Виктория Хислоп

Однажды ночью в августе

Моей любимой маме Мэри Хэмсон, которой также был посвящен «Остров»

28 мая 1927 года – 17 марта 2020 года

Victoria Hislop

ONE AUGUST NIGHT

Copyright © 2020 by Victoria Hislop

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency

All rights reserved

© И. Е. Лебедева, перевод, 2021

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

* * *

Хислоп мастерски изображает теплоту Греции и ее народа… Прекрасно написанная история, которая очарует читателя.

Daily Express

Эта превосходно рассказанная история подобна искусно сотканному гобелену, в котором важна каждая нить, – и так, нить за нитью, возникает картина, открывающая нам взаимосвязь между прошлым и будущим…

Sunday Express

Ярко, трогательно и увлекательно.

Observer

Эта книга пленяет.

The Times

Это прекрасное чтение, хотя роман и повествует о трудных временах. Захватывающий роман с достоверным историческим фоном и прекрасным сюжетом.

Glamour (UK)

Взгляд на историю в романах Виктории Хислоп – проникновенный и полный сострадания, что присуще и самому автору.

Scotsman

Глава 1

Для многих женщин беременность означает хорошее самочувствие и радостное ожидание, но для Анны Вандулакис[1] эта пора превратилась в череду страданий и приступов тошноты. По настоянию врачей первые три месяца Анна провела в постели, поскольку иного способа сохранить ребенка не было. Эти нескончаемые недели лишили молодую женщину жизненной силы – фарфоровая кожа утратила гладкость, а длинные локоны не только перестали блестеть, но и выпадали горстями.

Как только акушерка подтвердила, что угроза выкидыша миновала, муж Анны Андреас пригласил всех работников поместья выпить лучшего вина прошлого урожая. Более сотни человек собрались перед домом на холмах Элунды, чтобы поднять бокал за будущего ребенка. Появление долгожданного наследника предвкушали все, ведь дальнейшее богатство и процветание обширного поместья, принадлежавшего семье Вандулакис, зависело в том числе и от продолжения рода. Поэтому многие были озабочены тем, чтобы Андреас Вандулакис и его жена Анна поскорее произвели на свет наследника.

Анна к гостям не вышла. Сквозь кисейные занавески в спальне она наблюдала за тем, как двоюродный брат мужа Манолис прибыл на праздник первым, а ушел последним. Женщина ни на мгновение не отрывала от мужчины глаз и была уверена, что и он постоянно поглядывал в ее сторону. Но даже это не помогло развеять самый большой страх Анны: быть забытой.

Исключая этот эпизод на празднике в честь будущего наследника, Анна за время беременности ни разу не встречалась с Манолисом. Тот, кому она хотела нравиться, не должен видеть ее такой невзрачной! И она злилась на своего еще не родившегося ребенка за то, что он требует от нее таких жертв.

Последние недели перед родами женщина вновь оказалась прикована к постели. Ребенок лежал в утробе неправильно, спиной к позвоночнику матери, и сами роды были болезненными и травматичными. Тощенький младенец уже не казался таким желанным, поскольку кричал почти без остановки и днем и ночью. Измученная Анна в конце концов заявила, что отказывается кормить грудью и им следует поискать кормилицу.

Рождение дочери не уменьшило ненависти Анны к себе. Чуть ли не за одну ночь статная, пышная женщина превратилась в мешок с костями. Ей было невыносимо видеть себя в зеркале, а ведь раньше она часами могла любоваться своим отражением. Разительная метаморфоза! В нынешней Анне мало кто узнал бы Анну прежнюю, сияющую красотой. Андреаса встревожила подобная перемена в супруге, и он спросил у своей матери: нормально ли это – после родов впадать в острую депрессию? Элефтерии пришлось признать: с невесткой что-то не так. Недавно матерями стали сестры Андреаса, и обе сразу же с упоением погрузились в новые заботы. Элефтерия полагала, что и Анну захватит радость материнства. Пожилую женщину страшно удивило, что невестка отказалась пригласить своего отца взглянуть на новорожденную. Хотя в их доме он не был желанным гостем, Элефтерия находила странным, что Гиоргосу Петракису даже не дали возможности увидеть внучку. Ведь в конце концов, рассуждала женщина, он заслужил немного счастья, учитывая, что младшая дочь Гиоргоса Мария оставалась в лепрозории на Спиналонге – острове, где несколько лет назад скончалась его жена, мать обеих сестер. Однако решение было за Анной, и Элефтерия не собиралась вмешиваться.

Однажды, дней через десять после рождения малышки, Андреас пришел домой немного позже обычного. Он наклонился, чтобы поцеловать жену в щеку, но та привычно отвернулась от мужа.

– Я ходил к священнику, – пояснил Андреас, – договориться насчет крещения.

Анна не стала возражать. Поскольку супруга отказывалась выходить из дому, Андреас был вынужден заниматься вопросами организации торжества самостоятельно. В семье Вандулакис было принято крестить детей в течение нескольких недель после рождения. Даже небольшое отступление от этих сроков нарушало традицию.

– Я также подумал насчет того, кто должен стать крестным отцом нашей малышки, – сказал он без лишних церемоний, – и считаю, что нам следует пригласить Манолиса. Он наш родственник, и мне кажется, он будет лучшим защитником для нашей дочери.

Конечно, кого еще, кроме Манолиса, могли они выбрать на роль ноноса[2], ведь ни у Анны, ни у Андреаса не было близких друзей. Однако женщина в глубине души радовалась, что не сама предложила его кандидатуру.

– Прекрасная идея, – отозвалась Анна. – Спросишь у него завтра?

И Андреас впервые за много месяцев увидел на лице своей жены улыбку.

Той ночью Анна впервые за долгое время заставила себя посмотреться в зеркало – и в ужасе отпрянула. Ее кожа была сухой и болезненно-желтоватой, под глазами залегли лиловые тени. Волосы, которыми она когда-то так гордилась, стали тонкими и безжизненными. А куда подевалась роскошная фигура?! Анна испытала настоящий шок от увиденного, но теперь, когда у нее появился стимул, решила вернуть себе восторженные взгляды окружающих, доставлявшие ей ни с чем не сравнимое удовольствие, – взгляды, которые поднимали ее на пьедестал внимания и восхищения. Крещение станет для нее отличным поводом наконец-то выйти в свет, а также впервые за много месяцев увидеться с Манолисом.

Эти мысли так взбудоражили Анну, что она немедленно взялась за себя: начала лучше питаться, больше гулять на свежем воздухе, пользоваться кремами для лица и втирать оливковое масло в волосы, чтобы они снова стали блестящими и шелковистыми. Кроме того, Анна пригласила к себе в дом портного: сшить новое платье к предстоящему торжеству.

Как только Анна опять начала крутиться перед зеркалом, вместо того чтобы отворачиваться от него, женское тщеславие сполна вернулось к ней. Хотя она все еще оставалась сравнительно худой, ее грудь обрела округлость и прекрасно контрастировала с более тонкой, чем прежде, талией.

Анна с головой погрузилась в практические приготовления к крещению: она продумывала угощение, различные наряды для малышки, подарки для гостей, подбирала цветы и музыку. Крестины должны были стать грандиозным событием. На службу в церковь Элунды пригласили огромное количество гостей, а на торжества после крестин – и того больше.

Конец сентября Анна встретила во всеоружии. Она была воодушевлена и взволнована. Новое платье из малинового шелка подчеркивало ее фигуру и льстило вновь обретенным формам.

Чета Вандулакис вместе с малышкой прибыла в церковь, уже полную гостей. В первых рядах сидели остальные Вандулакисы. Глава семьи Александрос держался прямо и с достоинством. Элефтерия, его жена, элегантная и сдержанная, не выказывала никаких эмоций даже сегодня, в этот особенный для ее внучки день. Ольга, старшая из двух сестер Андреаса, вместе со своим мужем Лефтерисом пыталась успокоить своих четверых непослушных отпрысков. Ирини, младшая сестра Андреаса, с двухлетней дочкой на коленях, нервно оглядывалась в поисках мужа – в конце концов тот появился, когда прошла добрая половина службы.

Среди гостей также были многочисленные юристы, работавшие на Вандулакисов, банкиры, управлявшие деньгами этой состоятельной семьи, а также мэры и члены городского совета Элунды, Айос-Николаоса и Неаполи. Все они выглядели весьма официально: мужчины пришли в костюмах, а женщины – в сшитых на заказ платьях. Кроме того, на крестинах присутствовали работники поместья, управляющие, поставщики сельхозтехники, скота и прочего. Все они стояли позади почетных гостей, и обе группы людей разделяла почти видимая постороннему взгляду граница – настолько они различались. У первых одежда была сшита из тонкой ткани высокого качества, вторые же явились в костюмах более простого кроя, из грубоватой материи.

Лишь один член семьи Вандулакис оживленно беседовал как с женами банкиров, так и с работниками поместья. Это был крестный отец новорожденной.

Как только Анна вошла в церковь, все взгляды устремились на нее.

– Панагия му, Матерь Божия, – прикрыв рот рукой, прошептала Ольга на ухо сестре, – что это на ней надето?

– Поверить не могу! – Ирини была потрясена нарядом невестки не меньше сестры.

– Ярко-красный на крестинах? Не слишком ли вульгарно? – возмущалась Ольга.

– Согласна, это перебор, – кивнула Ирини. – Впрочем, вполне в духе Анны…

Малиновый очень шел молодой женщине. Она выглядела в новом платье потрясающе и знала это. Столь яркий и насыщенный цвет создавал вызывающий контраст с ее бледной кожей и волосами оттенка темного шоколада, а вишневая помада, которая подходила далеко не многим женщинам, была смелым акцентом, завершающим образ.

И хотя все взгляды были устремлены на Анну, она не замечала никого, кроме Манолиса. Они давно не виделись, и долгожданная встреча привела обоих в возбуждение. Манолис не мог оторвать восторженного взгляда от своей невестки.

– Анна, думаю, обычай требует… – прервал этот безмолвный диалог Андреас, протягивая своей супруге небольшой белый сверток.

Она, не обращая на мужа ровным счетом никакого внимания, смотрела куда-то вдаль.

– Анна? – позвал Андреас и раздраженно повторил: – Анна!

Ноги ее так тряслись, что она едва могла стоять. Вздрогнув, молодая женщина повернулась к мужу и взяла у него дочь. К ним приблизился Манолис – вскоре ему предстояло стать самой важной после родителей фигурой в жизни этой малышки. Он наклонился, чтобы поцеловать свою будущую крестницу в щеку.

Анна судорожно втянула ноздрями воздух, вдыхая его запах. Мыло? Полевые травы? Любимый Манолисом сорт табака? Если бы ее руки были свободны, она бы непременно запустила пальцы в его волосы. Однако на сей момент хватало и легкого прикосновения его рукава к ее обнаженному локтю.

Краем глаза Анна заметила, как Манолис пожирает ее взглядом, не в силах сдержать восхищение.

– Думаю, пора, – нетерпеливо сказал Андреас. – Нас ждут.

Священник, в богато украшенной золотом ризе и высокой митре с искусной вышивкой, ждал у купели. Внушительная борода доходила ему почти до пояса. В руках священник держал золотой посох. Два диакона в более скромном облачении стояли по обе стороны от него и терялись на фоне величественной высокой фигуры настоятеля.

Трое главных участников церемонии двинулись по проходу. Анна в своем ярко-малиновом платье походила на цветущую розу, по сторонам от нее шествовали двое статных, аристократического вида мужчин в темных костюмах. И прежде отличавшиеся невероятным сходством, сегодня Андреас и Манолис казались зеркальным отражением друг друга.

Закутанный в белое кружево ребенок мирно посапывал на руках у Анны, пребывая в счастливом неведении относительно предстоящего испытания. Однако оно не замедлило начаться: малышку распеленали, обмазали освященным маслом, затем трижды окунули в купель, срезали с головы несколько прядок… После этого девочку вновь запеленали и, держа ее на руках, трижды совершили обход вокруг купели в мерцающем свете свечей. Голоса певчих, странные запахи, незнакомые лица и чужие руки были пугающими для малышки, что уж говорить о самом обряде крещения.

София не переставая плакала всю первую часть церемонии, поэтому гости смогли расслышать разве что отдельные фразы из литургии. Девочка замолчала лишь в тот момент, когда Манолис надел на нее красивый золотой крестик – первый подарок крестного отца своей подопечной.

Анна не смогла сдержать улыбку. «Возможно, София тоже любит красивые украшения, – подумала она. – Совсем как я сама». Женщина надеялась, что Манолис заметил в ее ушах серьги – он подарил их ей на именины.

По традиции оставшуюся часть церемонии младенец проводит на руках у крестного отца. София больше не плакала, лежала смирно и не сводила глаз со своего ноноса, пока священник перебрасывал через плечо Манолиса белоснежную ленту, завязав ее узлом, чтобы создать символический круг, соединяющий мужчину и младенца.

Обряд крещения занял не более полутора часов, после чего огромная толпа гостей вышла через большую двустворчатую дверь церкви на яркий солнечный свет. Всем хотелось поскорее покинуть душный храм и поздравить молодых родителей. Многие видели Софию впервые, и особенно не терпелось рассмотреть малышку поближе женской половине собравшихся. Они сгрудились вокруг Манолиса, который с гордостью держал ребенка на руках, не спуская с него восторженного взгляда.

– Карие глаза ей точно достались от отца, – утверждали некоторые из гостей.

– А волосы – от матери, – подхватывали другие.

– Да, кудри точь-в-точь как у Анны, – соглашались третьи.

– Она просто прелесть!

– Красотка, не то слово!

– Идеальный ребенок!

– Тьфу-тьфу-тьфу! – отвечал на это Манолис, поскольку считалось, что любой комплимент мог привлечь внимание дьявола, которого нужно было отвадить именно таким ответом.

Стоя в сторонке и уговаривая своего отца пойти с ними и выпить за здоровье внучки, Анна исподволь наблюдала за Манолисом. Гиоргос отказывался от приглашения, поскольку всегда неловко чувствовал себя в присутствии Вандулакисов. И дело было не только в разном социальном положении обеих семей. Несколько лет назад супруга Гиоргоса Элени скончалась от проказы на острове Спиналонга. Петракисы никогда не упоминали об этом при Вандулакисах. Однако, когда ту же болезнь обнаружили у Марии, младшей сестры Анны, и девушка была вынуждена поселиться на Спиналонге, правда выплыла наружу. И хотя ради собственного достоинства и чести Вандулакисам пришлось пойти на уступки в отношении Анны, оставив молодую женщину в семье, свое презрение к ее отцу они скрывать не собирались и старались держаться от Гиоргоса как можно дальше.

Как только Гиоргос согласился ненадолго присоединиться к празднику, Анна просияла и тут же отошла прочь, готовая ехать домой.

Однако перед отъездом молодых родителей фотограф попросил их попозировать вместе с крестным на ступенях церкви для торжественного снимка на память. Анна, держа малышку на руках, встала между Андреасом и Манолисом. После фотосессии Андреас отвез Анну с Софией обратно в их имение, расположенное на высоких холмах Элунды. Из просторного и светлого дома, возведенного среди оливковых рощ, открывался вид на земельные владения семьи Вандулакис, насчитывавшие несколько тысяч акров. И то была лишь небольшая часть их богатства.

С момента переезда к мужу Анна внесла значительные изменения не только в обстановку комнат, но и во внешний вид дома. Так, перед ним появилась терраса, на которой сегодня стояли стройные ряды столов, украшенных цветами и ломившихся от угощения. В центре каждого стола красовались бутылки с вином и крепким напитком раки. Под соседними деревьями команда поваров жарила на вертеле молодого козленка.

Вскоре начали прибывать первые гости. Они, никого не стесняясь, тут же принялись щедро наливать себе вина и накладывать на тарелки готовые закуски. Большинство присутствующих связывали с Вандулакисами деловые отношения, и складывалось впечатление, что они заслужили такое богатое угощение.

Вернувшись из церкви, Анна передала ребенка няне. София мирно спала, и будить малышку не было никакой необходимости – оставшаяся часть дня не требовала ее присутствия.

Гиоргос прибыл на праздник в числе последних и нервно оглядывал толпу в поисках хотя бы одного знакомого лица. Тут-то его и заметили брат и сестра Ангелопулосы – Фотини была лучшей подругой младшей дочери Гиоргоса, Антонис работал в поместье Вандулакисов.

Лицо старика просветлело при виде молодых людей, идущих ему навстречу. Гиоргос частенько встречал Фотини, поскольку та работала в одной из таверн их родной Плаки, а вот Антониса он видел впервые за долгое время.

– Как поживаете? – искренне поинтересовался Гиоргос. – Вы оба так хороши, даже лучше прежнего!

– Да уж, – скептически ответила Фотини, ткнув брата в бок, – кое-кто даже слишком хорош, и добром это не кончится.

Антонис, без сомнения, был самым красивым мужчиной среди собравшихся. Его миндалевидные карие глаза восхищали всех без исключения еще с той поры, когда он мальчишкой бегал по деревне.

– И все никак не угомонится! – поддразнила брата сестра. – Это вполне могли быть крестины твоего первенца, но, похоже, девушки тебя совсем не интересуют.

– Фотини, ты же знаешь, что это не так, – добродушно возразил Антонис. – Просто я еще не встретил ту самую.

– Хорошая девушка стоит того, чтобы ждать, – понимающе закивал Гиоргос. – Недаром говорят: женился на скорую руку да на долгую муку.

Затем мужчины принялись обсуждать работу Антониса в поместье. Работа эта была не из легких, однако молодой человек хорошо справлялся с нею. Во время немецкой оккупации он храбро сражался в рядах Сопротивления и вернулся домой крепким и выносливым мужчиной. К физическому труду Антонису было не привыкать, и такая работа превратила его в настоящего красавца.

Вскоре к беседующим присоединился Манолис. За последние несколько лет они с Антонисом крепко сдружились и теперь стали неразлейвода. Поначалу Антонис относился к двоюродному брату хозяина с осторожностью, но в конце концов молодые люди обнаружили, что у них много общего, в том числе – страсть к музыке. Они часто играли вместе: Антонис – на деревянной флейте тиаболи, а Манолис – на лире.

Гиоргос поздравил новоиспеченного ноноса. Как и многим гостям церемонии, Гиоргосу казалось странным столь поразительное сходство двоюродных братьев. Оба были одинакового роста, под два метра, и сильно выделялись на фоне довольно низкорослых жителей Крита. У обоих высокие скулы, густые темные волосы. Возможно, нижняя челюсть у Андреаса была слегка тяжелее, но не эта особенность позволяла окружающим легко различать братьев. Шалопай и весельчак, Манолис постоянно хохотал и улыбался, и вокруг глаз у него легли глубокие морщинки. Андреас же был довольно суров и угрюм, и будто под тяжестью невеселых мыслей его плечи слегка сутулились.

Вскоре начались танцы, и сперва музыканты заиграли сиганос, плавный и легкий танец, участвовать в котором могли как мужчины, так и женщины. На террасе дома Вандулакисов было достаточно места для того, чтобы сотня человек встала в круг. Как только первый круг составился, внутри его тут же образовался второй круг, а затем еще один и еще, пока не получилось четыре концентрических круга.

В оркестре играли десять музыкантов: двое – на лире, трое – на лютне лауто, еще двое – на гитаре и по одному – на скрипке, барабане и мандолине. Нежные и ритмичные звуки зачаровывали. Сиганос является медленным вступлением к другому греческому танцу, пентозалису, сложную схему которого знали на Крите даже дети. Едва заслышав знакомую мелодию, они переставали беситься и вставали в круг ко взрослым, уверенно повторяя все движения, будто выучили их еще в утробе матери.

Как только большинство гостей увлеклись танцем, Гиоргос воспользовался моментом, чтобы уйти. Он вежливо попрощался с Вандулакисами и незамеченным покинул праздник.

В какой-то момент по просьбе Антониса Манолис отправился к своему грузовику за лирой. Вернувшись к гостям, он сел, взял в левую руку изящный инструмент, а в правую – смычок. Лира казалась такой маленькой в больших руках Манолиса, однако звук ее был громким и глубоким, и искусную мелодию не могло заглушить даже бренчание лауто. Темп музыки все убыстрялся, но Манолис не делал пауз, продолжая играть на своем трехструнном инструменте целый час или даже больше.

Лире Манолиса вторили остальные инструменты оркестра. Казалось, у музыкантов открылось второе дыхание. Музыка плыла над толпой гостей, словно искала убежища в окружающих холмах. Взгляд Манолиса был устремлен куда-то вдаль. Хотя он сидел в самом конце ряда, именно к нему было приковано внимание слушателей и именно его мелодия задавала тон оркестру.

Около десяти часов перед гостями выступил известный певец. Это выступление стало важнейшим событием вечера и привнесло в праздник то, что называют греческим словом кефи, – дух неистовой радости.

А под конец вечера Манолис станцевал перед всеми зейбекико. От искусных пируэтов танцора невозможно было оторвать глаз. И хотя зейбекико, по сути, выражает душевную боль, Манолис, скорее, просто хвастался перед зрителями своим умением красиво двигаться.

Андреас же большую часть вечера провел в разговорах с родными и близкими, благодаря их за то, что пришли, и за то, какие подарки они приготовили для его дочери. Время от времени он искал глазами жену и замечал, что та улыбается. Впервые за год без малого Андреас видел Анну счастливой и расслабленной. «Наконец-то, – мелькнуло у него в голове, – она становится прежней».

Как только зазвучала новая мелодия, Анна присоединилась к танцующим, и Андреас потерял ее из виду. Иногда в толпе мелькало ее малиновое платье. Наконец, подчиняясь танцевальному ритму, женщина оказалась почти напротив своего супруга, и он смог разглядеть ее лицо. На нем по-прежнему сияла улыбка, а сама Анна, казалось, была полностью захвачена танцем.

* * *

Чтобы прийти в себя после столь роскошного празднества, или гленди, гостям потребовалось несколько дней. Приближалась осень, и работы в поместье становилось с каждым днем все больше, однако люди никак не могли настроиться на рабочий лад.

– Хозяин сам виноват, – пожаловался как-то Антонис своему лучшему другу. – Раки на крестинах было больше, чем воды.

– Уверен, это не помешало нам выпить все до последней капли, – засмеялся в ответ Манолис. – Однако сбор урожая вряд ли получится отложить.

Спустя несколько недель после крестин Софии начался сбор винограда. Виноград перебродит – и получится вино, источник нескончаемого веселья на всем острове.

Разговор происходил в одном из кафенио[3] Плаки. Под конец рабочего дня Манолис заглянул сюда, чтобы повесить свою лиру на стену за стойкой бара, где она хранилась. Бывало, по многочисленным просьбам своих друзей Манолис снимал инструмент с крючка и начинал играть. «Лира – моя единственная любовь», – часто шутил он.

Танцуя с Манолисом на празднике в честь крещения дочери, Анна ощутила жгучее желание снова быть с ним. Его стройная фигура, энергия, с которой он танцевал и играл на лире, пробудили в ней страсть. Молодая женщина стала мечтать о том, чтобы вновь оказаться с Манолисом наедине, и через пару дней ее желание осуществилось.

Это произошло, когда няня Софии вышла с девочкой на прогулку, оставив Анну в доме одну. Несколько дней после крестин малышка вела себя беспокойно, и покачивание коляски успокаивало и убаюкивало ее.

Анна еще никогда не отдавалась Манолису с таким пылом. День был жарким, и окна во всем доме были распахнуты настежь, поэтому Манолису пришлось зажать Анне рот рукой, чтобы заглушить ее стоны. В их занятиях любовью всегда присутствовала толика насилия. От избытка чувств молодая женщина впилась зубами в пальцы возлюбленного.

– Анна! – вырвалось у него.

Она в последний раз резко охнула, не сумев сдержаться, и Манолис застонал от удовольствия.

Некоторое время они оба лежали неподвижно, не в силах пошевелиться. Смятые простыни под ними были мокрыми от пота. Манолис принялся наматывать на свой палец один из темных локонов Анны. Женщина повернула к мужчине голову.

– Я не могу жить без тебя, – прошептала она едва слышно.

– И не нужно, агапе му, любовь моя, – тихо ответил он.

Глава 2

Весь следующий год Анна и Манолис продолжали встречаться не реже нескольких раз в неделю. Как крестный отец их дочери, Манолис мог бывать у Вандулакисов, когда ему вздумается. София была идеальным предлогом для визитов, хотя большинство из них выпадало на ее ежедневную послеобеденную прогулку. Манолис также был в курсе отъездов Андреаса в Ситию или Ираклион, и это позволяло ему планировать их с Анной встречи более тщательно.

Анна жила сегодняшним днем. Правда, иногда она думала о том, как пройдут два-три дня до следующего свидания с Манолисом, но ее совершенно не волновало, что будет с ними через месяц или через год. Анна знала лишь то, что никогда не чувствовала себя счастливее, чем сейчас.

Как-то раз Анна сидела в своей комнате и листала журнал, тихонько напевая себе под нос. Экономка, кирия[4] Василакис, в это время занималась полировкой мебели. Анна рассматривала в журнале осеннюю коллекцию одежды, потому что сегодня днем к ней должен был приехать портной – снять мерки для новых нарядов. В моде были пышные юбки с завышенной талией, и Анна была уверена, что такой фасон непременно ей пойдет. Планировалось, что портной привезет образцы тканей, и Анна хотела заказать три новых платья одинакового фасона.

Она перегнулась через спинку кресла, чтобы показать экономке одну из фотографий в журнале.

– О, вам такой фасон будет очень к лицу, кирия Анна! – воскликнула экономка, вторя мыслям своей хозяйки. – С каждым днем вы выглядите все лучше и лучше!

То, что щеки Анны вновь сияли здоровым румянцем, а к ее волосам вернулся прежний блеск, действительно замечали многие. Сейчас молодая женщина выглядела даже красивее, чем до беременности.

– Доктора сегодня, конечно, творят чудеса, но если спросите меня, отвечу, что вас кто-то сглазил, – простодушно пояснила экономка.

Анну слегка раздражали доморощенная мудрость и суеверность ее экономки. Кирия Василакис свято верила в способность одного человека околдовать другого – как правило, из ревности, – то есть навести на него порчу. По ее мнению, все люди нуждались в защите от мати – сглаза. Она сама никогда не выходила из дома без назара[5], считая, что этот амулет защитит ее от всех бед и болезней.

Говорить о здоровье экономка могла часами и потому продолжила:

– Современной медицине подвластно многое, хотя далеко не все.

Анна вернулась к своему журналу. Ей претили разговоры о лечебных травах и всевозможных человеческих болячках. Чтобы точно понять, чего она хочет, ей предстояло изучить все эти новомодные плиссе, складки и вырезы, и болтовня экономки мешала молодой женщине сосредоточиться.

– Но вот с чем наши доктора никогда не устанут бороться, – заявила кирия Василакис, – так это с проказой. Все никак не уймутся – ищут и ищут лекарство от этой заразы…

Анна громко вздохнула, выказывая нетерпение. Ей хотелось, чтобы экономка поскорее ушла.

– Поговаривают, будто в этом деле они достигли прогресса! Кто бы мог подумать, а? Люди умирали от проказы тысячи лет, а теперь будто бы нашлось от нее лекарство!

У Анны на мгновение перехватило дыхание. Ее сердце сжалось в груди. Молодая женщина сидела неподвижно, продолжая сжимать повлажневшими ладонями несчастный журнал, пока ее пальцы не начали судорожно комкать страницы.

– Конечно, даже я понимаю, что не все можно вылечить травами. Веками люди пытались победить проказу то змеиным маслом, то экстрактом опунции и еще бог знает чем… Но все было напрасно. Поэтому здорово, что наши прекрасные доктора не сдавались, правда? Все продолжали искать лекарство…

Мебель в комнате уже давно была тщательно натерта пчелиным воском. Кирия Василакис любила, чтобы в доме все блестело как зеркало. В завершение уборки она стряхнула перьевой метелкой пыль со старинных часов, расправила кружевную накидку на комоде и взбила несколько подушек. Анна так и сидела, не в силах пошевелиться.

– Может быть, вам что-нибудь принести, кирия Анна? – участливо спросила экономка. – Если я вам здесь больше не нужна, то, пожалуй, займусь обедом. А коврики вытряхну потом.

Анна покачала головой. Она желала одного: пусть эта женщина, настоящее исчадие ада, наконец заткнется и уйдет. В раздражении бросив журнал на столик, Анна обхватила себя за плечи и попыталась унять дрожь.

Слова экономки никак не шли у нее из головы. Открытие лекарства от проказы было худшим кошмаром Анны. Оно означало возвращение ее сестры Марии со Спиналонги.

Манолис, которого Анна любила всем своим существом, когда-то был помолвлен с Марией, и Анну охватил ужас при мысли о том, что ее роман может скоро закончиться.

Когда прибыли портной со своим помощником – они встали ни свет ни заря, чтобы успеть на автобус из Ираклиона, – им передали, что хозяйке нездоровится и она не в состоянии их принять. Молодая женщина сообщила экономке, что у нее мигрень, и заперлась в своей комнате, задернув шторы на окнах.

Целые сутки Анна провалялась в постели, терзаясь тем, что рассказала ей экономка, однако поздним утром следующего дня вспомнила, что нынче обещал зайти Манолис. Мысль о его приходе заставила Анну встать с кровати.

Она надела нарядное платье, любимое ожерелье и парные к нему серьги, тщательно накрасилась, кончиками пальцев нанесла духи на шею и спустилась по лестнице. В доме стояла такая тишина, что было отчетливо слышно, как тикают часы. Няня с Софией ушли на прогулку, а экономка взяла выходной.

Анна взяла с кухонного стола газету и пробежалась глазами по заголовкам первой полосы. Газета лежала на столе для Андреаса – первым делом по возвращении из поместья он всегда читал свежую прессу. Андреас был человеком привычки. Анна не нашла в газете ничего интересного: бензин снова подорожал; скончался какой-то политик, о котором она никогда прежде не слышала; на каких-то островах к северу от Крита зафиксировали землетрясение.

Анна поставила на стол два стакана и кувшин лимонада, приготовленного кирией Василакис. А затем опустилась на стул и стала ждать. Ей показалось, что прошла целая вечность после того, как часы пробили два. Наконец она услышала, как щелкнул засов на двери.

Раздраженная тем, что Манолис пришел на семь минут позже назначенного времени, Анна не вышла ему навстречу и осталась сидеть за столом. Вместо того чтобы радостно вскочить и побежать навстречу гостю, молодая женщина повернулась спиной к двери.

Для Манолиса такие капризы не были в новинку. Он никогда не придавал им особого значения, потому что обычно умел легко развеять дурное настроение своей любовницы.

– Калимера, агапе му, – весело поздоровался он, но ответа не последовало.

Анна усиленно делала вид, что читает газету, а Манолис тем временем украдкой вытащил цветок из вазы на буфете.

Анна почувствовала, как нежные лепестки цветка щекочут затылок, однако осталась неподвижно сидеть за столом с газетой в руках. Но когда Манолис наклонился вперед, чтобы вставить цветок в вырез платья Анны, и легонько коснулся пальцами ее шеи, женщина сдалась и резко обернулась.

Когда в тот день они с Манолисом занимались любовью, Анна реагировала на каждое его прикосновение особенно остро. Мысли о возвращении сестры заставляли ее вести себя даже более агрессивно, чем обычно. В какой-то момент Анна впилась ногтями в спину Манолиса, расцарапав его кожу чуть ли не до крови.

Некоторое время они лежали неподвижно. Рука Анны мирно покоилась на груди возлюбленного. Но через несколько минут женщину охватила новая волна страха. Не в силах больше держать это в себе, она рассказала Манолису все, что узнала от экономки.

– Думаешь, это ни на что не повлияет? – в который раз спрашивала Анна. Слухи о новом лекарстве от проказы вызвали у нее беспокойство, которое она не могла развеять.

– Что ты имеешь в виду, моро му, малышка моя?

– Ты знаешь, что я имею в виду! Все изменится, если они… если они вернутся.

Манолис наконец понял, что именно тревожило Анну. Все изменится, если вернутся не они, а она. Ее сестра.

Слухи о том, что лекарство от проказы должны вот-вот найти, ходили уже давно. Однако сейчас начали поговаривать уже о том, что вскоре даже самые искалеченные болезнью смогут вернуться к обычной жизни. Но мысли Анны наверняка были заняты лишь одним человеком из сотен прокаженных. Манолис тоже иногда вспоминал о Марии, но никогда не задумывался о том, как ее возвращение с острова может повлиять на его жизнь. Он был уверен, что все отношения между ним и сестрой Анны закончились, когда она уехала на Спиналонгу, хотя официально их помолвка и не была расторгнута.

Манолис резко притянул Анну к себе и страстно поцеловал в губы. Он почувствовал, как тут же все ее тело расслабилось.

– Пообещай мне, что больше не станешь волноваться, – мягко сказал он. – Между нами все останется как прежде. Крестный отец твоей малышки никуда не денется.

– Отец… моей малышки?.. – откликнулась Анна.

– Как знать? – прервал ее Манолис. – В одном я уверен твердо: она моя маленькая крестница, а я ее духовный отец. И только это по-настоящему важно.

Хотя они и пытались быть осторожными во время секса, оба знали, что отцом ребенка мог быть как Андреас, так и Манолис. Ребенок походил на обоих мужчин, что было вполне естественно, ведь и Манолис с Андреасом были похожи как две капли воды. Манолис время от времени размышлял над этим вопросом, но предпочитал на нем сильно не зацикливаться. Анна же, со своей стороны, лелеяла мысль, что отцом ребенка был ее любовник.

Манолис заверил Анну, что, даже если Мария когда-нибудь вернется, их отношения вряд ли возобновятся. Было совершенно немыслимо, чтобы он женился на бывшей прокаженной.

Он снова притянул к себе Анну, и они занялись любовью еще более неистово, чем в первый раз. И только громкий, настойчивый плач Софии, которую няня, вернувшись с прогулки, доставала из коляски, заставил любовников прерваться.

Мужчина тут же вскочил с кровати и поспешно оделся. Некоторое время он постоял у двери, прислушиваясь, а затем, оглянувшись через плечо, улыбнулся своей любовнице, чье нагое безупречное тело простерлось в смятых простынях на кровати.

Анна томно поднесла руку к губам и послала своему возлюбленному воздушный поцелуй.

После этого Манолис повернулся, поднял свои пыльные ботинки с пола и вскоре покинул дом Вандулакисов, спустившись по черной лестнице.

Анна еще немного понежилась в кровати, затем встала, умылась и надела свежее белье. Все знали, что Анна Вандулакис любила днем ненадолго вздремнуть, поэтому слугам не велено было беспокоить хозяйку. Анна расправила простыни на кровати и, взбивая подушки, заметила на одной из них крошечное пятнышко крови Манолиса. Анна сняла наволочку с подушки, бросила ее в корзину для белья и достала из ящика новую.

* * *

Шли месяцы. Анна была требовательной, страстной и пылкой – перед такой триадой Манолис не мог устоять. Ее чувства обострял все возрастающий ужас при мысли о том, что вскоре может появиться лекарство от проказы. Как бы ни утешал ее Манолис, Анна очень боялась возвращения Марии с острова. Страх и ярость в ней клокотали все сильнее, делая ее настроение переменчивым, а поступки – не вполне разумными. Во время визитов Манолиса она не переживала о том, закрыты ли ставни ее окон, а после его ухода не слишком торопилась заправить простыни. Как будто в глубине души Анна хотела, чтобы о ее измене все узнали.

Что будет, если – и это по-прежнему было «если», а не «когда» – Мария вернется со Спиналонги? Анна повторяла этот вопрос из раза в раз, и Манолис уже отчаялся убедить ее в том, что на их отношения возвращение ее сестры никак не повлияет. Он никогда не променяет ее на Марию. Сама мысль об этом была смехотворной. Однако опасения лишь множились внутри Анны, как червяки после дождя.

Манолису пришлось смириться с постоянными разговорами на эту тему. Обычно он умел каким-то волшебным образом воздействовать на Анну, но здесь его магия была бессильна.

Глава 3

Летним вечером Манолис сидел на террасе кафенио в Плаке, наслаждаясь вторым графинчиком раки и любуясь видом на залив. И хотя отсюда было хорошо видно Спиналонгу, остров не сильно занимал его мысли.

Тут он заметил приближающуюся к берегу лодку Гиоргоса. Она скользила по поверхности моря, оставляя за собой завораживающий узор из ряби, ровный, словно борозда на вспаханном поле.

Манолис видел, как Гиоргос причалил к берегу, привязал лодку и стал подниматься по склону в деревню. Молодой человек часто угощал пожилого Петракиса выпивкой – он любил поболтать со стариком. Гиоргос был человеком сдержанным и молчаливым, но сегодня чувства явно переполняли старого рыбака – он чуть ли не подпрыгивал на ходу.

– Слышал последние новости? – вместо приветствия спросил он.

Манолис сразу понял, о каких именно новостях говорит Гиоргос. Он кивнул и жестом пригласил старика выпить с ним раки. Мужчины подняли стаканы.

Манолису вдруг вспомнился вечер, когда Гиоргос разыскивал его, чтобы сообщить ужасную новость о болезни Марии, и пришел к нему в бар. Как бледен был тогда старик Петракис, как сутулились его плечи и бегали глаза, словно он боялся встретиться взглядом с Манолисом. Думая об этом сейчас, Манолис осознал, что почти ничего в тот момент не чувствовал, кроме жалости к старику. Ему правда было жаль не себя, а Гиоргоса.

Манолису всегда казалось, что когда-то он любил Марию, однако в последние месяцы у него было достаточно времени, чтобы разобраться в своих чувствах. Вне всякого сомнения, девушка сильно отличалась от всех, кого он когда-либо знал, и особенно привлекала его чистота Марии. Точнее, его манила мысль о том, что именно ему предстоит лишить девушку девственности, вот почему, когда Мария исчезла из жизни Манолиса, он был скорее опечален, нежели подавлен. Видно, им просто не судьба быть вместе.

Теперь ему припоминалось, что тогда он даже испытал своего рода облегчение. Он никогда не мог представить себе, как просыпается изо дня в день рядом с одним и тем же человеком. Это стало бы началом чего-то нового и его концом одновременно.

Однако главным в его отношениях с Марией – и в этом ему было трудно признаться даже самому себе – было то, что они доводили ее сестру почти до исступления. Мысль о том, что Анну медленно, но верно пожирает ревность, всегда поднимала Манолису настроение и придавала еще больше страсти их и без того жарким свиданиям.

Очнувшись от своих мыслей, молодой человек понял, что Гиоргос все это время что-то говорил. Они коротко обсудили новости о возможном излечении проказы.

– Будем надеяться, что новое лекарство окажется действенным.

С этими словами старик поднялся из-за стола. Это было так похоже на него – он не любил рассиживаться.

Жара в это время года не спадала даже к вечеру, поэтому Манолис, как обычно, пошел к скалам, разделся и прыгнул в море. Не дав волосам как следует высохнуть, он отправился домой, чувствуя на своей коже тонкий слой морской соли.

Дни становились все жарче. Это особенно остро ощущалось из-за полного штиля. Море и небо сливались в единую зеркальную поверхность, окаймленную неподвижными деревьями.

В конце недели Манолис получил от Андреаса приглашение на званый обед. Все Вандулакисы, включая семьи Ольги и Ирини, собрались, чтобы отметить именины старшей из сестер Андреаса. Мероприятие обещало быть шумным.

В то время как взрослые решили немного выпить перед обедом, трое сыновей Ольги, старшему из которых еще не исполнилось и семи лет, принялись носиться вверх-вниз по лестнице и взад-вперед по коридорам. Старший притворялся турком и гонялся за двумя младшими, размахивая деревянным мечом, который принес с собой. Как только оба противника оказывались «убиты», игра начиналась заново. Единственным, что старший сын Ольги знал об истории своей страны, был тот факт, что после ряда отчаянных сражений она получила освобождение от почти четырехсотлетнего турецкого владычества. И все развлечения братьев в той или иной степени обыгрывали этот сюжет.

Четырехлетние дочери Ольги и Ирини весело играли вместе на коврике. Им разрешалось не только занимать себя игрушками, но и вовлекать в свои игры Софию. Особенно девочкам нравилось заплетать малышке волосы.

Живая куколка была гораздо интереснее обычных кукол, с их фарфоровыми лицами и странными, будто застывшими, глазами. Пока родителям было не до них, сестры чересчур увлеклись игрой, в результате чего София расплакалась, а «большие» девочки стали капризничать. На шум прибежала няня Софии и забрала малышку с собой, решив, что той пора в кроватку. Старших же девочек пришлось отшлепать, что вызвало новую волну слез.

Несмотря на возникшую суматоху, Манолис находил очаровательным то, как Анна вела себя с ним на глазах у остальных членов семьи. Он знал, что она находила ситуацию неловкой, и его это страшно забавляло.

По традиции в честь праздника все были одеты очень торжественно: Александрос и двое его зятьев облачились в костюмы, а женщины – в свои лучшие вечерние наряды. На Манолисе была ослепительно-белая рубашка, а на Анне – изумрудно-зеленое шелковое платье. Молодой человек частенько искал взглядом свою любовницу – ревность была ей чрезвычайно к лицу.

К тому времени, когда все уселись за стол, нервы Анны были на пределе. Не столько из-за хныканья девочек и визга мальчиков, сколько из-за слухов о том, что лекарство от проказы наконец-то найдено.

И даже Манолису в тот вечер тоже было немного не по себе. Работники часто узнавали последние новости первыми, и молодой человек понимал, что Андреас обладает той же информацией, что и он сам. Слухи расходятся быстро, и, как правило, все были в курсе событий еще до того, как о них печатали газеты.

Поэтому, видя, как его кузен расправляет на коленях салфетку и собирается что-то сказать, Манолис затаил дыхание. Он знал, что за этим последует.

– Кажется, они наконец-то добились прогресса! – объявил Андреас. – Скоро прокаженных начнут отправлять домой. Некоторые из них уже полностью излечились.

Анна, не успев притронуться к еде на своей тарелке, внезапно закашлялась и начала задыхаться. Это стало подходящим предлогом, чтобы покинуть праздник.

Андреас также вскочил из-за стола и последовал за своей женой, однако уже через десять минут вернулся к гостям.

– С ней все будет в порядке, – заверил он собравшихся и попытался изобразить на своем лице улыбку.

– Должно быть, она шокирована тем, что ее сестра возвращается домой, проведя столько времени на острове, – предположил Александрос.

– Ты имеешь в виду – приятно удивлена? – уточнила Элефтерия. – Она ведь рада, правда, Андреас?

– Я уверен, что встреча сестер станет очень радостной для обеих, – мягко заметил Манолис.

– Только представьте, как, должно быть, счастлив их отец, – продолжила Элефтерия, в умилении сложив руки на груди.

Матери Андреаса всегда было немного стыдно за их с Александросом поведение в отношении Гиоргоса Петракиса на крестинах внучки. Однако она слишком боялась неодобрения мужа, чтобы открыто выказывать старому рыбаку свое расположение. Александрос Вандулакис все никак не мог смириться с тем, что его семья оказалась связана с островом самым непосредственным образом. Но возможно, теперь, когда лекарство от древней болезни наконец найдено, муж смягчится.

Андреас вновь отлучился, чтобы проведать свою жену, а когда вернулся к гостям, заверил их, что Анне уже намного лучше и скоро она спустится. После того как был подан кипрский десерт глико ту куталью, фрукты в сиропе, и все еще раз спели «Многая лета» в честь именинницы, Манолис решил, что ему пора домой. Он объяснил свой ранний уход тем, что, вероятно, получил тепловой удар после целого дня, проведенного на солнце, и вдобавок страшно устал, однако настоящая причина заключалась в том, что в отсутствие Анны вечер утратил для него всякий смысл. Он надеялся на скорую встречу с ней, чтобы еще раз убедить свою любовницу, что возвращение Марии никак не повлияет на их отношения.

На следующий день жара усилилась, и поместье Вандулакисов словно погрузилось в летаргический сон. Все работали вполсилы, а когда солнце достигло зенита, на три часа прервали свои дела, чтобы вздремнуть в тени деревьев. Не было никакого смысла понукать работников – от жары они не могли не то что пошевелиться, но даже открыть глаза. Надвигалась пора сбора урожая, и Андреас заставлял всех трудиться и днем и ночью, однако перед таким пеклом даже он был бессилен. В итоге сиеста стала частью рабочего дня.

В тот день Анна с Манолисом условились о свидании, но сон сморил его точно так же, как и остальных работников поместья. В конце концов, он трудился так же усердно, как и любой из них. В те дни он был нужен здесь, как никогда, потому что служил своеобразным проводником между работниками и владельцем этих столь обширных и богатых виноградников, оливковых рощ и земельных угодий.

Последние шесть лет Манолис провел тут, в имении Вандулакисов, но перед этим в течение десяти лет скитался по Европе, проматывая огромное состояние, оставленное ему дедом. Покойный отец Манолиса был старшим из двух братьев и по закону являлся наследником огромного поместья своего родителя. Однако он умер молодым, и потому земля в итоге отошла Александросу Вандулакису. После его смерти хозяином поместья станет Андреас. Манолиса это решение вполне устраивало, он не испытывал по этому поводу никакой горечи и, невзирая ни на что, любил жизнь такой, какая она есть.

«Если бы богам было угодно, все сложилось бы совсем иначе», – философски заметил он однажды своему другу Антонису, которому такое отношение Манолиса к своей участи было непонятным.

Манолис сам решил провести эти десять лет, путешествуя, распутничая и наслаждаясь каждым днем своей жизни. Он не жалел ни об одной прожитой секунде. Однако ему было искренне жаль всех, кто, в отличие от него, никогда не жил в Париже, Риме или Барселоне.

Единственным имуществом, которое Манолис привез с собой обратно на Крит, была его лира. Он с детства ею дорожил. Во время скитаний она служила ему и утехой, и спасательным кругом. Манолису нередко приходилось петь и играть, чтобы заработать себе на еду. Во многих городах Франции и Австрии никто никогда не слышал столь чистого голоса и певучих звуков инструмента, так похожего и в то же время непохожего на скрипку. Людей пленяла не только незнакомая доселе музыка, но и мелодичный греческий язык.

И хотя в карманах у него не звенело ни единой драхмы, Манолис привез из своих странствий одно человеческое качество, которого так не хватало остальным членам семьи Вандулакис, а именно – способность завязать разговор с кем угодно, независимо от возраста, достатка или образования. Людям нравился Манолис. К нему тянулись даже животные. Поговаривали, что стоило Манолису только свистнуть, как дикие козы окружали его плотным кольцом, а бродячие собаки увязывались следом за ним.

Мать Манолиса умерла при родах, а отец последовал за ней пять лет спустя. После его смерти опекуном мальчика стал дядя Александрос. Вместе со своей женой Элефтерией он воспитал племянника как собственного сына. А когда Манолис вернулся на Крит и выразил желание работать в поместье, Александрос решил испытать серьезность его намерений. Он считал, что одна только фамилия не делает Манолиса хозяином положения, поэтому устроил племяннику те же испытания, что и любому новому работнику. Манолис должен был проявить себя.

Ему показали участок необработанной земли, которой в обширном поместье оставалось еще очень много, и велели сделать с ней все, что Манолис посчитает нужным. Молодой человек целыми днями работал без устали, демонстрируя всем свою силу и выносливость. Он привел выделенную ему землю в порядок, однако не это поразило его дядю больше всего. Манолис трудился не один – работники поместья охотно помогали новичку. Такая харизма была на вес золота.

Вскоре Манолису доверили управлять работниками поместья. Нередко можно было видеть, как молодой человек трудится наряду со своими подчиненными. И делал он это не потому, что хотел лишний раз подбодрить людей, а потому, что любил тяжелый физический труд.

Анна просто отказывалась это понимать. Почему он вкалывает не меньше рядовых работников? Ведь, в конце концов, Манолис их начальник. Поэтому, когда он проспал их свидание, Анна не желала слушать никаких оправданий. Он просто обязан был провести этот день с ней, а не в поле, и точка! Она становилась все более несдержанной и, если Манолис пропускал их встречи, даже не старалась обуздать свой гнев.

Атмосфера в доме Вандулакисов день ото дня становилась все более напряженной. Хотя Анна знала: причиной продолжительного отсутствия Манолиса было то, что Андреас заставляет всех работать сверхурочно, – это никак не уменьшало ее раздражения. У Анны пропал аппетит и желание наряжаться в свои лучшие платья. Казалось, она утратила интерес ко всему, даже к своей маленькой дочери. Она не потрудилась хоть как-то объяснить столь странное поведение мужу и целыми днями не покидала своей спальни.

После того как Андреас вынужден был отклонить очередное приглашение своих родителей на ужин, у Элефтерии Вандулакис родились кое-какие соображения на этот счет, и она поспешила поделиться ими со своим мужем:

– Разве ты не помнишь, что и в первый раз она тоже постоянно была не в духе?

– В первый раз? Она больна? – Александрос не сразу понял, на что намекает супруга.

– Ребенок, Александр, ребенок! – в отчаянии от недогадливости мужа воскликнула Элефтерия. – Я думаю, она беременна!

– Ой! – только и мог сказать Александрос. – Надеюсь, на этот раз будет мальчик, – добавил он после некоторых раздумий.

Элефтерия покачала головой.

– Я уверена, она сообщит, когда будет готова, – задумчиво промолвила она. – Но, по крайней мере, это объяснило бы ее странное поведение.

Манолис теперь нередко допоздна засиживался с Антонисом в кафенио. Как правило, мужчины пили раки и играли в тавли[6], а однажды до рассвета пели песни в сопровождении своих любимых музыкальных инструментов. Когда Манолис брал в руки лиру, время будто бы замирало. Он мог играть и петь часами. Иногда ему аккомпанировал Антонис на своей флейте, иногда кто-то другой – на лауто. Публика принимала эти импровизированные концерты на ура.

Как-то вечером Манолис заглянул в бар, чтобы пропустить кружку холодного пива. Накануне он снова играл на своей лире до рассвета, а потом сразу поехал в поместье. Манолис знал всех посетителей таверны, но сегодня заметил за угловым столиком двоих незнакомцев. Как правило, новые лица быстро втягивались в общий разговор, однако эти двое явно предпочитали оставаться в тени.

И хотя Манолис сел спиной к чужакам, Григорис, бармен, который успел хорошо узнать своего постоянного клиента, сразу же понял, что́ его насторожило. Поставив перед Манолисом кружку холодного пива, бармен тихонько шепнул:

– Их выпустили первыми.

Манолис решил, что речь идет о заключенных.

– Они стали принимать новое лекарство раньше других, – продолжил Григорис, – и уже выздоровели.

Один из тех двоих внезапно поднялся и направился в сторону Манолиса. И хотя молодой человек знал, что бояться нечего, все же ему стало как-то не по себе. Он резко встал из-за стола и повернулся к незнакомцу.

– Вандулакис! – ошеломленно воскликнул мужчина.

Голос показался Манолису знакомым, но не более того. Молодой человек непроизвольно сделал шаг назад, не в силах скрыть отвращение.

– Панайотис Апостолакис, – представился незнакомец.

Однако Манолис продолжал смотреть на него озадаченно. Тогда незнакомец назвал свое имя еще раз.

Наконец Манолис вспомнил, что некто по имени Апостолакис владел таверной в Элунде. Он бывал в этом заведении много раз.

Мужчина протянул руку, и Манолис заметил, что на ней не хватает нескольких пальцев. Неожиданно для самого себя молодой человек вновь вздрогнул от чувства гадливости. Он сунул руки в карманы брюк и отступил еще на шаг.

Манолису было трудно признать в этом человеке Панайотиса Апостолакиса. Прежним остался разве что высокий рост. Если раньше Панайотис был настоящим красавцем и его пышные усы производили впечатление на самого Манолиса, то теперь перед ним стоял абсолютно лысый мужчина, без намека на усы или бороду.

Манолис перевел взгляд с Апостолакиса на его спутника – тот был изуродован болезнью гораздо серьезнее: лицо было испещрено глубокими шрамами, а уши распухли. По пустому взгляду мужчины Манолис понял, что он к тому же слеп.

Молодой человек так и не смог преодолеть отвращение и пожать руку Апостолакиса. Впрочем, тот давно уже опустил ее.

– Что ж… – только и смог выдавить из себя Манолис. Во рту у него пересохло.

– Мы первые, кто… – начал было Панайотис, но его перебил пробегавший мимо Григорис.

– Они первыми попробовали лекарство! – с энтузиазмом воскликнул бармен. – И едва ли не первые вернулись домой.

Манолис заставил себя улыбнуться.

– Да, точно… И это здорово. Отличные новости! – неубедительно промямлил он и залпом выпил свое пиво.

Затем поставил кружку на стол и поспешил покинуть таверну.

