлению от Лайкура, и сохранению дара.

Амарет Дьюссон работала в библиотеке в Флаттаре, и в свои тридцать лет уже считалась заведующей. Их книгохранилище снабжало учебниками все окрестные школы и колледжи, так что хлопот, особенно в начале учебного года, было немало, и она уходила рано, а Эймери оставался один. Одиночество его не тяготило, но мать он ждал с нетерпением и примерно за час до её возвращения намертво прилипал к окну.

Стука в дверь в середине дня он не ожидал. И открыл, хотя мать и предупреждала его о том, что делать это нельзя ни в коем случае. А тут вдруг растерялся.

Мальёк Лайкур прошёл в их с матерью дом, против обыкновения, не сняв сапог. Огляделся брезгливо. Махнул рукой — и в комнату вошли ещё двое мужчин, очевидно, слуги. Сделал несколько указующих жестов, процедил сквозь сжатые узкие губы пару коротких рубленых фраз.

Эймери стоял за диваном, молча глядя на него. Нужно было не открывать дверь… Но с другой стороны, спас бы их хлипкий замок от этого человека и кулаков его людей?

Ему было всего девять. Он ещё не знал, что можно противопоставить взрослому, уверенному в собственной правоте и безнаказанности.

— Что вы делаете?

— Тебя не спросили, щенок, — бросил так же сквозь зубы мальёк Лайкур, но потом внезапно снизошёл до объяснений. — Восстанавливаю справедливость. Забираю то, что было куплено на мои деньги. Или ты считаешь, что твоя шалава-мать может меня оскорблять и при этом продолжать ходить по моим коврам?

Эймери не считал ничего, но ладони у него зачесались вовсе даже не фигуральным образом. Он сжал кулаки, чтобы сдержаться. Что бы сказала мама?

"Пусть забирает своё и уходит", вот что бы она сказала. Он знал это так однозначно, словно слышал её голос в голове, отчётливый и печальный. Поэтому промолчал.

А вот мальёк Лайкур молчать не хотел.

Его слуги справились с "подарками" примерно за полчаса. Комната стала выглядеть более пустой, и щенок Эймери Лувси, которого мать купила и которому позволила поселиться в доме, чтобы скрасить одиночество сына, весело скакал под ногами у людей, которых — пока что всех без исключения — считал друзьями.

Мальёк тоже потёр бледные сухие ладони и огляделся. Наконец, его взгляд остановился на напольных часах.

— И вот это тоже забирайте.

Часы были их, Дьюссонов, совершенно точно. Их купил дедушка Эймери, Лежер Дьюссон, который был моряком — привёз из Стантвертена. Мама столько раз рассказывала ему о дедушке, которого он никогда не видел вживую. А вот часы его видели, правда, сохранилось всего несколько картинок.

Позволить забрать часы он не мог.

— Нет! — Эймери вышел наконец из-за дивана и встал, чувствуя, как ладони зудят почти нестерпимо, а язык во рту немеет от страха и злости. — Нет, это не ваше!

— Да что ты говоришь? — Лайкур опустил на него злой и холодный взгляд. — А как же компенсация? Твоя мать задолжала мне за давишний испорченный вечер.

— Это часы Дьюссонов, — сказал Эймери.

— Дьюссоны — никто, — хмыкнул Лайкур. — Никто и ничто. Мать твоя — шалава, а ты — нагуленный ублюдок, щенок. Щенки не должны гавкать на благородных.

Лувси залился весёлым лаем и бросился на забавно подрагивающий чёрный лакированный ботинок. В тот же момент мальёк внезапно пнул его, да так, что щенок отлетел в сторону, врезавшись в стену без единого писка. Маленькое тельце дёрнулось и обмякло.

Эймери подскочил к нему, разом забыв и о часах, и о деде, и о матери, и о мальёке Лайкуре. Схватил неподвижного, недышащего, мёртвого уже щенка на руки, чувствуя только странное головокружение и зуд, охвативший уже не только ладони — всё тело целиком. Картинка — взмывающий вверх черный сапог — раз за разом проносилась в его голове. Раз за разом. Снова и снова, а сила, необузданная, неприрученная, выплёскивалась наружу.

Он не мог её удержать.

Лайкур смотрел на мальчишку, почти такого же обмякшего и безвольного, как и его питомец, бледного, с мокрым от пота лицом. Тельце щенка подрагивало, менялось, мгновение за мгновением. Мальёк ждал не без интереса — и ожидание было вознаграждено. Минут через десять, когда Эймери Дьюссон окончательно потерял сознание, на его коленях лежал обтянутый клочками кожи скелетик.

— Как любопытно… — пробормотал Лайкур. Окликнул примеривающихся к часам слуг и стремительным шагом вышел из дома Амарет Дьюссон.

* * *

К возвращению матери Эймери пришёл в себя, стряхнул навалившиеся оцепенение и слабость, и рассказывать матери о себе ничего не стал, тем более, что всё, что произошло после того, как Лайкур пнул Ливси, вспоминалось с трудом, словно сквозь туман. Хватило и рассказа о забранных вещах, на который мать не отреагировала никак — внешне, разумеется. Ну а Лувси… Лувси выскочил на улицу и пропал. Может, размышлял Тридцать первый, так оно и было на самом деле? Ведь никакого щенячьего тельца он не нашёл, а убежавший щенок куда лучше, чем мертвый, верно?

Убежавший пес лучше мертвого, бросивший отец лучше мертвого, скверный дар лучше отсутствия дара… Словом, Эймери предпочёл забыть о визите мальёка Лайкура, а вот последний о нём не забыл. И напомнил о себе буквально несколько дней спустя.

— Малья Дьюссон, откройте! — голос, последовавший за стуком в дверь, легко проникал сквозь стены, заползал под одежду. Это был совершенно особенный стук, четкий, как пиццикато музыканта, как дробь солдатского расстрела. Мать замерла, обреченно, как лань под охотничьим ружьём. Посмотрела на сына. Открыла дверь.

Комиссия из отдела научной магицины состояла из трёх человек, все мужчины, на редкость мрачные, немногословные и отрешённые. Один из мужчин говорил с мальей Дьюссон, второй стоял у двери, а третий задавал вопросы самому Эймери. Он вроде отвечал и делал всё, о чём его просили, но какая-то часть его расщепившегося сознания чутко следила за разговором матери. Он не мог уловить детали, но услышал главное:

— Мой сын не поедет ни в какой приют…

— У моего сына есть мать, и он останется дома…

— Я смогу позаботится обо всём необходимом…

— Эймери останется со мной, мальёк…

— Я сделаю всё, что нужно.

Амарет Дьюссон делала озабоченный и даже удивленный вид, но Эймери откуда-то понимал, что слова мальёка из отдела о скверном даре для неё не стали новостью. Слушая её ровный голос, он выдохнул и расслабился, вопреки всему. Когда за комиссией закрылась дверь, мать осела на пол и закрыла лицо руками.

…откуда обо всём проведали соседи, маленькое семейство Дьюссонов так и не узнало.

Глава 15. Лучше бы и не знать

Отец не один, но мамин силуэт я замечаю не сразу. Соскакиваю с коленей Эймери. Хочется сгореть со стыда, а с учётом моего дара это можно осуществить даже не фигурально, а в прямом смысле. Пальцы зудят от пробуждающегося огня, но ещё жарче горят мои щёки.

Стальная космея, никогда не думала, что окажусь в такой ужасной неловкой ситуации. Хорошо хоть дальше поцелуев у нас с Эймери не зашло… ну, почти. Но свечи вспыхивают снова, и всё, что только что происходило, беззастенчиво демонстрирует моя помятая одежда, мои распухшие губы, возможно, следы на шее. И Эймери выглядит, надо сказать, не лучше.

Хуже не придумаешь. Проще вообразить себя падающей на дно Лурдовского ущелья, утыканного копьями, чем смотреть на покрасневшее лицо собственной матери, только что заставшей тебя ночью, в чужом доме, в объятьях постороннего парня.

На лицо отца так и вовсе смотреть невозможно.

— Хортенс, Мариста, подождите меня за дверью.

Почему-то мне сразу представляются сцены жёсткого смертоубийства, и я делаю совершенно немыслимый для себя поступок. Вместо того, чтобы последовать его приказу — моё первое безотчетное побуждение, единственно возможное, я вцепляюсь в руку рядом стоящего Эймери, и произношу громче и резче, чем обычно говорю с родителями:

— Нет.

— Хортенс, — мать всхлипывает и смотрит на меня так, словно я уже беременная и брошенная. Вытирает платочком глаза. И в это самое мгновение мой страх, смущение и чувство вины перед ней пропадают окончательно и бесповоротно. Может быть, это истерика. Может быть, ощущение руки Эймери в моей руке даёт мне силу.

— Мальёк Флорис… — тихо говорит Эймери, а отец обрывает его резко и хлёстко:

— Заткнись. Это твоя благодарность за то, что ты выжил, за то, что ты имел возможность жить в нормальном доме, а не гнить в той помойной яме, откуда я тебя вытащил?

— Вы это делали не ради меня, а ради моей матери и из-за страха перед моим отцом, — Эймери поворачивается ко мне, осторожно пожимает мои пальцы. — Прощай, малявка Хортенс. Я должен жалеть, что всё так вышло, но я не жалею. Разве что о другом.

— Хортенс, немедленно вон отсюда! — и вдруг я понимаю, что что-то не так. Насколько я знаю отца, ему давно полагается как минимум дать Эймери в челюсть, а мама должна уже повиснуть на моей руке, пытаясь утянуть меня прочь, в спасительное задверье. Но они оба стоят у порога, словно некая непреодолимая черта отделяет нас друг от друга. Я даже бросаю взгляд на пол — нет там никакой черты!

Они его… боятся? Эймери?

— Никуда я не уйду, — я демонстративно пожимаю плечами. — Ты мне ещё не всё рассказал. В колледж мне только послезавтра. Так что я никуда не спешу. Пап, мам, со мной всё в порядке. Так что…

— Хортенс, ты вообще понимаешь, что происходит? — мать шипит, как разбуженная армейским сапогом болотная гадюка. — Ты вообще отдаёшь себе отчёт?! Тебе всего семнадцать, ты ещё ребёнок, ты сбежала из дома с этим… к этому…

— «Этого» зовут Эймери. Сбежала и сбежала, вы же столько лет не давали нам поговорить нормально!

— Поправь хотя бы платье, ты выглядишь, как… женщина лёгкого поведения! — не выдерживает мать. — Хортенс, ты что творишь?! Этот юноша… он же…

— Мы просто целовались.

— Просто? — взвивается мать. — Просто?! Тебе только семнадцать лет, у тебя вся жизнь впереди! — она говорит то же самое, что сказал недавно Эймери, и мне от этого неприятно, но я прогоняю это колючее чувство. — Он тебя обманул, спровоцировал, принудил, а ты и не поняла и не заметила. Такие, как он, могут многое… Ты ничего о нём не знаешь. Думаешь, мы просто так столько лет пытались оградить тебя?

— Да всё я знаю, — удивительно, стоило только раз преодолеть страх, а дальше говорить становится всё легче и легче. — И вы всё усложняете, как всегда. Мам, ну что ты кричишь? Всё нормально, — и в этот момент мне действительно кажется, что всё нормально. — Мы же ничего такого… Глупо было разводить такую секретность. Мы с Эймери будем… будем дружить. Что в этом такого? У нас не дремучая древность, надо проще ко всему относиться…

— Ты вот это называешь — "дружить"?! — мать разворачивается к отцу. — Это ты во всём виноват! Ты и твоё благородство, точнее, малодушие! Это ублюдочное отродье чуть не изнасиловало нашу дочь! Весь в свою шлюху-мать!

— Магриста, прекрати!

— Никто меня не насиловал! — я сжимаю пальцы Эймери сильнее, потому что знаю, как ему неприятны слова моей матери о его, а ещё потому, что не хочу допустить каких-то непоправимых слов со стороны Эймери. — Мама, почему нет? Он очень хороший, умный, образованный. Какая разница…

— Ах, хороший! Таких хороших, как он, держат в клетках на цепи, и только твой отец из-за своих сентиментальных чувств к этой…

— Магриста! — отец хватает мать за руку и грубо встряхивает. Она замолкает моментально, но тонкие побледневшие губы продолжают шевелиться. — Замолчи, я сказал!

— Что, правда глаза колет?!

— Магриста, мои отношения с Амарет закончились много лет назад, твоя ревность здесь неуместна, — отец взял себя в руки. — Хортенс, мы немедленно идём домой.

— Нет, — не знаю, почему я продолжала упорствовать. На самом деле мне кажется, что стоит нам с Эймере разойтись, и я уже его не увижу. Полученная информация никак не успевает уложиться в голове. Я закончу КИЛ тридцать первого мая, а первого июня у Эймери будет день рождения, ему исполнится двадцать один год, и ему запечатают магию, так он сказал? Какой ужас. Не представляю, чтобы меня вот так лишили дара, это то же самое, что руку отрезать или ногу, нет, обе ноги. Что он будет делать, чем заниматься? Отец имеет полное право вышвырнуть его прочь, и уж мама-то постарается, чтобы вышвырнул. Может быть, Эймери придётся уехать, и никто не скажет мне, куда. Сам Эймери и не скажет, судя по всему, он действительно считает себя неподходящим для меня и не хочет портить мне жизнь. Все, видите ли, знают, что для меня лучше!

А разве он для меня подходящий?

Не знаю. У меня нет ответа. Но сейчас Эймери стоит рядом, насторожённый, как окружённый собаками камышовый кот, и мне хочется стоять рядом с ним. Как бы то ни было, он уже не чужой мне человек, хотя я знаю о нём так мало.

— Хортенс, — очень мягко, вкрадчиво заговаривает отец, как будто у меня уже голова в петле, а кособокий стул подо мной качается. — Пойдём домой. Я понимаю, тебе просто стало интересно, мы с мамой не должны были превращать это неприятную историю в тайну. Мы действительно просто хотели оградить тебя. В твоей жизни не должно было быть ничего такого. Ты моя единственная дочь, я люблю тебя больше жизни. Пойдём.

— Если любишь, то сможешь принять мой выбор, — говорю я. — Каким бы он ни был.

У мамы перекашивается лицо.

— Хортенс, — тихо произносит Эймери, до этого момента молчавший. Осторожно вынимает свою руку из моей. — Хортенс, они правы. Уходи, пожалуйста. Я не должен был…

— Мы не договорили.

— Хорти, ты уже не ребёнок, — отец выдыхает и наконец-то делает шаг к нам. — Ты уже поняла, что этот молодой человек — сын моей давней знакомой…

— Твоей любовницы.

— Мне было всего двадцать, — отец досадливо пожимает плечами. — Она была красивая, остроумная, яркая и при этом такая… и сразу сказала, что замужество её не интересует. У неё были мужчины и до меня. Это была кратковременная, ни к чему не обязывающая связь. Мы расстались без взаимных обид. Я вскоре встретил твою маму, а она родила ребёнка. Не от меня! Конечно, нет. Спустя чуть больше десяти лет я получил письмо… Магриста, помолчи, ради всего святого! Я был упомянут в её завещании, меня не могли не уведомить. Из-за каких-то проволочек это случилось спустя полгода после смерти Амарет. Она просила в случае чего позаботиться о её сыне.

— Почему же именно тебя, если ты не имеешь к нему отношения?! — ядовито вставила мама.

— Потому что только я мог обратиться к его настоящему отцу, я тебе раз пять уже объяснял. Я забрал этого мальчика из… из заведения для сирот, где он находился на тот момент.

— Мог бы и не забирать. Если уж у него есть свой родной отец, это его дело, — мать только что капюшон на шее не раздувала, а я чувствовала себя её ценным змеиным яйцом. — А теперь это чудовище соблазнило нашу дочь, ничего не скажешь, благодарное отродье.

— Мама, никто меня не соблазнял!

— Молчи! — мать снова повысила голос. — Знает она всё, видите ли! Ничего ты не знаешь. А этот, такой же, как его мамаша-потаскуха! Яблоко от яблони! От осинки не родятся апельсинки!

— Магриста, заткнись, — резко оборвал её отец. Снова посмотрел на меня. — Выбор, Хорти? Да, я мог бы принять твой выбор, хотя, конечно, я хотел бы видеть рядом с тобой достойного и обеспеченного человека. Ты же прекрасно понимаешь, что одно дело, если неженатый мальёк проводит время с простой девушкой, и совсем другое, когда благородная незамужняя малье так себя компрометирует… Но дело даже не в происхождении, поверь. Ради твоего счастья я пошёл бы на всё, почти на всё. Он уже рассказал тебе о своём… даре?

— Рассказал. И я до сих пор не понимаю…

— Ты просто не видишь всей картины. Его дар очень опасен.

— Всегда была уверена, что человек управляет даром, а не наоборот.

— Да при чём здесь его дар?! — мать тоже выступила вперёд. — Он хочет поиграть с ней, а потом? Что нам потом с ней делать, а?

— Малье Флорис, я прошу вас… — Эймери выглядел очень бледным, и без того узкие черты лица ещё больше заострились. — Не надо…

— Не учи меня, отродье! — мама вдруг резко занесла руку, словно намереваясь ударить Эймери по щеке, а тот перехватил её руку, вероятно, инстинктивно, ухватил за тонкое запястье. Мать на секунду замерла, а потом вдруг взвизгнула, точно ладонь Эймери её обожгла. Отец схватил её за плечо и вытолкал из дому, хлопнул дверью. Посмотрел на меня. На Эймери — тот весь как-то ссутулился, сжался, разом став ниже.

— Дочь, я люблю тебя больше жизни, я всегда хотел для тебя самого лучшего, но я бы принял любой твой выбор, слышишь? Амарет была хорошей женщиной, несмотря ни на что… Да, я принял бы даже незаконнорожденного со скверным даром, хотя это бы разбило сердце твоей матери, хотя я уверен, что женщина должна состоять в законном браке, иметь детей и ходить с гордо поднятой головой, а не прятаться от общества по углам, как крыса. Но с этим юношей у тебя ничего не получится.

— Почему? — мне становится очень страшно. Лучше бы папа кричал и злился, всё, что угодно. Но сочувствие в его голосе меня попросту убивает.

Отец смотрит на Эймери и молчит. А Эймери смотрит на меня. Выдыхает.

— Потому что я болен, малышка Хортенс. Болен давно и неизлечимо, заболел ещё в детстве. Первого июня, как только мне исполнится двадцать один год, мой дар запечатают, и я умру. Вот и всё. Я не должен был с тобой общаться. Знал, что сделаю тебе больно и всё равно не удержался.

— Ты врешь, — говорю я единственное, что приходит в голову. Разумеется, он врёт. Это их с отцом план, конечно же. Отец хочет для меня большего, Эймери играет в благородство.

— Он говорит правду, дочка, — подает голос отец. — Пойдём домой.

— Нет!

— Я пытался сбежать из того места, где жил после смерти матери. Неудачно поранился, подхватил какую-то заразу. Директрисы не было на месте, остальные тянули время, мне становилось всё хуже. Лекарства целителей предназначенные для таких благоодарённых, как ты, мне не помогали. Повезли во Флоттершайн — хоть мы и никому не нужные отродья и всё такое, но за нашу смерть придётся отчитываться лично перед сенаторами. Там один умник назначил мне лечение, но лекарства мало и его не хватит надолго. Так что… Уходи! — резче, чем раньше, говорит Эймери. — Я просто… просто хотел тобой воспользоваться. Мне девятнадцать, я уже не ребёнок, организм требует. Красивая и глупая девочка, такая доступная…

— Думай, что говоришь, Дьюссон! — рычит отец, а Эймери делает взмах рукой:

— Можно подумать, на моём месте вы поступили бы как-то иначе. Мне осталось всего два года, а тут вьётся эта малявка, готовая идти куда угодно за любым подозрительным типом, который её заболтает.

— Для этого есть доступные шлюхи, а не моя дочь.

— Ну так приведите мне этих шлюх, давно пора, папаша всё оплатит. А Ваша дочь прекрасна, — его голос убийственно серьёзен, а мне хочется заорать.

— Если только я узнаю, что ты…

— Ну что вы, мальёк Флорис, — едко и насмешливо произносит Эймери, опускается в кресло и закидывает ногу на ногу. — Как мог я надкусить этот прекрасный плод? Это было бы так подло… Только слегка облизал, и, кстати, не первый. Вы бы действительно, следили бы за дочерью, она уже несколько лет за мной бегает, ранняя пташка.

— Не надо, — выдыхаю я, прикрывая глаза. Отец замолкает на полуслове. — Не надо, перестань. Я ухожу. Но… про смерть через два года… ты соврал?

Голос Эймери режет меня, как нож.

— Это правда, я не знаю, чем тебе поклясться, у меня ничего нет, даже собственная жизнь мне не принадлежит, но это правда. Я болен, меня лечат, но рецепт лекарства, помогающего скверным, не известен, и его не могут найти и воссоздать заново. Да и искать-то смысла нет, потому что как только мой дар будет запечатан, болезнь возьмёт вверх. Она такая редкая и странная, что, возможно, её даже назовут моим именем, хотя в посмертной славе удивительно мало приятного. Поверь, каждые полгода эти кровососы-энтузиасты из отдела научной магицины меня чуть ли не требухой наружу выворачивали, так им хотелось изобрести лекарства для скверных, отрабатывали на мне все варианты, как на лабораторной мыши, а толку-то. Прощай, сладкая малявка Хортенс, — говорит мне вслед Эймери, — не раскрывай свои прелестные пухлые губки для всех подряд, ты же благородная малье, а не какая-то ночная тальпа! Я слышу его пошлые насмешливые слова и где-то в глубине души вяло удивляюсь тому, что всё вокруг не вспыхивает, не превращается в пламя, точнее — в обожженные угли. Вероятно, огненная лилия, моя покровительница, следит за нами сейчас… Где она была раньше?

Мы с отцом выходим из этого дома, и мама — я уже успела забыть про неё! — подбегает к папе, начинает молотить кулаками по его груди, причитая что-то несвязное. Ничего не могу и, если честно, не хочу понимать в её несвязной истерике, пока отец не просит меня посветить. Истерика рвётся и из меня, но я каким-то образом умудряюсь держаться. Пламя вспыхивает на ладони перевёрнутой каплей.

Отец разглядывает ладонь матери, невольно я тоже начинаю всматриваться. Идеально гладкая кожа — плод многократных применений различных кремов и целебных снадобий — на предплечье неожиданно становится морщинисто-высохшей. Я отмечаю даже пару старческих коричневых пятен, которые видела на руках матери Коссет, когда она однажды приходила к нас в гости и подрагивающими пальцами потрепала меня по затылку — было не очень приятно, но я стерпела.

Мама рыдает, отец прихватывает её за плечи и буквально тащит прочь. Воспользовавшись сутолокой, я оборачиваюсь. Дверь заперта, дом выглядит нежилым, но я почти физически ощущаю затаившуюся в нём боль. Мама плачет из-за морщин, но это такая ерунда по сравнению с другим.

Я должна забыть Эймери Дьюссона, свое личное помешательство. Если я сейчас продолжу сопротивляться, через два года разобьюсь, как стеклянная ваза. Уже сейчас, почти не зная его, готова разбиться.

А я хочу жить, хочу быть счастливой, вот и всё. Мне не нужны трагедии, боль, от которой сводит живот. Всё это было ошибкой. Я не сказала этого вслух, но мой уход говорил сам за себя. Если бы Эймери попросил остаться… Но он не просил.

Добравшись до дома, решительно отталкиваю подбежавшую ко мне бледную заплаканную Коссет и закрываю комнату изнутри. Не было никакого Эймери, не было его в моей жизни, это всё — детские глупости и не больше.

В КИЛ я приезжаю на несколько дней позже остальных — на утро оказывается, что простуду я всё-таки подцепила. Между делом говорю родителям, что не приеду на зимние каникулы, и они синхронно кивают головами, соглашаясь. Мама в платье с длинными рукавами. Наверное, теперь она в других ходить и не будет.

Наверное, я и на летние каникулы не приеду. Два года — это не так уж и много, если подумать.

Глава 16. Пусть болит у лесной куницы, у дикой птицы

Одна тысяча пятьсот четвёртый год

Дело было даже не в голоде, голод он бы пережил. Не в холоде, не в постоянной скуке — уроки были занудными и слишком лёгкими, учителя относились к своим подопечным без особого усердия — какой смысл обучать тех, у кого всё равно нет никакого будущего, кто всё равно работать нигде толком не будет? Какой смысл развивать дар у тех, у кого его всё равно отнимут? Поэтому питомцев Джаксвилля учили читать, писать и считать — многие малыши-шестилетки не умели и этого, давали общие знания о мире, заставляли читать вслух, заучивать и переписывать огромные куски текста из разных книг. Арифметика, история, география, ботаника и литература также нашли себе место в расписании, а ещё — ручной труд. Девочки учились готовить, вязать, вышивать и шить, мальчики занимались столярничеством…

Девятилетний Эймери, Тридцать первый — имена давали не по порядку, а взамен выбывавших, чаще всего по возрасту — читал и писал прекрасно, об окружающем мире знал больше, чем иные двенадцатилетние, и очень любил читать. Он мечтал изучать магию и магические книги, но про лайгон в Джаксвилле даже не заикались. Впрочем, о лайгоне и прочем он стал думать не сразу, а только когда вернулась способность думать о чём-то, кроме смерти мамы.

Смерти, виноватым в которой был он и только он.

* * *

О скверном даре сына Амарет Дьюссон соседи узнали практически сразу после визита комиссии из отдела контроля научной магицины. Был ли причастен к этому злополучный мстительный мальёк Лайкур или нет, Эймери так и не узнал. Может быть, соседи обладали особым загадочным даром узнавать о том, о чём узнавать им было ни в коем случае не надо — не могли же в самом деле рассказать им члены комиссии, да и зачем? Стоило им уйти, как Аморет порывисто и крепко обняла сына.

— Почему они хотели меня забрать? — спросил он, в тот момент проживая непередаваемое чувство полной безопасности в тонких, но сильных ласковых руках матери. — Куда?

— Никто тебя никуда у меня не заберёт, — твёрдо сказала мать, сдавливая его так крепко, что чуть рёбра не треснули. — Ты слышишь? Я никогда и ни за что тебя не отдам.

Потом она, конечно же, рассказала ему, что теперь, с учётом того, что его разрешили оставить дома, их жизнь не так уж круто поменяется. Правда он, Эймери, уже не вернётся в школу. Никогда. Ну, может быть, когда-нибудь и вернётся, — тут мама быстро исправилась. К нему будут регулярно приходить из ОНМ с проверками. Собственно, нужно продолжать тихо сидеть в доме, не высовываться, не проявлять свой дар, а в идеале — убедить всех вокруг, что его просто не существует.

— Я буду приносить тебе самые лучшие книжки! — уверяла мама. — Возможно… возможно, это не навсегда и даже не очень надолго. Я уверена, они увидят, какой ты замечательный и поймут, что ты просто не можешь сделать что-то не то. Потерпи немного, мой хороший…

Книжки — книжки, это здорово. Вот только маме выносить их из фонда нельзя, за это и оштрафовать могут. К тому же книжками жизнь не ограничивается. Учить лайгон по одним книжкам довольно сложно. А осваивать бои на мечах или тот же главтон?! А…

Мама прочитала всё по его лицу и решительно сжала губы.

— У тебя будет всё, чтобы ты продолжал жить нормальной жизнью, что бы ни говорили эти дураки из отдела. В конце концов, пора твоему отцу сделать хоть что-нибудь для тебя.

У Эймери челюсть на грудь упала. Его тихая милая мама никогда не разговаривала таким тоном, что им можно было бы камни резать ломтиками. К тому же, если уж по правде, она использовала другие слова: от "говорили" и "дураки" в них были только окончания.

И он был свято уверен, что мать никогда и ни при каких условиях не будет просить о помощи отца, кого угодно, хоть того же мальёка Лайкура, из-за которого всё и произошло, но только не его. А тут…

Через несколько дней после самого первого визита безымянные люди из отдела посетили его ещё раз и увезли с собой. Мать рыдала, но вежливые и немногословные сотрудники уверяли, что отлучка необходима "для проведения жизненно важных в случае маля Дьюссона исследований, которые несомненно положительно скажутся на качестве его дальнейшей жизни" и займёт не больше пары дней. Так оно и случилось. Мать встретила его так, как встречают вернувшихся с войны, кажется, постарела лет на десять, а он… ничего не помнил. Но за исключением этих двух дней, жизнь вроде бы должна была продолжаться в прежнем ключе… и она продолжалась, вот только недолго.

Соседка, малья Кумбра, встретила Аморет в молочной лавке. Вместо ответного приветствия упёрла руки в объёмистые бока:

— Долго ты ещё будешь прятать своё чудовище, Дьюссон? Я не хочу, чтобы мои внуки ходили по тем же улицам, что и он. Думала, мы ничего не узнаем? В твоём доме нет стальных замков, откуда ты знаешь, что делает твой урод, пока тебя нет дома? А если он выйдет на улицу, туда, где ходят наши нормальные дети?

— Скверный дар! — зашипела с жадным любопытством прислушивающаяся к ним малья Вапра. — Скверный! Пусть он уедет, убирается прочь! Сенатор Крайтон велел ссылать таких в закрытые гетто! В тюрьмы! Маленькое отродье не должно жить рядом с нашими детьми! Пусть он убирается прочь!

Сначала были просто оскорбительные выкрики и комментарии в спину, крошки информации, смешанные с пригоршней домыслов, меняющихся, разрастающихся ежедневно, ежесекундно. Никто толком не знал, в чем же именно заключается дар юного Эймери Дьюссона, но никто и не нуждался в достоверном знании. Достаточно было того, что дар этот — запретный и скверный, то есть, связанный со смертью, что сенатор Крайтон выступает за изоляцию обладателей этих самых даров, что это что-то страшное, непонятное, неизученное, а значит — опасное. Ходили слухи и о том, что целители, излечивающие обладателей благих даров, скверникам помочь не в состоянии — "и неспроста!".

Потом стало хуже.

За выкриками последовали более материальные угрозы. Надписи на стенах их дома красной краской. Брошенные в окна камни — и доблестные стражи порядка, разводящие руками и опускающие глаза в землю, и вечно занятый стекольщик, отказывающийся принять заказ. Измазанная навозом входная дверь. Дохлые голуби, подброшенные на крыльцо. Трясущиеся руки матери.

Эймери смотрел на неё и не знал, чего ему хочется больше: разрыдаться или уничтожить всех этих людей в округе, чтобы никто — никто больше! — не смел доводить до слёз его маму.

— Смотри! — прошептала мать. — Смотри, как эти люди верят собственным страхам, собственной трусости! Им легче обвинять в гипотетической опасности таких, как ты, чем признать, что они сами — гораздо более жуткие монстры. Ты никогда бы не убил ни одну птицу, ты бы даже цветок без нужды не сорвал.

— Но зачем… — разбитое окно щерилось чёрными провалами. Местный стекольщик сегодня днём вовсе отказался разговаривать с мальей Дьюссон, попросту отвернулся и скрылся в глубине лавки.

— Они толпа. Им страшно поодиночке, невежественным и слабым. Они сбиваются в кучу, ненависть сплачивает их сильнее, чем что бы то ни было. Сила толпы — самая страшная сила, Эйми. Она способна только разрушать и уничтожать.

…А потом случилась та самая ночь, разделившая жизнь Эймери Дьюссона на "до" и "после". Ночь после праздника Последнего листопада, в которую изрядно перепившие горожане выломали хлипкую входную дверь Дьюссонов и ворвались в их дом. Мать успела открыть вечно заедающую задвижку на окне и заставить его, сонного, выпрыгнуть в мокрую ночную траву. А сама осталась в доме — она в щель между окном и подоконником протиснуться не могла. Он так и не узнал толком, что с ней случилось и кто из горожан был виновен в её смерти, да и так ли это было важно? Виновного не нашли и не наказали, но мать похоронили по всем правилам, поставили ограду и даже памятник, он был там один раз, перед тем, как отправиться в Джаксвилль, стоял, не замечая времени и дождя, ничего не чувствуя. Приставленный к нему человек из отдела научной магицины вовсе не был с ним жесток.

Эймери нашли на следующий день, ни уйти далеко, ни спрятаться толком он не смог. В сущности, дар действительно оказался скверным, во всяком случае, с того момента, как Тридцать первый обнаружил, что умеет разговаривать с вещами и ускорять их рост, несчастья так и сыпались на него: одиночество и замкнутая жизнь, смерть матери, приют. Первые несколько недель он ходил по Джаксвиллю как тень мертвеца, с трудом запихивая в себя даже ту скудную пищу, что ему предлагали.

А однажды на детской площадке он встретился с тремя маленькими девочками. Одна из них сидела на качелях с отсутствующим пустым взглядом, вторая деловито копалась в земле, а третья бесстрашно поглаживала бурую крысу. Крыса сидела у неё на коленях и, кажется, ничего не имела против. Девочкам могло быть и шесть, и семь, и даже восемь лет, но вряд ли больше. Ту, что держала крысу, он уже видел раньше — питомец сбежал, а он рассказал ей, куда. И даже поговорил с ней о чём-то ещё, хотя с другими всё это время не раскрывал рта.

Та, что возилась в земле, подняла на него глаза. Она была на редкость хорошенькая, длинные каштановые волнистые волосы и лицо сердечком делали девочку похожей на мамину фарфоровую куклу. Вот только взгляд был не по-детски цепкий, даже хищный. Она отряхнула руки о серое поношенное платье и подошла к нему. Посмотрела ему в глаза.

— Ты чего такой дохлый?

Тридцать первый пожал плечами. Жаловаться и делиться не имело смысла: здесь у каждого за плечами было что-то подобное.

— Ш-ш-ш…. - девочка неожиданно погладила его по груди и легонько подула, словно на ушиб. И зашептала:

— Пусть болит у лесной куницы, у дикой птицы, у ежа колючего, у мороза трескучего, у мыша летучего, а у тебя не боли, не коли, под копытом коня в пыли, отпусти печали, пусть ветра их качают, пусть ветра их развеют, до небесного луга, до горящего круга, хоровода соцветий, уноси горе ветер…

Детская считалка-бормоталка, нелепая и дурацкая, не осталась в его памяти. Но что-то изменилось с того момента, словно этот детский голосок и впрямь уносил его глухую боль и тоску, исцелял, излечивал. Может быть, в этом заключался её дар..?

Тридцать первый словно проснулся, очнулся от спячки. Ему даже есть захотелось.

А ещё он подумал, что мама не хотела, чтобы он жил в приюте. А это значит, что нужно уходить, хотя бы ради её памяти, ради уважения к её самому сильному желанию.

Глава 17. Колледж для изысканных леди

Коссет поглядывала на меня исподлобья, тогда как её крепкие мозолистые пальцы осторожно пробегали по уложенным во вместительный чемодан вещам — один из пяти чемоданов, которые были собраны моей трудолюбивой и заботливой няней для наиболее комфортного вхождения воспитанницы в новую взрослую жизнь. Я в сборах участия не принимала. Сказать по правде, последние дня три я вообще плохо понимала, что происходит вокруг. Вчера в КИЛе уже был первый учебный день, но и это казалось чем-то совершенно неважным, далёким, не имеющем ко мне прямого отношения. Всё то, что ещё совсем недавно воспринималось значимым, ценным, то, что вызывало восторг и радость, разом поблекло, потеряло краски, запах и вкус.

Я отбросила мысли о той ночи, когда я вышла из дому, следуя за зелёными червяками, мысли об Эймери Дьюссоне с решительностью, которую сама не ожидала от себя. Выстригла из памяти, точно спутавшуюся прядь волос — и теперь моя плешивая память мстила, подбрасывая неуместные картинки произошедшего то в сны, то в явь. Но ради своего будущего я обязана была его забыть. Он сам виноват! Он должен был мне всё рассказать до того, как… Нет, не так. Он вообще не должен был ко мне приближаться!

«А он и не приближался, — коварно нашёптывал внутренний голос, — до самой последней ночи ты сама его искала, сама, сама, сама… И поцеловала его сама. А потом бросила, предательница, трусиха, дала ему поверить, что он что-то для тебя значит, а сама ушла! Ушла, ушла, ушла…»

Я затыкала уши, но голосок шептал изнутри и не было никакой возможности заставить его замолчать.

Мне не с кем было поговорить об этом. Не с родителями: у матери было своих переживаний, кажется, гораздо больше, в том числе из за постаревшей сморщившейся кожи в том месте, где её столь неосторожно коснулась рука Эймери. Отец нервничал из-за неё и из-за меня, вероятно, на работе он взял отгул и теперь слонялся по дому целыми днями, не зная, чем и как себя занять и чем отвлечь и утешить нас с мамой. Коссет смотрела на меня виновато и настороженно, одновременно пытаясь сделать вид, что всё в порядке и ничего "такого" не происходит. В КИЛе меня ждала Аннет, но и с ней, как я неожиданно осознала, не хотелось ничего проговаривать вслух: мне вовсе не нужно было услышать, "какой этот Эймери негодяй!" и "как ты могла так неосмотрительно поступить!". Потому что он не был негодяем. И потому что сделанного не воротишь, но иногда, всего-то каких-нибудь триста раз на дню, мне хотелось всё бросить и сбежать к нему, а там — будь что будет. Но тут же наваливались мысли обо всём прочем, о родителях, о долге перед ними и обществом, о будущем и последствиях, и я застывала, разрываясь от сомнений, страхов и огромного чувства вины.

Оно никуда не денется. И если Эймери действительно оставалось жить меньше двух лет… не стоило мне к нему привязываться. Да я его почти совсем не знаю! Как грубо и пошло говорил он в последние минуты… А вдруг он на самом деле — такой?

Так что забыть, вычеркнуть, вырезать всё произошедшее из памяти было бы самым правильным. Не плакать, не жалеть ни себя, ни его.

Забыть.

* * *

Колледж для изысканных леди, самое престижное учебное заведение Айваны, располагался, разумеется, в северной столице, то есть Флоттершайне, и на самом деле являлся лишь половиной внушительного образовательного комплекса. Вторая половина — Колледж для благородных джентльменов — находился рядом. Точнее говоря, жилые корпуса для девушек и юношей располагались по обе стороны от внушительного трёхэтажного учебного корпуса. Общежития были окружены пышными садами: лиственными деревьями у юных малье и хвойными у мальёков. Интересно, предусмотрена ли какая-то магическая подкормка на зиму, или во время заморозков нашему «девичьему» саду суждено было облысеть?

Двое плечистых слуг с небольшими тележками в руках встретили нас у Центральных ворот Колледжа. Отец махнул в сторону чемоданов — и мои вещи отправились вперёд меня. Вообще-то, в школьном пансионе ученицы тоже жили в общежитиях, по двое: мы, разумеется, делили комнату с Аннет, так что вряд ли меня можно было чем-либо удивить. Невысокая крепкая женщина приветливо, но чуточку суетливо поклонилась нам в просторном, величественном холле, осведомилась о моём имени и фамилии и попросила подождать несколько минут.

Я глазела по сторонам. Новые впечатления не то что бы стирали, но всё же изрядно притупляли ноющую боль в груди, с недавних пор — мою неизменную спутницу.

Именно таким представлялся маленькой Хортенс королевский дворец — каким он был ещё до Весторского восстания и созыва Первого Сената, разумеется. Гладкий мраморный пол, огромная люстра на потолке и настенные светильники в форме полураспустившихся роз, густо-зеленый рельефный орнамент на стенах, окна, задрапированные такого же оттенка зелёной парчой, прошитой золотыми нитями, с ламбрекенами и пушистыми золотыми кисточками. В центре залы — массивная деревянная парадная лестница с высокими перилами, мягким изгибом сворачивающая направо и ведущая на бельэтаж. Отец кивнул на единственное стоящее тут кресло, своего рода напыщенный бархатный трон на изогнутых позолоченных ножках, но садиться не хотелось — хотелось разглядеть все детали до мельчайших завитков и штрихов. Я так засмотрелась на золочёную лепнину на потолке: мягко перетекающие друг в друга лилии или похожие на них цветы, что не сразу заметила горделивый герб Колледжа аккурат над лестницей: два переплетённых цветка, чёрный и белый, растущие из горстки пепла в обрамлении огненных всполохов. Девиз, написанный на лайгоне, несмотря на наши сложные отношения с этим предметом, прочесть мне всё-таки удалось: "Самый прекрасный цветок завянет, а упругий стебель сопротивляется ветру и палящему солнцу".

Что ж, если считать, что любовь — это и есть прекрасный, но недолговечный цветок, остаётся надеяться на то, что мой здравый смысл достаточно упруг, чтобы сопротивляться. Отец поглядывал на меня, как и Коссет — осторожно, с некоторым настороженным сочувствием, моя эксцентричная выходка была воспринята им как симптом некой душевной хвори, и, сказать по правде, я не могла дождаться, когда же он уйдёт — довольно трудно было начинать новую жизнь под такими взглядами. Оставшись вдвоём, мы неловко молчали, и тем громче тикали солидные золотые часы, укоризненно поглядывающие на нас с одной из стен, словно упрекая в бездействии: к моему удивлению, они были снабжены даже секундной стрелкой. Мимо прошмыгнули две служанки, обе в одинаковых платьях цвета топлёного масла и белых чепцах. Студентки, вероятно, на занятиях — сейчас одиннадцать часов дня.

Я впитывала новые впечатления, как лечебное зелье.

Тихие шаги раздались откуда-то сверху, и я не сразу поняла, что человек спускался к нам по лестнице, просто потому, что зелёное платье высокой статной женщины практически сливалось с цветом стен. Я невольно залюбовалась её гордой осанкой — стройная, как и моя мать, но выше ростом, она была вероятно, одного с ней возраста или даже на несколько лет старше, но двигалась на удивление легко и бесшумно. Тоже светловолосая, она явно не одобряла легкомысленные кудряшки и кокетливо выглядывающие пряди — но строгий гладкий пучок ей удивительным образом шёл, только подчёркивая ровные и благородные черты лица. Ни малейшего намёка на злоупотребление своей природной красотой и женственностью, единственное украшение — длинные серьги из малахита, тем не менее, её гармоничная внешность подавляла своей скульптурной правильностью. Запах духов показался мне прохладным и горьким, не привычно цветочным, а скорее, древесным ароматом.

Голос оказался под стать внешности: глубокий, низкий, грудной, но в то же время обволакивающе бархатный:

— Доброго дня, — она смотрела только на меня, а отцу просто кивнула, не подав руки. — Ты — Хортенс Флорис, верно? Мне сообщили, что болезнь помешала тебе приступить к занятиям вовремя, что ж, придётся нагонять. Мы занимаемся шесть дней в неделю с девяти утра до пяти часов вечера, думаю, преподаватели согласятся провести несколько индивидуальных вечерних уроков. Меня зовут Сандрин Лестор, я директриса КИЛ вот уже четыре года. Малье Айриль, с которой вы учились вместе в школе, любезно выразила готовность рассказать и показать тебе всё, чтобы мы не тратили время сейчас, думаю, это будет разумно. Факультет артефакторики, на который ты зачислена, является наиболее сложным направлением нашего учебного заведения. Надеюсь, наше сотрудничество окажется плодотворным и обоюдно приятным. Лисса, — она кивнула одной из служанок, почтительно замершей у стены аккурат под часами, — будет помогать вашей юните поддерживать порядок в комнате, кроме того, она же отвечает за еженедельную стирку одежды. Бытовые хлопоты не должны помешать освоению знаний, знания — наш приоритет. Мы спрашиваем строго, невзирая на происхождение и состояние. Тем не менее, я рада приветствовать одну из Флорисов. Сейчас я как раз свободна, — короткий взгляд на часы. — И могу проводить тебя на занятие в общий лекционный зал.

— Прямо сейчас? — пробормотала я, отчего-то почувствовав смущение, но все эти чувства гасили мою тоску, и даже смущение было прекрасно.

— К чему терять время? В этих стенах мы ценим время.

"Тик-так", — ехидно поддакнули часы, а отец как-то непривычно сдержанно и торопливо для него попрощался со мной и ушёл.

Я даже вслед ему не посмотрела, зачарованная пафосной окружающей обстановкой.

Директриса Лестор поднялась на несколько ступенек наверх и посмотрела на меня:

— Идём, Флорис.

И я заторопилась за ней, отчего-то больше всего на свете в тот момент желая спросить, из чего сделаны её духи — и не решаясь открыть рот.

* * *

— Колледж для изысканных леди и благородных джентльменов был построен в одна тысяча триста девяносто шестом году, — размеренно говорила малье Лестор. — Таким образом, уже второе столетие он принимает под свои своды юных обладателей благих даров…

Я невольно сжала руки в кулаки. Когда-то это выражение — благие дары — казалось мне более чем естественным, но не сейчас, когда я узнала о существовании ещё и «скверных». А ведь многие, вероятно, вообще не знают о том, что где-то существуют одарённые люди, которые должны скрываться от всего остального мира. Которых однажды навсегда лишат дара…

Может быть, лучше было бы и не знать?

Тем временем мы поднялись на второй этаж — чрезвычайно просторное помещение без окон, способное вместить в себя не меньше пары сотен человек.

«Как здесь светло», — не успела я удивиться, как директриса сделала взмах рукой куда-то вверх. Я невольно задрала голову — и увидела что высокий, метрах в семи от пола, купольный потолок, был из золотистого стекла, пропускавшего солнечные лучи.

— Это учебный корпус леди, как раньше называли юных малье, а вот за этой стеной — учебный корпус юношей. Но не стоит ломать стену или рыть подкоп, вы будете достаточно часто встречаться.

— Будем? — эхом откликнулась я, просто потому, что хитро улыбающаяся и чуть ли не подмигивающая мне директриса явно ожидала какой-то реакции.

— Разумеется. Часть лекций будет проходить в общем зале, дверь в него вот там. Кроме того, вы сможете встречаться с молодыми людьми в библиотеке, вход в неё — вот эти бежевые двери, поговорить там вам правда не удастся, но увидеться — вполне… Ну, и, конечно, мы устраиваем праздничные мероприятия, поскольку годы учёбы — это лучшие годы вашей юности, а они должны проходить в радости, не так ли?

Я неопределенно кивнула, особой радости в данный момент не чувствуя.

— Супружеская чета Ластеров — нет, я им не родственница, у нас просто очень похожие фамилии — которая основала в своё время КИЛ и КБД, были очень строгими людьми. Они были категорически против взаимодействий малье и мальёков, но это приводило лишь к тому, что год за годом изобретательность молодых людей росла, поскольку потребность в общении, дружбе и любви — одна из базовых, наиболее естественных потребностей людей, не так ли? Мы не ставим цель разлучить вас, так что, ещё раз повторяю — общаться вы будете, — директриса говорила это так настойчиво, словно я уже пыталась разобрать стену или, тяжело дыша и обливаясь потом, копала подкоп к вожделенной мужской обители. — Примерно половина наших выпускниц выходит замуж в первые несколько месяцев после завершения учёбы!

— А с работой дела обстоят так же удачно? — поинтересовалась я, пожалев, что мама не присутствует при нашей беседе: её-то уж точно до мурашек обрадовала бы такая статистика.

— Эм-м-м… с работой? А с работой всё будет зависеть только от вас самих. Не скрою — от девушек не ждут столь уж многого, но если вы хотите чего-то добиться… Прекрасные преподаватели и лучшая в Айване библиотека учебной литературы к вашим услугам. К слову о библиотеке — давайте-ка зайдём туда. Малье Фрагис, заведующая библиотекой, женщина весьма… — малье Лестор запнулась на полуслове. — Весьма строгих нравов и правил, заранее прошу принять и простить. Она работает вот уже сорок лет и знает каждую книгу, за каждую болеет душой, ну, ты понимаешь…

— Наверное, — сказала я, так как понимала довольно слабо, сказать по правде. Дверь в библиотеку — две бежевые с золотой отделкой двери с причудливыми круглыми ручками — насколько я могла судить, каждая из ручек представляла собой модель планеты с нанесёнными контурами нашего континента — открылась с трудом, но без малейшего скрипа.

Не сказать, что библиотека была моим любимым местом в школе, отнюдь. Если уж совсем по правде, я была там раз пять в течение учебного года — получала книжки, сдавала книжки и сопровождала Аннет, которую изредка обуревало честолюбивое желание выступить с каким-нибудь сногсшибательным рефератом или докладом.

Меня такое желание никогда не обуревало. Но в КИЛе я планировала учиться хорошо и заработать себе репутацию учёного червя, чтобы без проблем получить работу в Сенате, так что…

— Леди Фрагис! — тихим вкрадчивым голосом позвала директриса. Не успела я поразиться устаревшему обращению, как тут же забыла обо всём — библиотека была без преувеличения роскошна.

Потолок и здесь был стеклянным и очень высоким, а само помещение — огромно. Если сдвинуть к стенам монументальные стеллажи для книг из красного дерева, каждый — с трёх меня ростом, тут вполне можно было устраивать если не балы, то как минимум танцевальные репетиции. Вот только не хватало рояля в углу и зеркал. А так… каменный пол сменился деревянным паркетом молочного и шоколадного оттенков, тут и там между стеллажами стояли изысканные напольные вазы — мама непременно бы оценила! Единственным звуком, нарушающим абсолютную, даже тотальную тишину, было наше дыхание и громкое тиканье часов, но сразу я не поняла, где они находятся. Деревянный стол, на котором одиноко тосковала яшмовая чернильница, пустовал, хотя на столе школьной библиотекарши всегда валялись книги, заполненные и пустые формуляры, какие-то листы, перьевые ручки и всякая всячина…

Я открыла было рот, чтобы спросить что-нибудь — например, не стоит ли позвать неведомую библиотекаршу погромче, в таком залище шёпот директрисы она вряд ли услышала бы, как вдруг откуда-то сбоку вынырнул посетитель — невысокий худенький паренёк с длинными рыжими волосами и растерянно-жалостливым выражением на лице. В руках у него была здоровенная стопка толстых книг. Я зачарованно уставилась на него не только потому, что это был первый увиденный мною студент КБД, но и из-за его странной танцующе-крадущейся походки: он шёл по гладкому полу как по топкому лесному болоту, высоко задирая тонкие ноги в коричневых, довольно мятых брюках, в которые была заправлена свободная рубашка цвета топлёного молока.

По цветовой гамме он очень удачно сочетался с паркетом, только рыжие волосы всё немного портили.

Поскольку директриса отчего-то не спешила проявлять активность, я растерянно сделала пару шагов вперёд, намереваясь спросить парня, где тут леди Фрагис, как вдруг молодой человек повернул голову, увидел меня и на мгновение сбился с шага. К несчастью, именно в тот момент он проходил рядом с очередной вазой, которой хватило крошечного толчка, чтобы завалиться на бок и тут же с оглушительным — для такой-то тишины — грохотом разлететься на мелкие кусочки. От неожиданности и без того нервный парень всплеснул руками, инстинктивно пытаясь удержать вазу — и стопка книг вспорхнула, точно стая голубей, а потом шлёпнулась на паркет.

Рыжий снова всплеснул руками, словно не зная — хвататься за сердце или зажимать рвущийся изо рта крик ужаса.

Директриса, кажется, вжалась в стену.

В ту же секунду из-за какого-то стеллажа вылетела… вылетело… нечто. То есть умом я понимала, что это всего-навсего крошечная сгорбленная старушка с ярко-зелёными, цвета сочной молодой травы, волосами, но всё же трудно было признать, что это — действительно пожилая малье с тросточкой в руке, морщинистым лицом и крючковатым носом, как у какой-нибудь заправской лесной ведьмы — впечатление портил только неправдоподобный безумный цвет торчащей во все стороны шевелюры.

Пожилая фурия не издала ни единого звука, хотя нет, вру — она тихо шипела, словно у неё были перерезаны связки. Очутившись рядом с рыжим, малье Фрагис издала совсем уж зловещий хрип, как будто одежда начала её душить, и неожиданно ловко подпрыгнув, треснула тростью совершенно растерявшегося парня по затылку несколько раз, пока он не догадался рухнуть на колени и не начал с сумасшедшей скоростью собирать упавшие книги и осколки. Периодически повторяя свой злодейский воспитательный приём с тростью, старушка грозно наблюдала за ним сверху — хотя её росточек к этому явно не располагал. Как только осколки были собраны в кучу, малье Фрагис щёлкнула пальцами — и они вспыхнули чёрным пламенем, а через мгновение и вовсе растворились в воздухе.

Оставалось только охнуть — восхищенно и завистливо в сторону уничтожения осколков и сочувственно — в сторону зашуганного паренька, который кое-как поднялся с колен, подобострастно взирая на свою мучительницу.

Мучительница дождалась, пока стопка окажется на столе и принялась дотошно просматривать каждую книгу. Обнаруживая помятый лист, она демонстративно — но молча — совала его пареньку под нос, отчего он бледнел и зеленел всё больше. Наконец, исследование пострадавшей литературы было окончено, после чего юноша поспешил уйти, получив — я глазам своим не поверила — гневное шипение и довольно увесистый шлепок тростью по тощим ягодицам напоследок.

И это всё на глазах у директора?! Здесь разрешены телесные наказания?

Парень молча поклонился малье Лестор, бросил на меня затравленный взгляд — и буквально просочился в дверь, так и не издав ни единого звука.

Старушка приблизилась к нам. Стоило бедолаге уйти, как злобный оскал её маленького сморщенного личика раздвинулся почти что людоедской улыбкой — опять же, в сторону директрисы. На меня она посмотрела без энтузиазма и поманила неожиданно длинным пальцем.

Я подошла поближе, не рискуя слишком уж сокращать расстояние между нами. Но старушка, бойко крутанув своей наказательной тростью, лихо подцепила меня за поясок на платье и потянула ближе.

— Здесссь к книгам относссятсссся уважжжительно! — просипела она, пристально глядя мне в лицо. — Тихо чччитают и ссссдают вовремя, юная леди Флорисссс, верно?!

Я икнула и быстро кивнула.

На всякий случай — раз десять.

Глава 18. Неудачный побег

Одна тысяча пятьсот пятый год

Сбежать оказалось на удивление несложно. Тридцать первый постарался проделать всё максимально аккуратно.

Выбрал тихое местечко подальше от площадки рядом с ограждением, там, где другие дети бывают редко из-за колючего кустарника, давно уже отставившего всякие позывы плодоносить и злобно ощетинившегося на своих всеядных соседей острыми тёмными шипами. Несколько дней, не подряд, конечно, Тридцать первый забредал туда, пытаясь понять — вызывает он у кого-нибудь подозрение своим маршрутом или нет? Впрочем — и он уже давно это понял — из всех питомцев Джаксвилля особо пристальное внимание доставалось тем, кого считали по-настоящему опасными: Третьему, Четвёртой, Десятому, Двадцатой и таким, как они. За остальными следили тоже, конечно же, но самую толику меньше.

Его заслуживающим внимания явно не считали, да и вёл он себя тихо, агрессию не выказывал… Оно и к лучшему.

Эймери навещал облюбованное место не часто и не редко, периодически. Как ни хотелось ему поторопиться, а всё же следовало проявлять осторожность и, что немаловажно, сохранить силы. На прочное, окантованное металлом дерево он воздействовал раз за разом, аккуратно и методично, хотя мог бы справиться за пару визитов. Но он боялся выдать себя измученным видом, поэтому ослаблял, старил материал по небольшому куску, и справился за две недели — оставалось обернуть руку какой-то тряпкой и ударить кулаком по прогнившей, истлевшей насквозь до состояния трухи древесине и ржавым железякам. С его вполне себе компактными габаритами пролезть в образовавшуюся щель не составило особого труда.

Так что это было несложно. Куда труднее — избавиться от неожиданного ощущения неправильности своего одиночного ухода. Но не мог же он тащить за собой других, особенно — тех несмышлёных семилетних детишек! Тем более девчонок… Не мог. Он и сам-то не был ещё уверен, что сможет отойти от Джаксвилля на добрый десяток шагов, не то что сбежать. А прихватить эту мелочь, у которой через час заболит живот или нога или голова, через два захочется пить, есть, в туалет, а через три польются айвурским водопадом слёзы…

Про айвурский водопад рассказывала мама. И именно ради мамы он собирался бороться за свою жизнь, за своё имя, память и дар. Нечего сентиментальничать.

Он ушёл после обеда — до ужина оставалось часов пять. Можно было бы и после ужина, но вечерняя проверка, когда их тупо пересчитывали по головам, проводилась не по расписанию, а всегда спонтанно, и он не мог поручиться, что его отсутствие не будет замечено сразу же, к тому же ночью идти не хотелось. Днём же в Джаксвилле наступало сонное затишье, прерываемое разве что голодным бурчанием прилипших к позвоночнику полупустых животов воспитанников.

Мама не хотела бы, чтобы он голодал…

Оставалась одна весомая опасность — бродящая по периметру охрана. Но эти две недели Эймери не только издевался над деревом и железом, но и в проделанную щель наблюдал за высокими мощными силуэтами уныло и бездеятельно томящейся без дела стражи. Побеги из Джаксвилля случались более чем редко, всё-таки и по возрасту здешние обитатели были маловаты, и по силам слабоваты. Не то что бы охрана пренебрегала своими обязанностями, но слегка расслабилась. Всего за две недели Тридцать первый смог вычислить рисунок их на первый взгляд хаотичных передвижений.

Охранников было девять. Передвигались они тройкой и тремя парами. Мимо будущей дыры в ограде проходили примерно раз в шесть минут — конечно, у Эймери не было часов при себе, поэтому он просто досчитывал мысленно до трёхсот пятидесяти.

Шесть минут, чтобы вылезти, не порезавшись, прикрыть дыру, насколько это возможно, голыми ветками ближайшего кустарника и бесшумно броситься в чащу леса.

Так оно и вышло. Тридцать первый сам себе не верил, пока лез, пока бежал, спотыкаясь по кривым нехоженным лесным тропинкам, перепрыгивая через толстые извилистые корни. Он ничего не взял с собой — было попросту нечего, да и не хотелось ему уносить с собой какую-то память о Джаксвилле. По правде сказать, он не представлял, как будет жить дальше, чем будет питаться и где ночевать. Главным казалось удалиться от Джаксвилля как можно дальше и как можно быстрее.

А там оно само как-нибудь.

* * *

В Джаксвилле Эймери давно потерял счёт времени и не знал, какой сейчас месяц. Наверное, март — снег уже недели две как сошёл. Прохладно, голо, серо. Внезапно он подумал, что надо было дождаться лета. Ночевать можно было бы прямо на траве, к тому же в лесу хотя бы ягоды были бы или орехи какие-нибудь… К вечеру он проголодался так, что живот сводило, хотелось пить, а воды как назло нигде не было — ни дождя, наверное, в марте и не должны идти дожди, когда они там идут? Ни талого снега. Ни речки, ни ручейка. Но звери же где-то пьют?

Только он не зверь и добывать себе еду в лесу не обучен.

Когда совсем стемнело, он вышел к краю леса и обнаружил небольшое поселение — не городок, скорее маленькую, тихую и тёмную деревеньку, впрочем, имелся тут и уличный фонарь, правда, довольно тусклый. Подошёл к забору — довольно невысокому частоколу старых деревянных досок, скреплённых торчащими то тут, то там заржавевшими гвоздями. За забором высились какие-то одноэтажные деревянные строения.

Как он хотел оказаться дома! Или хотя бы в доме… Вымыться. Наестся. Согреться. Там, за забором, может быть колодец. Или свалка отходов. Или поилка для скота, в конце концов! А может быть, сеновал. Тридцать первый ухватился за край забора, мигом получил с десяток заноз, однако перелезть оказалось нетрудно. Дальше он шёл по деревянным доскам, стараясь, чтобы они не слишком скрипели от его шагов: подумалось вдруг, что хозяева могут держать во дворе и собаку, возможно, даже без привязи.

Воды он напился вдоволь из деревянной бочки, а вот еды не нашёл, никакой. Стащил с верёвки сохнувшую, сырую ещё рубашку. Задумался, где можно пристроиться и хотя бы поспать до утра — становилось всё холоднее.

— Это ещё что? — визгливый, даром что мужской, голос разрезал темноту, как нож масло. Тридцать первый дёрнулся, надеясь, что этот крик к нему не относится.

— Ворьё малолетнее, а ну пшёл отсюда! — голос обрёл плоть, и из темноты выступила фигура бородатого мужчины, невысокого, но крепкого и коренастого. И в руках мужик сжимал нечто вытянутое и острое, слишком похожее на ружьё. — Нет, погоди-ка… А ну, стой! Если спёр что…

Эймери не стал дожидаться приближения хозяина или стрельбы — рванул, как перепуганный заяц, и откуда только силы взялись? Мигом перескочил через забор, и даже боль от пропоровшего ногу гвоздя не почувствовал. Он даже позже её почти что не чувствовал — только досаду из-за рваной и промокшей от крови брючины, а ещё усталость, желание свернуться в калачик и спать, спать, спать… Что он и сделал — наткнулся в лесу на ель, обломал тяжёлые крепкие ветви, постелил поверху рубашку и склубочился, не думая ни о чём.

Под утро глаза не хотели размыкаться, никак не хотели, но каркали вороны, дул пронизывающий весенний ветер, и почему-то нещадно болела голова, хотя головой он вроде бы не ударялся. Нога ныла, казалась тяжёлой и горячей, но уже не кровоточила, и он, кое-как поднявшись, заковылял дальше. Тридцать первый и сам себе на удивление казался горячим и тяжёлым, и даже есть уже не хотелось. А вот пить — очень, губы и горло пересохли.

Он пробирался вглубь леса всё медленнее и медленнее. Сознание мутилось, тянуло лечь на землю, но он понимал, что если ляжет, то уже не встанет.

И он шёл.

К жару добавился озноб, и наконец он не выдержал и присел на какое-то поваленное дерево, обхватив себя руками. «Простудился», — подумал Эймери, не зная, что делать — несмотря на хрупкую конституцию, он очень редко болел. Впрочем, лекарей поблизости всё равно нет…

Он плохо помнил, как его нашли. Трое людей, высоких, одетых в чёрное, похожие на три тени. Лица расплывались в глазах цветными пятнами.

— Отбегался, выродок, — одна из теней склонилась над ним, а потом с размаху впечатала тяжёлый чёрный сапог ему в бок. Ещё и ещё. Чья-то крепкая рука приподняла его за шиворот, поставила на подкашивающиеся ноги, а потом отвесила такой подзатыльник, что в глазах потемнело.

— Не трогай, он и так копыта вот-вот откинет, — взвизгнула другая тень, на этот раз женская. — Мальчишка нужен живым! Малья Агравис нам кишки на кулак намотает, что не уследили, а ещё придут эти… Как ты мог упустить именно его?!

— Так я его не убиваю… И он был таким тихим! Всё по стенке ходил, глаза в пол, кто ж знал, что на тихой лужайке ядовитый плющ расцвел!

— Что-то он больно дохлый, — озабоченно сказала третья тень. — Ты перестарался! А если рёбра ему поломал или ещё что похуже?!

Как и на чём его возвращали в Джаксвилль, он не запомнил. В конце концов, ему дали воды, но он чувствовал себя, собственное раскалённое ноющее нутро даже не пустыней — каменной твердью, и льющееся в изобилии прохладное питье не могло ни оживить её, ни смягчить.

* * *

Тридцать первый лежал без сознания уже несколько часов и не слышал голоса, тревожные, раздраженные и злые, не видел то и дело склоняющихся над ним людей, разводящего руками старенького лекаря с блестящей от пота лысиной и бородавкой на крючковатом носу.

— Леди и джентльмены, — старомодно обратился к собравшимся лекарь, его голос подрагивал от волнения. — Я сделал всё, что мог. Промыл и прочистил от гноя рану, обработал, но… Вероятно, заражение уже проникло в кровь. На моей памяти были случаи, когда крепкий молодой организм справлялся с подобной хворью, правда, не настолько, гхм, всеобъемлющей и стремительной, но этот ребёнок ослаблен голоданием и переохлаждением, к тому же раны, полученные заржавленным металлом, всегда лечатся тяжело, так что…

— Делайте что-нибудь! — нервно отозвался один из мужчин. — Этот ребёнок должен выжить! Делайте! Думайте! Он нужен нам живым, его дар нужен, к тому же его… Мне плевать, что вы там уже проделали, думайте, решайте, действуйте! Отрежьте ему его проклятую ногу, в конце концов!

— Это бесполезно, — сухо и холодно сказал лекарь и водрузил на покрасневшую натёртую переносицу маленькие круглые очки. — Я не буду подвергать малыша бессмысленному издевательству… и уверяю вас, что это уже не поможет. Болезнь в крови! Посмотрите сами: жар не сбивается, а эта розовая сыпь на лице и кистях, хриплое и одышливое дыхание, пожелтевшие склеры глаз… Отказывают внутренние органы. Боюсь, я уже ничего не смогу сделать. Кто отвечает за этого ребёнка? Если я правильно понимаю, он сирота? Я обязан оставить письменное свидетельство директору его воспитательного учреждения и получить его подпись…

— Директриса Агравис в отъезде в связи с похоронами отца, — отрывисто сообщил один из мужчин. — Мы не имеем возможности связаться с ней и вынуждены принимать решение…

— Если бы бедный ребёнок был носителем благого дара, уверен, целители могли бы излечить его без особого труда, ну а я обычный лекарь, пользующийся теми скудными снадобьями и навыками, что способствуют благополучию простых людей, — лекарь решительно захлопнул кожаный чемоданчик. — Сами знаете, как скуден запас таких средств. Я даю ему сутки, максимум двое, в сознание он уже не придёт, да и к лучшему, несчастное одинокое дитя, да будет его жизнь на небесном лугу лучше, чем здесь! Что ж, по возвращению директриса сможет обратиться ко мне за необходимыми документами. Всего доброго, леди и джентльмены.

Доктор вышел, женщина пошла проводить его, а оставшиеся двое мужчин уставились друг на друга.

— Трайвус, — сказал один из них, постарше и пониже ростом. — Везём его во Флоттершайн. Срочно. Сейчас же.

— Не довезём, — отозвался тот, что не удержался от пинка. — А если и довезём… Куда и к кому? Кому нужен скверный? Стальная космея, ну почему сейчас, почему в моё дежурство! Я планировал просить переназначить меня в столицу, там как раз освобождается тёпленькое местечко в госпитале, приближенном к Сенату, а после такого скандала, как побег и смерть этого… Сволочь, сукин сын малолетний…

— Есть у меня там один должник, со связями, — маль Таптор стал натягивать свои неизменные узкие кожаные перчатки, а Трайвус следил за ним не без отвращения, отвращение разливалось зеленью по его бледному лицу. — Нас как минимум примут, правда, не знаю, согласятся ли посмотреть и всё такое. В отделе магицины должны быть умельцы… хотя бы кто-то. Не верю, что в содержание этих бракованных вкладывается столько сил и средств, чтобы потом они мерли как мухи из-за каждой тупой царапины. И я не собираюсь лишаться своего тёплого места из-за этого выродка. В Джаксвилле платят столько, что я уже почти выплатил закладную на дом… Никто вообще не должен узнать о том, что недоносок сбегал. Тащи сопляка в экипаж.

— Едем, — коротко ответил Трайвус.