Когда Манолис сел в свой грузовик, руки его тряслись так сильно, что он с трудом вставил ключ в замок зажигания. Двигатель в конце концов заработал, Манолис поднял глаза и заметил вдалеке Гиоргоса Петракиса. Молодой человек развернул грузовик, чтобы ненароком не встретиться со стариком, и нажал на газ.

По дороге его одолевали одни и те же мысли. Будет ли Мария так же обезображена болезнью, как те двое? Быть может, она осталась без носа? Без рук? Без волос? Он тщетно пытался выбросить из головы образ изуродованной девушки.

На следующий день, зная, что Андреас уехал по делам в Ираклион, Манолис нанес Анне неожиданный визит. Какое-то время молодая женщина всем своим видом демонстрировала злость и недовольство тем, что Манолис пренебрегал ею столько дней подряд. Она сидела, поджав губы, намеренно повернувшись к любовнику спиной.

– Не сердись на меня, – умолял он.

Затем Манолис подошел к Анне и, встав перед ней на колени, как перед святыней, взял ее за руку. Анна резко выдернула свою руку из его ладоней.

– Ты ведь знаешь, как сильно я тебя люблю, – не сдавался он.

Минуту Анна продолжала хранить молчание, затем на ее губах заиграла кокетливая улыбка:

– Тебе придется это доказать.

София в это время гуляла со своей няней, так что в ближайшие часы весь дом был в полном распоряжении любовников.

И они настолько увлеклись друг другом, что даже при распахнутых настежь окнах не слышали, как сначала подъехала к дому, а затем снова уехала машина Андреаса.

* * *

Весь вечер за ужином Анна была необычайно оживлена и болтала без умолку. Андреас, напротив, хмурился и цеплялся к каждому ее слову.

– Почему ты сегодня только и делаешь, что огрызаешься? – удивленно спросила она, когда подали десерт.

В этот момент в столовую вошла София и тут же побежала к отцу, ожидая, что он поднимет ее и посадит к себе на колени, как делал почти всегда. В такую жару девочка долго не могла заснуть, и ей было разрешено спускаться к родителям, пока те ужинали.

– Возвращайся в кровать! – внезапно отрезал Андреас, отталкивая ребенка. – Сейчас же!

София не удержалась на ногах и упала на пол.

– Баба-а-а! – тут же завопила она и принялась плакать. – Папа-а-а!

– Андреас! – воскликнула Анна. – Что, черт возьми, с тобой происходит?!

Она взяла Софию на руки и прижала к себе, но малышка продолжала истошно реветь, и вскоре звук рыданий заполнил весь дом.

Андреас резко поднялся и вышел из комнаты, хлопнув дверью. Софию удалось успокоить лишь пару часов спустя. В эту ночь девочка легла спать вместе с матерью, а Андреас ушел ночевать в другую комнату в дальнем конце дома.

Всю следующую неделю Андреас старался как можно меньше времени проводить дома, срывая свою злость на работниках в поместье. Досталось и Манолису: Андреас упрекнул его в том, что часть намеченных работ осталась невыполненной и оливковые рощи недостаточно ухожены. Манолиса больно ранили слова кузена. Было ясно, что не следует спорить с Андреасом и какое-то время лучше избегать его. Но причина столь резкой перемены в поведении брата ускользала от Манолиса.

Грубость Андреаса, беспокойство по поводу возвращения Марии – все это заставило Манолиса замкнуться в себе. Работники не могли не заметить, как переменился управляющий, и частенько подшучивали над ним по этому поводу. Несмотря на его высокий статус, они считали, что Манолис – свой, что он один из них.

– Может, пойдем выпьем, Манолис? – спросил как-то Антонис ближе к вечеру.

– Он явно утоляет жажду в другом месте! – пошутил один из работников.

– Тут, как ни крути, замешана женщина, – подмигнув первому, тихо сказал второй.

– Любовь… Она, видно, вскружила ему голову, – прошептал третий.

Молчание Манолиса лишь подтверждало догадки работников. Конечно, он был влюблен, но даже Антонис, самый близкий друг Манолиса, не знал, в кого именно. Много лет назад ходили слухи об их с Анной романе. Но если когда-то это и было правдой, разумно полагал Антонис, то сейчас эти отношения наверняка остались в прошлом.

Всем казалось, что они хорошо знают Манолиса. Бо́льшую часть субботних вечеров он проводил вместе с друзьями в тавернах и барах Элунды. Она славилась десятками заведений, где можно было отлично повеселиться, и Манолис не упускал случая пофлиртовать с местными девушками. Впрочем, как и все прочие мужчины.

Сегодня же он был сам не свой. Это был не тот Манолис, которого все знали и любили, – неугомонный весельчак, душа любой компании. И всем стало ясно, что следует оставить этого нового Манолиса в покое.

Работники начали потихоньку расходиться, а Манолис продолжил вбивать новый столб для забора, прикладывая для этого больше сил, чем было нужно.

* * *

В последнее время в городах и деревнях Лассити только и говорили что о новом лекарстве от проказы. «Прокаженные», «лечение», «Спиналонга» – эти слова, повторяемые вновь и вновь, кружили в летнем воздухе, словно медоносные пчелы. Поговаривали также о том, что весь остров Спиналонга будет в скором времени эвакуирован.

Как-то раз за семейным ужином в своем просторном доме в Неаполи Элефтерия и Александрос Вандулакис наконец подняли эту тему.

– Мы не уверены, что нам стоит присутствовать на этом… гм… событии, – неуверенно начал Александрос. – Однако вы с Анной обязаны там быть, чтобы, так сказать, представлять семью.

В Плаке намечался грандиозный праздник в связи с закрытием колонии для прокаженных.

– Учитывая нашу связь с островом, – многозначительно посмотрев на невестку, добавила Элефтерия.

Анна ничего не ответила.

– Да. Конечно, мы приедем, – холодно сказал Андреас. – Не так ли, Анна?

Молодая женщина продолжала молча смотреть в свою тарелку. Она едва заметно кивнула, по-прежнему не поднимая глаз. Окружающим сложно было понять, о чем думала Анна в тот момент, но ее напрягшиеся плечи выдавали полное смятение чувств.

Глава 4

В течение пятидесяти лет жители Плаки наблюдали за невзгодами больных на Спиналонге, и вот наконец сегодня, 25 августа, колония для прокаженных должна была прекратить свое существование. Это был поистине исторический момент, отпраздновать который хотели все от мала до велика. В течение столь долгих лет деревенских жителей с их ближайшими соседями связывали сочувствие и страх. Весь ном[7] Лассити, значительная часть Восточного Крита, как выиграл, так и пострадал от близости острова. С одной стороны, Спиналонга была отличным рынком сбыта товаров, производимых в близлежащих деревнях. С другой – жители Плаки находились в постоянном страхе перед болезнью, которая, как кто-то верил, может передаваться по воздуху.

Гиоргос был не единственным местным жителем, у которого Спиналонга забрала дорогих и близких ему людей. Жизнь многих обитателей Плаки и соседних деревень и городов навсегда изменили страшный диагноз и пугающие слова: «С сожалением вынуждены сообщить…»

В Плаке также жили братья Димитриса Лимониаса, который отправился на Спиналонгу вместе с женой Гиоргоса Элени. С момента его отъезда прошло почти двадцать лет, и за это время братья успели обзавестись женами, детьми, а также открыли небольшой местный магазин, приносивший им приличный доход. Теперь же родственники Димитриса переживали о том, насколько сильно изменится их жизнь с возвращением брата.

В деревне жили родители девочки, у которой диагностировали проказу пятнадцать лет назад. Ей тогда исполнилось всего девять, и она была единственным ребенком в семье. Сегодня родители с нетерпением ждали встречи со взрослой дочерью. Что, если болезнь обезобразила лицо их девочки? Вдруг они не смогут ее узнать?..

Одни, как семья Апостолакиса, жили в Элунде, другие – в Неаполи, основном, самом большом и важном городе региона. Тех же, кто был родом из более отдаленных городов, таких как Ираклион, Ханья и даже Афины, никто не ждал. Некоторые семьи отреклись от своих родных в тот день, когда узнали об их страшном диагнозе. Были среди пациентов и те, кто пережил всех своих родственников.

Приближающееся событие никого не оставляло равнодушным – кто-то радовался возвращению близких, а кто-то страшился грядущих перемен. Этот панегири[8] должен был стать грандиозным праздником, ведь он знаменовал момент, который никогда больше не повторится. Жителей Спиналонги встречали, как вернувшихся с поля боя на родину солдат.

По мере подготовки праздника беспокойство Манолиса все возрастало. А вдруг Мария надеется, что теперь они вновь будут вместе?

Он знал, что сестра Антониса не раз навещала Марию на острове, что со стороны Фотини было очень смело. Манолису хотелось выведать, не упоминала ли о нем Мария в разговорах с Фотини. И однажды решился спросить об этом, когда они вместе с Антонисом осматривали виноградники. Манолис надеялся, что его голос при этом не дрогнул.

– Похоже, она рада наконец покинуть этот остров, – просто сказал Антонис.

– Да уж, наверное, – осторожно заметил Манолис.

– Фотини говорит, что Мария почти не изменилась. Судя по всему, у нее была самая легкая форма проказы.

– Здорово, – бесцветным голосом ответил Вандулакис.

Этот разговор не помог развеять его страхи. Если болезнь пощадила Марию, у девушки были все основания полагать, что они с Манолисом могли бы возобновить помолвку.

Проезжая через деревню утром в день празднования, Манолис видел, как люди развешивают на деревьях фонари и яркие флаги. Дети приносили на площадь стулья из местной школы, а женщины тем временем накрывали длинные столы и связывали цветы в букеты. Он также заметил Фотини и ее супруга Стефаноса, тащивших по улице огромные блюда с едой из своей таверны. Кто-то спускался со склона холма с охапками только что собранной травы для салата хорта. Булочник выгружал из фургона подносы со свежими хрустящими хлебцами.

Закончив все дела в поместье, Манолис вновь заехал в Плаку выпить холодного пива. Он не видел, как Гиоргос и полдюжины деревенских рыбаков отправились на остров, чтобы помочь перевезти со Спиналонги людей со всеми их пожитками. Молодой человек только сейчас заметил эту маленькую флотилию, пришвартованную у берега Плаки. Тут были суденышки всевозможных форм и размеров, в разной степени потрепанные морем. Сейчас все они ютились в маленькой гавани, и казалось, что лодок в несколько раз больше, чем было на самом деле.

Съездив домой, чтобы помыться и привести себя в порядок, Манолис через несколько часов снова вернулся в деревню. Ему пришлось оставить свой грузовик довольно далеко от места праздника, поскольку все места на парковке к тому времени уже были заняты другими автомобилями. Впрочем, Манолис никуда не спешил. И вообще, им двигало скорее любопытство, нежели воодушевление.

Он никогда не видел в Плаке столько народу. Взгляды всех присутствующих были устремлены на импровизированный танцпол. Над огромной толпой поплыла громкая и радостная музыка, и даже те, кто не танцевал, не могли удержаться и весело хлопали в такт. Манолиса никто не замечал. Обычно молодой человек стремился быть в центре внимания, однако сегодня он предпочитал оставаться в тени.

Манолис огляделся по сторонам. Вот его знакомого, Апостолакиса, взяла за культю какая-то женщина и решительно повела в круг танцующих. Но многих он не узнавал. Некоторые были парализованы или обезображены, хотя большинство ничем не отличалось от обычных людей. Между танцорами то и дело сновали дети. Они старались не мешать движению круга танцующих, который сначала шел в одну, а затем в другую сторону. В воздухе были разлиты радость и безмятежность.

Манолис захватил с собой фляжку с раки и потихоньку отхлебывал из нее, наблюдая за царившим вокруг весельем. Трудно было отличить здоровых от недавно выздоровевших, в толпе все перемешались. Во время любого другого панегири он бы тут же снял свою лиру со стены за стойкой бара и принялся на ней играть. Но сегодня, хотя при звуках музыки кровь его бурлила, как всегда, у него не возникало желания присоединиться к общему ликованию.

Все это время он высматривал в толпе лишь одного человека. И вскоре Манолис заметил ту, кого так жадно искал взглядом. Сначала он увидел Антониса, потом – Фотини и понял, что Мария должна быть где-то неподалеку. Наконец среди сотен чужих лиц мелькнуло ее лицо. Ошибиться было невозможно. Мария совершенно не изменилась с их последней встречи, и все же в ней появилось что-то, доселе ему незнакомое. Через равные промежутки времени, когда завершался очередной круг танца, лицо девушки освещалось яркими вспышками света и Манолис различал на нем улыбку. Он не помнил, чтобы Мария когда-нибудь так улыбалась. Она буквально светилась от счастья.

Спустя некоторое время в танцах наступил перерыв. Манолис продолжал наблюдать за своей бывшей невестой. Мария отошла в дальний конец площади и села между отцом и каким-то мужчиной в элегантном костюме и с аккуратно подстриженными седыми волосами. Манолис вспомнил, как несколько раз замечал незнакомца в лодке Гиоргоса. Кажется, старик упоминал, что это врач. Седовласый человек и Мария о чем-то говорили, склонив друг к другу головы. А затем неожиданно поднялись и направились в сторону церкви.

Манолис последовал за ними. У входа в церковь мужчина повернулся к Марии и что-то произнес. Манолису не удалось расслышать, что именно, хотя он и подобрался к паре как можно ближе, спрятавшись за грузовиком, припаркованным метрах в пятидесяти от церкви. Но в этот момент снова заиграла музыка, и даже на таком расстоянии она заглушила голос седого мужчины.

Мария что-то ответила своему собеседнику, и лицо его сначала слегка вытянулось от изумления, а затем расплылось в улыбке. Мария просияла в ответ. После этого мужчина приобнял девушку за плечи, притянул к себе и поцеловал. Сначала неуверенно, а потом с нарастающей страстью.

Манолис почувствовал, как дрожь пробежала по его спине. Только вчера Мария была пациенткой на Спиналонге. А сегодня этот мужчина – врач! – касался ее губ своими собственными.

Поцелуй был недолгим, однако успел вызвать у Манолиса одновременно шок и отвращение. Вскоре пациентка и ее врач вернулись на площадь.

Манолис же еще некоторое время оставался в своем укрытии. Его захлестнуло чувство огромного облегчения, поскольку теперь он был уверен: Мария не ждет от него возобновления отношений. Опираясь на ступицу колеса, Манолис скрутил себе сигарету и закурил. Он действовал осторожно, чтобы никто не заметил пламени от спички или тлеющего кончика сигареты.

Мысль о том, что Мария, возможно, нашла свою любовь, придала Манолису смелости. Он решил, что, как только докурит сигарету, непременно вернется на праздник и разыщет Марию, чтобы с ней поздороваться. А потом он, может быть, даже принесет свою лиру и будет играть на ней всю ночь напролет.

Докурив, Манолис достал из кармана фляжку с раки и сделал глоток. Затем поднялся. Теперь пора возвращаться на праздник. Наконец он сможет убедить Анну в том, что их связи ничто не угрожает.

Внезапно небо озарилось светом фейерверков, и все взгляды присутствующих устремились вверх. Это был идеальный момент, чтобы незаметно раствориться в толпе.

Выйдя из своего укрытия, Манолис заметил, что к парковке подъезжает черный автомобиль. До боли знакомый.

Манолис застыл на месте от изумления. Он никогда бы не подумал, что Анна с Андреасом могут посетить подобное торжество. Зная Анну, легко можно было предположить, что она ни за что не станет танцевать с незнакомцем. А уж с незнакомцем, чье лицо или конечности обезображены проказой, – тем более. Молодая женщина была для этого слишком надменной и брезгливой. Манолис скорее ожидал, что Анна появится в деревне через день или два после праздника, чтобы проведать сестру. Это было бы больше похоже на нее.

Когда блестящий лимузин поравнялся с ним, Манолис успел разглядеть на пассажирском сиденье Анну – ее темные волосы, бледную кожу и алые губы. Анна как будто бы истерически смеялась, запрокинув голову. Широко открытый рот, сверкающие белые зубы… Такой свою любовницу Манолис еще не видел, и этот ее оскал показался ему омерзительным. Анна была похожа на второсортную актрису, изображающую, как она счастлива. Манолис почувствовал укол беспокойства. Хорошо еще, что ни Анна, ни Андреас его не заметили.

Машина поехала дальше, мимо площади – видимо, Андреас искал место, чтобы припарковаться, – а Манолис тем временем медленно побрел к толпе. Все лица гостей по-прежнему были обращены к небу. Миллионы искр, ярко озарявших его, освещали не только участников панегири, но и оставленную людьми Спиналонгу.

Манолис остался стоять в тени. Ему хотелось стать свидетелем воссоединения Анны с ее сестрой. С того места, где он находился, ему была отлично видна не только толпа гостей, но и машина двоюродного брата. Манолис терпеливо ждал, когда откроется пассажирская дверца.

Ракеты взлетали в небо одна за другой. Когда первый залп фейерверка закончился, настала какая-то сверхъестественная тишина. Теперь должен был вновь заиграть оркестр. Послышались первые звуки лауто. Все собрались в круг, чтобы начать танцевать.

Но прежде чем танцоры успели сделать хоть одно па, воздух прорезали еще два коротких, но громких хлопка. Люди вновь посмотрели вверх, ожидая увидеть очередной взрыв сверкающих искр, падающих с неба, но оно оставалось чистым. В самом начале праздника, по обычаю свадеб или крестин, было произведено несколько выстрелов в воздух, однако их звук был другим – более глухим. А раздавшиеся только что хлопки определенно означали, что кто-то стрелял из пистолета, и несколько гостей принялись оглядываться в поисках источника шума.

Музыканты могли слышать только себя, а потому еще какое-то время продолжали играть. Но постепенно все инструменты смолкли, за исключением одинокой лауто, на которой бренчал глухой старик. В конце концов кто-то просто выхватил лауто из его рук.

Манолис тоже слышал выстрелы. Он поспешил к парковке, потому что звук шел оттуда, и, когда был метрах в двадцати от нее, увидел, как Андреас выскочил из своей машины и бросился прочь. Менее чем через секунду он скрылся из виду.

Манолис замер.

К машине Вандулакисов начали подбегать люди. Кто-то открыл пассажирскую дверцу, и Манолис на секунду представил, как сейчас из машины выйдет Анна – как всегда, сияя своей прелестной высокомерной улыбкой и разглаживая на себе платье. Но вместо этого кто-то что-то прокричал, кто-то обеими руками закрыл рот, раскрывшийся от изумления, какая-то женщина взвизгнула. Затем плотная масса зевак расступилась, пропуская кого-то вперед. То был седовласый врач, которого Манолис видел у церкви вместе с Марией. Толпа по его просьбе отошла на уважительное расстояние, и несколько мужчин осторожно достали тело женщины из машины. Кто-то из гостей не выдержал и отвернулся.

Манолис был выше большинства жителей деревни, поэтому мог видеть, как шестеро мужчин, в том числе Антонис, отделились от толпы и побежали вниз по улице. Должно быть, один из них заметил, в каком направлении скрылся Андреас. В такой маленькой деревне, как Плака, беглеца найдут без труда – это был просто вопрос времени.

Многие женщины не могли сдержать слез. Они начали расходиться парочками, чтобы поплакать друг у друга на плече в попытках утешиться. И только дети, испытывая непреодолимое любопытство и вытягивая шею, не спускали глаз с мертвого тела, распростертого на одеяле.

Там лежала Анна.

Манолис видел, как сначала Мария пробилась вперед, а затем и Гиоргос опустился на колени рядом с телом своей дочери.

Манолис различил бледно-голубое платье, залитое кровью, и растрепанные темные волосы. Мария тоже опустилась на колени и теперь держала руку сестры, тихонько поглаживая ее и что-то бормоча себе под нос. Гиоргоса, чтобы он не упал, поддерживали двое мужчин.

– Те му… Те му… Боже мой… – все повторял сквозь слезы несчастный старик, осеняя себя крестным знамением.

Седовласый мужчина закрыл Анне глаза. Это простое движение привело Манолиса в ярость. Кто он такой, чтобы прикасаться к ней?

Манолис отчаянно заработал локтями, желая протолкнуться поближе к телу Анны. Каждой клеточкой своего тела он жаждал схватить ее и унести в горы, подальше от этого места, от этих людей. Анна была его женщиной. Сколько раз она повторяла, что принадлежит ему, и только ему? Анна, его прекрасная Анна… Собственническое чувство еще никогда не проявлялось в нем с такой силой.

На миг Манолис представил, как, прорвавшись вперед, подхватывает Анну на руки и поцелуем возвращает к жизни. То, что здесь случилось, не могло быть правдой. Просто не могло. Всего мгновение назад она была жива. Он видел ее. Неподвижное тело, лежащее на земле, – не Анна. Это невозможно.

Манолис отошел на несколько метров от места происшествия и очутился в каком-то темном дверном проеме. Молодой человек почувствовал, что задыхается. А затем его тело сотрясли рыдания. Шум толпы заглушал их, однако, если бы даже они раздавались в полной тишине, никто бы не поверил, что эти звуки издает человек, а не зверь.

Присев на корточки, Манолис закрыл лицо руками и уткнулся головой в колени. Когда он наконец поднял глаза, то увидел, как тело Анны осторожно заворачивают в одеяло и уносят. Манолис впал в оцепенение. Его с головой захлестнули горе, шок и боль от потери любимого человека. Не привыкший к подобным эмоциям, Манолис ощущал лишь ледяной холод, сковавший его тело с головы до ног.

Глоток раки помог ему немного согреться, но его все еще трясло, как будто на улице был декабрь, а не август. Манолис потерял счет времени в этом глухом темном углу, терпеливо ожидая, пока не опустеют улицы.

Убедившись, что его никто не видит, Манолис покинул свое укрытие. Вопреки здравому смыслу он остановился около «кадиллака» Андреаса, чтобы осмотреть место, где лежало тело Анны. Сейчас здесь не было ничего – ни капли крови, ни следа в пыли. Яркие флаги, развешанные между деревьями, казалось, насмехались над ним. Как и праздничные столы, вместо угощения теперь уставленные пустыми тарелками и грязными стаканами.

Убирать со столов сразу после столь ужасного происшествия было бы знаком неуважения. Однако рано или поздно это придется сделать, и Манолис был уверен, что жители деревни найдут в себе силы заняться уборкой.

Неожиданно в слабом свете восходящего солнца что-то блеснуло. Манолис немного отступил назад, а затем оглянулся, чтобы убедиться, что рядом никого нет. Наклонившись, он различил на камнях мостовой женскую сережку – одну из пары, которую Манолис подарил Анне на ее именины несколько лет назад. Эти подвески с аквамарином стоили намного меньше, чем любые украшения, которые Анне когда-либо дарил Андреас, однако их цена совсем не смущала молодую женщину – она была от серег в полном восторге и надевала их только по особому случаю.

Манолис подобрал сережку и быстро сунул в карман брюк, а затем поднялся и пошел к своему грузовику, припаркованному где-то неподалеку. В голове у него созрел план.

Подъезжая к своему дому, Манолис не переставал думать о последних минутах жизни Анны. Только Бог и Андреас знали, что именно она сказала перед смертью. Однако Манолис почему-то не сомневался, что именно о нем говорили супруги в последний раз. Следовательно, именно он, Манолис, был повинен в смерти Анны. Теперь ему придется научиться жить без нее. Думать об этом было невыносимо.

Да, не он спустил курок, и не его будут судить за это преступление. Но Манолис знал, что слухи разносятся со скоростью пожара на холмах во время засухи. Внезапно он почувствовал симпатию к тем, кто накануне навсегда покинул Спиналонгу. Подобно этим людям, отныне он будет носить клеймо позора.

Жизнь, которой он наслаждался в Элунде, закончилась.

Вернувшись домой, Манолис тут же бросился наверх собирать вещи. Он кинул в сумку несколько рубашек, а затем вспомнил, что в верхнем ящике комода у него были спрятаны деньги. Манолис их тоже положил в сумку. Затем, бросив последний взгляд на свою спальню, он заметил на полке две фотографии. Манолис коснулся печати на обратной стороне одной из них, вынул выцветшее изображение своих родителей из рамки и быстро сунул фото в сумку. Второй была фотография, сделанная во время крестин маленькой Софии: Андреас, Анна с малышкой на руках и он сам. Манолис выдернул фото из рамки и убрал в карман рубашки.

* * *

Через несколько минут после того, как Манолис покинул свой дом, к нему подъехала машина. Это был Антонис.

Накануне вечером именно он возглавил поисковую группу, чтобы найти Андреаса. Во время войны Антонис помогал партизанским отрядам и за это до сих пор пользовался огромным уважением среди земляков. Благодаря своему опыту он отлично знал все места, где можно было спрятаться от погони. Антонис разделил свою группу из шести человек на три пары и отправил в разных направлениях. Все мужчины из его команды были молоды и скоры на ногу, и через десять минут беглец был пойман.

Андреаса обнаружили сидящим на пороге церкви. В руках он все еще сжимал пистолет, но не пытался обороняться. Мужчина съежился в комок, был явно напуган и дрожал. Поэтому, когда Антонис приказал ему бросить оружие, он сразу повиновался. Андреас также позволил двоим мужчинам отвести его обратно к деревенской площади.

Когда преступника увели, Антонис поднял с земли пистолет. На секунду ему показалось, что он готов выстрелить в спину убийце. Но смерть не будет достаточным наказанием для человека, так хладнокровно убившего свою жену. Антонис ненавидел своего хозяина. Все последние десять лет он испытывал отвращение к человеку, на которого работал, ни на один день не забывая, что именно Андреас Вандулакис украл у него возлюбленную.

Анна присутствовала в жизни Антониса всегда – сколько он себя помнил. Их семьи дружили, и они с Анной виделись почти каждый день, пока были детьми. Во время оккупации, сражаясь в рядах Сопротивления, Антонис однажды поймал себя на том, что постоянно думает о девушке. Ему казалось, что на войне им движет не только любовь к родной стране, но и любовь к Анне. Юноша надеялся, что по его возвращении она станет восхищаться им и его подвигами. Каждую ночь, положив голову на каменистую землю, он представлял себе момент, когда Анна узнает о его самоотверженной храбрости… Он вернулся после долгого отсутствия, с израненным телом и душой, и на гленди в честь пришедших с войны солдат наконец встретил Анну. Они почти тут же закружились в танце, а чуть позже, скрывшись от любопытных глаз в переулке за церковью, впервые поцеловались.

В ту же ночь в деревне появился Андреас Вандулакис. Если он искал самую красивую женщину в Элунде, то оказался в нужном месте в нужное время. Ведь там была Анна, раскрасневшаяся от танцев и поцелуев.

На следующий день Андреас попросил Антониса передать Анне письмо. Антонис не мог отказаться, хотя знал, что тем самым лишает себя последнего шанса быть с любимой. За исключением Фотини, которая поклялась хранить тайну, ни одна живая душа не знала, как в одночасье рухнули все надежды Антониса. Если бы об этом стало известно, молодой человек не вынес бы унижения.

И тогда, и десять лет спустя Андреас оставался хозяином Антониса. Работы в Элунде было немного. Вандулакисы хорошо платили, и Антонис нисколько не смущался брать деньги у человека, которого он так ненавидел. Антонису нравился физический труд, он любил работать на открытом воздухе в компании мужчин, знакомых ему с детства. Большую симпатию он испытывал к Манолису – и со временем они с ним стали лучшими друзьями, – к человеку, который принес столько жизни и веселья в их маленькую деревушку. Однако двоюродный брат друга неизменно вызывал у Антониса отвращение, и ему казалось, что Анна знает об этом. На праздниках в честь окончания сбора винограда или изготовления раки, что устраивались иногда для работников поместья, бывала и Анна, и Антонис получал какое-то странное удовольствие, наблюдая, как неловко она чувствует себя в его присутствии.

Анна знала, что Антонис никогда не был женат. В течение многих лет Фотини подыскивала ему невесту среди своих друзей и их родственников. Антонис был очень красив: его точеные скулы и длинные ресницы, обрамляющие непостижимо темные глаза, заставляли трепетать не одно женское сердце. Девушек также впечатлял и небольшой шрам от немецкой пули на шее молодого человека. Многие девушки находили этого героя войны внешне очень привлекательным, однако что-то в Антонисе их все же отталкивало: может быть, грубость его манер, а может быть, излишняя прямота. Он не скрывал отсутствия интереса к семейной жизни и ясно давал понять: брак – это последнее, о чем он думает. Никто из девушек не хотел впустую тратить на него время, а потому его быстро вычеркивали из списка потенциальных женихов.

«Ну же, Антонис, – не сдавалась Фотини, – вокруг так много женщин, которые хотят замуж!»

«Ну а я лично жениться не хочу», – возражал он. Напрасные усилия сестры забавляли Антониса, ведь оба они знали: ни в Плаке, ни в других окрестных деревнях нет никого, кто мог бы сравниться с Анной.

«Нельзя быть таким привередой!» – восклицала Фотини. На этом обычно их разговор и заканчивался.

В то утро Антонис проснулся с одной мыслью: накануне вечером он вообще не видел Манолиса. А ведь тот обещал, что приедет на праздник! И было очень странно, что он нарушил слово. Совсем не в духе Манолиса было пропускать такое событие.

Как только Андреаса передали властям, Антонис позвонил Александросу Вандулакису и сообщил, что его сын арестован. После этого Антонис и шестеро его людей пошли в бар и просидели там до раннего утра, обсуждая события этой ночи. И вот сейчас, после нескольких часов сна, он внезапно вспомнил слова одного из приятелей: «Надеюсь, он не убил заодно и своего кузена». Тогда они показались Антонису абсурдными, но теперь он видел в них все больше смысла. В конце концов Антонис решил съездить к Манолису.

Грузовика Манолиса у дома он не заметил. Антонис подергал дверь и, обнаружив, что та не заперта, решился войти внутрь.

Хотя он никогда раньше не был в доме своего друга, его ничуть не удивил беспорядок, царивший повсюду. На кухонном столе Антонис заметил полупустую бутылку вина и кучу крошек. Спальня также говорила о том, что живший здесь человек не отличался аккуратностью. Но Антонис увидел также и следы поспешного бегства: ящики комода были выдвинуты и выпотрошены, одежда из шкафа разбросана по полу и кровати.

В глаза ему бросились опрокинутые фото на комоде. Он подошел ближе и поднял рамку, лежавшую лицевой стороной вниз. Снимка не было. И еще одна рамка оказалась без фотографии. Две пустые рамки напоминали окна, в которых погас свет. Стало ясно, что Манолис сбежал.

Антонис присел на край разворошенной постели. Что ж, опасения насчет того, что Андреас мог убить и своего кузена, не оправдались. Однако теперь не приходилось сомневаться в том, что дневные отлучки Манолиса были связаны с Анной. Антонис всегда надеялся, что слухи об их романе не имеют никакого отношения к действительности. Хотя, зная Анну, стоило признать, что она вполне была способна на измену.

Вскоре Антонис покинул дом своего друга и поехал в Плаку. Он не до конца понимал, какие именно чувства обуревают его, но точно знал, что это не боль утраты. Скорее, он испытывал облегчение. Больше некому будет над ним издеваться. Возможно, теперь он вновь обретет утраченную было гордость.

* * *

Манолис вел грузовик по главной дороге в Ираклион. Взглянув на пожитки, брошенные на соседнее сиденье, он внезапно вспомнил о своей драгоценной лире. Она все еще висела на стене за стойкой бара. Лира, его самая большая ценность, была его постоянной спутницей на протяжении стольких лет!

Манолис выехал на перекресток, где был поворот налево, на Плаку. Минуту мужчина колебался. Может быть, все же стоило вернуться за лирой?

Идея была абсурдной, с какой стороны ни посмотри, и поэтому Манолис с неохотой отверг ее. Теперь ему надо было думать не о лире, а о том, как успеть на паром.

Обычно паром из Ираклиона в Афины уходил около полудня, а сейчас было почти десять. Манолис вдавил педаль газа в пол, как человек, которому больше нечего терять.

Глава 5

Манолис еле-еле успел к отправлению парома. Свой грузовик он бросил в каком-то переулке, оставив ключ в замке зажигания. Ему было все равно, что станет с его машиной.

Судно было переполнено пассажирами. Многие из них наверняка возвращались в Афины после августовских праздников. Манолис заметил группу бывших обитателей Спиналонги – их нетрудно было узнать по обезображенным проказой лицам и телам. Наверняка все они посещали празднество в Плаке и стали невольными свидетелями ночного происшествия.

Среди этих людей были Пападимитриу, адвокат и бывший староста острова, Соломонидис, редактор местной газеты «Звезда Спиналонги», и Курис, приятель Пападимитриу и инженер. Они сидели отдельно от остальных пассажиров и тихо разговаривали между собой, словно боясь, что их заметят. Все трое сыграли важную роль в превращении Спиналонги в процветающее сообщество. Теперь эти люди возвращались в Афины, чтобы попытаться возобновить карьеру, которую им пришлось прервать на самом пике почти два десятилетия назад. Остальные пассажиры парома старались держаться от этой троицы подальше, как будто ее окружала невидимая преграда.

Манолис провел большую часть путешествия на верхней палубе. Он бодрствовал уже больше суток, но ему хотелось как следует обо всем подумать, а свежий воздух и шум моторов помогали не заснуть. Манолис никак не мог выбросить Анну из головы, она была в каждом его вздохе, в каждой мысли.

За всю свою взрослую жизнь он ни в одном месте не задерживался так долго, как в Элунде. И все из-за Анны. Он чувствовал себя добровольно сдавшимся ей в заложники. Манолиса не волновало, что будет с ним дальше, – он бежал, просто повинуясь инстинкту.

По пути на север паром делал несколько остановок на небольших островах, и на каждой на судно поднималась новая группа пассажиров. Некоторые не спешили уходить с верхней палубы и долго махали оттуда провожающим, но невыносимый запах дизельного топлива в конце концов загнал пассажиров на нижние, закрытые палубы. Манолис остался один и молча наблюдал, как волны набегают одна на другую. День потихоньку начал сменяться ночью. Очень скоро небо стало черным, а волны – темными. Постепенно небо и вода слились в одно огромное черное пространство, которое, казалось, хотело поглотить Манолиса. Никто бы не увидел, никто бы не узнал… Он просто тихо уйдет под воду. Теперь, когда Анны больше нет, никто не станет горевать по Манолису. Возможно, Антонису и пареа, их банде, будет его не хватать. Да и то лишь на короткое время.

И вдруг Манолис заметил легкое свечение на горизонте. Щель в темноте, которая мало-помалу увеличивалась, заполняясь рыжеватым светом. Наступал новый день.

Медленно, но верно ровная линия поверхности воды сменилась причудливыми контурами суши. Из утренней дымки сначала показались горы, а затем и величественные здания на берегу моря. Хотя Пирей расположен совсем рядом с Афинами, он смог сохранить свою самобытность.

Вскоре огромное судно зашло в порт. Затем полчаса на борту царила суматоха в сопровождении разнообразного шума: рева двигателя, скрежета якорной цепи, криков, приказов, ругани. Казалось, матросы заметались по парому в спешке и панике, но это был всего лишь их очередной рабочий день. Почти каждое утро они вот так же бегали по палубам и таскали канаты толщиной в руку.

Толпа людей на причале ждала, когда паром пришвартуется, и Манолис заметил, что почти все пассажиры высыпали на верхние палубы и теперь восторженно махали своим родным и близким.

Манолиса же встречать было некому. Никто здесь даже не знал его имени. Прошло шесть лет с тех пор, как он уехал с материка на Крит. Он был очарован исключительной красотой острова, его горами и плоскогорьями, кристальной чистотой морской воды. Все эти годы он не скучал по суете городской жизни и был вполне доволен теми скудными развлечениями, что предоставляла Элунда. Манолис ездил в Ираклион, критскую столицу, всего несколько раз, и то лишь по поручениям Андреаса.

Теперь перед ним лежал процветающий и шумный город Пирей, полный жизни и, вероятно, возможностей. Манолис решил, что составит какой-нибудь план позже, а пока, вымотанный до крайности, он хотел только одного – поспать.

Найти комнату было нетрудно. Уже здесь, на пирсе, вместе со встречающими толпились и те, кто предлагал приезжим свои услуги. Они держали в руках таблички с кривыми надписями от руки: «Сдаются комнаты», или «Жилье только для женщин», или «У нас самые чистые простыни!». Манолис попытался договориться о цене с парой пирейцев, но ничего не вышло. К сожалению, у него с собой было не так много денег и он не мог позволить себе лишнего.

Зная, что лучший способ вести переговоры – это притвориться незаинтересованным, Манолис двинулся дальше. Краем глаза он увидел, что за ним последовала какая-то рыжеволосая женщина. От нее пахло дешевыми духами и лаком для волос, но что-то в ней тем не менее привлекло Манолиса. В молодости ему нравились именно такие женщины: с пухлыми губами и чрезмерно нарумяненными щеками.

– Если нужна покладистая хозяйка, – сказала женщина, будто отвечая на незаданный вопрос, – то это я.

– Я ищу жилье поближе к докам, – уточнил Манолис.

– Ближе будет только на воде, – засмеялась она, обнажив зубы в щербатой улыбке.

– Сколько стоит? – небрежно поинтересовался Манолис.

– Четыреста восемьдесят в неделю. – Было похоже, что цифру она назвала наобум.

Манолис не ответил, но пошел вместе с женщиной дальше по набережной. Прежде чем согласиться, ему нужно было посмотреть комнату.

Был уже полдень, когда они наконец добрались до места. Манолис отметил, что дом довольно чистый и ухоженный. На столе в коридоре стояла ваза с шелковыми цветами.

Мимо проскочила какая-то девушка.

– Увидимся позже, тетушка, – только и успела бросить она.

– Это Элли, – сказала хозяйка. – Моя племянница.

Манолис заметил, что у девушки длинные темные волосы, тонкая фигурка и мелодичный голос.

– Она работает в большой захаропластио на берегу моря, – гордо добавила женщина, имея в виду огромную кондитерскую, которую они проходили по пути к пансиону.

«С ее бледно-розовой кожей она и выглядит так, будто сделана из сахара», – подумал Манолис.

– Какое у тебя счастливое число, агапе му? – спросила хозяйка, позвякивая связкой ключей.

С самого детства Манолис верил в свою удачу. Но сейчас ему казалось, будто удача оставила его, – настолько опустошенным он чувствовал себя из-за недавней потери.

– Что ж, если на ум ничего не приходит, – весело продолжила женщина, – поселим тебя в комнату номер девять. Хорошая, с видом на улицу. И рядом с ванной. Думаю, тебе там понравится.

Анна родилась девятого числа. Он выбрал бы именно этот номер.

Еще одна женщина прошла мимо них по лестнице.

– Калиспера, кирия Агати, добрый вечер! – поздоровалась она на ходу, мельком взглянув на Манолиса.

– У нас тут живет всего парочка таких, как она, – прошептала хозяйка, как только женщина скрылась из виду. – Но буйных они к себе не водят. И работают, как правило, днем. Так что не волнуйся, ночью у нас тихо.

За означенную цену Манолис большего и не ждал. Впрочем, у него не было возражений. В прошлом он проводил много времени в компании проституток и не сомневался, что вновь окажется с ними под одной крышей.

Хозяйка подошла к двери в конце коридора, отперла ее ключом и распахнула. Полосатый матрас был весь в пятнах, на спинке кровати висело сложенное покрывало. В углу комнаты стоял комод из потемневшего красного дерева, а на полу под окном виднелись кувшин и таз. Также в комнате имелся сломанный деревянный стул, на который можно было бросить одежду. Манолис останавливался в местах и похуже, так что в целом такие спартанские условия его устраивали. В конце концов, его дом в Элунде тоже был довольно скромным, разве что спальня побольше. Но Манолис не искал роскоши.

– Итак, пятьсот шестьдесят драхм в неделю, включая прачечную и свет. Любые дополнительные услуги оплачиваются сверх этой суммы. Оплата – в конце каждой недели. Я знаю, что происходит, когда вы, мужчины, получаете жалованье. К утру воскресенья у вас в кармане уже ничего не остается, – засмеялась хозяйка. – Деньги вперед. А потом можешь идти, куда пожелаешь.

«Эту кирию Агати не проведешь», – подумал Манолис.

И хотя цена за комнату отличалась от той, что хозяйка назвала вначале, ему было уже все равно.

– Так и сделаю, – заверил он ее.

– Я не хочу знать о тебе ничего, кроме имени, – твердо сказала кирия Агати.

– Манолис, – коротко ответил он, ни на секунду не сомневаясь, что его хозяйка – та еще сплетница. Через день или два имя Вандулакиса могло появиться в газетах даже здесь, на другом берегу Эгейского моря, и Манолису меньше всего хотелось подвергаться допросам этой добросердечной, но, без сомнения, очень болтливой женщины.

– Манолис, – повторила она с улыбкой. – Ты наверняка приехал с Крита утренним паромом?

Манолис кивнул.

– Чтобы никаких женщин в комнате не было! – неожиданно строго произнесла кирия Агати. – И никаких животных! Был тут у меня один с обезьяной в прошлом году – жуть как воняло. Так что я теперь строго к этому отношусь.

– А что насчет вот этих? – Манолис кивнул в угол комнаты, куда только что прошмыгнула мышь.

– Против домашних мышей я ничего не имею. Ради них готова сделать исключение.

Манолис от души рассмеялся. Ему нравилась эта женщина. Она была неглупа и очень искренне обрадовалась такой реакции на свою шутку.

– Что ж, тогда я принесу тебе постельное белье. На том и порешим.

Через пять минут она вернулась, что-то напевая себе под нос, и принесла серые простыни и грубое шерстяное одеяло. После чего принялась заправлять постель. Манолис же тем временем выглянул в окно и посмотрел вниз, на улицу. Она была пуста, если не считать бродячих собак.

Управившись с простынями, кирия Агати сняла со связки ключ от комнаты и отдала его Манолису. Затем еще раз взбила тощую подушку и разгладила одеяло, теперь расправленное и лежащее на кровати. Каким бы непривлекательным оно ни выглядело, Манолису не терпелось оказаться под ним. Усталость брала свое.

– Спасибо, кирия Агати, – вежливо сказал он.

– Что ж, думаю, мы скоро увидимся, – ответила женщина на прощание, стоя у открытой двери. – Я убираюсь в комнатах раз в неделю.

Манолис кивнул. Хозяйка ушла.

Он сел на кровать, скинул ботинки и вновь поднялся, чтобы раздеться. Сняв брюки, он вдруг услышал, как что-то со звоном упало на пол. Манолис сразу понял, что это сережка Анны. Он наклонился, поднял ее с пола и положил на раскрытую ладонь. Фотография с крестин все еще была в кармане его рубашки, и только сейчас он позволил себе достать ее и взглянуть на лицо женщины, которую любил.

Зажав аквамарины в ладони, Манолис сунул фотографию под подушку, без сил опустился на кровать и провалился в сон.

В душной комнате его всю ночь мучили кошмары. Манолис все время от кого-то убегал: то от Андреаса, то от дяди, то от Антониса с Гиоргосом и еще от каких-то людей из далекого прошлого, память о которых хранило его подсознание. Где бы он ни прятался, его всегда кто-то находил. Манолис все бежал и бежал, тяжело дыша и крича, ненамного опережая преследователей. В конце концов он превратился в загнанного зверя, существо со спутанной шерстью и окровавленными лапами. Он был покрыт грязью, на которую налипли опавшие листья, и никак не мог найти убежище…

Когда Манолис проснулся, весь в поту, то обнаружил, что его подушка стала влажной от слез, простыни – хоть выжимай, а у изголовья кровати стоит кирия Агати. В открытое окно било солнце.

– Я уж думала, на тебя кто-то напал, кирие Манолис! – с беспокойством проговорила женщина. – Что кого-то режут ножом прямо тут, под моей крышей!

Манолис сел, потирая глаза и пытаясь сообразить, где он находится и кто эта женщина, протягивающая ему стакан. Потребовалось какое-то время, прежде чем он выбрался из-под густой пелены сновидений и окончательно пришел в себя.

– Даже девушки жаловались на шум. И уж поверь мне, слышать такие жалобы от них крайне непривычно. Ну и сон тебе, должно быть, приснился, – причитала женщина.

Манолис тем временем взял у нее из рук стакан и залпом выпил его содержимое. Краем глаза он заметил, что кирия Агати пристально наблюдает за ним, слегка склонив голову набок.

– Сейчас четыре часа дня, – подытожила она, забирая у него стакан. – Думаю, тебе надо прийти в себя. Я уже ухожу.

Накануне Агати не обратила особого внимания на своего нового постояльца, но теперь могла хорошенько его рассмотреть. За все годы, что кирия Агати держала свой пансион, она не видела такого красивого мужчины.

Манолис понял, что его изучают. Что ж, к пристальным взглядам женщин ему было не привыкать.

– Спасибо за воду, кирия Агати. – Он попытался улыбнуться, но не смог.

– Не за что, – коротко ответила она. – Ах да, и не надо никакой «кирии». Просто Агати.

Как только она вышла из комнаты, Манолис поднялся. Он пытался выбросить из головы свои кошмары и надеялся, что в следующий раз к нему во сне придет Анна. Ему нужно было ее увидеть.

Манолис умылся, оделся, а затем вышел на улицу. День близился к концу, и птицы расселись на крышах соседних домов, по-видимому готовясь вскоре отправиться на юг. Зима была не за горами.

Для начала Манолис прогулялся по набережной. Работы в доках на сегодня были завершены, на судостроительных и ремонтных верфях стояла тишина. Хотя рабочий день подошел к концу, многие не спешили расходиться, обсуждая рабочие планы на завтра. Летние веранды кафенио были заполнены до отказа. Несмотря на то что вдоль всей набережной выстроились бары и рестораны, свободных мест в них почти не осталось. После тяжелого трудового дня тысячи голов пронзала одна и та же мысль: нужно немедленно где-то перекусить и выпить.

В кафе на противоположной стороне дороги Манолису посчастливилось найти свободный столик. Он не ел больше двух дней и теперь был голоден как волк. Официант поставил на стол перед Манолисом хлеб и воду, а затем принял заказ. В меню ресторанчика сегодня было три мясных блюда – свинина, баранина и курица. Манолис заказал все три и велел подать холодного пива. Когда заказ принесли, Манолис торопливо поел, вытер губы куском хлеба, осушил залпом вторую бутылку пива, расплатился и ушел. За столиком он ни разу не поднял глаз от своей тарелки и даже не взглянул на официанта.

* * *

В то время как Манолис поглощал свой первый обед на материке, Андреаса переводили из полицейского участка в Айос-Николаосе в тюремную камеру в Неаполи. В том, что именно он совершил преступление, сомнений не было. А вот причины, толкнувшие его на убийство, для многих оставались загадкой.

В барах и тавернах Лассити только и говорили что об убийстве Анны. Фамилия Вандулакис была широко известна на востоке Крита, а потому весть о том, что наследник богатого семейства застрелил свою жену в приступе безумной ревности, быстро разлетелась по острову. Всем работникам обширного поместья – от домашней прислуги до управляющих – строго-настрого запретили обсуждать происшедшее не только с семьей и друзьями, но и между собой. Однако все было напрасно. Экономка Анны, кирия Василакис, взяв с подруги обещание молчать, рассказала ей, что несколько раз видела, как Манолис входил в дом и выходил оттуда. После этого никто уже не сомневался в том, что именно он посеял раздор между супругами. И вскоре о его исчезновении стали говорить ничуть не меньше, чем о самом убийстве.

Антонис был одним из немногих, кто пытался как-то оправдать Манолиса. Зная, что его лучший друг косвенно причастен к убийству, Антонис испытывал в отношении случившегося смешанные чувства. Он не винил Манолиса в трагической развязке этой истории, но ненавидел Андреаса сильнее прежнего.

Антонис давно уже смирился с тем, что потерял Анну, и любовь постепенно уступила место неприязни. Тем не менее он чувствовал, что обязан присутствовать на ее похоронах. Проститься с Анной собралась вся Плака, а учитывая, как близки были семьи Анны и Антониса, у того просто не оставалось выбора.

В течение нескольких изнурительных часов ему пришлось наблюдать, как плачут над открытым гробом деревенские женщины. Антонис не смог удержаться от искушения и помимо воли в последний раз взглянул на восковое лицо женщины, которую когда-то любил.

Это были необычные похороны. Жителям Плаки редко доводилось испытывать столько горя, смешанного с ужасом. Некоторые старики еще помнили вендетту полувековой давности, когда была убита целая семья, но с тех пор ничего подобного в этих краях не случалось.

«Неужели на долю одной семьи может выпасть так много несчастья?» – спрашивали себя участники траурной церемонии. В один и тот же день младшая дочь словно восстала из мертвых, возвратившись со Спиналонги, а старшая – покинула мир живых. Большинство не видело связи между этими двумя событиями, и люди явно были встревожены таким совпадением.

После замужества Анна покинула Плаку и почти десять лет прожила в имении Вандулакисов. Однако в деревне, где молодая женщина провела свое детство и юность, ее по-прежнему помнили. Гиоргоса любили все без исключения жители деревни, а также с теплотой вспоминали его покойную жену Элени. Мария же славилась на всю Плаку своей добротой и кротостью.

Семья Вандулакис на похороны не явилась. Ни для кого это не стало неожиданностью, но многие сочли, что Александросу с Элефтерией все же следовало послать кого-то проститься с Анной вместо себя. Ведь это их сын застрелил молодую женщину, возмущались одни, но другие понимали, что позор, который навлекла на себя эта семья, уже ничем не смыть. И даже если бы Вандулакисы пришли, все бы их сторонились.

Хотя Вандулакисам принадлежал огромный участок на кладбище в Неаполи, Анну похоронили около часовни на окраине Плаки. Это небольшое строение смотрело на море, и из него всегда была видна Спиналонга. В день похорон Гиоргос держался достойно и почти не плакал. Но в следующие сорок дней, навещая могилу Анны, он заливался горькими слезами, глядя через пролив на Спиналонгу. Теперь, после смерти, его жена и дочь оказались в пределах видимости друг друга. Гиоргос надеялся, что эта мысль хоть немного примирит его с утратой близких, но это было не так.

В течение нескольких недель после похорон Мария ни на минуту не оставляла своего отца и частенько вместе с ним смотрела на остров. Однако при этом не думала о сестре или о матери. Мария ловила себя на мысли, что была бы совсем не против вернуться. В те последние месяцы на Спиналонге жизнь была намного лучше нынешней.

Глава 6

В сотнях километров к северу от Спиналонги и залива Мирабелло Манолис тоже думал о более счастливых временах, которые закончились так неожиданно и так жестоко.

Человек, который всегда с достоинством превозмогал любые трудности, вдруг обнаружил, что у него совершенно нет сил бороться с переживаниями. Тяжелые думы накатывали на него день за днем, как волны, захлестывающие с головой. В детстве смерть забрала обоих его родителей, в более зрелом возрасте проказа лишила невесты… Но эти события почти не повлияли на него. Манолис полагал, что жизнь – это приключение, полное испытаний и опасностей. И их преодоление лишь подтверждало его теорию. Но затем в его жизни появилась Анна. Сейсмические толчки, вызванные ее потерей, следовали один за другим, не ослабевая.

Агати считала Манолиса хорошим жильцом. Он вовремя платил за комнату и всегда снимал ботинки, прежде чем войти в парадную дверь. Он следил за собой, явно был хорошо воспитан, а от его широкой улыбки у хозяйки даже слегка подкашивались ноги. Как-то утром она решила сменить в его комнате постельное белье, а заодно навести порядок. При этом Агати не смогла устоять против искушения порыться в вещах нового жильца, убирая одну из его рубашек в ящик комода. Собственно, именно это она и называла уборкой. Сначала казалось, что все имущество Манолиса – это пара рубашек и свернутая пачка денег, засунутая в носок, но затем в нижнем ящике комода Агати наткнулась на две фотографии.

На первой, как она поняла, изображены его родители. Но кто запечатлен на втором снимке? Двое мужчин, а между ними – молодая женщина с младенцем на руках. Мужчина слева вполне мог быть самим Манолисом, только волосы на портрете были гораздо короче, чем у нового постояльца Агати. А вот тот, что справа, пожалуй, походил на Манолиса больше, правда на руке у него виднелось обручальное кольцо, которого хозяйка не заметила у своего квартиранта. Агати заключила, что это братья-близнецы. Пол ребенка определить было сложно. Однако по-настоящему притягивала взгляд именно женщина в центре – красивая, как голливудская кинозвезда. На шее – ожерелье из жемчуга, в ушах – серьги-подвески, на пальце – кольцо с огромным бриллиантом. Волосы убраны в причудливую прическу, которая подчеркивала длинную стройную шею красавицы и отлично смотрелась с ее украшениями. Подобная фотография вполне могла появиться на обложке какого-нибудь журнала.

«Что за божественное трио, – подумала Агати. – Словно королевская семья… И один из принцев сейчас живет у меня».