* * *

— Как ваше имя? — с некоторой неловкостью спросил Трайвус. Вся его высокомерная грубоватая спесь сошла, как пена, при виде высокого важного мальёка с приглаженными волосами и острым безволосым подбородком. К тому же в ожидании решения судьбы Тридцать первого, столь неудачно решившего сбежать именно сейчас, Трайвус провёл практически на ногах и без сна около двух суток — там, в поисках в лесах вокруг Джаксвилля и здесь, во Флоттершайне, в неприметном трёхэтажном здании отдела, занимающегося обширными проблемами магического здоровья, профилактики и лечения. Только здесь не делали вид, будто обладателей скверного дара не существует.

Дёрнув свои столь удачно припомнившиеся связи, маль Таптор действительно добился того, чтобы их приняли, и, к удивлению Трайвуса, приняли быстро, ребёнка тут же забрали, а ему как единственному сопровождающему взрослому предложили подождать — Таптор с чувством выполненного долга поспешил обратно в Джаксвилль, пока оттуда ещё кто-нибудь не сбежал и не сдох.

— Моё имя для вас ничего не скажет. Да и речь не об этом.

— Он… мальчик будет жить?

— И да, и нет.

— Как это? — несколько растерянно проговорил Трайвус. Мальёк из отдела научной магицины побарабанил пальцами по столу. Опустился на жёсткий деревянный стул в холодном, пустом и безликом кабинете-приёмной. Жестом указал собеседнику на второй такой же стул. Сидеть было неудобно, но Трайвус, заместитель директрисы Джаксвилля по воспитательной работе, ничего не сказал. Всё его внимание было целиком сосредоточено на представителе отдела, согласившегося попробовать спасти жизнь Тридцать первого, не устраивая шумихи. Здесь вообще не стремились к публичности — на здании не было даже таблички.

— Я сам не являюсь целителем-практиком, но… Очень странная ситуация. Как бы объяснить вам простыми словами… Видите ли, каким-то образом этот ребенок подхватил не изученную кем бы то ни было ранее крайне агрессивную инфекцию. У нас нет от неё разработанного лечения, а то лечение, которое обычно применяется при заражении крови, не оказывает нужного эффекта. Уже много лет мы изучали, насколько это было возможно, обладателей скверных даров и выяснили, что они отличаются от обладателей даров благих не только своими, скажем так, духовными способностями, как музыкант и художник, нет, они отличаются на физиологическом уровне, и наука способна зафиксировать и определить это различие. У них разная кровь, принципиально разная. Возможно, этим обусловлено такое аномальное течение развития заболевания, его стремительность и широкий радиус поражения. При этом будь на месте вашего мальчика ребёнок и вовсе без дара, он уже был бы мёртв.

— Нельзя ли ближе к делу? Можно ли ему помочь? Может быть, ну, сделать переливание крови?

— Я не уверен, что это поможет в данной ситуации, тем более что неподходящий донор, вероятно, спровоцирует молниеносный летальный исход… Я лишь пытаюсь объяснить наше временное бездействие. Обычно инфекционный процесс локализуется в организме, например, в полости рта, кишечника или лёгких, но в данной ситуации хворь как будто хаотично перемещается по всему телу, поражая то одну, то другую системы органов. Сначала лёгкие, потом желудочно-кишечный тракт, потом сердце… Это сравнимо с метастазами при онкологических заболеваниях, хотя я определённо вижу инфекционную, внешнюю а не врождённую или самопроизвольную природу заболевания. Опять же, если говорить простым для обывателя языком. В любои случае, странно, что он ещё жив.

— Понятно, — коротко и с досадой отозвался Трайвус. — Мальчишка — без пяти минут покойник.

— Есть один вариант, — медленно произнёс пожелавший остаться безымянным мальёк. — Точнее говоря, один экспериментальный препарат. Его разработал один из наших бывших сотрудников, сейчас его уже нет в живых, и рецепт препарата утерян. В комплексе с ещё двумя препаратами может выйти нужный нам эффект… Мы очистим источники инфекции, всесторонне поддержим организм в целом и отдельные органы, а то, о чём я вам говорил, поможет очистить, исцелить такую нестандартную кровь, которая, гхм, оказывается невосприимчивой к воздействию прочих средств, пригодных как для обладателей благого дара, так и для неодарённых, исцелить костный мозг ребёнка без хирургического и магического вмешательства, которые он в данном состоянии просто не перенесёт, не говоря уже о том, что они бесполезны. Если всё получится — это будет один шанс на миллион, но в противном случае шансов нет вовсе. Если я правильно понимаю, на кону не только ваше рабочее место, верно? Стали бы вы так стараться ради простого мальчишки.

— Почему ради простого мальчишки так стараетесь вы?

— Мы учёные, дорогой маль Трайвус. Мы хотим двигать науку, а науке нужен материал. Материала нам не дают, только бьют по рукам — видите, я с вами предельно честен. Всё, что мы умеем делать с обладателями скверных даров — это лишать их этого дара. Собственно, вы никак не даёте мне договорить. Проблема заключается в том, что этот экспериментальный препарат, очищающий кровь, который видится мне единственной возможностью выживания мальчика, не бесконечен, но проводить терапию при нынешней динамике развития "метастаз" придётся регулярно, как минимум раз в полгода. Сколько ему сейчас лет?

— Чуть меньше чем через три месяца исполнится десять.

— Исходя из имеющихся запасов… — мальёк задумался, высчитывая. — Да, запасов ему хватит до двадцати одного года.

— В двадцать один год его дар будет запечатан, если Сенат не изменит выбранного курса, разумеется.

— Что ж. Вы спрашивали меня, жив ли ребёнок, а я ответил: и да, и нет. Таким образом, мы сможем поддерживать в нём жизнь до двадцати одного года. Без своевременной комплексной терапии он умрёт, смею предположить, в течение двух недель. При стирании дара же он умрёт моментально. Не знаю, в курсе ли вы, но суть процедуры запечатывания основана как раз-таки на трансплантировании костного мозга подходящего донора, не имеющего магического дара при активной магической поддержке организма, способствующей снижению отторжения. Это очень и очень непростая процедура, ваш мальчик её не переживёт. Ни сейчас, ни в будущем

— Мне плевать, что с ним будет через одиннадцать лет, — маль Трайвус облизал пересохшие губы. — Единственное, что мне нужно — чтобы он не сдох прямо сейчас. Я согласен на всё. Но какова цена?

— Наука бесценна, дорогой маль. Я уже говорил и повторюсь — нам нужны материалы. Этому мальчику необходимо будет приезжать к нам раз в полгода для проведения очередного этапа комплексной терапии. В это время мы могли бы использовать его… гм, тело, его организм для проведения ряда исследований. Без угрозы для жизни, разумеется, нам это невыгодно. Его и, может быть, еще двух-трёх детишек из тех, которыми вы располагаете — в качестве сравнительных контрольных образцов. Но я не просто человек науки, я человек закона. Мне нужно официально подписанное согласие его опекуна на проведение подобных исследований, чьи результаты никто не сможет гарантировать.

— Хоть на тёрке его натрите и в капусту нашинкуйте, у вас будут все необходимые подписи. Мальчишка ваш. Используйте все шансы.

Безымянный мальёк кивнул и поднялся. Маль Трайвус собирался было покинуть кабинет, и последний вопрос вырвался у него как бы сам собой:

— Почему вы так уверены, что за последующие одиннадцать лет никто не создаст такого же снадобья, как этот ваш препарат, излечивающий скверных?

— Потому что человек, который его создал, был гением, — без промедления ответил мальёк. — И он мёртв и не оставил никаких записей и свидетельств, поскольку два последних года своей жизни пребывал в сумрачном состоянии сознания. Потому что более эти исследования не проводятся. Партия Мирука Трошича отходит на второй план, именно они, не говоря о Фертаке Трошиче, его отце, в течение сорока лет финансировали направление медицины для скверноодарённых. Возможно, уже через пять-шесть лет мы сможем определять наличие скверной крови у ребёнка уже в утробе матери и проводить изъятие поражённого плода до его появления на свет — всё идёт к этому, маль. Истреблять, а не лечить. Но истреблять гуманно, разумеется, — он хохотнул.

Маль Трайвус пожал плечами, поблагодарил собеседника кивком головы и всё-таки вышел из кабинета, ожидать окончательного вердикта в тёмном коридоре с голыми пустыми стенами цвета болотной зелени. Он подписал все принесённые ему бумаги, не читая написанного, чтобы не затягивать время.

Глава 19. Маленький инцидент с большими последствиями

Я подозревала, что придётся идти в свою комнату, нагруженной неприкосновенными книгами: до десяти книжек допускалось держать в личных апартаментах, за остальными следовало отправляться в читальный зал. Как-то сразу становилось очевидно, что завсегдатаем местной библиотеки я не стану… Сверху внушительной стопки пухлых, но при этом находящихся практически в идеальном состоянии томов угрожающе и не без намёка возлежал учебник по пресловутому лайгону. Я посмотрела на него с тоской. Честно говоря, не возражала бы, если бы эта мегера, как там её, леди Фрагис, вообще запретила бы мне выносить отсюда что бы то ни было — ненадёжная, мол, на вид девица, зачем ей книги? Это было бы железное оправдание в случае проблем с учёбой… Но леди ограничилась тем, что свистящим голосом огласила мне правила, чуть более строгие, чем кодекс правил чести рыцарей из Пресвятого Ордена Благости: не рвать, не мять, не мыть, не дышать, читать в перчатках — и я не шучу! За каждый штришок на страницах книг мне были обещаны самые изуверские пытки, из тех, коими пугают нераскаявшихся грешников перед входом на Небесный луг. "Проклятые плотоядные черви будут раз за разом разгрызать вашу бренную плоть…" — как-то так зелёноволосая леди и выразилась.

Наконец, я оказалась свободна. Стоило дверям библиотеки сомкнуться за нашими спинами, как директриса Лестор облегчённо выдохнула. Всё это время она простояла беззвучно и безучастно, явно стараясь слиться со стенами.

Подлая предательница, а ещё директриса называется! Сама боится этой старой мымры, как ребёнок утопленника, а туда же — колледжем руководить, важный вид из себя строить!

— Ну, вот самое страшное и позади, остались только приятности! — она попыталась мне подмигнуть, а я попыталась криво улыбнуться. С обеих сторон вышло как-то фальшиво.

Тащить книги не пришлось — ещё одна служанка, вся какая-то тихая, серенькая, бессловесная, подскочила и с вежливым книксеном изъяла из моих рук бесценный учебный материал, без особых затруднений, связанных с немалым весом поклажи. И да — она действительно была в перчатках, уж не знаю, совпадение ли это…

По моим внутренним ощущениям со времени попадания в библиотеку прошло не меньше месяца, но нет. Даже не стемнело. Мы двинулись в противоположную от библиотеки сторону, и с каждый шагом дальше от библиотеки директриса возвращала былую уверенность в себе, и её красивое лицо становилось прежней горделиво-высокомерной маской.

— Итак, если не ошибаюсь, сейчас у первого курса идёт общая лекция по истории Айваны, я имею в виду — магической истории Айваны. Этот лекционный курс ведёт не простой преподаватель — сам председатель магического архива Сената, мальёк Ультар. Это большая честь для нас и наша гордость, ряд предметов преподают для нас не теоретики, не сведущие ни в чём, кроме пыльных устаревших фолиантов, а практики, настоящие специалисты своего дела…

Честно говоря, я не очень-то поняла, как можно быть практиком в истории, пусть даже магической, но на всякий случай кивнула.

— Наши студенты, несмотря на наличие платного отделения, отбираются тщательнейшим образом! — продолжала вещать директриса. — Мы общаемся с представителями администрации школ, оцениваем магический потенциал, уровень знаний, культуры абитуриентов…

Хм. Уверена на все сто, что ничего особо положительного директриса моей школы сказать обо мне не смогла при всём желании. Училась я посредственно и не блистала ни знаниями, ни «культурой». Когда же меня успели «отобрать»?

— Примерно треть наших студентов — выходцы из не самых обеспеченных и именитых семей, но тем не менее это весьма одарённые и способные молодые люди. Да! — малье Лестор слегка повысила голос, как будто я собиралась ей возражать. — Это наша принципиальная позиция! Мы должны давать шанс проявить себя всем достойным!

Будь на моём месте Аннет, та бы уж не преминула вставить словечко и высказать свою позицию: подруга, всем сердцем восхищавшаяся сенатором Крайтоном и его политикой сегрегации, была искренне уверена в том, что самое лучшее должно доставаться самым лучшим. Вот так, кратенько, без затей. А как же иначе? Грязь к грязи, свет к свету, как же иначе, зачем взбалтывать и перемешивать? Тем не менее, мнения подруги никто не спрашивал, и о том, что здесь ей придётся помалкивать, я подумала не без нотки злорадства.

— Наших студентов, как и преподавателей, — распевалась соловьём тем временем директриса, — вне зависимости от происхождения отличает, не побоюсь подлинный врождённый аристократизм, широта души, интеллигентность, даже деликатность, и…

В эту же самую секунду двойные створки дверей лекционного зала распахнулись с таким грохотом, словно стоявший за ними пьяный медведь внезапно потерял сознание. Доисторический саблезубый медведь, весом в три четверти тонны, не меньше… Однако вместо ожидаемого чудовища в коридор вывалились два самых обыкновенных юноши, почему-то со стульями в руках, а уже следом за ними выбежала смешанная разнополая толпа студентов, галдящих и завывающих, как сонм призраков гнева, возглавлял которую изрядно растрёпанный мужчина средних лет, очевидно, тот самый председатель архива.

Его визгливый фальцет слышала, вероятно, вся Айвана, странно, что библиотекарская грымза не оборвала сие драматическое выступление на корню. Впрочем, возможно, стены в библиотеки были магическим образом звуконепроницаемые…

— А ну, разошлись, требуха икроноса, дохлятины, уроды, придурки, дебилы, козлины малолетние, ничтожества, безмозглые, бездарные, тупорылые…

Между тем юноши — один из них был очень высокий и лохматый, а второй — с модной "высокой" стрижкой, не обращали на гневный преподавательский ор ни малейшего внимания и методично пытались убить друг друга. Сначала в ход пошли стулья — после довольно неудачных обоюдных попыток огреть противника по голове они неожиданно синхронно швырнули стульями друг в дружку, несчастная мебель с хрустом столкнулась в воздухе, да с такой силой, что едва ли не разлетелась. Девчонки из внимающе-болеющей толпы — Аннет в ней я не заметила — с готовностью взвизгнули. Я ожидала применения даров, однако вместо красивых магических эффектов парни вцепились друг другу в вороты рубашек, с треском вырывая куски ткани, и внезапно рухнули в толпу сочувствующих однокурсниц. Вопли и визги усилились, а я невольно отступила на шаг.

— А ну прекратите немедленно, это что ещё такое! — директриса внесла свою нотку в общий вой, но никто не обратил на неё внимание. Проще говоря, её голоса просто никто не услыщал. Я зажмурилась, когда матёрый кулак высокого и лохматого парня устремился в лицо второго, которого я окрестила "красавчиком". Но красавчик оказался не промах — увернулся, умудрился перекатиться, одновременно выкручивая руку первого в каком-то мудрёном болевом захвате.

Наконец, новопосвящённые студенты отмерли и попытались растащить драчунов, а один из них мальчиков, невысокий рыжеволосый юноша, появился на сцене действия с ведром воды — у служанки, что ли, отобрал? — и, недолго думая, выплеснул его содержимое на колошматящих друг друга парней.

Вода, однако, никуда не выплеснулась. Наоборот: взметнулась к потолку извивающейся серебристой змейкой, а потом резко разделилась уже на двух змей, которые яростно кинулись друг на друга.

— Идиот! — "честь и гордость" Колледжа, надо полагать, мальёк Ультар, отвесил знатный подзатыльник рыжему. — Водников разнимать водой, они тебе кто, кошки? Они, кобели драные, счас у меня получат…

В этот момент распахнулась дверь одной из аудиторий, и к нам побежал ещё один преподаватель, моложавый, слегка прихрамывающий на ходу. Встал совсем рядом со мной и поднял одну руку вверх — медленно и с усилием, словно что-то удерживало его конечность в плену.

Воздух вокруг горе-бойцов — красавчик уже мог похвастаться отменным фингалом под глазом, а у лохматого, возможно, был сломан нос, так он опух и покраснел — стал ощутимо темнеть и сгущаться. Они закашлялись, отпустили друг друга и метнулись в разные стороны. Уж не знаю, какой именно приём применил хромающий препод, но это было просто и эффективно. Водяные змейки разлетелись тучей ледяных брызг. Правда, сизоватая туча не пропала, а стала расползаться, прижимаясь к прозрачному потолку. Толпа студентов отшатнулась от неё, я тоже — и врезалась в того самого прихрамывающего преподавателя.

— Простите! — пискнула я. Мужчина развернулся ко мне, собираясь что-то сказать, но тут мальчишки, вероятно, обнаружили, что оказались поблизости от первоначального оружия, то есть стульев, каким-то чудом оставшихся почти целыми. Я вдруг поняла, что красавчик стоит совсем рядом со мной, а стул лохматого уже летит в нашу сторону. Вместо того, чтобы отпрыгнуть в сторону, подальше от всяких опасных и агрессивных психов, я растерялась и почему-то метнулась в сторону парня. Летящий в нас стул изменил траекторию и довольно мягко опустился, но я этого уже не увидела, потому что красавчик ото всей души — и надо полагать, непредумышленно — замахнулся своим собственным «орудием».

И заехал прямиком мне в глаз, после чего всё потемнело, заискрилось вокруг, я, наверное, заорала от боли, такой сильной, что она почти не ощущалась. И с некоторым облегчением погрузилась в мягкую поролоновую темноту.

Глава 20. Юнита скверны

Следующий день после смерти Тьериша Агрависа пятёрка провела, не поднимая глаз, тише воды, ниже земли. Им было всего по девять лет, не так, чтобы много, но они уже всё понимали. И ждали расправы. Учителя ходили нервные и злые, уроки сократили. Мельком они видели малью Агравис, почерневшую от рыданий: своего умственно отсталого нелепого Риша она любила безумно. А ещё по Джаксвиллю сновали незнакомые люди, собранные, деловые, все словно бы на одно лицо. Вероятно, изучали обстоятельства произошедшего. Питомцев приюта пока что не допрашивали, но было ясно, что это — дело времени.

Расследования и грядущей расправы, внешней или внутренней, ждали все, весь их проклятый Джаксвилль ждал, но, разумеется, они пятеро — особенно. И когда Четвёртая предложила собраться для серьёзного разговора, они сбились в кучку, не задумываясь. Седьмой был бледен, как свечной воск, и нервно икал, Тринадцатый виду старался не подавать, но то и дело закусывал губу, не обращая внимания на запёкшуюся кровавую корочку. Двадцатая зло смотрела прямо перед собой, нервно выглаживая Ноля, а Двадцать вторая…

А Двадцать вторую после ужина не видел никто, и это само по себе нервировало. Вообще-то иногда она так пропадала на несколько часов, но не сегодня же! Четвёртая только нервно пожала плечами, и остальные не решились спрашивать. Если Четвёртая не искала подругу, за эти три года ставшую её негласной тенью, значит с той всё в порядке. Странная она, ну а кто в Джаксвилле нормальный?

Надо сказать, Четвёртая чувствовала себя несколько виноватой перед Двадцать второй. Её открывшийся, точнее, относительно прояснившийся дар предчувствования требовал обсуждения и осмысления, но в данный момент всем было несколько… не до того. Впрочем, Двадцать вторая, наверное, промолчала бы, как и всегда. Невольно Четвёртая сочувствовала ей: предчувствовать смерть и зачастую не иметь возможности её предотвратить, понимать, что что-то должно случиться — то ещё удовольствие. Если бы Двадцать вторая могла предупредить их заранее… Чувства вины и сопереживания были новыми, непривычными. Четвёртая чувствовала себя неуютно из-за этого.

— Пока что все в панике, думают, что это несчастный случай, но скоро заподозрят неладное и вспомнят обо мне, — сказала она, глядя на всех друзей по очереди. — Заставят меня всех допросить.

— Мы тебе подыграем, — сказал Тринадцатый, а Четвёртая покачала головой.

— Они могут заметить. Будет ещё хуже.

— Что ты предлагаешь?

— Я сбегу из Джаксвилля.

— Ха, — коротко высказался Тринадцатый.

— В конце концов, это действительно моя вина. Я сказала Ришу идти в погреб. Если я сбегу, они не тронут вас.

— Тридцать первого поймали, — сказала Двадцатая. Седьмой не сказал ничего, но побелел ещё больше, и веснушки на его лице казались почти чёрными.

— Тридцать первому просто не повезло. А я сбегу. Не хочу… — она не знала, как объяснить, но они, кажется, поняли.

— Сбежим вместе, — подала голос Двадцатая и посмотрела на мальчиков. — Мы должны держаться вместе. Мы вместе, как… мы одна… одна юнита.

— Юнита скверны, — хохотнул Тринадцатый, но было видно, что он задумался. А затем бросил быстрый взгляд на Двадцатую. — Надо вместе, ты права. Вместе проще.

Все задумались.

— Подкоп? — неуверенно предложил Седьмой.

— Там, где площадка, за дубом, — подхватила Двадцатая. Все оживились.

— А мы сможем вырыть ход за одну ночь?

— Если начнём сразу после ужина, то, наверное, да…

— А чем будем копать?

— Утащим ложки на ужине. Седьмой, ты же спрячешь их под этими своими… иллюзиями?

— Ик! Ну… да, наверное.

— А как же вечерняя проверка?

— В детстве мой брат подкладывал подушки под одеяло, чтобы взрослые думали, что он спит, — сказал Седьмой и поёжился, как всегда, когда вспоминал о своей той, настоящей бывшей семье.

— Можно ещё отрезать волосы и разбросать по подушке, чтобы было убедительнее, — подхватила Четвёртая.

План понравился всем, кроме Тринадцатого — тот почему-то не был уверен, что они смогут незаметно прокопать лаз нужного размера за ночь. Но противиться слишком долго он не стал, сдался — просто потому, что быть со всеми вместе ему казалось важнее, чем быть правым.

* * *

— А это обязательно? Может, не надо? — жалобно проскулил Седьмой, когда Двадцатая поднесла к его лицу заточенную до остроты ножа ложку — большая редкость в Джаксвилле, такие делал только Девятый из старших по большому одолжению — и срезала несколько прядей его волос. Когда-то, говорят, всех детей в приюте стригли налысо в целях гигиены — и мыть не надо, и паразиты не заведутся. Но слишком уж жалобное зрелище представляли они из себя во время регулярных проверок вышестоящих инстанций — и стрижку отменили.

— Всё должно быть убедительно, — строго и важно ответила Двадцатая. На кроватях мальчиков на пробу они соорудили из матрасов подобие холмиков — спящих тел, а на подушках разложили отрезанные пряди волос. Издалека действительно должно было казаться, что ребёнок просто спит, уткнувшись носом в подушку. Мальчики пробрались в комнату девочек и спрятались под кроватями, ожидая окончания вечерней проверки.

Дверь скрипнула — обычно дежурный сотрудник не проходил, а просто заглядывал в комнаты, пересчитывая спящих по головам. Но не сегодня. Дверь распахнулась шире — и Четвёртая тут же поднялась с кровати, привлекая к себе внимание, чтобы отвлечь его от остальных. Поднялась — и испуганно застыла на месте, глядя в лицо стоящей перед ней женщины. Мальи Агравис, сжимавшей в руке узкую коптящую свечу.

Вторую руку она прятала за спиной.

— Риш никогда не пошёл бы в подвал сам, — хрипло сказала она. — Не пошёл бы, он никогда туда не ходил, он всегда меня слушался. Но ты… Ты и подобные тебе твари… Это вы во всём виноваты. Вы и только вы. Всех вас надо было передушить ещё в колыбели. Из чрев ваших матерей вырезать, вырвать голыми руками и раздавить, как спелые сливы.

Комната девочек была первая по коридору, возможно, директриса Агравис зашла в неё именно поэтому. Возможно, она вспомнила о даре Четвёртой заставлять что-либо делать. Возможно, она просто сошла с ума и сама не понимала, что творит — её глаза казались чёрными, а светлые, почти белые растрёпанные волосы делали её похожей на ведьму.

— Он умер, мой сын умер! — выкрикнула малье Агравис. — А вы сдохнете. Вы все сдохнете! Это проклятое место, этот источник скверны сгорит дотла, как лепрозорий…

Четвёртая растерялась — может быть, или испугалась, в конце концов, ей было только девять, и её дар был капризен, как любой детский дар. Как правило, она приказывала, прикасаясь к человеку и глядя ему в глаза, а между тем директриса вытянула перед собой вторую руку с какой-то объёмистой пузатой склянкой и плеснула на ближайшую кровать что-то, пахнущее резко и неприятно. Едкий ядовитый запах обжигал глаза и ноздри.

А потом бросила свечу.

Пламя вспыхнуло моментально, и кто-то — наверное, Седьмой, — закричал, завизжал, а Четвёртая бросилась тушить огонь. Внезапно сама малья Агравис оказалась внутри огненного кольца, язычки пламени поползли по её одежде. Это было очень странное пламя, не ощутимое, не обжигающее, но даже такой иллюзии оказалось достаточным для безумной женщины — она закричала, закрыла лицо руками и выбежала из комнаты.

Стукнула дверь, щёлкнул замок.

Седьмой забился в угол и подвывал от ужаса.

— Мне нужна вода! — заорал Тринадцатый. Никто не знал, как именно он собирался использовать воду — тушить огонь, или, может быть, плавить замок, но воды не было, а дым заполнял комнату, удушливый и едкий. Тринадцатый и девочки схватили покрывала и попытались накинуть их на пламя, но бесполезно. Двадцатая почувствовала, как кипятком катятся по лицу слёзы и закашлялась.

Дверь открылась, впуская воздух, по контрасту кажущийся ледяным: по счастью, директриса только захлопнула дверь на внешнюю задвижку, а не закрыла на ключ. На пороге стояла Двадцать вторая, и выглядела она ужасно: перемазанное кровью лицо и та лёгкая безуминка в глазах, предвещавшая, как они теперь понимали, чью-то смерть. Но это было уже не важно.

Спустя несколько мгновений в коридор выбежали все пятеро. Было тихо, и в этой тишине потрескивал жадно пожирающий всё вокруг огонь.

— Надо предупредить остальных! — прошептала Двадцатая, но Тринадцатый схватил её за руку:

— Не дури! Молчи. Никто не поверит, что это директриса подожгла дом, опять во всём обвинят нас, и тога нам уже не выбраться. Это наш шанс! Начнется переполох, и мы свалим! — а потом прошептал Четвёртой, мотнув головой на Двадцать вторую, слепо озирающуюся вокруг и моргающую, как попавшая на свет сова. — Усыпи её! Если что… она же сейчас…

Четвёртая поняла мигом, даже спорить не стала.

— Спи! — приказала она, вкладывая весь свой дар в это короткое слово, вглядываясь в тёмно-карие глаза подруги и отчаянно желая утереть капающую из её носа кровь. — Ты чувствуешь себя хорошо, просто хочешь спать. Спи! Ты очень хочешь спать!

Обмякшую девочку рослый Тринадцатый без особых усилий подхватил на плечо.

Запах дыма и гари уже вовсю тянулся по коридору, но тишину не нарушало ничего, кроме их шагов и их дыхания.

Джаксвилль спал, ещё мирно спал, а пламя, подпитанное горючей жидкостью, бесновалось пока что только в одной комнате. Или уже не в одной? Кто-то глухо заколотил в двери в другом конце коридора…. Не сговариваясь, пятёрка побежала к центральным воротам. Обернулись — дым валил из окна. Из нескольких окон…

У входных ворот отошли в тень дуба и стали ждать. Пожар брал своё, пламя перекинулось на крышу и соседние комнаты, раздались крики, наконец, ворота распахнулись, охранники кинулись в сторону горящего дома.

— Восьмой, Пятнадцатый, Первый, остаётесь на воротах! — прокричал мужской голос. У охраны, как и у питомцев Джаксвилля, вместо имен тоже были числа. Только в отличие от них, не навсегда…

Четвертая схватила Двадцатую за руку и обернулась к мальчикам:

— Подождите тут, мы сами…

Седьмой затравленно кивнул, Тринадцатый, поудобнее перехватив Двадцать вторую, собирался возразить, но не успел. Двадцатая встала прямо перед первым появившимся охранником, высокий плечистый мужчина в чёрном плаще смотрел на пожар поверх её головы и не сразу обнаружил появление ребёнка.

— Стой! — выдохнул он, и в его голосе растерянности было куда больше, чем страха: он был из новичков и постоянно дежурил за оградой, тощая большеглазая девчонка едва ли доходила ему до пояса, и, несмотря на полученный инструктаж, угрозы от неё он не чувствовал. — Ты откуда тут взялась, детка? Эй…

Он вдруг захрипел, негромко, но надсадно, согнулся пополам, хватаясь за сердце и отчего-то зажимая рот собственной рукой. Ещё двое мужчин моментально возникли из темноты. Четвертая посмотрела на Двадцатую: она вытирала текущую из носа кровь и выглядела паршиво. Ей ещё не приходилось убивать людей, и собственные силы она явно не рассчитала.

С двумя сразу Четвёртой было не справиться, и её взгляд заметался туда-сюда. С кого начать?

— Стальная космея! — совершенно не по-мужски взвизгнул один из мужчин. — Змеи! Кругом змеи! Убери! Убери их, Ройш!

Ройш вытаращился на обезумевшего напарника, а потом перевёл взгляд на упавшего третьего.

— Дяденька, миленький, помогите, мне больно! — тоненько закричала Четвёртая, подбегая и хватая его за рукав, и тогда растерявшийся охранник уставился на неё, всего миг, но ей хватило:

— Тебе нужно тушить пожар! — внятно проговорила она. — Иди тушить пожар! Быстро! Беги!

Ройш рванул в сторону вовсю полыхавшего дома. Четвёртая собиралась было подойти к тому, кто всё отбивался от несуществующих змей, всё-таки поддерживать иллюзию долго Седьмой бы не смог, но Двадцатая уже пришла в себя, и боящийся рептилий мужчина рухнул на землю со всё ещё перекошенным от ужаса лицом.

* * *

— Юнита скверны, — тихо сказала Двадцатая, когда они добрались до ближайшего города, названия которого они не знали, и присели у какой-то канавы умыться. Конечно, они не очень-то понимали, что им делать дальше, но понимали, что как минимум кровь с лиц девочек нужно смыть.

А ещё очень хотелось есть. И спать. И придумать, что же делать дальше.

Все посмотрели на Двадцатую, и та пожала плечами, самую капельку смущенно.

— Давайте не забывать об этом, ладно? Мы, ну… мы вместе.

— Вместе, — пискнул Седьмой и поднял с земли камень. Наложил иллюзию большого куска пшеничного хлеба, с сожалением покачал на ладони.

— Нам надо быть осторожнее, — буркнул Тринадцатый и сглотнул. — Никто не должен знать о нас… Нельзя демонстрировать дар. Лучше говорить всем, что мы, ну, сироты бездомные. И дара никакого нет, усекли? Нельзя красть, нельзя убивать, нельзя рассказывать. Никто ни о чём не должен узнать. Надо давить на жалость, плакать, жаловаться, говорить, что ничего не помним, ну там родители били по голове в детстве и от этого память плохая.

— И не стоит ходить вместе, — добавила Четвёртая. — Ну, разве что по двое… Впятером мы привлечём слишком много внимания.

Прежде чем отправиться на разведку в город, они дождались ночи. Спали прямо на траве, оставляя часового, но усталость от пережитого давала о себе знать, так что спали и часовые, хотя в любом шорохе чувствовалась погоня. В итоге все проснулись примерно за час до рассвета.

— Давайте разойдёмся, — сказал Тринадцатый. — Надо добыть еды и попробовать попасть в какой-нибудь приют.

— Ты с ума сошел? — Четвёртая даже за ладонь себя укусила, чтобы убедиться, что ей не послышалось. — Опять?

— В нормальный приют для обычных детей. А как ты хотела? Выжить на улице трудно, работу нам не дадут.

— Я выживу! — фыркнула Четвёртая.

— Ты будешь применять дар, тебя быстро вычислят, и тогда тебя ждёт не Джаксвилль, а клетка, в которой даже стоять нельзя, только сидеть, такая тесная. Я слышал, есть места гораздо хуже Джаксвилля… Нельзя применять дар, слышите? Нам нужно попасть в приют, а потом в нормальную школу, и хорошо учиться, и быть паиньками, чтобы потом, когда мы вырастим, сделать всё, что захотим.

— Я хочу в нормальный приют, — подала вдруг голос Двадцать вторая.

— Ладно, — неохотно сказала Четвёртая и взяла её за руку. — Разделимся. Вечером встретимся у фонтана, хорошо?

Двадцатая кивнула. Ей всё ещё было плохо, периодически рвало и мутило.

— Я далеко отходить не буду. Ноги подгибаются.

…Вечером кроме неё к центральному городскому фонтану, где они договорились встретиться, не пришёл никто. И на следующий день тоже. А ещё через день загибающуюся от голода девчонку, пытавшуюся вытащить гнилые овощи из выгребной ямы овощной лавки, подобрал полицмейстер и действительно определил в Саркский приют — не в этом, а в соседнем городке, там, где были свободные места. В Сарксе тоже кормили не то что бы очень хорошо и учили спустя рукава, но это было лучше, куда лучше, чем в Джаксвилле. Двадцатая почувствовала себя нормальной, одной из многих, и это чувство было восхитительным, за него она готова была отдать передний зуб и все пальцы на ногах, но к счастью, получила его безо всяких жертв.

Но она не забыла юниту скверны и страшную, совсем не детскую тайну о скверном даре, с которым она родилась, о Джаксвилле, который оставил куда более весомый след, чем шрам в виде буквы «д» на её руке. И не оставила надежду когда-нибудь найти остальных.

Лишь бы они выжили, выкарабкались как-нибудь.

Они встретятся, обязательно встретятся.

Где-нибудь и когда-нибудь.

Глава 21. Новые знакомства

Из мягкой упругой темноты я вынырнула почти мгновенно — как мне показалось. И первое, что отметила, почти неосознанно: потолок был почему-то не стеклянным куполом, а самый обычным, ровным, белым… И вокруг пахло незнакомыми травами, запах был с горчинкой, но свежий.

А ещё голова неприятно гудела, особенно левая её часть. И, кажется, левый глаз открываться отказывался.

Стальная космея, что за ерунда-то со мной творится?

Я приподнялась, одновременно ощупывая лицо — на левой его половине лежал мягкий марлевый компресс. Боли не было, но кожа казалась онемевшей, потерявшей чувствительность.

— Целитель сказал, минут пятнадцать ещё желательно полежать, — раздался голос откуда-то справа. — Как вы себя чувствуете?

Я повернулась на этот голос и увидела лежащего почти рядом — ну, метра два нас всё-таки разделяло, так что можно было не дёргаться и не волноваться о приличиях — темноволосого красавчика. Половину красавчика: на его лице тоже имелась белая повязка, закрывавшая всю правую половину очаровательной физиономии, но даже с одной левой он был хорош. Пышные ресницы, тёмные волосы — уж не укладывает ли он их, смачивая у корней пивом?.. И глаза вроде бы серые. Это мигом меня отрезвило.

— Во всяком случае, жива. Что с нами случилось?

— Досадный несчастный случай, к моему полнейшему сожалению. Позвольте представиться, прекрасная малье — Армаль Гийом, — он улыбается половинкой рта. Такие губы называют "чувственными", впрочем, всё-таки до женской пухлости они не дотягивают. Если бы голова соображала лучше, я бы, наверное, рассмеялась комизму официального знакомства в лежачем положении. Гийом, Гийом… не помню ничего конкретного, но фамилия знакомая, на слуху.

Красавчик с изысканными манерами и благородным происхождением — Аннет умрёт от зависти. Впрочем, уверена, что она уже изучила биографии всех потенциально подходящих женихов из КБД, так что если Армаль есть в этом списке, уже к вечеру я буду знать о нём всё. При всех своих недостатках — надо признать, их было не так уж и мало — Аннет никогда не была жадной, и списки женихов, её маленький пунктик лет с четырнадцати, составляла сразу с расчётом на нас двоих.

А ведь надо представиться в ответ…

— Малье Флорис. Хортенс Флорис.

— Красивое имя под стать своей обладательнице, — он приподнимается на локте, серый глаз глядит лукаво. — Так как вы себя чувствуете, малье Флорис? Голова не кружится? Не надо позвать целителя?

— Не думаю, что сейчас я особенно красива, — вот ведь льстец, глупо, пошло, но действует! — Что с нами случилось? Может, перейдём на "ты"? Мы, если я правильно понимаю, однокурсники…

— Конечно… Хортенс. Это всё моя вина. Моя, целиком и полностью. Готов замаливать её два последующих года! Но выскочка Стамп! Я полностью одобряю политику КБД, и всё же не мешало бы провести предварительный инструктаж для тех, кто пришёл из… кхм… другой социальной среды.

Да, Аннет непременно поставит звёздочку напротив имени мальёка Гийома, у них довольно много общего. Хотя Аннет любит блондинов…

Разрозненные кусочки случившегося наконец-то складываются в целостную картину.

— А-а-а, бой стульями? Точно. Там же был ты… и… и…

Я тоже приподнимаюсь.

— Ты заехал мне стулом по лицу!!!

— Совершенно случайно! — тут же уверяет Армаль. — Это всё Стамп, он же меня спровоцировал! А тебе просто не повезло очутиться рядом…. К счастью, целитель Уртус уверяет, что на твоём прекрасном личике не останется и следа. Да и на моём… Надо только чуть-чуть подождать!

— Чуть-чуть? — подозрительно спрашиваю я и наконец-то встаю с кушетки. Магицинский пункт КИЛ — а это, несомненно, он — поражает размерами: целый магицинский стадион! Впрочем, наверное, здесь проходят практику те, кто на втором курсе будет специализироваться на целительстве и донорстве. Зеркало здесь есть, огромное, почти в полный рост. Вероятно, нужно для каких-нибудь магицинских целей. Страшно сказать, сколько страшилок про обучение целителей поведала мне Аннет, была среди них и одна с зеркалом: якобы от какого-то зелья кожа становится прозрачной, целители пьют его и изучают в зеркалах расположение мышц на собственных же телах!

Я подошла к зеркалу — голова немного кружилась, но в обморок не упаду — и осторожно убрала компресс.

М-да.

М-да-а-а!

Я торопливо вернула компресс на место.

— К завтрашнему утру всё пройдёт без следа! — подал голос Армаль. Встал рядом. С одинаково залепленными наполовину лицами мы выглядели более чем забавно.

— Жаль, что этот Стамп попал в тебя только один раз! — с деланной сердитостью сказала я.

— Между прочим, мне хотели лечить только сотрясение мозга, — с притворной печалью сказал парень. — Синяки нам вовсе планировали сперва оставить, в назидание за неподобающее поведение. Можно подумать, мы уже не мужчины, а предметы мебели какие-то! За дуэли так вообще исключают или сажают на пять суток, и это ужасно несправедливо, я считаю. Какие цветы ты любишь?

Я не сразу поняла, что он спрашивает меня, повернулась и уставилась своим единственным глазом в его такой же единственный.

Серый.

Но оттенок не тот, светлее. И черты лица, голос, даже атлетичная, хотя и не лишённая некоторого изящества фигура — ничего общего, к счастью.

— Угадай.

— Лилии, — не задумываясь, сказал он, — Однозначно, нежные белые лилии, — и я против воли улыбнулась, решив, что если Армаль Гийом и есть в списке перспективных женихов Аннет, я обязательно его оттуда вычеркну. Имею право — всё-таки столь запоминающиеся и без преувеличений сногсшибательные знакомства случаются далеко не каждый день.

* * *

До дверей моей будущей комнаты меня проводила не директриса, конечно же, а уже знакомая служанка — молоденькая, остроносая, немного напоминающая любопытную таксу. По правде сказать, синева и припухлость вокруг глаза уже почти прошли, спасибо целительским зельям, так что в комнату я шла, уже немного успокоившись и примирившись с действительностью. Надеюсь, про утро и полное излечение целитель говорил не просто так…

Жилой корпус юных малье располагался отдельно от общего учебного, минутах в десяти пешим ходом. Его окружал пышный зелёный, местами уже пожелтевший сад — представляю, какая красота здесь будет весной и в начале лета! Аккуратные тропинки вымощены округлым гладким разноцветным булыжником.

— А это что? — кивнула я на странный неожиданно просторный одноэтажный дом с синими витражными окнами.

— Купальня, малье, — тут же отозвалась служанка.

…мыться в отдельном помещении..? Да уж, то ещё испытание. В школе у нас была небольшая ванная непосредственно в нашей комнате.

По словам разговорчивой директрисы Лестор, на первом курсе КИЛ училось около восьмидесяти малье — не будем придираться к происхождению и праву носить именно это благородное наименование — и столько же на втором. При этом жилой корпус был достаточно приземист, всего три этажа. Лисса, служанка, сообщила мне, что на первом этаже находятся комнаты для слуг и разных хозяйственных надобностей, а ещё — столовая. Поднявшись по каменной лестнице на свой второй этаж, я с удивлением обнаружила, что в каком-то бесконечно длинном коридоре не так уж много дверей, а ведь комнат должно быть не менее полусотни.

— Сколько человек проживает в одной комнате? — с нарастающим подозрением спросила я Лиссу.

— Восемь, малье.

Ско-о-о-лько?! Да быть такого не может, это же… Да даже слуги в таких условиях не живут! Восемь! Мы что же, друг у друга на головах стоять будем? А как же необходимое для занятий уединение и сосредоточение? Это какой-то низкопробный барак, мама упадёт в обморок… Впрочем, для этого нужно будет отправить ей письмо, так что в ближайшую неделю обморок ей не грозит. Я остановилась перед указанной Лиссой дверью, ощущая некоторое волнение в груди. И всё же… Это волнение, переживания сегодняшнего дня были настолько же целебными, как и целительский компресс от синяка. Так что — я не против поволноваться. Пусть даже стулом ещё раз попадёт, всё лучше, чем как тогда, дома.

Я толкнула дверь, рассудив, что стучаться в собственную комнату — это как-то уж слишком. Сделала шаг вперёд и оглядела внушительное пространство и уставившихся на меня девушек по очереди.

* * *

Несмотря на вечернее время, девушки всё ещё были в учебных форменных нарядах — сейчас я могла разглядеть их во всех подробностях. Коричневая плиссированная юбка до пола, коричневый жилет с крохотными серебристыми пуговками на пару тонов темнее, рубашка цвета топлёного молока с манжетами, брошки, одинаковые у всех, в виде белой лилии на золотом стебле. Аннет, выделявшаяся среди других чёрными блестящими волосами и достаточно смуглой кожей, вскочила со своей кровати, подбежала и порывисто меня обняла. Я тоже чмокнула её в щеку — вид у подруги был такой, словно без меня она умирала от смертной тоски и бытовых и моральных мук. Да уж, для Аннет с её привычкой с роскоши, а точнее — с её убеждениями о том, что роскошь необходима ей, именно ей, знатной, родовитой и благополучной, для "нормальной" жизни, как воздух, местная обстановка могла быть приравнена к обстановке тюремной камеры. Действительно, восемь кроватей, точнее, четыре двухэтажные спальные конструкции — кому-то приходится спать под потолком, с ума сойти! Рядом с кроватями стоят небольшие тумбочки. Вместо отдельных столов для занятий — огромный общий овальный стол на восемь мест. Пара диванчиков. Пара книжных шкафов. И… всё. Где шкафы для одежды?! И где уголок для отправления, хм, естественных надобностей? Неужели все бегают в ту самую купальню?!

Скромный бежевый ковёр на полу. Ни картин на стенах, ни ваз, ни цветов, ни другого создающего домашний уют милого девичьего декора…

Я осторожно высвободилась из объятий Аннет и посмотрела на остальных соседок. Так, я, кажется, ошиблась — помимо моей школьной подруги их пятеро, а не шестеро. Седьмая, возможно, ушла купаться…

Всем девушкам было, как и нам, по семнадцать-восемнадцать лет на вид, все довольно милые — Аннет бы явно со мной поспорила, все молча разглядывающие новоприбывшую, кто-то с улыбкой, кто-то более сдержанно.

— Меня зовут Хортенс, — нарушила я тишину. Терпеть не могу эти официальные процедуры знакомств, уже предвижу, как Аннет потом выскажется в духе "не пристало малье Флорис представляться прежде всяких там". Но не молчать же рыбой до самого утра?!

— А, это тебе заехали стулом по голове! — хмыкнула тоненькая, сидящая на диванчике, девушка с длинными волнистыми волосами. — Ну, привет. Ты теперь местная знаменитость. Я Леа. Леа Тоньо. Общее направление. А это Делайн, — она кивнула на сидящую рядом миловидную, но, пожалуй, слишком простоватой внешности брюнетку. Девушка покосилась на меня огромными синими глазами, улыбнулась, но ничего не сказала. Впрочем, мне показалось, что она не робкого десятка.

— Я Олви, — представилась девушка, сидящая за столом, перед ней было разложено не меньше пяти-шести книг, причём все они были открыты. Серебристые волосы с голубоватым отливом рассыпались по плечам. — Тоже общее направление. Надеюсь, мы подружимся.

— Как ты себя чувствуешь, Хортенс? — пухленькая блондинка привстала с одной из кроватей. — Я Марджери. Целитель. Если нужна будет помощь…

— Не нужна ей помощь, Мардж! — довольно миролюбиво сказала ей Аннет, что явно свидетельствовало о том, что Мардж имеет законное право именоваться "малье", а не "малья". — Не мучай мою Хорти, ей и без того досталось… А это Беренис, — миловидная рыжеволосая девушка приветливо помахала мне. Она тоже сидела за столом, как и Олви, но перед ней были разложены не книги, а какие-то странные ромбовидные карточки с картинками. Девушка поймала мой взгляд и сощурила глаза:

— Я гадаю. Хочешь, и тебе погадаю на жениха?!

— Попозже… — пробормотала я, от множества имен закружилась голова. — Попозже непременно. Как же без жениха-то… Где мои вещи? Где одежда? И, эм… кровать? И туалет?

Туалет имелся, как и раковина для умываний, но только один: страшно представить, какая тут очередь по утрам и вообще: каково это, знать, что за тонкой дверью стоят ещё семь сердитых переминающихся с ноги на ногу девиц? Шкаф оказался хитро замаскированным под стену, движущиеся на роликах дверцы открывали довольно внушительное пространство, которого всё же показалось мне недостаточным для многочисленных нарядов восьми — или семи? — девушек. Вероятно, на обещанные "балы" можно было одеваться по собственному желанию.

— Кровать — вот, — указала Аннет и виновато, с подлинной мукой в голосе шепнула чуть ли мне не ухо. — Эта отвратительная вечно молчащая плебейка, Ноэль, заняла твоё нижнее место, пока я не видела. Она проснётся, и мы её непременно выгоним, это вопрос принципа! Но пока придётся довольствоваться верхней…

— Не проблема, на сегодня для меня достаточно драк, — пробормотала я, разглядывая каштановую копну волос уткнувшейся лицом в подушку спящей девушки — всё-таки нас было восемь. — Да и вообще не проблема, какая разница, где спать?

— Это вопрос принципа! — взвилась Аннет, и я не стала спорить.

Проснувшись посреди ночи от лёгкого зуда в щеке, я не сразу вспомнила, что сплю наверху и чуть не свалилась на пол. С бешено колотящимся сердцем спустилась по тонкой лесенке, прислушиваясь к мерному дыханию соседок. Хоть я провела столько времени в школе-интернате, всё равно любила уединение. И там мы жили с Аннет вдвоём. А здесь такая толпа…

Кувшин с водой стоял на нашей с этой, как её, Ноэль, общей тумбочке. Девушка всё так же спала, свернувшись клубком, одеяло сползло на пол, светлая ночная рубашка задралась до бедра, демонстрируя оливкового цвета кожу. Да уж, вот так уснешь — и совершенно беззащитен перед наблюдателями, со всеми своими нелепыми позами, сопением и слюнями изо рта. Аннет, между прочим, похрапывает во сне, хотя я ей об этом, разумеется, не скажу — я же не самоубийца. Лучше уж останусь на верхней кровати.

Я осторожно присела на самый краешек кровати Ноэль, отыскала на ощупь стеклянный стакан для воды. Чистый или не очень? Вообще-то, я не так брезглива, как Аннет, и с принципами у меня дела обстоят куда хуже…

Ноэль ткнулась в меня холодными ступнями, и я поднялась, огляделась и воровато подняла упавшее с пола одеяло, накинула его на девушку. В какой-то момент мне показалось, что на её руке сидит какое-то насекомое, вытянутое, тёмное, словно личинка тальпы. От мгновенного испуга крошечный огонёк вспыхнул на руке.

Это не было насекомое, просто причудливый и отчего-то тёмный шрам чуть повыше локтя. Присмотревшись, я с удивлением поняла, что шрам напоминал по форме букву, то ли "Д", то ли «Н». Вероятно, в детстве она — или кто-то из её друзей — на спор вырезали первую букву имени… Мне ли не знать, какие бывают в детстве сумасшедшие друзья! И ведь родители не заметили, не сводили к целителю, а застарелые шрамы лечатся очень плохо даже у нас.

Да какая мне разница? Я залезла наверх и уставилась в потолок. Скорей бы заснуть. Не хочу думать ни о чём плохом. Я всё для себя решила, отсекла воспоминания и начала новую прекрасную жизнь. Но шовчик — тоска с едким привкусом вины — всё ещё кровоточил, и я не знала, когда перестану вспоминать то, что вспоминать не нужно. Того, кого вспоминать не нужно. И свой от него уход, больше напоминавший трусливое малодушное бегство…

…Верёвочный мост через Лурдовское ущелье. Мокрую траву до колен. Ехидную улыбку в тёмно-серых глазах и этот насмешливый голос, протяжное "малявка Хортенс"…

Засыпая, я поклялась себе завтра же отыскать Армаля и потребовать обещанный букет белых лилий.

Глава 22. Будни и хлопоты

Потребовать букет лилий у Армаля Гийома на следующий день не вышло, потому что на следующий день и вообще в течение ближайших пяти дней я попросту его не видела, а дел и знакомств в новой жизни было более чем достаточно.

В одном директриса оказалась права: учёбе в КИЛ уделяли немалое время. Как оказалось, деление на подразделения в соответствии с выбранными направлениями начиналось со второго учебного полугодия первого курса, первые же четыре месяца у нас планировались преимущественно занятия общей тематики и индивидуальные консультации. Учебный план был насыщенный: лайгон, будь он проклят, медитативная концентрация, литература, естественный мир и география, анатомия и биология, физическая культура (о, Стальная космея!), танцы, даже этикет! И, разумеется, история — как политическая история Айваны, так и история магии и развития благих даров. Я снова вздрагиваю от этого привычного вроде бы словосочетания, а губы горят. Настанет ли когда-нибудь день, такой, чтобы я снова начала спокойно его слышать?

На первой же перемене — между занятиями было приблизительно двадцать свободных минут, предназначенных для отдыха, перехода из одной аудитории в другую, посещения дамских комнат и тому подобного — Аннет увлекла меня к небольшой лавочке у окна.

— В нашей комнате всё время кто-то есть, поговорить невозможно! В библиотеке царствует эта жуткая мегера, забыла её фамилию, с синими волосами!

— С зелёными, — поправила я, то и дело оглядываясь.

— В прошлый раз была с синими… Прикинь, она замахнулась на Беренис палкой!

— Она не только замахиваться может. Когда я заходила в библиотеку, она этой палкой отдубасила какого-то мальчика.

— Мальчика? — почти восторженно восклицает Аннет и смотрит на меня жадными глазами, как будто я сказала неприличное слово. — А что за мальчик?!

— Тебе не понравится, — хмыкаю я. — Такой страшненький, пугливенький и рыжий.

— Рыжий? А-а, это заморыш Дикьен, — отчего-то я не удивлена, что спустя всего несколько дней с начала учебного года Аннет уже знает имена всех первокурсников из КБД. — Да, Дикьен — провальный вариант. Из простых и вообще… хлюпик.

В устах Аннет это звучит как смертный приговор.

— А что насчёт Армаля? Армаля Гийома? Он такой, с тёмными волосами…

— Гийом?! — тут же перебивает меня Аннет. — О-о-о, Армаль — это лакомый кусочек, он просто чудо! Он, — голос подруги понижается до шёпота, — племянник самого Корба Крайтона! Можешь себе представить?!

Она смотрит на меня широко распахнутыми тёмными глазами, очевидно, ожидая восторженного визга. Изобразить необходимый восторженный визг я при всём желании не могу, но послушно ахаю.

— А почему ты спрашиваешь? Ты его уже видела? — надо же, Аннет ещё не в курсе с кем произошло моё эпичное столкновение? — Боюсь, у нас будет слишком большая конкуренция. Происхождение идеальное, а ещё он красавчик и вообще душка. Возможно, его сосватали до рождения.

— Это он случайно запустил в меня стулом, — признаюсь я.

— Вау! — Аннет хватает меня за руку и вцепляется своими острыми длинными ноготками.

— И потом мы познакомились в целительском отсеке… Немного поболтали.

— Вау, вау, вау!!! Хорти, ты — счастливица! Такой шанс упустить нельзя, — она смотрит на меня, словно прикидывая, не повторить ли мой синяк для культивации пожизненного чувства вины в мальёке Гийоме. — Не упусти его!

— Попробую, — я слабо улыбаюсь. — Вообще-то он действительно довольно милый.

— Милый?! Хорти, он — чудо! Знаешь, с учётом этих стипендий для одарённых и прочей чуши из восьмидесяти первокурсников КБД нам подходит не более тридцати. И это на пятьдесят восемь благородных первокурсниц! Всё это ужасно, но я в тебя верю.

— Вообще-то я сюда не мужа искать пришла.

— Не говори глупости! Хорти, неужели ты по-прежнему веришь во всю эту чушь насчёт работы в Сенате? Мы уже взрослые, работать должен он, Армаль, а ты должна отдыхать и наслаждаться жизнью!

— Вообще-то, он мне ещё не муж…

— Но обязательно будет. Всё в твоих руках! Ты такая хорошенькая! Вот только… недостаточно целеустремлённая. Но у тебя, к счастью, есть я.

Я вздыхаю. Аннет надо срочно как-то переключить.

— Расскажи мне о наших соседках?

— О, — едва ли не с отвращением выдыхает Аннет. — Знала бы моя мама, она бы была в ужасе! Всё-таки тлетворное влияние Мирука Трошича чувствуется, увы. И как этот порочно своевольный тип вообще попал в Сенат?! Из нормальных — если можно назвать нормальным одну комнату на восемь человек! — у нас только Беренис, Леа и Марджери. Леа вообще не из Айваны, а из Бранницы, представляешь? С родителями Марджери я даже знакома, отличные люди, мать приглашала их на приёмы. Остальные, увы, просты, как мыльная пена. Олви — ей уже двадцать лет, представляешь?! Старая дева! — поступила, сдав тот дурацкий хитроумный экзамен, в котором четыреста восемьдесят вопросов! Кажется, эта рыжая тальпа, Дикьен, тоже его сдавал. Вроде как Олви мечтала о целительстве, бла-бла-бла. Ноэль, ну, та, с которой у вас общая кровать, не от мира сего, вечно молчит, если бы не Леа, которая по личному благородству взяла над ней шефство, наверное, совсем бы не потянула учёбу. Она вообще из сиротского приюта, попала в КИЛ по какой-то программе поддержки малообеспеченных, прикинь?

От словосочетания «сиротский приют» меня опять передёрнуло. Неужели я так и буду вздрагивать каждый раз, когда кто-то или что-то напомнит мне Эймери Дьюссона? Его имя — как кисло-сладкий леденец на языке, для меня оно обладает вкусом.

— Ну и, наконец, эта, — Аннет произносит сакраментальное «эта» с таким отвращением, словно несчастная соседка любит потрошить на досуге кошек и поедать их сырые внутренности у всех на виду. — Делайн. Омерзительная бесцеремонная нахалка. Не знаю, в каких кустах её родили, но от всей души советую: держись от неё подальше.

— Что она натворила? — изображаю сочувственную интонацию, но в глубине души даже сочувствую «этой» Делайн: оскорбить Аннет не так уж и сложно, а заполучить врага в её лице никому не пожелаю. Давно миновали те времена, когда подруга ограничивалась упавшим на голову цветочным горшком.

— Безродная хамка и выскочка! — припечатала Аннет. — Но я тебе обещаю, она не доучится до конца КИЛ. Это моя личная цель.

Качаю головой, сочувственно — для Аннет, и с печалью — для себя самой, потому что ссориться «по дружбе» ни с кем не собиралась, а видимо, придётся.

* * *

Педагог по лайгону, весьма обаятельный, несмотря на хромоту, мальёк Реджис Симптак, гордо осматривает результат собственного полуторачасового труда — огромную, два на пять метров — доску, исписанную от и до (стремянка в помощь) мелом. Почерк у него ужасный, и я, и без того в лайгоне крайне слабая, только уныло вздыхаю. Впрочем, минимум половину слов я и так не опознала бы, будь они написаны даже идеальными печатными буквами. А времена! Настоящее, будущее и прошедшее, казалось бы, что ещё нужно для счастья? Но в лайгоне есть еще позапрошедшее и сверхнастоящее, что-то вроде времени, предшествующему заклинанию и непосредственно последующему за ним, а также обобщённое время, можете себе представить! То есть, я понимаю, что если проводить объединённый магический ритуал, результат будет несколько иным, но абсолютно не согласна с тем, что это должно находить отражение в грамматике!

Глупость какая-то и на эту несусветную глупость я убила уже почти восемь лет жизни! И продолжаю убивать с упорством, достойным лучшего применения.

Справа от меня сидит Аннет и гневно грызёт кончик пера. С лайгоном её дела обстоят куда лучше, чем у меня, отсутствие прилежания с лихвой компенсируется прекрасной памятью и способностью воспринимать иностранный язык на слух. Гнев подруги относится вовсе не к лекции и не к почерку мальёка Реджеса, а к тому, что слева от меня как ни в чём не бывало, уселась та-самая-Делайн. То и дело Аннет презрительно морщится, делая вид, что от Делайн плохо пахнет — насколько я могу её понять. Но это всё полная ерунда, и, честно говоря, я не вижу в этой девушке ничего особенно неприятного, а подруга ждёт от меня солидарности. Поэтому я усиленно делаю вид, что целиком поглощена уроком, а это не так-то просто. Несмотря на всю обаятельность мальёка Реджеса, я почти не понимаю того, что он говорит. И открытый учебник не сильно-то мне понимает.

— Та-ак! — с энтузиазмом заявляет преподаватель, — А теперь закрываем учебники и достаём чистые листочки! Проведём небольшую контрольную работу, чтобы я понимал ваш уровень. Меня терзают смутные сомнения, что он может быть не столь однородным, как я смел надеяться… Слишком много прекрасных, но пустых девичьих глаз обнаружил я в этой аудитории. Возможно, придётся разделить курс на несколько групп. Продвинутые и отста… гм… начинающие.

— Хортенс, только не тупи, умоляю, не можешь же ты оказаться в одной группе с этими! — шипит Аннет мне в правое ухо. Невольно я кошусь на тетрадку Делайн. У неё очень красивый почерк, аж зависть берёт. И почему-то мне кажется, что соседка уж точно не окажется в группе с начинающими — похоже, она понимает, что пишет.

Делайн косится на меня, как мне кажется, довольно воинственно. Не могу её осуждать — после знакомства с оскорблённой в лучших чувствах Аннет невольно можно возненавидеть всё человечество. Но с некоторых пор моё отношение к «простым» поменялось кардинально, и я невольно улыбаюсь Делайн. Вообще-то, она симпатичная. И, наверное, не такая уж глупая — не может глупый человек так красиво и внятно конспектировать такой сложный урок.

— Так-с, начнём с небольшого словарного диктанта! — бодро начинает мальёк Реджес, а я вдруг вспоминаю совсем другую контрольную работу по лайгону, ещё в школе, где науськанные Аннет две её подружки устроили драку, в результате чего учительница повела их к директору, а я умудрилась быстренько исправить ошибки… И Эймери, узнавший обо всём, просто подержав мою шляпку в руках.

— Ты уснула? — я вздрагиваю от приглушённого шёпота, синие глаза моей случайной соседки смотрят на меня пытливо и строго. — Ты же ничего вообще не написала!

— А… я… да, — мотаю головой. Стальная космея, задумалась и выпала из реальности прямо на контрольной, ужас какой! Впрочем, будь я сосредоточенной, это не особо изменило бы результат, кажется, со школы я всё забыл напрочь.

— Пиши, — Делайн толкает меня локтём в бок, подставляя лист. — Быстро давай, пока Редж отвернулся.

— А ты уверена, что у тебя нет ошибок? — почти с ехидством замечаю я, и тут же понимаю, что ехидство это неуместное и, наверное, навеяно общением с Аннет.

— У тебя есть выбор? — Делайн хмыкает. — Да, я уверена.

— Спасибо, — неловко выдавливаю я, почти до боли скосив глаза.

— Совсем ничего не знаешь? — почти сочувственно произносит Делайн, и в тот же момент вмешивается преподаватель:

— Эй, разговорчики! Малье Савель, вы сюда поболтать приходите?

— Боюсь, «малье» — это неоправданный комплимент, — тихо, но отчётливо говорит Аннет, пылающая сарказмом. — И абсолютно неоправданный! Lasturus dyr svaios!

Э-э-э, кажется, с лайгона это переводится как «не заслуживающий упоминания». Один из немногих афоризмов, которые я помнила, потому что использовала в докладе.

— Неоправданное — это твоя пафосная морда на пустом черепе, — моментально огрызается Делайн, а я испытываю острое желание залезть под парту. — И, между прочим, правильно говорить не «dyr», а «dyir».

— Это почему? — с искренним интересом спрашивает мальёк Реджес, пока покрасневшая от ярости Аннет собирается с мыслями, формулируя ответную ядовитую реплику.

— Потому что отрицательная форма причастия «lastur» превращает его в некотором роде во множественное число, что требует соответствующего послелога, — пожимает плечами Делайн.

— Совершенно верно! Малье Айриль, успокойтесь. Ваш с малье Савель диалог не очень-то уместен на моём уроке, а начали его вы. В этих стенах значение имеют только разум и знания, а не происхождение, не забывайте об этом! А вы, малье Савель, можете быть свободны. Сегодняшнюю контрольную работу вы уже, можно сказать, сдали на «отлично».

— «Извини», — одними губами произносит Делайн, бросая на меня взгляд, а я вздыхаю. Война, на которой мне не хочется примыкать ни к одной из сторон, кажется, уже началась.

— Вот уродина! — рычит Аннет, а я с сожалением бросаю взгляд на её опустевшее место и вдруг замечаю оставленный, словно случайно, листок с ответами. Честно, мне стыдно, но я переписываю всё от и до, для верности изменяя буквы в трёх словах. Надо обязательно, всенепременно выучить этот проклятый язык!

Глава 23. Не на жизнь, а на смерть

Студенческая купальня в целом мне даже понравилась, хотя я и не привыкла к мытью в сопровождении полусотни малознакомых девиц. Там вкусно пахло деревом и травами, свет был самую чуточку приглушённый, а воздух — влажный и тёплый, как на побережьях Бранницы. У каждой восьмёрки, точнее говоря, за каждой комнатой была закреплена своя раздевалка, закрытая на ключ. Под куполом из толстого матового стекла располагались внушительных размеров бассейн с чистой, но при этом непрозрачной молочного оттенка водой для принятия водных процедур, и несколько огороженных отсеков для совершенно необходимых молодым привлекательным девицам интимных косметических мероприятий. Некоторые девицы — и в том числе Аннет, разумеется — за небольшую доплату ангажировали для их проведения местных рукастых служанок. Купальня была открыта круглосуточно, и я очень скоро сделала логичный вывод, что меньше всего народу скапливается там на рассвете, а больше всего — по вечерам.

Испытывая некоторое смущение, я стала приходить сюда до начала занятий, несколько раз умудрившись оказаться единственной ранней пташкой. Трудно было привыкнуть к тому, что молочно-белая вода, приятно горячая и чуть дымящаяся, отчего сходство с молоком только усиливалось, на самом деле чистая. Вероятно, столь экстравагантный цвет предназначался для сокрытия обнажённых тел купающихся, а возможно, в воду добавлялись какие-то обеззараживающие и очищающие снадобья… В любом случае, утром здесь было особенно хорошо, и можно было наслаждаться тишиной, прерываемой лишь слабым журчанием воды, льющейся из установленного в центре фонтанчика в виде всё тех же переплетенных лилий.

Сегодня я пришла сюда первая. Мысленно выругалась, осознав, что забыла-таки ключ от раздевалки, пришлось сложить одежду аккуратным узелком и положить у мозаичной бирюзовой стенки. Было около шести утра, занятия начинались в половине десятого, и все мои соседки, да и не только они, безмятежно спали как минимум до восьми. Я вымыла голову под прохладным душем, замотала волосы в полотенце и скользнула в мутную воду, устраиваясь на каменном бортике-ступеньке так, чтобы вода слегка прикрывала грудь.

«Что-то с тобой не то! — фыркнула Аннет не далее как вчера. — Сама на себя не похожа, тихая, как мышь под веником. А я, между прочим, страдаю!»

«Страдания» подруги относились к объявленным ею в одностороннем порядке военным действиям в адрес Делайн Савель, которая посмела публично оскорбить её и к тому же внезапно оказалась чуть ли не лучшей на курсе ученицей. А я вдруг — ни с того ни с сего — посмела не поддержать смертоубийственные планы по изгнанию «неблагородной» Делайн из КИЛ или как минимум по опозориванию её на веки вечные.

Может быть, я на самом деле совсем не такая, какой хотела бы видеть меня Аннет? Не активная, шумная, общительная и здравомыслящая — «здраво» с точки зрения малье Айриль, разумеется? А какая тогда?

— Доброе утро.

Я не услышала шагов и дёрнулась была привстать, а потом, опомнившись, резко опустилась вниз. Задрала голову и увидела знакомые синие глаза своей отважной боевой соседки, благодаря которой я неожиданно оказалась не в заслуженном хвосте курса, а где-то посередине, ближе к началу.

— Доброе, — неуверенно пробормотала я. Не хотела я никакой войны и никаких ссор и кровожадной мсти. Напротив.

— Не помешаю? — она мягко опустилась рядом, но всё-таки на достаточном расстоянии, чтобы не чувствовать неловкость. — Как твоя контрольная?

— Всё хорошо. Эм… спасибо. Эм… — всё-таки мне было неловко, и в первую очередь из-за того, что я вот так запросто беседую с той, кого моя подруга на дух не переносит. — Где ты так хорошо выучила лайгон?

— Мои родители были из простых и умерли, когда я была ещё маленькая, — Делайн пожала плечами. — Я с детства понимала, что мне не на кого надеяться, кроме себя и своей головы. Да и дар у меня слабоват, если честно.

Словно подтверждая её слова, вода вокруг нас вспенилась и пробежала небольшой волной.

— Может быть, у тебя это всё вызывает не самые приятные чувства…

— Ну что ты, всё… Нормально, — пробормотала я. И неожиданно для себя добавила. — Мой друг… Один из моих друзей тоже был сирота и из простых.

Мне вдруг стало неловко из-за этого «из простых», а с другой стороны, я не знала, как сказать иначе.

— Я училась, училась и ещё раз училась, — Делайн откинула голову, и её каштановые волосы расплылись вокруг головы золотистым облаком. — Да и к тому же лайгон мне нравится. В нём есть своя логика, свой рисунок, надо просто его увидеть.