Все это представлялось очень загадочным, и некоторое время она с интересом рассматривала фотографию, прежде чем сунуть ее обратно в ящик. Возможно, однажды она выведает подробности этой истории у своего постояльца.

Хозяйка снова принялась за уборку и, вытирая пыль, подняла блюдце, на котором лежали бритва и пуговица. Что ж, если на рубашке не хватает пуговицы, она, Агати, с радостью ее пришьет. В этот момент под бритвой что-то сверкнуло, и женщина отодвинула лезвие пальцем. Там оказалась серьга с красивыми голубыми камнями.

Агати вновь достала из ящика фотографию странной троицы и сравнила серьги в ушах молодой женщины со своей находкой. Да, та самая сережка.

«Ах, наверняка с этим связана какая-то грустная история, – решила про себя хозяйка. – Или, может быть, произошло что-то нехорошее…»

Агати любила гадать на флитзани, кофейной гуще, – раскапывать тайны прошлого и предсказывать будущее – и делала это, как ей казалось, довольно неплохо. Однако тут все было ясно и без помощи сверхъестественных сил. На снимке явно был запечатлен один из тех счастливых моментов жизни, которых уже не вернешь. В конце концов, именно затем и делают фото – на память. А вот найденная среди вещей Манолиса женская сережка рассказывала совсем другую историю, невеселую…

Скудные пожитки квартирантов частенько скрывали какую-нибудь тайну, а Агати обожала все таинственное. Скажем, пачка денег, спрятанная в носок, – ну какой тут может быть секрет? У всех постояльцев находилась при себе примерно одинаковая сумма, иначе они остановились бы в другом месте, более или менее дорогом. У многих жильцов из имущества была только одежда, в которой они явились в этот дом. А значит, любые вещи, помимо одежды, представляли для них большую ценность. Агати была уверена, что легко сможет распознать беглеца, вора или даже убийцу. Женская сережка мало что говорила о своем владельце-мужчине, однако Агати чувствовала: тут замешана любовная история. И не нужно было стирать залитую слезами наволочку дважды, чтобы понять: у этой истории, скорее всего, трагический конец.

С того дня Агати стала испытывать к Манолису поистине материнские чувства. Каждый постоялец был ей как родной, но большинство из них в конечном счете разочаровывали ее: один сломает кровать, другой не улыбнется ни разу, а третий и вовсе уедет, не заплатив. От Манолиса же веяло печалью, а Агати сочувствовала разбитому сердцу больше всего на свете. Ведь сердце – оно словно фарфоровая фигурка. А уж в фарфоровых безделушках Агати разбиралась хорошо, ведь в ее коллекции было несколько сотен экземпляров. Если разбить такую хрупкую вещь, а потом вновь склеить все части, то трещины все равно будут видны.

Все, чего требовала Агати от постояльцев, – это вести себя прилично, не приходить домой пьяными, не шуметь по ночам и вовремя платить ренту. Остальные их дела ее не сильно интересовали. Но в Манолисе чувствовались хрупкость и уязвимость, которые заставляли Агати проявлять к нему больше заботы, чем к кому-либо другому. Тонкие стены дома позволяли хозяйке всегда быть в курсе душевного состояния ее постояльца: она прекрасно слышала и его рыдания по ночам, и жалобные всхлипывания по утрам.

Примерно через неделю после прибытия в Пирей кошмары наконец оставили Манолиса. Отныне ему снилось то, чего он так отчаянно желал. Манолис отыскал местный ресторанчик, основными посетителями которого были портовые грузчики, и всего за несколько драхм не только наедался до отвала, но и приносил в пансион достаточно узо, чтобы напиться до полубесчувственного состояния. А когда падал на кровать и закрывал глаза, к нему приходила Анна. Она лежала рядом с ним, сверху, под ним… ее лицо было так близко! Манолис открывал глаза, ожидая увидеть любимую в своих объятиях, но понимал, что все это время сжимал руками подушку. Иногда ему даже чудился запах Анны, но оказывалось, что это простыни пахли мылом, с которым стирала их Агати.

Проснувшись в очередной раз от дурного сна, Манолис крепко прижался лицом к подушке. Его тело сотрясали рыдания, сердце пронзала боль утраты. Сны казались явью! Проснуться в этой реальности, в этой пустоте, столь отличающейся от наполненных любовью, красотой и радостью снов, было просто ужасно. Манолис чувствовал себя разбитым. Сломленным.

И вновь Манолис обнаружил у изголовья своей кровати Агати. Она услышала его рыдания из коридора и поспешила проверить, все ли в порядке.

– Я уж думала, это зверь какой воет, – мягко сказала она. – По звукам было похоже на медведя.

Манолис сел на кровати и взял протянутый ему стакан.

– Сон, Агати, – тихо ответил он, вытирая слезы простыней, – это был всего лишь сон.

Хозяйка посмотрела на него с жалостью. Нет ничего более печального, чем вид плачущего взрослого мужчины. Манолис казался таким уверенным в себе при первой встрече, и вот теперь он сидел перед ней, весь в слезах, такой беззащитный… Агати знала, что некоторые из ее постояльцев – настоящие сердцееды, но этот был скорее жертвой, нежели преступником.

Манолис чувствовал заботу Агати и знал, что ее доброта идет от самого сердца. Как кота у печки, его согревало исходившее от Агати тепло. Для него не имело значения, что она видела его таким – слабым, беззащитным, плачущим, как ребенок, по своей утраченной любви. Манолис ценил то, что Агати не задавала лишних вопросов.

Он с радостью принял на себя роль сына, которого у женщины никогда не было.

– Со временем ты найдешь в себе силы пережить все это, – уверяла она его. – Поверь мне, так и будет.

Манолис не верил, хотя чувствовал, что Агати говорит искренне.

Он одновременно боялся и ждал с нетерпением своих ночных видений. Иногда они были настолько реальны, что Манолис верил: Анна жива. Он не только видел ее перед собой во плоти, но и чувствовал ее дыхание на своей щеке, ощущал, как ее руки скользят по его спине. Возможно, если бы в ту роковую ночь он отважился подойти к ее распростертому на земле телу, прикоснуться к холодной коже, взять за безжизненную руку, на которой не прощупывался пульс, то смог бы поверить в то, что Анны больше нет. До конца смириться с тем, что она ушла безвозвратно.

Манолис понимал, что ему следует найти работу, но ни желания приступить к поискам, ни сил на это у него не было. Дни напролет он бродил туда-сюда по набережной. Однажды он дошел до небольшой гавани Турколимано и решил там же и перекусить. Официант принес ему рыбу сегодняшнего улова, но Манолису она показалась безвкусной. Он вспомнил, как в Плаке частенько лакомился барабулькой – красной кефалью, которую Гиоргос привозил на лодке прямо к таверне… В Турколимано здания были такими же невысокими, как на Крите, и от воспоминаний о природе и уединенности острова у Манолиса щемило сердце. Он чувствовал себя изгнанником.

Каждое утро Манолис завтракал в новом кафенио, не желая становиться завсегдатаем одного заведения. Он не спешил заводить друзей и старался держаться особняком. Как-то раз, заметив на соседнем столике забытую кем-то газету, он взял ее и, коротая время до прихода официанта, начал лениво просматривать заголовки. Статьи на первой полосе были посвящены Кипру и его борьбе за независимость. Манолису это было не слишком интересно, и он начал листать газету дальше, пока его внимание не привлек следующий заголовок: «КРИТ: РАДОСТНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ, ОМРАЧЕННОЕ УБИЙСТВОМ».

Подобный заголовок мог относиться только к событиям той памятной августовской ночи. Женщина, застреленная из пистолета в упор, была опознана свидетелями как Анна Вандулакис. Увидев имя своей любовницы, черным по белому напечатанное в газете, Манолис испытал настоящий шок – будто через его тело пропустили электрический ток. Его фамилия тоже была Вандулакис. Он вдруг почувствовал их с Анной связь – она была крепче, чем когда-либо. Анна всегда принадлежала только ему. Манолис отчетливо понял это только сейчас. Он был одновременно и ее рабом, и ее господином.

Автор статьи не мог знать, что именно связывало два события – убийство и закрытие колонии на Спиналонге, – и потому ограничился сухим изложением фактов. Исторический момент отъезда бывших прокаженных с острова был омрачен преступлением на почве страсти. Это все, что он понял.

Имя Андреаса упоминалось в статье несколько раз: сначала при описании подробностей его ареста, а затем в связи со слушанием в суде. Журналист особо не вникал в суть дела и не видел никакой связи между жертвой убийства и пациентами лепрозория. Манолиса это абсолютно устраивало.

Больше всего ему не понравилось то, как автор статьи описывал Анну. Дочь рыбака, через замужество породнившаяся с богатыми землевладельцами. Это было правдой, но звучало довольно унизительно, и журналист это наверняка осознавал.

Только один член семьи Вандулакис прокомментировал случившееся. Сестра Андреаса Ольга дала автору статьи короткое интервью.

Имя Вандулакисов теперь запятнано. Моя невестка просто не вписалась в нашу семью. Скажу прямо, она не была рождена для подобной жизни, и такой мезальянс далеко не всегда идет на пользу обеим сторонам. Должна сказать, что Анна была избалованной кокеткой. И мать из нее вышла никудышная. Больше ничего о ней сказать не могу. О причинах происшедшего мы можем только догадываться, но я уверена, что именно Анна довела моего брата до убийства. Андреас – человек добрый и мягкий. Надеюсь, нам удастся выяснить, что же толкнуло его на преступление, а пока предлагаю считать его поступок вполне оправданным.

Манолис дважды перечитал статью, и с каждым разом ненависть к кузену лишь возрастала. И как только Ольге хватило наглости заявить, что вина за случившееся лежит на Анне?! Да пошла эта Ольга к черту!

Он вышел из кафенио, выбросил газету в ближайшую урну и повернул в сторону моря.

* * *

Эта небольшая статья имела решающее значение для Манолиса. Она развеяла последние сомнения в том, что Анна умерла. Напечатанные черным по белому, слова статьи служили окончательным доказательством смерти его возлюбленной.

Манолис уже довольно долгое время провел в Пирее, и денег, спрятанных в носке, с каждым днем становилось все меньше. Вначале казалось, что средств у него достаточно, но в итоге он почти все потратил на еду и арендную плату. Пора было искать работу.

Пирей сильно пострадал в годы Второй мировой войны. В результате бомбардировки доков были разрушены прибрежные здания и уничтожены стоявшие на приколе корабли. Однако сейчас ремонт доков был завершен, и греческое судоходство процветало. Корабли были отстроены заново, и греческий флот теперь превосходил по размеру не только британский, но и американский. Офисы многих судоходных компаний находились в Пирее, и вместе с мировой экономикой рос и порт.

Работы в доках было полно: здесь требовались ремонтники, грузчики, матросы, строители. А вот желающих работать не хватало.

В тот вечер Манолис отправился в очередное кафенио, и за соседним с ним столиком оказалась компания весельчаков, пьющих узо. Один из них поднял стакан и кивнул Манолису – тут было принято приветствовать незнакомцев. Местные жители легко шли на контакт с приезжими. В Пирее не было своих и чужих, древний порт радушно встречал новоприбывших, и все перемешивались в этом плавильном котле.

Манолис пересел за столик к новым знакомым и разговорился с ними. Один мужчина представился Яннисом, он руководил ремонтной мастерской на верфи. Еще до приглашения присоединиться к застолью Манолис заметил, что тот бросает в его сторону цепкие взгляды. Да, по крепкому сложению и обветренному лицу Яннис распознал в нем человека, привычного к физическому труду. Хотя он ничего не знал о Манолисе, этого было довольно. Себе дороже брать на работу хиляков с бледной кожей и тонкими руками, полагал Яннис, на поверку они всегда оказываются бездельниками.

На прощание он нацарапал на бумажке адрес и велел Манолису приходить в любое время, если тому понадобится работа. Яннис был убежден, что из этого мускулистого критянина выйдет отличный работник.

В следующий понедельник Манолис проснулся по-настоящему отдохнувшим. Ему удалось как следует выспаться впервые с момента прибытия на материк. Стояло теплое утро; августовский зной давно уступил место мягкой сентябрьской погоде, и жаркие дни сменялись ночной прохладой.

По дороге к верфям Манолис заглянул в парикмахерскую, чтобы подстричься и подровнять усы. Сверившись с клочком бумаги, на котором был написан адрес, Манолис отправился в нужную сторону и вскоре понял, что достиг места назначения.

ПЕНЕЛОПА.

Имя было написано на борту огромного корабля. Он возвышался над причалом, и все вокруг тонуло в его тени. Такого гиганта трудно не заметить!

Десятки людей уже вовсю копошились вокруг судна: одни толкали груженные строительным материалом тележки, другие висели на стропах вдоль могучего корпуса. Манолис подумал о муравьях, снующих вокруг своих муравейников на сельских просторах Элунды. Каждый из них имел определенную цель и торопился выполнить порученное ему задание, не осознавая масштабов их общего дела.

Еще не было восьми утра, но несколько мужчин уже топтались у деревянного барака, служившего конторой. Все они искали работу. Со своего рабочего места в конторе Яннис разглядел Манолиса и пригласил его зайти.

Мастер чувствовал симпатию к новому знакомому. К тому же дядья Янниса были родом с Крита, и это придавало ему уверенности, что они с Манолисом найдут общий язык. Предстояло сделать еще очень много, для того чтобы через полгода «Пенелопа» вновь могла отправиться в плавание. И такой работник, как Манолис, оказался сейчас как нельзя кстати.

– Полторы тысячи драхм в неделю, рабочий день с семи до четырех. Обед – с полудня до часу дня. Пять с половиной дней в неделю. Мы должны снять краску с корпуса восьмидесятиметрового корабля, а вторая команда его заново покрасит. Если закончим вовремя, всем выплатят премию. А если закончим раньше срока, премия будет больше. Работенка не из легких.

– Наверное, не сложнее, чем полевые работы, – заметил Манолис.

– В каком-то смысле даже проще, потому что полдня ты будешь находиться в тени.

Двое мужчин пожали друг другу руки. Манолису не терпелось взяться за дело. Это отвлекло бы его от всепоглощающих мыслей об Анне и о той газетной статье. Он все еще был страшно зол на Ольгу Вандулакис.

– Ты нужен мне на левом борту, – оживленно произнес Яннис. – На прошлой неделе я уволил оттуда пару бездельников, и теперь мы отстаем от графика.

Попросив подождать других желающих получить работу, он повел Манолиса знакомиться с его новыми товарищами.

– Димитрис, – позвал он одного из них. – У вас новенький. Человек вроде неплохой. Введи его в курс дела.

Прежде чем уйти, Яннис вытащил что-то из кармана и протянул Манолису.

– Вот. – Это был клетчатый платок. – Тебе пригодится.

– Если не наденешь, – добавил Димитрис, – долго не протянешь!

Манолис посмотрел на огромный корпус корабля. Высоко вверху работали несколько мужчин. Каждый замотал нос и рот таким платком, чтобы защититься от пыли.

– Итак, вот твои инструменты, – бодро сказал Димитрис, протягивая скребок, большую мягкую щетку и паяльную лампу.

Манолис никогда раньше не держал в руках паяльной лампы и был удивлен тем, насколько она тяжелая. Димитрис показал, как она работает, и Манолису пришлось отступить, чтобы не попасть под пламя, вырвавшееся из горелки с угрожающей силой. Затем он сам попробовал включить паяльную лампу. После этого его научили правильно держать скребок и признали годным к работе.

Манолис засунул щетку со скребком за пояс и поднялся на платформу, которая располагалась в пятнадцати метрах над землей. При этом одной рукой он держался за лестницу, а во второй сжимал громоздкую паяльную лампу. Забравшись наверх, Манолис занял место между двумя мужчинами. Они ненадолго прервали свое занятие и кивнули в знак приветствия. Это могли быть его вчерашние знакомые, но сказать наверняка было трудно.

Понаблюдав за своими соседями, Манолис уяснил, сколько времени нужно работать паяльной лампой, как разогреть краску, не повредив при этом корпуса корабля, и как именно нужно очищать его щеткой от остатков краски.

Он повязал выданный ему хлопковый платок вокруг рта и носа и приступил к работе. Через некоторое время он нашел свой ритм: лампа, скребок, щетка. Лампа, скребок, щетка. Лампа, скребок, щетка.

Манолис окинул взглядом фронт работ. Пока была готова лишь пятая часть выделенного его команде участка. Ему не хотелось думать о сроках. И внезапно Манолис вспомнил об участке земли на плато Лассити, который дядя попросил расчистить как можно скорее. Огромную площадь в тридцать гектаров необходимо было прополоть и подготовить к посеву. Каменистая почва плохо поддавалась обработке; после целого дня, проведенного в поле, Манолис продвинулся всего на метр или два, и оставшаяся территория простиралась перед ним, словно насмехаясь. Этот корабль казался таким же устрашающим, но еще в Элунде Манолис понял: если упорно двигаться вперед, объем работ начнет потихоньку уменьшаться.

Время тянулось медленно. Постоянный шум и обмотанные вокруг ртов платки исключали любые разговоры между рабочими. Солнце пекло голову, по спине струился пот, и, орудуя скребком, Манолис представлял, что искупает вину за смерть Анны. Без него Анна могла бы стать хорошей женой. Если бы он не вернулся из своих странствий, если бы он не был так похож на Андреаса, если бы, если бы… Возможно, именно он повинен в смерти Анны, и его следует отдать под суд.

День становился все жарче, а чувство вины – все тяжелее. Руки Манолиса были заняты работой, а голова – бесконечными размышлениями. Наверное, стоило поменьше думать… Поля Элунды испытывали его на выносливость, но темное пространство корабельного корпуса требовало еще больше усилий и было более твердым и немилосердным, чем сухая критская земля.

– Манолис! Эй, ты! Манолис!

Он не знал, как долго Димитрис пытался до него докричаться. Оглянувшись, Манолис увидел, что остальные рабочие уже спустились по лестнице, оставив паяльные лампы наверху, и стояли теперь внизу. Видно, под ритмичный стук скребка Манолис с головой ушел в собственные мысли, ничего не слыша и не видя вокруг.

Засунув инструменты за пояс, он быстро спустился по лестнице.

– Хорошая работа, ребята, – похвалил Димитрис свою команду. – Увидимся через час.

Мужчины ушли, и Манолис остался один. Есть ему не хотелось, а потому он не пошел вместе со всеми. Его мучила жажда. Он купил с лотка бутылку холодной газировки и пристроился в тени грузовых контейнеров. Кто-то бросил тут тюк с мягкими тряпками, Манолис прислонился к нему спиной и сам не заметил, как заснул, свесив голову на грудь. Во сне к нему вновь, покачивая бедрами, пришла Анна с распущенными волосами, и ее темные кудри струились по спине…

Ровно в час дня вся команда вернулась к работе. Манолиса разбудил Димитрис, легонько пнув его ботинок.

– Ну и как тебе? – спросил Димитрис, когда Манолис открыл глаза и сощурился от яркого солнечного света.

– Неплохо, вполне неплохо, – ответил он, не придумав ничего другого.

Работа продолжалась, и к концу дня Манолис очистил достаточно, чтобы оправдать оказанное ему доверие. Мужчины трудились на подвесных мостках, поэтому всей команде нужно было закончить очистку выделенного им участка одновременно, чтобы переместить конструкцию. И хотя задача требовала усилий от каждого, все же это была командная работа. И оставалось сделать по-прежнему очень и очень много.

Неделя пролетела незаметно. Каждый день был похож на предыдущий, однако Манолис обнаружил, что к концу недели совершенно вымотался.

Закончив работу в субботу днем, Манолис отправился домой, только сейчас начиная понимать, с каким нетерпением он ждал выходного дня. Воздух все еще был по-летнему теплым, но с моря уже дул по-осеннему прохладный ветерок. Манолис заметил Янниса, идущего впереди, и поспешил догнать своего товарища. Разговорившись, мужчины выяснили, что живут совсем рядом: Яннис поселился у своей тети, а ее дом и пансион Агати находились на соседних улицах.

– Не хочешь послушать концерт сегодня вечером? – предложил Яннис. – Одна из легенд ребетики[9] должна выступать в соседней таверне.

– Тогда увидимся позже, – кивнул Манолис.

Они дошли до конца улицы и расстались.

Манолис отсчитал из жалованья плату за недельное проживание и сунул деньги Агати под дверь. Затем отправился под душ. Его волосы были настолько грязными, что стояли торчком. И чтобы смыть с них пыль и грязь, Манолис стоял под потоком воды более двадцати минут, как он делал каждый вечер в течение рабочей недели. Он безучастно следил за тем, как грязь с его волос и тела медленно стекает в сливное отверстие. После этого он поднял голову и подставил свои глаза и нос под струи воды. Только так можно было избавиться от скопившихся в них мельчайших частиц краски. Вымывшись с мылом несколько раз, Манолис вытерся и вышел из ванной.

Теперь надо было побриться. В ванной имелось только маленькое треснувшее зеркало над раковиной. Поскольку в комнате царил полумрак, Манолис не сразу заметил, что порезался. Кровавый след тянулся по его подбородку и шее прямо к сердцу. Это зрелище всколыхнуло в памяти образ той, кого он никак не мог забыть. Анна… Он старался не думать о ее ране, предпочитая помнить лишь совершенную красоту любимой, но порой гадал, куда именно попала пуля. Перед тем как пойти на концерт, Манолису удалось немного поспать.

Пареа Янниса состояла в основном из приезжих, нашедших работу в Пирее. Манолис уже был знаком с Димитрисом, Арисом, Михалисом, Петросом, Тасосом, Ставросом и Мильтосом – они работали вместе, но впервые он смог хорошенько рассмотреть их лица. Несомненно, каждому из них было что рассказать, но Манолис не стал их ни о чем расспрашивать, потому что не хотел, чтобы они расспрашивали его.

Мужчины ели, пили и подпевали неутомимым музыкантам, слаженно игравшим на своих бузуки. В таверне было очень шумно, а потому разговор особо не клеился. Дело шло к ночи, и гвалт лишь усиливался по мере того, как один певец сменял другого.

На другом конце зала за столиком сидела компания девушек. Иногда какая-нибудь из них подходила к мужчинам, и товарищи Манолиса перекидывались с ней парой фраз. Женщины в Пирее сильно отличались от критянок: они одевались более ярко и вызывающе, стриглись коротко, красили ногти в алый цвет и носили броскую бижутерию. Они предпочитали короткие платья без рукава, с глубоким декольте, туфли на шпильке.

И хотя Ираклион и Пирей разделяло немногим более трехсот километров, консервативный Крит казался теперь Манолису таким же далеким, как Луна. Женщины в Пирее напоминали жительниц Парижа или Мадрида, причем по сравнению с последними местные красотки были еще более свободными и раскрепощенными. Однако, если кто-то из них пытался завязать беседу, Манолис слегка кивал, что значило «нет», и девушка тут же оставляла попытки вовлечь его в разговор. Ни одна из них Манолиса не привлекала. Он сейчас вообще не искал женской компании. Мысли Манолиса занимала только одна женщина. Анна.

Под конец вечера, как это часто бывало в Пирее, Манолис внезапно уловил вступительные аккорды зейбекико и почувствовал, как внутри его что-то шевельнулось. Эта песня, казалось, была написана специально для него и заставляла сердце биться чаще. Словно зачарованный музыкой, Манолис поднялся со своего места.

Тебя хочу обнять – рука встречает пустоту.

В моих тяжелых темных снах

Реальней ты, чем наяву…[10]

Мужчины немедленно убрали заставленные стаканами столы с его пути, чтобы освободить место для танца. После нескольких графинов узо горе по-прежнему висело тяжелым камнем на груди Манолиса. Расставив руки в стороны, словно птица, он начал медленно двигаться в такт музыке. По традиции, известной каждому, все движения в этом танце были очень личными. Этот танец мог исполняться только мужчиной, причем мужчиной, которому нужно было выразить свое горе.

Музыканты продолжали отбивать мрачноватый ритм, а Манолис продолжал вращаться, словно находился в состоянии транса: его зрачки были расфокусированы, глаза словно остекленели. Кто-то из зрителей бросил к его ногам тарелку, а какая-то девушка вынула из волос цветок и также кинула на пол. Манолис не заметил ни того ни другого. Яннис, Димитрис и еще несколько человек опустились на колени и принялись хлопать в ладоши в такт характерному ритму 9/8.

В наряде белом, как в лучах

Рассвета… Мне поутру

Сложнее с каждым разом умирать.

Танец помог Манолису раскрыть самые темные уголки своей души. Движения были сдержанными, напряженными, контролируемыми, и все же они открывали путь к его сердцу для всех, кто смотрел на него и хотел его понять. Все взгляды были прикованы к Манолису. Никто не желал, чтобы танец заканчивался. Продолжая выделывать незамысловатые па, в какой-то момент Манолис наклонился вперед, а потом откинулся назад и словно завис над землей. Вид этого высокого и поразительно красивого человека, исполняющего почти акробатические трюки, привлек внимание всех присутствующих.

В каждом своем движении Манолис пытался выразить всю горечь и боль, которые испытывал: за любимую женщину, чья смерть была столь трагической, за своего несчастного кузена, томящегося в тюремной камере, за дядю и тетю, оплакивающих судьбу своего единственного сына, за Софию, потерявшую обоих родителей, за Гиоргоса, скорбящего по своей старшей дочери, и за Марию, лишившуюся сестры.

Все смотрели на Манолиса словно завороженные и видели перед собой не красавчика, бравирующего своей мужественностью, а человека, обнажающего перед толпой каждую частичку сокровенной боли.

Танец был ритуалом. Это было очищение, катарсис. Однако облегчение, которое Манолис испытал во время танца, длилось недолго. Через несколько минут после того, как он вернулся за стол к своим товарищам, Манолис осознал, что его боль никуда не делась.

Яннис похлопал его по плечу, выражая свое сочувствие. Он налил себе и Манолису еще узо, и мужчины залпом осушили свои стаканы.

Манолис вспомнил, как танцевал зейбекико на крестинах Софии. Вспомнил одобрительный свист толпы и взгляд Анны, полный восхищения. Этот взгляд был для него главной наградой. Тогда он танцевал зейбекико не чтобы выразить свои боль и отчаяние, а чтобы покрасоваться. Он знал, что так делать нельзя. Сегодня не Манолис танцевал зейбекико; сегодня зейбекико заставил его танцевать.

Всю предыдущую неделю мужчины на верфи с подозрением косились на Манолиса. Этот красивый критянин в своих дорогих ботинках выглядел таким франтом, и рабочие решили, что причиной темных кругов под глазами Манолиса были танцы всю ночь напролет на деревенских праздниках.

«Раки, – почти единодушно решили ремонтники. – Для критян он все равно что вода. Наверняка раки его и сгубил».

Однако нынешний вечер заставил их по-другому взглянуть на своего товарища. После этого они приняли Манолиса в свою компанию и стали частенько выпивать вместе. Рабочие больше не сторонились молодого критянина. С того памятного дня, как Манолис станцевал свой зейбекико, он стал одним из них, и то первое впечатление, когда он явился на верфь в подозрительно чистых ботинках и подстриженный, словно какой-то богатый судовладелец, забылось.

Среди этих работяг не принято было болтать о себе, но постепенно, слово за слово, в течение следующих недель Манолис узнал кое-что о каждом из них. Он не просто расспрашивал их напрямую, а много слушал, наблюдал, выжидал. У каждого из них была за плечами какая-то личная трагедия.

Иногда в перерыве, спустившись по строительным лесам, мужчины снимали свои пропитанные потом рубашки и надевали свежие. Застав Димитриса за переодеванием, Манолис заметил на его теле странную отметину. Поймав на себе взгляд Манолиса, Димитрис сказал, улыбаясь:

– Ах это? Просто старая боевая рана.

– Нацисты? – спросил Манолис, полагая, что тот схватил пулю во время оккупации.

Димитрис задумчиво провел рукой по длинному зазубренному шраму, тянувшемуся от подмышки к бедру.

– Нет, филе му, друг мой, эту рану я получил в боях за любовь, – все так же с улыбкой ответил он. – И разумеется, она того не стоила, но тогда бы я, не задумываясь, отдал за нее жизнь.

– Что ж, понимаю тебя, – откликнулся Манолис, не зная наверняка, обманывает его Димитрис или говорит правду.

– Знаешь, как это бывает… По молодости все мы верим, что за женщин нужно бороться. А потом вырастаем и понимаем, что это ни к чему. – (Манолис кивнул, хотя был не вполне согласен с собеседником.) – Она осталась с ним, но не думай, что он вышел из этой схватки без шрамов.

Арис был единственным, кто получил раны в настоящем бою. Манолис обратил внимание, что инструменты Ариса поднимает по лестнице Ставрос, и вскоре узнал, что Арис участвовал в афинских уличных боях с англичанами в декабре 1944 года. В обеих ногах у него сидели осколки снарядов. Он легко взбирался по строительным лесам, подтягиваясь на руках, впечатляющих своей силой и мускулами. Однако на земле становилось заметно, как сильно Арис хромал.

Но не он один пострадал из-за политических конфликтов. Однажды вечером после страстных дебатов о преступлениях коммунистов во время гражданской войны Михалис резко встал и, опрокинув на ходу стол, выскочил из таверны. Такая реакция требовала объяснений, и так Манолис узнал, что Михалис провел три года в концлагере на острове Макронисос, где заключенных подвергали физическому и психологическому насилию, чтобы подорвать их моральный дух.

– Он-н-н оч-ч-чень страдал, – попытался объяснить Тасос. – Он-н-н восп-п-принимает эт-т-то…

– Он воспринимает как личное оскорбление, если кто-то в его присутствии начинает критиковать левых за совершенные ими зверства, – вмешался брат Тасоса, Петрос.

Тасос заикался, и порой его трудно было понять, но Петрос всегда оказывался рядом, чтобы закончить предложение за брата. Возможно, именно по этой причине Тасос вообще редко вступал в разговор, зато он был сложен как бык и мог работать за двоих.

– Должно быть, ему кажется, что люди оправдывают пытки, которым он подвергся, – высказал предположение Манолис.

Официант спокойно вымел из-под их стола битое стекло и поднял разбросанные стулья. Это явно была не первая вспышка Михалиса. Впрочем, на следующее утро он вновь появился на верфи в своем обычном жизнерадостном расположении духа. Судя по всему, прошлое оставило глубокие следы скорее на его душе, нежели на теле.

А если бы шрамы избороздили тело Мильтоса, их все равно никто не разглядел бы за татуировками, покрывающими его торс, шею и руки. Такое количество татуировок было редкостью даже для пирейских верфей, и больше всего на свете Мильтос любил во время обеда рассказывать истории, связанные с каждым из рисунков на его коже: когда и где он был набит, что означает и тому подобное. Татуировок насчитывалось великое множество, их не было разве что на лице Мильтоса, поэтому, казалось, истории эти никогда не кончатся.

– Знаешь что, Мильтос, – с восхищением в голосе как-то заметил Манолис, – однажды мне довелось побывать в парижском Лувре. Так вот, даже он не может похвастаться такой обширной коллекцией произведений искусства.

Мильтос не смог сдержать улыбку.

– А это что? – спросил Манолис, указывая на ряд цифр. – Это меньше всего похоже на картину маслом.

Он не успел сосчитать точно, но ему показалось, что цифр там не меньше шестнадцати.

– Это, – ответил Мильтос, указывая на первые восемь, – день, когда я убил того гада. А остальные восемь – день, когда я вышел из тюрьмы.

Речь шла об убийстве из мести. Мильтос отсидел за него полный срок и ни о чем не жалел. Манолис знал, что однажды Мильтос расскажет ему всю историю целиком, но время обеда заканчивалось. Их ждала работа. Предстояло провести за удалением краски с корпуса корабля еще не один месяц.

Рука Ставроса также была обезображена шрамом, однако он был самым неразговорчивым из всей команды, и Манолис так и не узнал, откуда у него этот след от ожога. Он предположил, что Ставрос получил его еще в детстве.

Пока Манолис изучал истории жизни своих новых друзей, они, в свою очередь, присматривались к своему товарищу. В конце концов мужчины пришли к выводу, что в Пирей Манолиса привело какое-то несчастье. Об этом им поведал зейбекико, но расспрашивать Манолиса они не решались. Придет время – и он сам расскажет. А до тех пор они будут уважать его право на неприкосновенность частной жизни так же, как он уважал их личные границы.

Глава 7

Шли недели, приближался день суда над Андреасом. И Манолис решил написать Антонису, чтобы узнать последние новости. В письме он рассказал другу, где остановился и чем занимается, и теперь ждал ответа.

Антонис обрадовался письму Манолиса. Хорошо, что тот в безопасности и не на другом конце света. Он показал послание своей сестре Фотини, предварительно взяв с нее обещание, что она никому не расскажет о его содержимом. Брат с сестрой всегда были близки, и Фотини никогда не выдавала секретов Антониса, если он просил ее об этом.

К тому времени все в округе уже знали, что у Манолиса с Анной была связь. Антонис не осуждал своего друга, скорее, новость заставила его еще больше презирать Анну.

– Она втоптала в грязь всех, с кем ее сводила судьба, – процедил Антонис сквозь зубы.

Фотини была не согласна с братом.

– Не будь таким мстительным, Антонис, – раздраженно ответила она. – Анна сполна заплатила за содеянное, ты не согласен?

– Теперь настала очередь Андреаса, – тихо добавил Антонис.

– Прошло столько лет, – покачала головой Фотини, – а твоя злость так никуда и не делась.

Они сидели в одном из баров Плаки и пили кофе. Допив свой кофе, Антонис вытряхнул остатки на пол.

– В любом случае, откуда Андреас знал, что у тебя есть чувства к Анне? – помолчав, проговорила Фотини.

Антонис пожал плечами.

– Думаю, он и не знал. Но это ничего не меняет, – твердо сказал он. – Я видел Андреаса Вандулакиса почти каждый день в течение более чем десяти лет. И все это время он смотрел на меня, как на грязь под ногами.

Во взгляде Фотини светилось сочувствие. Высокомерие в отношении подчиненных было фамильной чертой Вандулакисов.

– Думаю, Анна с Андреасом друг друга стоили, – решительно подытожил Антонис.

– Пожалуйста, перестань, Антонис. Нельзя быть таким злым. Это переходит все границы. Не забывай, что Анна была сестрой Марии. А Гиоргос… Эти люди нам как родные.

С последним утверждением Антонис спорить не стал. Действительно, с семьей Петракис их связывала почти вековая дружба. Молодой человек обнял сестру и ушел.

Тем вечером он написал Манолису. Письмо получилось кратким: рассказывать было не о чем, но Антонис пообещал другу, что непременно даст ему знать, когда начнется суд.

Почерк Антониса был настолько небрежным, что Агати с трудом разобрала лишь первую букву адресата. Только по штемпелю женщине удалось определить, что письмо отправлено с Крита. Единственным критянином из ее постояльцев был Манолис, поэтому Агати подсунула письмо под дверь его комнаты.

В последние несколько недель Манолис казался чуточку веселее, чем в первые дни по приезде. Однако на лице его по-прежнему лежала печать меланхолии. Агати надеялась, что письмо принесет ее постояльцу добрые вести. Возможно, оно было от той красивой женщины с фотографии.

Тяжелые трудовые будни Манолиса сменялись выходными, когда он допоздна засиживался в баре со своей новой пареа: вместе они пили, пели или играли в карты. Спал он теперь крепко, так как тело его нуждалось в отдыхе, но голове покоя по-прежнему не было – во сне к Манолису все так же приходила Анна.

* * *

Суд над Андреасом состоялся в Неаполи[11] весной следующего года и длился всего три дня. Элефтерия и Александрос Вандулакис на протяжении всех трех дней были рядом со своим сыном, бледные и словно бы застывшие в своем горе и унижении. Мария и Гиоргос также присутствовали на суде, но сидели на некотором расстоянии от Вандулакисов. Мария иногда ловила на себе взгляды публики, пришедшей поглазеть на процесс. Безусловно, переживания близкой родственницы убитой весьма интересовали посторонних, однако девушка понимала: истинной причиной любопытства являлся тот факт, что она прежде была пациенткой лепрозория.

По фотографиям в газетах эти зеваки знали о вызывающей красоте Анны, и сначала их несколько озадачило то, что эта невзрачная простушка с косой до пояса приходилась ей родной сестрой. Когда в прессу просочился слух о помолвке Марии с двоюродным братом обвиняемого, желание выведать об этой девушке побольше лишь возросло. Но, даже сгорая от любопытства, никто из публики – включая нескольких журналистов, освещавших судебный процесс, – не осмелился приблизиться к ней. Мария точно знала почему: все эти зеваки просто боялись заразы.

Один за другим свидетели поднимались на кафедру и давали показания.

Так, доктор Киритсис, который присутствовал на суде только в первый день, показал, что убийца, по-видимому, стрелял в упор. Одна пуля прошла насквозь, задев легкое жертвы. Другая попала ей прямо в сердце и стала причиной смерти. Доктор Киритсис подтвердил, что Анна скончалась на месте.

Пока он говорил, Мария не спускала с него глаз. Прошло несколько недель с тех пор, как они виделись в последний раз, и разлука с любимым причиняла девушке не меньше страданий, чем все, что случилось с ней за последние месяцы. Мария знала, что Киритсис должен будет вернуться в Ираклион, как только суд закончится.

Работников поместья попросили рассказать о характере Андреаса. Один описал своего хозяина как вспыльчивого и недружелюбного человека. Второй подтвердил, что Вандулакис частенько впадал в неистовый гнев, если кто-то из его подчиненных действовал не по инструкции. Эти свидетельские показания принадлежали Антонису.

Те, кто выступал в защиту Андреаса, утверждали, что обвиняемый был мягким, довольно замкнутым человеком, не склонным к насилию. Мария решила, что говорить так об Андреасе их заставляло желание сохранить свою работу в поместье.

На утро третьего дня адвокат Андреаса пригласил дать показания главного свидетеля защиты. Это был кумбарос, то есть шафер, Александроса Вандулакиса, а также крестный отец Андреаса. Этот восьмидесятилетний старик, сам бывший судья, говорил с таким жаром, что все слушали его, открыв рот. Практически весь процесс Андреас просидел, мрачно уставясь перед собой, словно прикованный к своему месту. Однако во время пылкой речи своего крестного он поднял голову и посмотрел на говорящего.

– Выслушав показания свидетелей, все мы, надеюсь, понимаем, что вина за случившееся лежит на женщине, – заявил кумбарос Александроса. – Подобное поведение спровоцировало бы любого мужчину на отчаянный поступок. Наглость этой женщины, ее бесчестье и безнравственность стали причиной ее смерти. Я знаю семью Вандулакис вот уже много лет, а этого прекрасного человека, который сидит сейчас перед вами, я знаю всю его жизнь. Это порядочная семья. Приличная семья. Семья с высокими моральными принципами. Принципами, которые семьи, подобные этой, обязаны соблюдать! И основной моральный принцип – величайший из всех – защита своего филотимо[12]. – Старик сделал особое ударение на последнем слове, так хорошо знакомом каждому греку. – Защита своей чести и достоинства!

На мгновение в зале воцарилась тишина. Каждый критянин понимал, что значит филотимо для такой семьи, как Вандулакисы. В глазах этого последнего свидетеля оно служило оправданием убийства неверной жены.

Мария с отвращением слушала выступление этого напыщенного старика: то, какими словами он описывал ее сестру, и то, как оправдывал убийцу. Она едва могла усидеть на месте. Краем глаза Мария наблюдала за отцом: он оставался совершенно неподвижен. Девушка, сцепив пальцы, положила обе руки себе на колени и не сводила с них взгляда. Ей пришлось чуть ли не до крови закусить губу. Ее щеки и шея пылали от гнева, и Мария испугалась, что может упасть в обморок. Со стороны небольшой группы жителей Плаки, которые также присутствовали на суде, но сидели чуть поодаль от Марии с Гиоргосом, послышался неодобрительный ропот.

Перед вынесением приговора был объявлен небольшой перерыв, во время которого всех попросили выйти на улицу. Мария нашла скамейку для своего отца прямо за углом здания суда. Она усадила на нее Гиоргоса, а сама решила немного прогуляться. На соседней тихой улочке девушка заметила церковь. Входная дверь была открыта, и Мария поспешила войти внутрь.

Поцеловав икону при входе в церковь, Мария прошла на задний ряд скамеек и в полумраке, царившем там, опустилась на колени. Эмоции, бушевавшие внутри ее, мешали Марии сосредоточиться на молитве. Между ней и Богом встал гнев, который девушка была не в силах обуздать. Она хотела испросить прощения для Андреаса, но сама мысль об этом была ей противна. Мария не могла сдержать слез, когда пыталась ответить сама себе на вопрос, почему такое преступление следует простить. Была ли она единственной – помимо отца, Николаоса Киритсиса и горстки деревенских жителей, – кто считал, что ее сестра не заслужила такой смерти? Неужели остальные присутствующие в зале суда верили, что подобное наказание вполне оправданно?

Мария услышала, как скрипнула входная дверь, обернулась и увидела священника. Девушка встала, перекрестилась и быстро покинула храм. Тем временем на улице начался дождь. Мария плохо знала Неаполи, свернула не туда и вновь оказалась перед входом в церковь. Когда она наконец вышла к зданию суда, ее отца уже не было на той скамейке, где Мария его оставила. Встревоженная и расстроенная, девушка поспешила войти внутрь. Как только она очутилась в зале суда, двери за ней тут же закрыли – судья и присяжные уже вернулись на свои места. Мария успела вымокнуть под дождем, и теперь с ее волос капало.

Выслушать приговор собралось еще больше зрителей, чем во время самого процесса, так что Марии пришлось стоять среди вновь прибывших. Она, скорее, обрадовалась такому стечению обстоятельств – в толпе легче укрыться от нескромных взглядов. Но девушка переживала за Гиоргоса, который остался совсем один. Она хотела быть с ним во время вынесения приговора.

Внезапно в зале наступила тишина. Со своего места Мария могла видеть только лицо судьи, сидящего на возвышении. Своим крючковатым носом и близко посаженными глазами он напоминал ей орла.

Решение присяжных было единогласным: виновен. Его быстро и еле слышно огласил один из них. Прежде чем произнести свою речь, судья выдержал довольно долгую паузу, а затем прочистил горло и посмотрел на обвиняемого, к которому собирался обратиться.

Мария не могла видеть Андреаса, но хорошо представляла себе выражение его лица. Девушка старалась не думать о том, что вместе с жизнью сестры он отнял счастье и у нее самой. В тот роковой вечер Николаос Киритсис – человек, вылечивший от проказы обитателей Спиналонги, – попросил ее выйти за него замуж. Последовавшая за этим смерть Анны имела несколько последствий. Прежде всего, теперь Мария была вынуждена остаться с отцом в Плаке, заботиться о нем. Свадьбу пришлось отложить на неопределенный срок. Мария не сомневалась, что новая жизнь, которая на короткое время забрезжила было перед ней, отныне, увы, недосягаема. Андреас Вандулакис разрушил жизнь каждого члена ее семьи.

– Мне кажется, что это дело хоть и печальное, но простое, – начал судья. – Я должен сказать вам несколько слов, Андреас Вандулакис. – Он был мастером театральных пауз. – Эта молодая женщина в расцвете сил была убита вами, ее мужем, в порыве гнева. Мы никогда не узнаем, было ли данное убийство умышленным. Эту тайну вы унесете с собой в могилу.

Воздух в захваченном тишиной зале суда вдруг стал словно наэлектризованным. Судья собирался вынести смертный приговор. Иначе зачем ему было упоминать о могиле? Для присутствующих слова судьи стали настоящим потрясением. Большинство полагало, что Андреаса оправдают или ему будет вынесен формальный приговор.

– Защита чести и достоинства, безусловно, важна, – тем временем продолжал судья, – но она не может служить оправданием столь ужасного преступления. – Судья зачитал показания тех свидетелей, которые описывали обвиняемого как человека несдержанного и вспыльчивого. Слова Антониса показались судье наиболее убедительными. – Андреас Вандулакис, вы признаетесь виновным в убийстве несчастной женщины. Данное преступление заслуживает смертной казни.

У кого-то из толпы вырвалось: «Нет!» – и тревожный шепоток пронесся по залу суда. Даже Мария затаила дыхание. Жизнь за жизнь. В этом было что-то пугающее. Такой приговор нередко выносился в подобных случаях, однако Мария понимала, что он не вернет ей сестру. Не вернет счастье ни ей, ни ее отцу.

Судья подождал, пока в зале вновь стало тихо.

– Однако в данном случае я не приговариваю вас к смертной казни. Вместо этого я приговариваю вас к пожизненному заключению. Думаю, подобный приговор послужит хорошим примером для всех мужчин, проявляющих несдержанность в отношении своих жен.

И опять по толпе пробежал вздох удивления, ведь большинство зрителей пребывали в уверенности, что Андреас Вандулакис покинет зал суда свободным человеком. Конечно, в случившемся была виновна Анна, а не ее супруг! Сына такого богатого землевладельца сажают в тюрьму? На всю оставшуюся жизнь?

Возмущение и протесты толпы вызвали у Марии чувство омерзения. Многих мужчин, находящихся в зале, явно оскорбил оглашенный вердикт, ведь поднять руку на свою жену на Крите было обычным делом. Судья же в данной ситуации вставал на защиту женщин, и далеко не всем это понравилось.

Через несколько секунд Мария покинула зал суда, решив дождаться отца на улице. Когда Гиоргос наконец появился, девушка взяла отца под руку, и они молча направились к автобусной остановке – оба хотели как можно скорее покинуть это место.

Всю дорогу Мария смотрела на свое отражение в забрызганном дождем окне и видела перед собой измученную женщину с растрепавшимися волосами. Ей казалось, что она только что присутствовала на процессе над своей сестрой, а не над Андреасом. Мария ощущала, что за последние три дня она постарела на десять лет.

Вернувшись домой, и отец, и дочь наконец дали волю слезам. И хотя они были раздавлены смертью Анны, оба понимали, что казнь Андреаса не облегчила бы их страданий.

* * *

Процесс широко освещался в местной прессе, но в национальных газетах о нем не говорилось ни слова.

Благодаря Антонису Манолис знал дату начала процесса и тщетно искал информацию о ходе разбирательств в национальной газете «Катимерини». Увы, в издании написали лишь об окончании процесса. Заголовок гласил: «ПОЖИЗНЕННЫЙ СРОК ЗА УБИЙСТВО ЖЕНЫ». Статья была совсем небольшой и размещалась на пятой полосе газеты. В ней были изложены лишь голые факты.

Манолис отнесся к приговору неоднозначно, однако, как и Мария с Гиоргосом, был уверен, что смерть брата не облегчила бы его страданий.

Несколько недель спустя, придя домой, Манолис обнаружил, что к его двери прислонен большой коричневый конверт. Агати, по-видимому, решила, что под дверь он не пролезет, и оставила так. На этот раз фамилия адресата была написана чуть более разборчивым почерком. Вандулакис. Агати эта критская фамилия показалась очень красивой. Ван-ду-ла-кис. У нее был очень приятный ритм.

Манолис вскрыл конверт и обнаружил в нем несколько десятков газетных листов и письмо от Антониса. И хотя Антонис был довольно разговорчив, излагать свои мысли на бумаге он не любил еще со школы, а потому его послание вновь было очень коротким.

Дорогой Манолис!

Надеюсь, у тебя там в Пирее все хорошо. Я больше не работаю на Вандулакисов. Думаю, давно пора. Сейчас я занят на стройке. В Айос-Николаосе возводят много новых домов.

Эти заметки о суде я сохранил специально для тебя.

Журналист записал все в точности как оно было на самом деле. Надеюсь, его отчет положит конец этой ужасной истории для нас обоих.

С наилучшими пожеланиями,

Антонис

Антонис не стал говорить другу о том, что его имя не раз всплывало во время процесса. Он сам поймет это по газетным вырезкам.

Манолис дважды перечитал письмо. Слова «для нас обоих» привели его в некоторое замешательство – он не понимал, что Антонис имеет в виду. Манолис знал, что Ангелопулосы были очень дружны с Петракисами, и все же эта ремарка показалась ему странной.

Он сел на кровать, разложил вырезки в хронологическом порядке и принялся их изучать. Антонис был прав насчет журналиста – тот действительно описывал процесс очень подробно. Репортер отмечал каждое покашливание или вздох; всякий раз, когда Андреас Вандулакис ерзал на стуле, журналист заносил это в свои заметки; даже неодобрительный гул толпы – по-видимому, посмотреть на процесс пришло огромное количество зрителей – был запечатлен дотошным репортером. Когда дело дошло до вынесения приговора, Манолису показалось, что он присутствовал на процессе все три дня.

Манолис был настолько поглощен чтением, что не услышал настойчивого стука в дверь. Стучала Элли, племянница Агати. Девушка хотела угостить Манолиса пахлавой, но была вынуждена оставить коробочку со сластями снаружи под дверью. Когда он наконец открыл дверь и увидел перед ней гостинец, то, недолго думая, открыл коробочку – и вскоре она опустела. Изучение судебного процесса отняло у Манолиса много сил, и пахлава пришлась как нельзя кстати.

Вечером Манолис решил прогуляться. Ему хотелось выпить – одному, без собеседников. Он мечтал остановить поток мыслей в своей голове, стереть память о процессе и эмоции, которые тот вызывал, прогнать образы, возникающие перед мысленным взором.

Однако это оказалось невозможным. Мысли Манолиса постоянно возвращались к человеку, столь похожему на него самого, что люди принимали их за близнецов. Андреас теперь сидел в тюремной камере, и, как это иногда случается у настоящих близнецов, Манолис невольно ощущал связь со своим братом. В глазах закона дело было закрыто, но для Вандулакисов и Петракисов приговор не ставил точки в этой печальной истории.

В ту ночь Манолис нашел себе место в баре напротив самой оживленной части гавани. Он пытался притупить свои мысли алкоголем, лениво наблюдая за кораблями, покидающими порт, и представляя себе, как они бороздят морские просторы. Корабли плыли на Ближний Восток, в Индию, Китай – в любую точку мира. Возможно, ему стоит устроиться матросом на один из них и просто исчезнуть. Некоторое время он обдумывал эту идею, но в конце концов отверг ее. Его нынешняя жизнь, возможно, не так уж плоха. Ему нравились люди, с которыми он работал, и хозяйка, у которой он снимал комнату.

В этой же части гавани швартовались паромы из Ираклиона. Только что прибыл вечерний рейс, и Манолис наблюдал, как пассажиры сходят на берег. Двое из них показались ему знакомыми – кажется, эти люди жили в Плаке. Манолис на всякий случай вздернул воротник своей куртки и уткнулся в него, чтобы его не заметили и не узнали.

* * *

Агати обычно убирала комнату Манолиса, пока он работал. На следующее утро после того, как на его имя доставили большой коричневый конверт, женщина решила, что пора бы уже сменить простыни жильца. Найти конверт не составило труда. Он был спрятан под рубашками в нижнем ящике комода. Агати раздвинула занавески, чтобы впустить в комнату немного света, уселась на кровать и принялась за чтение.

Первое, что ей бросилось в глаза, – имя обвиняемого и его жертвы. Андреас Вандулакис и его супруга Анна. Агати перепроверила имя на конверте. Сняв туфли, она забралась на кровать и устроилась поудобнее: под спину подложила подушку и прислонилась к деревянному изголовью. Агати читала медленно, пробегая глазами каждую строчку, абзац за абзацем, страницу за страницей. Торопиться было некуда: женщина успела хорошо изучить распорядок дня Манолиса и твердо знала, что он вернется не скоро. На то, чтобы внимательно прочесть все заметки о ходе процесса, ей потребовалось не меньше часа.

Закончив читать, она на мгновение прижала газетные вырезки к своей груди и ощутила, как бешено колотится сердце. После этого встала с кровати и начала рыться в ящиках комода в поисках уже знакомой ей фотографии.

Только теперь она поняла, кто из мужчин, изображенных на ней, был ее квартирантом. Прежде она ошибалась. Мужчина с обручальным кольцом на пальце не Манолис, а его двоюродный брат Андреас.

Ей все стало ясно. Серьга. Кошмары. Бедный Манолис. Бедный, несчастный Манолис потерял женщину, которую так любил. Как же это, должно быть, ужасно! Агати была потрясена. За что так жестоко обошлась с ним злодейка-судьба? Казалось, он лишился всего.

Агати могла предложить Манолису лишь свою доброту. И женщина решила проявить к своему постояльцу еще больше тепла и сочувствия, чем прежде. Как-то в разговоре со своей племянницей она мимоходом упомянула, что сердце Манолиса разбито. После этого Элли прониклась к нему еще большей симпатией и стала чаще угощать его сластями, надеясь, что это хоть чуть-чуть поднимет несчастному настроение.