— Не знаю, когда я открываю учебник, у меня ощущение, что кто-то огрел меня по затылку пыльным мешком.

— Хочешь, я с тобой позанимаюсь после занятий? Если ты не против… — внезапно она замерла, прислушиваясь.

— Что… — начала было я, но Делайн помотала головой, приложив палец к губам. Я тоже замолчала, и во вновь наступившей тишине капающая из фонтана вода показалась особенно громкой.

Только на этот раз тишину нарушали ещё и чьи-то осторожные шаги. Я сползла ещё ниже в воду, стараясь не плескать водой. В самом появлении человека в общей для доброй сотни учениц купальне не было, не могло быть ничего особенного, но в зверином напряжении Делайн мне чудилось это самое «особенное».

И вдруг тишину совсем рядом с нами нарушил оглушительный всплеск, словно что-то увесистое бросили совсем рядом с нами. Я инстинктивно поджала ноги и зажмурилась — молочно-белая вода попала прямо в глаза, а когда наконец проморгалась, то едва не завизжала — рядом со мной в каком-то метре барахтались какие-то тёмные существа с острыми мордами.

Крысы! Натуральные живые здоровенные крысы, и они к тому же плавают!

Мамочки…

Почти не соображая, что делаю, я взвизгнула, подскочила к Делайн и вцепилась в её руку:

— Утопи их!

— Что? — совершенно спокойно переспросила Делайн и попыталась оторвать меня от себя. — Кого утопить?

Может, у меня галлюцинации? Галлюцинации плыли в мою сторону неумолимо, как вражеский флот, то и дело шевеля густыми усами, обрамляющими трогательно розовые носы.

— Крыс! — я наконец-то выпрыгнула из воды, поняла, что я совсем голая, а значит, особенно уязвимая и судорожно рванула к стопке зелёных пушистых полотенец. — Кто это, что это, как это?!

Одно из полотенец я бросила Делайн. Крысы бодро месили лапами воду, а одна из них уже добралась до бортика, но лапы скользили по скользкому камню.

— Надо полагать, это твоя одноклассница решила выразить безграничную ко мне любовь, — Делайн не спешила убегать, задумчиво разглядывая зверьков. — Она же не знала, что здесь ещё и ты. А может, и знала, тут утверждать не могу… Топить я их не буду, вот ещё, в чём животные-то виноваты? Да и они вроде неплохо ныряют. Надо бы их выловить и выпустить в сад.

— Нам? Голыми руками?! — ужаснулась я.

— Ну, голыми, пожалуй, перебор, — совершенно серьёзно заявила Делайн. Взяла полотенце и опустила его в воду, соорудив своеобразный мостик из воды наружу. — Оставим дверь открытой, надеюсь, выберутся, крысы — животные умные, поумнее некоторых двуногих… Она направилась в сторону раздевалки и уже спустя мгновение звонко расхохоталась.

— Что ещё? — крикнула я, не ожидая ничего хорошего.

— Наша одежда пропала! — завёрнутая в полотенце соседка уже вернулась. — Да уж, нет ничего опаснее женской зависти.

— Почему это зависти? Разве… — я осеклась, осознав, что собиралась продолжить "разве у тебя есть чему завидовать?". Но Делайн только небрежно махнула рукой.

— Ну что, айда обратно в полотенцах? Вообще-то обидно до жути, у меня одежды совсем мало…

— Моя одежда на месте, я в раздевалку не заходила, — несколько виновато призналась я. Мне было стыдно и ужасно не хотелось обвинять в этой гадкой шалости Аннет, но с другой стороны… иных кандидатур, в общем-то, и не было. — Давай-ка разделим её на двоих?

— Тебе верх, а мне низ? — хмыкнула Делайн. Разозлённой или расстроенной она не выглядела, но если я хоть что-то в ней понимала… Аннет так просто это с рук не сойдёт.

И очень скоро я встану перед выбором, который был для меня очевиден, точнее, неизбежен, ещё вчера.

Но сегодня…

В конце концов я убедила Делайн надеть моё верхнее платье, а сама ограничилась нижней рубашкой и панталонами. Может быть, потому, что всё-таки чувствовала свою вину за детские выходки Аннет и необходимость хоть как-то поучаствовать на стороне здравого смысла. Впрочем, ещё очень рано, и большинство учеников КИЛ сладко спит, возможно, мне повезёт добраться незамеченной, и…

— О, чудное видение! Стальная космея, скажи мне, что я не сплю! — раздался протяжный голос откуда-то сверху. Мужской, между прочим, голос. Мысленно выругавшись, я обернулась и подняла взгляд на высокую ограду, отделяющую территорию КИЛ от территории КБД. Если верить директрисе Лестор, не было никакого смысла пытаться преодолеть её незаконным путём по причине частых контактов студентов и студенток. Вероятно, директор мужского отделения не предупредил благородных джентльменов о том же самом, потому что в данный момент две мужские головы, а также плечи и передние конечности бодро торчали над забором, свешиваясь в сторону женской территории. В одной из голов я к своему вящему ужасу опознала красавчика Армаля — его фингал под глазом, как и мой, благополучно сошёл, и теперь ничто не мешало любоваться его смазливой физиономией, с явным эстетическим наслаждением созерцавшей явление благородной малье в одном нижнем белье. Вторым парнем оказался никто иной, как недавний противник Армаля по боям стульями без правил.

Очевидно, мужчины умели мириться быстрее и эффективнее женщин, да и на разницу в происхождении легче закрывали глаза.

А может, это они крысами баловались… ну и всем прочим? Да нет, не думаю. Судя по всему, высокая ограда ещё не успела покориться им полностью.

— Мы оба спим или уже на небесном лугу! — отозвался второй, лохматый и щетинистый. Впрочем, тоже симпатичный, и лёгкая мужественная небритость совсем его не портила. — Малье, вы всегда так ходите? Это новая мода? Когда у нас там общая лекция?

— Стоп-стоп, та, что без платья, — моя, точнее я её вечный должник! И в кои-то веки мне улыбнулась удача! — Армаль вдруг исчез, а ещё через пару мгновений появился снова, каким-то чудом удерживаясь на одной руке, а во второй сжимая несколько крепких белоснежных лилий, которые кинул мне с ловкостью заправского фокусника. — Это вам, прекрасная малье Хортенс, за вдохновение, подаренное мне в это прохладное осеннее утро! А ты не смотри! — он внезапно дёрнул приятеля за руку, и глухой стук без слов продемонстрировал, что у нас с Делайн есть несколько секунд на побег.

Делайн хихикала, а я умудрилась прихватить букет с собой. Чуть отдышавшись, мы с соседкой посмотрели друг на друга перед дверью комнаты. Я стояла в панталонах, прижимая к груди чуть помятые ароматные стебли и чувствовала, что улыбка может не пролезть в дверь. Делайн подмигнула мне, и я вдруг почувствовала, целиком и полностью, от кончиков пальцев до макушки, что моя новая, совершенно новая жизнь действительно началась.

И она может быть не хуже предыдущей, а может быть, даже и лучше.

Почему бы и нет.

Глава 24. Не самая приятная дискуссия

— Ну! — грозно вопрошает мальёк Реджис и обводит зелёными, как трава, глазами чуть навыкате свою внушительную аудиторию. Многочисленнык учащиеся поделились на две равные части: бежево-коричневая — девичья и зелёно-коричневая — мужская, ибо сегодня была наконец-то та самая общая лекция, которую обещала мне директриса Лестор, кажется, куда больше озабоченная взаимодействием мальчиков и девочек, чем мы сами. Уж точно больше, чем я.

— Ой, да родители самых страшненьких и вредных явно ей доплачивают за сводничество! — скорчив заговорщическую мордашку, махнула рукой Делайн, а я подавилась смехом. Было не так уж трудно представить пафосную высокомерную чету Айрилей, родителей Аннет, сидящую на софе в кабинете директрисы со скорбными лицами и объясняющими ей, что они не за то деньги платят, чтобы единственная дочь портила зрение в библиотеке. Нужно больше балов и общих лекций! На крайний случай, они готовы финансировать подземный ход из общежития мальчиков прямо в купальню девочек.

— Главное — результат вашей так называемой «учёбы»! — грозно вращая глазами, заявляет рослый и плечистый малье Айриль. — Из Колледжа моя Ани должна выйти как минимум помолвленной, а в идеале — замужней и беременной! Вы Колледж для леди или что?!

— Очень смешно, малье Флорис? А с нами поделиться не желаете? Лично у меня после просмотра ваших домашних заданий поводов для радости осталось не так уж много, — ядовито обратился в нашу сторону злополучный Реджес, и я притихла. Делайн моментально нацепила на лицо самое серьёзное выражение, и от этого мне стало ещё смешнее. Хотя как раз Дел могла запросто на лекции по истории лайгона не ходить, а вот мне злить мальёка Симптака не стоило, с моими-то пробелами.

Возвышающиеся ступенеобразные ряды парт позволяли с удобством разглядеть всех присутствующих. Аннет, как всегда, сидела на первом ряду: по мнению моей школьной подруги, разглядывать должны были её, тогда как ей сверлить глазами затылки однокурсников — слишком много чести. Сегодня первый раз за всё время, что мы дружим, я села не с ней рядом. А на последний, самый верхний ряд. Там, где сидела Делайн.

Аннет на моё вероломство никак не отреагировала — приступы изобретательной мстительности сочетались в ней с истинно аристократической отрешённой от суеты гордостью. Много чести бегать за глупой бывшей лучшей подругой, выбравшей эту безродную выскочку-дворняжку! В первый раз в жизни я была с ней не согласна и первый раз в жизни рискнула озвучить своё мнение вслух. Я была не согласна, и та выходка с крысами в купальне и с одеждой выглядела отвратительно. Аннет настолько растерялась, что потеряла дар речи, а потом высказалась коротко и без своего обычного яда: с ней, мол, и дружи, значит, это и есть то, чего ты заслуживаешь.

И ушла.

Не сказать, чтобы я не чувствовала себя подлой предательницей, виноватой во всех грехах, бедах и горестях мира. Но и одновременно с этим какая-то странная свобода опьянила меня, и теперь мы с Делайн не могли перестать хихикать.

С ней… весело.

— Да я вообще на голову отбитая! — фыркнула Дел. — И даже не фигурально. Меня родители, ну, ещё до того, как я приют попала, в детстве по голове били, даже с памятью проблемы были.

Несмотря на такое тяжёлое детство и бедную голодную юность, она на удивление лёгкий и какой-то светлый человек.

Замечание преподавателя привлекает к нам всеобщее внимание. Я ловлю на себе взгляд Армаля и, кажется, краснею. Ещё до того, как мы с Аннет поссорились, она выжала из меня всю до последней капельки историю нашего совместного нахождения в целительском крыле и пришла в неописуемый восторг. В качестве судьбы мальёк Гийом оказался идеален по всем статьям: благороден, обеспечен, перспективен. Последний пункт Аннет подчеркнула раз пять: мать Армаля, в замужестве Гийом, в девичестве носила фамилию Крайтон и приходилась двоюродной сестрой самому сенатору Корбу. Да уж, жених что надо — я же мечтала работать в Сенате, и очаровывать юного красавца должно быть куда приятнее и дальновиднее, чем зубрить скучный лайгон…

— Ну! — кажется, мальёк Реджес махнул на меня рукой и вспомнил, с чего начал сегодняшнюю лекцию. — Потрудитесь-ка объяснить, молодые люди, по какой причине ваши рефераты по истории возникновения лайгона больше напоминают творческие эссе? Реферат — это научная работа, в рамках которой вы думаете, узнаете новую информацию из соответствующих источников…

— Позвольте! — моя соседка Леа решительно подняла руку, и мальёк Реджес осёкся. — Для того, чтобы написать реферат, требуется посещение библиотеки, а она закрыта уже два дня!

— Не несите чушь, малье Тонье! — удивительно, как он смог запомнить по именам и фамилиям полторы сотни с лишним человек за какие-то несколько дней. Впрочем, от человека, в совершенстве знающего лайгон, всего можно ожидать. — Как это — «закрыта»?! Она не может быть закрыта!

— Леди Сумия изволит гневаться, — бесстрашно хмыкает Леа. Да уж, Делайн до неё далеко, если кто и отбитый, так вот — эта милая на вид девочка, внутри которой прячется металлический стержень, сокрушительное торнадо и бешеная волчица заодно. — Поэтому вот уже два дня она держит оборону от студентов, и попробуй только сунься.

— Вот как? И что же вы натворили?

— Мы? Кто-то из студентов самым прискорбным образом разукрасил Энциклопедию Боевых поз главтона таким образом, что один из противников сменил пол на женский, и боевые позы теперь больше напоминают… гм… — нервное хихиканье с мужской стороны аудитории, потрясённое, но и местами заинтересованное оханье с женской. — Ну, вы поняли, не совсем боевые. Леди Сумия в ярости. Дальнейшая учёба поставлена под угрозу.

— Как дети малые, в самом деле! — мальёк обводит нас преувеличенно суровым взглядом. — Я даже не буду спрашивать, кто это был!

— Может, второкурсники? — робко попискивает Марджери. Она сидит рядом с Аннет, и я вздыхаю.

— Ну уж нет, на втором курсе таких умственно богато одарённых, желающих разозлить почтенную леди Фрагис, уже не осталось, они все давно похоронены под купальнями, — на полном серьёзе возражает преподаватель.

— П-пожалуйста, поговорите с ней! — восклицает рыжеволосый паренёк, тот самый, кто умудрился вывести из себя злостную фурию в первый день моего знакомства с КИЛ. Он сидит рядом с Армалем и на его фоне выглядит особенно жалко. — Вы или кто-то из преподавателей или малье Лестор… Нас она не слушает! Как нам учиться?!

Реджес нервно хмыкает и переступает с ноги на ногу.

— Ну-у-у… Что вы и впрямь как дети-то малые? Проявите изобретательность, фантазию, свои благие дары, в конце концов! Придумайте что-то, чтобы замолить вину! Дикьен, я в курсе, что это сделали не вы. Но проще массово продемонстрировать леди Фрагис свою, гхм, лояльность и уважение, чем долго искать реального виновника, а нам потом исцелять его множественные переломы и отчислять паршивца — поверьте, это ещё не самое худшее! Так, ладно, тема закрыта, — мне показалось, что идея самому разбираться с фанатичной библиотекаршей напугала нашего преподавателя не на шутку. — Будем считать произошедшее, гхм, техническим недоразумением. Так, что ж, раз обсудить рефераты не получиться, давайте поговорим о… Поскольку лайгон — один из ключевых предметов, то итоговое сочинение на нём на заранее не согласованную тему включено в перечень необходимых условий получения диплома. Возможно, вам эта перспектива кажется столь же далёкой, как времена абсолютной монархии, но поверьте — это далеко не так. Мой отец ещё жил при монархии.

— Вы такой старый?! — охнула одна из девчонок, а мальёк Реджес едва ли не зарычал:

— Какой ещё «старый», это было всего-то навсего… Неважно, в общем, не так уж давно! Ладно, ближе к делу. Вполне вероятно, что на итоговом экзамене вас попросят написать сочинение о благих дарах и специфике собственного дара, рассказать о каком-нибудь историческом событии или о последней прочитанной на лайгоне книге. Как я понимаю, у кого-то она же окажется первой и единственной, — я поёжилась под его мимолётным взглядом и невольно втянула голову в плечи. — И знаете, что я вам хочу сказать? Ошибки в языке — далеко не единственная проблема. Что удивительно, но изложить свои мысли на приведённые мною темы даже на айванском для многих является проблемой. Поэтому… Вопросы есть?

— Я будущий целитель. Возможно ли на экзамене раскрыть тему о причинах, препятствующих исцелению скверноодарённых? Леди Фрагис отказалась выдавать мне книги по данной тематике. Можно ли взять какое-то разрешение у преподавателей для чтения данных книг?

Я вздрогнула. Почти сразу же после вопроса ещё одной моей соседки, Олви, скромной девушки с удивительными серебристыми локонами с голубоватым отливом, наступила полная тишина. Студентки и студенты, все как один, уставились на мальёка Реджеса, а тот несколько растерянно потёр переносицу и облокотился на передвижную графитную доску для меловых записей, явно игнорируя тот факт, что перепачкает пиджак.

— Она не выдала их вам, потому что таковых книг попросту нет. Не только в нашей библиотеке, их не существует, малье Вистос. Эта тема практически не исследована. Выберете другую. Если после окончания КИЛ вы захотите продолжить свои изыскания в этой, гм, области, то…

— Но почему?!

Со вздохом Реджес обводит взглядом непривычно внимательную и настороженную аудиторию.

— Давайте договоримся на берегу. Мы здесь не бунтари и не революционеры, Айване хватило одной революции, в результате которой монархическое государство стало просвещенной республикой и неуклонно движется в сторону прекрасного светлого будущего, хотя, возможно, чуть медленнее, чем нам бы хотелось. Что касается скверных даров… Это сложная и деликатная тема. Во-первых и в-главных, вы должны понимать, что политика… политика наших политиков такова, что они прежде всего защищают остальных, подавляющее большинство жителей от возможных угроз. А скверноодарённые — это мина, которая может взорваться в любой момент. Никто не хочет носить эту мину в кармане, — мальёк Реджес повысил голос, обрывая немногочисленные то ли возражающие, то ли вопрошающие голоса на корню. — И это разумно! Да! И при этом политика Сената достаточно гуманна!

— Не Сената, а только одного Сенатора! — неожиданно выкрикнул кто-то из юношей. — Сенатор Трошич против…

— У сенатора Трошича лишь четверть голосов в Сенате, — неожиданно вклинился в общий разгорающийся пчелиный гул споров звонкий голос Армаля Гийома. — Сила за большинством! И защищать нужно прежде всего интересы большинства!

Ну да, сенатор Корб Крайтон приходился моему случайному поклоннику двоюродным дядей. Что ж, Армаль явно придерживался мнения о необходимости отстаивания интересов семьи — и в этом, в принципе, не было ничего плохого.

— Но разве скверноодарённые так уж опасны для большинства? — спросил высокий Лажен, тот самый задиристый приятель Армаля. — Я хочу сказать, что никогда не слышал о каких-то прецедентах…

— Вот и сенатор Трошич так же считает, — поддакнул светловолосый юноша, явный поклонник альтернативного сенатора.

— Господа, — вздохнул мальёк Реджес. — Опасность скверноодарённых для большинства не поддаётся сомнению. Их дары опасны сами по себе, они — оружие фатального поражения. А то, что о прецедентах вы не слышали — прежде всего, заслуга мудрой превентивной оберегательной политики сенатора Крайтона. Обладателей скверных даров отслеживают ещё в детстве, курируют вплоть до двадцати одного года, а потом мягко избавляют от этих опасных способностей, давая шанс на честную нормальную жизнь.

— Избавляют от способностей?! — ахнуло сразу несколько человек. Очевидно, для многих это было неожиданностью. Но не для меня. Я помнила рассказ Эймери, и теперь услышать о том, что он тогда не соврал, было… неприятно.

— Наши учёные не дремлют, — пожал плечами мальёк Реджес. — Такое возможно.

— Но как?!

— Это мне неизвестно.

— Почему только в двадцать один год?!

— Я же уже сказал…

— А возможно ли сделать неодарённого человека одарённым?

— Исключено.

— А…

— Давайте не распыляться и не фантазировать попусту. Чтобы закрыть вопрос со скверными дарами: они, безусловно, опасны, и изоляция их носителей, а также… всё остальное — суровая необходимость.

— Но лишать способностей — это как-то чересчур, — тихо, но отчётливо заметила Олви. — Как-то жестоко…

— Им и так дают больше, чем они заслуживают! — заявила Аннет. — Между прочим, всё это делается из бюджетных средств налогоплательщиков. Мы платим налоги, чтобы какие-то ущербные могли жить…

— Вот именно! — поддакнула Беренис. — Их содержат, тогда как могли бы ещё в детстве…

«Они все знали, — думала я, чувствуя себя настолько отстранённой от бурного обсуждения, словно душа моя отделилась от тела и парит где-то высоко над стеклянным потолком. — Они все знали о том, что существуют скверные дары, все, кроме меня. Вероятно, им, остальным, рассказали родители — как некую страшилку, которую даже в школе-интернате не будешь вечером шептать на ухо подружке зловещим шёпотом. А мои родители понимали: глупо рассказывать байки о монстрах, если один такой монстр живёт этажом выше, и он — человек… Самый обычный. Сероглазый, улыбчивый, умеющий целовать до мурашек в запястьях и подкашивающихся ног. Может быть, даже лучше всех прочих… Хортенс, прекрати немедленно!»

— Между прочим, почти половина Сената была за то, чтобы лишать скверных способностей ещё в раннем детстве! — запальчиво возразил Армаль. — А сенатор Крайтон утвердил возраст в двадцать один год, потому что до этого существовала опасность для жизни скверных. И это, по-вашему, не гуманно?!

— Ти-ша-на! — прокричал мальёк Реджес. — Значит, так. Тема скверноодарённых закрыта… Закрыта минимум на год. На полтора года. Вернёмся к ней в конце следующей зимы и обсудим всё уже с учётом полученных вами сведений. Договорились? Через полтора года, малье Вистос! Это тема для разговоров взрослых людей, а не детей, коими вы сейчас являетесь! Тем более, всё, что вами руководит сейчас — это праздное любопытство. Я не шучу! Тот, кто ещё раз поднимет эту тему раньше февраля пятнадцатого года, экзамен по лайгону не сдаст! Ну и переходя к более насущным проблемам — срочно решите вопрос с леди Фрагис. Нам, то есть вам, необходима библиотека! А ведь есть ещё второй курс…

Я повернулась к Делайн, чтобы спросить её мнения о вздорной фурии, в отличие от лишённых доступа к знаниям нас, не имевшей, кажется, никаких забот, кроме как красить в разные цвета свои седые лохмы…

И поразилась какому-то застывшему каменному выражению, столь непривычному на её всегда улыбчивом и живом лице.

Глава 25. Сюрприз для леди Фрагис

О том, как умаслить закрывшуюся, точнее, забаррикадировавшуюся в библиотеке леди Фрагис, мы думали целый вечер. Разумеется, не все сто шестьдесят человек сразу: в аудитории после занятия по лайгону (конкретно в тот день — чисто номинального) осталось человек двадцать. Делайн очнулась от своей мрачной задумчивости и фонтанировала идеями, Аннет, надо полагать, осталась чисто из принципа. Мардж пообещала достать новую энциклопедию взамен испорченной. Но как её подменить?

— Новая книга не удовлетворит жажду крови этой… упырихи! — нервно сказал Дикьен.

— Принесём в жертву девственницу, прямо на её рабочем столе? — хмыкнул Лажен.

— Её саму и принесём, — отозвался Сайтон, тот самый блондин, симпатизирующий политике сенатора Трошича. — С таким характером вряд ли кто-то эту ведьму… кхм…

Аннет хихикнула в кулак, из чего я сделала вывод, что Сайтон был благородного происхождения, и оттого любые его шутки принимались благосклонно.

— «Используйте свои благие дары!» — передразнила мальёка Реджеса Леа. — Как мы должны их использовать, хотела бы я знать? Подожжём книгохранилище, а затем исцелим эту стерву, когда она как следует поджарится?!

Да-а, воспитание благородных из Бранницы явно оставляло желать лучшего.

— Интересно, — сказал Сайтон, — а какие бывают скверные дары?

Все замолчали. Я тоже молчала, но сердце заколотилось, как после быстрого бега.

— Убивать они умеют, что тут думать, — криво ухмыльнулся ещё один парень, с очень короткими тёмными волосами. — Взглядом, словом… Убивать, накладывать порчу всякую, болезни, подавлять волю.

— Откуда знаешь? — повернулась к нему Леа. Тот пожал плечами:

— Просто предполагаю. Раз скверные дары…

— Слушайте, давайте ближе к делу! — раздражённо произнесла Леа. — Нам надо как-то попасть в библиотеку. Заменить испорченную энциклопедию на новую. И чем-то порадовать эту крокодилицу, чтобы она простила нам и книгу, и незаконное вторжение. Про девственниц шутить не надо, она же женщина. И в жертву ей надо приносить девственника. Судя по вашим лишённым печати интеллекта лицам, мальчики, любой подойдёт.

Мальчики одновременно возмущённо открыли рты, но высказался один Армаль:

— Я открою библиотеку, о, суровая малье.

— Каким образом? — Леа, кажется, была совершенно равнодушна к его очарованию. И Армаль её несколько тушевался.

— Ну, я же будущий артефактор. К тому же, моя старшая сестра учится на втором курсе артефакторики… Они умеют делать такие вещи.

— Я достану книгу, — повторила Мардж.

— Ладно, — Леа пристукнула кулаком по столу, словно она была судьёй и выносила строгий, но справедливый приговор. — Тогдп я порадую крокодилицу.

— Нет.

Я обернулась на этот тихий и почти что незнакомый голос, и взглянула на темноволосую девушку, сидящую в отдалении ото всех. Моя молчаливая соседка по кровати Ноэль. Она говорила очень редко, её даже на занятиях почти никогда не спрашивали.

Голос Леа чуточку смягчился.

— Всё будет хорошо, Эли.

— Нет.

Теперь на Ноэль покосились и остальные.

— Девчонки, ну вы не понимаете, как радовать женщин! — хмыкнул Лажен. — Мы с Диком возьмём это на себя! Цветочки, конфетки, новые книжки — да она из рук у нас есть будет!

— Я с вами, — сказала Леа.

— И я, — улыбнулась Делайн. — Пользы от меня мало, но хоть на стрёме постою, мало ли.

Ноэль с отсутствующим видом уставилась в окно. Аннет презрительно фыркнула и отвернулась.

И кто-то вдруг моим голосом произнёс:

— И я.

* * *

Книгу Мардж действительно достала, так что это оказалось самой простой частью задания. Шёл четвёртый день библиотечной осады, двойные двери библиотеки были закрыты.

— Может, она от голоду помрёт? — предположила Делайн, а я только руками развела. Четыре дня! А как она моется, а как в туалет ходит? Или коварная леди нас провела, секретным ходом — или с помощью связанных простыней — выбралась наружу и сейчас гаденько хихикает, попивая ядрёный херес в своём кресле-качалке у камина?

Артефакт, отпирающий замки, Армаль достал, уж не знаю, чего ему это стоило: имелась у меня какая-то интуитивная догадка, что не только родственные связи помогли ему в этом. Впрочем, не моё дело: достал и молодец. Впервые в жизни я могла вблизи полюбоваться на действие магического предмета. Артефакторика считалась самым сложным и одновременно самым престижным направлением КИЛ, и даже нам с Аннет, формально зачисленным туда как платным студентам, предстояло подтверждать право на обучение на нём при переходе на второй курс.

Выглядел отпирательный артефакт не очень-то эффектно: какая-то металлическая прямоугольная пластинка. Ни тебе старинных нечитабельных рун, ни изысканных орнаментов. Впрочем, оно и к лучшему, наверное: хватит с меня и лайгона.

— Просто приложить? — деловито спросила Леа.

— Просто приложить.

Армаль, как мне показалось, немного нервничал. Уж не стащил ли пластинку без спроса?.. Чего не сделаешь ради своей компании! Лажен и Дикьен молчали, боязливый рыжик мрачно сопел. Каждый в обеих руках держал по увесистому мешку.

— Слипнется! — засмеялась Делайн, а Лажен только головой покачал:

— Не всё так примитивно, девочки. Путь к женскому сердцу тернист и извилист.

— Мужской стриптиз?!

— Тернист, но не настолько…

Брать штурмом библиотеку мы пошли вечером после ужина. Мы — это Армаль, Дик, Лажен, Леа, Делайн — и я. Мардж с чувством выполненного долга удалилась спать, остальные сочувствовавшие обещали в случае чего навещать нас в целительском крыле или на кладбище — ну, как повезёт. Честно говоря, свою роль в мероприятии я представляла слабо: что я могу сделать, кроме как пригрозить поджечь особо ценный фолиант?!

Делайн, как и собиралась, осталась на стрёме. Армаль остался тоже: его миссия была в обеспечении нам отхода назад: не исключено, что грозная хозяйка библиотеки способна магически замуровать незваных вторженцев.

Красавчик Армаль храбрился, но к замку свой артефакт прикладывал явно не без внутреннего трепета. Первые несколько мгновений ничего не происходило. А вдруг оно так просто не работает, нужно ещё на лайгоне заклинание прочитать, сплясать или… Но замок вдруг глухо щёлкнул, а дверь предательски громко скрипнула. Внутри было темно, и мы переглянулись.

— Ну, вперёд, — пожелала Делайн, деланно оптимистично. — Потомки вас не забудут. Если что, я закажу ваши портреты в Галерею Больших имён. По памяти.

Створки дверей скрипнули, закрываясь за нашими спинами.

* * *

Первые несколько шагов мы проделали в темноте и молча. Высокие библиотечные стеллажи угрюмо взирали на нас свысока. Мне ужасно хотелось взять кого-нибудь за руку, но не мальчиков же! И не Леа — всё-таки с ней мы не были так близки, и я её, стыдно сказать, немного побаивалась, хотя казалось бы, с чего? У неё даже стихия была огненной, как и у меня… Потом я вспомнила о разбитой Дикьеном вазе, и решилась-таки разжечь небольшой огонь.

Огонёк осветил наши бледные загадочные лица.

— Не спали′ тут ничего, — прошептал Дикьен. Он трясся как лист на ветру.

Мальчишки разложили пакеты на полу и принялись доставать оттуда какие-то книги: ни цветов, ни конфет я не обнаружила. Леа тоже зажгла на ладони. Мне очень хотелось посмотреть, что за книги притащили наши благородные джентльмены, но я слишком боялась и впрямь что-нибудь сжечь, а моя спутница излишним любопытством явно не страдала и просто стояла живым непоколебимым фонарём. Так что я позволила себе чуточку отойти.

На запрос Олви об исцелении скверноодарённых библиотекарша ответила отказом… Но могли же такие книги в принципе быть? Просто студентам их не выдавали…

Да нет же, глупость какая! Мальёк Реджес был прав: таких книг попросту нет. Зачем лечить тех, кто признан опасным и в целом не нужен своей стране?

«А почему не нужен, — царапнулась вдруг внутри какая-то не самая приятная мыслишка. — Если скверные — это мина, как говорил Реджес, то эту мину вполне можно запустить во врагов или противников. На каких-нибудь дипломатических переговорах такой, как Эймери, стал бы бесценным преимуществом…».

Я укусила себя за ладонь — хватит думать об Эймери! Не используют — значит, на то есть причина. Огонёк погас, и я зажгла его снова.

Зажгла — и взвизгнула, потому что прямо из пустоты, во всяком случае, так мне показалось, проступило перекошенное яростью сморщенное старушечье лицо в белом спальном чепце.

* * *

— Огонь! — прохрипела леди Фрагис, сдувая с лица прилипшую к ней бордового на этот раз цвета прядь. — Огонь! В моей библиотек-к-к-е!

Так хрипела Стальная космея, когда Огненная лилия обвила её своим упругим стеблем во время их последней битвы, вырывая с корнем из Небесного луга. Так могла бы шипеть исполинская титанобоа, сражаясь с какой-нибудь гигантской доисторической сколопендрой. А сколопендра отвечала ей в таком же шипяще-сопящем духе…

— Всё хорошо, успокойтесь… — забормотала я, а потом повысила голос: может, хоть остальные услышат и сбежать успеют? — Успокойтесь, я ничего не буду тут жечь!

— Я с-с-сама тебя здес-с-сь с-с-спалю! — засвистела яростной февральской метелью леди Фрагис. — С-с-сожгу! С-с-сгною! Задуш-ш-шу! Гас-с-си!

Я погасила огонь тут же — но темнее не стало. Только спустя пару мгновений я поняла, почему: за моей спиной возникла Леа. И она ничего гасить и отступать назад не собиралась. Напротив: сделала шаг вперёд, вытянула руку и положила её фурии на плечо. Это было так неожиданно, что мы с библиотекаршей на миг обе застыли немыми восковыми фигурами.

— Всё хорошо. Успокойтесь, — почти ласково произнесла Леа. — Мы приготовили вам подарок. Посмотрите. Идите за мной. Вам понравится.

— Подарок? — каким-то ошеломлённо-растерянным голосом переспросила леди Фрагис и сделала шаг — уже не ко мне, а за Леа, так и придерживающую её за предплечье. Пошла, а я двинулась за ней.

Притащенные мальчиками книги лежали на её рабочем столе — две небольшие стопки.

— Откройте, — мягко сказала Леа. — Мы очень хотели порадовать вас. И принести извинения. Извините нас.

— Д-да… — спотыкаясь на каждой согласной, кивнула старушенция, пристально разглядывая что-то в открытой книге. Не в силах побороть любопытство, я снова зажгла огонь и заглянула через её плечо — с учётом маленького росточка леди, сделать это было нетрудно.

— Откройте завтра библиотеку для студентов. Мы хотим читать книги. Мы будем бережны с ними, — всё так же ласково, но твёрдо, как с умственно отсталым ребёнком, увещевала Леа.

— Д-да.

Книга представляла собой рукописную летопись. Это была летопись долгой службы леди Сумии Фрагис: с учётом того, что она была принята на должность библиотекаря — страшно подумать! — почти шестьдесят лет назад, а почерк у писавшего был крупный, надо полагать, она занимала несколько этих томов. Немалая работа, кто же её проделал? Насколько я могла судить, там были выписки из приказов директрис КИЛ и директоров КБД: благодарственные, разумеется. И ещё какие-то благодарности от подхалимов-выпускников разных лет…

По сморщенному лицу старушки покатились слёзы. Одна из капель впиталась в тонкий лист, чернила поплыли, леди Фрагис испуганно отшатнулась.

— Всё хорошо. Это ваше. Никто не тронет, — мы отступали, словно от случайно встреченного в городском лесопарке раненого дикого бизона, а Леа прикрывала нас, опутывала своим бархатно-завораживающим голосом. — Мы уходим, не волнуйтесь. Читайте. Откройте завтра библиотеку, она должна работать… Откройте!

— Д-да, д-да… — бормотала старая леди, а страницы шелестели, почти так же беззвучно, как наши шаги. — Открою.

Глава 26. Тайный Маргофус. Часть 1

— Тайный Маргофус!

Сквозь сон я почувствовала, как наваливается на меня чьё-то тело, заговорщическим шёпотом восклицающее в целом обычные, но совершенно непонятные для меня слова. Я проморгалась, пытаясь понять, что происходит: меня кто-то нагло домогается или всё не так страшно, просто началось землетрясение, и в общежитии КИЛ обвалилась крыша.

Как оказалось, ни то и ни другое, просто на моей кровати сидела Делайн, и у неё было лицо представителя секты Благостной гвоздики в период весеннего обострения.

— Что? — пробормотала я. Был выходной, и, сказать по правде, я собиралась как следует выспаться, а не вставать ни свет ни заря, чтобы бежать в купальню перед занятиями. Но у Делайн имелись другие планы.

— Что ты об этом думаешь? Тайный Маргофус! Развлечёмся? Но мне нужна твоя помощь. У этой выскочки, — «выскочка», надо полагать, спала в нескольких метрах от нас, поэтому последние слова Делайн прошептала мне практически в ухо, — я слышала, есть список всех мальчиков-первокурсников из КБД. Он нам понадобится. А у тебя есть парочка воздыхателей, с которыми ты могла бы договориться об аналогичном. Согласна?

— На что?

— О, небесный крот, я что, на лайгоне тебе говорю?!

— Для начала слезь с меня… небесный крот!

Я хрюкнула, оценив новаторское ругательство, и окончательно проснулась. Макушка сидящей на моих коленях в простенькой и местами заштопанной ночной рубашке Делайн почти что упиралась в потолок. Честно говоря, я явно не была готова к столь тесному физическому контакту, особенно сейчас.

Спустившись, наконец, вниз — соседки беспробудно спали, посапывая, и только Ноэль беспокойно ворочалась с боку на бок — мы тихо оделись и выскользнули из комнаты.

— Ну, так что? — нетерпеливо спросила Дел, переступая ногами, как застоявшаяся в стойле лошадь.

— Что за Магр…Маргфус ещё такой?

— Маргофус! Это же самая известная игра, мы играли в неё в приюте, — её лицо чуть дрогнуло. — В моём последнем приюте. Маргофус — это такой крендель из древности, ну, мужик такой, который прославился тем, что был безответно влюблён в одну особу, но был так скромен, что не только не признался ей в своих чувствах, но вообще с ней лично не познакомился. Зато он совершал для своей возлюбленной разные хорошие тайные поступки: подкладывал ей подарки, бил морду её обидчикам и всякое такое.

— И в конце концов она узнала о нём, они поженились и жили счастливо? — я с трудом подавила зевок.

— Что? А, нет. Она счастливо вышла замуж за другого, а он спился, блуждая по кабакам и разглагольствуя под пьяную лавочку о ветрености и коварстве женской натуры. Но не суть. В его честь названа простая игра: мы пишем имена всех мальчиков с первого курса — второй не трогаем, иначе второкурсницы нас закопают, это святое, потом вытаскиваем, не глядя, а потом целую неделю делаем что-то хорошее, но тайное тому, чьё имя тебе досталось. Нельзя, чтобы тебя заметили раньше времени и вообще нельзя никому рассказывать, кто твой Маргофус.

— Как мы им будем это делать, если мы тут, а они там?! — возмутилась я.

— Как, как… Есть общие лекции, целых четыре штуки в неделю, есть библиотека, да и через забор можно перелезть, — уже менее уверенно произнесла Делайн. — Надо напрячь фантазию. А если мальчики тоже будут играть, будет ещё веселее. Приятно же получать подарки?

— Что, кто-то очень сильно понравился? — хмыкнула я. Что касается меня самой, то на нескольких общих лекциях я не особо разглядывала юношей, а по именам так и вовсе знала меньше десятка.

— Вовсе нет, — беспечно отозвалась Делайн. — Никого конкретного. Просто… было бы забавно, как ты думаешь?

— Мы же ещё никого там не знаем!

— Вот и узнаем.

Я вздохнула. Но синие глаза моей новоявленной подруги светились энтузиазмом, и отказать ей я не смогла, хоть и сомневалась, что Аннет будет со мной разговаривать после очередного «предательства» с моей стороны.

— По поводу списка — забудь, — Делайн словно прочла мои мысли. — Добуду его сама. А вот с тем черноволосым красавчиком поговори, ладно?

Кажется, кличка «красавчик» подходила Армалю Гийому больше, чем его фамилия.

* * *

Список или не список, а отношения с Аннет надо было восстанавливать, и после завтрака мы вдвоём отправились на прогулку по Флоттершайну, хотя где-то на краю совести меня царапало несделанное домашнее задание по лайгону и легкомысленное предложение Делайн подтянуть меня по этому кротовому наречию. Но я трусливо решила, что дружба важнее, и вот уже третий час слушала болтовню Аннет, которая сводилась к двум вечным темам: подходящие и неподходящие кандидаты в женихи и несправедливость равных условий для обучения плебеев и благородных. Неожиданно я поймала себя на мысли, что мне совсем не интересно её слушать. А было ли интересно когда-нибудь? Вообще-то, у Аннет была прекрасная фантазия, которая сводилась, к сожалению, преимущественно к тому, чтобы напакостить несчастному, который имел наглость ей не понравиться. Почему я не осознала этого раньше? Хотя бы после той истории с цветком… Сердце неприятно сжалось, а я прикусила язык почти до крови. Не думать, не вспоминать, не было этого ничего! И когда Аннет вдруг ахнула, встретив на одной из маленьких извилистых улиц северной столицы какую-то свою родственницу, которую не видела целый год, я демонстративно огорчилась, а на самом деле — обрадовалась, оставшись в одиночестве. Мысль о том, что в выходной можно встречаться с родителями, в голову мне не приходила, но, сказать по правде, после той самой ночи прошло слишком мало времени, и мы ещё не были готовы разговаривать так, как будто «ничего не случилось». Где-то в глубине души, я жалела, что они тогда пришли. Может быть, лучше было бы и не знать всей правды. Вероятно, я вернулась бы к себе тогда и… После того, как мы с Эймери…

Нет, нет, нет. Гнать прочь эти крамольные бессмысленные мысли. Гнать к кроту небесному!

Я зашла в одно из многочисленных кафешек, заказала тёплый густой малиновый бойссон и стала смотреть в окно, а вдоволь налюбовавшись мостовой, конными экипажами и бодро торгующими всякой милой всячиной лавками, принялась от нечего делать разглядывать других посетителей кафе. И вдруг остолбенела от неожиданности: на уютном бордовом диванчике с преувеличенно серьёзным лицом, в окружении трёх дам в возрасте «ещё стыжусь безумств своей юности, но уже не помню, каких» сидел, сложа ногу на ногу, Армаль Гийом.

Три достопочтенных тётушки мило чирикали между собой, периодически трепетно ожидая ответов моего однокурсника. Ответы мальёк Гийом покорно выдавал, с вымученно-вежливой улыбкой, но было совершенно очевидно, что если бы на кафе напала армия оживших мертвецов, он был бы просто счастлив сразиться с ними голыми руками, только бы не участвовать во встрече с престарелыми малье, похоже, видевшими последнего короля Айваны ещё ребёнком.

Армаль сидел лицом ко мне, тётушки — спиной и боком. Не придумав ничего лучше, я написала на салфетке: «Придумай повод выйти», скомкала салфетку, прицелилась — и метнула её Армалю прямо в лоб. Спустя пару секунд мы встретились взглядами, тётушки начали грузно и медленно оборачиваться, а я бросила пару айванских золотых на стол и выскользнула из кафе.

— Прекрасная малье, если вы так скучаете без синяка на моём лице, надо было взять не бумагу, а камень! — мой однокурсник не заставил себя долго ждать.

— Скучаю. Но не хотела бы огорчать ваших очаровательных спутниц.

Армаль скорчил страдающую рожу, и я засмеялась, не сдержавшись. В двух словах объяснила замысел Делайн и получила полное одобрение на игру.

— Я буду твоим Маргофусом! — Армаль сказал это преувеличенно пылко. С ним мне всё время хотелось смеяться, и это общение грело изнутри не хуже ароматного бойссона.

— Увы. Но в этом случае он уже будет не очень-то и тайный, — вздохнула я. — Как это твои леди тебя выпустили? Не будут ревновать?

— Это моя бабушка, её соседка и жена брата соседки, — с мученическим видом произнёс Армаль. — Просто пытка какая-то, фразу «а вот в наше время» они произносят чаще, чем я успеваю моргать. Но бабуля требует общения. Боюсь, пора возвращаться, пока меня не объявили в королевский розыск.

— Всё нормально, — я ободряюще кивнула. — Ну… До скорого.

Армаль протянул руку, и я неуверенно вложила в неё свою. Его пожатие было в меру крепким и тёплым, таким, как надо. Но всё-таки… не таким. Не выдержав противоречивого внутреннего диалога, я изо всех сил дёрнула себя за прядь волос и ойкнула.

— Ты чего? — Армаль искренне удивился, а я ответила:

— Перебиваю боль от грядущего расставания физической.

— Расставание будет недолгим, — очень серьёзно заметил он.

Вытягивать имя своего «маргофуса» мы договорились после завтрашнего ужина, прямо в столовой.

* * *

Я сижу на скамейке в «мёртвом садике» и смотрю на бумажку с криво написанным на ней именем в своих руках, где-то в глубине души стыдясь испытанного разочарования.

Стальная космея, какая глупость! Это же просто игра, которая продлится всего неделю, какая разница, кому сделать подарок, верно?

Вообще, следовало понять, что всё сразу пойдёт вкривь и вкось, когда после злополучного ужина мы получили от встрёпанного засланца-Дикьена коробку с именами мальчиков и передали ему свою.

— Только это, — Дикьен явно страдал насморком и гундосил. Вот ведь лентяй, до целителя ему дойти лень, а рукавом нос вытирать у всех на виду — нормально! В такие моменты я как никогда готова была согласиться с Аннет о том, что «благородные» и «простые» должны учиться отдельно. — Нас не восемьдесят. Адрик выбыл по каким-то там семейным причинам. Нас семьдесят девять.

— Просто кому-то повезёт, — пожала плечами Леа. — Я могу не участвовать.

— Нет, это неправильно! — пискнула Мардж. — Надо просто кого-то добавить…

— Мальёка Реджеса! — хихикнула Беренис.

— Да, а почему бы и нет?! — оживилась Аннет. Уж не знаю, почему, но бойкотировать задуманное Делайн она не стала, возможно, потому, что не знала о том, кто это всё задумал, а возможно, решила, что открытое противостояние — не её стезя, тем более, что большинство как-то сразу прониклось моей улыбчивой и энергичной подругой. При этом я как-то сразу заметила, что Дел не всегда афишировала своё участие. Например, как я поняла, именно она придумала идею слезовышибательного подарка для леди Фрагис, и она же убедила то ли директрису Лестор, то ли ещё кого-то позволить порыться в архиве колледжа ради благого дела. Но при этом героями-освободителями библиотеки для всех были только мы с Леа, Лажен и Дик.

— Но… он же не будет знать об игре! — тихо вставила Олви.

— И что?

— Но, он же может подумать, что мы… что кто-то из нас в него…

— Ну и пусть себе думает, — легкомысленно возразила Дел. — Ничего плохого делать мы не будем, а довольный преподаватель — добрый преподаватель. Давайте впишем! И помните: меняться кавалерами нельзя! И рассказывать до конца недели, чей вы Маргофус — тоже нельзя!

И мы, хихикая, как великовозрастные дурочки, вписали имя Реджеса и включили его в лотерею. Не знаю, кто его вытянул, да это и не так важно. Сижу и смотрю на имя «Дикьен Колтор» на своём листке, и понимаю, что… разочарована.

Ожидала кого-то другого? Вообще ожидала кого бы то ни было? Какая же это глупость, и всё же…

«Мёртвым» садик окрестили наши неведомые предшественницы, и это было одной из тех студенческих баек, которые передаются из поколения в поколения как бы сами собой, по воздуху, воздушно-капельным путём. Всё дело в том, что это был крошечный сад из каких-то зачарованных неосыпавшихся сухоцветов: жёлтые звёздочки бессмертника, розовые и бордовые корзиночки гелихризума, бело-серебристый анафалис. Окаймляли садик пожелтевшие и даже побуревшие, но не облетевшие чудом лиственницы, для которых было сделано исключение: вообще-то, хвойные деревья полагалось сажать в саду КБД. Этот жёлто-буро-золотой уголок, в котором время словно замерло, мне нравился, но, похоже, только мне: узкая деревянная скамеечка в «мёртвом садике» обычно пустовала.

— Привет, — голос Аннет, непривычно тихий, раздался где-то над головой. Я помедлила, а потом подвинулась, и моя школьная подруга, с которой последние дни мы почти и не разговаривали, присела рядом.

Аннет молчала, что было ей несвойственно, молчала и я, не зная, что сказать. Столько лет мы были самыми близкими друг для друга, а стоило чуть-чуть отдалиться — и оказалось, что мы совсем чужие.

— На, держи! — Аннет вдруг решительно сунула мне в руку нечто маленькое и смятое. Оставила свою ладонь раскрытой. — Давай!

Я не сразу поняла, что именно «на» и что надо дать. Развернула бумажку и тупо уставилась на два знакомых слова:

«Армаль Гийом»

— Что это? Зачем? — только и смогла пробормотать я.

— Потому что такой медлительной дурочке, как ты, вечно нужен пинок! — почти прошипела Аннет. — Потому что он идеальный вариант, понимаешь?! И смотрит на тебя, как дворовый пёс на сочный шницель, а ты всё в облаках витаешь! Потому что я о тебе беспокоюсь, а эти твои новые «подружки», — лицо Аннет перекосилось, — научат тебя… всякому. Дело твоё, с кем дружить, но упустить Армаля Гиойома я тебе не дам! Кто там тебе попался? Дикьен? Тьфу! Дохляк вшивый. На какие жертвы мне приходится ради тебя идти! Носовой платок ему подарить, что ли?

— Э-э, ну… спасибо, — выдавила я из себя, и только когда Аннет поднялась и ушла с видом королевы, шагающей на виселицу — именно виселицей окончились дни последней королевской четы Айваны — посмотрела ещё раз на имя Армаля Гиойма. А видела при этом совсем другое имя, написанное совсем другой рукой, буковками в виде изогнутых яблочных червяков:

«Удачной учёбы, Хортенс! Кстати, меня зовут Эймери».

Мне удалось стряхнуть с себя морок, только в красках вообразив, как гордая благородная до последней капли крови Аннет будет делать «приятности» простому, как пеньковая верёвка, задохлику Дикьену. Бедный парень, что его ждёт, носовой платок ещё не худший вариант! Средство от блох? Пара золотых монет? Учебник по этикету? Рекомендация от дома Айрилей как «отличного кухонного работника»? Страшно подумать, куда может завести Аннет её злая фантазия, но с другой стороны, мне-то что?

Мне надо думать о себе и о своей судьбе. Столько лет родители и подруга твердили мне в оба уха одно и то же. Не могут же они все быть неправы, хотя от карьеры в Сенате и от своей мечты отказываться я не собираюсь. А дружба с Армалем — не будем пока думать о большем — это как раз путь к мечте.

* * *

Неделя тянулась медленно, а пронеслась быстро — так всегда говорила Коссет. Наконец-то я поняла, что она имела в виду. Предложенное Делайн развлечение увлекло всех без исключения. Ну, почти без исключения.

— Малье Флорис! — окликнул меня тихий голосок, когда я в очередное раннее утро выскользнула из комнаты в компании Дел, чтобы искупаться в тишине и покое. Мы обернулись и увидели Лиссу, остроносую тоненькую служанку, обычно тихую и совершенно незаметную. Её тонкие каштановые волосы были приглажены на лбу и собраны на затылке в тугой пучок, обычно прикрытый кремового оттенка чепчиком. Но сейчас несколько прядей выбились из плена тонких дешёвых заколок и предательски курчавились над розовыми, оттопыренными, как у ребёнка, ушами.

— Простите, малье Флорис, вы не могли бы уделить мне… минутку?

— Да, Лисса?

Делайн остановилась и поглядывала на нас с любопытством, а я чувствовала некоторую неловкость. Ну что ей от меня надо?

— Я хочу спросить у вас… совета. Малье Аквия, — ах, да, Ноэль! — рассказала мне об игре, в которую вы играете…

— Зачем? — недоумённо сказала я. То есть с нами Ноэль общаться не желает, а со служанкой ведёт личные беседы?

— Она попросила меня её заменить.

— Заменить? Тебя?!

— Да! — почти со слезами на глазах прошептала Лисса. — Отдала мне листочек с именем и сказала, что я теперь должна сделать этому человеку что-то хорошее и тайное…

— Кому именно? — мне-то напротив стало весело.

Девушка, которая была старше меня самой всего-то на год или два, совсем смутилась и вспыхнула до корней волос, хотя кожа её была не настолько белая, как у меня. Розовые пятна проступили даже на шее.

— Одному из преподавателей…

Я хмыкнула. Ай да Ноэль, вот кому не помешало бы влияние Аннет и её разговоры о необходимости поиска жениха! Впрочем, в случае с мальёком Реджесом шансов у неё, надо полагать, нет: уверена, наш обаятельный, хоть и прихрамывающий лайгоновед давно и прочно женат и растит детей, по возрасту — как минимум учеников старшей школы.

— Не переживай и не обращай внимания, — сдерживая улыбку, сказала я. — Это просто шутка. Подбрось ему пакет с конфетами в кабинет, этого будет достаточно.

— Вы думаете?

— Разумеется. Это всё — развлечение, розыгрыш и не больше. А если он тебя поймает за руку, скажи, что тебя попросили студентки. Он добрый человек и не будет тебя ругать или думать что-то не то.

— А если будет, дай ему коленом в пах, ткни пальцем в глаз, а лучше укуси, — неожиданно вмешалась Делайн. Лисса побледнела и попятилась.

— Ну, и зачем? — с упрёком спросила я подругу, когда мы наконец-то выбрались к купальне. Погода сегодня была уже по-осеннему прохладная, и нам выдали уютные шоколадного оттенка плащи с меховой оторочкой.

— А нечего быть такой овцой. На неё же без слез не взглянешь, пугается каждого шороха, — безмятежно объяснила Делайн. — Вот мне, например, достался Авлак Дайсон, этот жуткий двухметровый обезьян из щитовиков. По сравнению с ним Реджес — просто малиновая безешенка.

Я рассмеялась, думая про себя, что тоже не отказалась бы от Реджеса, потому что представить себе, чем можно удивить пресыщенного всем Армаля — не хватит никакой фантазии.

Когда мы выходим из купальни, я всё ещё ломаю над этим голову, тогда как Дел выглядит абсолютно беззаботной — пока не спотыкается обо что-то, лежащее на земле.

— Небесный крот! — Делайн оказывается быстрее меня и поднимает завёрнутый в хрусткую бумагу свёрток. Мы обе склоняемся над ним и читаем: «Для м-е Савель».

— Один — ноль, — комментирует Делайн и разворачивает подарок, торопливо, но не сказать, чтобы с излишним трепетом. Внутри я вижу маленькую засушенную бордовую розу и кучку желудей.

Желудей, серьёзно?!

— Ну-у-у… — по мне так, этот «подарок» больше похож на издевательство. Вероятно, там, у мальчишек, тоже есть своя Аннет в брюках с отвратительным чувством юмора. Мне становится неприятно до крайности, и я поднимаю глаза на Делайн, чтобы её утешить.

Но, кажется, в утешении она не нуждается. Правда, похоже, что в уголках её синих глаз притаились слёзы, но улыбка на губах самая что ни на есть счастливая.

…может быть, обычной девочке из приюта просто ещё никто никогда не дарил никаких подарков.

Глава 27. Тайный Маргофус. Часть 2

Девчонки обсуждали сюрпризы всю неделю, как полученные, так и подаренные. Всю. Эту. Ужасную. Ужаснейшую. Неделю! Ежесекундно, ежеминутно, везде: в комнатах, до занятий, после занятий, во время занятий, в купальне, в саду, в библиотеке! Кажется, даже наша железная Леа увлеклась игрой, что уж говорить об остальных! Воздерживались от обсуждений лишь трое: Ноэль, коварно спихнувшая с себя обязанность думать о подарках и сюрпризах, великомученица Аннет, добровольно взявшая на себя обязанность подарить кусочек радости недостойному простаку, — и я. Я молчала по той простой причине, что никак не могла придумать, что же подарить Армалю, а ещё потому, что ничего не получила сама.

Кому досталось моё имя? Видимо, такому же, как и я, тугодуму, уверенному, что ему нечего предложить наследнице рода Флорис. Не выдержав изобилия сияющих вокруг глаз, я подошла к Аннет — в конце концов, именно она инициировала примирение, так что…

— Тебе что-нибудь подарили? — спросила я. Аннет помедлила и кивнула, как мне показалось, несколько смущённо, хотя чувство стыда было в принципе ей не свойственно. — Покажешь?

Подруга снова словно бы замялась, прикидывая. Затем полезла в стенной скрытый шкаф, где хранились чемоданы — впрочем, все чемоданы моей школьной подруги явно бы там не поместились и то ли вернулись в особняк Айрилей, то ли нашли временный приют в каких-нибудь кладовых. Так что в шкафу скучал один-единственный кожаный саквояж, украшенный мелкими стразами. Как утверждала Аннет, из самой дорогой кожи — с живота диких бранницких аллигаторов… Якобы кожа живота — самая что ни на есть дорогостоящая, но я, конечно, не специалист в данном вопросе.

Аннет ловко открыла маленькие замочки, возможно, тоже очень-очень редкие и ценные, например, ранее проглоченные аллигатором и извлечённые из его экскрементов голыми руками энтарузского потомственного раба под ритуальный грохот энтарузских же барабанов, и извлекла какой-то свернутый кусок ткани. Ещё поколебалась и развернула ткань.

Я ахнула, не сдержавшись. Это был вышитый платок. Белая ткань была не самая дорогая, но узор вышивки потрясал воображение: переплетённые разноцветные, преимущественно алые и бордовые цветы.

Впрочем, для Аннет, конечно же, это была дешёвка. Такой не похвастаешься — разве что мне показать можно, я же «не от мира сего», несмотря на то, сколько лет она безуспешно меня перевоспитывала.

— Красота какая!

Аннет промолчала, и мне вдруг показалось, что она стыдится не самого подарка, а того, что подарок ей понравился, хотя и не должен был — это же Аннет Айриль, которая должна держать планку!

— А тебе что подарили? — торопливо спросила она, меняя тему. Вероятно, опасалась моего вопроса про Дикьена.

— Пока ничего, — а я вот, к своему же удивлению, не чувствовала разочарования. Если бы среди всех первокурсников был…

— Ещё в запасе есть два дня, — Аннет взяла себя в руки и презрительно фыркнула. — Мальчишки, что с них возьмёшь! Медленные, как амёбусы.

Так-то оно так, но кому-то из девчонок преподнесли уже по три подарка, а я… А я сердито тряхнула головой. Сама-то хороша. Интересно, каким образом я должна пробираться на территорию КБД?!

* * *

Вариантов, как осчастливить и без того уже поцелованного судьбой в макушку мальёка Гийома, у меня было несколько — и все неудачные. Наконец, я написала их на листочках, решив сдаться на милость судьбы, потом разозлилась на собственную нерешительность и всё сожгла. Впрочем, и моя судьба не была ко мне столь уж жестока.

Во второй половине предпоследнего дня недели, отведённой на игру, мальёк Лакроп Грассвук, преподаватель этикета — адский предмет для всех, у кого не было приставленной с детства гувернантки — попросил меня задержаться после занятия. Старичок питал ко мне слабость и по старой традиции, как было принято ещё при монархии, именовал "леди" и периодически тайком вручал после занятий конфетки. Основы этикета современных малье я знала на отлично — недаром Коссет мучала меня занудными этикетными фразочками, многообразными нюансами правил поведения за столом, хитрой наукой гостеприимства и организации приёмов, различиями норм поведения в разных странах, в разное время суток, у мужчин и женщин, у детей и взрослых, в школе, парке, дома, на высоких приёмах… Что сказать, как встать, как держать руки, как поджимать губы и приподнимать бровь, как похвалить, как пожелать выздоровления, как продемонстрировать недовольство… Жуткая скукота, впрочем, некоторые мои знакомые — вроде Аннет или той же Беренис — осваивали сию науку с достойным зависти упорством и знали её куда лучше лайгона.

Но симпатии мальёка Грассвука неисповедимыми путями обрушились отчего-то на меня. Может, я просто походила на его маму..?

— Леди Флорис, — медовым голосом заговорил наш дорогой преподаватель. — Позвольте мне обратиться к вашей изысканной персоне с нижайшей просьбой. Не могли бы вы, милейшая, прелестнейшая леди Флорис, сопроводить меня на территорию ученичества благородных отроков мужецкого пола?! Для оказания помощи бесценной вашему покорнейшему слуге?

— М-м-м, а в чём собственно будет заключаться помощь?

— Сегодня у благородных джентльменов внеочередное дополнительное занятие… Да-с, милая леди, будь моя воля, я ставил бы этим невежественным молодым людям по два занятия ежедневно сверх учебного плана! Вообще бы не допускал их до основной учёбы без сданного на высший балл экзамена по моему предмету, вот-с! Смею надеяться, присутствие вас, очаровательная фея, заставит их собраться и вспомнить всё то, что вот уже три недели я вкладываю в их чугунные головы! Ох, джентльмены мельчают, каждый выпуск невежественнее предыдущего! Мне нужно сымитировать настоящий светский приём, леди Флорис. Боюсь, если в роли леди буду выступать я, урок закончится позорным смехом…

Одним словом, спустя какие-то полтора часа у меня затекла спина — от поклонов и стояния в «королевской позе» встреченной на приёме малье, правая рука, хоть и в перчатке — мальёк Грассвук не принял бы иного, о приличиях он заботился профессионально — болела от более и менее вежливых пожатий дорвавшихся до реальной малье первокурсников, а приклеенная на лицо вежливая полуулыбка (я вспомнила, как Коссет рисовала мне рисунок изгиба губ в детстве на листике, приклеивали листик к зеркалу и заставляла меня добиваться сходства) стала бессовестно отваливаться. Наконец, меня отпустили.

— Я провожу вас, леди! — галантно прошамкал мальёк Грассвук, а я запаниковала. «Провожу» не входило в мои планы, мне ещё подарок для Армаля куда-то подбрасывать! Однако отвязаться от старичка было ещё труднее, чем отклеивать гримасу вежливости от лица. Юные джентльмены расходились, а я не могла придумать подходящую причину остаться в аудитории.

— Давайте я провожу леди! — Стальная космея, час от часу не легче! — У нас и так бывают редкими эти встречи, мне необходима практика, сэр Грассвук! Обещаю, что всё будет в рамках приличий!

— Даже не знаю… — мальёк смотрит на Армаля, выражение на лице которого кажется зеркальным отражением моего. — Вообще-то, сэр Гийом, вы превосходно осведомлены обо всех нюансах этикета, один из немногих очень достойно воспитанный юноша, однако будет ли уместно… Надеюсь, ваша благородная фамилия позволяет мне надеяться, что всё и в самом деле будет в рамках приличий…

Наконец, мы остаёмся в аудитории одни — с открытой, разумеется, дверью. И хотя мы практически не знаем друг друга, и у нас по сути не больше общего, чем у любого другого молодого человека и любой другой девушки в Колледже, я чувствую какую-то обречённость. Впрочем, нельзя сказать, что это неприятное чувство. И Армаль смотрит на меня так… хорошо.

Любуется, чуть наклонив голову. Красивый парень.

— В детстве, — нарушил тишину Армаль, — у меня был гувернёр, чем-то похожий на нашего Грассвука. Если ему казалось, что у меня одна бровь выше другой, он прикладывал к ним линейку, рисовал прямо на лбу мне цветную полоску мелом и угрожающе цокал языком.

— Моя гувернантка Коссет требовала, чтобы я размешивала сахар в чае ложкой только по направлению часовых стрелок и не касалась стенок и донышка чашки, — хмыкнула я.

Мы посмотрели друг на друга.

— Хортенс…

— Армаль…

Рассмеялись одновременно, и некоторое чувство неловкости спало.

— Хортенс, я, может быть, тебя разочарую, но я не люблю сюрпризы. Ни получать, ни делать. Поэтому, — он засовывает руку себе за пазуху, — вот.

Я смотрю на браслетик из белого золота — россыпь лилий и изящных листьев. Дорогая искусная вещица.

— Так ты и есть мой тайный Маргофус? — снова хмыкаю, скрывая смущение. — Неужели действительно вытащил моё имя из прочих?

— Ну-у…

— Ай-яй-яй, как нечестно подыгрывать!

— Когда я только сюда пришёл, то пообещал себе, что остановлю свой взгляд только на самой прекрасной девушке со всего курса. К чему тратить время и внимание на других? Я лучший. Ты лучшая. А в игры я уже в детстве наигрался.

— Вот так просто? — бормочу я, а Армаль вкладывает украшение мне в ладонь. Металл холодит разгорячённую кожу.

— У тебя есть ещё два года, чтобы узнать меня получше. И сделать осознанный выбор.

— К чему тратить время на раздумья, ты же самый лучший, — насмешливо говорю я, пытаясь обратить всё в шутку.

— Ты не только самая красивая, но ещё и умная, — Армаль улыбается мне. — Не самое нужное качество для женщины, но тоже отлично.

Пожимаю плечами — меня начинает отчего-то тяготить этот разговор. И тревожить. Но Армаль беззаботно мотает головой и словно стряхивает тот незнакомый мне и не самый приятный облик, снова становясь прежним милым дружелюбным юношей. Может, мне просто показалось..?

— А кто же твой тайный Маргофус?

— Разглашать нельзя!

— Но я же тебе сказал! Хортенс… — его пальцы будто случайно касаются моей руки, и я чувствую неловкость. Чуть-чуть отступаю. Достаю из кармашка жилета маленький пакетик.

Наши подарки до смешного похожи — то же белое золото, даже лилии почти те же, хотя у него не браслет, а запонки, и сам рисунок строже и лаконичнее.

— Мы созданы друг для друга! — шутливо ахает Армаль, и я в ответ старательно улыбаюсь.

* * *

Армаль провожает меня до двери — уже действительно поздно, и идти по «женской» территории ему как-то не с руки. Темноту слегка рассеивает приглушённый свет газовых фонарей. Вокруг тихо — юные мальи и малье дисциплинированно готовятся ко сну. Оно и к лучшему. Голова у меня пустая, и я просто иду, вдыхая осенний, почти морозный вечерний воздух. Уже подходя к жилому корпусу, я вижу в отдалении знакомый тоненький невысокий силуэт, растрёпанные каштановые волосы. Делайн. Открываю рот, чтобы её окликнуть — и вдруг замечаю ещё одну знакомую фигуру. Не особо осознавая, что делаю, отступаю за один из стволов вишни — листва изрядно пожелтела, но ещё не облетела. Не думаю, что это надёжное укрытие, но если специально не присматриваться — девушки меня не заметят.

— Мы не договорили! — тихо и зло восклицает Аннет. Но в этой злости мне чудится то ли страх, то ли оторопь.

— О чём ты? — а вот в голосе Делайн мне слышится едва сдерживаемый смех.

— Ты..!

— Не понимаю, о чём ты! — совсем уж весело сообщает Делайн. Полумрак не позволяет мне разглядеть их лиц, но очертания фигур я вижу. И вижу, как Аннет делает шаг вперёд и хватает Делайн за ворот её плаща. Очевидно, она действительно в ярости — обычно до непосредственно физических действий Аннет не доходит, ограничиваясь словесными остротами и угрозами. А тут… Я уже открываю рот, чтобы окликнуть их, предотвратить очередную глупую некрасивую и недостойную ссору, грозящую перерасти в драку — почему-то я уверена, что Делайн не позволит вот так трепать себя за грудки, да и вообще, думаю, что эта хрупкая особа умеет неплохо драться. Но в моём вмешательстве необходимости нет: Аннет вдруг тоненько пронзительно вскрикивает и отступает, прижимая руку ко рту, словно её обожгло огнём. Может быть, и впрямь обожгло..?

Аннет что-то выкрикивает и убегает, а Делайн остаётся стоять перед входом в общежитие. Чуть помедлив, я подхожу ближе и встаю рядом.

— Как ты с ней дружила столько лет, с такой нервной? — Делайн нисколько не удивлена моим появлением.

— Нормально, — пожимаю я плечами. — С ней было… весело.

— Могу себе представить! — фыркает Делайн. — Боюсь, у нас всё будет не очень весело. Надеюсь, она не задушит меня в кровати и не подсыплет в суп крысиного яду.

— Всё может быть… Лучше с Аннет не ссориться. Что ты ей сейчас сделала?

— Это не я, — Делайн понижает голос и вроде как колеблется. — Это он.

Она распахивает полы плаща, и я вскрикиваю, как и Аннет парой минут ранее. На груди у Делайн сидит небольшая коричневая крыса. Вероятно, ещё крысёныш. Живой!

— Гадость какая, ты с ума сошла!

— Тише, — Делайн запахивает плащ. — Я просто нашла его в саду и хотела выпустить за ограду. Лисса говорила, что тут уже разбросали отраву. Какие вы все грубые! Он такой милый.