В тот день Манолис, вернувшись в свою комнату, сразу понял, что хозяйка сменила его постельное белье: сладкий запах хозяйственного мыла напоминал ему об Анне. На следующий день, выходя из комнаты, он чуть не споткнулся об обед, который Агати оставила у него под дверью. Еда была довольно скромной: банка риса со стручковой фасолью и ломоть свежего хлеба, завернутый в салфетку. Должно быть, Агати пришлось встать очень рано, чтобы приготовить все это. Не заметив подобного угощения под остальными дверьми, Манолис понял, что чем-то заслужил особое расположение домовладелицы.

В последующие дни он чаще видел племянницу Агати, чем саму хозяйку. Заслышав, что Манолис возвращается с работы, Элли выбегала в коридор, и они коротко болтали о том о сем. Молодой человек был с ней вежлив и добр и, казалось, совершенно искренне интересовался, как прошел день этой милой розовощекой девчушки.

Частенько Элли держала наготове перевязанный красивой лентой пакетик со сладким и спешила вручить его Манолису. Он охотно принимал подарок, а в ответ просил девушку вернуть тете посуду, в которой та подавала ему обед, и поблагодарить хозяйку за доброту. Щеки Элли становились еще розовее, когда Манолис, попрощавшись, отправлялся к себе наверх. Как правило, проходя мимо квартиры хозяйки, он слышал звуки музыки, доносящиеся из граммофона, и чей-то тихий голос, подпевавший популярным исполнителям.

* * *

С каждым днем Пирей все больше разрастался и хорошел. Судоходная промышленность развивалась стремительными темпами, и перспективы казались беспредельными. Город восстановили после Второй мировой войны, и сюда потекли деньги со всей страны. В апреле в городе открылась новая бузукия[13]. Отлично поработав в будние дни, на выходных команда Димитриса решила посетить новое место, а заодно отметить именины Мильтоса.

На открытии любого нового заведения всегда бывает полно народу, и Манолис пообещал приехать пораньше, чтобы занять столик получше. Он так и поступил, и уже через некоторое время к нему присоединилась остальная команда. Зал быстро заполнился публикой. На сцену вышли музыканты: у восьмерых в руках были бузуки, еще один оказался барабанщиком. Прежде чем заиграла музыка, мужчины успели поднять тост за именинника: «Стин ийя су! Хрония полла! Твое здоровье! Долгих лет!»

Почти сразу же на сцену поднялся известный исполнитель ребетики, музыки униженных и оскорбленных, и слова его песен тронули сердце каждого зрителя. Мужчины с чувством подпевали, и свои эмоции не могли сдержать даже самые закостенелые из них. Ностальгия, тоска, потеря, желание… Все эти переживания были знакомы каждому из присутствующих, и по залу пронеслась волна то ли всеобщего плача, то ли причитаний.

Закрывала концерт певица с таким сильным голосом, что он мигом заполнил все пространство и заставил слушателей замолчать. Манолис сидел спиной к сцене, и ему пришлось развернуться, чтобы получше рассмотреть обладательницу столь дивного вокала.

Певица была одета очень ярко. И эту блузку Манолис тут же узнал. Он часто заморгал глазами, не в силах скрыть свое удивление. Перед ним была его домовладелица кирия Агати. Они виделись не далее как сегодня днем, и женщина выглядела сейчас точно так же, разве что дополнила свой наряд парой серег-колец с подвесками.

Агати заприметила Манолиса еще до своего выступления и какое-то время наблюдала за ним из-за занавеса. Поэтому она нисколько не удивилась, увидев его за ближайшим к сцене столиком и кокетливо помахала своему постояльцу во время первой же песни.

Манолис был очень рад видеть здесь Агати и поднял бокал в ее честь:

– Ясу, Агати! Приветствую тебя, Агати! Эла! Эла! Давай! Давай!

Женщина послала ему со сцены воздушный поцелуй, и друзья Манолиса тут же набросились на него, требуя объяснений.

Когда мимо проходила девушка-цветочница, Манолис купил у нее алые розы и осыпал ими Агати. Она бросила пару цветков обратно Манолису, чтобы выразить свою признательность. Мужчины продолжили выпивать, и всем присутствующим в зале было так радостно и весело, что никто из них не хотел, чтобы эта удивительная ночь заканчивалась.

Агати пела без устали, и в этот вечер, без сомнения, именно она была любимицей публики. В основном она исполняла песни из репертуара знаменитой Софии Вембо[14], и ей рукоплескали, будто самой «певице Победы». Она пела:

Ela yélase gliká,

pes mou lóyia eroticá…

Подойди, улыбнись,

о любви своей поведай…

Манолис и его друзья аплодировали стоя. Закончив последнюю песню, Агати подошла к их столику, и Манолис представил ее своей компании.

– Эх, паликари му, мой мальчик, а ведь ты и не подозревал? – лукаво подмигнув, спросила Агати, чокаясь с Манолисом после того, как села между ним и Ставросом.

– Ни сном ни духом, кирия Агати! Я слышал, как у тебя в квартире играет музыка, но никогда бы не подумал, что ты так поешь! Я думал, тебе просто нравится слушать Вембо!

– Ну, это пела я, – немного жеманно ответила женщина.

Манолис понятия не имел, что до оккупации Агати была многообещающей певицей. Однако ее карьера оказалась прервана Второй мировой войной и теми разрушениями, что она с собой принесла. Агати вернулась на сцену лишь недавно, хотя более молодые исполнители и новые популярные стили музыки были сейчас более востребованы, чем она и ее искусство.

Ставрос внезапно схватил Агати за руку.

– Ты похожа на певицу Руссу! – воскликнул он, внезапно вспомнив, кого же ему напоминает эта женщина. – Ведь так? Ты и есть Русса?

Кирия Агати просияла от удовольствия. Русса значило «красная».

– Это был мой сценический псевдоним! Неужели ты помнишь? – удивилась она. – Тогда все выступали под псевдонимом. В основном потому, что мы были слишком молоды, чтобы выходить на сцену. А когда поешь под вымышленным именем, можно не бояться, что родители узнают, чем ты на самом деле занимаешься.

Ставрос просто не верил своим глазам. Много лет назад он вместе с друзьями пару раз выбирался в Афины из своей деревни недалеко от Салоников. По пути они непременно заглядывали в несколько пирейских музыкальных клубов. Ставрос отлично помнил рыжеволосую Руссу. Каждый из их компании хотел бы провести с ней ночь. И вот теперь он сидел с ней за одним столиком! Агати тоже приятно было встретить человека, который помнил ее молодой.

Мужчины покинули бузукию лишь на рассвете. Подхватив Манолиса и Ставроса под руки, Агати повела их в свой пансион.

– Ты чудесно пела сегодня! – не переставал восторгаться Манолис.

– Как настоящая дива! – прошептал Ставрос Агати на ухо.

– Никогда не забуду выражения твоего лица, Манолис, когда ты понял, что это я, – весело сказала Агати.

– Не могу поверить, что ты молчала все это время, – ответил он, сжимая ей руку.

До начала рабочего дня оставалось всего три или четыре часа, поэтому Манолис пошел прямиком в свою комнату, чтобы хоть немного поспать перед работой. Он не особо удивился, увидев, что Ставрос отправляется на верфи из квартиры Агати. Манолис искренне радовался за эту парочку, которой удалось обрести хоть немного счастья.

После своего триумфа в день открытия кирия Агати раз в неделю стала выступать в новой бузукии. Проходя мимо ее квартиры, Манолис часто слышал, как женщина распевается. Из квартиры лилась не только музыка, но и счастье.

Несколько дней спустя он постучал к Агати, чтобы вернуть банку из-под спанакоризо, риса со шпинатом. Музыка тут же прекратилась, и хозяйка открыла дверь.

– Манолис! – весело воскликнула Агати. – Входи же, входи! Давай-ка я угощу тебя кофе.

Манолис никогда раньше не бывал в этой квартире, но здесь все было именно так, как он себе представлял. Много розового цвета, перья в вазах, цветочные принты, шторы с рюшами – все вместе напоминало скорее гримерку какой-нибудь старлетки, чем комнату немолодой женщины. Здесь даже имелось гримерное зеркало с лампочками. Стеллаж в алькове от пола до потолка был заполнен фигурками из фарфора, и Манолис пересек комнату, чтобы подойти поближе и как следует рассмотреть коллекцию. В основном на полках красовались статуэтки элегантных леди в европейских костюмах прошлых веков, но попадались и фигурки персонажей Диснея. Манолис узнал Белоснежку с семью гномами, Алису из Страны чудес и фею Динь-Динь из «Питера Пэна». Эта смесь королевского величия с детскими фантазиями и мечтами во всем отвечала натуре настоящего коллекционера и заставила Манолиса улыбнуться.

В гостиной стоял новый граммофон, и сотни пластинок в беспорядке валялись на полу.

Из спальни вышла Элли и, завидев гостя, покраснела до ушей и стала похожа на одну из тетушкиных шелковых роз. Девушка как раз собиралась уходить – сегодня она работала в вечернюю смену.

– До встречи, тетушка, – тихонько промолвила она, обращаясь к Агати.

Проходя мимо Манолиса, девушка бросила на него быстрый взгляд, но ничего не сказала.

Манолис сел на предложенный ему стул и огляделся.

– Ты придешь на мое выступление на следующей неделе? – спросила Агати, возвращаясь в комнату со стаканом воды.

– Конечно, кирия му, моя госпожа. Просто скажи, когда оно состоится, и я приду.

– Ставрос тоже обещал прийти! – При упоминании имени своего любовника женщина просияла.

Манолис сделал большой глоток воды и улыбнулся.

Агати вновь покинула комнату и минуту спустя вернулась с чашкой кофе и крошечным блюдцем в цветочек. На нем горкой лежал розовый рахат-лукум, который так любят в Греции.

Как только Манолис допил свой кофе, Агати протянула руку за его чашкой и спросила:

– Можно?

Молодой человек прекрасно знал о том, что Агати любит гадать на кофейной гуще.

Женщина перевернула чашку и вылила остатки кофе на блюдце, а затем принялась внимательно разглядывать частички кофе, оставшиеся внутри чашки. Выдержав театральную паузу, Агати задумчиво произнесла:

– Я вижу что-то темное… Какую-то трагедию в прошлом.

Манолис решил подыграть своей хозяйке и потому согласно закивал в ответ. Он подозревал, что Агати рылась в его вещах, и был почти уверен, что она читала газетные вырезки о судебном процессе над его двоюродным братом. От внимания Манолиса не ускользнуло, что конверт лежал не совсем там, где он его оставил. Однако все это Манолиса нисколько не задевало. Он доверял своей хозяйке.

– Но это прошлое, Манолис. И я вижу, что в будущем тебя ждет много хорошего. И любовь в том числе. – Как большинство влюбленных, Агати мечтала, чтобы все вокруг тоже нашли свое счастье. Женщина коснулась руки Манолиса – ее пальцы были тонкими и нежными по сравнению с его грубоватой кожей. – Ты непременно найдешь любовь, – уверенно заявила она. – Мне столько раз разбивали сердце, но благодаря тебе даже такая старуха, как я, смогла встретить достойного человека.

Манолис знал, что у Агати самые благие намерения, но был готов к новым отношениям не больше, чем страдающий от похмелья готов к очередному стакану бренди.

– Ставрос – хороший человек, – заверил свою хозяйку Манолис. – Я искренне рад за вас.

– Твои раны затянутся, – сказала Агати ему на прощание. – Если уж мое сердце смогло полюбить вновь, то и твое наверняка полюбит.

– Я надеюсь, Агати, – ответил Манолис. – Я очень на это надеюсь.

* * *

Лето сменилось осенью, и в конце октября температура воздуха стала достаточно комфортной для работы. Яннис уже заключил следующий контракт и теперь торопил свою команду побыстрее закончить текущую задачу. К счастью, дожди не нарушили их графика, и после рождественских каникул работа продолжилась в прежнем темпе. К концу апреля почти все было готово.

В последний раз возвращаясь к «Пенелопе», Манолис прошел мимо места, где строились новые лодки и ремонтировались старые. Масштабы работ были поистине гигантскими: судостроительные башенные краны напоминали настороженных жирафов, а недостроенные суда – скелеты лежащих на спине животных исполинских размеров. Ровные симметричные ряды ребер этих скелетов выглядели так, будто их создал сам Бог.

Манолиса потрясла красота этих конструкций, и он представил себе, какое удовольствие, должно быть, доставляет участие в таком длительном и кропотливом деле. В тот день как раз спускали на воду новый корабль. И Манолис слегка позавидовал работникам верфи, которые сейчас наблюдали результат своего многолетнего труда. Наверняка спуск корабля на воду в чем-то похож на рождение первенца.

– Эй, друг! – окликнул Манолиса один из рабочих, заметив его восхищенный взгляд. – Нужна работа?

Манолис покачал головой: теперь он прочно влился в команду и даже не думал искать себе новых друзей.

В ту ночь он вместе с товарищами отправился отмечать окончание работ. Усевшись за столик в одном из местных баров, все девятеро подняли свои стаканы.

– За тех, кто в море! – озвучил первый тост Яннис, пытаясь перекричать музыку.

– За тех, кто в море! – хором ответили остальные.

– Пусть они еще долго обеспечивают нас работой! – воскликнул Петрос.

– Человек строит корабль, а море его калечит. – Яннис улыбнулся Манолису. – Мы чиним корабль, он становится как новенький, и все повторяется.

Манолис посмотрел на своих товарищей. Подобно им, он также извлек выгоду из связи между временем и разрушением. Проведя последние месяцы за очисткой корпуса корабля от ракушки и изъеденной солью краски, молодой критянин хорошо изучил этот вечный цикл. Он въелся в его кожу и не вымывался из-под ногтей.

Мужчины уже немало выпили, но официант продолжал приносить им огненную цикудию[15] графин за графином.

– Оставайся с нами! – С этими словами Яннис обнял Манолиса. – Для нас работа всегда найдется.

Манолис оглядел лица своих верных друзей. Какое-то магнитное притяжение удерживало их вместе. Они приняли его в свой круг после той ночи, когда Манолис станцевал зейбекико. Казалось, в их компанию попадали исключительно те, кто успел в свое время хлебнуть горя. Эти люди теперь были ему как родные братья, которых лишила его судьба. Все они оказались в Пирее по разным причинам. И отношения, возникшие между этими мужчинами, были дороги каждому из них, хотя ни один не признался бы в этом.

Согласно новому контракту Янниса, команде предстояло заняться ремонтом огромного танкера. Он был в пять раз больше, чем корабль, над которым они работали в течение последних месяцев, и принадлежал судостроительному магнату, такому как Ниархос и Онассис, – из миллиардеров, более известных в наши дни, чем сами боги. Этот контракт был для Янниса крайне важен, и за хорошую работу команду ждало неплохое вознаграждение. Более того, данный контракт открывал для них безграничные перспективы, поскольку судоходство в то время переживало свой расцвет.

Манолис решил остаться в Пирее, поскольку здешняя жизнь его вполне устраивала. Агати относилась к нему с добротой, ее племянница была очень милой девушкой, его комнату содержали а порядке, а проститутки этажом выше никому не доставляли хлопот, поскольку, как и обещала хозяйка, работали в основном днем.

Иногда, впрочем, Манолис замечал кого-то из них в коридоре, но эти девушки не вызывали у него ровным счетом никакого интереса. Если Манолис был в настроении, он мог составить компанию более молодым членам своей команды и пойти с ними в клуб потанцевать. Однако его общение с девушками только танцами и ограничивалось.

Подобное поведение время от времени вызывало вопросы у его друзей, и они начинали поддразнивать Манолиса.

– Ты, что ли, больше по мальчикам?

В ответ Манолис лишь с улыбкой подкалывал задиру:

– Я-то нет, Петрос, а вот ты, похоже, как раз из таких!

Манолис не выказывал осуждения, если кто-то из его друзей снимал на ночь юнца – таких несложно было найти в Пирее.

Даже если предсказание Агати окажется пророческим и в будущем он найдет новую любовь, в настоящий момент Манолис по-прежнему думал только об Анне. Каждую ночь перед сном он смотрел на ее фотографию. И хотя он больше не выкрикивал ее имя во сне, призрак Анны продолжал навещать его по ночам.

Глава 8

Время от времени Манолис получал письма от Антониса, написанные все тем же неразборчивым почерком. Из них он узнал о смерти своей тети, и эта новость его очень расстроила. Элефтерия Вандулакис была ему как мать, и Манолис переживал, что не смог присутствовать на похоронах. Элефтерия всегда казалась ему довольно крепкой пожилой женщиной. Вероятно, заключил Манолис, она не смогла оправиться после событий той августовской ночи.

От Антониса Манолис узнал и более радостную новость: Мария наконец вышла замуж за врача, который вылечил ее от проказы, и супруги удочерили маленькую Софию. Только сейчас Манолис вспомнил о своей крестнице. Хотя Анна и считала его биологическим отцом девочки, Манолис не разделял ее уверенности. Они всегда старались быть осторожными, но, разумеется, это не давало никаких гарантий. Независимо от того, кто именно был отцом Софии, малышка теперь будет жить у своей тети в Айос-Николаосе, и Манолис был рад, что девочка вырастет в прекрасном городке на берегу моря, а не в крепости Вандулакисов в Неаполи. Ему никогда не нравился их просторный дом с массивной дубовой мебелью и вечным полумраком из-за обилия кружевных занавесок и плотных портьер.

Антонис писал также о своей новой работе и хвастался хорошим жалованьем. Он зарабатывал столько, что построил себе пятиэтажный дом и нижние его этажи сдавал в аренду. Антонис к тому же являлся гордым владельцем автомобиля «триумф-геральд», о чем не упустил случая сообщить своему другу. В Айос-Николаосе ни у кого больше не было такой машины, и все, о чем мечтал Антонис, – это длинная и прямая трасса, на которой можно было бы разогнаться до максимальной скорости. В каждом письме он заверял Манолиса, что у него всегда найдется работа для старого друга.

Единственной женщиной, о которой в своих посланиях упоминал Антонис, была его сестра Фотини. Она все так же жила в Плаке и вместе со своим мужем Стефаносом воспитывала двоих сыновей.

Кроме того, Фотини по-прежнему была единственной, кому Антонис доверил свою тайну. Никто другой не знал о его безответном чувстве к Анне. Ее отказ Антонис считал самым большим унижением в жизни.

Между братом и сестрой существовала сильная привязанность, которая позволяла им говорить друг с другом откровенно, а не ходить вокруг да около.

– Антонис, как долго это будет продолжаться?

– Фотини, я не женюсь ради женитьбы.

– Я такого не говорила, – парировала Фотини. – Ты прекрасно знаешь, что я имела в виду. Когда ты наконец забудешь ее? – (Оба понимали, кого она подразумевает.) – Ты ведь сам признавал, что под конец она тебе даже не нравилась! И это не говоря о том, что прошло уже столько лет после ее смерти.

Антонис знал, что его сестра права. Он цеплялся за чувства, которые давно остыли. Пора было признать, что эта горькая ненависть к мертвой женщине и ее пропащему мужу вошла в привычку. Привычку, которая медленно разъедала Антониса изнутри.

– Ты впустую тратишь свою жизнь, – подытожила Фотини.

– А ты повторяешь слова родителей, – поддразнил ее Антонис, пытаясь свести разговор к шутке.

– Разве ты не хочешь детей?

– У меня уже есть дети, с которыми я могу играть, когда захочу.

Антонис намекал на своих племянников – и действительно, он обожал с ними возиться. Только недавно они со старшим, Маттеосом, гоняли мяч во дворе. Дети Фотини тоже очень любили дядю, особенно когда он катал их на своей новой машине или дарил им дорогие подарки на именины.

Однако полностью пересмотреть свою матримониальную позицию Антониса заставила сущая мелочь. Проснувшись как-то утром, он обнаружил на подушке пару волосков, а на следующий день – еще несколько. Подозрения Антониса подтвердились, когда он тщательно осмотрел свою голову в зеркале, – надо лбом уже светились залысины. Первый признак надвигающейся старости, подумал он. Через неделю-другую ему исполнится тридцать пять. В этом возрасте у его отца уже был пятнадцатилетний сын! Эти цифры повергли Антониса в шок.

Примерно через месяц он появился в таверне Фотини и ее мужа рука об руку с какой-то девушкой. Фотини из окна кухни заметила, как они вошли.

– Погляди-ка, Стефанос! – окликнула она мужа. – Антонис! С девушкой!

Подобный шаг говорил о серьезности намерений Антониса. Он гордо представил родным Анастасию. Девушка училась на медсестру и теперь, выдержав экзамен в Ситии, получила работу в больнице Айос-Николаоса. Она была очень красивой, казалась искренней и немного застенчивой.

Как только Анотонис с Анастасией ушли, Фотини принялась обсуждать с мужем новую пассию брата. Она заметила, что Анастасия напоминает ей Анну только внешне – более ничем. В остальном же девушка, по мнению сестры Антониса, была, что называется, апли, простой и честной, – и подобная характеристика в устах Фотини служила наивысшей похвалой.

– Она не похожа на интриганку, в отличие от Анны, – прямо заявила она своему мужу тем же вечером. – Можем быть уверены, она хороший человек. – (Стефанос не отличался многословием, а потому просто кивнул в ответ.) – И я никогда не видела Антониса влюбленным. По-настоящему влюбленным, скажем так.

– Ну, до тех пор, пока Ана-стасия не начнет сокращать свое имя… – начал Стефанос.

Фотини в ответ шутливо ударила мужа по руке, и через минуту оба уже смеялись от души.

Через несколько недель в гости к Фотини приехала Мария. Пока дети, визжа, носились по таверне, женщины решили выпить по чашечке кофе и поболтать. Они сели за столик с видом на море, спиной к дороге, и не услышали, как подъехала машина. Хотя звук автомобиля Антониса был довольно характерным: он, как правило, на большой скорости въезжал в деревню, а потом резко тормозил у семейной таверны.

Мгновение спустя Антонис незаметно подкрался к Фотини, обнял ее сзади и поцеловал в макушку.

– Антонис! – радостно приветствовала Фотини брата, поворачиваясь в его сторону. – Что ты здесь делаешь? Днем, да еще в будни!

Антонис тепло поздоровался с Марией, взял стул и подсел к женщинам. Было видно, что он сгорает от нетерпения, желая что-то сообщить.

– Мы женимся! – выпалил он, хватая сестру за руку. – Я и Анастасия. Мы готовимся к свадьбе.

Фотини не знала, что сказать. Хотя новость и не стала для нее полной неожиданностью, все же помолвка, по ее мнению, состоялась слишком быстро, и Фотини не могла скрыть озабоченности столь поспешным решением брата.

– Анастасия – славная девушка, – осторожно начала она. – Но вы ведь знакомы совсем мало… И потом, не слишком ли она молода для тебя?

– Ах, Фотини, возраст любви не помеха! – вмешалась Мария, которая сама была замужем за человеком намного старше ее.

– Мария права! Меня не волнует ни разница в возрасте, ни то, сколько времени мы знакомы.

Фотини прекрасно понимала, почему брат теперь так торопится. Он, вероятно, испытывал сожаление, потратив столько лет впустую на ту, которая его никогда не любила. Однако этого нельзя было говорить в присутствии Марии.

– Что ж, если вы уверены… – медленно произнесла Фотини, – тогда я счастлива за вас обоих. Когда вы планируете сыграть свадьбу?

– Как можно скорее. Месяца через три, может быть?

– Надеюсь, отмечать свадьбу вы будете здесь, в Плаке? В нашей таверне?

Антонис просиял:

– Семья Анастасии совсем небольшая: только она, ее младшая сестра и их отец. Уверен, они не станут возражать, если я предложу сыграть свадьбу не в Ситии, а у нас в Плаке.

– Давайте расскажем обо всем Стефаносу! Он наверняка тут же начнет составлять меню. – И с этими словами Фотини поспешила в кухню.

– Поздравляю, Антонис! – сказала Мария, пожимая руку своему другу. – Я буду рада познакомиться с твоей невестой.

– Уверен, вы подружитесь, – ответил Антонис. – Она замечательная девушка.

Когда Манолису пришло приглашение на свадьбу, он достал его из конверта, поставил на полку и принялся размышлять. Что скажут люди? Как будут себя вести, если он появится на празднике? В глазах закона он был невиновен. Манолис сам себя изгнал из Плаки. Он имел полное право вернуться и готов был встретиться лицом к лицу с любым, кто считал иначе.

Манолис взвешивал все за и против в течение нескольких дней. В ту неделю он работал почти на автомате: его руки выполняли нужные действия будто сами по себе, а голова была занята мыслями о возвращении в Плаку. В конце недели он принял решение: да, он вернется.

Но когда Манолис наконец взял в руки бланк для ответа, то впервые заметил дату, обозначенную на нем. И неудивительно: она была напечатана гораздо мельче, чем имена жениха и невесты, название церкви и прочие детали торжества. Лишь теперь в нижней строке он прочитал: «25 августа».

Именно в этот день празднество по поводу закрытия колонии прокаженных на Спиналонге было прервано жестоким убийством его возлюбленной. Манолис предположил, что невеста Антониса ничего не знала о происшедшем в Плаке, но большинство жителей деревни наверняка помнили об августовских событиях. А может, Антонис нарочно выбрал эту дату, чтобы развеять плохие воспоминания. Это означало бы одновременно конец прошлой жизни и начало чего-то нового. Впрочем, Антонис мог назначить день свадьбы совершенно случайно… Манолис не решился бы спрашивать об этом друга, однако теперь вопрос о его присутствии на свадьбе Антониса был закрыт. Он написал в ответном письме:

К сожалению, у меня сейчас очень напряженный график работы и начальство не может отпустить меня даже на один день. Уверен, что свадьба пройдет замечательно. Желаю вам обоим счастья.

Как только Манолис опустил конверт в почтовый ящик, его последние сомнения развеялись. Если Плака была готова вновь пуститься в пляс, то он – нет.

В день свадьбы Манолис зашел в церковь и поставил свечку об упокоении души Анны. В Плаке Мария и ее отец сделали то же самое.

Спустя некоторое время Манолис получил от Антониса письмо с подробным описанием торжества. Казалось, все прошло хорошо. В том же письме Антонис сообщил, что Анастасия беременна и они ждут пополнения в семье следующей весной.

* * *

Вскоре после рождения племянницы Фотини приехала в Айос-Николаос, чтобы посмотреть на малышку.

Анастасия выглядела измученной, и Фотини взяла малышку на руки, чтобы дать молодой матери небольшую передышку. Ребенок плакал вот уже несколько часов подряд, но на руках у тети чудесным образом успокоился. Анастасия воспользовалась возможностью немного отдохнуть и поднялась в свою комнату, чтобы поспать.

Антонис заметил, что сестра чем-то обеспокоена. В конце концов, приехать без предупреждения вечером выходного дня было не в привычках Фотини.

– Что-то стряслось? – прямо спросил он.

Фотини призналась, что на самом деле приехала навестить Марию, которая жила неподалеку. Николаос уехал на международную конференцию по проказе и собирался вернуться только через несколько недель.

– Ты ни за что не догадаешься, Антонис, что она задумала! – (Антонис не мог представить, чтобы Мария отважилась на что-то нехорошее или неприличное.) – Она спросила меня, не хочу ли я на следующей неделе на денек забрать Софию к себе! – (Подобная просьба не удивила Антониса. Он знал, как София любила играть с детьми Фотини.) – И знаешь зачем? – (Антонис покачал головой.) – Она собирается навестить Андреаса! В тюрьме! – Фотини говорила шепотом, чтобы не разбудить малышку, но та, почувствовав волнение взрослых, проснулась и снова заплакала. Женщина принялась ее укачивать. – Я просто не могу поверить, Антонис! Ведь он убил ее сестру. – Фотини чуть не плакала, и Антонис взял у нее ребенка. – Мне кажется, не нужно этого делать. Я так прямо и сказала Марии: тебе не стоит навещать убийцу своей сестры.

– Согласен, – ответил Антонис. – Но ты ведь не можешь удержать ее от этого?

– Нет. – Фотини покачала головой. – Она его будто бы простила. И я не понимаю, как такое вообще можно простить?!

– Она сказала отцу о том, что собирается сделать?

– Нет, Гиоргос ничего не знает. Иначе она попросила бы его приглядеть за Софией.

– Интересно, каково это – сидеть в тюрьме?.. – задумчиво произнес Антонис.

– Думаю, она мне все расскажет, – сказала Фотини. – Но нетрудно догадаться, что представляет собой тюрьма в Неаполи. Слушай, только обещай мне, что никому не расскажешь…

Антонис кивнул.

– Уверен, для всех будет лучше, если об этом визите узнает как можно меньше людей, – резонно заметил он. – Я никому не скажу. Полагаю, у нее есть свои причины для того, чтобы навестить Андреаса.

На руках у отца малышка вновь успокоилась и перестала плакать.

– Сама невинность, – ласково сказала Фотини, целуя девочку в макушку.

Глава 9

В следующий четверг около десяти утра Мария вместе с Софией приехала в Плаку. Стоял теплый летний день, и маленькой девочке не терпелось поскорее встретиться со своими друзьями – они были ей как братья. Софии было почти пять, Маттео – шесть, а Петросу около трех лет.

Дети сразу же убежали играть, а Фотини успела перекинуться парой слов с Марией, прежде чем та уехала.

Фотини взяла выходной и планировала большую его часть провести на пляже. В тени сосен, спускавшихся прямо к морю, вместе с детьми она мастерила ожерелья из ракушек и собирала самые гладкие и белые камешки, какие только можно было найти. Камешки унесли домой и вечером, после дневного сна, раскрашивали их яркими красками, а на закате пошли купаться. День был расписан чуть ли не по минутам.

Мария же села в автобус до Неаполи. На выезде из деревни она оглянулась в сторону пляжа и заметила на берегу Фотини с ее маленьким выводком. Марии вспомнились беззаботные дни детства, казавшиеся тогда бесконечными. Она представила их с Фотини нехитрые развлечения: вот они пускают блинчики по воде, или плещутся на мелководье, или пытаются поймать рыбу. Димитрис Лимониас нередко составлял им компанию, впрочем, как и Анна с Антонисом. Вдали виднелись очертания Спиналонги, вода искрилась солнечными бликами, а старики в кафенио перемывали косточки молодым. Эти картинки были такими до боли знакомыми… Но сейчас все было иначе. Со времени суда над Андреасом прошло уже два года, но Марии казалось, будто слушания состоялись лишь вчера.

Путь до Неаполи был неблизким – автобус делал остановку в Айос-Николаосе, – и у Марии было достаточно времени, чтобы хорошенько обдумать свои действия. Про тюрьму в Неаполи рассказывали страшные вещи. Ходили слухи о жестокости тамошних охранников, не говоря уже о самих заключенных, и поговаривали, что женщинам небезопасно посещать это место.

Однако в реальности все оказалось гораздо хуже. Трудности начались еще до того, как она вошла в тюремные ворота. Тюрьма находилась за чертой города, и от того места, где Марию высадили из автобуса, ей предстояло пройти около трех километров пешком. Даже издалека тюремные постройки производили жуткое впечатление. Они были обнесены высокой стеной, которая выглядела неприступной, а подойдя ближе, Мария увидела, что по ее верху вилась ржавая колючая проволока. Даже если бы заключенному удалось изнутри взобраться на стену, он бы весь изранился. Поэтому Мария решила, что отсюда никто никогда не пытался бежать.

Вдоль стены ко входу в тюрьму тянулась очередь из женщин всех возрастов. Перед Марией стояло около пятидесяти человек, а за ней вскоре образовался хвост. Женщины были одеты в лохмотья, многие намотали на голову платок, чтобы скрыть лицо. Вид этих женщин напомнил Марии о пребывании на Спиналонге. Некоторые выглядели очень уставшими – должно быть, их утомила долгая и трудная дорога. Все в этой очереди были очень худыми и почти не разговаривали между собой. Мария заметила, что женщина, стоявшая прямо перед ней, кормит ребенка грудью, прикрываясь шалью.

Кто-то захватил с собой корзинку – наверное, с едой. А вот Мария не догадалась принести что-нибудь тому, кого собиралась навестить.

Наконец она очутилась у входа в тюрьму и поняла, почему ей пришлось простоять в очереди не менее полутора часов. Впереди высилась массивная дверь с маленьким зарешеченным окошком. Мария видела, как одна за другой женщины вставали на цыпочки и о чем-то говорили с охранником, находящимся по другую сторону двери. Если его удовлетворяли ответы посетительницы, он открывал дверь, и женщина проходила внутрь. Однако впускали не каждую просительницу, и кое-кто поворачивал обратно, потратив столько времени впустую.

Когда подошла ее очередь, Мария ощутила, как сильно колотится сердце.

– Имя заключенного? Ваше имя? Кем вы приходитесь заключенному? Есть документы, подтверждающие родство с заключенным?

У Марии было с собой свидетельство о браке сестры и свидетельство о ее смерти, которые она подготовила заранее и теперь протягивала охраннику.

И вот она услышала звук отодвигающихся засовов, и массивная дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в нее могла пройти женщина некрупной комплекции. Как только Мария вошла, дверь за ней быстро захлопнулась. Мария вздрогнула. На нее вновь нахлынули воспоминания о Спиналонге и о воротах, лязгнувших за спиной, как только она ступила в туннель, ведущий с берега острова к поселению прокаженных. Как и тогда, сейчас она вся трепетала от страха неизвестности.

Перед ней развернулась ужасающая сцена – Марии казалось, что она умерла и попала в ад. По ту сторону трехметрового проволочного забора сотни мужчин в рваных комбинезонах ходили кругами по столь крохотному дворику, что нередко наступали друг другу на пятки. Поверх понурых, одинаково обритых голов Мария увидела мужчину с кнутом в руках. Он периодически бил им по земле, словно дрессировщик на арене цирка. Однако на свист кнута никто из заключенных не обращал внимания.

Возможно, Андреас был одним из этих несчастных, но Мария не смогла заставить себя вглядеться в их лица.

В стенах тюрьмы стояло невыносимое зловоние. Поскольку в небольшом замкнутом пространстве оказалось заперто такое огромное количество людей, здесь неизбежно пахло потом и перебродившими испражнениями. Марии пришлось зажать рукой нос и рот, но несмотря на это, ее чуть не вырвало.

– Туда! – рявкнул охранник, указывая на будку по эту сторону забора.

Мария вошла в открытую дверь. Других женщин в помещении не было, только тюремный надзиратель. Он сидел, откинувшись на спинку стула и положив ноги на стол. В зубах торчала сигарета.

– Присаживайтесь, – произнес мужчина с преувеличенной вежливостью.

Мария была рада оказаться подальше от зловония внутреннего дворика тюрьмы, хотя оно сменилось удушающим запахом табака, царившим в этом маленьком затхлом помещении. Молодая женщина встретилась взглядом с тюремным надзирателем. В его холодных глазах она не увидела ни капли сочувствия.

– Почему вы хотите видеть этого заключенного? Вы не родственники.

Мария не ожидала, что ей придется объясняться, и почувствовала себя ужасно глупо.

– Он муж моей сестры, – ответила она.

– Да, но ваша сестра мертва, насколько я понимаю.

– Все верно.

– То есть этот человек был мужем вашей сестры, – поправил Марию надзиратель.

После этого он поднялся со стула и принялся рыться в картотеке, содержащейся в жутком беспорядке. Как только надзиратель нашел то, что искал, он поднес папку к лицу, открыл ее и начал читать. Мария взглянула на него повнимательнее. Седой приземистый толстяк в расстегнутом пиджаке. Живот нависает над ремнем брюк. Воротник рубашки намок от пота, стекающего по лицу и шее.

– Этот человек, он ведь убил свою жену, вашу сестру. Так? – (Мария кивнула, понимая, что лучше со всем соглашаться.) – У нас тут постоянно бывают такие, как вы. Они приходят, чтобы отомстить обидчику. Если справедливость не восторжествовала, они восстанавливают ее своими руками. Я их не виню. Я бы сделал то же самое. – Надзиратель снова сел и посмотрел на Марию. – Причем чаще всего, как ни странно, справедливость вершат именно женщины. Они способны держать в себе обиду дольше, чем мужчины. Именно благодаря этим женщинам количество заключенных постепенно сокращается. Понимаете, здесь очень многолюдно. В камере, рассчитанной на троих, содержится шестеро заключенных. И что мне, спрашивается, делать? – Надзиратель явно любил поговорить, и Марии не оставалось ничего другого, кроме как слушать. – Но я могу впустить вас. Если хотите.

Марии удалось выдавить из себя «спасибо», прежде чем надзиратель продолжил речь. Она подумала, что он ждал от нее взятки.

– Обычно мы допускаем к посещению только кровных родственников. Но, полагаю, можно сказать, что вы связаны кровью. В некотором смысле. – Мужчина ухмыльнулся собственной шутке. – Похоже, у него никогда не было других посетителей… – (Мария иногда задавалась вопросом, навещал ли Андреаса кто-нибудь из семьи. Теперь она знала ответ. Бедняга не видел ни одной родной души почти три года.) – За все это время он получил только одно письмо.

Тонкий листок бумаги выпал из папки и приземлился у ног Марии. Она подняла его и тут же вернула надзирателю, успев заметить внизу послания подпись сестры Андреаса Ольги.

Надзиратель поднес письмо к глазам.

– Его мать. В смысле, письмо не от его матери, а о ней. О том, что она умерла. – (Мария вновь кивнула. Она не хотела, чтобы этот человек рассердился на нее.) – Мы не позволяем заключенным оставлять письма при себе. Все они должны быть подшиты к делу. В общем, те мужчины, что сейчас гуляют по двору, это лишь часть заключенных. И вашего Вандулакиса среди них нет. Согласно этим записям, – надзиратель помахал папкой в воздухе, – он выходит на прогулку по субботам. Так что придется мне попросить кого-нибудь отвести вас к нему. Он тут, неподалеку.

Повисла неловкая пауза. Мужчина закурил еще одну сигарету, вновь положил ноги на стол, взял в руки газету и принялся читать. Прошло довольно много времени, прежде чем в дверях возник охранник.

– Вандулакис, – лениво сказал надзиратель. – Дельта двадцать семь.

Марию отвели в блок, притулившийся у внешней стены тюрьмы. Здесь она увидела тех женщин, что стояли в очереди перед ней. Они сидели в ряд за очень длинным столом напротив мужчин, которых пришли навестить. Их разделяла проволочная сетка. На этой стороне было только одно свободное место, и Мария решила, что оно предназначалось именно ей.

Некоторые из присутствовавших, как мужчины, так и женщины, плакали, другие кричали, стучали кулаком по столу, третьи пытались вести серьезную беседу, возможно, говорили о своей любви или делились какими-то тайнами. Каждый раз, когда становилось слишком шумно, один из четырех охранников, дежуривших по углам помещения, вставал и громогласно призывал к тишине.

Провожатый Марии отправился за Андреасом и пропал надолго. Мария сидела, стараясь ни на кого не смотреть. Андреас ведь понятия не имел, что она придет. А вдруг он откажется встретиться с ней? Интересно, имеет ли он на это право… У Марии было полно вопросов, в том числе к самой себе. Зачем она вообще пришла? Мария и сама толком не знала – вот почему она не смогла внятно объяснить свой поступок Фотини. О чем они с Андреасом будут говорить? Чего она ждет от этой встречи? За то время, что охранник потратил на розыски заключенного, Мария успела усомниться в правильности своего решения приехать сюда.

Она уже готова была уйти, но вдруг заметила по ту сторону проволочной сетки какое-то движение. Кто-то шел к пустующему месту напротив. Мария подалась вперед, чтобы получше рассмотреть приближающегося мужчину, но в полумраке плохо освещенного помещения смогла лишь различить, что он в наручниках. Он сел напротив нее и тоже подался вперед.

Мария чуть не вскрикнула от испуга. Должно быть, они ошиблись и привели не того человека. Это лысое, похожее на птицу существо не могло быть Андреасом Вандулакисом. Она обернулась, желая привлечь внимание охранников. Но внезапно в общем гуле чужих голосов Мария услышала, как знакомый голос спросил:

– Мария? Мария Петракис?

И хотя внешность Андреаса изменилась до неузнаваемости, его голос остался прежним. Горе, жестокое обращение и скудное питание преобразили его физически, и все же, без сомнения, перед Марией был ее зять.

Женщина наклонилась вперед, чтобы лучше изучить лицо по ту сторону проволочной сетки.

– Да, – ответила она. – Это я.

Внешний вид Андреаса привел Марию в замешательство. Да, она наблюдала за другими заключенными во внутреннем дворике тюрьмы и заметила, как жалко все они выглядели, но наивно полагала, что Андреас Вандулакис сделан из другого теста. Ей казалось, что его гордость и благородное происхождение позволят сохранить превосходство над прочими даже здесь. Теперь Мария поняла, как глупо было так думать. В подобном месте невозможно оставаться приличным человеком, тюрьма разрушает личность и опускает всех на один уровень.

Сомнения грызли Марию с того самого дня, как она поведала о своем плане лучшей подруге. Она вышла из автобуса в Неаполи, добралась до тюрьмы, отстояла очередь, томилась в ожидании в будке надзирателя и все это время бессчетное количество раз задавала себе вопрос: что, черт возьми, она здесь делает? Но теперь, когда Андреас сидел напротив нее, Мария внезапно нашла ответ. Он крылся в выражении искренней благодарности на лице ее зятя. Уже только одним фактом своего посещения она доставила этому человеку минуту радости.

Сквозь ячейки проволочной сетки Мария различила глаза Андреаса. На исхудавшем, преждевременно постаревшем лице они казались огромными.

Мгновение они смотрели друг на друга. В комнате стоял такой гвалт, что Марии с Андреасом пришлось почти вплотную прижаться к сетке, иначе было не расслышать, что говорит собеседник.

– Зачем ты пришла?

Это был единственный вопрос, который интересовал Андреаса, и единственный вопрос, на который Мария не могла дать внятного ответа. Она и сама не до конца понимала, зачем явилась сюда.

Однако, прежде чем Мария смогла собраться с мыслями и хоть что-то ответить, раздался звон колокола. Звук был громким, безжалостным и означал лишь одно: все разговоры должны быть тут же прекращены. Все заключенные одновременно поднялись со своих стульев, не дожидаясь приказа. За промедление им грозила порка, и все они прекрасно это понимали. Четверо охранников пытались построить заключенных в ряд и вывести из переговорной. Многие из мужчин силились прокричать что-то напоследок своим посетительницам, но их голоса тонули в общем гуле, и слов было не разобрать.

Женщины неторопливо вставали со своих мест и молча шли к выходу.

Мария чувствовала себя обманутой: ей практически не оставили времени для разговора с Андреасом. После стольких часов, проведенных в дороге, а затем в очереди, Марии казалось, что их свидание длилось всего пару секунд.

– Надо приезжать сюда к восьми утра, – подсказала какая-то женщина – она заметила, что Мария появилась лишь под конец отведенного для свиданий времени. – Тогда у вас будет минут пятнадцать. На большее рассчитывать тут не приходится…

Мария решила, что в следующий раз она сядет на первый автобус из Айос-Николаоса. Ей было мало той пары мгновений, что удалось провести с Андреасом сегодня. От той же женщины Мария узнала, что заключенным полагается не больше одного свидания в месяц. Вернувшись домой, она отметила в календаре дату следующего визита.

* * *

Никос вернулся из Каира, где проходила конференция, несколько дней спустя. Мария решила рассказать ему о своем визите к Андреасу, но сделала это только после того, как уложила Софию спать.

Доктор Киритсис, хотя и не был чужд сострадания, скептически отнесся к новости о том, что его жена посещала одну из самых суровых тюрем в Греции. Он сел на диван и спросил Марию, тщетно пытаясь скрыть раздражение в голосе:

– Ты поехала туда одна?

– Туда пускают только по одному, Никос, – мягко ответила Мария. – Поэтому я не могла поехать с кем-то еще.

– Но почему именно сейчас?

– Из-за Софии, – сказала Мария. – Каждый раз, глядя на нее, я вижу перед собой Андреаса. И мне очень грустно оттого, что девочка не знает собственного отца. Ведь она наверняка его совсем не помнит.

– Правда ничего не изменит. Теперь мы родители Софии. И это данность.

– Мне просто показалось…

– Что тебе показалось, Мария? – строго спросил Николаос. Он редко бывал строг с женой или дочерью, если уж на то пошло. – Лично мне кажется, что ты должна думать прежде всего о Софии, а не об Андреасе Вандулакисе, – заключил он.

– Просто у нее ведь скоро день рождения… – попыталась оправдаться Мария.

– Не понимаю, при чем тут ее день рождения. Чем старше София становится, тем менее важной делается вся эта история, а не наоборот. Не так ли?

Было уже очень поздно, и Николаос, скорее всего, устал после поездки. Поэтому Мария налила мужу виски и подсела к нему на диван.

– Даже если София никогда не узнает о том, что случилось той августовской ночью, Андреасу наверняка важно знать, что его дочь жива и здорова. Кто, кроме меня, может рассказать ему об этом?

Николаос пожал плечами. У него не было ответа на этот вопрос. Все, чего он хотел, – это защитить его драгоценную маленькую девочку, которую он любил как собственную дочь. Киритсис обнял Марию, и она уткнулась ему в плечо.

– Там, в тюрьме, мне сказали, что за все это время Андреаса никто не навещал. Представляешь? Ни одна живая душа.

– Странно, что отец не захотел с ним увидеться, – отозвался Николаос.

– Вовсе это не странно, – твердо сказала Мария. Она знала семью Вандулакис лучше, чем ее муж. – Все эти разговоры о фамильной чести… Представь себе, какой позор они испытали, агапе му.

Некоторое время они сидели молча.

– Там было просто ужасно. Чудовищно. Отвратительный запах. Грязь повсюду. У всех такие лица… Не думаю, что старик мог бы все это вынести. Хорошо, что мать никогда не видела, в каких условиях держат ее сына.

– Интересно, знает ли Андреас, что она умерла? – Никос задумался.

– Сестра ему писала об этом, – ответила Мария. – Я видела ее письмо.

И вновь какое-то время они сидели, не произнося ни слова. Оставался самый сложный вопрос.

– Так ты собираешься поехать туда еще раз?

Визит к Андреасу длился немногим более двух минут, поэтому Мария не сомневалась: эта встреча не будет единственной и последней. Она часто думала о том, что на краткий миг ей удалось заглянуть в душу этого оставленного всеми человека. Мария видела, какое облегчение Андреас испытал в ее присутствии: кому-то была настолько небезразлична его судьба, что он пришел в это ужасное место. Мария поняла, что никогда не забудет выражения его глаз.

И хотя решение уже было принято, Мария на мгновение заколебалась, прежде чем ответить.

– Да, – твердо сказала она. – Я бы очень этого хотела.

Николаос безгранично любил свою жену и уважал ее мнение.

– Если ты считаешь, что так будет правильно, – наконец произнес он, – я не буду пытаться тебя переубедить.

– Никос, Андреас Вандулакис никогда не выйдет на свободу, так что на наших отношениях с Софией это никак не отразится. – Мария знала, что больше всего ее муж боялся именно этого: потерять свою дочь.

– Хорошо, Мария. Но в следующий раз я сам отвезу тебя туда и останусь ждать снаружи, чтобы убедиться в твоей безопасности.

– В этом нет необходимости, мой дорогой. У тебя много работы, а я совсем не против поехать туда на автобусе. Но ты мог бы отпроситься с работы на пару часов, чтобы присмотреть за Софией. Тогда мне не нужно будет везти ее к Фотини.

– Хорошо, если ты считаешь, что так будет лучше. Давай обсудим все еще раз ближе к делу.

Но больше обсуждать было нечего. Поведение Марии немного беспокоило Николаоса, однако он не хотел и никогда не пытался мешать проявлениям ее бесконечной доброты. В конце концов, именно за это он и любил ее так сильно.

На протяжении всего пребывания на Спиналонге Марию поддерживала вера в Бога. Ей казалось, что она зажгла в маленькой церкви Святого Пантелеймона больше свечей, чем росло полевых цветов на холме. Она молилась о милосердии как для здоровых, так и для больных. Она молилась за тех, кто был на материке, а также за тех, кто жил на Спиналонге. Она молилась о нуждах всего мира, о чужих и близких ей людях, и даже о тех, кто ей совсем не нравился, – например, о школьной учительнице на Спиналонге, кирии Крусталакис, которая доставила Марии столько неприятностей. Она молилась за души живых и мертвых. Однако она никогда не молилась о прекращении страданий, считая это неотъемлемой частью человеческого существования.

И некоторые из ее молитв были услышаны. Мария считала, что всей ее жизни мало, чтобы отблагодарить Бога за оказанные милости. Когда было найдено лекарство от проказы, Марии не хватило бы всех свечей в мире, чтобы зажечь их в честь Господа, и всего серебра, чтобы сделать для Него тамата[16]. И как она могла выразить свою благодарность Всевышнему, когда наконец вышла замуж за Николаоса Киритсиса? После трагедий прошлых лет его прибытие на остров и любовь к ней представлялись Марии Божественным вмешательством.

Вера Николаоса не была столь же сильна. Он был прагматиком, но даже ему было видно, сколько сил вера придавала Марии. Киритсис уважал убеждения своей жены и не порицал ее поступки, хотя иногда их смысл ускользал от него. Как, например, ее желание помириться с Андреасом.

Милость Господня – вот чем руководствовалась сейчас Мария. Если Христос проповедовал всепрощение, то как она могла отступиться от Его учения сейчас? После всего того, что Господь для нее сделал? Простить Андреаса Вандулакиса на расстоянии – было одно; продемонстрировать ему свое прощение – совсем другое.

Каждый вечер Мария расчесывала свои волосы ровно пятьдесят раз – эту привычку она усвоила еще в раннем детстве. Сейчас, ведя счет взмахам расчески, Мария представила мрачную камеру, в которой предстояло провести эту ночь Андреасу. Как можно спать шестерым в комнате, рассчитанной на троих? Хватало ли там кроватей? Можно ли было ночью выпить воды, если кого-то вдруг замучила жажда? Но какие бы мрачные картины ни рисовало ее воображение, было ясно, что в действительности все гораздо хуже.

Придать смысл своему состраданию Мария могла единственным способом – продемонстрировать его при личной встрече. Милость Господня по отношению к ней проявилась вполне осязаемым образом – в виде лекарства от неизлечимой болезни и в лице замечательного человека, который сейчас спал рядом с ней.

Мария начала считать дни до своего следующего визита к Андреасу.

Глава 10

Время для Манолиса стало пролетать незаметно: днем он работал в поте лица, а по ночам веселился с друзьями. Теперь он зарабатывал больше, чем ему нужно было на жизнь, а поэтому Агати за скромную доплату переселила его в апартаменты попросторнее. В новой комнате были высокие потолки и балкон с видом на главную улицу Пирея. Теперь Манолиса будили первые лучи солнца, льющиеся в окно, и грохот первого трамвая. На Крите его будильником были козы или певчие пташки, но эти звуки, казалось, принадлежали к какой-то прошлой жизни, и Манолис впервые осознал, что превратился в городского жителя. Пирей стал ему домом.

Он был счастлив настолько, насколько может быть счастлив человек, потерявший любовь всей своей жизни. По крайней мере, она не ушла к другому, и осознание этого приносило Манолису облегчение. Ревностью отличался не только его двоюродный брат, но и сама Анна, если уж на то пошло. И самому Манолису приходилось признать, что и он убил бы любого, вставшего между ним и его любимой. Теперь он редко доставал из ящика фотографию с крестин. Ему не хотелось вновь смотреть на Андреаса, да и на себя тоже. С того дня, когда был сделан снимок, он, Манолис, так сильно изменился… Поэтому фотография просто лежала в конверте вместе с газетными вырезками о судебном процессе.

Что ж, если в жизни Манолиса пока не находилось места для любви, то Агати была полностью поглощена этим чувством.

– Может, мы даже поженимся, – как-то раз обронила она в его присутствии. – Было бы здорово, правда? Скромная церемония, а после – ужин в каком-нибудь хорошем месте. Я даже платье себе уже присмотрела…

Манолис не мог представить свою хозяйку в белом, но Агати казалась настроенной вполне решительно. Прежде она замужем не была и сейчас хотела этого больше всего на свете. Пусть ей разбивали сердце в прошлом, но все-таки не разбили полностью! Кусочки сердца Агати были аккуратно склеены вместе, словно части ее фарфоровых фигурок.

Ставрос теперь проводил с Агати почти каждую ночь, а по утрам они вместе с Манолисом шли от пансиона на верфи. По пути заходили в какое-нибудь кафе, чтобы выпить чашку очень крепкого кофе. Прежде Ставрос был одним из самых замкнутых членов команды, но со временем стал немного разговорчивее.

Каждые выходные Агати, Ставрос, Манолис и Элли вчетвером ходили в кино на новый фильм. Агати и Ставрос весь сеанс сидели, держась за руки. И иногда в темноте кинозала даже раздавался звук поцелуя.