— Да уж, — с трудом говорю я. — Милый сторожевой крыс. Защищает хозяйку.

— Жаль, но оставить его не получится, — Делайн печально вздыхает. — Но хотя бы не нарвётся на отраву.

Она подходит к ограде и — Стальная космея, как это развидеть?! — легонько целует крыса в лоб, прежде чем перебросить через неё.

— А… о чём вы с Аннет не договорили?

— Неважно, — в голос подруги возвращается былая беспечность. — Забудь. Ну, пошли?

И мы отправляемся в комнату. К нашему возращению Аннет уже лежала на кровати лицом к стене, закрывшись с головой одеялом, и делала вид, что спит.

Глава 28. Спасите, паразиты!

Привет, Эймери! В письмах полагается писать «дорогой», но мне не нравится это дурацкое обращение, отдающее чем-то рыночным. А кроме того…

Какая разница, как обращаться, если я всё равно не отправлю тебе это письмо? Во-первых, потому что понятия не имею, где ты сейчас живёшь, во-вторых, даже если бы и знала, лучше тебе меня забыть. Скорее всего, ты так и сделал. А я вот не могу избавиться от новой вредной привычки: по вечерам, лёжа в постели, мысленно рассказывать тебе о том, что произошло за день. Будь ты рядом, в этом не было бы необходимости: ты просто подержал бы меня за руку или рукав и всё узнал бы сам.

Но ты не рядом и рядом уже никогда не будешь, поэтому…

Каждый день в КИЛ — Клинической Идиотической Лечебнице, как шутят второкурсницы — приносит что-то новое. Сумасшедшие в меру преподаватели и сотрудники отрываются, кто как может: вчера библиотекарша заставила Сайтона сто раз написать «я никогда не буду мять книги» после того, как он случайно помял страницу, написать в воздухе, чтобы «не тратить на этого криворукого живодёра ценную бумагу и чернила», конец цитаты. Было весело, пока у Сайта не свело руку. Преподаватель по танцам заставляет нас танцевать со сшитыми из лоскутов набивными куклами-партнёрами, потому что так далеко свобода общения с противоположным полом у нас заходить не должна: танцевать с живыми мужчинами положено только на балах! И всё бы ничего, но малье Саванж требует, чтобы мы дали имена своим тряпичным танцорам и где-то раздобыли для них одежду — «а иначе неприлично»! Говорят, сама она тайком живёт с таким вот сшитым мальёком и совершенно счастлива: ни ссор, ни измен. Так что отныне я танцую с Жориком, он не наступает мне на ноги и вообще очень мил.

А что случилось сегодня!

— Ой, Хортенс, лучше тебе пока в комнату не ходить, — озабоченным шёпотом сказала Олви. Она стояла перед дверью нашей комнаты, и ее серебристые волосы топорщились в разные стороны.

— А что случилось? — удивилась я. Я возвращалась с ещё одного не самого любимого урока, официально именуемого "скульптура тела". Мои подруги демонстрировали куда более выдающиеся успехи по развитию физической культуры, всякой там гибкости и силы, так что мы с ними попали в разные группы. После занятия я устала, как полевая лошадь, и мечтала забраться на свою кровать под самым потолком и немножко расслабиться, скрутившись беспомощной баранкой. А тут ещё и в комнату не пускают!

Олви придирчиво огляделась по сторонам, как заправская шпионка.

— У нас там мальчики! — прошептала она, яростно артикулируя, словно я была глухой и могла читать только по губам. — Я тут на стреме стою. Чтобы никто из преподавателей или слуг не зашёл ненароком.

— Мальчики?! Зачем?

Картины, всплывшие в моём воображении, были более чем неблагонадёжными, даже самую малость неприличными, и я торопливо их прогнала. Никаких романтических свиданий под сводами КИЛ быть не может, тем более соседка сказала «мальчики», а не «мальчик». Ещё какая-нибудь игра, затеянная неугомонной Делайн?

Олви снова огляделась, а потом зашептала с ещё более загадочным видом:

— У нас завелись паразиты! А они их ловят!

— Какие? Где? Почему они?! — я невольно поднесла руку к мигом зачесавшейся голове. Олви посмотрела на меня, и тоже почесалась.

— Большие! Огромные! С палец! Ползают быстро, кусают больно, пожри их всех небесный крот. Называются «исполинские мертвоеды», вот как! Это Дикьен сказал, он, вообще-то не такой дурачок, каким кажется… ну, местами не такой. Беренис, как об этих тварях услышала, тут же куда-то сбежала, а Аннет и Мардж залезли на верхние кровати! За одну секунду! Мардж плачет! А Леа и Делайн помогают ловить! Потому что Лажен сказал, если всех-всех не отловить, они будут… — Олви вытаращила свои голубые глаза, как будто один из исполинских мертвоедов в этот самый момент полез ей под корсаж, но мысль завершила благоговейным шёпотом. — Они будут размножаться! Отложат сто мильонов своих ужасных личинок! И мы никогда их вообще не выведем!

— Но почему просто не сообщить кому-нибудь…

— Ты что?! Это же па-ра-зи-ты! Тут такая паника поднимется! И все будут на нас косо смотреть! Это Аннет сказала! Потому что эти мертвоеды, они же не могут завестись у…

— А ты сама-то их видела?

— Я?! Нет, Огненная лилия упаси!

— Ты же будущий целитель, — я подумала, что всё это попахивает каким-то бредом. — Чего ты паразитов-то боишься? Тебе положено лечить… — я снова почесалась, и Олви почесалась, и мы уставились друг на друга. — Кстати, а эти мертвоеды… вред-то от них какой?

— Они же мерзкие! — жалобно простонала Олви. — Огромные! Кусачие! Страшные!

Я мотнула головой, всё ещё надеясь, что никто тут не сошёл с ума и не разыгрывает меня с неясными целями, и решительно толкнула запертую дверь. Олви жалобно всхлипнула мне вслед.

В комнате царил невероятный кавардак. Всё, что было на полу — маленькие округлые и квадратные коврики, стулья, тумбочки, домашние туфли и прочие вещицы — было поднято и стояло на столе и некоторых нижних и даже верхних кроватях. Впрочем, на своей кровати, той, что под моей, как ни в чём не бывало с книгой в одной руке и дымящейся чашкой в другой лежала невозмутимая, будто гербера в безветренную погоду, Ноэль и всячески игнорировала прогрессирующее безумие.

Аннет и Мардж действительно тоже были здесь и восседали — ну надо же, и где же наша гордость?! — на верхних кроватях, свесив головы вниз. Аннет смотрела взглядом генерала наступающей на врага армии, Мардж и впрямь утирала слёзы, прижимая к груди какую-то увесистую шкатулочку, и периодически почёсывалась. А великолепная четвёрка, то есть высокий Лажен, ещё более лохматый и всклокоченный, чем обычно, мелкий рыжий Дикьен с дёргающимся, как часовой маятник, глазом, довольная, не в меру раскрасневшаяся Делайн и деловая Леа, вооруженные какими-то швабрами и палками, с энтузиазмом орудовали своим вооружением в разных концах нашей огромной комнаты.

Остроносая, похожая на таксу, служанка Лисса забилась в угол и с ужасом наблюдала за снующими студентами, больше всего похожими на мародёров, наконец-то добравшихся до завоёванного города, нежели на пресловутых леди и джентльменов. Впрочем, из леди тут вроде как была только Леа…

— Тут чисто! — из туалета вынырнул Армаль с перевязанной какой-то тряпкой головой, воинственно потрясающий какой-то метёлкой и невероятно похожий на пирата, только что потерпевшего кораблекрушение.

И он здесь?!

У меня отчаянно зачесался затылок, но я сдержалась.

— Хортенс! — азартно выкрикнула Делайн. — Помогай! Их можно топтать ногами! Или возьми что-нибудь тяжёлое…

— Хорти! — зашипела сверху Аннет. — Лезь сюда! Ты малье, а не какая-нибудь там…

Я заглянула в один угол, в другой, под стол… никого.

— Во-от он! — завопил Лажен и нырнул с головой в полуоткрытый шкаф с одеждой. Я попыталась осознать, не на той ли самой полке лежало моё нижнее бельё, но Дикьен прервал мои размышления. Глянув себе под ноги, он пискляво помянул небесного крота и лихо вскарабкался на кровать к Аннет, которая спихнула его вниз одним метким ударом ступни куда-то в область копчика.

— Это нечестно! — проскулил рыжий, но больше посягательств на кровать и лежащее на ней тело благородной малье не делал. Лажен вылез из шкафа, к моему счастью, без панталон на голове, и принялся воинственно озираться.

— У них чёрные усы с мой мизинец! — мяукнула Мардж сверху и поскребла себя по макушке.

— Извиваются, как змеи, быстрые такие, — передёрнулась Аннет.

— Жуть! — подхватила Леа. — Я даже клешни у них видела. Откуда у них клешни?!

— А по мне, так довольно забавные. Эй! — Делайн повернулась к дрожащей Лиссе. — Тебе удалось подарить чего-нибудь Реджесу? Можем попробовать отловить ему парочку мертвоедов в качестве подарка. Интересно, он знает их название на лайгоне?

Я растерянно опустилась на краешек кровати Ноэль.

— Хочешь эгногг? — миролюбиво предложила Ноэль. — Лисса почему-то приготовила две порции. Мне столько не выпить. Это довольно вкусно.

«Эгногг» оказался горячим, сладким, насыщенно-молочным, с коричным привкусом густым напитком. Я механически взяла кружку и сделала глоток.

— Что здесь происходит?

— Нашествие исполинских мертвоедов, — невозмутимо поведала Ноэль. — Дикьен забежал к нам сегодня поклянчить у Делайн вопросы, которые Реджес будет задавать на контрольной по лайгону — им она только предстоит, и увидел этих тварей.

— А ты сама их видела?

— Конечно, — на лице Ноэль не дрогнул ни один мускул.

— Вот он! — не ожидала, что у Армаля может быть такой визгливый голос. — Стальная космея, их тут полно! — он метнулся ко мне, горячий эгногг выплеснулся мне на колени и ему на брюки, и Армаль снова взвыл.

Общение с ним явно для меня травмоопасно… Или наоборот.

— У-у-у! — Армаль помчался отмываться в туалетную комнатку. Дикьен и Лажен принялись шерудить своими швабрами под кроватью, где сидела Аннет, словно гоняя спрявшихся там жуков, как мячи, а Мардж принялась плакать и чесаться одновременно.

— Хорти! — громовым голосом протрубила сверху Аннет. Неудовлетворённая сводническая потребность явно мучила её, как ревматизм и больная печень — старшую сестру Коссет. — Иди и помоги благородному мальёку очиститься, это твоя прямая обязанность! Ты же его облила!

— Хортенс! — выкрикнула Делайн. — Хватит сидеть без дела, помогай давай! Их тут тьма-тьмущая!

— Сиди и пей! — велела Ноэль.

Вот её-то я и послушалась.

P.S.

Честно говоря, я так и не поняла, были ли исполинские мертвоеды в нашей комнате или нет. То есть, я сама их так и не увидела, но остальные то и дело вскрикивали, взвизгивали, отпрыгивали и размахивали руками, ногами, швабрами и метёлками, а Лисса так и вовсе была близка к обмороку, особенно от постоянных шуток по поводу мальёка Реджеса. Я посмотрела в бледное бесстрастное лицо Ноэль и тихо спросила:

— Они все сошли с ума, да? Или разыгрывают меня?

Ноэль пожала плечами.

— Зачем кому-то тебя разыгрывать? И вообще, какое тебе дело? Вроде, всё уже заканчивается.

— Но…

— При чём тут вообще мертвоеды? — Ноэль захлопнула книгу и потянулась. — Смотри на вещи глубже и увидишь истинное положение вещей. Всеми вокруг движут чувства. Чаще всего — любовь, ну, или ненависть, результат неудовлетворённой любви. Они все влюблены в кого-то. Наблюдать за этим довольно забавно. А за мертвоедами — не очень, это только реквизит на сцене жизни.

— И ты влюблена? — скептически уточнила я.

— Я — нет, — Ноэль снова пожала плечами. — На самом деле, по мне так это всё чепуха. Но помогает отвлечься и не чувствовать.

— Не чувствовать что?

Она была такая странная, и взгляд её чёрных, немного раскосых глаз проходил сквозь меня. Сиди на её месте исполинский мертвоед — с усами в палец, клешнями и всем прочим — мне не было бы так не по себе в этот момент.

— Не чувствовать того, как неотрывно наблюдает за нами смерть, — ответила Ноэль и, снова открыв книгу, погрузилась в чтение.

P.P.S. Я пошла в библиотеку, выдержала подозрительный взгляд леди Фрагис и добилась-таки, что она выдала мне энтомологическую энциклопедию. Нашла статью про мертвоедов, изучила её от и до. Не такие уж и страшные, совсем не исполинские, усы как усы и никаких клешней. В наших краях теоретически водиться они могли, правда, предпочитали леса и степи… У страха глаза велики. А то, что я их так и не увидела, так это мне просто повезло.

Вот слова Ноэль долго не давали мне покоя, Эймери. Пусть она немного не от мира сего, и всё же… Наверное, ты бы понял её как никто другой: ты-то не можешь не чувствовать, как за тобой наблюдает смерть. Знаешь, из-за того, что я всё время думаю о тебе, я тоже ощущаю её холодный и равнодушный, но одновременно внимательный цепкий взгляд.

«Надо отвлечься», — говорила Ноэль, и она была права, я не могла больше выносить тяжёлый пристальный взгляд смерти, пусть пока что не своей собственной, а твоей. И потому я тоже, неожиданно для себя самой тогда, закричала «Ой, мертвоед!», и схватила какую-то швабру, стала подкалывать Лиссу, ахала и ойкала, а когда злой и ужасно стесняющийся Армаль вышел из туалетной комнаты, завернувшись в простыню, держа в руках мокрые брюки, покраснела и захихикала так, как и должна была поступить на моём месте любая нормальная девушка семнадцати лет. Та, которая влюблена. Та, которая не чувствует взгляда смерти на собственном затылке.

Прощай, Эймери.

Глава 29. Самый первый бал

Холодная снежинка упала на нос. Я задрала голову к темному, но при этом поразительно чистому вечернему небу и словила губами ещё несколько снежинок.

Неудивительно, конец ноября. В прошлом году, помнится, в это время уже выпал снег, и зима была ранняя.

Листва с плодовых деревьев, росших на территории КИЛ, облетела ещё на прошлой неделе, и только мой любимый мёртвый садик из сухоцветов радовал глаз золотом, багрянцем и рыжиной. В прошлый выходной я купила в городе кураги и сейчас жевала ароматный, налитый солнечным светом ломтик, кутаясь в зимний с меховой оторочкой плащ, с сожалением понимая — надо вставать и идти.

Всё-таки сегодня в КИЛ и КБД первый настоящий совместный бал!

Как бы ни стремилась республиканская Айвана отойти от монархического прошлого, юные леди, ныне именуемые «малье», всё ещё грезили старомодными пафосными, но такими романтичными балами. Такими, чтобы платья непременно закрывали щиколотки — неизменное требование к дамским туалетам прошлой эпохи, отменённое на следующий же день после созыва Сената и свержения монархии, и чтобы высокая причёска, фамильные украшения в виде цветов, соответствующих цветку-покровителю по дате рождения (у меня это, естественно, была лилия), туфельки на каблучках, танец с прекрасным мальёком, обнимающим за талию, а не с матерчатой дурацкой куклой Жориком… Мне нужно было идти туда, на второй этаж, где сейчас находятся все, смеяться, шутить, бросать нежные взгляды на Армаля, который вроде как уже считался всеми моим сердечным другом, ловить его взгляды в ответ, а не сидеть на улице в одиночестве, вдыхая морозный и колючий ноябрьский воздух.

Всё это прекрасно, это должно было быть прекрасно, вот только…

— Привет, — Ноэль никогда сама не подходила близко, и я почти обрадовалось, увидев именно её. Она умела быть ненавязчивой, как никто другой. В руках без перчаток она сжимала книгу, хотя вряд ли смогла бы разглядеть буквы в слабом свете газового фонаря.

— Тоже решила подышать свежим воздухом? А как же бал?

— Я не пойду.

— Совсем?

Ноэль пожала плечами, и я поняла, что она ждёт, когда я уйду, чтобы занять моё место.

— Но… — я не могла подобрать нужные слова. — Разве ты не…

— Леа принесёт мне еды с праздничного стола. А танцевать я не люблю.

И она нисколько не кокетничала и не набивала себе цену. Я вот знала, твёрдо знала, что должна идти на этот кротов бал и непременно пойду, но где-то в глубине души немного завидовала своей равнодушной ко всему соседке. Совершенно независимой от людей в отличие от меня. Свободной.

Мы поменялись местами, Ноэль положила книгу на скамейку и вдруг тихо ойкнула. Несмотря на слабое освещение, я увидела и небольшую деревянную щепку, торчащую из подушечки её пальца, и мигом набухшую каплю крови, которую Ноэль без особого трепета тут же слизнула.

— Я видела у тебя шрам на руке, — вдруг сказала я, неожиданно для себя самой. — В виде то ли буквы «Н», то ли буквы «Д»… Что он означает?

Ноэль взглянула на меня пронзительно и резко.

— Детская глупость.

— Первая буква имени мальчика, который тебе нравился?

— Не совсем. Первая буква имени дома, в котором я жила когда-то.

— Имени дома? — недоумённо переспросила я. — У домов бывают имена?

— Иногда, — словно поняв, что я не отцеплюсь, Ноэль нехотя добавила. — Мои родители были не самыми обеспеченными людьми, и, надо полагать, им было бы вполне достаточно одного ребёнка, у меня был старший брат, но так получилось, что крайне некстати появилась и я. Ты читала в детстве сказку о Сахарном домике, в котором жила ведьма, и детях, родители которых обманом оставили их в лесу умирать от голода? Хлебные крошки склевали птицы, дети не смогли вернуться и забрели в ту самую волшебную избушку. Со мной случилось почти то же самое, только в том доме вовсе не было сахара, леденцов и пряников, а вот ведьм было предостаточно. И да, там ели детей.

Я вздрогнула, а Ноэль криво улыбнулась.

— Шучу. Так или иначе, это действительно всего лишь детская глупость. Не рассказывай никому, ладно? Мне кажется, ты умеешь хранить секреты.

* * *

Делайн была в одном из трёх своих имеющихся платьев, Аннет — в одном из трёхсот, но их улыбки сияли одинаково ярко, хотя широкая улыбка Делайн освещала ещё и её синие, широко распахнутые глаза — до самого донышка, тогда как взгляд моей школьной подруги был несколько напряжённым. К тому же, подходя ближе, я заметила, что она нет-нет, да и бросает вокруг тревожные, будто ищущие кого-то взгляды. Но, если начистоту, меня это не особо касалось — в дела Аннет я больше не лезла. Леа нигде не было видно — вероятно, моя решительная соседка действительно утащила для Ноэль что-то вкусненькое, да с ней и осталось. Хотела бы я иметь такую подругу, как Леа для Ноэль. Сразу видно — никакой бал, землетрясение или прекрасный сероглазый мальёк не станет преградой на пути парочки пирожных, тарелочки фруктов и горячего сладкого коктейля с капелькой дозволенного первокурсникам бренди.

— Привет, прекраснейшая, — Армаль осторожно приобнимает меня за плечи, и я чувствую терпкий запах какого-то мужского ароматического средства. Поворачиваюсь к нему, касаюсь его тёмных волос.

Нет, он однозначно пользуется чем-то, чтобы их уложить! В его причёску не запустишь пальцы просто так, пожалуй, будет возмущаться, что красоту испортила…

— Пойдём украшать собой бал?

В этом весь Армаль. Но он ведёт меня уверенно и в тоже время деликатно, и я послушно следую за ним на самый центр зала, а кругом раздаются голоса, смех, издалека доносится музыка — и это пьянит не меньше, чем выпитый мной для смелости бренди из крошечной рюмки, больше напоминающей напёрсток.

— Хортенс, ты самая восхитительная девушка в Айване! — такие комплименты больше смешат, чем смущают, и всё-таки мне даже нравятся эти немного приторные ухаживания. Примерно так же, как и ванильные слоёные пирожные с жирным заварным кремом. — Видела бы ты, как на нас все смотрят!

Аннет всю школу втолковывала мне, что быть в центре внимания — это замечательно, но я так и не усвоила большинство из её уроков. Танцы, в отличие от «скульптуры тела» даются мне легко, танцы я люблю, но сейчас отчего-то хочется просто поговорить по душам где-нибудь в укромном уголке, грея слегка озябшие пальцы на тёплых боках бокала. Такой уголок находится не сразу — вдоль стен расставлены небольшие скамеечки, но на любой из них мы опять-таки будем слишком на виду, так что я утаскиваю один из бокалов с морсом — слишком уж неодобрительно покосился Армаль на горячительный коктейль в моих руках, и мы выходим на лестницу, где никого нет.

— Плохо себя чувствуешь? — Армаль смотрит на меня участливо, а я понимаю, что не могу толком сформулировать, что именно не так. Качаю головой.

— Устала? Хочешь прогуляться?

— Расскажи мне о себе, — вместо ответа прошу я. Прячу лицо за бокалом.

— Я — именно тот, кто тебе нужен.

— Это я уже поняла. Но я же о тебе почти ничего не знаю. Где находится твой дом? Какая у тебя семья, есть ли братья и сёстры? Где ты учился, что тебе в детстве нравилось делать?

— Обычно, когда меня просят рассказать о себе, за этим непременно следует вопрос, действительно ли сенатор Крайтон мой дядя.

— А он действительно твой дядя?! — я делаю шокированный вид и отступаю, поднося ладонь ко рту, и Армаль тихо фыркает, но при этом слегка морщится.

— Двоюродный. Дядя Корб — кузен моей матери. Конечно, мы неплохо и довольно часто общаемся, и я целиком разделяю его взгляды на будущее Айваны, но хочу предупредить сразу: я не собираюсь становиться его преемником или что-то в этом роде. Должность сенатора — выборная! Вот если меня выберут три четверти…

— Знаю, — торопливо киваю я. — За Корба Крайтона при его первом выдвижении на пост сенатора проголосовало восемьдесят процентов сенаторов, тогда как за Мирука Трошича только сорок пять, но остальные набрали значительно меньше десяти процентов, поэтому второго тура голосования не было. Про сенат я вообще знаю всё.

— Вот как? — теперь он удивлён вполне искренне. — Нечасто встретишь девушку, которая интересуется политикой.

— Я всегда хотела работать в Сенате.

— Зачем?! — неподдельное изумление Армаля отчего-то меня задевает. — Хортенс, служба в Сенате — не просто просиживание на скамье и обсуждение всякой всячины… Ну, правда, зачем это тебе?

— Как это — зачем? А зачем сенатор Крайтон там работает? Я хочу приносить пользу обществу, реальную пользу. И я знаю, что это не так-то просто, и что порой заседания затягиваются за полночь, и что женщин там всего две, я всё это знаю. И такая работа требует упорства, знаний и ума, но…

— Речь не о том, что у тебя нет ума или знаний. Это совершенно не женская работа, Хортенс! — безапелляционно воскликнул Армаль и даже отступил от меня на полшага. — Женщина должна быть хранителем дома, душой семьи, надежным тылом, нежным цветком! А не спорить до хрипоты с сотней мальёков, годящихся ей в отцы и деды по возрасту, о том, какую пенсию назначать работникам городских организаций, положено ли содержание ушедшим с места работы по болезни слугам и понижать ли возраст воинской повинности!

— Почему бы и нет? — меня уязвило его праведное возмущение. — Почему женщина не может принимать во всём этом участие? Особенно, если у неё есть деньги, чтобы нанять слуг, которые займутся домом? Если она молода, полна энергии и сил и хочет быть нужной?

— Она нужна прежде всего своей семье. А её детей тоже будут воспитывать слуги? Нет, у меня, разумеется, был гувернёр, как положено, но это никоим образом не отменяло заботу и участие матери. Слуги, между прочим, нуждаются в постоянном контроле! И ты не представляешь себе эти политические дебаты, иногда там и нецензурные выражения используются, и едва ли не до рукоприкладства доходит! Женщину там просто не примут всерьёз, это же…

— Ладно, ладно, — я примиряюще подняла руку. — Не стоит об этом сейчас.

— Я обязательно познакомлю тебя с дядей! — всё ещё запальчиво произнёс Армаль. — Надеюсь, он сможет убедить тебя лучше… Хортенс, уж тебе-то не стоит думать из-за такой ерунды, как работа, слава Огненной лилии, в средствах твоя семья не нуждается. Ты красивая, нежная, благородная…

— Пойдём танцевать, — потянула я его за рукав. — Твою позицию я услышала. Надеюсь, это юношеский максимализм.

— Могу сказать то же самое.

К нам подошла Делайн и ухмыльнулась с самым заговорщическим видом. Её синие глаза блестели явно не только от улыбки, хотя на ногах она стояла твёрдо, и если бы не слегка расфокусированные глаза, я никогда бы не подумала, что она пьяна.

— Хорти, ты не боишься себя скромп…скоромп… скмпрмтрвать, — ещё и язык у неё заплетался на сложных словах. Я попыталась осторожно вытащить бокал из её рук, но безуспешно, — удаляясь на лестницу с очаровательным мальёком-сенатором-младшим? Ай, как нехорошо.

— Уверяю вас, малья Савель, — едко ответил Армаль, — что репутация моей спутницы в моём обществе находится в полнейшей безопасности. А вот в вашем обществе оставлять её я бы не рискнул. Похоже, вам не помешало бы отправиться к себе и как следует отдохнуть, чтобы ни о чём не сожалеть на завтрашний день.

За спиной Делайн возник Лажен, мягко обхватил её за плечи.

— Пойдём, провожу. Так будет лучше, правда.

— Никуда я не пойду! — возмутилась Делайн и слегка покачнулась. — Особенно с тобой. Ненавижу тебя! Всю жизнь ненавидела!

— Делайн, — увещевал её Лажен. — Идём, ты не в себе. Или мне Леа позвать?

— Имею право один раз в жизни. Зови кого хочешь, мне плев… — подруга попыталась вывернуться из захвата крепких рук нашего спортивного однокурсника, дёрнулась — и золотистый напиток из её бокала выплеснулся. К сожалению, не на пол, а прямо в лицо подошедшей к нам Аннет. Я с трудом преодолела отчаянное желание зажмуриться, увидев, как стекают липкие капли по её лицу и груди.

— Дворняжка неуклюжая, — тихо, но чётко и яростно выговорила Аннет, как только миновал первый шок. — Не стоит тебе соваться в хозяйский дом, сиди в будке на цепи и в наморднике, там твоё место…

— Аннет! — начала было я, а она вдруг взвизгнула, пробормотала что-то, что порядочные малье вовсе знать не должны, и принялась яростно стирать капли с лица, словно это была кислота, а не вода. И я вдруг заметила, что в паре-тройке мест кожа её лица действительно подозрительно покраснела.

Ничего себе сила самовнушения.

— Сучка безродная, — ещё тише и парадоксальным образом ещё чётче проговорила Аннет.

— Малье Айриль… — начал было Армаль, но Делайн уже окончательно стряхнула с себя ладони Лажена и уставилась в лицо Аннет.

— Кто бы говорил… сучка родовитая, — хмыкнула она. — Трясёшься над своей родословной, а сама готова позволить любому кобелю на себя вскочить. Не боишься, что детишкам не дадут медальку за экстерьер?

Лажен закрыл ей рот рукой, а я схватила Аннет за руку, пытаясь остановить — мне казалось, что сейчас она вцепится Делайн в волосы или выкинет ещё что-нибудь похлеще.

Делайн заехала локтём Лажену в живот, и тот со свистом втянул воздух.

— Не смей меня трогать! — совсем иначе, чем только что говорила с Аннет, проговорила Делайн, с неподдельной яростью в голосе. И вдруг закричала:

— Дик! Дикьен! Иди-ка сюда!

Воздух вокруг нас становился всё холоднее, а лицо Аннет пошло красными пятнами, несмотря на природную смуглость. Рыжеволосый Дикьен, пробирающийся вдоль стенки, не слышал, разумеется, всего разговора, но на Делайн покосился с откровенным смятением.

— Пойдём танцевать! — Дел схватила его за плечо и буквально вытолкала на середину зала. Я успела увидеть, как он, в отличие от моей школьной подруги, с кожей белой и тонкой, вспыхнул, как жгучий перец. Надо полагать, кроме Делайн, никто на нашего задохлика не позарился, и это был первый танец в его жизни.

Аннет резко развернулась и пошла в противоположную сторону. На сегодня, надо полагать, конфликт был исчерпан, но на будущее… Надо будет что-то придумать, сказать по правде, жить в зоне военных действий мне совсем не улыбалось.

— Уфф, — озвучил общее мнение Армаль, вытирая лоб. Лажен посмотрел на Дикьена и Делайн и промолчал. Взял с ближайшего столика бокал и осушил до дна.

— Вот такие девушки должны работать в Сенате, да? — посмотрела я на Армаля.

— Упаси Огненная лилия! — пробормотал он.

… по поводу того, что на сегодня конфликт был исчерпан, я, к сожалению, ошиблась.

И ещё как.

Глава 30. Веселье полным ходом

Лажен досадливо — но и с ноткой облегчения, как мне показалось — махнул рукой. Я посмотрела вслед Делайн, вслед Аннет, не зная, за кем из них бежать и бежать ли вообще. Армаль взял меня за руку:

— Да что ты нервничаешь, сами как-нибудь разберутся!

— Разберутся… а мне с ними в одной комнате ещё полтора года жить! — пожаловалась я.

— Ну, хочешь, я сделаю так, что тебе выделят отдельную комнату, и ты будешь жить одна в своё удовольствие?

— А ты можешь?!

Армаль небрежно пожимает плечами, и я внезапно понимаю, почему Аннет, да и многие другие — та же Мардж или Беренис временами — говорили, что за такой шанс нужно держаться обеими руками и ногами. Он и вправду может. Деньги и имя, близкое родство с верховным сенатором страны — это огромные возможности, по сути, почти абсолютная королевская власть!

Каково это — встречаться с племянником короля? Я не смотрела на ситуацию с такой точки зрения раньше, да и сейчас это казалось мне… низко, что ли, кощунственно: видеть в человеке не его характер, не его суть, а родство, связи, средства, фамилию. Но, возможно, я просто не понимала ранее, насколько это масштабно. Насколько легко открывает любые запертые двери такая вот обычная социальная магия.

После свержения короля был созван первый Сенат из сочувствующих новому режиму политиков, историков, экономистов и даже деятелей искусства и культуры, пышущих азартом новаторов, изо всех сил жаждущих устроить новую жизнь новой Айваны самым наилучшим — и при этом кардинально другим образом. В частности было решено выбирать не одного, а двух верховных сенаторов методом тайного беспристрастного голосования — разумеется, не всенародного, а голосования восьмидесяти членов Сената.

По факту полноценного двоевластия не выходило, и так или иначе, один из лидеров собирал вокруг себя большинство голосов и симпатий, тогда как второй был номинально существующей альтернативой, без особого труда заменяемой в случае необходимости, но символизирующей прогрессивный политический строй. Внезапно я поняла отчётливо и ясно, что этой второстепенной, ничего не решающей фигурой всегда была фигура более гуманная.

Мирук Трошич, не особенно симпатичный внешне, не обладающий статной фигурой атлета сурового Корба Крайтона, лысоватый, морщинистый и приземистый, с этаким округлым брюшком и постоянной чуть извиняющейся полуулыбкой, выступал за пожизненную пенсию для ушедших со службы по болезни слуг, воинскую повинность на контрактной, а не принудительной основе, возможность бесплатного образования для малоимущих и прочее в таком же духе. В последнем пункте у него были определённые подвижки, хотя каждый из учащихся в КИЛ бесплатно простаков сдал для поступления демонически сложные экзамены. А ещё сенатор Трошич, как выяснилось, считал, что скверноодарённых нужно интегрировать в общество и снабдить какими-никакими, а правами, и я не исключала возможности того, что этот момент убавлял симпатии к нему в Сенате и в обществе на добрую треть, если не вполовину. Большинство моих однокурсников — за исключением немногих вольнодумов, таких как Сайтон или та же Делайн, были ярыми сторонниками высокого горделивого Крайтона, человека с мрачным волевым лицом и низким сильным голосом. А вот я…

В отличие от остальных, я видела скверный дар в действии. Видела постаревшую вмиг кожу на руке матери, результат случайного эмоционального прикосновения девятнадцатилетнего юноши, даже не желавшего ей зла — во всяком случае, я была уверена в том, что он его не желал… А если бы желал?

Я тряхнула головой. Ну, зачем я постоянно вспоминаю ту историю, вот зачем, Стальная космея?! Кроме того, Эймери Дьюссон мог оказаться единственным исключением, тогда как остальные… можно ли по одному судить обо всех?

Вечный вопрос. Но большинство регулярно судит.

— Не думаю, что жить одной — хорошая идея, — говорю я Армалю, явно озадаченному моим долгим молчанием. — Спасибо, но попробую поговорить с Аннет и успокоить её. Если хочешь сделать мне приятное, лучше покажи Сенат изнутри как-нибудь. И с дядей познакомь.

— Непременно, — серьёзно отвечает Армаль. — И покажу, и познакомлю. Очень рассчитываю на то, что его мнение не будет для тебя пустым звуком. Политика — не женское дело, Хортенс.

— Лучше бы Колледжи были не женским делом, — проворчал Дикьен, подходя к нам. Он был такой всклокоченный и красный, словно Делайн не танцевала с ним, а самозабвенно лупила по лицу подушкой. — Какая тальпа укусила этих придурошных девиц?!

— Тальпа твоей удачи, — фыркает Армаль. — Когда ещё бы тебя симпатичная девушка пригласила на танец? Пользовался бы моментом…

Судя по лицу Дикьена, особо симпатичной Делайн он не считал.