Киноиндустрия процветала, и каждый месяц в Пирее открывался новый кинотеатр. В эту субботу они пошли на новую романтическую комедию с красавицей Дженни Карези в главной роли. Агати любила ее и как певицу, и как актрису, а потому с нетерпением ждала выхода фильма.

Каждый раз, когда после сеанса они шли выпить кофе и полакомиться глико – чем-нибудь сладким, Манолису хотелось спрятаться от взгляда Элли, в котором ясно читалось обожание. Однако мужчина не сердился на девушку и обращался с ней как с собственной дочерью. Тем утром Агати попыталась утешить Манолиса:

– Она вырастет из этих чувств, вот увидишь. Первая любовь всегда будит в девочках очень сильные эмоции.

Манолис надеялся, что Агати окажется права. И во всяком случае, привязанность Элли никак не поощрял.

Он очень радовался за свою квартирную хозяйку и Ставроса, но очень сомневался в том, что сам сможет испытать нечто подобное. Сама идея любви ему претила, и он был убежден, что больше никогда не полюбит так же глубоко и сильно.

– Он самый милый человек из всех, кого я когда-либо знала, – потрепав Ставроса за щеку, промурлыкала Агати, когда после сеанса они зашли перекусить в кафе. – Он такой же сладкий, как это мороженое.

Ставрос улыбнулся и взял Агати за руку.

Элли смутилась и покраснела. Ну какая любовь может быть между такими пожилыми людьми! Ее тетя и Ставрос казались ей слишком старыми для подобных нежностей, и то, что они открыто выражали свои чувства, заставляло Элли их стыдиться.

– Прошло больше двадцати лет, – продолжила Агати, совершенно не смущаясь присутствием Ставроса, – с тех пор, как я любила в последний раз. И когда те отношения закончились, я поклялась себе: больше никогда! – Она ударила по столу свободной рукой так сильно, что стаканчики с мороженым подпрыгнули. – Говорю вам, все так и было! Больше никогда! Именно это я и сказала.

Пара за соседним столиком неодобрительно покосилась в ее сторону. Агати говорила довольно громко, к тому же сегодня она надела яркое платье и выбрала резкие духи – такую женщину при всем желании было очень трудно игнорировать.

– А потом я встречаю его! Этого милого красавца-мужчину! Он – моя мечта, которая стала явью.

Ставрос казался смущенным. Он не был красив и знал это. Он нежно поцеловал руку своей возлюбленной, и тогда Агати взяла его руку и тоже поцеловала.

– Вы прямо голубки, – поддразнил их Манолис. – Из вас вышла отличная пара, должен признать.

Элли была готова провалиться сквозь землю, и Манолис, заметив это, тут же попросил счет. И все же в счастье Агати и Ставроса было что-то очень милое его сердцу, несмотря на то что эта идиллия заставляла Элли ерзать на стуле.

– Однажды, моя маленькая девочка, ты поймешь, – сказала ей Агати, – что любовь случается не только в молодости.

Ранним утром следующего дня, когда последние пьяницы разбрелись по домам, под окнами пансиона поднялась невообразимая суматоха. Какая-то женщина вдруг принялась колотить в дверь, вопя во всю глотку. Поскольку на дворе стоял май, окна почти всех комнат были открыты. Шум и крики разбудили не только Манолиса, но и других постояльцев Агати, а также тех, кто жил в соседних домах.

Манолис вышел на балкон и посмотрел вниз. Отсюда он мог прекрасно рассмотреть нарушительницу покоя: яркую блондинку с крашеными волосами и искаженным от гнева лицом, отчего ее возраст определить было трудно.

Женщина посмотрела вверх, заметила Манолиса и принялась вопить с новой силой:

– Я убью их! Я убью их обоих!

Обеспокоенные криками, из окон стали высовываться жители окрестных домов по обеим сторонам улицы. Подобные драмы, в какое бы время суток они ни разыгрывались, неизменно собирали большую аудиторию, и сторонние наблюдатели ощущали себя зрителями на спектакле. Большинство соседей были в курсе, что Агати сдавала комнаты девушкам определенного рода занятий. Предполагалось, что в дверях пансиона вот-вот появится какой-нибудь полный сожаления и раскаяния семьянин и ревнивая супруга потащит его домой за шиворот. Такое уже случалось прежде, и подобное зрелище доставляло публике немало удовольствия.

Женщина продолжала колотить в дверь пансиона, не переставая вопить. Манолис все так же смотрел на нее с балкона, и потому она задрала голову и прокричала:

– Впусти меня! Слышишь, паршивец? А ну, открой дверь!

По звуку ударов Манолис определил, что женщина колотит в дверь не голыми руками, а чем-то тяжелым. Возможно, металлическим. Сейчас эта гарпия поймет, что входная дверь закрывается на простую задвижку, и выломает ее… Мешкать нельзя! Манолис бросился в комнату, надел брюки и побежал вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступени. Остальные жильцы тоже выскочили из своих комнат – многие в одном белье – и столпились на лестничной площадке.

Когда Манолис спустился, женщина уже успела прорваться внутрь и теперь стояла в коридоре, размахивая пистолетом и продолжая вопить. Узнав в Манолисе мужчину с балкона, она выстрелила из пистолета в потолок.

– Просто скажи мне, где Костас и эта женщина, ты, гад! Говори немедленно! Иначе следующую пулю я выпущу в тебя!

Манолис медленно поднял руки, стараясь казаться как можно более дружелюбным.

– Я знаю, кто она, – чуть более спокойным тоном продолжила женщина. – Какая-то пожилая певичка из бузукии. Я это знаю наверняка. Его никогда особо не тянуло на молоденьких, ха! Потому что ни одна молоденькая дурочка даже не взглянула бы на него.

Манолис внезапно понял, что женщина нашла именно тех, кого искала. Что бы за всем этим ни стояло, он решил любой ценой защитить Агати. Дверь в ее квартиру оставалась закрытой, и Манолис молился, чтобы хозяйка не вздумала высовываться. Если она выйдет, эта женщина точно ее застрелит.

Он понимал: единственное, что можно сделать в данной ситуации, – попытаться успокоить эту гарпию. И для начала он должен дать ей выговориться.

– В нашей стране, видишь ли, не так-то просто спрятаться. Думаешь, между Салониками и Пиреем большое расстояние? Если ты работал в порту на севере, куда ты подашься в первую очередь?

– Я не знаю, – мягко ответил Манолис, пытаясь вовлечь эту даму в диалог. – Просветите меня.

– В порт на юге! Ведь это очевидно, да? Любому дураку это ясно. Потом бы он наверняка отправился на острова и попытался спрятаться на верфях Андроса или Хиоса.

Ее рука дрожала так сильно, что она с трудом удерживала пистолет, не говоря уже о том, чтобы нажать на спусковой крючок. Однако Манолису не нравилось, что дуло пистолета все еще смотрит прямо на него.

– Может, его стоит поискать именно там? – храбро предложил он.

– Я не так глупа, как может показаться. На то, чтобы разыскать его, у меня ушло несколько месяцев, но все же я здесь. Как только я оказалась в Пирее, все, что мне нужно было сделать, – это постепенно сужать поиски, и в конце концов я нашла то, что искала. Ты ведь знаешь, где он?

Она впервые перевела дыхание, давая тем самым понять, что теперь очередь Манолиса отвечать на ее вопросы.

– Кирия… – мягко начал он. – Госпожа… – Не впервые ему приходилось успокаивать разгневанную женщину своим ласковым голосом. Он точно знал, каким тоном следует произнести следующие слова. – Прошу вас, успокойтесь. Вы уверены, что попали в нужное место? Думаю, произошла какая-то ошибка.

Женщина наконец опустила пистолет. Она немного успокоилась, как будто рассказ о собственных долгих поисках помог ей выпустить пар. Она уже не кричала, а говорила.

– Я ищу Костаса, – пояснила она. – Костаса Константинидиса.

В этот момент дверь в квартиру Агати приоткрылась. Манолис всей душой надеялся, что его хозяйка не отважится противостоять жене своего любовника. Поскольку в противном случае даже он – при всем его обаянии – вряд ли сможет разрядить этот конфликт.

Но вместо Агати в проеме двери появилась Элли, хрупкая и тоненькая в своей длинной ночной рубашке. Вид этой святой невинности немедленно разрядил накалившуюся было обстановку в коридоре пансиона.

– Что случилось, кирие Манолис? – прощебетала она.

Вломившаяся в их жилище женщина безвольно опустила руку, сжимавшую пистолет.

– Чем мы можем вам помочь? – спросила Элли у этой сумасшедшей таким спокойным тоном, как будто та пришла к ней снять комнату на ночь.

Женщина снова разразилась гневными тирадами.

– Это не она! – вскричала незваная гостья. – Он бы ни за что не связался с этим тощим ребенком. Это та старая певичка, я знаю! Я слышала о ней от многих людей – в том числе от официанта той бузукии, где она выступает. Это не она!

Пока внимание скандалистки было сосредоточено на Элли, Манолис воспользовался случаем и завладел пистолетом. Сделать это оказалось не так уж сложно.

– Возвращайся в постель, Элли, – твердо сказал Манолис. Теперь он полностью контролировал ситуацию. – Я сам провожу эту даму. – Подхватив женщину под руки, он решительно повел ее к входной двери. – Вы ошиблись адресом, – отрезал Манолис на прощание. – И если вздумаете беспокоить нас еще раз, то горько об этом пожалеете. А теперь выметайтесь отсюда! – (Тем временем нарушительница спокойствия вырывалась из цепкой хватки своего провожатого с яростью, придававшей ей сил, так что ее попытки почти увенчались успехом.) – Кто бы что ни говорил, здесь нет никакого Костаса Константинидиса. – С этими словами, в которых была лишь доля правды, Манолис захлопнул дверь и запер задвижку.

Он обернулся и увидел Агати и Ставроса. Они все слышали.

Остальные постояльцы, разинув рот, наблюдали за этой сценой с верхнего этажа, поэтому Агати, Ставрос, Элли и Манолис без лишних разговоров прошли в квартиру и закрыли за собой дверь.

Манолис видел, что хозяйка впервые на его памяти не знала, что сказать. Она плюхнулась в кресло, бледная как полотно, и уставилась куда-то перед собой. Ставрос сел за стол и закурил.

Элли юркнула в спальню.

«Рано или поздно кому-то из них придется нарушить молчание», – здраво рассудил Манолис и, пока оба его друга молчали, принес им по стакану воды. Ему не хотелось оставлять их одних.

Агати заговорила первой.

– Это была твоя жена? – еле слышно прошептала она. – Эта безумная женщина – твоя жена?

Ее голос звучал относительно спокойно, но каким выразительным тоном она произнесла слово «жена»!

Ставрос, похоже, был слишком напуган, чтобы выдавить хоть что-нибудь членораздельное.

– И это ты додумался послать к ней мою племянницу в качестве отвлекающего маневра?

И вновь он промолчал в ответ.

Манолису очень не хотелось становиться участником еще одной перебранки. Было около пяти утра, начинало светать, и он предложил сделать то, что на данный момент представлялось ему максимально разумным:

– Думаю, нам всем не помешает немного поспать. Пусть Ставрос останется у меня, потом поговорите.

Мужчины покинули квартиру Агати. Оказавшись наверху, в своей комнате, Манолис бросил одеяло на небольшой диван рядом со своей кроватью, давая Ставросу понять, что он может спать здесь. У Манолиса не было никакого желания устраивать товарищу допрос. Пусть этим занимается Агати. Самому же Манолису хотелось вздремнуть хотя бы пару часов.

Он проснулся в десятом часу. К тому времени Ставрос уже ушел.

Манолис вскочил с кровати. Мысль о том, что с Агати стряслась беда, пронзила его с такой силой, как будто это случилось с ним самим. Манолису очень хотелось защитить эту женщину, чье счастье было разрушено в одночасье. Ведь она заменила ему мать! Он чувствовал ответственность перед ней. В конце концов, именно он познакомил Агати со Ставросом.

Манолис умылся, оделся, а затем осторожно спустился по лестнице. На полу в коридоре он заметил осыпавшуюся штукатурку. Манолис посмотрел вверх и увидел на потолке дырку от пули. Только тогда он вспомнил, что оставил пистолет в квартире Агати – положил его на полку, когда наливал ей и Ставросу воду. Манолис слегка забеспокоился. Прижавшись ухом к двери, он услышал за ней тихие голоса. Мешать разговору он не хотел, а потому быстро покинул пансион и направился в сторону набережной, где располагалось его любимое кафе с видом на воду, – он частенько приходил туда по воскресеньям. И хотя прежде он старался не привлекать к себе внимания, со временем все же нашел пару любимых мест, где теперь к нему обращались по имени, – как и любому другому человеку, Манолису это нравилось.

Шел первый месяц лета. Солнечные лучи пока не обжигали кожу, а лишь мягко ее ласкали. Легкий ветерок нежно волновал морскую гладь, не заставляя ее яростно вздыматься. Сладость мая постепенно уходила, и к августу от нее не оставалось и следа. Манолис вспомнил, как три года назад он был счастлив с Анной – до того как она накрутила себя из-за возвращения Марии со Спиналонги и почти утратила самообладание. Если бы только она сохранила трезвость ума, веру в Манолиса и не была такой безрассудной. Если бы…

Манолис надеялся, что Агати не станет вести себя столь же отчаянно. Возможно, утренним событиям найдется хоть какое-то разумное объяснение.

Он взял в руки свежий номер «Катимерини». Главной новостью был государственный переворот в Турции. События в Анкаре неизменно отражались на политике Афин, но пока мировые события не оказывали непосредственного влияния на судоходство, Манолиса они не интересовали.

Выпив две чашки кофе и выкурив сигарету, Манолис расплатился и ушел. Он решил, что теперь можно вернуться в пансион.

Манолис осторожно постучал в дверь квартиры Агати. Ему открыла Элли.

– Они ушли, – сказала она, – на прогулку.

– Ты не знаешь, куда именно?

– Нет, – коротко ответила девушка.

– Они пошли прогуляться вместе?

– Да. – Элли кивнула. – Они ушли, держась за руки.

Последние слова успокоили Манолиса.

– Ну и славно, – только и сказал он. Манолис слегка переживал за своих друзей, а теперь был рад, что у них все наладилось.

Манолис тоже решил прогуляться и вернулся в пансион лишь к вечеру. Проходя мимо квартиры своей хозяйки, он вновь услышал голоса. Манолис постучал, и на этот раз ему открыла сама Агати. Она вся светилась от счастья. В одной руке у женщины был стакан, а в другой – бутылка.

– Заходи, заходи! – воскликнула она с таким энтузиазмом, будто он опоздал на вечеринку, где его давно ждали.

Внезапно за спиной Агати вырос Ставрос. В руке у него тоже был стакан.

– Манолис, прошу, выпей с нами!

В бутылке оказалось дешевое шампанское – вероятно, именно из-за него друзья Манолиса были в приподнятом настроении.

– Стин ийя мас! Наше здоровье! – Агати подняла свой стакан.

Манолис не спешил радоваться, хотя и Агати, и Ставрос, казалось, были абсолютно счастливы.

– По какому поводу праздник? – осторожно спросил он.

– Любовь! – ответила Агати. – Разве это не повод?

– Разумеется, это прекрасный повод.

– Мы нашли друг друга, Манолис. Теперь мы связаны любовью.

– И… – начал было Манолис, которому данного объяснения, учитывая все обстоятельства, было недостаточно.

– Почему бы всем нам не присесть? – перебила его Агати. – Ставрос хотел бы объясниться. Он мне все рассказал.

Все сели за стол. После небольшой паузы Ставрос, который не привык быть в центре внимания, начал рассказывать:

– Та женщина сегодня утром… Она была… то есть она и есть… В общем, она моя жена. А меня на самом деле зовут Костас.

После этого он замолчал. Манолис не очень понимал, зачем Агати понадобилось знать нечто большее, чем те голые факты, которые только что озвучил Ставрос. И тем не менее его хозяйка сидела перед ним, прижимаясь всем телом к Ставросу, и даже взяла его руку в свою ладонь. Ведь она слышала все это во второй раз. Ставрос продолжил свой рассказ, явно желая облегчить душу перед Манолисом.

– Мне уже стукнуло сорок пять, а я все еще был холост и жил с родителями в деревне – там, на севере. Ты наверняка представляешь себе, Манолис, как оно бывает. Меня обзывали по-всякому: и пидором, и извращенцем, и всякими другими обидными словами. Даже родителям доставалось: «С Костасом что-то не так?», «Ваш сын гомосексуалист?», «Ваш мальчик немного того?» – и все в таком духе. А не женился я на самом деле по одной простой причине. Я так и не встретил ту самую. Так зачем мне было жениться?

Манолис кивнул. Он прекрасно понимал своего друга.

– Устав от насмешек, мы перебрались из нашей деревни в Салоники. В городе людей больше заботят собственные проблемы, чем чужие, им не до сплетен. Мои родители наконец-то вздохнули спокойно, хотя для этого им и пришлось покинуть родные места. Этажом ниже жили супруги, у которых было четверо детей, уже взрослых. Трое из них давно съехали от родителей, но старшая дочь недавно овдовела и вернулась к ним. Она была на десять лет моложе меня. Но похоже, это никого не волновало, когда мои родители сблизились с соседями и у них возникла одна идея…

От длинного монолога у Ставроса пересохло в горле. Он встал, налил себе воды и вновь сел за стол. Вечер выдался теплым, и в квартире стало душно. Агати пришлось открыть окно.

– В ту же секунду, как мы вышли из церкви, я понял, что совершил ошибку. Понимаешь, я даже не успел толком ее узнать. Мы переехали в квартиру на другом конце города, поближе к докам. Тут все и началось. Когда мы оставались наедине, она превращалась в совершенно другого человека. При своих родителях или при моих она так себя не вела. Она начала кидаться на меня с кулаками, обливать кипятком, а однажды даже бросилась на меня с ножом. Но кому я мог об этом рассказать? Да и кто бы мне поверил? Когда моя мать спросила, откуда на моем теле свежие синяки и ожоги, а я ответил, что схлопотал их от жены, она мне не поверила. Мать решила, что я подрался с кем-то по пьяни. Так я протянул два года, хотя мне показалось, что прошли все двадцать. За все это время я и пальцем не тронул свою жену.

Манолис пришел в ужас от рассказа Ставроса. Однако после встречи с его супругой он ничуть не усомнился в словах друга, заметив, что тот ни разу не назвал ее по имени. Впрочем, Манолис и не хотел его знать.

– Я все спланировал. И вот однажды, когда она уехала в гости к сестре, я сбежал. Я не мог вернуться к родителям, поскольку ее родители жили в том же доме. Тогда я сел на поезд, потом пересел на другой и в итоге оказался в Афинах – единственном городе, где, как мне казалось, меня невозможно будет найти. А уже из Афин я перебрался в Пирей, потому что знал, что на здешних верфях легко найду себе работу. На тот момент у меня не было ни денег, ни вещей – вообще ничего.

Агати нежно обвила рукой шею Ставроса, словно желая окутать его своей любовью.

– Бедный Ставрос, – пробормотала она. – Мой бедный Ставрос.

– И так ты попал в команду Янниса? – поинтересовался Манолис.

– Да, это стало началом новой жизни.

– А у вас с женой были…

Ставрос предвидел этот вопрос. На месте Манолиса он бы спросил то же самое.

– Нет, детей у нас, слава богу, не было.

– А откуда взялся «Ставрос»?

– Так зовут моего отца. Его имя всегда нравилось мне больше собственного. – Ставрос не смог сдержать улыбку. – Каждый день оно напоминает мне о нем. Потому что я не могу вернуться. Я написал родителям, что со мной все в порядке, но не сообщил, где я в итоге поселился. Они отнеслись к моей тайне с пониманием. Потому что иначе за мной явились бы ее родственники.

– Жаль, что ты не выстрелил в нее, когда забрал из ее рук пистолет, – в сердцах бросила Агати.

– Это никого бы не спасло, – с легкой иронией сказал Манолис. – Скорее, погубило бы. И прежде всего меня самого.

– Наконец я был свободен, – продолжил свою исповедь Ставрос. – Это все, чего я хотел. Больше мне ничего не было нужно. И никто не был нужен. А потом, тем вечером в бузукии, я услышал этот голос. Голос, который принадлежал этой прекрасной женщине… – Говоря все это, Ставрос не сводил глаз с Агати. – Я не думал, что когда-нибудь буду так счастлив. Эта женщина – богиня. Та, о ком я не мог и мечтать…

– О Ставрос, – промурлыкала Агати, поглаживая его руку.

– Я знаю, что должен был рассказать тебе все намного раньше, – виновато произнес он. – Но я так боялся тебя потерять…

Агати покачала головой.

– Я ни в чем тебя не виню, – ответила она. – И если она когда-нибудь придет сюда снова, то ей придется иметь дело со мной!

Манолис проработал со Ставросом почти три года. Ему казалось, что он успел хорошо узнать этого человека. Поэтому Манолис не сомневался ни в правдивости его рассказа, ни в искренности его чувств к Агати. Никто не смог бы так правдоподобно притворяться, даже будучи талантливым актером – как те кинозвезды в фильмах, которые Манолис и его друзья любили смотреть по выходным. После встречи с женой Ставроса у Манолиса не осталось сомнений в том, что его друг сказал правду. И теперь смерть первого мужа этой женщины казалась Манолису подозрительной.

– Можно, я скажу тост? – Агати наполнила стаканы почти до краев.

Друзья подняли свои стаканы и чокнулись.

Манолис краем глаза заметил, что пистолет все еще лежит там, где он его оставил, – на полке рядом с фарфоровой фигуркой Марии-Антуанетты. Такое соседство было, по мнению Манолиса, неуместным, и, улучив момент, он сунул оружие в карман.

Той же ночью Ставрос собрал все свои вещи и переехал в квартиру Агати.

На неделе Агати купила себе новое платье – к облегчению Манолиса, оно было не белым, а бледно-зеленым. Со следующей зарплаты Ставрос купил своей невесте кольцо.

После этого всей компанией – Агати, Ставрос, Манолис и Элли – они отправились в один из лучших ресторанов Пирея, чтобы отметить столь важное событие. Манолис вызвался оплатить ужин в качестве свадебного подарка новобрачным. Заказав бутылку превосходного вина из ресторанного погреба, они подняли бокалы.

– За любовь, – предложила Агати.

– За нас, – сказал Ставрос, надевая кольцо на палец своей невесте.

– За то, чтобы вы были счастливы, – произнес Манолис.

Сделав глоток, он поставил стакан на стол, вложил руку Агати в руку Ставроса и сверху прикрыл своей ладонью. Так был скреплен союз двух любящих сердец, и «церемония» казалась ее участникам не менее священной, чем обряд бракосочетания.

После этого Агати и Ставрос стали жить как муж и жена, и большего согласия и любви невозможно было найти ни в одной другой семье. Оба были бесконечно благодарны судьбе за то, что свела их вместе. Нечего и говорить о том, что симпатия Агати к своему постояльцу переросла в глубокую привязанность и она окружила его еще более щедрой заботой.

Для Манолиса Агати со Ставросом были не просто друзьями. Он считал их своей семьей. Жизнь его устоялась и текла ровно – никогда раньше он так не жил! И никто никогда о нем не заботился так, как Агати. Возвращаясь после работы в свою комнату, Манолис всегда находил на комоде кувшин со свежими розами, на кровати – выглаженную рубашку, а под окном – начищенные ботинки. На подушке его ждала маленькая веточка лаванды, запах которой помогал Манолису заснуть. Уходя утром на работу, он брал с собой обед, любовно приготовленный Агати и оставленный под дверью его комнаты. Каждый вечер, прежде чем подняться к себе, Манолис непременно заглядывал к своей хозяйке, и та горячо приветствовала его.

Несколько раз в неделю Манолис обедал вместе с Агати и ее спутником жизни, и это стало своего рода традицией, которая, впрочем, соблюдалась не слишком тщательно. Хотя Манолис проводил бо́льшую часть дня в компании Ставроса, друзья были не прочь пообщаться и после работы. Сняв с себя грязную рабочую одежду, они становились другими людьми и с удовольствием поглощали изумительные блюда, которые Агати готовила для них. Все эти многочисленные обеды и ужины не могли не сказаться на фигуре Агати – за последнее время она немного располнела, мужчинам же удавалось сохранять форму благодаря тяжелому физическому труду на протяжении шести дней в неделю.

По субботам Манолис, Ставрос и Элли всегда приходили послушать выступление Агати в маленькой бузукии. Репертуар певицы оставался неизменным, а потому в зрительном зале нередко можно было увидеть одни и те же лица. Однако теперь все песни Агати посвящала лишь одному человеку, сидевшему в первом ряду и с восхищением смотревшему на свою возлюбленную. Женщина пела, глядя на Ставроса:

Я, солнцем сияя, весь мир освещаю,

Когда ты в глаза мои смотришь…[17]

«Свадьба» Агати и Ставроса повлияла и на Элли. Девушка тоже решила найти свою любовь. Поэтому отказалась от совместных походов в кино и вместо этого теперь ходила на свидания с сыном владельца кондитерской, где работала. Агати эти отношения всячески поощряла, поскольку была уверена, что рано или поздно молодой человек унаследует дело своего отца. Манолис же радовался, что Элли перестала краснеть в его присутствии.

Манолис по-прежнему переписывался с Антонисом, рассказывая другу обо всех более или менее значимых событиях в своей жизни. Он написал и о соседях, и о том, что был кем-то вроде кумбароса на их «свадьбе». Впрочем, Антониса скорее интересовала техника, нежели человеческие отношения, поэтому ода счастливому союзу двух любящих сердец занимала в послании гораздо меньше места, чем подробное описание судна, на котором сейчас работал Манолис.

Это была яхта очередного миллиардера, и Яннис разделил свою команду на две группы: одна работала на палубе, а вторая трудилась над корпусом судна. У Манолиса обнаружился талант к работе с деревом. Подобное занятие требовало большей искусности, чем очищение корпуса корабля от старой краски, а также высокой точности: даже просто смешивать лак со скипидаром нужно было в строго определенной пропорции. Помимо этого, в арсенале Манолиса изрядно прибавилось инструментов – пемза и замша, трепел и льняная олифа, масляная краска и шеллак. Он научился управляться с ними и совсем скоро стал мастером своего дела. Ему доставляло гораздо больше удовольствия ремонтировать ту часть судна, которая будет постоянно на виду, чем ту, что будет почти полностью погружена в воду. Тем не менее Манолису казалось немного странным проводить дни напролет на палубе яхты, плавать на которой ему не суждено.

Письма от Антониса приходили не слишком часто. В одном из них он описал свою встречу с Марией и маленькой Софией, будучи уверенным, что Манолис захочет узнать, как поживает его крестница:

София – настоящая красавица. Правда, очень стеснительная. Когда я подошел к Марии поздороваться, девочка тут же спряталась за ее юбку. Фотини уверяет, что София очень дружна с ее старшим, Маттеосом. Когда они играют вместе, София громко болтает без умолку. Недавно она пошла в школу, Мария – на курсы для медсестер, ну а доктор Киритсис по-прежнему в постоянных разъездах.

О машинах Антонис писал более охотно и красочно. Они были его страстью. Последний автомобиль Манолиса – его старенький грузовик, – вероятно, все еще ржавел на одной из улиц Ираклиона. Теперь, когда доходы Манолиса возросли, он вполне мог позволить себе новую машину. Антонис всячески склонял его к покупке быстрого современного автомобиля. И в конце концов по совету друга Манолис купил себе «альфа-ромео». Ярко-зеленого цвета.

Манолис оставлял машину возле пансиона и, возвращаясь с работы, частенько видел, как мальчишки толпятся вокруг нее, будучи уверенными, что владелец авто – известный актер или актриса. Манолису жаль было их разочаровывать, и вместе с тем ему, владельцу эдакого сокровища, льстило внимание окружающих.

Прошлое наконец-то перестало тяготить Манолиса, и иногда он даже ловил себя на мысли, что хотел бы видеть на пассажирском сиденье какую-нибудь привлекательную молодую женщину.

Кроме редких писем от Антониса, в которых тот довольно скупо описывал свою жизнь в Айос-Николаосе, ничто больше не связывало Манолиса с Критом. Смерть Анны, словно огромная пропасть, разделила его жизнь на «до» и «после». Если бы не газетные вырезки о судебном процессе над Андреасом и не снимок с крестин, Манолис вполне мог бы предположить, что все происшедшее на Крите случилось не с ним.

Портрет родителей, вставленный в красивую рамку, теперь занимал почетное место на комоде, однако фотография с крестин по-прежнему пряталась в его нижнем ящике. Манолису не нужно было смотреть на нее, чтобы вспомнить о своей возлюбленной, – Анна по-прежнему жила в его мыслях. Иногда Манолис доставал ее сережку, клал на свою ладонь и подносил к свету, уверенный, что эта вещица все еще хранит в себе частичку Анны.

Глава 11

В своих письмах Антонис ни разу не упомянул о визитах Марии к Андреасу. И хотя несколько раз порывался это сделать, его останавливало обещание, данное сестре.

Мария навещала Антониса в тюрьме Неаполи ежемесячно. Во второй раз она успела на первый автобус, выезжавший из Айос-Николаоса в шесть утра, а потому оказалась почти в самом начале очереди у ворот тюрьмы. Это позволило ей поговорить с Андреасом чуть подольше.

Каждый визит по-прежнему являлся для нее тяжелым испытанием. Летняя жара лишь усилила запах экскрементов, пота и сточных вод, заполнявший все пространство внутри тюремных стен. Марии, как и большинству остальных посетительниц, приходилось зажимать рот и нос платком. Она заворачивала в него душистые травы в надежде перебить жуткую вонь и снизить риск заражения какой-нибудь инфекцией.

Всякий раз, прежде чем попасть в комнату для свиданий, Марии приходилось общаться все с тем же седовласым тюремным надзирателем. Он встречал ее с неизменной притворной улыбкой, и вскоре женщина убедилась, что ее догадка была верна: он ждет взятки. Двести драхм, которые ее попросили заплатить, якобы должны были обеспечить Андреасу дополнительный кусок хлеба в обед и повторную смену белья на неделе. Мария же подозревала, что надзиратель присвоил деньги себе. Ее подозрения подтверждались жалким видом Андреаса, приходившего на свидания в одной и той же грязной рубашке. С каждым разом он выглядел все более и более истощенным.

В один из следующих визитов Мария в ответ на притворно-дружелюбное приветствие тюремного надзирателя привычно выдавила из себя улыбку, зная, что именно этого от нее и ждут. Все было как обычно, и Мария уже приготовилась пройти в комнату для свиданий, после того как надзиратель сделает отметку о посещении в досье Андреаса.

Однако внезапно, откашлявшись, мужчина обратился к ней с неожиданной тирадой:

– Кирия Киритсис, среди постоянных посетителей вроде вас в тюрьме принято проводить выборочные проверки. Мы выяснили, что в тюрьму контрабандой попадают некоторые товары. И пронести с собой их могут только посетители.

Марии нечего было скрывать, но слова надзирателя ее встревожили. Что он имел в виду под «выборочными проверками»? Она протянула мужчине свою сумку, предлагая проверить ее содержимое.

Надзиратель даже не взглянул на сумку.

– Пожалуйста, снимите пальто.

Мария подумала, что он хочет проверить карманы ее верхней одежды. Повинуясь его просьбе, она сняла пальто и повесила на спинку стула.

– Расставьте руки в стороны.

Данная просьба стала для Марии полной неожиданностью. Ни на ее блузке, ни на юбке не было карманов. Куда она могла спрятать «товар»? Женщина не могла скрыть свое удивление.

А затем с отвращением ощутила, как надзиратель принялся похлопывать руками по ее одежде, а затем водить ладонями по ее груди, животу и бедрам. Выдыхая Марии в лицо зловонный запах перегара, надзиратель приобнял ее и сдавил ей ягодицы – сначала нежно, затем агрессивно.

После этого он залез рукой под юбку и принялся ощупывать ее промежность. Мария в ужасе замерла, не в силах пошевелиться. Она подняла глаза на молодого охранника, стоявшего в углу помещения. Однако он встретил ее взгляд ухмылкой, и Марию чуть не стошнило: она поняла, что тот с наслаждением следил за происходящим.

Мария затаила дыхание и закрыла глаза. Скоро все это кончится. Иначе и быть не может. Марии казалось, что на ее теле не осталось места, которого бы не коснулись грязные лапы надзирателя. Спустя несколько минут он закончил досмотр и отступил. Мария поняла это, потому что перестала чувствовать его зловонное дыхание на своем лице.

Только после этого она открыла глаза.

– Дельта двадцать семь! – рявкнул надзиратель охраннику.

Испытывая сильный гнев и отвращение, сгорая от унижения, Мария усилием воли удержала рвотный позыв и спокойно взяла свое пальто со спинки стула. Она не смогла заставить себя взглянуть надзирателю в глаза. Дрожащей рукой подхватила свою сумку и на ватных ногах направилась к выходу из будки.

То свидание с Андреасом для нее прошло как в тумане. Мария запомнила лишь выражение безмерной благодарности в глазах ее зятя. Но все, о чем она могла думать во время их недолгой встречи, – это как бы скорее убраться восвояси.

Вечером того же дня, оставшись наедине с мужем, Мария казалась какой-то странно притихшей. Заметив эту перемену в супруге, Николаос осторожно поинтересовался у нее:

– Сегодняшняя встреча с Андреасом прошла как обычно?

– Да, все хорошо, – встрепенувшись, ответила Мария и тут же спросила: – А как прошел твой день?

Ей удалось развеять подозрения мужа, но теперь перед Марией вставала большая дилемма. Вынесет ли она такой досмотр еще раз? Стоят ли свидания с Андреасом подобной жертвы?

Следующие два месяца Мария не ездила в Неаполи. Это было выше ее сил. Чтобы как-то оправдаться перед Андреасом и перед самой собой, она написала ему письмо с извинениями. О причинах, заставивших ее сделать перерыв в их встречах, женщина умолчала. Она не рассказала о неприятной сцене с надзирателем даже Фотини.

Незаметно наступил октябрь. Как-то ночью Мария долго не могла заснуть. Она осторожно ворочалась в постели, стараясь не разбудить Николаоса, и вдруг ей в голову пришла идея. Все было так просто, что Мария не могла понять, как она не додумалась до этого раньше!

Два дня спустя она села на автобус до Неаполи.

Ей удалось занять очередь одной из первых, и вскоре она оказалась перед тюремными воротами. Сердце отчаянно билось, и женщина сжимала кулаки, пытаясь унять охватившее ее волнение.

– Итак, – как ни в чем не бывало начал надзиратель, – к кому вы пришли?

– К Андреасу Вандулакису, – ответила Мария с легкой дрожью в голосе.

– Андреас Вандулакис… Вандулакис… Мм… Ах да!

В душе Марии закипела ненависть. Ухмылка на его противном обрюзглом лице говорила о том, что он прекрасно помнит, кто перед ним. Однако было очевидно, что этот маленький спектакль доставляет ему огромное удовольствие.

– Я бы хотела вас кое о чем спросить, – внезапно сказала Мария.

– Меня? Спросить? – (Обычно робкая, Мария набралась смелости и посмотрела надзирателю прямо в глаза.) – Ну что ж…

– Вы, случайно, не работали на Спиналонге? Охранником? – Мария несколько раз репетировала этот разговор перед зеркалом и неоднократно прокручивала его в голове.

– Что вы хотите этим сказать? – Надзиратель был в недоумении.

– Просто вы напоминаете мне одного из наших охранников, – ответила Мария. – Вы похожи на него как две капли воды. Понимаете, я несколько лет жила на Спиналонге и…

– Так вы прокаженная, что ли? – спросил надзиратель с явным отвращением.

– Уже нет, – произнесла Мария с легкой улыбкой. – В смысле, я болела проказой, но ведь не так давно от нее было найдено лекарство.

Она слегка склонила голову набок, оценивая реакцию надзирателя на свои слова. Реакция была именно такой, какую Мария себе представляла. Она знала, что надзиратель больше не тронет ее и пальцем. Впервые ее проклятие сыграло ей на пользу. Николаос бы ею гордился.

Свидание с Андреасом пролетело незаметно. Он так радовался ее приходу, что Мария не могла не признать: ее усилия того стоили. Их разговор проходил в привычном для обоих порядке, который сам собой установился во время предыдущих визитов. Прежде всего Андреас спросил о Софии, затем поинтересовался здоровьем отца. На каждый из вопросов Мария отвечала максимально подробно, не упуская ни одной детали, ни одной новости.

Мария рассказала Андреасу, что София теперь ходит в школу, что она увлеклась рисованием и обожает слушать сказки. Однако пустой взгляд зятя быстро заставил Марию замолчать. Что ж, она понимала чувства Андреаса – ведь он не видел дочь более трех лет и даже не мог представить, как та теперь выглядит. София и вправду изменилась, она выросла и перестала быть той малышкой, какой ее помнил отец.

На вопрос о здоровье Александроса Вандулакиса Мария также попыталась дать как можно более полный ответ. Она сообщила Андреасу, что его отец чувствует себя хорошо, что Ольга и Ирини со своими детьми навещают его по выходным. Отметила, какую перестановку мебели затеяла экономка Вандулакисов кирия Хортакис. В общем, она выложила Андреасу все, что смогла припомнить со времени последнего визита, когда привозила Софию в дом ее дедушки.

Андреас каждый раз вежливо спрашивал о Гиоргосе. Однако Мария могла сказать о своем отце лишь то, что он по-прежнему ловит рыбу каждый день, если на море нет сильного ветра. И даже при всем желании Марии как-то разнообразить свои «отчеты», о Гиоргосе она повторяла одно и то же почти одними и теми же словами. Женщина знала, что зятя мало интересовала ее собственная жизнь в Айос-Николаосе. Но сведений о поместье Вандулакисов у нее почти не было, особенно теперь, когда Антонис больше не работал там.

Сама Мария редко задавала Андреасу вопросы. У нее не хватало духу расспрашивать о жизни в тюрьме. Она примерно представляла себе условия, в которых его содержали. Ведь еще перед их первой встречей тюремный надзиратель сообщил ей, что Андреас живет в одной камере с пятью заключенными.

Разговаривать было, как всегда, очень трудно, поскольку приходилось перекрикивать царивший в комнате шум и часто повторять сказанное. Когда звон колокола возвещал об окончании свидания, Андреас всегда подавался вперед, чтобы поблагодарить Марию за визит. И если она не могла расслышать его слов, то понимала их по движению губ. При каждом посещении женщина замечала на лице своего собеседника выражение безмерного облегчения, поразившее ее еще в первую их встречу. Видя благодарность в его глазах, Мария едва могла сдержать слезы.

Вечером, когда муж вернулся из больницы, она рассказала ему о своем визите к Андреасу. Николаоса в первую очередь заботило, чтобы Мария не подхватила в тюрьме какую-нибудь инфекцию.

– В этом заведении наверняка кишмя кишат микробы, – заявил он. – И если там, по твоим же словам, все настолько плохо с санитарией, ты подвергаешь себя риску заболеть.

– Агапе му, – с улыбкой начала Мария, – я пережила проказу. Уверена, я смогу защититься от тюремных микробов.

– Если только будешь соблюдать меры предосторожности, – мягко сказал Николаос. – Например, мыть руки по возвращении.

– Ты ведь знаешь, Никос, что я всегда именно так и делаю, – заверила его супруга. – Я мою их очень тщательно.

– А твоя одежда?

– Ее я тоже стираю. До дыр, – поддразнила мужа Мария.

Поскольку ночь выдалась теплой, супруги решили поужинать на открытом воздухе, в своем маленьком саду. На следующий день Никос уезжал на очередную медицинскую конференцию. Марии вновь предстояло остаться одной на несколько недель. Впрочем, она никогда не упрекала супруга в том, что он предан своему делу и оно для него всегда на первом месте. Да и как она могла его упрекать? Ведь он спас ей жизнь. А теперь спасал жизни других людей. Тем не менее Мария всегда очень тосковала без мужа. Не только потому, что сильно его любила, но и потому, что управляться с Софией в одиночку ей было намного сложнее.

– Каждый раз, когда ты едешь в это злачное место, я страшно за тебя переживаю, – признался Николаос. – Даже притом что понимаю, зачем ты это делаешь. – Он замолчал, и они оба подняли глаза к небу, усыпанному ослепительно-яркими звездами. – Ты не надумала рассказать о своих визитах Александросу Вандулакису? – Этот вопрос беспокоил Николаоса почти так же сильно, как опасения насчет того, что Мария подхватит в тюрьме какую-нибудь заразу. – А если он узнает о том, что ты втихомолку навещаешь в тюрьме его сына?

– Он не узнает. Никто из Вандулакисов никогда не бывал в тюрьме, где содержат Андреаса, а ему самому посылать письма запрещено. Они не общаются.

– А что, если однажды Александрос решит проведать своего сына? Тогда он узнает, что ты тоже его навещала. Только представь себе возмущение старика!

– Это маловероятно, Никос. Александрос не простоит и получаса в той жуткой очереди к воротам тюрьмы. Он совсем слаб.

– И все-таки мне кажется неправильным, когда ты после свидания с Андреасом едешь к Александросу и ничего ему не говоришь о своих визитах. Разве ты не чувствуешь за собой вины? Прошу, расскажи ему все как есть, агапе му.

Мольба в голосе Николаоса заставила Марию отступить.

– Ты прав, это нехорошо, – признала она. – При нашей следующей встрече я непременно все ему расскажу. Я найду для этого подходящий момент.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Николаос вернулся в дом, чтобы собрать вещи в поездку, а Мария принялась убирать со стола. Она мыла посуду и размышляла о том, с чего начать разговор с Александросом о его сыне.

В следующие выходные Мария с Софией отправились в гости к Мегалос-Паппусу – Большому Дедушке, – так называла Александроса девочка. Она была еще слишком мала, чтобы интересоваться, почему ее дед не приходится отцом никому из ее родителей. Однажды Марии с Николаосом придется все объяснить Софии, однако этот день наступит еще не скоро. Гиоргоса же София прозвала Мусатос-Паппус – Бородатый Дедушка, – чтобы как-то различать двух паппусов.

Девочка всегда с нетерпением ждала визитов к Вандулакисам. Экономка кирия Хортакис пекла к ее приходу любимое печенье, а потом Софии разрешалось бегать по просторному дедушкиному дому – она это обожала. Желая порадовать внучку, Мегалос-Паппус купил ей лошадь-качалку. Она стояла в гостиной, и София могла играть там часами, качаясь на лошадке взад-вперед. Девочка назвала свою любимицу в честь коня Александра Македонского, хотя с трудом выговаривала это имя. София с удовольствием представляла, как мчится во весь опор по горам, подстегивая свою лошадку. Длинные кудрявые волосы развевались за ее спиной, из груди рвался крик: «Буцефали, вперед!» – в такие моменты София очень сильно напоминала Марии Анну.

За последние несколько лет Александрос Вандулакис успел полюбить Марию Киритсис. Он испытывал к ней гораздо более теплые чувства, чем к ее сестре, и считал более подходящей матерью для своей внучки. Имя Анны он даже отказывался произносить вслух.

Мария с Александросом пили кофе в гостиной, где София играла со своей лошадкой, и женщина поняла: вот он, подходящий момент для разговора. Николаос был прав: для Марии каждый приход в этот дом омрачался угрызениями совести с того момента, как она начала ездить в Неаполи. Она всячески оправдывала свое молчание: Александрос мог разозлиться и высказать недовольство тем, что Мария навещает его сына в тюрьме, заявить, что ее это не касается, и даже счесть себя оскорбленным, – однако теперь настала пора рассказать старику всю правду.

Мария не видела способа плавно перейти к нужной теме. Поэтому она просто собрала все свое мужество в кулак и выпалила:

– Мне нужно вам кое-что сказать, кирие Александрос.

Ее тон явно насторожил старика.

– Что-то случилось, моя дорогая? – спросил он.

– Я была у вашего сына. Я видела Андреаса.

Александрос был ошарашен этой новостью. Воцарилась пауза.

Руки Марии так дрожали, что ей пришлось поставить свой кофе на стол. Дребезжание чашки о блюдце выдавало ее с головой.

– Я х-ходила к нему в тюрьму, – продолжила она.

– К моему… сыну?

Александрос Вандулакис всегда был довольно скуп на эмоции, но на этот раз не смог их сдержать – его лицо помрачнело.

Кирия Хортакис поняла, что хозяину нужно побеседовать с гостьей наедине, и увела Софию в кухню пробовать свежеиспеченное лакомство.

Последний раз Александрос Вандулакис разговаривал со своим сыном за семейным ужином в августе, три года назад. Тогда он попросил их с Анной принять участие в празднике, намечавшемся в Плаке. Через два дня Александросу сообщили о трагедии. Они с Элефтерией как раз собирались идти спать, когда зазвонил телефон. Оба сильно удивились столь позднему звонку. Ответить на него вызвалась Элефтерия. Она вышла в коридор, и мгновение спустя Александрос услышал ее крик. Он бросился к супруге и нашел ее всю в слезах, сидящую на стуле рядом с телефонным столиком. Александрос взял трубку из рук Элефтерии и услышал на том конце провода голос Антониса Ангелопулоса, который сообщил ему, что Анна умерла, а Андреас арестован.

Роковая пуля, выпущенная сыном в грудь его жены, перевернула жизнь старых Вандулакисов.

– Ты видела Андреаса? – тихо переспросил Александрос.

Впервые после той ужасной ночи старик произнес имя своего сына вслух. Мария едва его расслышала.

– Да, – кивнула она.

Александрос Вандулакис, гордый владелец огромного поместья, человек, который привык скрывать свои эмоции, заплакал навзрыд, прикрыв лицо руками.

Несмотря на всю формальность их отношений, Мария встала и обняла старика. Хотя Александрос Вандулакис мог счесть подобный жест фамильярным, Марии было все равно. Она действовала инстинктивно. Плачущий перед ней человек явно нуждался в утешении.

Спустя какое-то время Александрос достал из кармана носовой платок и прижал к глазам. Постепенно его рыдания сошли на нет. Мария поняла, что старику нужно несколько мгновений, чтобы прийти в себя, и вновь села за стол напротив него.

В конце концов к Александросу вернулась способность говорить, и он тут же завалил Марию вопросами:

– Как он там? Как теперь выглядит? Как справляется? Каково это вообще – сидеть в тюрьме?..

Мария ощутила облегчение, которое испытал Александрос, вновь обретя возможность говорить о своем сыне. Его вопросам, казалось, не было конца. Она честно отвечала на каждый, если знала ответ.

Но вскоре она заметила, что силы покидают старика – он откинулся на спинку стула, не в состоянии больше выносить столь сильное эмоциональное напряжение. Однако он так и не спросил у нее, почему она решилась навестить Андреаса. Марии хотелось верить, что Александрос и так знал ответ на этот вопрос. По-видимому, он также не был чужд сострадания. Только тот, кто сам способен простить, не сочтет нужным спрашивать, простил ли другой.

Ровно в тот момент, когда этот вежливый допрос подошел к концу, в гостиную вбежала София и бросилась к деду. Старик, обожавший свою внучку, крепко обнял ее.

– Нам пора, София, – ласково сказала Мария.

– Мана! Мама! Я не хочу уходить, – возразила София. – Я хочу остаться здесь, с Буцефали!

– Обещаю, что буду кормить его и присматривать за ним, моро му, – дал слово дед.

София обняла его, затем уцепилась за руку Марии.

Мария почувствовала, что с ее плеч свалился огромный груз. Она ощутила легкость, которой прежде никогда не ощущала в доме Вандулакисов.

Александрос поднялся со стула и очень нежно взял ее за руку.

– Спасибо, что навестили меня, – сказал он. – Рад был тебя видеть. Буду ждать нашей следующей встречи. Надеюсь, к тому моменту у тебя будут для меня какие-нибудь новости.

Мария поняла, что имеет в виду Александрос. Отныне он будет ждать вестей об Андреасе. После смерти жены старик сильно сдал, и когда Мария коснулась его руки на прощанье, то почувствовала, насколько она дряхлая. Это заставило ее еще раз задуматься о том, какую опасность могло представлять посещение тюрьмы для Александроса. Сама Мария была достаточно сильной, чтобы противостоять микробам и болезням, однако старика они могли убить. С этого момента Мария решила быть его ушами и глазами в том адском месте.

Николаос был в отъезде, и Мария отложила поездку в Неаполи до его возвращения. Она не хотела, чтобы София пропускала школу.

Этот вынужденный перерыв сильно беспокоил Марию. Она переживала, что Андреас вновь почувствует себя брошенным, и планировала поехать к нему сразу же, как только муж вернется из командировки. Тогда он бы смог каждое утро водить дочку в школу вместо Марии.

Тихие, спокойные дни октября сменились дождливым ноябрем. Для Крита крайней редкостью было подобное ненастье: по утрам грозы омрачали небо темными тучами, а посреди ночи горы вокруг Айос-Николаоса озарялись яркими зарницами. Марии пришлось повременить с поездкой в Неаполи еще несколько дней, но наконец однажды утром она проснулась и поняла, что дождь прекратился. В течение многих дней ее будил стук капель о ставни, но сегодня было тихо.

Она встала с постели, быстро оделась и перед уходом сказала Николаосу:

– Я должна успеть на первый автобус, агапе му. Одежду Софии я приготовила.

– Береги себя, Мария, – сонно ответил он, переворачиваясь на другой бок.

Мария нежно поцеловала мужа в ухо и на цыпочках вышла из комнаты.

Их дом стоял на холме, и Мария могла бы понаблюдать, как солнце медленно появляется из-за горизонта. Отсюда открывался вид дивной красоты. Но надо было спешить, и она быстрыми шагами направилась к автобусной остановке. Утро выдалось холодным, дыхание вырывалось изо рта облачками пара, и Мария пожалела, что не надела пальто потеплее. Она еле успела на шестичасовой автобус – он тронулся, едва она поднялась в салон. Среди пассажиров Мария узнала женщину, некогда работавшую в больнице на Спиналонге, и вежливо ей кивнула. Та встала со своего места и пересела поближе к Марии. Однако не захотела сесть рядом, предпочитая перекрикивать шум мотора и скрип тормозов. Мария была слегка раздосадована этим обстоятельством.

После Спиналонги знакомая устроилась в детский приют в Неаполи и сыпала подробностями о своей новой работе. Естественно, в обмен она ожидала услышать последние сплетни: как поживают их общие знакомые, чем занимается сама Мария, как дела у Софии и тому подобное.

Помимо того, что сейчас было слишком рано для обстоятельных разговоров, Мария в принципе не очень хотела рассказывать о себе, а уж тем более о том, куда и зачем она едет. Как она полагала, ее знакомая держалась на расстоянии потому, что боялась приближаться к бывшей прокаженной. Если бы она упомянула, что едет в тюрьму к убийце своей сестры, женщина тут же выскочила бы из автобуса – Мария в этом не сомневалась. Она не желала тратить время на болтовню с этой сплетницей и все тридцать минут, что они ехали вместе, чувствовала себя крайне неловко. К счастью, она вышла из автобуса раньше, чем ее знакомая.

В тот день Мария оказалась почти в самом начале очереди. Должно быть, часть посетителей отпугнула непогода. Пока тянулись долгие минуты ожидания, Марию снедала тревога. С последнего свидания прошло много времени, и Андреас мог подумать, что она решила больше не приходить. Эта мысль не давала ей покоя. Она отдала надзирателю «карманные деньги» для Андреаса и прошла в комнату свиданий. Постепенно к столу по обе стороны сетки подсаживались заключенные и те, кто пришел их навестить. Однако стул напротив Марии по-прежнему оставался пустым. Она посмотрела на часы, висящие на стене, – прошло уже двадцать минут от получаса, отведенного на разговор. У нее оставалось всего десять минут, и Мария почувствовала, как внутри нарастает досада. Вопреки правилам она встала и направилась к ближайшему охраннику.

Тот поднял руку, пресекая любые вопросы.

– Если он захочет прийти, то придет. Даже у заключенных есть выбор. Приходить сюда или нет – решать им. Они также вправе решать, принимать им пищу или ходить голодными.

Говоря все это, охранник смотрел не на Марию, а на часы. Посетители тюрьмы заслуживали, по мнению охраны, не больше уважения, чем сами узники. Мария испытывала на себе презрение со стороны работников тюрьмы далеко не в первый раз. Со всеми посетителями, независимо от того, кем они приходились заключенным, здесь обращались так, словно те тоже осуждены за преступление.

– Похоже, он не хочет вас видеть.

Слова охранника прозвучали резко, как удар хлыста. Марию как будто обожгло. Возможно, он был прав, но эта правда причиняла ей невыносимую боль.

Мария вернулась на свое место, все еще надеясь, что Андреас появится. Возможно, что-то его задержало. Что? Она терялась в догадках, однако чувствовала, что должна в любом случае досидеть до конца.

Минутная стрелка неумолимо приближалась к двенадцати часам, и Мария изо всех сил пыталась сдержать слезы. Она успела выйти за ворота тюрьмы, прежде чем дала волю чувствам. Никто даже не взглянул на женщину, которая тихо плакала на улице. За пределами тюремных стен это было обычным делом.

Следующего свидания придется ждать целый месяц. Связаться с Андреасом иным способом не получится. Ее воображение рисовало жуткие картины того, что могло произойти с ним…

Николаос же и в этом вопросе оставался прагматичным.

– Мария, если бы случилось что-то плохое, то они, я уверен, непременно известили бы его ближайших родственников и Александрос сообщил бы тебе. Можешь в этом не сомневаться.

– Но… – попыталась было возразить Мария.

– Пожалуйста, постарайся так сильно не переживать, – мягко сказал Николаос. – Ты все равно ничего не можешь сделать. А месяц пролетит незаметно, вот увидишь.

В конце месяца Мария вместе с Софией приехали навестить Мегалос-Паппуса. Мария не обмолвилась о том, что Андреас не явился на их последнюю встречу. На нетерпеливые вопросы старика она вежливо отвечала, что не успела толком поговорить с его сыном, и надеялась, что больше ее не станут расспрашивать. Перед уходом она заверила Александроса, что в следующий раз постарается приехать в тюрьму пораньше и подольше побеседовать с Андреасом.

Мария не могла дождаться предстоящего визита к своему зятю – весь месяц она не переставала думать об Андреасе.

В этот раз он пришел на свидание, и она была бесконечно ему рада. Хотя ей показалось, что Андреас выглядит еще более изможденным и похудевшим, чем обычно. Он подтвердил, что действительно был болен – провалялся в медицинском изоляторе с подозрением на холеру бог знает сколько, так что потерял счет дням.

Как всегда, время в комнате для свиданий летело незаметно, а Мария так хотела рассказать Андреасу, что его отец теперь знает о ее визитах к нему.

– Я говорила твоему отцу о наших с тобой встречах, – начала было она. Но по-видимому, сказала это недостаточно громко: Андреас не расслышал и ей пришлось повторить сказанное. Однако и во второй раз собеседник ее не понял, поэтому Мария решила сформулировать свою мысль иначе: – Недавно я навещала Александроса…

Андреас встрепенулся при звуке знакомого имени и подался вперед.

– Ты ходила к Александросу? Моему отцу? – решил уточнить он.

– Да. И я рассказала ему о наших встречах. Думаю, ему следует об этом знать.

Отсутствие какой-либо поддержки со стороны отца и потеря родительской любви для Андреаса стали бо́льшим испытанием, чем пожизненное заключение. И Элефтерия, и Александрос прежде боготворили своего единственного сына, и с самого рождения он был окружен их заботой и обожанием. Однако события той августовской ночи перекрыли этот, как ему казалось, бесконечный источник любви и поддержки. Когда Андреас получил письмо от сестры, в котором сообщалось о смерти их матери, у него не осталось сомнений: он повинен не только в смерти Анны, но и в смерти Элефтерии. «Ты разбил сердце матери, Андреас, и нанес своему отцу не одну, а две смертельные раны», – писала Ольга. Ее слова, словно нож, пронзили тогда сердце Андреаса, и спустя два года эта рана по-прежнему кровоточила.

– Что он ответил тебе на это? Мария, скажи мне, что он тебе ответил? – Андреас всегда хотел первым делом узнать новости об отце, но на сей раз не скрывал нетерпения.

– Он спросил, как ты, каково тебе здесь… Он стал спрашивать обо всем, что обычно интересует человека в подобном случае.

– Он не рассердился на тебя за то, что ты навещаешь меня?

– Вовсе нет, Андреас. Скорее, наоборот.

Облегчение, которое Андреас испытал, услышав ответ Марии, ясно читалось в его глазах. Женщина никогда прежде не видела в них такого блеска. Возможно, на глаза Андреаса навернулись слезы, однако она не заметила, чтобы он плакал.

В этот раз Мария покинула комнату для свиданий одной из последних. Впервые она уходила отсюда с таким легким сердцем.

Вскоре Мария отправилась к Александросу Вандулакису вместе с Софией и Николаосом. Старик очень любил беседовать с доктором Киритсисом, а София, как всегда, ни на секунду не отходила от своего верного Буцефала. Это был чудесный день.

– Когда немного подрастешь, – сказал дед своей маленькой внучке, – сможешь кататься на настоящей лошади.

– Глупый Паппус, – возразила София, занятая в этот момент расчесыванием гривы своего скакуна, – это и есть настоящая лошадь.

Взрослые проводили время за приятной беседой. Николаос рассказал Александросу о своей последней конференции и о новостях из больницы.

Улучив момент, когда София не могла их слышать, Мария поведала старику о своем визите к Андреасу.

– Мне показалось, он обрадовался, когда узнал, что вы в курсе наших с ним встреч, – сказала она.

Александрос на мгновение задумался.

– В следующий раз, когда поедешь туда, – наконец медленно произнес он, – пожалуйста, скажи ему, что я по-прежнему его люблю.

Мария возликовала, услышав эти слова. Она надеялась, что Николаос тоже их слышал. Ей было важно, чтобы ее муж понимал, почему теперь визиты к Андреасу стали так значимы для нее.

Глава 12

Наступила зима. И ветра с севера и востока, задувавшие на Крите, принесли с собой снег, украсивший горные вершины белыми шапками. Обычно снег в горах держался долго – пока земля не успевала накопить достаточно тепла, чтобы его растопить.

В ночь перед февральским визитом Марии к Андреасу Софию мучили ночные кошмары. Женщина почти всю ночь провела у постели племянницы и в итоге проспала на пятнадцать минут. Однако именно их ей не хватило, чтобы успеть на первый автобус до Неаполи. Когда Мария наконец добралась до тюрьмы, очередь перед ней была уже довольно длинной. С утра моросило, а пока Мария ждала в очереди, дождь перешел в мокрый снег. В спешке она забыла дома зонтик и к тому моменту, как ее впустили в тюремные ворота, вымокла насквозь. Беседа с надзирателем на сей раз, казалось, заняла больше времени, чем обычно, и, когда продрогшая Мария наконец села за стол в комнате для свиданий, она едва могла пошевелить руками или губами.

Из-за ее опоздания визит получился недолгим, и Мария изо всех сил делала вид, что все в порядке, хотя у нее зуб на зуб не попадал.

Андреас, как всегда, был рад ее видеть, но беседа почему-то не клеилась. Он вежливо поинтересовался, как успехи у Софии в школе, и Мария ответила, не особо вдаваясь в детали. Ей было так плохо, что она забыла о поручении Александроса и вспомнила о нем лишь в самый последний момент.

– Твой отец, – торопливо сказала она, – просил передать, что по-прежнему тебя любит.

Почти тут же звон колокола возвестил об окончании свидания, однако Мария его почти не слышала. Все, о чем она могла думать в ту минуту, было просиявшее улыбкой лицо ее собеседника.

По пути от автобусной остановки до дома Мария вновь попала под дождь. Он был таким сильным, что окрестные улицы тонули в потоках воды. Пока Мария карабкалась по склону к своему дому, она вновь вымокла до нитки. Ее била сильная дрожь – казалось, будто внутри от тряски гремят все кости.

Вскоре домой вернулись Николаос с Софией. Доктор Киритсис нашел свою жену в постели – она металась в бреду, стуча зубами. Насквозь промокшая одежда валялась рядом с кроватью.

Однажды Николаос уже видел Марию такой. Когда она впервые приняла средство от проказы, ее несколько дней мучила лихорадка – это было типичной реакцией на лекарство. Но потом Мария пошла на поправку. А у некоторых пациентов не хватало сил сопротивляться болезни, и они умирали.

Работая в больнице, Николаос повидал немало и легко сохранял самообладание. Его хладнокровию завидовали многие коллеги. Однако, ухаживая за женой, которую любил без памяти, доктор Киритсис едва не поддался отчаянию. Дни, проведенные в больнице острова Спиналонга, вставали перед его глазами, будто это было вчера.

Высокая температура не спадала у Марии в течение нескольких дней: она то проваливалась в беспокойный сон, то вновь начинала бредить. Николаос диагностировал у нее пневмонию. И провел все эти дни у постели больной, сжимая в своих ладонях ее безвольно поникшую руку. Его каждый раз бросало в жар при мысли, что Мария может умереть.

Маленькую Софию отправили в Плаку. Девочка жила у Фотини, порой оставалась ночевать у своего второго дедушки Мусатос-Паппуса, и никто не знал, когда она сможет вернуться к родителям. Даже такой прекрасный врач, как Николаос, затруднялся сказать, как долго Мария пробудет в опасном состоянии, прежде чем начнет поправляться.

Доктор Киритсис взял отпуск на работе, чтобы ухаживать за больной женой. Он не отходил от нее ни на шаг, вытирал ей лоб влажным полотенцем, следил за температурой – не спадает ли? Дважды в день он менял ей постельное белье. Еду Николаосу готовили соседи, они же приносили для Марии жиденький авголемоно – традиционный греческий суп с яично-лимонной смесью, главное лекарство от всех болезней. Но пока Мария была не в состоянии даже поднять голову от подушки, чтобы съесть хоть ложку супа, и только изредка пила воду маленькими глоточками.

Во время болезни Мария почти не осознавала происходящее вокруг. Все, что она могла ощущать, – это присутствие человека, который за ней ухаживал. При нем она чувствовала себя в безопасности. Когда он читал ей вслух, звук его голоса действовал успокаивающе. Обычно это были стихи – что-нибудь из Кавафиса[18] или Элитиса[19], – и сквозь морок болезни они воспринимались скорее какой-то чудесной музыкой, нежели поэзией.

Три недели Мария находилась между жизнью и смертью, но в конце марта наконец наступил перелом. Вскоре больная достаточно окрепла для того, чтобы сидеть на кровати, опираясь на подушки. Она очень соскучилась по Софии, но понимала, что девочке пока лучше побыть в Плаке.

Лишь в начале апреля Софии разрешили вернуться домой. Она тут же побежала в спальню своих родителей и бросилась в объятия Марии, разбросав по всей кровати цветы, что принесла с собой.

– Мамочка! Я так по тебе соскучилась!

После этого она принялась болтать и не замолкала добрых два часа, рассказывая Марии обо всех своих занятиях и играх с Маттео. Женщине показалось, что девочка сильно выросла за прошедшие недели. Она также научилась писать свое имя и нарисовала столько картин, что ими можно было заполнить целую художественную галерею. С большой гордостью она продемонстрировала каждую из них своей матери.

Вскоре Мария поднялась с постели и начала проводить на ногах несколько часов в день. Николаос вернулся к работе в больнице, и постепенно жизнь вошла в прежнюю колею.

* * *

Пасха в тот год пришлась на вторые выходные апреля. Самый важный христианский праздник пышно отмечался по всей стране – торжества в его честь проходили как в Айос-Николаосе, так и в Пирее.

Религиозность Агати проявлялась в основном по праздникам. На Пасху женщина решила пойти в главную церковь города, расположенную на центральной площади, и настояла на том, чтобы ее сопровождали Ставрос с Манолисом. В Мегали Параскеви, Великую пятницу, Манолис принял участие в шествии с эпитафиосом – украшенным цветами символом Гроба Господня. В Великую субботу Манолис вместе с друзьями подошли к церкви с незажженными свечами, чтобы унести с собой Благодатный огонь, доставленный в Грецию из Иерусалима. «Христос анести! Христос воскрес!» – поздравляли верующие друг друга. И хотя Манолис послушно повторял эти слова вслед за остальными, он не верил в то, что человек может воскреснуть. Ах, если бы только это было правдой…

В воскресенье он вновь отправился в церковь вместе с Агати и Ставросом. Он поставил две большие свечи и, прежде чем занять свое место рядом с друзьями, постоял возле каждой, глядя, как она горит. Одна из свечей предназначалась Анне. В отличие от свечи пламя его любви к ней никогда не погаснет. Вторая свеча была для Софии. Манолис поймал себя на том, что в последнее время думает о своей крестнице все реже. Если бы жизнь сложилась иначе, он бы остался на Крите и сейчас девочка стояла бы рядом с ним в новеньких туфельках – традиционном пасхальном подарке крестного своей подопечной.

Он размышлял об этом во время долгой службы, слушая церковное пение. Когда все трое покинули храм, весеннее солнце уже вовсю сияло над городом. Друзья поспешили в любимую таверну, чтобы полакомиться мясом молодого барашка.

* * *

На Пасху Мария, проболев больше двух месяцев, впервые решилась выйти из дому. Собираясь в церковь, она подошла к зеркалу, чтобы проверить, хорошо ли уложены волосы. Однако вместо привычного отражения она увидела худое бледное лицо почти незнакомой женщины. Стараясь не выдать своего потрясения, она пощипала себя за щеки, чтобы придать им хоть какое-то подобие румянца, взяла мужа под руку и вместе с ним отправилась на главную площадь, где стоял храм. Идти было совсем недалеко. Всю дорогу София радостно скакала вокруг родителей. Киритсисы были не единственными, кто шел в церковь на пасхальную службу, – туда стекался, казалось, почти весь город.

Николаос был не слишком религиозен и все же не мог отделаться от мысли, что его жена будто бы родилась заново. В самом начале ее болезни ему казалось, что она не выживет, но вот теперь Мария шагала рядом с ним, живая и здоровая, приветствуя своих друзей улыбкой.

София же выглядела почти в точности такой, какой ее представлял себе Манолис. Сегодня на ней было новенькое голубое платьице, купленное Николаосом, и туфли в тон, подаренные Марией. С длинными кудрявыми волосами, подхваченными лентой, шестилетняя София была само очарование, и Николаос с досадой отметил про себя, что она слишком напоминает свою мать.

Спустя несколько месяцев после Пасхи Мария начала подумывать о том, чтобы возобновить свои визиты к Андреасу. Но как сказать об этом мужу? Она знала, что Николаос будет возражать, и это очень беспокоило ее.

Наконец ближе к концу сентября Мария упомянула о своем желании в разговоре с мужем.

Николаос, как она и предполагала, был категорически против.

– Даже и думать забудь об этом, Мария! – В его голосе послышались нотки гнева, что для доктора Киритсиса было крайне несвойственно. – Как тебе такое в голову взбрело?

– С моего последнего визита прошло больше полугода. Андреас, должно быть, гадает…

– Так напиши ему! – отрезал Никос. – После того последнего визита ты чуть не умерла! И теперь хочешь снова отправиться в это злачное место?

– Но… – запротестовала было Мария.

– Ты еще недостаточно оправилась после болезни. Если в будущем решишь туда поехать, мы это обсудим, но пока еще рано даже говорить об этом. – И хотя слова Николаоса прозвучали резко, Мария понимала, что он старается уберечь ее от опасности, потому что очень сильно любит. – Очевидно, что именно в тюрьме ты и подхватила эту заразу.

– Виновата не инфекция, а погода…

– Возможно, холод и дождь лишь усугубили ситуацию, но… Впрочем, свое мнение я уже высказал.

Мария встала и вышла из комнаты. Ей не нравилось ссориться с мужем, и особенно она не любила ссоры, в которых правым оказывался Николаос. Она помнила первую поездку в тюрьму и ту женщину, что посоветовала приезжать к восьми утра. А кроме того, предупредила, что внутри этих проклятых стен легко подхватить пневмонию.

Мария прошла в гостиную и вытащила из ящика стола лист писчей бумаги. Ей следовало написать Андреасу раньше, поэтому сейчас она поспешно набросала коротенькую записку, в которой объясняла, почему не навещала его все эти месяцы. Она отправила свое послание в тот же день, но ответа на него ждать не приходилось. Осужденным на пожизненное заключение убийцам запрещалось писать и отправлять письма.

Через несколько недель, окрепнув настолько, чтобы выдержать поездку до Плаки, Мария навестила Фотини и открыла своей подруге все, что тяготило ей душу.

– Я чувствую себя ужасно виноватой, – жаловалась Мария, – Представь, как ему, должно быть, одиноко. Это просто кошмар. И если ему не передадут мою записку, он никогда не узнает, почему я вдруг перестала его навещать.

– Я до сих пор не понимаю, как ты можешь испытывать жалость к этому человеку, – прямо сказала Фотини. – Он ведь убил твою сестру.

– Фотини!

– Мария, но ведь это правда.

– Да, но правда – это еще не все. Ты не знаешь, как меняется выражение его лица, когда он видит меня. В его глазах я вижу нечто большее, чем простую благодарность, Фотини. Он смотрит на меня так, будто я спасла ему жизнь!

– Отец мог бы его навещать вместо тебя…

– Не думаю, что это хорошая идея. Он такой старенький и немощный…

– Ну, на меня не рассчитывай, Мария. Я уж точно не поеду в эту тюрьму, – резко перебила подругу Фотини.

Мария тяжело вздохнула:

– Я обещала Никосу, что пока отложу свои визиты к Андреасу. Но однажды я вновь к нему поеду. А пока буду надеяться, что он прочтет мою записку.

Глава 13

Только следующей весной Мария вновь заговорила с мужем о том, чтобы поехать в тюрьму к Андреасу Вандулакису. Она была вполне здорова для такого путешествия и отметила дату предстоящей поездки в дневнике мужа, чтобы он не забыл в этот день отвести Софию в школу.

За два дня до назначенного срока Николаос вернулся с работы и положил на стол перед Марией газету.

– Взгляни-ка на это, – сказал он, указывая на заголовок: «ПРОТЕСТЫ ЗАКЛЮЧЕННЫХ. ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕЛОВЕК ОБЪЯВИЛИ ГОЛОДОВКУ. ЧЕТВЕРО УМЕРЛИ».

Мария взяла газету в руки и быстро прочла всю статью. Николаос тоже успел ознакомиться с ней, встав за спиной у жены и заглядывая в газету из-за ее плеча. События не оставили равнодушными их обоих. В результате насильственных действий несколько человек скончались, еще несколько десятков преступников объявили голодовку, тогда как часть заключенных выбрались на крышу тюрьмы и засели там. Завязалась перестрелка. Мария очень боялась встретить в статье знакомое ей имя, но, к счастью, оно там не упоминалось.

В последующие дни столкновения между заключенными и охранниками участились. Одного надзирателя зарезали кинжалом, который удалось пронести кому-то из посетителей. Администрация тюрьмы ответила насилием на насилие. Пятьдесят полицейских были доставлены из Ираклиона для помощи в усмирении восставших. Жители Неаполи сообщали, что слышали выстрелы.

– Думаю, что ехать к Андреасу сейчас – не самая лучшая идея, – сказал Николаос.

Каждый день Мария с ужасом следила за развитием событий. Она надеялась, что Андреас был к ним непричастен, однако создавалось впечатление, будто против тюремного начальства взбунтовались все заключенные разом. Восставшие требовали принять меры по улучшению их содержания.

– Условия там просто ужасные, – сетовала Мария. – Бесчеловечные. Понятно, почему они восстали, – что им терять?

– Ты им сочувствуешь? – В голосе Николаоса явственно слышалось возмущение.

– Это место – настоящий ад на земле, – твердо сказала Мария. – Ты ведь там никогда не был.

Ей хотелось, чтобы муж хоть иногда смотрел на вещи с ее точки зрения.

– Сомневаюсь, что условия там хуже, чем в любой другой греческой тюрьме, – заметил он.

– Может быть. Но разве правильно помещать шестерых заключенных в камеру, рассчитанную на троих?

Николаосу нечего было на это возразить.

Беспорядки в тюрьме Неаполи продолжались еще несколько месяцев. Когда они наконец прекратились, власти объявили, что вводят запрет на свидания с заключенными. Подобная мера служила одновременно наказанием для восставших и способом перекрыть канал контрабанды.

Порядок в тюрьме был восстановлен лишь к началу следующего года. Только тогда Мария смогла наконец поехать туда, чтобы навестить Андреаса.

Выйдя в тот день из автобуса, Мария ощутила легкое беспокойство. Ее опасения все возрастали по мере приближения к тюремным воротам. В конце концов ее сильно затошнило от волнения, и она с отвращением вспомнила похожие ощущения, испытанные во время жуткого досмотра в будке надзирателя.

Казалось, за прошедшее время в тюрьме ничего не поменялось: у ворот ее встретил все тот же охранник, да и полный надзиратель тоже никуда не делся.

– Давненько не виделись, – приветствовал он Марию с сарказмом, делая пометку о посещении в досье Андреаса.

Мария не нашлась что ответить, поэтому просто промолчала. Надзиратель повернулся к ней спиной и принялся рыться в своей картотеке, тихонько напевая что-то себе под нос. Марии показалось, что со времени ее последнего визита он успел набрать пару лишних килограммов.

– Ваг… Вал… Ван… Вандулакис… Где же ты, Вандулакис? – пробормотал он. – Мм, Вандулакис. Вандулакис… Вандулакис… Вандулакис…

Чем дольше надзиратель искал нужную папку, тем в более веселое расположение духа он приходил и тем сильнее раздражалась Мария. Как можно было потерять заключенного? Со своего места Мария прекрасно видела, в каком беспорядке содержалась картотека. Ей не терпелось подняться и самой продолжить поиски.

К раздражению Марии прибавилась тревога. А если досье Андреаса выбросили? Вдруг он погиб во время беспорядков? В конце концов она решила, что именно это с ним и произошло. Он был убит в ходе восстания заключенных, и его имя просто не попало в списки погибших.

Но как только она собралась высказать свое предположение вслух, надзиратель внезапно прекратил поиски и захлопнул ящик с папками.

– Я понял! – воскликнул он с воодушевлением. – Я знаю, в чем дело!

Он повернулся и наклонился к Марии, приблизив к ней лицо почти вплотную. Женщина вздрогнула, когда ей в нос ударил запах табака.

– Я только сейчас вспомнил! Его же перевели.

Мужчина выпрямился и не спеша двинулся к шкафу, стоявшему в другом углу. Мария почувствовала такое облегчение, что на какое-то время утратила дар речи. Ее злила медлительность надзирателя – ведь с каждой минутой ей оставалось все меньше времени для разговора с Андреасом. Мария вспомнила обо всех тех женщинах, что ждали снаружи. Из-за халатности этого офицера они могли вообще не увидеться сегодня со своими близкими.

В конце концов надзиратель нашел досье Андреаса.

– Вот ты где. – С этими словами он выудил из шкафа нужную папку. – В другом крыле.

Мария и не подозревала о существовании «другого крыла», но обрадовалась, что Андреаса не перевели в другую тюрьму.

– Гамма десять, – сказал надзиратель молодому охраннику, ждавшему у двери. – Отведи эту прокаженную в гамму десять.

Слова больно ужалили Марию. Ей потребовалась вся ее воля, чтобы никак не отреагировать на них, и, к счастью, удалось не уронить своего достоинства. Она ненавидела надзирателя всей душой – такого сильного отвращения в ней не вызывал больше ни один человек.

Мария встала и поспешно покинула помещение вслед за охранником. Она старалась не отставать от своего проводника – куда бы Андреаса ни перевели, это место располагалось значительно дальше от комнаты для свиданий, чем его прежняя камера. Женщина старалась не смотреть на жалкие постройки, мимо которых лежал ее путь, и все же заметила несколько лиц, выглядывающих из зарешеченных окон. На этих лицах она успела прочесть выражение гнева, печали и любопытства.

Наконец они подошли к зданию, которое выглядело новее остальных. В его коридорах витал запах свежей краски. Охранник открывал одну дверь за другой. Марии все они показались одинаковыми, и она поразилась его способности выбирать из связки ключей подходящий, почти не задумываясь, – у этих дверей не было абсолютно никаких опознавательных знаков.

Они прошли почти до самого конца коридора. С каждой стороны насчитывалось по тридцать дверей. Мария решила, что все это – камеры заключенных. Но сколько мужчин находилось в каждой из них, она могла лишь гадать. Однако хорошо было уже то, что повсеместная вонь экскрементов в этом новом корпусе перебивалась запахом эмульсионной краски.

Охранник остановился у предпоследней камеры и открыл маленькое окошко в двери, чтобы заглянуть внутрь.

– Вот тот, кто тебе нужен, – сказал он. – У вас пять минут, а затем я вернусь. Вроде бы он больше незаразен.

Охранник захлопнул окошко и вновь безошибочно вытащил из связки нужный ключ.

Дверь распахнулась. Мария, вся трепеща, вошла в камеру, и ключ повернулся в замке у нее за спиной.

В камере стояла кровать, на ее краю сидел Андреас. Голова его была обрита, а рубашка на нем сияла такой же белизной, как свежеокрашенные стены.

Марию потряс не столько внешний вид ее зятя, сколько тот факт, что она оказалась с ним наедине в комнате размером три на четыре метра. Она попала в камеру одиночного заключения? Андреас был за что-то наказан?

– Мария! – Андреас встретил ее взглядом, полным изумления, который женщина помнила еще с самого первого своего визита в тюрьму.

– Мне так жаль… – тут же извинилась она. – Мне так жаль, что я не смогла приехать раньше.

Мария почувствовала некоторую неловкость, извиняясь перед убийцей сестры, однако ее слова были искренними. Она сильно сожалела о столь долгом перерыве в их встречах.

– Я получил твою записку, – сказал Андреас. – Ужасно, что ты болела так сильно и так долго. Просто ужасно. Я очень надеюсь, что ты подхватила эту заразу не здесь. В этом месте полно микробов.

– Уверена, что болезнь никак не связана с моими визитами к тебе, – солгала Мария. – Но я рада, что ты получил мою записку. Запрет на свидания с заключенными долго не снимали…

– Да. Я подумал, что его могут никогда не снять, – сказал Андреас, предлагая Марии сесть.

Помимо кровати, в камере имелся небольшой столик и стул, аккуратно задвинутый под него.

На полу, выложенном плиткой, не было ни пятнышка, постельное белье выглядело чистым, а в самой камере едва уловимо пахло каким-то дезинфицирующим средством. Мария подумала, что такие условия одобрил бы даже ее муж.

– Итак… – Она не знала, с чего начать.

Впервые им с Андреасом дали возможность нормально поговорить. Все предыдущие их беседы сводились к нескольким коротким вопросам и ответам, которые приходилось выкрикивать, чтобы перекрыть шум, стоявший в комнате свиданий. И вот теперь они оказались лицом к лицу в полной тишине.

– Спасибо, что пришла, Мария.

– Да что ты, это… это… – Мария запнулась в поисках подходящего слова.

Сказать «это мне в радость» значило солгать. «Это мой долг» – тоже было не очень похоже на правду. Женщина замолчала, не зная, как закончить фразу. Андреасу же явно не терпелось о чем-то рассказать. Он больше не был тем равнодушным, холодным гордецом, который женился на ее сестре. Прежде Андреас держался крайне надменно и со всеми, кроме своего отца, общался свысока. Сейчас перед Марией был совсем другой человек.

– Благодаря тебе моя жизнь полностью изменилась, – очень серьезно начал он, чем сильно смутил свою собеседницу. – Теперь я получаю письма от отца! После твоего последнего визита ко мне он пишет каждый месяц. К сожалению, нам не разрешают оставлять письма у себя. Но они все изменили. – (Мария не поняла, что Андреас имеет в виду.) – Вначале он писал мне о своем гневе, горе, унижении. Я прекрасно понимал его. По крайней мере, мне так казалось. Затем отец признался, что они с матерью почти не говорили обо мне после той ночи. Это был их способ справиться с навалившимся на них горем. Он очень ясно дал понять, что я разбил сердце матери. В том, что она умерла, был виноват именно я. Ольга уже писала мне об этом, но услышать подобное от отца было в тысячу раз хуже. Его первые письма сделали мое пребывание в этом жутком месте еще более невыносимым, если такое вообще возможно… Я стал их бояться. Иногда я даже не хотел их открывать. Я винил во всем тебя, Мария, потому что понимал: отец начал мне писать после того, как узнал о твоих посещениях. Все, о чем он писал, было правдой. Я чувствовал, как кинжал позора все глубже вонзается в мое сердце.

Мария заерзала на стуле. Она хотела извиниться за причиненную ему боль, однако Андреас не дал ей заговорить.

– Вначале от его писем моя душа разрывалась на части. Слова о том, сколько горя и печали я ему принес, постоянно крутились у меня в голове. Но его письма также служили подтверждением того, что отец признавал мое существование. Он как бы говорил мне: «Андреас, ты мой сын». Ты не можешь себе представить, что это значило для меня. Я с нетерпением жду каждого письма. Нам положено только одно письмо в месяц, и все же это лучше, чем ничего. Иногда в этих письмах всего пара строк, тем не менее они продолжают приходить, Мария. И только это по-настоящему важно для меня. – Андреас замолчал на мгновение. – Мне стало грустно от мысли, что ты махнула на меня рукой, а потом начались эти беспорядки…

– Я знаю, знаю. Сколько воды утекло… – пробормотала Мария.

Внезапно раздался звук открываемой двери.

Их время истекло. Андреас быстро вытер лицо рукавом.

– Мария, пожалуйста, возвращайся скорее. Я так много хочу тебе рассказать! И если увидишь моего отца, пожалуйста, поблагодари его за меня.

– Пошли! – рявкнул охранник. – Время вышло. Выходи. Сейчас же!

Мгновение спустя Мария покинула камеру Андреаса и, подгоняемая охранником, поспешила к выходу.

Этот визит сильно отличался от всех предыдущих. Тем же вечером за ужином Николаос заметил, какой радостной выглядит его жена после встречи с Андреасом.

– Его перевели, представляешь? – сообщила она мужу. – В этом новом корпусе очень чисто. И пахнет больницей, – поддразнила Мария Николаоса. Она знала, насколько важна для ее мужа гигиена.

– Почему его перевели? – спросил доктор Киритсис.

– Он не сказал. Он много чего не успел рассказать…

Николаос не стал вдаваться в подробности. Его совсем не радовало, что жена вновь стала посещать то ужасное место. Из-за этих визитов он чуть не потерял ее.

Однако не только это вызывало беспокойство доктора Киритсиса. Встречи его жены с Андреасом Вандулакисом пугали его. Что, если София узнает, кто ее настоящий отец? После Марии эта девочка была самым дорогим человеком в жизни Николаоса. Некоторое время назад они узнали, что Мария не сможет иметь детей. Это было одним из последствий проказы. Поэтому оба понимали, что, кроме Софии, других детей у них не будет.

Девочке исполнилось восемь лет. Она сильно вытянулась, научилась читать и постоянно задавала вопросы – все на свете интересовало ее. Она спрашивала о солнце и обо всем, что жило, росло, ползало и просто находилось под ним. По любому поводу София восклицала: «Почему?» Как ученый, Николаос мог ответить на большинство ее вопросов – ясно и просто объяснить то, что девочке так отчаянно хотелось знать. Он обожал ее, а она его боготворила. Николаос отличался от родителей многих школьных друзей Софии: умел красиво одеться, умел хорошо говорить. Особенно она гордилась серебристой шевелюрой отца. Девочка знала, что он занимал какую-то высокую должность в больнице. Папу очень ценили – нередко он получал подарки от тех, кому помог. Один мальчик в школе признался Софии, что Николаос спас жизнь его папе.

Доктор Киритсис не выносил одной мысли о том, что может потерять Софию, которая так умильно называла его баба – «папочка». Свидания Марии с Андреасом всегда вносили небольшой разлад в их семью, и весь следующий день после ее визита обстановка в доме слегка накалялась. Мария собиралась работать в больнице на полставке – Николаос надеялся, что с новой работой у нее не останется времени на Андреаса.

Марии не терпелось встретиться с Александросом Вандулакисом. Она хотела, чтобы старик знал, что́ его письма значат для сына. Поэтому уже в следующие выходные она с Софией поехала навестить Мегалос-Паппуса.

– Он первым же делом признался мне, – без обиняков начала Мария, – как важны для него ваши письма.

Александрос Вандулакис придвинулся к ней поближе.

– Мне следовало написать ему раньше. Именно ты заставила меня понять…

Но тут в комнату вбежала София.

– Мамочка! – радостно закричала она. – Кирия Хортакис научила меня делать печенье! Мы уже поставили его в духовку.

– Это очень здорово, любовь моя! Ты угостишь дедушку, когда печенье немного остынет?

– И тебя тоже угощу! – пообещала София и унеслась прочь.

Марии не терпелось продолжить разговор.

– Его перевели! Он больше не ютится в жуткой тесноте с пятью сокамерниками. Теперь у него одиночная камера в другом крыле. Очень чистая!

Александрос Вандулакис казался довольным этими новостями – его губы тронула улыбка.

– У меня не было времени как следует расспросить его, – продолжила Мария. – Я не знаю, почему его перевели и когда это произошло. Этот новый блок расположен довольно далеко от входа в тюрьму. Так что, пока я добиралась туда, время свидания почти вышло.

В этот момент в комнату вновь вбежала София.

– Они почти готовы, мама, – выпалила она, – осталось совсем немного. – С этими словами она вновь помчалась в кухню.

Александрос стал расспрашивать Марию о ее болезни. При рассказе о своем самочувствии Мария старалась избежать любых намеков на то, что болезнь и ее визиты в тюрьму были как-то связаны.

Вскоре кирия Хортакис и София принесли готовое печенье.

– Оно восхитительно, моро му, – сказал Александрос Вандулакис своей внучке. – Это лучшее печенье, которое я когда-либо пробовал!

– Можно, я возьму одно для папочки? – спросила София.

– Конечно, дорогая. Уверена, кирия Хортакис разрешит тебе взять не одно, а парочку для папы, – ласково заверила ее Мария. – Попросишь ее завернуть печенье нам с собой?

Пока София с экономкой возились с упаковкой, Александрос спросил Марию о ее следующем визите в тюрьму.

– Я очень надеюсь, что мне удастся навестить его в ближайшее время. Но я должна обговорить дату с Николаосом. В дни, когда я навещаю Андреаса, ему приходится отводить Софию в школу и забирать ее оттуда, – ответила она. – На следующей неделе я выхожу на работу, так что, боюсь, мое время будет немного ограничено.

– Когда поедешь к нему, можешь передать вот это? Пожалуйста… – Александрос Вандулакис дрожащей рукой протянул Марии конверт.

Им обоим было известно, что заключенным не разрешается оставлять письма у себя. После прочтения они должны вернуть их обратно. Но только в том случае, если письма приходили на адрес тюрьмы и передавались заключенным через надзирателей.

Мария взяла из рук Александроса конверт и молча сунула в сумку. Даже держать письмо у себя ей казалось незаконным, но Мария не могла отказать старику.

Им с Софией пора было возвращаться домой. Александрос подошел к девочке и наклонился, чтобы поцеловать ее в макушку. У старика было несколько внуков, но София была самой младшей из них и самой любимой.

В тот вечер после ужина Мария вспомнила о печенье, что они с Софией захватили для Николаоса. Когда она доставала его из сумки, то случайно коснулась конверта, в котором было письмо для Андреаса.

Пройдет несколько недель, прежде чем она сможет снова его увидеть. И хотя это немного сбивало с толку, Мария знала, что время для нее пролетит незаметно. А вот для Андреаса, должно быть, каждый час был медленной пыткой, потому что вместо будущего перед ним лежала пустота.

– Тебя что-то беспокоит, агапе му? – спросил Никос, заметив, что его жена рассеянно смотрит в пол.

– Нет-нет, Никос, ничего. Все в порядке. Я просто вдруг вспомнила, что София испекла для тебя печенье. Она так этим гордилась. Вот, попробуй! – И Мария протянула мужу пакет.

– Оно прекрасно, – похвалил Николаос, после того как попробовал лакомство. – Я вижу, вы отлично провели время в гостях у Александроса?

– О да, – подтвердила Мария. – Он очень любит Софию, а я люблю болтать с ним о том о сем. Старику нужна компания, и я боюсь, что дочери навещают его не слишком часто.

Она ни словом не упомянула о письме, прекрасно осознавая, какой будет реакция Никоса, если он об этом узнает. Ведь заключенным запрещено передавать что бы то ни было. Вероятно, нарушение запрета повлечет за собой неприятности как для Андреаса, так и для нее самой.

Конверт остался лежать в ее сумке. Более надежное место для него сложно было придумать, так что в течение нескольких недель Марии приходилось повсюду носить письмо с собой, и из-за этого она не забывала о нем ни на минуту. Пытаясь найти в сумке кошелек или ключи, Мария каждый раз натыкалась на конверт. Она с нетерпением ждала момента, когда наконец отдаст его адресату.

Глава 14

Антонис иногда пытался выудить у сестры хоть какую-то информацию о визитах Марии к Андреасу, но Фотини была непреклонна. Ей не нравилось, что брат с неким злорадством расспрашивает о судьбе своего старого соперника в любви.

Фотини была в курсе всего: как Андреас выглядел, о чем они с Марией говорили, каковы были условия содержания заключенных в тюрьме Неаполи – однако брату она не рассказала ровным счетом ничего. Ей было стыдно за Антониса, который так искренне радовался унижению Андреаса, пусть тот и расплачивался за свое преступление. Фотини считала неправильным подливать масла в огонь многолетней обиды брата. У Антониса было все, о чем только можно мечтать: несколько строящихся под его началом зданий, в том числе отель, а также две машины, большой дом и красивая жена, на тот момент беременная вторым ребенком. У Андреаса Вандулакиса же теперь не было ничего. Ни драхмы.

Фотини была особенно осторожна, потому что знала: Антонис переписывается с двоюродным братом Андреаса, Манолисом. Поэтому все, что Мария рассказывала ей о своем зяте, оставалось строго между ними. Фотини любила своего брата, но знала, что эту информацию ему доверять нельзя.

Антонис решил, что Манолис вряд ли когда-нибудь захочет вернуться на Крит, поэтому однажды оставил жену с ребенком дома, в Айос-Николаосе, и поехал в Пирей.

Манолис пришел на пристань задолго до того, как паром показался на горизонте. Друзья так давно не виделись, что Манолис был страшно взволнован предстоящей встречей. Когда он наконец увидел Антониса, сходящего по трапу, то понял, как сильно по нему соскучился. Друзья сердечно обнялись.

– Ах ты, малака! Ах ты, негодяй! – приветствовал Антонис Манолиса.

– Гамото! Черт! Как же хорошо ты выглядишь! – воскликнул в ответ Манолис и отступил на шаг, чтобы полюбоваться своим другом.

Антонис действительно выглядел настоящим франтом – красивым и ухоженным. Было заметно, что он преуспел в этой жизни: под ногтями больше не чернела грязь; руки были чистыми и гладкими. На правой руке Антонис носил массивный золотой браслет, а на левой – тяжелые золотые часы. Костюм сидел на нем отлично – его явно сшили на заказ где-нибудь в Ираклионе. Волосы и усы Антониса были аккуратно подстрижены. Опасения, заставившие его несколько лет назад найти себе жену, не оправдались: он вовсе не потерял все свои волосы, хотя его шевелюра и не была такой густой, как у Манолиса.

А тот по-прежнему выглядел как человек, который много времени проводит на открытом воздухе и зарабатывает себе на жизнь физическим трудом. Несмотря на морщинки, кое-где появившиеся на лице, Манолис не утратил своей красоты, и прохожие, бывало, все так же оборачивались ему вслед. Его костюм, купленный в магазине готовой одежды, был гораздо скромнее, чем у Антониса, на ботинках осела пыль. И все же всякий, кто проходил мимо этой парочки, видел перед собой двух очень красивых мужчин, которые радовались компании друг друга.

Прежде всего друзья зашли в пансион, чтобы Антонис мог оставить там свои вещи. В коридоре мужчины столкнулись с Агати. Женщина знала, что Манолис со дня на день ожидал приезда своего старого друга, и ей было любопытно взглянуть на него – человека из прошлого ее постояльца. Манолис ведь так толком ничего и не рассказал ей о своей жизни на Крите. Все, что было у Агати, – лишь смутные догадки на этот счет и выводы, которые она сделала из своих наблюдений за соседом.

Весь первый вечер Антонис с Манолисом провели за выпивкой и разговорами. Манолис в первую очередь попросил друга рассказать о семейной жизни и о том, каково это – быть отцом. Затем он принялся расспрашивать Антониса о Софии: счастлива ли она в доме своей тети и как сейчас выглядит. Манолис был рад узнать, что племянник Антониса Маттео и София – по-прежнему лучшие друзья.

Антонис также хотел знать все о новой жизни своего друга, но больше всего его интересовала яхта, на которой сейчас работал Манолис.

На следующий день на машине Манолиса друзья отправились в Афины. Антонис никогда не был в столице своей родины и хотел посмотреть буквально все: поэтому друзья прежде всего посетили Акрополь, а затем прогулялись по улочкам фешенебельного района Колонаки. Антонис ахал и восторгался. В дорогих бутиках Колонаки он купил себе несколько новых рубашек и платья для своей жены и маленькой дочки. После этого друзья поехали в Монастираки, где решили перекусить. Обед был шикарным, а счет за него – огромным, однако Антонис не позволил разделить его на двоих и заплатил за все сам.

Мужчины наслаждались компанией друг друга, радуясь про себя, что их дружба легко выдержала испытание временем.

Под вечер друзья зашли выпить в «Оревуар» – популярный бар на улице Патиссион, который работал до последнего посетителя. И тогда впервые за весь день между друзьями повисла неловкая пауза – когда разговор коснулся той августовской ночи, изменившей жизнь обоих. Было около двух часов ночи, и бутылка виски, стоявшая на столе, почти опустела. Алкоголь сделал мужчин слезливо-сентиментальными.

– Итак. – Антонис слегка подался вперед. – За все это время тебе не встретилось ни одной славной девушки?

– Мне? – осоловело переспросил Манолис.

– Оглядись, ведь вокруг столько красивых женщин. – Антонис неопределенно махнул рукой. – И тебе, Манолис Вандулакис, во всех Афинах не встретилось ни одной?.. Ты… Ты все так же одинок.

Манолис взял бутылку и разлил остатки виски по стаканам. Официант почти мгновенно поставил на стол новую бутылку.

– Все так, – твердо сказал Манолис, покачивая головой. – У меня по-прежнему никого нет. У меня никого не было с тех пор…

– С тех пор, как…

Оба отлично понимали смысл повисших в воздухе фраз. Друзья решили сменить тему, разговор продолжился и уже не прерывался до самого утра.

Они вернулись в Пирей около пяти часов. Уже начинало светать. Бо́льшую часть дня друзья провалялись в своих постелях, пытаясь прийти в себя после столь насыщенного дня в столице. А в восемь вечера мужчины отправились на встречу с пареа Манолиса.

– Антонис, позволь представить тебе моих друзей! Яннис, Димитрис, Тасос, Михалис, Мильтос.

После столь неформального знакомства мужчины быстро нашли общий язык, и вечер прошел бурно и шумно. Антонис теперь лучше представлял себе жизнь друга в Пирее. Он видел и понимал: эти люди были Манолису как братья.

Чуть позже в бар ненадолго заглянул Ставрос, чтобы поприветствовать старого друга Манолиса. Остальные принялись безжалостно дразнить своего приятеля.

– Теперь его редко пускают посидеть с товарищами! – тут же нашелся один из них.

– Да не то чтобы он особо просился сюда – ведь он счастливо женат на своей Агати!

Никто из них не мог похвастаться постоянными отношениями – разве что случайными любовными связями. Это была компания холостяков. Возможно, каждый из них планировал завести семью в будущем, однако пока независимость доставляла им слишком много удовольствия.

Разошлись лишь под утро. Манолис с Антонисом отправились в пансион, чтобы хорошенько выспаться, – на следующий день Антонису предстояло вернуться домой. Проснувшись, Манолис встал с кровати и отдернул шторы. Антонис застонал. Однако стрелки часов показывали уже одиннадцать – пора было собираться, если Антонис хотел сесть на дневной паром до Крита. Рано утром он окажется в Ираклионе и вполне успеет добраться до Айос-Николаоса к началу рабочего дня. По пути к причалу Манолис остановил свою «альфа-ромео» возле яхты, на которой работал.

– Какая красотка! – восхитился Антонис. – Тебе не хотелось бы уплыть на ней куда-нибудь?

Манолис пожал плечами – для подобной беседы требовался не один час и затевать ее не было смысла.

– Приедешь как-нибудь еще? – спросил он Антониса перед посадкой на паром.

– Мне стоило бы держаться от тебя подальше, Манолис! Мы отлично провели время! Что за место! Что за люди!

– Здесь, я думаю, будет поживее, чем в Айос-Николаосе, – усмехнулся Манолис.

– Ты ведь к нам не собираешься? – уточнил Антонис.

– Пока нет, – сказал Манолис.

– Что ж, – вздохнул Антонис с притворной грустью в голосе, – выходит, придется навестить тебя как-нибудь в другой раз?

– В любое время, мой друг. Когда пожелаешь.

* * *

Несколько недель спустя Фотини сообщила Марии о том, что Антонис ездил в Пирей к Манолису.

– Думаю, они на славу повеселились, – начала рассказывать Фотини. – Похоже, Манолису там очень хорошо.

Мария посмотрела в сторону Спиналонги. Остров был залит золотым солнечным светом, и женщине казалось, будто между ней и бывшим лепрозорием тысячи километров.

Мария наблюдала, как по воде к Плаке не спеша приближалась лодка, в которой сидели двое мужчин. Одним из них был ее отец, а вторым – скорее всего, священник. Теперь лишь он регулярно бывал на острове. На кладбище Спиналонги покоилось несколько сотен человек, среди которых была и мать Марии Элени. Священника просили не бросать усопших прихожан, и он иногда приезжал на остров и совершал там обряды поминовения.

Мария как-то спросила отца, помнит ли он тот день, когда отвез Элени в лепрозорий. И тут же поняла, насколько неуместен этот вопрос.

«Я проживаю каждую секунду того пути всякий раз, когда везу священника на остров, – ответил Гиоргос, и его глаза наполнились слезами. – А также вспоминаю, как отвозил на остров тебя».

Мария извинилась перед отцом за свои необдуманные слова.

«Зато на обратном пути, – возразил старик с грустной улыбкой, лишь прибавлявшей морщин на лице, – я всегда вспоминаю, как вез тебя домой».

Голос верной подруги отвлек Марию от этих мыслей.

– Ты не хочешь узнать о том, как Антонис съездил к Манолису? – удивленно произнесла Фотини.

Она ожидала шквала вопросов, но Мария лишь покачала головой. Манолис Вандулакис действительно ее не интересовал. Ведь это из-за него случилась трагедия той августовской ночью. Что бы ни говорили на суде, Мария была уверена: Андреас не родился убийцей. И хорошо, что Манолис исчез из их жизни. Мария только молила Бога облегчить бремя гнева, который она все еще испытывала к любовнику своей сестры. Все, что ей пока удавалось, – это почти не думать о нем. Вот почему она слегка рассердилась на Фотини за упоминание его имени.

Лодка Гиоргоса подошла к берегу; через пять минут отец заглянет к ним в таверну. И тогда они все вместе пообедают, в том числе и София, которая провела с семьей Фотини весь день. По понедельникам таверна была закрыта для посетителей.

Пока никто не помешал беседе, Фотини быстро спросила Марию, давно ли та посещала Андреаса.

– Я все собиралась его проведать, – ответила она. – Но в больнице было много работы.

Внезапно в дверях таверны возник Стефанос.

– Настоящие закадычные подружки! У вас всегда найдутся секреты, которыми непременно нужно поделиться, да? – поддразнил он женщин. – Но мне кажется, вы уже наболтались. Пора обедать. Я позову детей.

Стефанос говорил правду: Марии и Фотини всегда было о чем поговорить. Но теперь у Марии появился секрет, которым она не хотела делиться даже с лучшей подругой. Она знала, что Фотини не одобрила бы всей этой затеи с конвертом, спрятанным у Марии в сумке.

Наконец Мария смогла найти время, чтобы съездить к Андреасу. Однако, едва проснувшись, она поняла, что страшно нервничает. Даже Николаос заметил ее беспокойство.

– Если тебе не хочется туда ехать, останься дома, – предложил он, надеясь отговорить жену от этой безумной затеи.

– Все в порядке, Никос, – мягко ответила Мария.

– Ну, ты знаешь, как я отношусь к этим визитам…

Утро выдалось прохладным. Стоял конец октября, и Мария не пожалела, что взяла с собой шерстяной шарф Николаоса, который тут же обмотала вокруг шеи. Письмо Александроса Вандулакиса уже несколько месяцев лежало в ее сумке.

Подходя к зданию тюрьмы, Мария ощутила, что ее сердце вот-вот выскочит из груди. Впрочем, у этих стен ее охватывала паника с тех пор, как седой надзиратель устроил ей тот ужасный досмотр. Мария боялась, что никогда не забудет прикосновения его рук, скользящих по ее телу. От женщин в очереди на вход Мария слышала о подобных досмотрах. Но при этом почти всегда у них в сумках находили предметы, которые запрещено было передавать заключенным. В наказание этих женщин лишали свиданий на полгода, ужесточая надзор за теми, к кому они приходили. Надзиратель явно упивался своей властью – вероятно, ему нравилось карать без разбору виновных и невиновных.

В этот раз Марии показалось, что он ищет досье Андреаса дольше обычного.

– Что это у вас там? – вдруг спросил охранник, кивнув в ее сторону.

Мария опустила глаза и заметила выпиравший из внутреннего кармана пальто шарф. Она достала его и предъявила надзирателю.

Очевидно, этот жест послужил приглашением к дальнейшему досмотру.

– Снимайте пальто, – приказал надзиратель. – Вдруг вы прячете что-то еще? Положите его на стул.

Мария послушно сняла пальто, положила на стул, сверху поставила сумку. Иного выбора у нее не было. «Пожалуйста, Боже, – молилась она, – только не позволяй ему опять прикасаться ко мне».

– А теперь медленно повернитесь, – велел надзиратель. – Очень медленно.

И вновь Мария повиновалась. Она дважды повернулась вокруг, прежде чем ей приказали остановиться.

– Можете снова надеть пальто, – улыбнулся надзиратель.

Марию приводили в ярость попытки этого человека ее запугать. Однако ей удалось справиться со своими эмоциями – она знала, что любая реакция с ее стороны доставит надзирателю удовольствие.

Молодого охранника, дежурившего у дверей будки, она уже видела раньше. Мария подумала, что ему, должно быть, часто приходится наблюдать за выходками своего начальника. Наверняка этот парень с нетерпением ждет, когда же придет его очередь измываться над беззащитными людьми.

– Гамма десять, – буркнул надзиратель.

Прижимая сумку к груди, Мария в сопровождении молодого охранника наконец-то покинула помещение для досмотра. Она едва сдерживала слезы. Ее ноги так тряслись, что она еле поспевала за провожатым. Казалось, они добирались до нужного блока целую вечность.

В конце концов Марию впустили в камеру, где теперь содержался Андреас.

– Мария, что-то случилось?..

Женщина отмахнулась от вопроса, хотя лицо выдавало ее смятение.

– Я в порядке, честно, просто волновалась, что опоздаю, – поспешно сказала она.

– Тогда очень рад тебя видеть.

– Как у тебя дела?

Мария хотела, чтобы он понял: она не намерена обсуждать то, что с ней произошло. Она предпочла бы и вовсе не вспоминать об этом.

Андреас выглядел таким же изможденным, как и в прошлый раз. Однако он сидел перед ней в опрятной одежде, с вымытыми руками и вычищенными ногтями. В соответствии со здешними порядками голова его была обрита наголо.

Мария тут же задала вопрос, который тревожил ее с прошлого визита: почему Андреаса перевели в эту камеру? Было ли это наказанием за какую-то провинность?

– Наверное, ты решила, будто это одиночная камера, – предположил Андреас, – но это не так. До того как меня перевели сюда, я содержался с пятью заключенными в камере такого же размера. Это было ужасно. Просто бесчеловечно. Мне хотелось умереть от вони, которая там стояла…

Мария попыталась представить шестерых мужчин, живущих в столь тесном помещении. Это казалось физически невозможным.

– Сначала поползли слухи о том, что собираются построить новый блок. А потом мы услышали шум и увидели пыль от стройки, которая продолжалась несколько месяцев. Поговаривали, что всех заключенных из Ираклиона хотят перевести в Неаполи. Мы лишались одного из мест для прогулки, а это означало, что нам не разрешат выходить наружу даже раз в неделю. Многие начали сходить с ума. Это стало одной из причин беспорядков. Я объявил голодовку. – (Вот почему Андреас напоминал скелет, обтянутый кожей.) – Беспорядки были жестоко подавлены. Причем жестоко даже по меркам такого ужасного места, как это. Несколько человек скончались…

– Мы читали об этом в газетах, – сказала Мария. – Но я уверена, что о большей части кошмаров, творившихся здесь, репортеры умолчали.