— У меня другой вкус! — обиженно заявляет он. — Я люблю нежных и скромных девушек, а не вот это вот… бешеный огурец, а не малье! Обе!

— Нет некрасивых женщин, бывает мало бренди, — философски заметил Лажен. Потом покосился на меня. — Простите, малье Флорис…

— Попридержи язык. Самая нежная и скромная уже досталась мне, и я не позволю её смущать, — Армаль по-хозяйски обнимает меня за плечи, а я снова испытываю это странное чувство обреченности, словно за меня всё решили без моего согласия.

— Надо найти Аннет. Подождите меня немного, ладно? Я быстро. Нельзя оставлять её в таком… состоянии. А куда Дел пошла?

Дикьен пожимает плечами и отворачивается.

Делайн нигде не видно. Я иду вдоль расставленных у стен скамеечек, то и дело бросая взгляды на знакомые лица… В целом мои однокурсницы ведут себя вполне прилично, да и следящие за порядком преподаватели нет-нет да и попадаются. Неужели Аннет ушла вовсе? Совсем не в её духе дезертировать с места военных действий.

Невольно я вспоминаю последние слова Делайн. Что она имела в виду? Неужели Аннет приглянулся кто-то из неблагородных? Да быть такого не может! Я же все годы нашего с ней знакомства была уверена, что подруга страдает избирательной слепотой, и если парень не мальёк, то он вовсе не попадает в зрительную зону, а находится где-то там, где слепое пятно… Могла ли Аннет так разозлиться от обычной попытки задеть, зацепить, если бравада «этой выскочки» не имела отношения к реальности?

Моя школьная приятельница обнаружилась в самом конце коридора, у занавешенной тёмно-зелёной портьерой стены. Аннет стояла в одиночестве, что было странно, но ещё более странным показалось мне выражение её хорошенького личика. Не лицо — торжествующая маска, но одновременно в глубине огромных миндалевидных черных глаз притаился страх. Что бы она ни делала, точнее, ни вытворяла, моя бывшая уже подруга не была настолько беспринципной и беспощадной, какой, безусловно, хотела бы казаться.

— Всё в порядке? — тихо спросила я, а Аннет только отмахнулась, и я заметила, как подрагивают её длинные пальцы с острыми ноготками. Почему-то нервозность подруги мне не понравилась, и от сочувствия не осталось и следа.

— Ты же сама понимаешь, что она была не в себе… — начала было я, но осеклась: не время читать мораль, да и кому я это говорю? Аннет облизнула пересохшие губы и бросила короткий взгляд куда-то вбок. В сторону аудитории для общих лекций. Сейчас она, безусловно, должна была быть закрыта.

Я не умела читать прошлое и уж точно не смогла бы предвидеть будущее, но какое-то смутное, неопределённое и очень нехорошее предчувствие кольнуло куда-то под рёбра. Я попыталась от него избавиться, стряхнуть, как налипшую паутину, но оно не сдавалось и продолжало колоть то в бок, то в сердце, то в затылок. Что-то ныло внутри, требовательное и острое.

— Аннет, ты… — начала было я, но остановилась, уже не пытаясь прогнать тревогу. Снова посмотрела на двери аудитории. Закрытые двери, но почти миллиметровая щель имелась — зрение у меня всегда было хорошее.

— Чего вы по углам шаритесь? — Беренис очутилась рядом, в отличие от нас — совершенно безмятежная и игнорирующая холодный воздух вокруг — неизменный показатель плохого душевного состояния человека с воздушным даром. — Анн, слушай, мне очень нужна твоя помощь, прямо сейчас… Ты же на прошлом занятии по лайгону была в паре с Даверсом? Можешь… можешь меня с ним познакомить? Ну, Анн…

Беренис что-то лепетала, неуклонно оттесняя Аннет всё дальше к предмету своего интереса, а я смотрела на дверь. Неожиданно стало тихо, все — и студенты, и преподаватели — как-то незаметно перетекли в другую часть залы. Я сделала шаг вперёд, потом ещё один и ещё, всё ещё надеясь на то, что ошибаюсь — и в глубине души точно зная, что нет никакой ошибки. Вот только глупо, как же глупо было идти одной! Надо было бежать за Армалем, но я бы потеряла время.

Троих парней, которые стояли полукругом вокруг вжавшейся в стену Делайн, я, разумеется, видела раньше, но по именам не знала. Всё-таки моя память изрядно уступала памяти мальёка Реджеса, к тому же это были второкурсники. И, вероятно, с отделения артефакторики, потому что высоко поднятые над головой девушки руки были буквально пригвождены к ровной гладкой стене металлическими браслетами — полусферами.

Ещё и запрет на внеаудиторное применение дара нарушают! Интересно даже, что им наобещала ослепленная обидой и уязвлённым самолюбием Аннет, если они пошли на столь явную угрозу отчисления… Не просто отчисление, на уголовное преступление. Стальная космея, это уже ни в какие ворота не лезет!

Поднять шум? Заорать? Музыка снаружи слишком громкая, но я выбегу и… Я взглянула в лицо Делайн, загнанной в угол, как заяц, — тремя разгоряченными азартными гончими, капающими слюной, и… обомлела. На её лице не было ни ужаса, на страха, ни злости, вполне ожидаемых от одинокой и довольно слабой девушки, за которую некому заступиться во всём мире. Даже в наше просвещенное время потерявшей до свадьбы невинность девушке ничего хорошего не светило, особенно если она рассчитывала на брак с благородным… Стальная космея, я уже рассуждаю, как Аннет! Аннет, которая, вероятно, задумала что-то такое уже давно, так, что сумела подговорить второкурсников.

А Делайн улыбалась.

Это не была вовсе не пьяная ухмылка, не истерическая улыбка доведённого до отчаяния человека — а поводы для отчаяния были, вероятность того, что кто-то зайдёт сюда посреди шумного веселья близились к нулю, а к решительным действиям эти отморозки уже приступили — корсаж более чем скромненького платья Дел был разорван ровно посередине, обнажая полоску светлой беззащитной кожи. Но это не была и улыбка похоти или чего-то в этом роде. Лицо моей подруги напоминало лицо тёмного ангела Хартиналя, первого из сподвижников Стальной космеи в её битве за власть во вселенной с Огненной лилией. Делайн улыбалась с ноткой иронии, а вот моё горло при взгляде на её подрагивающие чуть изогнутые губы внезапно сдавило ужасом, словно стоило ей произнести то, что она хотела сказать, и произойдёт нечто непоправимое, гораздо более жуткое, чем то, что задумали уроды-второкурсники…

Бежать за помощью надо!

Я попятилась к двери и врезалась в кого-то спиной.

— Не спеши, детка. Хочешь посмотреть, насколько горячая у тебя подружка?

Я даже не стала оборачиваться.

— Вы же понимаете, чем вам это грозит? Я молчать не буду, и не надейтесь. Если вы думаете, что меня никто не будет слушать…

— Ну что ты, ты же Флорис. Имя защищает лучше, чем любая броня. Конечно, тебя будут слушать. Вот только ты никому ничего не расскажешь. Я артефактор, детка. Один из лучших на курсе. Мы — магическая элита, даром что происхождение подкачало. Но таким богатеньким благополучным детишкам, как ты, этого не понять.

— Она — такая же, как вы. Тогда как Аннет…

— Малье Айриль — бездонная кошёлка, набитая золотом и самомнением. И эту кошёлку можно будет трясти бесконечно, детка. А как, ты думала, приходится пробиваться наверх без папочки и мамочки?

— Я молчать не буду, — повторила я.

— Ещё как будешь. У нас много полезных штучек. Вот эта, например, — он показал мне гибкую металическую пластинку в деревянном чехлею. — фактически стирает память. Потом мы скажем, что ты перебрала с алкоголем, а мы тебя нашли и привели в чувство, так бывает. Ещё и спасибо скажешь. Мне плевать на ваши разборки, кто прав, кто виноват. Надо думать о себе. Вообще-то, предназначался твоей подружке, но ничего.

Прикосновение к шее холодного металла обожгло, хотя это была всего лишь бутылка, но я взвизгнула и попыталась схватить неизвестного за руки. Не удалось, но я продолжала вырываться.

Дверь открылась с неожиданной силой, так, что обе створки хлопнули о стены. Я умудрилась вывернуть шею под каким-то немыслимым углом — и увидела стоящего на пороге Лажена и выглядывающего из-за его широкой спины рыжего Дикьена. Последнего в расчёт можно было не брать. Высокий и рослый, Лажен всё же явно не смог бы справиться с четырьмя, но…

Приятель Армаля оценил ситуацию моментально. И никуда не ушёл.

Он дрался… он дрался совсем не так, как Армаль тогда, в нашу первую встречу, не так, как освоивший искусство главтона Эймери — я не хотела вспоминать, но не могла не сравнить. В простокровном Лажене была какая-то отчаянная уличная животная ярость, которой ничего не смогли противопоставить эти маги, пусть и неблагородные, но полагавшиеся больше на дар, а не на кулаки. Тому, кто удерживал меня, Лажен с хрустом сломал нос и впечатал кулак в солнечное сплетение. Еще одного буквально вырубил ударом в челюсть. Двое остальных прыгнули на него с обеих сторон, сплетаясь в живой рычащий клубок, а когда клубок наконец распался, рубашка на груди Лажена тоже была изрядно порвана, зато один из его противников, поскуливая, зажимал прокушенную щёку, а второй согнулся пополам, обхватив руками тощую грудную клетку.

— Сними! — Лажен кивнул на наручники-артефакты и сплюнул кровавый сгусток на пол, и даже этот жест смотрелся у него не то что бы изящно, конечно… но органично. Тощий торопливо подошёл к девушке и снял наручники, после чего отбежал в дальний угол.

— Спасибо, — Делайн потёрла запястья. — Знаешь, теперь я ненавижу тебя чуточку меньше. Что нам с ними делать?

— Я же будущий артеф-фактор, — у меня застучали зубы, но я отыскала металлический артефакт на полу. — Опробуем на наших новых друзьях, что ли? Говорят, это стирает память, правда подействует только на одного…

— У меня другое предложение, — сказала Делайн, накидывая протянутый Дикьеном плащ, явно одного из побитых — военный трофей — на свой разорванный корсаж.

— Не надо, — сходу отмел Лажен, тяжело дыша, — мы ж не звери какие-то.

— Тогда…

— Пойдёмте просто выпьем, — пискнул Дикьен из своего угла.

…и мы отправились пить. Дождались, конечно, когда жертвы лаженовской мсти придут в себя, пригрозили всем, чем могли и проводили до двери на сторону КБД. Заветную пластинку я сунула в карман — не отдавать же такую ценную штуковину посторонним людям. А потом захватили с собой Армаля, который успел уже меня потерять, и отправились на улицу, в мёртвый садик, к Ноэль и Леа, с горячим морсом, пахнущим бренди и миской крошечных пирожных.

Праздник сегодня, всё-таки.

Глава 31. Невеста

Одна тысяча пятьсот пятнадцатый год, февраль

(чуть больше года спустя)

— Девчонки! — выкрикнула Леа, вбегая в комнату, где мы бессовестно валялись после обеда в честь внезапно отменённого занятия. — Хотите новость?! Мальёк Реджес ногу сломал, ю-ху-у! Так что пока ему замену не найдут, мы без лайгона!

— Чему это ты радуешься? — почти сердито проворчала Олви. Сдула со лба серебристую прядь, отложила книгу на колени. — Во-первых, если мы действительно остались совсем без лайгона, то это ужасно. У нас экзамен меньше чем через три месяца, и вообще, это же один из самых важных предметов! А во-вторых, мой брат как-то ломал ногу, и целитель его излечил полностью дня за три. Не успеешь свободной насладиться.

— А Реджес вообще неодарённый, хотя афишировать этого не любит, — злорадно сказала Леа. — Я тоже в шоке была, когда узнала. По нему и не скажешь, а вот. Неодарённые лечатся до-о-олго, восхитительно долго! И плевать я хотела на экзамен, что есть Реджес, что нет, вопросов там не убавится. Конечно, ему найдут замену, но не скоро, так что…

— Надо же, — лениво отозвалась повернувшаяся было к ней Делайн и тут же снова схватила мою многострадальную руку. — Хорти, расскажи ещё раз, как всё было!

На запястье левой руки у меня красовался браслет из белых округлых камушков оникса, и все девчонки по очереди, даже Леа, со вчерашнего вечера тискали мою несчастную конечность, которая не распухла и не отвалилась каким-то чудом. Я была единственной со всего нашего курса, получившей помолвочный браслет ещё до наступления весны, поэтому соседок можно было понять.

— Да нечего там рассказывать..

— Ага, как же!

— Вы всё уже сто раз слышали…

— Мы хотим в сто первый!

— Ну, ладно. Он пригласил меня в кафе «У Мелдиса»…

— Оу!

— Кафе с двухсотлетней историей!

— Не перебивайте!

— Сначала был ужин, ну, как всегда…

— Интересно, буду ли я когда-нибудь так зарабатывать, чтобы ходить к Мелдису хоть раз в полгода…

— И говорить при этом «как всегда»!

— Да не перебивайте вы!

— Потом он сказал, что такие вещи, конечно, надо делать в кругу семьи, но я же знаю его бабушку, маму и всех остальных — они меня до смерти запоздравляют…

— Даже сенатор Крайтон?

— С дядей Армаль меня упорно не знакомит, — жалуюсь я со вздохом. — Всё боится, что я брошу его и уйду к мальёку Крайтону. В Сенат. А он раз — как очаруется и возьмёт меня к себе работать в виде исключения. И все мечты Арма об идеальной женщине, преданно ждущей его с работы дома с кучкой детишек, разобьются на крошечные кусочки.

— А так они не разобьются? — синие глаза Делайн смотрят на меня непривычно серьёзно и проницательно, а я не знаю, что ей ответить.

— Надеюсь, мы придём к консенсусу! — я старательно улыбаюсь. Последние пару месяцев я постоянно улыбаюсь и вообще стараюсь выглядеть счастливой. Потому что я счастлива. Иначе и быть не может. Но, как небрежно и болезненно-точно бросила как-то Ноэль, совершенно не чувствуюсь таковой.

…Армаль был безупречен, как и всегда. Всё было безупречным, выверенным от и до: его костюм, моё платье, выстроившиеся в две шеренги официанты, букет лиловых лилий на столе, живая музыка на заднем плане, и мне было даже несколько неловко, словно меня вдруг назначили на главную роль в пьесе, а сценарий с нужными словами продемонстрировать забыли.

— Ты сказала «да», то есть, я имею в виду, ты сказала «да», прошептала «да» или прокричала?

Я снова улыбаюсь, так, что уголки губ болят.

— Сказала. Но поставила условие. Экскурсия в Сенат, разумеется.

— Сумасшедшая малье! Ставит условия самому Армалю Гийому… Я бы попросила пару колечек. И отдых на лучшем пляже Бранницы. И…

— А я бы подольше сопротивлялась! И сказала бы «да» только раз на четвёртый… Чтобы больше ценил!

— И не мечтай, Мардж! А поцелуй?! Вы уже целовались?!

— Как истинный джентльмен, Армаль целует только кончики пальцев.

— Ну во-о-от!

Всё почти как и год назад. Год и три месяца назад. Ноэль ожидаемо в стороне, но её равнодушие меня совершенно не задевает и не обижает, я знаю, что все эти девичьи тайны ей отчего-то не интересны. Кроме того, вчера ночью ей стало плохо, и она проснулась с криком и в слезах, белая, как лабораторная мышь, и я буквально чувствовала, как подрагивает подо мной её кровать от сдавленных рыданий, больше напоминавших судороги. Леа сразу утащила подругу в гигиенический уголок — умывать и приводить в чувство, а мне неожиданно пришла неприятная мысль о том, что не только скверноодарённые могут страдать какими-нибудь мерзкими неизлечимыми хворями. Все эти её разговоры о смерти, явное отсутствие желания строить какие-то планы на будущее…

Впрочем, сегодня Ноэль выглядела совершенно обыкновенно, и я постаралась прогнать грустные мысли. Зато остальные были в полном ажиотаже и мучали меня бесконечными вопросами.

С нами не было только Аннет. После той истории с Делайн и парнями-второкурсниками она стала жить в другой комнате. Мы, разумеется, виделись на занятиях и в столовой, но практически не общались. И хотя общения мне хватало, иногда я испытывала смутное неявное сожаление по этому поводу, слишком невесомое и глубокое, чтобы не иметь возможности его игнорировать. Неожиданно мне захотелось поделиться с ней новостью о своей помолвке. Пусть Аннет сама была во всём виновата, пусть её поступок был отвратителен с любой точки зрения, а мстительность вышла за рамки — я всё равно захотела с ней поговорить. Пусть весть о моей скорой свадьбе уже разлетелась по всему КИЛ в тот же самый момент, как Армаль только открыл рот, чтобы позвать меня к «Мелдису»… Но рассказать самой — это совсем другое. Кроме того, наша учёба в Колледже закончится всего через три месяца, и мне хотелось бы идти в новую жизнь без чёрных пятен.

— Малье, — в комнату с поклоном зашла Тирша, наша новая служанка, степенная малья лет сорока, чем-то неуловимо напоминавшая мне Коссет, только гораздо менее строгую и более услужливую. К сожалению, наша привычная тихоня Лисса по какой-то причине сегодня отсутствовала. — Вам просили передать, что занятие по лайгону завтра состоится по расписанию.

Леа замычала и уткнулась лицом в подушку.

Мардж и Беренис внезапно переглянулись.

— Слушайте! — с энтузиазмом произнесла Марджери. — А я поняла, куда делась Лисса!

— Куда? — мне не были интересны их придумки, просто хотелось увести разговор с уже потрёпанной темы «Хортенс и Армаль» в какую-нибудь более свежую сторону.

— Это же очевидно! Она ухаживает за Реджесом! Проведала, что у него такое несчастье, уволилась и побежала к нему! В общем, Беренис узнавала, — тут Мардж перешла на громкий шёпот. — Он! Не! Женат!

— Пойду воздухом подышу, — сказала я и выскользнула из комнаты до того, как кто-нибудь успел за мной увязаться.

* * *

Аннет не было в её новой комнате этажом выше, не оказалось её ни в купальне, ни в библиотеке, и я уже подумала отложить разговор до ужина, как одна из её новых соседок вспомнила, что сегодня малье Айриль вызывали к директрисе. И я пошла к кабинету уважаемой Сандрин Лестор, в котором за почти два года обучения была от силы несколько раз, но из-за приметного запаха её духов трудно было бы заблудиться. Я успела вовремя: Аннет и контрастно светловолосая, светлокожая директриса как раз выходили в коридор. Увидев меня, глава КИЛ оживилась:

— Флорис, вот вы-то мне, видимо, и нужны!

— Э… да..? Я? — только и смогла проговорить, злясь на то, что не сумела вовремя придумать подходящего предлога для побега.

— Именно вы! Зайдите.

— Аннет, — окликнула я бывшую подругу, не удостоившую меня даже взглядом. — Можешь подождать пару минут? — мысленно помянула Стальную космею и покосилась на директрису. — Если наш разговор не затянется…

— Нет-нет, — как-то суетливо отозвалась та. — Я задержу вас буквально на несколько слов.

Мы прошли в кабинет, и тянуть малье Лестор действительно не стала:

— Мне требуется секретарь на пару месяцев до летнего периода. Занятость незначительная — кое-какая работа с документами, сопровождение в паре поездок, приведение в порядок архива в свободное от учёбы время… Я сразу подумала о тебе, такой скромной, ответственной и порядочной, к тому же — из такой хорошей уважаемой семьи, но опасалась, что с учётом новых обстоятельств… — малье покосилась на браслет. — Впрочем, малье Айриль — явно не самая подходящая кандидатура.

Директриса едва заметно вздрогнула, а я чуть не фыркнула. Да уж, Аннет предложение поработать сочла как минимум за оскорбление, о чём, конечно, не преминула высказаться.

— Но также я слышала о твоём интересе к работе Сената, и хотя это, безусловно, не самая подходящая работа для юной замужней малье…

Доносчики у неё тут, что ли повсюду? Магические уши в стенах? Впрочем, какими бы чудо-артефактами мы, одарённые, не располагали, о таких «прослушка» я слышала только россказни. А это значит, что подобные существуют только в тайных лабораториях Сената.

…если не думать о том, что кое-кто умеет разговаривать с предметами.

— Думаю, это была бы для тебя хорошая практика. А в случае принятия положительного решения, ты имела бы на руках ценную рекомендацию…

— Можно мне подумать до завтра? — неопределённо сказала я. — Это очень интересно, но скоро начнётся подготовка к итоговым экзаменам…

— Фи, экзамены — это формальность! — махнула директриса рукой, и облачко с запахом её духов медленно поплыло в мою сторону. Не шучу: я его почти видела. — Мы тут и так за два года узнали, кто что из себя представляет и кто чего достоин, неужели ты думаешь, что этого недостаточно?

— И всё же я подумаю…

— Завтра, — неожиданно стальным тоном отчеканила директриса. И тут же обезоруживающе улыбнулась. — Мои дела не терпят отлагательств, Флорис. Надеюсь, мы придём к взаимовыгодному решению. Мне нужен секретарь, тебе — опыт работы, рекомендации и… небольшая снисходительность на экзамене по лайгону, верно? У нас, кстати, новый преподаватель. К сожалению, достаточно молодой и не настолько опытный, как мальёк Стимпак. Возможно, более лояльный. Но экзамен будет принимать не он, имей это в виду.

Я кивнула, мысленно злясь на Аннет. Ну, да, ей это не нужно, но и мне за просто так помогать директрисе, которая умела течь медовым пряником, но при этом имела отвратительную привычку избегать проблемные ситуации или вовремя закрывать на них глаза, тоже не очень-то хотелось.

Ладно, решим завтра. Три месяца можно и потерпеть, кто же спорит.

* * *

Аннет меня дождалась, правда, с таким непроницаемо-холодным лицом, что в другой ситуации я бы предпочла выпрыгнуть через окно, только бы с ней не разговаривать.

— Что тебе нужно? — сухо спросила она, когда мы отошли на несколько метров дальше по коридору и опустились на одну из скамеек.

— Просто хотела узнать, как… как у тебя дела, — почти зажмурившись, выговорила я. — И… Армаль сделал мне предложение вчера. Дата свадьбы ещё не назначена, но… Но я бы хотела, чтобы и ты тоже пришла. В конце концов ты тоже… поучаствовала.

— Посидеть за одним столом, подержаться за руки с этим отребьем, с которым ты сейчас дружишь? Не лучшая идея. Впрочем, надеюсь, мальёк Гийом как-то будет контролировать твой круг общения в будущем. В любом случае, поздравляю.

— Анн, — тихо сказала я и взяла её за руку — узкую и тонкую, с овальными нежно-розовыми ноготками. Холёную руку потомственной аристократки. Благородной хрупкой малье, умеющей, однако, быть более чем мстительной и жестокой. — Что тогда между вами произошло? Откуда такая ненависть?

— А что, подружка не поделилась с тобой своей версией событий? — неожиданно горько спросила Аннет. Я покачала головой:

— Мне кажется, она ни с кем ничем не делилась. Ни разу я не слышала никаких слухов или что-то в этом роде… Но я случайно подслушала ваш разговор… однажды.

Аннет молчала.

— Что произошло?

— Сама не знаю, — вдруг как-то устало ответила Аннет. — Ничего особенного, и в то же время так глупо… Она меня раздражала, это правда, но всё было более-менее терпимо до этой игры, в Маргофуса. Помнишь, я обменяла имя Армаля на имя, — девушка сморщилась, словно у неё заболело несколько зубов одновременно. — Дикьена.

— Да, конечно.

— Я, конечно, не хотела ничего ему дарить… Но игра есть игра, в итоге я что-то ему купила… книгу, — Аннет выдохнула. — А она об этом узнала. Как-то разнюхала, может, рылась в моих вещах… с неё станется. Мерзкая тварь.

— Крысы в бассейне оказались до игры в Маргофуса! — не выдержала я.

— Как выяснилось, она их любит, — брезгливо передёрнула плечами Аннет. — Подобное тянется к подобному, знаешь ли. Но дело не в крысах! Эта узнала о Дикьене и начала всячески издеваться надо мной по этому поводу, подкалывать, как она умеет.

— Но… — прервала я очередную паузу. — Мы же все друг друга подкалываем. И меня, и Лиссу. Что в этом такого?

Конечно, если бы на месте рыжеволосого заморыша был какой-нибудь роскошный мальёк вроде Армаля, всё вышло бы иначе.

— А потом, сама не знаю, как это случилось, — жалко сказала Аннет и опустила голову на колени. — Я… я была сама не своя. С того момента, как отца уволили…

— Твоего отца уволили?!

— Ну, не то что бы… временно отстранили от должности, так это официально называется, но по сути, это одно и то же, — никогда ещё на моей памяти бывшая подруга не выглядела такой несчастной. — Сфабрикованное дело о взятке, можешь себе представить! Зачем моему отцу нужны какие-то взятки, полнейший бред! Это «временно» продолжается уже больше года, а тогда всё только начиналось, и мне казалось, земля из-под ног уходит.

— Мне очень жаль, — тихо сказала я. — Давай я спрошу у Армаля…

— Не стоит. Ты всё-таки ему ещё не жена, вот после свадьбы… В общем, я была очень расстроенной, вышла в сад, не наш, возле КИЛ, а тот, скверик за его пределами, если ты помнишь, там ещё такие огромные шестиугольные клумбы.

— И встретила Дикьена, — я уже смутно догадывалась, чем может закончиться исповедь Аннет.

— И встретила Дикьена, — кивнула Аннет. — Никогда бы в других обстоятельствах… Но тогда он что-то мне сказал, и мы… разговорились.

Зная Аннет, даже просто быть застигнутой мирно беседующей в уединённом сквере с простым малем, известным на весь Колледж задохликом, уже было бы достаточно для того, чтобы лишиться чувств от стыда.

— Мы разговаривали, и тогда мне вдруг показалось, что он… ну… вполне неплохой. К тому же, всё было так… так по-особенному. Фонари мерцали, темнота сгущалась, снежинки в воздухе кружились, хотя для снега было ещё рано. Звёзды с неба падали, ты представляешь? В общем… А потом появилась эта. Стала хохотать чуть ли не в голос.

«Можно подумать, ты бы на её месте поступила иначе»

— Ну, я ей ответила, как полагается и хотела было уйти, а вот потом… Потом со мной что-то случилось, — лицо Аннет перекосилось. — Такое странное чувство, что я себя не контролирую. Как будто я пьяна, нет, даже хуже. Как будто я — не я, а кто-то другой. Не знаю, как объяснить точнее.

— И что случилось дальше?

— Всё-таки есть в тебе что-то, что заставляет тебе доверять, — выдохнула Аннет. — Я стала говорить совершенно не то, что хотела. Я сказала, что он, Дикьен, он мне нравится и всё в таком духе, он рассердился… или испугался, не знаю, закричал на эту и хотел уйти, а я схватила его за руку, и… не отпустила. У неё на глазах, у этой Делайн, — Аннет уткнулась лицом в ладони. — Не иначе как я сошла с ума. Я его даже поцеловала, Хортенс. Потом-то, разумеется, очнулась и поняла, что произошло… точнее, ничего не поняла, но сомневаться не приходилось, что я это делала. А она это слышала. И видела. Ей было смешно, Хортенс! То есть, Дикьен тоже, конечно, но он вроде бы всё понял, что я была не в себе, и поклялся молчать… А вот этой нравилось меня унижать. И ей действительно не было нужды трепаться повсюду — достаточно того, что она знала и могла демонстрировать мне своё знание в каждом жесте, каждом взгляде. Как же я её ненавидела. И не знала, что сделать, чтобы она перестала наконец на меня так смотреть!

— Ты… он действительно совсем тебе не нравился тогда? — глупо спросила я. Аннет метнула на меня яростный взгляд и фыркнула, и я замолчала.

— Время идти на ужин, — Аннет встала. — Глупо всё вышло, и тогда, и потом. Я жалею. Но уже ничего не изменить. Доказательств у неё нет, но… Скоро всё это закончится, я имею в виду — наша учёба в одних стенах. И наши дороги навсегда разойдутся, так что не стоит об этом. Забудь.

— Забуду, — кивнула я и встала тоже. Что-то в нашем разговоре не давало мне покоя, то есть, конечно, всё это было объективно странным, Аннет всегда прекрасно держала себя в руках, и в то же время…

«Подумаю об этом потом», — сердито сказала я себе самой. Слова директрисы о возможной лояльности нового преподавателя внушали надежду, но довольно слабенькую, если честно. Не стоило расслабляться.

* * *

Мы болтали с Делайн по пути на занятия — по правде говоря, я вынашивала коварный план разговорить её по поводу той истории с Дикьеном и Аннет, — и я не сразу заметила, что идущие впереди нас девушки замолчали. Тишина впереди оглушила, как рев водопада — плывущих в лодочке по смирной речушке малье с зонтиками от солнца.

Делайн первая обратила внимание на то, что наши однокурсницы вели себя, мягко говоря, странно. Что бы ни происходило, молчание — реакция редкая.

— Лайгон будет вести орангутанг? — пробормотала она. Наконец, одними из последних, и мы зашли в аудиторию.

Помимо привычной графитной доски в аудитории появилось ещё две таких же. И все они были исписаны четким аккуратным почерком: слова, предложения, грамматические конструкции. Стоящий к нам спиной высокий и худой мужчина с тёмными волосами до плеч дописывал последнее предложение: больше уже всё равно ничего бы не влезло.

— Пойдем, Хортенс, ну, чего ты застыла! — прошептала Делайн и дёрнула меня за рукав, вероятно, она уже давно что-то говорила и трясла меня, как ребёнок погремушку. Едва уловимый скрип мела и грохот моего собственного сердца разрывали барабанные перепонки в этой немыслимой выжидательной тишине.

Человек закончил писать, и за секунду до того, как он обернулся, я поддалась Делайн и всё же села.

Желудок скрутило, и я инстинктивно прижала ладонь ко рту.

— Тебе плохо? — подруга была обеспокоена, и я не знала, что ей ответить.

Да, мне плохо.

Он знал, что я тут. Не мог не знать, это же он.

Он…

Он.

Мне не было нужды подсчитывать и вспоминать, невидимый метроном и без того все эти два года без малого стучал и стучал в моей голове. Сегодня первое марта. Осталось ровно три месяца. Одна-единственная весна.

Но он здесь. И выглядит… Стальная космея, он почти совсем не изменился. То же худое и острое лицо, доходящие до плеч чёрные волосы — я помнила, какие они на ощупь. Его голос, его стальные радужки, его последние слова: обидные, резкие, отчаянные. Я сделала вид, что поверила им, должна была поверить. И ушла.

Откуда он мог здесь взяться? Из-за меня? Глупость какая, зачем я ему сдалась. Сбежал? Ну, да, и появился перед доброй сотней человек. Или. Или он вылечился?

Не знаю, как, но вдруг всё изменилось? Может быть, его излечили, нашли лекарство, почему бы и нет, и вот теперь он здесь. Так близко. Так внезапно.

Эймери Дьюссон стоял перед нами, оглядывая аудиторию с невозмутимым спокойствием, в котором мне чудилась нотка уже такой привычной иронии.

Стоял небрежно и прямо под восемью десятками жадно разглядывающих его девичьих глаз. Конечно, он не красавец, и по-прежнему напоминал растрепанного ворона, но одежда на нём была дорогая и элегантная, волосы блестели, и я почувствовала какое-то смутное недовольство из-за этого всеобщего внимания.

Он же на меня не смотрел.

— Приветствую, юные леди. Моё имя — Эйр Флотарис.

Я не могла ошибиться! И всё же сомнение на миг охватило меня. А вдруг… Не знаю, чего я хочу и боюсь больше: ошибки или же подтверждения. Но следующие его слова разбивают любые сомнения:

— На ближайшие три месяца, то есть фактически до конца вашей учёбы я буду заменять мальёка Реджеса в связи с его болезнью: глубокоуважаемый мальёк Стимпак сломал ногу, не смог сразу же получить соответствующую помощь, и теперь его травма требует длительного покоя. Я буду вести у вас лайгон, а для желающих — факультативную спортивную секцию по главтону. Да, леди, для девушек тоже. Хочу отметить, что спрашивать я буду строго, и ваши прежние оценки меня не интересуют.

Это, конечно, он. Стальная космея…

Конец первого тома

Content

Летова Ефимия Лето, в котором нас не будет

Лето, в котором нас не будет

Глава 1. Гроза над Флоттервилем

Глава 2. Нежеланный сосед

Глава 3. Яблочные черви

Глава 4. Новенькие в Джаксвилле

Глава 5. Откуда он узнал?

Глава 6. Ужасная догадка

Глава 7. Пятёро в Джаксвилле

Глава 8. Водяные лилии

Глава 9. Незабываемый день рождения

Глава 10. Прошлое. Не ходи туда!

Глава 11. Следуй за червяками

Глава 12. Мост над пропастью

Глава 13. Скверный дар

Глава 14. Необычный мальчик

Глава 15. Лучше бы и не знать

Глава 16. Пусть болит у лесной куницы, у дикой птицы

Глава 17. Колледж для изысканных леди

Глава 18. Неудачный побег

Глава 19. Маленький инцидент с большими последствиями

Глава 20. Юнита скверны

Глава 21. Новые знакомства

Глава 22. Будни и хлопоты

Глава 23. Не на жизнь, а на смерть

Глава 24. Не самая приятная дискуссия

Глава 25. Сюрприз для леди Фрагис

Глава 26. Тайный Маргофус. Часть 1

Глава 27. Тайный Маргофус. Часть 2

Глава 28. Спасите, паразиты!

Глава 29. Самый первый бал

Глава 30. Веселье полным ходом

Глава 31. Невеста