– Боюсь, что так… – кивнул Андреас и после секундной паузы продолжил: – Через несколько недель все пришло в норму. Точнее, все стало еще хуже, чем раньше. Всех заключенных так или иначе покарали за случившееся. Нам отказали не только в свиданиях с близкими, но и в получении писем. А порции еды урезали вдвое.

Мария пришла в ужас. Люди за пределами этих стен догадывались, что с узниками обращаются бесчеловечно, однако реальность превосходила любые представления.

– Как-то раз рано утром двое охранников вошли в камеру, сдернули меня с койки и вывели оттуда в наручниках. Я понятия не имел, что происходит, и буквально онемел от ужаса. Я боялся, что меня хотят за что-то сурово наказать, но вместо этого оказался здесь! Было такое чувство, будто меня наградили. С тех пор все изменилось. Конечно, это не то же самое, что оказаться на свободе, но здесь я хотя бы могу дышать. Могу думать. И наконец-то я один.

– У тебя тут даже есть книга! – воскликнула Мария, заметив Библию, лежащую на столе.

– Это единственная книга, которую разрешено читать в тюрьме, – улыбнулся Андреас. – Но это лучше, чем ничего.

– И почему тебя переселили?

– У меня есть кое-какие предположения, но я в них не уверен. Думаю, дело в деньгах. Полагаю, кто-то заплатил большую сумму за то, чтобы я оказался здесь.

– Твой отец?

– Вряд ли это сделал бы кто-то другой, правда?

– Но он ничего мне не сказал… – задумчиво произнесла Мария.

– Он никому не стал бы об этом говорить.

Мария огляделась. Хотя комната была крошечной, в ней ощущалось какое-то спокойствие. Марии вспомнились кельи в критских монастырях – эта камера не слишком от них отличалась.

– В других корпусах мы теперь не бываем. Нас держат отдельно. В этом здании мы едим, в здешнем дворе совершаем прогулки. С другими заключенными не контактируем. Но когда здесь появляется новенький, он рассказывает нам о том, что́ об этом месте думают остальные. Скажем так: подобное положение дел их сильно возмущает.

– Представляю, – сказала Мария. – Но неужели ты думаешь, что тюремное начальство возможно подкупить?

– Разумеется. Почему нет?

Мария взглянула на часы и забеспокоилась. Время свидания неумолимо близилось к концу, и она должна была передать письмо, прежде чем в камеру войдет охранник.

Конверт немного испачкался и сильно помялся после стольких месяцев хранения в сумке. Однако имя адресата все еще читалось. Мария ловко сунула письмо под Библию.

– Что это? – удивился Андреас.

– Это письмо от твоего отца, – быстро прошептала Мария. – Я знаю, запрещено передавать письма в обход тюремщиков, и они могут догадаться, кто его пронес, так что…

Оба вздрогнули, услышав, как в дверном замке повернулся ключ.

– …Пожалуйста, прочти его – только после того, как я уйду, – торопливо закончила Мария.

– Ты объяснишь моему отцу, почему я не отвечаю на его письма?

– Он понимает, – ответила Мария, поднимаясь со своего места.

Глава 15

Мария долго не могла прийти в себя после визита к Андреасу. Как бы она ни старалась, она не могла забыть сальные намеки тюремного надзирателя. Марии казалось, будто она подверглась сексуальному насилию. Подобные чувства лишь подстегивали ее страх, и желание никогда больше не возвращаться в это жуткое место было сильно в ней, как никогда. Однако подобными мыслями Мария не могла поделиться даже со своей лучшей подругой.

Со временем эмоции притупились, и женщина поняла, что готова вновь посетить тюрьму. Перед этим она решила проведать Александроса Вандулакиса, взяв с собой Софию, как обычно.

Каждый раз, приходя в дом деда, девочка пекла какое-нибудь лакомство под чутким руководством кирии Хортакис – это стало их маленькой традицией. Хотя Мария неплохо готовила, с выпечкой у нее не всегда ладилось, поэтому она очень радовалась, что для Софии нашлась такая прекрасная наставница.

Поскольку на дворе была весна, девочка вместе с экономкой решили приготовить кулураки – восхитительное пасхальное печенье, в тесто которого часто добавляют ваниль и апельсиновый сок для придания особого аромата. Софии не терпелось смешать все ингредиенты и начать раскатывать тесто, но кирия Хортакис настаивала на том, чтобы соблюсти идеальные пропорции муки, сахара и оливкового масла, а потом дать тесту постоять. Только после этого можно было лепить из него печенье.

– Ты знаешь, почему мы лепим из теста таких змеек? – спросила экономка у Софии. Девочка лишь пожала плечами, поглощенная своим занятием. – Потому что тысячи и тысячи лет назад на Крите жили люди, которых называли минойцами. И они поклонялись змеям!

София осторожно положила скрученную змейку на противень и посмотрела на кирию Хортакис своими большими карими глазами.

– Тогда зачем они их ели?

– Хороший вопрос, – улыбнулась экономка.

Они продолжили молча лепить из теста аппетитные колечки, пока не заполнили ими весь противень, потом поставили его в духовку.

В это время Мария и Александрос Вандулакис в гостиной вели неспешный разговор об Андреасе.

– Я отдала ему ваше письмо, – заверила старика Мария. – Он был ему очень рад.

– Хорошо. Он все еще находится в той одиночной камере?

– Да.

Теперь Мария понимала, почему старик так загадочно улыбался все несколько месяцев. Именно он заплатил тюремным властям за перевод своего сына в блок с более мягкими условиями содержания.

Они еще немного поговорили об Андреасе, а затем Мария решила пойти в кухню и проверить, как идут дела у Софии с кирией Хортакис. Александрос попросил принести ему стакан воды.

В кухне Мария увидела, как София, достав печенье из духовки, раскладывала его на решетке, чтобы дать остыть.

– Она все сделала сама! – от души похвалила ученицу кирия Хортакис.

– Я скоро принесу кулураки вам в гостиную, – серьезно сказала София. – Еще не совсем готово.

Через несколько месяцев ей исполнялось девять лет, и для своего возраста девочка была очень способной и целеустремленной. Она хотела все сделать как следует: посыпать печенье сахаром и выложить на специальную тарелку.

– Не волнуйся, агапе му, – заверила ее Мария. – Я не стану вмешиваться.

Обменявшись с экономкой улыбками, Мария вернулась в гостиную.

Пока ее не было, Александрос Вандулакис, похоже, заснул. Он частенько дремал днем, однако сперва дожидался ухода гостей.

Мария на цыпочках подошла к столу и поставила на него стакан с водой. Только теперь она заметила, что голова старика наклонена под каким-то странным углом, а его грудь не поднимается и не опускается. Александрос сидел совершенно неподвижно. Дрожащей рукой Мария взяла старика за запястье. Пульса не было.

Слегка повернув голову Александроса, чтобы та приняла более естественное положение, Мария выбежала из комнаты в коридор и позвонила Николаосу. Он обещал приехать сразу после того, как закончит все свои дела в больнице.

Мария вернулась в кухню и отвела кирию Хортакис в сторону. Шепотом – так, чтобы София не разобрала ее слов – она сообщила экономке о случившемся. Хортакис проработала в доме Вандулакисов более полувека, а потому не смогла сдержаться и выбежала из кухни, чтобы девочка не видела ее слез. Мария включила радио, чтобы заглушить рыдания бедной экономки.

Время тянулось очень медленно. Мария попросила Софию поиграть в кухне, чтобы «не разбудить дедушку».

Вскоре приехал доктор Киритсис. Он нередко забирал жену и дочь из дома Вандулакисов, поэтому его приход не стал для Софии неожиданностью. Однако выражение лица Николаоса встревожило девочку.

– Что это с папочкой? – спросила она мать, когда Никос поспешно вышел.

– Я думаю, он просто устал, моро му… Наверняка у него был очень напряженный день на работе.

Десять минут спустя Николаос вернулся в кухню. Лицо его было бледным. Он сел за большой кухонный стол и взял руки дочери в свои ладони.

– София, – ласково начал он. – Давным-давно, когда ты была совсем маленькой, умерла твоя йайа, твоя бабуля. Мегалос-Паппус долгое время очень грустил, но он знал, что однажды они с бабушкой снова будут вместе.

– И сейчас он там? С бабулей? – деловито спросила София.

Одна из ее школьных подруг на прошлой неделе потеряла деда, поэтому девочка знала, куда уходят очень старые люди.

Мария посмотрела на мужа: она знала, что он не верит в загробную жизнь, и решила прийти ему на помощь.

– Да, София. Он сейчас с бабушкой.

Девочка заплакала, но, когда родители обняли ее, быстро успокоилась. София хотела в последний раз увидеть своего дедушку, и ей разрешили взглянуть на него от дверей гостиной.

Кирия Хортакис была безутешна, и Мария решила остаться с ней, а Николаос повез Софию домой.

Мария покинула дом Вандулакисов, как только туда приехали дочери Александроса со своими мужьями. Ольга и Ирини всегда довольно холодно относились к сестре покойной жены их брата, и Мария представляла, насколько несправедливым они сочтут тот факт, что она была последним человеком, видевшим их отца живым.

Формально только ближайшие родственники могли скорбеть по усопшему, так что водителю Ольги было поручено отвезти Марию домой.

Александрос Вандулакис упокоился с миром тридцать шесть часов спустя. Похороны прошли в центральной церкви Неаполи в присутствии нескольких сотен человек. Церковь не смогла вместить всех сразу – работников поместья, местных чиновников, родственников и друзей, – однако засвидетельствовать свое почтение покойному в итоге смог каждый. Александроса все очень любили.

Стоял погожий, тихий день. Слушая звон колоколов после службы, Мария вспомнила об Андреасе. Мог ли он слышать эту грустную музыку? Все-таки тюрьма находилась менее чем в пяти километрах отсюда.

Мария решила, что Ольга с Ирини вряд ли кинутся писать брату о случившемся сразу после похорон. А потому сообщить грустную весть Андреасу предстояло именно ей. Она решила навестить его в ближайшее время. Мария знала, что Александросу Вандулакису очень бы этого хотелось.

Чтобы исполнить задуманное, Марии пришлось на время забыть о своем страхе перед тюремным надзирателем. Он встретил ее как обычно – в пропахшей потом форме и с мерзкой ухмылкой на лице. Однако даже надзиратель был способен на уважение к чужому горю. Поэтому он нашел досье Андреаса без лишних проволочек и привычных сальных шуточек, сделал в нем пометку и тут же вызвал охранника, чтобы тот проводил женщину к нужному блоку.

Андреас также не остался равнодушен к трауру Марии.

– Твой отец? – спросил он, как только за ней заперли дверь. – Мне так жаль…

Гиоргос был на несколько лет старше Александроса.

– Мы можем присесть? – тихо произнесла Мария, и Андреас тут же опустился на свою кровать. Мария привычно выдвинула маленький стул, прятавшийся под столом, и тоже села. – Боюсь, речь о твоем отце, Андреас. Он умер два дня назад. Прими мои соболезнования.

Андреас обхватил голову руками в беззвучной молитве. Когда он вновь посмотрел на Марию, в его глазах стояли слезы. Но он не заплакал. Отчего-то ему было трудно дать волю своим чувствам.

– Я была там, когда это произошло, – объяснила Мария. – Он умер очень мирно. Но перед этим я успела сообщить ему, что передала тебе письмо.

Какое-то время Андреас молчал.

– Я бы хотел кое-что тебе показать, Мария, – наконец произнес он довольно спокойно и потянулся за Библией, что одиноко лежала на столе. Осторожно, будто то был лист сусального золота, Андреас вытащил листок бумаги, служивший закладкой. Это было то самое письмо, но уже без конверта. – Посмотри. Посмотри, что он пишет мне. – Андреас протянул письмо Марии, но, прежде чем она смогла разобрать хоть слово из написанного, передумал и с каким-то странным воодушевлением воскликнул: – Хотя лучше я сам! Вот, послушай!

Пока Андреас читал письмо, Мария заметила про себя, как одинаково звучат голоса отца и сына.

Дорогой Андреас,

мне очень жаль, что осознание этой простой истины заняло у меня столько времени. Видимо, я тугодум.

Мне просто хотелось сказать тебе одну вещь.

Если Мария смогла простить тебя, то и я тебя прощаю.

Твой любящий отец

Мария не поднимала глаз, пока Андреас повторял слова своего отца. Он произносил их с таким трепетом, будто они были цитатой из Священного Писания.

– Если Мария смогла простить тебя, то и я тебя прощаю. – (Она увидела, как по щекам Андреаса потекли слезы, и ощутила ком в горле.) – Отец простил меня, Мария. Я не мог себе такого представить… Перед смертью он даровал мне прощение… (Она хотела было дотронуться до его руки в знак утешения, но в последний момент сдержалась.) – Мария, я не сомневаюсь, что ты настоящий ангел. – Андреас посмотрел ей прямо в глаза.

Она почувствовала себя крайне неуютно. Да, она старалась заботиться о других по мере своих сил, но в ней не было ничего ангельского. Иначе она не расстраивалась бы так сильно из-за Никоса, не одобрявшего эти ее визиты к Андреасу. И не злилась бы на Софию, когда та отказывалась убирать свою комнату. Нет, никакой она не ангел.

– Я так не думаю, Андреас, – наконец ответила Мария.

– Да нет же, ты настоящий ангел в прямом смысле этого слова. «Ангел» в переводе с древнегреческого значит «посланник». Ты и есть настоящий посланник. Как Гавриил. Он был посланником Бога.

Марию слегка ошеломили богословские познания Андреаса, и она не смогла скрыть своего удивления.

– Ты принесла мне это письмо. И в нем было самое важное послание из всех, что я когда-либо получал. Как послание Гавриила для Марии.

Раздался уже знакомый звук поворачиваемого в замке ключа – тот противный скрежет, что знаменовал конец их встречи. Андреас поспешно вложил письмо обратно в Библию.

В ту ночь Марии приснился очень яркий сон. Александрос, Элефтерия, Анна и Андреас сидели все вместе за длинным столом под деревьями. Они ели, смеялись и весело разговаривали.

Сон был очень красивым и мирным. И лишь какое-то время спустя Мария задалась вопросом: что там делал Андреас? Почему он сидел за одним столом с мертвыми?

Глава 16

Ольге не терпелось услышать завещание отца. Как Александрос разделил поместье? Оставил ли что-то дочери Андреаса? Может быть, часть поместья отойдет двоюродному брату Манолису, который вот уже столько лет пропадает неизвестно где? Вариантов было много, и каждый из них вызывал у Ольги беспокойство.

Она вышла замуж за человека, оказавшегося не таким богатым, как пыталась представить его семья. И не только это: со временем Ольга узнала о тяге мужа к азартным играм – он регулярно проигрывал в карты сотни тысяч драхм. Учитывая, что у них было четверо детей, спасти семью Ольги могло только чудо.

Ирини составила гораздо более успешную партию. Поэтому она особо не рассчитывала на деньги отца, ожидая, что львиную долю наследства получит Ольга – любимица Александроса.

В адвокатской конторе было еще мрачнее, чем в доме Вандулакисов, – из-за панелей темного дерева и тусклых лампочек. Престарелый адвокат довольно долго зачитывал каждое предложение завещания, спотыкаясь почти на каждом слове.

Ольга пришла на встречу вместе с мужем. Она безуспешно пыталась казаться спокойной и расслабленной. Ирини явилась одна, поскольку ее супруг в тот момент был в Афинах – заключал сделку по приобретению нового здания в центре города.

Хотя у адвоката ушло больше часа на оглашение завещания, суть последней воли Александроса Вандулакиса была очень простой. Огромное поместье с его обширными оливковыми рощами и виноградниками в итоге было поделено поровну между обеими сестрами.

Хотя старик справедливо разделил всю землю пополам до последнего гектара, зятья сразу же поссорились из-за границ своих участков, и каждая из сестер почувствовала, что другой достались более плодородные виноградники и оливковые рощи и более подходящие земли для развития туризма, который уже окрестили «новой золотой лихорадкой». Теперь приморские районы, непригодные для сельского хозяйства, рассматривались как потенциальные площадки для строительства отелей.

Сестры ожесточенно спорили из-за того, чья доля наследства оказывалась больше в денежном эквиваленте. Ни та ни другая не задумались о том, благодаря чему на них свалилось эдакое богатство. Ольге достался господский дом в поместье Вандулакисов, тогда как Ирини получила дом Андреаса и Анны, пустовавший с той ужасной августовской ночи. Во время чтения завещания никто из сестер даже не вспомнил об Андреасе, а ведь при иных обстоятельствах он стал бы полноправным хозяином всего поместья.

Как-то утром на рынке в Айос-Николаосе Мария встретила кирию Хортакис. Мария обрадовалась и тут же спросила ее, как обстоят дела в доме Вандулакисов. Она решила, что экономка осталась работать на новых хозяев.

– Я ушла оттуда через неделю, – ответила пожилая женщина. – Дольше я бы не выдержала. Ни секунды. С этими людьми очень трудно. Они спорят обо всем на свете. Она спорит с ним. Дети спорят друг с другом. Сплошные споры, споры, споры. Я уже слишком стара для такого шума. Я просто не могла дольше это выносить, кирия Киритсис. Особенно после того, как проработала столько лет на замечательного господина Вандулакиса. Он нечасто улыбался, но всегда был чрезвычайно добр ко мне. А знаете, ведь он завещал мне немного денег! Это было так неожиданно. Сумма небольшая, но вполне достаточная для того, чтобы снять красивый дом и провести в нем остаток дней. Ведь мне как-никак уже семьдесят три, Мария. А эти… люди… Они мне совершенно ни к чему.

Слова кирии Хортакис Марию не удивили. Она не питала иллюзий насчет сестер Андреаса Вандулакиса и была рада, что теперь ей не нужно поддерживать с ними связь. К счастью, они не проявляли никакого интереса к своей племяннице – и Марию, и Николаоса это вполне устраивало.

Через несколько недель после встречи с кирией Хортакис они с мужем получили письмо от адвоката из Ираклиона, адресованное «законным опекунам Софии, урожденной Вандулакис». В нем сообщалось, что Александрос Вандулакис завещал Софии Петракис сумму в пятьсот тысяч драхм, на которую она сможет претендовать по достижении двадцати одного года.

Мария подумала, что ослышалась. Николаосу пришлось дважды прочитать письмо, прежде чем его жена поняла, что никакой ошибки нет. Сумма была просто огромной.

Манолис был единственным из Вандулакисов, кто не знал о смерти Александроса. Но поскольку в завещании он не упоминался, никто из адвокатов семьи не стал его разыскивать, чтобы сообщить печальную новость.

Мария при первой же встрече поинтересовалась у Фотини, не планирует ли ее брат вновь навестить своего друга.

– Он как раз собирался в ближайшие две недели съездить в Пирей, – весело ответила Фотини. – Анастасия не в восторге от этой затеи, но уверена, огни большого города пойдут брату на пользу.

* * *

На момент разговора двух подруг Антонис уже забронировал билет на паром и в одно прекрасное пятничное утро прибыл в Пирей – как всегда, немного волнуясь перед очередной встречей со своим старым другом. Он нашел Манолиса в обычном его настроении: тот жил сегодняшним днем и не строил никаких планов на будущее.

Манолис по-прежнему обретался в пансионе кирии Агати, где не так давно произошли большие перемены: Элли вышла замуж за сына хозяина кондитерской, где прежде работала, и съехала от своей тети к мужу. Свадьба была скромной, но милой. Гости особенно отмечали прелестное бледно-розовое платье невесты.

Как и обещал, Антонис сообщил Манолису о смерти его дяди.

– Бедный старик, – нежно сказал Манолис, – он всегда был добр ко мне. Как жаль, что его дочери были такими злыми и противными, словно настоящие ведьмы.

– Боюсь, они всё такие же злые и противные, – улыбнулся Антонис. – Во всяком случае, так говорят. Я иногда выпиваю с работниками поместья, и, скажу тебе, их новый босс не пользуется среди своих подчиненных популярностью. Ты помнишь Ольгиного мужа?

– Негодяй, каких мало, – отозвался Манолис.

– Работать на себя мне нравится гораздо больше, – признался Антонис. – Но это лишь мое мнение.

– Что ж, за старика! – предложил Манолис, поднимая свой стакан.

– Да, – согласился Антонис, – за твоего дядю и моего старого босса Александроса Вандулакиса!

Весь вечер мужчины провели за выпивкой и разговорами.

Антонис поведал своему старому другу обо всех аспектах своего последнего строительного проекта – отеля на берегу моря.

– За ними будущее, Манолис! Иностранцы едут на Крит, чтобы тратить деньги. В Северной Европе никогда не светит солнце! Они приезжают в Грецию и просто сходят с ума! Даже цвет нашего неба кажется им каким-то нереальным. Говорю тебе, пока их немного, но через десять лет на Крите будут тысячи туристов. – (Манолису нравился энтузиазм его друга, и он с удовольствием слушал, как тот излагал планы на будущее.) – А наше вино? Для них оно стоит сущие гроши! Поэтому они всегда напиваются до упаду. А еще они любят поесть. Ты знал, что в Скандинавии нет сыра фета? А австрийцы никогда не видели арбузов! Можешь в это поверить? – (Манолис бывал и в Скандинавии, и в Австрии, а потому знал, сколь отличны тамошние привычки в еде от здешних, но не стал прерывать своего друга.) – На этом можно заработать неплохие деньги, Манолис! Почему бы тебе не вернуться на Крит? Мы могли бы вместе начать какое-нибудь дело. Стать партнерами. Я только что купил участок под другой отель. Я знаю, что строить на песке опасно, зато у моего отеля будет собственный пляж, так что гости смогут выходить туда прямо из номеров. До меня никто такого не делал!

Из бара, где они сидели, хорошо была видна верфь.

– Я здесь вполне счастлив, – сказал Манолис. – На данный момент это все, что мне нужно.

Антонис покачал головой. Он был преуспевающим бизнесменом и не собирался останавливаться на достигнутом. Дела Антониса шли настолько хорошо, что он уже купил себе вторую машину, переехал в дом побольше и, использовав свое прочное финансовое положение, получил от банка приличную ссуду под будущие проекты. Он не понимал своего друга, будучи уверенным в том, что Манолис легко мог добиться того же.

– Ну ты просто подумай об этом. Здесь ты только зря тратишь время, Манолис. Из нас получилась бы отличная команда.

Манолис не возражал ему, но, даже если бы Крит остался последним прибежищем на земле, он ни за что бы туда не вернулся. Смерть Анны бросала на весь остров черную тень, а Манолису не хотелось блуждать во тьме. Пройдет еще десяток лет, прежде чем люди забудут о той августовской ночи. Запахи, звуки – решительно все на Крите напоминало бы ему об Анне. Как он мог построить новую жизнь там, где ее присутствие ощущалось бы ежесекундно?

Однако Манолис не стал посвящать Антониса в свои размышления на эту тему. Вместо этого он уклончиво ответил своему другу:

– Возможно, однажды… Мне нравится моя работа. Я много зарабатываю. Что-то даже откладываю. Кто знает, что ждет нас в будущем?

Они отлично провели выходные в компании друг друга. Никто из них не испытывал недостатка в средствах. Антонис любил тратить деньги и в субботу купил за баснословную сумму новые часы в ювелирном магазине на улице Эрму, славящейся дорогими бутиками.

– В Айос-Николаосе таких брендов не найдешь, – засмеялся он, передавая пачку купюр продавцу.

Выйдя из магазина, они направились к площади Синтагма, названной в честь конституции, и вскоре оказались возле отеля «Гранд Бретань», слава которого гремела на всю страну вплоть до самого дальнего островка Эгейского моря. Это было самое роскошное, дорогое и красивое заведение в Греции, и Антонис мечтал сюда попасть.

День уже клонился к закату, и Манолис предложил выпить. Не задумываясь, он подошел прямо к дверям этого потрясающего здания. Швейцар в ливрее и белых перчатках распахнул их перед Манолисом, одарив его широкой улыбкой. Двое мужчин были хорошо одеты и вполне могли оставить ему неплохие чаевые.

Официант провел их к столику, и Манолис заказал мартини.

– То же самое, пожалуйста, – сказал Антонис и подался вперед. – Откуда ты знаешь, что тут надо заказывать? – спросил он своего друга.

– Это лучший коктейль на свете. Самый простой, благородный и чистый. Здесь подают лучший мартини в Европе.

– То есть ты бывал здесь и раньше? – спросил Антонис, рассматривая роскошный декор обеденного зала: зеркальные стены и потолок, сверкающие люстры и джунгли могучих пальм в кадках.

Из дальнего угла по всему залу разливался мягкий звук рояля.

Антониса никогда особо не интересовала жизнь Манолиса до возвращения на Крит, но теперь было очевидно, что это не первый его визит в «Гранд Бретань».

Казалось, что этот отель и бар в Плаке, где они столько времени провели вместе за кружкой пива или графином раки, разделяли сотни световых лет. В моменты, подобные этому, Антонис понимал, что почти не знает своего друга. Манолис отлично вписывался в любое место, в любую компанию, словно ящерица, способная менять окраску тела. Антонис впервые заметил, что у Манолиса больше нет критского акцента. Да, этот человек был настоящим хамелеоном.

Антонис перевел взгляд на бармена – аккуратно поставив охлажденные бокалы на стойку, тот энергично встряхивал шейкер для коктейлей. Официант принес хрустальные бокалы с водой и небольшие серебряные тарелки с орехами и сырным печеньем размером с виноград. Под каждый предмет он подложил белую льняную салфетку. Затем отошел и спустя считаные секунды подлетел к столику с бокалами мартини.

– Что-нибудь еще для вас, сэр? – поинтересовался он.

– Пока нет, спасибо, – ответил Манолис.

Антонис наблюдал, как его друг осторожно поднял свой бокал.

– Только не взбалтывай, – с улыбкой сказал Манолис. – Это не раки. Пей прямо так.

Взяв бокал, Антонис посмотрел сквозь прозрачную жидкость на своего друга, а затем вынул оливку на шпажке и отложил в сторону. Это был его первый коктейль.

– Попробуй! – убеждал его Манолис.

Антонис мгновенно осушил свой бокал и поставил его на стол.

– Матерь Божья! – воскликнул он. – Как вкусно! Но одного явно недостаточно.

Они заказали еще несколько коктейлей.

– Так ты что, здесь постоянный клиент? – спросил Антонис.

– Нет, но я заглядываю сюда всякий раз, когда оказываюсь в Афинах, – ответил Манолис. – Я много путешествовал по Европе, Антонис, ты ведь знаешь. Я заказывал мартини в Риме, Париже и Зальцбурге, но ничто не могло сравниться со здешним мартини.

– Тогда почему ты вернулся на Крит? – озадаченно пробормотал Антонис. – Я все никак не могу понять…

– Из-за денег. Они закончились. Если ты только тратишь и ничего при этом не зарабатываешь, то рано или поздно деньги заканчиваются.

Манолис говорил простые истины, однако Антонис вежливо кивнул.

– Я никогда не думал, что останусь на Крите навсегда, – признался Манолис. – Я просто решил, что было бы неплохо какое-то время пожить на одном месте. Побыть с семьей… Ну, ты понимаешь.

– А потом…

– Давай попросим счет, – оборвал Манолис друга, прежде чем тот ступил на запретную территорию.

Легким кивком он подозвал официанта. Тот принес счет. Манолис бегло взглянул на сумму, обозначенную на счете, положил на поднос крупную банкноту и жестом дал понять, что сдачи не нужно.

Даже будучи немного пьяным, Антонис понял, что коснулся чего-то очень личного для Манолиса и тот делиться не собирался. По-видимому, тема смерти Анны все еще была болезненной для него, и он не позволял пробить выстроенный им защитный барьер.

Швейцар не ошибся: на обратном пути Манолис осторожно сунул ему несколько драхм. Антонис старался запоминать каждый жест своего друга. В будущем он планировал чаще бывать в местах, подобных этому, и понимал: чтобы в таком окружении сойти за своего, придется освоить мельчайшие детали этикета.

Друзья двинулись в сторону Колонаки, чтобы найти машину Манолиса и ехать в Пирей. Через час Агати выступала в бузукии, и Манолис обещал, что они с Антонисом придут ее послушать.

В тот вечер Агати была в голосе и пела очень хорошо. Манолис, Антонис и Ставрос сели за столик рядом со сценой, и вскоре к ним присоединилась вся пареа.

На Манолиса вдруг накатила меланхолия. Возможно, причиной тому был выпитый алкоголь. А быть может, присутствие Антониса пробудило в нем слишком много воспоминаний о Крите. Однако сейчас Манолис ощущал присутствие Анны сильнее обычного. И все же он противился желанию танцевать зейбекико.

Только на рассвете двое друзей наконец вернулись домой.

Глава 17

Хотя Мария регулярно писала Андреасу, перерыв во встречах сильно затянулся. Женщина не хотела признаваться даже самой себе: от поездки ее удерживало отвращение к тюремному надзирателю. Столь долгая пауза между визитами к Андреасу удивила даже доктора Киритсиса. И Марии пришлось на ходу выдумать оправдание, когда муж напрямую спросил ее об этом.

Вместе с Гиоргосом супруги Киритсис посетили поминальную службу на первую годовщину смерти Александроса Вандулакиса. Почти неделю Марию терзало чувство вины. Наконец она отбросила свои страхи, взяла выходной в больнице, села на автобус до Неаполи и, приблизившись к тюремным стенам, встала в очередь перед входом.

Надзиратель притворился, что не узнал ее. Это несколько обескуражило женщину, но в то же время она испытала огромное облегчение. С формальностями было покончено очень быстро.

Здание, в котором отбывал срок Андреас, оставалось таким же светлым и чистым, каким его помнила Мария. Она беспокоилась, что после смерти Александроса выплаты на содержание Андреаса могут быть прекращены. К ее огромному облегчению, оказалось, что деньги продолжали исправно поступать, и Мария была рада, что покойному Вандулакису удалось защитить сына и внучку от алчности дочерей и их мужей.

Андреас мало изменился с их последней встречи: все такой же костлявый, с обритой головой. Он обрадовался приходу Марии и тут же забросал ее вопросами о Гиоргосе и Софии. Девочке уже исполнилось девять лет, и Мария принесла Андреасу несколько фотографий.

– Это она в школе… – поясняла Мария, показывая Андреасу снимки его дочери. – А это они с классом ездили в Кносс… Это мы все вместе в Ситии… А это она на пляже в Плаке…

Андреас бегло просмотрел фотографии и вернул их Марии. Вопреки ее ожиданиям он не проявил отцовского интереса и не попросил оставить ему хотя бы одно фото на память. Мария предположила, что Андреас просто не хотел рисковать. Оба прекрасно знали, что заключенным не разрешалось иметь никакой собственности, кроме Библии, которая все так же лежала на столе.

После того как Мария убрала фотографии обратно в сумку, повисла неловкая пауза. В конце концов, о чем еще им было говорить? Об отце Андреаса Мария теперь ничего не могла рассказать, а новости внешнего мира не имели особого значения для того, кто до конца своих дней не сможет покинуть тюремные стены.

Прежде в комнате для свиданий время всегда пролетало незаметно. Из-за ужасного шума вокруг все сказанное приходилось повторять – иногда не один, а несколько раз, – и неловких пауз не возникало.

В этот раз Андреас показался Марии еще более молчаливым, чем обычно. Она могла бы заполнить паузу сплетнями о сестрах Андреаса. Между двумя семьями назревала вражда – об этом писали даже в местных газетах. По слухам, одна из сестер готовилась подать в суд на вторую. Ольга хотела оспорить отцовское завещание, считая его несправедливым по отношению к ней.

Однако, по мнению Марии, эти новости не заслуживали внимания, и она не хотела беспокоить ими Андреаса.

Она решила рассказать ему о новом прорыве в медицине, к которому был причастен ее муж, но в этот момент Андреас наклонился вперед и взял со стола Библию.

– Я сейчас читаю вот это, Мария, – сказал он. – Стараюсь вникать в каждое слово. – (Судя по закладке – письму отца, – Андреас дошел до Евангелий.) – Эта книга прекрасна, – продолжил он. – Она полна мудрости.

Мария улыбнулась. Она довольно неплохо знала Новый Завет, но никогда так методично не изучала Ветхий, как Андреас.

– Она полна притчей. Полна людей. Полна поэзии.

– Интересно, сколько человек прочли ее всю… – Мария задумалась.

– Уверен, не многие вынуждены читать одну-единственную книгу, – ответил Андреас, и по его губам скользнула едва заметная улыбка. – Но я этому даже рад, Мария. И сейчас я приступаю к чтению лучшей ее части.

– Жаль, я не могу принести тебе еще книг, – посетовала она.

– О нет, совсем не жаль! Пожалуйста, не переживай. На данный момент Библия – это все, что мне нужно. Наверное, это даже больше, чем нужно простому человеку.

Мария не понимала, говорит Андреас всерьез или с легкой иронией. Она подняла на него глаза и увидела, что ее собеседник абсолютно искренен.

– В любом случае, это единственная книга, которая разрешена в этом месте, – добавил он с улыбкой, и Мария была рада видеть его таким умиротворенным. – Я хотел рассказать тебе об одном священнике, – продолжил Андреас. – Около полугода назад я выразил желание поговорить с духовным лицом. Мы можем сделать это в любое время дня и ночи. Религия – единственное, что выдается здесь без ограничений. – (Мария была заинтригована. Разговор о религии был последним, чего она ожидала от Андреаса.) – Это оказался не обычный священник. Точнее, он был не похож на тех священников, которых мне доводилось встречать прежде. – Его речь внезапно стала торопливой, он спешил закончить рассказ до прихода охранника. Мария понимала, что Андреасу страстно хотелось выговориться, и решила не перебивать. – В его глазах было что-то такое… С такими глазами не рождаются. Они видят то, что лежит за пределами человеческого зрения. Он может заглянуть в душу, Мария. Так или иначе, он не всегда был священником. Он родился неподалеку от Анойи, в семье, которую связывала с другой семьей вендетта, кровная месть. Он пытался убить человека в отместку за смерть своего брата, однако попытка не увенчалась успехом и на следующий день его арестовали. Он был приговорен к десяти годам заключения и отправлен в тюрьму в Ираклионе – по сравнению с ней это место кажется раем, условия там совершенно варварские. Через какое-то время в тюрьме началась эпидемия туберкулеза, почти треть заключенных скончалась. Он был одним из них. Их совсем не лечили, и его посчитали умершим.

– Он умер? – недоверчиво переспросила Мария.

– Да. Он отчетливо помнил, как его лицо накрыли холодной простыней. Помнил сладковатый запах, напоминающий аромат лилий. Помнил, как его руки касались внутренней поверхности гроба, в который его положили. Внезапно тьму прорезал очень яркий свет, и он ощутил Божественное присутствие. Прежде чем успели заколотить гроб, этот человек сумел приподняться и сесть. – (Мария смотрела на Андреаса как завороженная. Она никогда не слышала ничего подобного.) – Такое может произойти с человеком только по одной причине, Мария. Бог… Бог хотел спасти его. И для него был только один способ отблагодарить Бога за свое чудесное спасение. Как только его выпустили из тюрьмы, он пошел в монастырь и отдал свою жизнь служению Господу. В конце концов ему разрешили принять священный сан.

– Ты хочешь сказать, он воскрес? – спросила Мария, не зная, что и думать.

– Да, он воскрес из мертвых, – без колебаний ответил Андреас. – А если бы ты увидела его, у тебя не осталось бы никаких сомнений. Он подобен Христу. Он не такой, как мы с тобой. – (Мария слегка нахмурила брови, однако перебивать не стала, давая Андреасу возможность высказаться.) – После такого нельзя не уверовать во все… это! – Андреас потряс Библией перед лицом Марии. – И если бы меня выпустили отсюда хотя бы на один день, я бы непременно разыскал того священника.

– Ты хочешь сказать, что больше его не видел? – Мария была ошеломлена.

– В тот день он случайно оказался в нашей тюрьме, Мария. Но его визит изменил мою жизнь. Я больше ничего не боюсь. Прежде я смотрел, как солнце заходит за тюремные стены, и плакал. Я не мог вынести того, что прошел еще один день этой жалкой жизни. Теперь я смотрю на закат и радуюсь, потому что каждый прожитый день приближает меня к Господу.

В двери повернулся ключ. Мария встала. Она была сбита с толку. Андреас говорил как восьмидесятилетний старик, а не как мужчина, которому слегка за сорок. Это было тревожно и странно.

Мария заверила Андреаса, что следующей встречи ему не придется ждать так же долго, как этой. Женщину быстро отвели к тюремным воротам.

На обратном пути у Марии было достаточно времени, чтобы обдумать слова Андреаса. Она сама постоянно посещала храм, слушала церковное пение, испытывая при этом умиротворение, внимала отрывкам из Евангелия во время службы и не сомневалась, что все это правда. Она соблюдала пост в Страстную пятницу и два дня спустя с радостью поздравляла других верующих: «Христос анести! Христос воскрес!» И сама с искренней верой отвечала: «Алитос анести! Воистину воскрес!» Она считала, что человек действительно однажды победил смерть, но произошло это много лет назад в Иерусалиме, а не в обозримом прошлом в ираклионской тюрьме.

Был ли священник, посетивший Андреаса, тем, за кого себя выдавал? Или он был шарлатаном? А может, это всего лишь плод воображения Андреаса? Впрочем, если несчастный находил утешение в воспоминании об этой встрече, имела ли значение истинная природа того, кто его облагодетельствовал?

Мария рассказала мужу о вновь обретенной вере Андреаса, но тот отнесся к этой новости со свойственным ему скепсисом:

– Если он думает, что Бог поможет сократить его срок, то его ждет глубокое разочарование.

* * *

Только через несколько месяцев Марии удалось выкроить день для нового свидания с Андреасом. Тюремный надзиратель, казалось, ждал встречи с ней, чтобы в очередной раз ее припугнуть. По его требованию Мария выложила на стол все содержимое сумки. Тюремщик скрупулезно рассмотрел и потрогал каждую вещь: ключи, кошелек, список покупок, помаду, расческу. И хотя вряд ли кому-то из обритых наголо заключенных могла понадобиться расческа, он на всякий случай забрал ее у Марии и опять подошел так близко, что она была вынуждена терпеть запах перегара и вчерашнего ужина. Однако на сей раз надзиратель ее не тронул.

Тем не менее этот пожилой толстяк неизменно вызывал у Марии чувство гадливости. Борясь с отвращением, она покорно зашагала за охранником к блоку Андреаса. Женщина застала своего зятя стоящим на коленях. Какое-то время он продолжал сосредоточенно молиться, будто не осознавая чужого присутствия в камере.

Наконец он открыл глаза и поднялся на ноги. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: Андреас переживает некий религиозный опыт. Его глаза смотрели сквозь нее, куда-то вдаль. Он напомнил Марии волхвов, восторженно взирающих на младенца Иисуса.

Казалось, взор Андреаса проникает за пределы этого мира – точь-в-точь как у священника, про которого он рассказывал в прошлый раз. Его глаза сияли каким-то неземным светом.

Андреас признался, что прочел Библию до конца, и пустился в рассуждения. Мария сделала вид, что внимательно слушает, – ей не хотелось задеть его чувства. Но, услышав, как в двери поворачивается ключ и охранник возвещает об окончании встречи, она впервые ощутила радость.

Глава 18

У Манолиса теперь была собственная команда рабочих. Утром он вместе с Яннисом решал дела в конторе, а во второй половине дня работал бок о бок со своими подчиненными. Манолис явно обладал талантом располагать к себе людей – во всяком случае те, кого он нанимал, были ему преданы. Подобная сплоченность коллектива вдвое сокращала время работы, да и гарантия бонуса не давала бить баклуши, поэтому сроки никогда не срывались. Заказы сыпались как из рога изобилия, так что график команды Манолиса был расписан до конца года.

– С такими темпами мы скоро сможем купить себе собственный корабль, – пошутил как-то Яннис.

– Мне больше по душе работать на кого-то другого, чем на себя, – ответил на это Манолис.

Манолису нравилось ремонтировать старые корабли – они вновь становились как новенькие. Что может быть приятнее, чем вернуть потрепанному судну былую славу? Иногда ему хотелось сделать то же самое со своей собственной жизнью.

Ставрос теперь трудился на верфи только полдня, поскольку после обеда помогал Агати с пансионом: ремонтировал ванные комнаты и одну за другой перекрашивал спальни. Пансион никогда не пустовал, жильцы вносили арендную плату своевременно, так что у Ставроса с Агати было более чем достаточно средств для комфортной жизни.

С самого дня своей «свадьбы» друзья Манолиса жили в счастье и согласии. Редко встретишь двух людей, настолько довольных обществом друг друга.

Как-то утром Манолис со Ставросом вместе отправились на работу. Внезапно Ставрос остановился, схватив друга за руку, и, бледный как смерть, прошептал:

– Смотри, Манолис! Вон там!

Они как раз миновали паромный терминал, откуда один за другим выходили на улицу пассажиры.

– Это она! – с ужасом пробормотал Ставрос. – Те му! Бог мой! Уверен, это она.

Манолис принялся искать глазами в толпе женщину, которую встречал до этого лишь однажды. С момента той встречи с женой Ставроса прошло уже немало лет, да и в любом случае он вряд ли смог бы легко опознать ее со спины.

Ставрос, однако, не унимался:

– Смотри же! Та женщина в зеленом пальто.

Он спрятался за спину друга, а Манолис наконец понял, кого тот имел в виду. У женщины действительно были крашеные светлые волосы, как у жены Ставроса, но разглядеть ее толком не удалось. Если бы она в этот момент обернулась, то непременно заметила бы обоих.

Поэтому Ставрос опять схватил Манолиса за руку и потащил в обратную сторону. Они зашли в ближайшее кафенио на другой стороне дороги. Манолис заказал два кофе, и Ставрос после пары глотков потихоньку пришел в себя.

– Я знаю, это была она, – сказал он, весь дрожа. – Я в этом уверен.

Манолис не стал переубеждать своего друга.

– Даже если это и была она, – начал он, – а вполне возможно, что так и есть, – эта женщина не знает, где ты живешь, Ставрос. В прошлый раз мне определенно удалось убедить ее в том, что она ошиблась домом. Она даже не знает, под каким именем ты теперь скрываешься. Так что шансы, что она найдет тебя снова, равны…

– Они не равны нулю, Манолис. Однажды ей уже удалось меня разыскать. А раз так, она запросто отыщет меня вновь.

– Ее пистолет все еще у меня, – попытался подбодрить друга Манолис.

Но ничто не могло убедить Ставроса в том, что им с Агати нечего бояться, и следующие несколько недель он страдал от бессонницы. Он написал родителям, чтобы узнать хоть что-то о жене, и, к его ужасу, те подтвердили, что она несколько недель назад покинула Салоники. Однако родители Ставроса понятия не имели, куда она направилась.

Агати пыталась успокоить своего возлюбленного, и Манолис нередко присутствовал при этих тщетных попытках привести Ставроса в чувство.

– Я позабочусь о тебе, агапе му, – уверяла она его. – Я не позволю никому и ничему встать между нами.

– Ты ее не знаешь! – причитал Ставрос. – Ты ведь даже не видела ее той ночью, когда она заявилась в пансионат, размахивая пистолетом.

Действительно, Агати и не подозревала, на что способна эта женщина. В отличие от Манолиса, который очень четко представлял себе, как та штурмует двери.

Страх изменил Ставроса. Прежде благодаря Агати он был спокойным и счастливым человеком, а теперь превратился в невротика, страдающего манией преследования. Он частенько оглядывался на прохожих, не покидал квартиру после наступления темноты, а под его глазами от недосыпа набрякли мешки.

* * *

Минул год. Однажды вечером Манолис пришел с работы и обнаружил на полу в коридоре стопку конвертов. Он быстро просмотрел их в поисках письма от Антониса – давненько он не получал от него долгожданной весточки. Может, Антонис снова собирается приехать в Пирей?

Однако никто ему не писал… Несколько писем было адресовано другим постоянным жильцам пансиона, а одно – Агати. Манолис заметил на конверте пометку «Авиапочта» и множество ярких марок с изображением экзотических цветов. Письмо пришло из Австралии.

Он сунул конверт под дверь квартиры Агати, а остальные письма положил на стол в коридоре.

Тем вечером Манолис ужинал вместе с Агати и Ставросом. К компании также присоединились Элли и ее муж Филиппос. У молодой пары были для Агати важные новости: ее племянница ждала ребенка.

Услышав об этом, все очень обрадовались и тут же принялись поднимать тосты за будущую мать, которая залилась румянцем от такого внимания, и за пополнение в семье. Несмотря на всеобщее веселье, Ставрос выглядел подавленным – впрочем, таким он теперь был всегда, с тех пор как увидел женщину в зеленом пальто возле паромного терминала.

Бледно-голубой конверт с яркими марками хозяйка прислонила к вазе с цветами, украшавшей обеденный стол. Манолис с интересом поглядывал в ту сторону, желая узнать, почему конверт заслужил столь почетное место, и вскоре его любопытство было удовлетворено.

– Я получила хорошие новости! – Агати подхватила конверт и помахала им. – Мне написал мой троюродный брат из Мельбурна.

– Дядя Павлос? – уточнила Элли.

– Он самый, агапе му, – кивнула Агати. – Ты его помнишь? Но ведь ты была совсем маленькой, когда он уехал!

– Это произошло всего десять лет назад, дорогая тетушка, – с улыбкой ответила Элли.

Взволнованная Агати попросила у всех минуточку внимания.

– Вообще-то, – начала она, обращаясь к мужчинам, – у меня очень много кузенов. Некоторые из них уехали в США, но Павлос отправился в Австралию по программе массовой иммиграции[20]. Честно говоря, я думала, что мы больше никогда о нем не услышим. И хотя в то время в Греции было не все гладко, ехать на другой конец света мне казалось опрометчивым.

– И что он думает об Австралии теперь? – спросил Манолис.

– Что это рай на земле! – просияла Агати. – Настоящий рай. – Женщина обвела взглядом слушателей. – Все эти годы от Павлоса не было ни словечка, и тут вдруг…

– Тетушка! Расскажи нам, что написано в его письме!

– Я лучше вам его прочту.

Агати сделала глубокий вдох, и ее груди заколыхались под блузкой с вызывающим декольте. Все, даже простое чтение письма, она превращала в спектакль. Впрочем, Манолису это в ней даже нравилось.

– «В Мельбурне у меня сейчас три таверны и два кафе, – начала Агати, – и еще два я планирую открыть в следующем году. Это традиционные греческие кафенио, и народу в них всегда полно. Все мои клиенты – греки. Каждую пятницу и субботу в моих заведениях выступают певцы и музыканты». А теперь самое главное. – Агати выдержала театральную паузу, и, захваченный этим представлением, Манолис безотчетно подался вперед. – «Я собираюсь открыть бузукию, самую большую в Мельбурне. И хотя мои планы можно назвать амбициозными, я уверен в их успехе».

– Звучит довольно захватывающе, – сказал Манолис.

– Я не закончила, Манолис! – Агати махнула на него рукой в притворном гневе из-за того, что ее так бесцеремонно прервали. – Вот что он пишет дальше. «Я хочу, чтобы ты, Агати, пела в этой новой бузукии! И непременно желаю видеть тебя на ее открытии. Если ты согласна, я вышлю денег на дорогу. Ты сама сможешь убедиться, насколько хорошо тут живется. Австралия, можно сказать, улучшенная версия Греции. Здесь тепло и солнечно, и тебе даже не нужно учить английский! Большинство в нашей греческой общине не знают по-английски ни слова».

Агати закончила читать и подняла глаза на «зрителей», чтобы оценить произведенное ею впечатление. К ее удивлению, Элли заговорила первой.

– Что ж, тетушка, думаю, тебе стоит поехать, – решительно заявила она. – Особенно если дядя собирается взять все дорожные расходы на себя.

Манолис взглянул на Ставроса и впервые за несколько дней увидел на его лице улыбку. Стало ясно, что содержание письма ему уже известно.

– А ты что думаешь, Ставрос? – спросила Элли.

Манолис посмотрел в глаза своему другу.

– Думаю, нам стоит поехать, – сказал Ставрос.

– Наверное, вы тоже смогли бы принять участие в этой программе массовой иммиграции? – предположил Филиппос.

Манолис знал Ставроса достаточно хорошо и понимал, почему перспектива поездки в Австралию кажется другу столь заманчивой. Кроме того, что смена места жительства давала им с Агати шанс начать новую жизнь, это навсегда избавило бы его от страха рано или поздно быть настигнутым гневной супругой.

Элли немного устала, поэтому они с мужем решили пойти домой.

– Спасибо за ужин, дорогая тетушка, – поблагодарила она Агати.

– А тебе спасибо за прекрасные новости о ребенке, агапе му, – откликнулась та.

– Я серьезно думаю, что вам стоит поехать, – тихо сказала Элли своей тете. – Тебе ведь уже не нужно за мной присматривать.

– Да, но ребенок! Вы точно справитесь? – забеспокоилась Агати.

– Конечно справимся, – заверила ее Элли, ласково посмотрев на мужа. – Теперь у меня есть Филиппос.

– И потом, кто знает? – воскликнул Филиппос. – Может быть, однажды мы тоже переберемся в Австралию. Уверен, и там можно было бы открыть кондитерскую.

– Но ведь никто не говорит о переезде! Пока что Павлос просто приглашает меня на открытие бузукии… – возмутилась Агати.

– Ты же сама понимаешь, тетушка, что это не просто приглашение на открытие нового ресторана. – Элли легонько коснулась руки Агати.

Все понимали, что Элли права. Скорее всего, если они уедут, то уже не вернутся.

Элли и Филиппос ушли. Ставрос наполнил стаканы.

– Побудь с нами еще немного, Манолис, – попросил он.

Они сели за кухонный стол, на котором громоздились немытые тарелки. Ставросу явно не терпелось обсудить новости с Манолисом.

– Я все-таки думаю, что стоит поехать, – начал он. – Только представь себе, Агати! Нам больше не нужно будет сдавать комнаты. И хотя времена золотой лихорадки давно прошли, там наверняка есть и другие сокровища. Совершенно новая жизнь…

Агати с нежностью посмотрела на своего спутника. Ей тоже нравилась идея навсегда избавиться от угрозы встречи с женой Ставроса.

– А ты как считаешь, Манолис? – спросила она.

– Это прекрасная возможность, которую, я думаю, не стоит упускать.

Судьбоносное решение нередко принимается гораздо легче, чем незначительное. В тот вечер Агати потратила гораздо больше времени на то, чтобы решить, какой пирог испечь к ужину, чем на то, чтобы обдумать приглашение троюродного брата. Решение было принято еще до того, как все пошли спать.

В ту ночь Манолис долго не мог уснуть. Его одолевала безмерная грусть. Он не представлял себе жизни без этих людей, которые стали ему родными.

Когда наступило утро, Манолис встал с постели, подошел к окну и отдернул шторы. Ему хотелось увидеть, как восходит солнце. И только сейчас он наконец понял: минувшей ночью ему было грустно не от предстоящей разлуки с друзьями. Он расставался с Грецией. Практически не осознавая этого, Манолис принял решение поехать вместе со Ставросом и Агати.

В Австралии он тоже сможет начать новую жизнь. Все называли ее страной возможностей, и не было еще ни одного грека, который бы захотел вернуться оттуда на родину. К тому же в Греции царила военная диктатура, и наконец избавиться от нее тоже было бы неплохо. Власть в стране принадлежала теперь «черным полковникам», и тюрьмы Греции были полны политзаключенных, которых, по слухам, там жестоко пытали. Манолиса пока не коснулись эти перемены, однако его друг Михалис, придерживавшийся левых взглядов, уехал во Францию, чтобы избежать преследований.

Навсегда покинуть Грецию его заставляло и еще одно, более личное обстоятельство. Он наконец сможет освободиться от бремени прошлого. В конце концов, не только Ставросу было от кого убегать. Только Манолиса преследовали призраки, а не реальный человек.

* * *

Ближайшие дни Агати была занята исключительно приготовлениями к отъезду. Она отправила своему брату телеграмму, и деньги на дорогу были почти сразу же переведены на ее банковский счет. Павлос явно был человеком небедным. Он прислал деньги на два билета – для Агати и Ставроса, – а его секретарь изучил расписание всех рейсов в Австралию. Корабль отплывал через три недели.

Агати принялась упаковывать свои фарфоровые фигурки и складывать одежду в чемодан. Элли с Филиппосом попросили разрешения забрать после отъезда Агати ее обеденный стол и стулья, а остальную мебель решили оставить в квартире.

Агати довольно легко удалось найти нового хозяина для пансиона. Режим полковников активно поощрял туризм, и владелец ближайшей гостиницы с радостью воспользовался возможностью приобрести новую собственность и расширить свое дело. Все большему количеству туристов и коммивояжеров требовалось где-нибудь переночевать, перед тем как отправиться на острова первым же паромом, и пансион Агати идеально подходил для этих целей.

С каждым днем Агати все чаще плакала при мысли о скором отъезде. Она была особенно сентиментальна с Манолисом – тот же никому ни слова не сказал о своем плане. Он хотел, чтобы это стало сюрпризом для нее и Ставроса.

– Где ты будешь жить? – как-то раз спросила его Агати.

– Я уже подыскал себе кое-какое жилье. – Манолис обнял свою хозяйку. – Не волнуйся.

– А ты будешь присматривать за Элли вместо меня? Если ей что-нибудь будет нужно, ты поможешь?

– Конечно помогу, – заверил ее Манолис. – Но уверен, что с Филиппосом она не пропадет.

Ставрос уже отработал последний день на верфи, а теперь пришел черед Манолиса рассказать пареа, что и он уезжает вместе со своим другом, – до отплытия оставалось всего ничего. Яннис воспринял новость очень тяжело и выглядел опустошенным. Еще бы, ведь он одновременно терял лучшего работника и верного друга.

– Ты же знаешь, что всегда можешь вернуться, если с Австралией ничего не выгорит? – Яннис отвернулся, чтобы Манолис не увидел, как он плачет.

Тем вечером они отправились в бар и пили до упаду. Иначе прощаться эти мужчины не умели. Товарищи пообещали как-нибудь приехать навестить Манолиса, а он, в свою очередь, поклялся, что наведается к ним при первой же возможности. И хотя обе стороны были довольно искренни в своих обещаниях, говорилось это лишь для того, чтобы облегчить боль расставания. Только время покажет, смогут ли они сдержать свое слово.

Перед отъездом Манолису предстояло завершить кое-какие дела, оплатить несколько счетов – например, портному – и зайти попрощаться в пару любимых кафе. Затем надо было решить проблему с паспортом. Время летело быстро. Манолис хотел сообщить о своем отъезде Антонису, но так и не нашел времени написать ему. Что ж, он пришлет ему открытку из Мельбурна – то-то Антонис удивится!

Иногда Манолис вспоминал о Софии. Вряд ли они узнали бы друг друга, повстречавшись на улице. Скорее всего, девочка не подозревала о его существовании. Малейшее сомнение в том, что ее настоящий отец Андреас, было невыносимо для Манолиса, поэтому он гнал от себя подобные мысли. Он решил, что постарается написать Марии и ее мужу уже из Мельбурна и пришлет немного денег к следующей Пасхе. Наверняка всем двенадцатилетним девочкам нравятся новые туфли.

За день до отплытия Агати постучалась в комнату Манолиса. Жильцов попросили съехать до конца следующей недели.

– Я могу войти? – спросила она.

Манолис впустил ее. Агати вошла и протянула ему фотографию.

– Думаю, тебе это понравится, – сказала она. – Помнишь, у нас на свадьбе был фотограф?

На снимке Агати стояла между Манолисом и Ставросом. С тех пор минуло почти десять лет, и Манолис порадовался, что все участники той «церемонии» неплохо сохранились.

– Это очень мило с твоей стороны, – ответил он. – Спасибо большое. Я пока поставлю ее рядом с фотографией родителей.

– Кто будет тебе готовить, Манолис? Кто будет стирать твои рубашки? – На глаза Агати вновь навернулись слезы. – Я бы так хотела, чтобы ты встретил какую-нибудь хорошую женщину. Тогда я бы не стала за тебя сильно переживать. И куда только смотрят эти девицы – ты ведь самый красивый мужчина во всем Пирее!

Случалось, Манолис флиртовал с девушками, иногда ходил на танцы и пару раз просыпался в чужой постели. Но этим дело и ограничивалось.

– Ах, Агати… Если бы только у тебя была сестра-близнец! – Манолис знал, как она любит комплименты.

Женщина покраснела.

– Манолис, – сказала она. – Ты не представляешь, как я буду скучать по тебе.

Он обнял ее, и она ушла. Сегодня Агати собиралась паковать свою драгоценную коллекцию пластинок. Некоторые из них были виниловыми, но большинство – шеллачными и довольно хрупкими. Каждую из четырехсот пластинок приходилось упаковывать отдельно.

Тем вечером они впятером отправились ужинать в ресторан, поскольку квартира почти опустела – вещи Агати были подготовлены к отправке.

Все пятеро пытались казаться веселыми и не переставая поднимали все новые тосты за будущее, однако улыбки были натянутыми, а в душе царила глубокая печаль, оттого что близилась разлука.

Манолис посвятил Элли в свой план, и та чуть не испортила весь сюрприз, слишком крепко обняв его в конце вечера при прощании. Агати ничего не заметила, но Ставрос был слегка озадачен увиденным.

На следующий день, в пять часов утра, Агати со Ставросом вышли из своей квартиры, где ночевали в последний раз. Судоходная компания уже успела увезти все восемь больших чемоданов багажа. Агати заверили, что она увидит их через шесть недель, когда чемоданы выгрузят с того же корабля, на котором поплывут они со Ставросом. Последнему пришлось горячо убеждать Агати, что именно так и будет.

– Даже если этого не произойдет, моя голубка, мы купим тебе кучу блузок в Австралии, – заверял он ее самым обнадеживающим тоном.

– А как же мои фарфоровые леди? – волновалась Агати. – Некоторые из них такие хрупкие!

– Я видел, как ты их упаковывала, агапе му, – ласково отвечал Ставрос. – Они обернуты в такое количество слоев ткани, что им, вероятно, предстоит более комфортное путешествие, чем нам с тобой.

Некоторые из жильцов поднялись ни свет ни заря, чтобы проводить своих хозяев. Среди них был и Манолис. Он ждал в коридоре, его машина стояла у входа в пансион. Манолис вызвался посадить друзей на корабль. Его вещи уже лежали в машине – они занимали всего одну сумку, ту самую, что он привез с Крита много лет назад.

Путь до порта занял не более десяти минут. На стоянке Манолис открыл дверцу машины для Агати, затем достал из багажника два чемодана. После этого вытащил оттуда свою сумку и поставил на землю рядом с чемоданами.

– Куда это ты собрался? – удивленно спросила Агати, заметив сумку Манолиса. – Ты можешь еще целую неделю оставаться в пансионе.

– Это просто кое-какие мои вещи, – сказал Манолис и обнял свою подругу.

Именно тогда Агати заметила огонек в его глазах и все поняла. В конце концов, она слишком хорошо знала этого мужчину и очень сильно любила.

Агати вскрикнула и бросилась ему на шею.

– Манолис! – Она плакала от счастья.

Вокруг было много провожающих. Кто-то решил, что эта женщина прощается с очень дорогим для нее человеком, которого она может никогда больше не увидеть.

– Манолис! Манолис! Я не могу поверить. Я просто не могу в это поверить… – причитала Агати.

Ставрос улыбнулся и слегка покачал головой.

Раздался гудок, означавший, что до отплытия корабля осталось всего пятнадцать минут.

Манолис увидел, как к их компании приближается его товарищ Тасос, и мягко высвободился из объятий Агати.

– М-Манолис! – задыхаясь, проговорил Тасос. – Из-з-звини, что за-заставил тебя ждать! Ав-автобус опоз-з-здал.

– Не стоит переживать, – заверил его Манолис. – Теперь тебе больше не придется пользоваться автобусом. – С этими словами он вручил своему другу ключи от машины.

Тасос взял их, явно не понимая, что происходит.

– Н-н-но…

– Она теперь твоя, филе му. Води с удовольствием.

Тасос не знал, что сказать. Жест Манолиса стал для него полной неожиданностью. Он никогда в жизни не получал такого подарка. Ярко-зеленая «альфа-ромео». Красивая и блестящая. Мечта любого мужчины.

– Слушай, нам пора, – быстро заговорил Манолис. – Я напишу, как только доберемся. Береги себя… И помни: эта машина очень шустрая!

Он повернулся в сторону Агати и Ставроса, которые ждали его на берегу. Они оставались последними, а ведь предстояло еще пройти паспортный и билетный контроль. Громада корабля с несколькими палубами, заполненными людьми, возвышалась над ними. Пассажиры махали платками провожающим, те выкрикивали последние слова напутствия.

Манолис поднял глаза на корабль. Он долгое время работал на судах, ремонтируя их. Но с тех пор, как он плавал на одном из таких красавцев, минули годы. Ему казалось, что все это происходит будто во сне, его ладони стали влажными от пота, когда он взял свою сумку и начал подниматься по трапу. Манолис представил, что идет по мосту, переброшенному от его прежней жизни к новой.

Огромные тросы, удерживавшие корабль, отвязали, якорь был поднят, и судно медленно начало разворачиваться для выхода из порта.

Вскоре все трое нашли свои каюты, оставили там вещи и поднялись на палубу, где с трудом отыскали место, чтобы рядышком встать у борта.

Агати настояла на том, чтобы Элли с Филиппосом их не провожали, поэтому друзьям некому было махать рукой. После того как корабль развернулся, перед ними открылся потрясающий вид на Пирей. Втроем они смотрели на город, ясно осознавая, что видят его в последний раз.

Агати вновь заплакала и почти ничего не видела сквозь туман своих слез. Ставрос нежно обнял ее за плечи, стараясь успокоить.

Корабль медленно и неуклонно шел на юг, и Манолис не мог отвести глаз от города, который с каждой минутой становился все меньше и меньше, пока не превратился в точку на горизонте. А потом вся суша – материк, острова – постепенно исчезла из поля зрения. Родина осталась вдали. Впереди открывались бескрайние морские просторы, и ничто не нарушало ровную линию горизонта.

Манолиса захлестнула волна ностальгии, столь глубокой и сильной, что он чуть не потерял сознание. Большинство пассажиров, включая Агати и Ставроса, вернулись в свои каюты, поскольку ветер начал крепчать. Манолис же еще целый час стоял на палубе, вцепившись в поручни. Океан оказался очень уединенным местом.

Манолис вспомнил, когда в последний раз смотрел на волны, – на следующий день после смерти Анны, когда были еще совсем свежи воспоминания о ее прикосновениях и рана в его сердце горела огнем. В тот день в кармане его брюк лежала сережка Анны. Годы спустя он все еще хранил это маленькое сокровище и теперь нащупал его в кармане своей куртки.

Оно блеснуло на его ладони, и Манолис в последний раз представил себе, как сережка свисает с нежной мочки ее уха, представил себе ее улыбку… А затем он повернул ладонь, и украшение выпало из руки. Оно долго летело вниз, и цвет камней сливался с цветом моря. Манолис не видел, как сережка коснулась поверхности воды. Наконец он смог оставить воспоминания об Анне в прошлом.

Глава 19

Вскоре в Айос-Николаосе София впервые испытала настоящее горе. Мусатос-Паппус подхватил легочную инфекцию и больше года прожил в семье своей дочери. Однако оправиться так и не смог и осенью 1969 года мирно скончался в своей постели.

Когда умер Александрос Вандулакис, София была слишком мала, чтобы понять всю силу такой потери, но в этот раз она горевала безутешно, и Марии было труднее справиться с ее печалью, чем со своей собственной. Несколько недель София плакала по ночам. Казалось, со смертью дедушки закончилось ее детство, она стала взрослой.

Мария не навещала Андреаса все то время, что ухаживала за отцом. Ей не хотелось рисковать здоровьем своих близких.

После похорон и сороковин Мария решила первым делом поехать в Неаполи. За прошедший год она часто думала об Андреасе, но из-за нехватки времени не написала ему ни строчки, и ее мучила совесть. «Недостаточно просто переживать за кого-то, – как-то раз сказала она Николаосу, который надеялся, что визиты Марии в тюрьму наконец прекратятся. – Ты должен непременно показать этому человеку, что переживаешь за него».

Когда Мария вошла в камеру, Андреас лежал на кровати – лежал так тихо и неподвижно, что женщина подумала, будто он спит или заболел.

– Андреас? – тихонько позвала она. – Андреас, это Мария…

Подойдя ближе, она увидела, что глаза ее зятя открыты.

– Мария? Ах это ты, – раздался слабый голос.

Андреас выглядел сильно изможденным. Он попытался сесть и едва смог приподняться и прислониться спиной к стене.

За прошедшее время Андреас сильно изменился. Мария представляла себе его просветленным и улыбающимся, но как далек был этот образ от реальности! Тюремная одежда висела на нем мешком, и он казался старше своего возраста лет на десять.

Андреас, очевидно, был полностью погружен в себя. Он не задал ни единого вопроса, даже не поинтересовался, как дела у Софии. Единственное, что ему в тот момент было важно, – это его собственное душевное состояние.

Марии пришлось наклониться, чтобы расслышать слова Андреаса, настолько слабым был его голос.

– Я постился, – пояснил он. – Это сближает меня с Господом.

– Я тоже иногда пощусь, – ответила Мария. – Пару дней как минимум на Страстной неделе.

Она честно пыталась воздерживаться от принятия пищи во время Страстной недели, но обнаружила, что не может совмещать пост с работой в больнице. Ведь ей приходилось заботиться о пациентах, и слабость от недоедания сильно этому мешала.

– Я соблюдаю пост не несколько дней в году, Мария. Я делаю это месяцами. Начал поститься еще в прошлом году. Ты знаешь, что наш Господь провел в пустыне сорок дней и ночей без еды?

– Да, Андреас. В память об этом мы и соблюдаем Великий пост, разве не так?

– Именно так, и поэтому сорок дней ни еда, ни питье не касались моих губ. Я так близко подошел к Нему, Мария. Он был со мной – рядом со мной, внутри меня…

Мария разрывалась между религиозными и научными представлениями о человеческом теле. Она не хотела быть циничной, но между тем отлично осознавала, какие галлюцинации может вызвать столь длительное голодание.

– Ты знаешь Господа, Мария? Он посещал тебя? Сидел рядом? Ты чувствовала исходящее от Него тепло? Свет? – Андреас при этом активно жестикулировал, и Марии его ладони показались неестественно большими – настолько исхудали, иссохли его плечи и предплечья.

От вопросов Андреаса Марии стало слегка не по себе. Они бросали вызов ее собственным, очень личным представлениям о вере и духовности.

Да, она знала о мире Господнем. Марии также было известно, какую силу человеку может придать вера. Все эти годы, проведенные на Спиналонге, она наблюдала силу духа у стольких пациентов, для которых не было никакой надежды на исцеление от проказы. Марии приходилось провожать в мир иной десятки людей, и она видела, как в самом конце их поддерживала вера в то, что это не конец, а начало. Присутствие Бога рядом с ними она ощущала почти физически, даже если пациенты умирали в страшных муках.

Вместо ответа Мария сдержанно кивнула, и Андреас продолжил:

– После сорока дней поста я хотел только одного – не есть или пить, нет, – я хотел остаться с Господом. Я видел Его в окружении света, в окружении ангелов. Мне было видение небесной благодати, Мария.

Она просто сидела и слушала. Казалось, большего от нее и не требовалось. Подобный фанатизм не нуждался в ответе.

– С каждой минутой я все ближе к Нему. Каждый день я съедаю кусочек хлеба и делаю несколько глотков воды, и все.

Мария внимательно посмотрела на своего собеседника. Было очевидно, что он болен или даже умирает. Она хотела что-нибудь сказать, но слова застряли в горле. Перед ней был человек, который медленно убивал себя.

Тон Андреаса внезапно изменился, будто что-то придало ему сил.

– Я иду Ему навстречу, Мария. Я имею в виду, что вскоре навеки с Ним соединюсь. Он зовет меня, Мария. Я знаю, что Он ждет меня!

В голосе Андреаса было столько нездорового возбуждения, что Мария в ужасе отпрянула. Ей придется оставаться наедине с этим фанатиком до тех пор, пока не явится охранник…

– Но на моем пути к Нему что-то стоит! Что-то мешает! Что-то разделяет нас, Мария! Я чувствую Его терновый венец, как будто он надет на мою голову! Чувствую, как гвозди впиваются в мои руки! И в ноги! Но есть какое-то препятствие…

Мария с опаской посмотрела на Андреаса. Затяжное голодание часто вызывает галлюцинации. С каждой минутой Андреас распалялся все сильнее. Марию лишь немного успокаивала мысль, что, если он бросится на нее, она легко сможет себя защитить. Андреас был настолько тощим, что, казалось, его нетрудно переломить пополам. А весил он, наверное, в два раза меньше, чем сама Мария.

– Я знаю, что именно не дает нам соединиться! – внезапно воскликнул Андреас. – Нужно открыть правду, Мария. Я должен рассказать всю правду!

– Правду? – спокойно спросила она. – Ты можешь рассказать эту правду мне?

– Нет! – вновь вскричал Андреас, и в его голосе Мария уловила нотки гнева. – Лишь один человек должен знать эту правду. Тот, к кому она имеет отношение. Это его правда, Мария. Только он должен ее знать. Только… он… должен… знать… ее!

Марии подумалось, что Андреас бредит. Она украдкой взглянула на дверь, в надежде, что та вот-вот откроется.

– Мне нужно написать ему, Мария. Мне нужна бумага. Дай мне листок бумаги. У тебя есть бумага, Мария? Скорее, мне нужен листок бумаги.

Сердце Марии готово было выскочить из груди. Она рывком подняла с пола сумку и принялась отчаянно в ней рыться. Она знала, что никакой бумаги там нет. Ей незачем было носить с собой бумагу. Все, что она смогла найти в недрах своей сумки, – это простой карандаш. При виде карандаша лицо Андреаса помрачнело.

– Не только карандаш! Бумага! Мне нужна бумага! Бумага, Мария! Бумага!

На глазах у Марии навернулись слезы. В панике она начала ощупывать свою верхнюю одежду и вдруг в боковом кармане пальто что-то зашуршало. Мария чуть не расплакалась, когда вытащила оттуда лист бумаги. Это был список покупок, нацарапанный на тетрадном листе в линейку, и его оборотная сторона была пустой.

Андреас чуть не вырвал лист у нее из рук. Он схватил Библию, которая лежала на кровати, и положил на книгу бумагу.

Мария протянула ему карандаш, и Андреас начал яростно писать. Он был похож на одержимого. Мария не могла видеть, что именно он писал, но Андреас заполнил всю обратную сторону листа, поставил свою подпись и дважды сложил лист, не торопясь отдать его Марии.

– Пожалуйста, – произнес он тоном, каким начальники обращаются к своим секретаршам. – Пожалуйста, проследи, чтобы это послание было доставлено Манолису Вандулакису.

– Но я… – начала было Мария. Она хотела сказать, что понятия не имеет, где сейчас Манолис, но Андреас вряд ли стал бы ее слушать.

– Это конфиденциально. Совершенно конфиденциально. Это послание должен прочесть только Манолис. И никто другой!

Он был крайне резок, почти груб с ней, но Мария уже ничему не удивлялась. Теперь ей хотелось только одного: поскорее выбраться из этой камеры.

– Обещаешь? – (В коридоре послышались шаги охранника.) – Мария, ты мне обещаешь? Никто другой!

– Хорошо, – кивнула она и быстро забрала письмо из рук Андреаса.

Она успела застегнуть сумку, прежде чем охранник вошел в камеру.

Мария покинула тюремные стены с огромным облегчением. Она так спешила оказаться как можно дальше от этого места, что чуть не упала по дороге к автобусной остановке.

Религиозная одержимость Андреаса потрясла ее. Она никогда раньше не сталкивалась ни с чем подобным. Мария читала об отшельниках, которые дни напролет проводили в медитациях, слышала о паломниках, которые на четвереньках преодолевали огромные расстояния до святых мест, знала о монахах, искавших уединения на вершинах гор. Но все они не теряли связи с землей, с жизнью. Андреас же, казалось, был далек от того и от другого.

Придя домой, Мария застала мужа с дочерью в кухне за столом. Николаос помогал Софии разобраться в школьной математике.

Визиты Марии к Андреасу никогда не обсуждались в присутствии Софии. Но Николаосу было достаточно бросить один взгляд на жену, чтобы понять: что-то случилось. Он прошел в спальню, где Мария переодевалась в домашнюю одежду.

– Что случилось? – с беспокойством спросил Николаос.

– Он сошел с ума, – просто ответила Мария. – И он умирает. – Она в изнеможении опустилась на край кровати. Поездка страшно вымотала ее. – Я действительно не знаю, что еще тебе сказать, – добавила она и повторила: – Он сошел с ума.

– Мне очень жаль, Мария, – сказал Никос, целуя жену в макушку. – Похоже, тебя это сильно расстроило.

– Я скоро приду в себя, – заверила его Мария. – Тебе лучше вернуться к математике!

Она закрыла глаза и еще какое-то время продолжала просто сидеть на кровати.

Мария не знала, как ей следует поступить. Никогда в жизни ее не ставили перед столь трудным выбором. И выбор этот ей предстояло сделать самой, без чьей-либо помощи и поддержки. Мария открыла глаза и посмотрела на лежащую рядом коричневую сумку с длинным ремешком. Никос подарил ее Марии на день рождения пять лет назад, и с тех пор она носила ее с собой каждый день. За прошедшие годы кожа сделалась мягкой и более приятной на ощупь, а ремешок неоднократно приходилось отдавать в ремонт. Куда бы Мария ни шла, сумка была ее постоянным спутником. Теперь же она казалась ей бомбой, готовой вот-вот взорваться.

Манолис Вандулакис. В устах Андреаса это имя прозвучало, как раскат грома погожим днем.

В ее сумке теперь лежало письмо. Ничто не мешало Марии прочесть его – оно не было надежно запечатано в конверт, который пришлось бы держать над паром, чтобы вскрыть, или просто разорвать. Нет, то был обычный, сложенный вдвое листок бумаги. Раз-два – и она узнает, что там написано.

Однако письмо было адресовано не ей. Хотя его содержимое внушало Марии беспокойство. Дает ли это право все-таки прочесть послание? Ответа на этот вопрос она не знала.

Из кухни до нее донеслись голоса Николаоса и Софии.

– Браво, агапе му! Браво! – воскликнул муж Марии.

Софии не давалась математика, и Николаос каждый день часами терпеливо объяснял дочери премудрости этой науки. Мария слышала, как в ответ на восклицание отца София радостно захлопала в ладоши. Видимо, в понимании очередной сложной темы произошел прорыв.

Мария открыла сумку и нащупала письмо. Вот оно, здесь.

Женщина достала листок бумаги. Чтобы избавиться от искушения прочесть написанное Андреасом, Мария решила положить письмо в конверт и запечатать его. Она чувствовала, что должна поступить именно так. Не потому, что была чем-то обязана Андреасу Вандулакису, а потому, что это был ее моральный долг. Ее попросили доставить это послание адресату. Причем попросил человек, находящийся на пороге смерти.

Мария с письмом в руке сбежала по лестнице. Она подошла к своему маленькому письменному столу, что стоял в углу гостиной, и принялась рыться в его ящиках. Вскоре Мария слегка запаниковала: писчей бумаги было несколько пачек, а вот конверты, похоже, закончились. Она бросилась в кухню:

– Никос, мне нужен конверт!

– Мамочка, ну пожалуйста, – заныла София, – не дергай папу, дай нам закончить занятия.

– Уверен, у меня найдется конверт, агапе му. Подожди немного, пожалуйста.

По-видимому, и Николаос, и София были уверены, что алгебраическое уравнение, над которым они корпели, намного важнее какого-то там конверта.

Мария вернулась в гостиную. Она так вспотела, что листок бумаги почти прилип к ее ладони. Казалось, он прожжет ее руку насквозь.

Прошло несколько минут. От бушевавших внутри переживаний и сомнений Марию начало подташнивать. А если чуть приподнять уголок листка? Это же не преступление. Разве она не имеет права узнать то, что скрывает человек, убивший ее сестру? Да и как он смеет что-то утаивать от нее? Что именно Андреас написал Манолису?

Из кухни по-прежнему слышались голоса мужа и дочери – наверное, задачка была сложнее, чем им представлялось вначале. Если бы Никос сейчас принес конверт, страданиям Марии пришел бы конец. Она почувствовала, как внутри ее вновь нарастает паника.

Трясущейся рукой она развернула листок бумаги и пробежалась глазами по списку: мука, яйца, сахар, кофе, сыр, мыло… Достаточно было просто перевернуть лист… Мария подняла его повыше, чтобы на просвет увидеть написанный с обратной стороны текст. Почерк Андреаса показался ей даже более неразборчивым, чем почерк мужа.

Слухи о романе Манолиса с Анной беспокоили Марию еще во время ее пребывания на Спиналонге, однако она убеждала себя, что именно Андреас был отцом Софии, потому что не хотела верить ни во что иное. Сейчас же Мария предполагала, что на оборотной стороне банального списка продуктов написана какая-то страшная правда, и эти подозрения разрывали ей сердце.

От того, чтобы прочитать послание Андреаса, ее удерживало только одно – данное ему обещание. Она дала слово, что письмо будет передано конкретному человеку и никто другой его не прочитает. Подобный обет невозможно было нарушить, и Мария вдруг поняла, что ее решимость крепнет с каждой минутой.

Она снова сложила письмо пополам и спрятала в ящике своего письменного стола.

Оно должно покинуть это место как можно скорее. И попасть в руки к Манолису.

Мария продолжила поиски и в конце концов нашла большой коричневый конверт в глубине одного из ящиков стола. Она торопливо вложила письмо Андреаса внутрь, запечатала конверт и дополнительно заклеила клапан полоской скотча. Мария не стала ничего писать на конверте, даже имени адресата. Ни слова не сказав Николаосу, она убрала конверт в свою сумку, зная, что муж не будет копаться в ее вещах.

Насколько Марии было известно, единственным человеком, который до сих пор поддерживал связь с Манолисом, был Антонис. Поэтому через неделю, когда Киритсисы всей семьей поехали в Плаку, чтобы навестить друзей и пообедать с ними в таверне, Мария улучила момент, отвела Фотини в сторону и шепотом спросила:

– Могу я попросить тебя об огромном одолжении? Как думаешь, твой брат сможет кое-что передать от меня Манолису?

Фотини не поверила своим ушам.

– Манолису? – переспросила она. – Что ты хочешь передать этому негодяю?

– Да так, одно письмо…

– Ты ему пишешь? Зачем, Мария?

– Ничего такого. Но мне очень нужно, чтобы он получил это письмо.

Фотини поняла, что ее подруга что-то скрывает.

– Что ж, думаю, мне будет нетрудно узнать его адрес у Антониса. И ты могла бы лично отправить письмо Манолису.

– Мне не хотелось бы этого делать, – призналась Мария. – Может, Антонис сам пошлет ему это письмо?

– Хорошо, филе му. И хотя ты говоришь загадками, я тебе помогу. Дай мне это письмо. Я поеду к брату на следующей неделе и передам твою просьбу.

Антонис был счастлив помочь подруге сестры. Он вспомнил, что давно не писал Манолису, решил исправить это упущение и неразборчивым почерком принялся строчить послание другу: вкратце пересказал последние новости своего бизнеса, подробно описал новинки автомобильного рынка и предложил Манолису на выбор две даты для своего следующего визита в Пирей. Антонис положил оба письма – Марии и свое – в один конверт и подписал его.

Глава 20

Еще до того, как Антонис успел сходить на почту, Мария и Николаос получили письмо, адресованное «опекунам Софии Вандулакис». Отправителем значился начальник тюрьмы.

Андреас Вандулакис скончался. В письме сообщалась дата похорон, но оно пришло уже после церемонии.

Первым извещение прочел Николаос и только после этого показал его супруге.

Мария восприняла новость достаточно спокойно – она ни удивила, ни огорчила ее. На последнем свидании с Андреасом она воочию убедилась в силе религиозной веры, которая могла заставить человека с нетерпением ждать смерти. Андреас наконец оказался там, куда так стремился попасть.

Мария отметила про себя, какое облегчение испытал ее муж, узнав о смерти Андреаса. Николаоса наконец перестали мучить абсурдные опасения, что семья Вандулакис заберет у них Софию. Однако один неосторожный комментарий со стороны Марии – и спокойное выражение тут же исчезнет с лица ее любимого мужа. В любом случае, через несколько лет им придется открыть Софии правду о ее родителях, и тогда она, Мария, уж точно расскажет Никосу о том, что отцом девочки может быть Манолис. Но сейчас довольно и того, что убийца сестры умер спокойно. Мария была рада, что позволила этому совершиться.

Не спрашивая разрешения у мужа, она решила посетить могилу Андреаса.

Мария поехала в Неаполи в начале февраля, когда солнце еще не могло пробиться сквозь низкие облака. У входа на кладбище стояла цветочная лавка. Мария выбрала наименее безобразный букет из выставленных в витрине и, держа цветы в руке, вошла в ворота. Как правило, всех заключенных, осужденных пожизненно и скончавшихся в тюрьме Неаполи, хоронили в определенном месте довольно обширного кладбища, расположенного на склоне холма недалеко от города. Иногда семьи умерших просили выдать им тело для захоронения в ином месте, но таких находилось немного. В этой темной заброшенной части кладбища, заросшей сорняками в половину человеческого роста, не было ни ухоженных могил с сентиментальными признаниями в любви на надгробиях, ни фотографий усопших или масляных лампад, огонь в которых поддерживали бы скорбящие родственники. Тут царили мрак и уныние, и затянутое облаками небо лишь усиливало ощущение общей безысходности.

Вскоре Мария нашла нужную ей могилу. Она была длинной и узкой, а имя покойного было написано на простом деревянном кресте. Женщина вспомнила, каким болезненно тощим был Андреас, когда она видела его в последний раз. В эту часть некротафио[21] посетители приходили редко, и двое работников кладбища, которые долбили промерзшую землю неподалеку, посмотрели на Марию с любопытством.

Она несколько раз перекрестилась и немного постояла над могилой, прежде чем положить на нее купленные у входа цветы.

– Анапавсу эн ирини, Андреас, – пробормотала Мария себе под нос. – Покойся с миром.

Постояв в раздумьях еще несколько минут, женщина снова перекрестилась, развернулась и пошла прочь от могилы Андреаса, зная, что никогда сюда не вернется.

Мария приехала домой как раз к тому времени, когда София должна была прийти из школы. Дождавшись девочку, она первым делом расспросила ее о том, как сложился ее день и что они разбирали на уроках, а после этого начала готовить ужин.

– У моей подруги Деспины есть парень! – вдруг выпалила София.

– Парень? Но ей всего тринадцать! – поразилась Мария.

Она всегда страшилась момента, когда София начнет интересоваться мальчиками. Девочка была почти на голову выше большинства ровесниц и выглядела старше своих четырнадцати лет.

– И у него есть друг… – призналась София.

– Боюсь, вы обе еще слишком малы, чтобы встречаться с мальчиками. Так что ответ на любой твой вопрос: нет!

София тут же развернулась на каблуках и выскочила из кухни. Через минуту Мария услышала, как наверху хлопнула дверь.

Она старалась не думать о том, что София с каждым годом все больше и больше напоминает Анну. Сестра была своевольной и необузданной не только в зрелом возрасте.

Когда Николаос пришел домой, Мария тут же поведала ему о подруге Софии и ее парне.

– Может быть, ты поговоришь с ней об этом за ужином? – предложила Мария. – Она всегда прислушивается к твоему мнению, в отличие от моего.

Вечером, когда семья села за стол, Николаос очень деликатно перевел общий разговор на Деспину и в конце концов разрешил Софии пойти с ней в пятницу после школы поесть мороженого вместе с двумя мальчиками, которые учились в параллельном классе.

– Я буду дома к пяти, папочка, – пообещала София, поцеловав отца в щеку.

– Ловко же она обвела тебя вокруг пальца, – усмехнулась Мария.

– Поход в кондитерскую не стоит семейной ссоры, правда? – миролюбиво заметил Никос.

Мария согласно кивнула. Она подозревала, что впредь им вряд ли удастся избежать семейных ссор.

* * *

На месте пансиона Агати новый хозяин решил открыть отель. Как только уехали жильцы, сюда прибыли десятки рабочих, которые растащили все, что было оставлено в доме. Один из них нашел в старом комоде Манолиса пистолет и сунул его себе в карман. Второй забрал из квартиры Агати гримерное зеркало с ламповой подсветкой и отдал своей жене.

Прежде всего все комнаты нового отеля оборудовали современным освещением и в каждой спальне установили душевую кабину, чтобы рекламировать «номера с ванной» – других гостиниц с подобным уровнем комфорта в округе не было.

И в скором времени после того, как постояльцы Агати покинули пансион, отель «Санрайз» был готов принять первых посетителей. Уже через неделю жизнь в нем забурлила. Как только гость освобождал номер, управляющий отелем – эффективный и требовательный менеджер – немедленно вызывал уборщиков, чтобы те подготовили комнату для следующего клиента. Отель быстро стал популярным благодаря своей чистоте и внимательному отношению к гостям, а потому у стойки регистрации нередко можно было встретить человека с чемоданами, интересующегося наличием свободного номера.

Как-то утром управляющий, находясь за стойкой регистрации, выписывал очередного гостя из отеля. К стойке подошли трое приезжих в надежде на три свободных номера, но таковых осталось всего два. В этот момент разом зазвонили оба телефона, а один из уборщиков пришел сообщить, что на верхнем этаже одновременно перегорели все лампочки.

В довершение всего в дверях возник почтальон с пачкой писем в руках.

– Просто положите их сюда, пожалуйста! – раздраженно бросил ему управляющий, указывая на небольшой столик, где стояла переполненная буклетница с распечатками расписания паромов.

Почтальон сделал, как ему было велено, однако пачка писем задела буклетницу, и распечатки рассыпались по полу.

Хотя управляющий был терпеливым человеком, это стало для него последней каплей. Он ненавидел беспорядок. Схватив со столика почту, чтобы и она не оказалась на полу, он вернулся в свой кабинет.

Сначала управляющий вызвал электрика, а потом позвонил в соседний отель. Кому-то из новоприбывших гостей придется остановиться там. После этого он быстро просмотрел почту. В конце каждой недели он скрупулезно возвращал все письма, адресованные Агати, почтальону, а тот, в свою очередь, доставлял их начальнику местного почтового отделения, одному из самых ленивых государственных служащих в округе. В его обязанности входил в том числе поиск людей, которые не оставили адреса для пересылки, но он редко это делал. «Половина из них наверняка живут уже где-нибудь в Австралии!» – шутил он.

Основную массу корреспонденции составляли счета, которые управляющий отложил в сторону, также была пара запросов на бронирование номера – их он тут же вскрыл. На одном из посланий значился адрес отеля, однако его название не указывалось. Имя же адресата было написано столь коряво, что управляющий смог разобрать лишь первые буквы имени и последние – фамилии. Они имели сходство с его собственными именем и фамилией – Маркос Андреакис, – а потому он вскрыл конверт своим изящным серебряным ножом и достал письмо.

На одиночном листе бумаге он обнаружил список продуктов: мука, яйца, сахар… Это показалось управляющему чрезвычайно странным. Озадаченный, он перевернул листок. С обратной стороны карандашом был написан некий текст. И хотя управляющий сразу понял, что послание предназначается не ему, первая строчка привлекла его внимание.

Дорогой Манолис,

как ты, наверное, знаешь, в настоящее время я нахожусь в тюрьме, где отбываю пожизненное заключение за убийство своей жены Анны.

В эту минуту в кабинет заглянул портье, которому требовалась помощь в решении проблем клиента. Однако управляющий замахал на него рукой, пробормотав: «Подождите минуту», – и продолжил читать письмо, заинтригованный его первыми строками.

Мои дни подходят к концу, и скоро я буду со своим Создателем. Он не примет меня, пока я не поделюсь с тобой, Манолис, причиной своего поступка. Я взял на душу самый тяжкий грех, который только можно себе представить, – лишил жизни другого человека.

Мы с Анной были женаты несколько лет, но у нас не было детей. Потом словно чудом она зачала и родила дочь Софию. Я, конечно, очень хотел сына, однако второй беременности так и не дождался. Тогда я поехал на обследование в Ираклион, чтобы узнать, кто из нас был виноват в том, что у меня не было наследника. Анне я о своем визите в больницу не сказал. Анализ был довольно простым, а результат – практически мгновенным. Спермограмма показала, что я не мог иметь детей. Я не мог быть отцом Софии.

В тот день я вернулся домой очень рано. Поднявшись на второй этаж, я услышал, как вы с Анной занимаетесь любовью в нашей супружеской постели.

Я был одновременно оскорблен и раздавлен, моя гордость была уязвлена – и все это за один день. Не всякому человеку выпадает испытать подобное унижение. Некоторое время мне удавалось сдерживать свой гнев, но в ту августовскую ночь, когда мы приехали в Плаку, Анна призналась мне в том, что никогда не любила никого, кроме тебя. Она открыто издевалась надо мной и смеялась мне в лицо. Это заставило меня схватиться за пистолет.

Моя совесть не позволяет мне покинуть этот мир, не открыв правду об отцовстве Софии.

Да пребудет с тобой Бог.

Твой двоюродный брат Андреас

Маркос Андреакис еще раз перечитал письмо.

На досуге управляющий с удовольствием полистывал детективы, пытаясь угадать настоящего убийцу, прежде чем его имя будет раскрыто. Однако сейчас он чувствовал себя так, будто сразу же ознакомился с последними страницами очередной детективной истории. Маркос был слегка шокирован честностью и прямотой этого невымышленного убийцы. Он сложил письмо и сунул его в карман рубашки, чтобы вечером показать супруге. После этого он направился к стойке регистрации – разбираться с очередным гостем, рассчитывавшим на номер в переполненном отеле.

Супруга управляющего также была заинтригована этим странным карандашным посланием, но согласилась, что они ничего не могут сделать для того, чтобы письмо попало в нужные руки. Женщина положила его на комод рядом с настольными часами, уверенная, что письмо непременно нужно сохранить. Когда часы в конце концов отправили в ремонт, конверт упал в щель между комодом и стеной, и о нем благополучно забыли.

* * *

В то время как пансион Агати превращался в преуспевающий отель, Манолис, Агати и Ставрос совершали плавание на край света к новой жизни. По пути их корабль заходил в несколько портов, что дало друзьям возможность ознакомиться с достопримечательностями Индии и Китая, а теперь судно приближалось к своей конечной стоянке – Мельбурну, где троицу встречал троюродный брат Агати Павлос вместе со своей женой.

Друзья покинули Пирей зимой, но на другом краю земли в это время царило лето – лучший сезон для знакомства со столь ярким городом, как Мельбурн. Павлос провез их по элегантным улицам, и сверкающие современные здания в окружении высоких пальм привели гостей в полное восхищение. Никто из них не ожидал, что Австралия окажется столь богатой и изысканной.

В распоряжении Павлоса находилось несколько квартир. Одну из них он предоставил Агати со Ставросом, а во второй, расположенной неподалеку от первой, поселился Манолис. В течение полугода друзья были освобождены от арендной платы, поскольку Павлос надеялся, что Агати станет звездой его новой бузукии. Манолису же Павлос предложил должность в одном из своих ресторанов.

– Уверен, ты будешь идеальным управляющим. – Это были первые слова, которые Павлос сказал Манолису при знакомстве.

Вскоре Манолис приступил к своим новым обязанностям в ресторане «Зорба»[22], и они весьма отличались от привычного ему тяжелого физического труда. В этой работе, как никогда, были важны его обаяние и чарующий голос – Манолису даже пришлось вспомнить критский акцент, который очень нравился гостям заведения. Персонал обожал Манолиса. У одного из официантов он одолжил лиру и иногда играл на ней для своих новых друзей. Мысль о том, что подлинная музыка Крита звучит в этой новой версии Греции, всегда заставляла Манолиса улыбаться. С тех пор как он последний раз держал смычок в руке и чувствовал вибрацию струн под ним, минуло почти полтора десятка лет.

Манолис также решил выучить английский язык. Теперь все свое свободное время он проводил с учебником английской грамматики в обществе племянницы Павлоса Зои, которая работала учителем английского языка.

Зои знала о Греции лишь понаслышке. Она родилась в Мельбурне сразу после того, как сюда переехали ее родители, и видела основные достопримечательности Афин только на картинках. Блондинка с темными, почти черными глазами, она обладала таким же солнечным и жизнерадостным характером, как ее австралийская родина. Зои училась в Сиднее, но по окончании университета вернулась в Мельбурн и теперь, в свои без малого тридцать лет, работала в языковой школе для греков. Многие из тех, кто приезжал в Австралию, не говорили ни слова по-английски и хотели быстро выучить язык.

Правда, Агати английский совсем не интересовал. Все, что ее заботило в первые недели жизни в Мельбурне, – это обустройство собственного дома. Ее багаж прибыл вместе с ней на корабле, и Ставрос тут же прибил в их новом доме несколько полок, чтобы Агати могла расставить там свои фарфоровые статуэтки. Чудесным образом из нескольких сотен статуэток лишь Алиса не добралась до Австралии в целости и сохранности. Но Ставрос осторожно приклеил на место ее руку, причем столь искусно, что даже Агати не смогла найти место склейки. Он также сделал специальный шкаф для ее коллекции пластинок, и вскоре квартира в Мельбурне по роскоши и удобству превзошла их старое жилище в Пирее. В новой квартире также имелся просторный балкон, и оба ее обитателя открыли в себе страсть к садоводству. В знойном климате Мельбурна они планировали вырастить джунгли из экзотических лиан и кактусов.

Поскольку Манолис проводил бо́льшую часть времени в ресторане, Агати со Ставросом предложили ему помощь в обустройстве квартиры. Ставрос собрал для него шкафы и оборудовал кухню, хотя казалось маловероятным, что у Манолиса найдется время ею пользоваться. Во время пятого занятия с Зои, на котором они проходили части дома и предметы мебели, Манолис обмолвился, что ни разу в жизни не покупал себе даже стула. Было решено, что следующий урок они проведут в магазине. Вместе они выбрали для Манолиса диван с креслами, кухонный стол и кровать. Следующий урок прошел в магазине тканей, где они изучали различные цвета и материи, и Манолис позволил Зои выбрать для него шторы на окна и покрывало для кровати.

– Перпул, – с трудом произнес он.

– Нет, Манолис, пёрпл![23]

– Пёрбл! – торжествующе произнес он.

Лицо Зои расплылось в улыбке.

Оба начали смеяться и обнаружили, что не могут остановиться. Манолис впервые встретил человека, в котором бы сочетались красота, доброта и отличное чувство юмора. Он находил Зои чрезвычайно привлекательной, ее молодость опьяняла его… И через некоторое время Зои с Манолисом оказались вдвоем на постельном белье, которое выбрали вместе.

Через несколько месяцев после их приезда состоялось открытие бузукии, на котором должна была выступать Агати. Она спела несколько своих любимых песен, заслужив бурные аплодисменты зрителей. Всю ночь в бузукии играла музыка и рекой лилась цикудия. На открытии был полный аншлаг.

Ставрос не сводил глаз со своей Руссы. Он вспомнил ту ночь, когда впервые увидел ее в Пирее. Ставрос ощущал себя словно во сне. Находясь за тысячи километров от того места, где он впервые встретил женщину, которую полюбил так сильно, он вновь слушал ее чарующий голос, и она пела только для него.

Манолис приехал с небольшим опозданием, так как ему пришлось задержаться в ресторане. Подсев к Ставросу, он увидел перед собой на столе футляр. К ручке была прикреплена записка, в которой Павлос сообщал, что слышал об игре Манолиса на лире и подумал, что ему стоит завести свою.

Манолис огляделся в поисках своего босса, как он его называл, но Павлос в этот момент разговаривал с кем-то из гостей. Манолис открыл футляр и слегка коснулся струн. Инструмент был уже настроен.

Когда Агати ушла на перерыв, Манолис поднялся на сцену со своей новой лирой. Аудитория притихла, очарованная чистыми звуками Крита. Около получаса он просто играл, затем начал петь. Зрители заулыбались, у многих выступили слезы на глазах. Когда Манолис закончил, то выяснилось, что за кулисами его ждет Павлос.

Двое мужчин обнялись.

– У меня нет слов, – сказал Манолис. – Давно я не получал таких подарков.

В одной руке он все еще держал изящно инкрустированную лиру, а в другой – смычок.

– Ребята из «Зорбы» рассказали мне о твоем мастерстве!

– Ох… – скромно ответил Манолис.

– Если хочешь, – продолжил Павлос, – можешь повесить ее на стене за стойкой бара, чтобы она всегда ждала тебя там.

Манолис был настолько потрясен, что не смог выдавить из себя ни слова – лишь слабую улыбку. Павлос похлопал его по спине и отошел, чтобы приветствовать новых гостей.

Вернувшись к своему столику, Манолис обнаружил, что за ним сидит Зои.

– Это было прекрасно, – сказала она. – Я никогда раньше не слышала ничего подобного. Это было просто волшебно.

– Эфхаристо, – ответил он. – Спасибо.

Манолис понял, что ее похвала значила для него больше, чем все остальные аплодисменты, вместе взятые.

Было уже далеко за полночь, когда настало время самой шумной части вечера. К тому моменту даже самые трезвые были изрядно пьяны.

Теперь обязательным было исполнение великих хитов сороковых и пятидесятых годов в стиле ребетика. А когда музыканты заиграли ноты задушевного зейбекико, Манолис поднял бокал вместе со Ставросом, Агати и Зои.

– Стин ийя мас! Наше здоровье! – сказали они в унисон.

Мужчины вспомнили тот вечер, когда Манолис танцевал под эту музыку. Однако сегодня он не чувствовал нужды выразить себя в танце. Наконец его боль и потеря остались позади.

Послесловие

Летом 2001 года я отдыхала вместе с семьей и друзьями на северном побережье Крита, недалеко от Айос-Николаоса. Чаще всего мы ездили в отпуск именно в Грецию, но пункт назначения, как правило, выбирали мои друзья, причем делали это не слишком осознанно.

В тот год мы сняли жилье в апарт-отеле с удобствами и бассейном в форме острова Крит, которая оказалась не очень практичной. Утро мы, как правило, проводили на пляже, а после обеда ездили осматривать достопримечательности. К концу первой недели мы посетили все археологические памятники, разбросанные по округе, а также все возможные музеи, в том числе Музей ириса, посвященный истории использования этого цветка для окрашивания ниток и тканей. Мне понравились все музеи без исключения, однако наши дети, которым на тот момент было восемь и десять, не испытывали особого энтузиазма, что, впрочем, было вполне предсказуемо. Они хотели целыми днями резвиться на пляже. И хотя в их возрасте я была точно такой же, а потому всячески им сочувствовала, это не лишило меня решимости выполнить свою родительскую миссию – даже во время летних каникул продолжать обучать их чему-то новому. Греция всегда была для меня чем-то гораздо большим, чем источником простых наслаждений.

В тот июльский полдень (я хорошо помню, что было очень жарко) я объявила о предстоящей поездке и в ответ выслушала много нытья. В путеводителе я нашла информацию о небольшом острове, который когда-то был последним пристанищем для больных проказой. Моим близким идея поездки на этот остров не понравилась. Совсем. Однако, воодушевленные обещанием морской прогулки на лодке и мороженого, они в конце концов согласились, и мы отправились по извилистой дороге в сторону Элунды.

Поездка заняла около сорока пяти минут, и в конце концов мы прибыли в тихую деревню Плака (небольшое кафе, несколько таверн и ни одного магазина), где нам предстояло взять судно до Спиналонги. Шел уже пятый час, и мы только-только успевали сесть на последний кораблик, уходящий на остров.

С мороженым в руках мы отправились в путь. Хотя путешествие было коротким благодаря приятному ветру, мне впервые за тот день удалось немного отдохнуть от ужасной жары. Через несколько минут кораблик подплыл к округлым стенам внушительного венецианского укрепления, и вскоре мы сошли на берег.

В статье путеводителя меня больше всего привлекла дата: 1957 год. Именно тогда было найдено эффективное лекарство от проказы, и все население покинуло остров. Это произошло всего за два года до моего рождения, а потому не воспринималось мной как какая-то давнишняя история, что было особенно интересно.

Как и большинство людей, я очень мало знала о проказе, и все мои представления были в корне неверны. Прежде всего, я была уверена, что эта болезнь так же заразна, как чума, и что она может изуродовать больного до неузнаваемости в считаные дни. Я также считала, что проказа существовала в библейские времена, а не в течение тысячелетий. И только когда мы приблизились к острову, мне стало ясно, что все это неправда. Вместе с нами тогда отдыхал врач-дерматолог, и он быстро сообщил некоторые ключевые факты: проказа – дерматологическое заболевание; она может развиваться очень медленно; только в конце 1950-х годов она перестала быть неизлечимой. Он также заметил, что проказа не всегда приводит к уродствам, как считают большинство людей (видевших, например, фильм «Бен-Гур» 1959 года).

Причалив, капитан корабля велел нам вернуться не позже чем через час. Мы быстро купили билеты и прошли через темный туннель, ведущий вглубь острова. Здесь не было гидов, которые могли бы провести для нас экскурсию, и отсутствовали поясняющие справочники, что давало нам возможность свободно бродить по поселению и дать волю нашему воображению. Теперь я понимаю, что это стало ключом к восприятию Спиналонги в тот день, благодаря чему я по-настоящему открыла ее для себя.

Я хорошо помню минуту, когда мы вышли из тьмы туннеля на свет и оказались на центральной улице острова. Это был переломный во всех смыслах момент. Я представляла себя на месте человека, который впервые оказался здесь (прокаженных ссылали на остров с 1903 года). Большинство поселенцев приезжали на этот остров, четко осознавая, что никогда не покинут колонию.

Для меня стала полной неожиданностью красота этого места. Я ожидала чего-то иного, больше похожего на тюрьму, чем на дружелюбную греческую деревню. Горшки с геранью, полевые цветы, солнечный свет на теплых камнях… В воздухе витала какая-то романтичность, которую я совсем не ожидала здесь почувствовать. На острове даже имелся кот. Реставрационные работы еще продолжались, и я уверена, что этот славный кот приносил пользу, уменьшая популяцию мышей. Присутствие кота добавляло обстановке еще больше дружелюбия.

Я начала бродить по здешним улицам. В то время многие здания находились в плачевном состоянии, не то что сейчас. Заглянув в несколько домиков времен Османской империи, я заметила признаки обычной жизни, которые никак не ожидала здесь увидеть: крошечные лоскутки штор, все еще приколотые к оконным рамам, пятна ярко-синей краски на стенах, стеллажи в нишах внутренних стен. На ветру тихо поскрипывали ставни.

Центральная улица острова ничем не отличалась от центральной улицы любой другой критской деревни: маленькая церковь, пекарня, магазины и тому подобное – и даже эта инфраструктура меня удивила. Венецианская система водоснабжения все еще находилась в хорошем состоянии, и в XX веке она была столь же полезна для сбора жизненно важной дождевой воды, как и в год ее строительства тремя веками ранее. Высоко на холме виднелось огромное здание больницы, а в конце улицы я заметила заброшенный многоквартирный дом, в котором, должно быть, жили пациенты.

В этом месте царила удивительно теплая и радостная атмосфера. Поскольку я предполагала, что увижу место страданий и отчаяния, подобная обстановка показалась мне парадоксальной. Я поняла, что пациенты приезжали сюда не умирать, а жить.

В то время я работала журналистом и писала заметки о путешествиях для крупных британских газет и журналов. Поэтому самым очевидным для меня было бы написать небольшую статью о Спиналонге под заголовком типа «Забытая колония прокаженных на Крите». Однако я быстро отбросила эту идею. Меня переполняли идеи, я чувствовала вдохновение, и мне казалось совершенно неуместным описывать это замечательное место в небольшой заметке на 800 слов. Было что-то более эмоциональное и образное, что я хотела бы выразить, и это выходило за рамки журналистики.

Прогулка по острову заняла меньше часа, но этого времени вполне хватило, чтобы впечатления захлестнули меня с головой. А сколько вопросов у меня возникло! Когда мы вернулись на кораблик, в моей голове уже созрела идея будущей книги.

Мой друг-дерматолог рассказал мне, что проказа не обязательно уродует лицо и тело больного. И даже если подобное происходит, сам процесс занимает несколько десятков лет. Начало книги уже оформилось в моей голове, пока мы гуляли по острову, и оно стало основой романа, который я собиралась написать.

Идея была следующая: пациентка, изгнанная на Спиналонгу, влюбляется в доктора, который привозит на остров лекарство от неизлечимой болезни. А затем он возвращает ей здоровье. Подобная ситуация содержит в себе основной конфликт. Лечение дарит женщине долгожданную свободу – она теперь здорова и может в любой момент покинуть остров, – однако свобода приносит ей горечь расставания с любимым человеком. Эта идея легла в основу моего романа, но, разумеется, ее нужно было расширить.

Мы вернулись в Плаку к шести часам вечера и решили искупаться – благо прямо напротив острова в деревне имелся галечный пляж. Вода в бухточке была удивительно прозрачной и освежающей, и я помню, как, вытираясь насухо полотенцем, почувствовала легкое покалывание. Позже мы встретились с нашими друзьями и поели в одной из таверн, заказав на всех одно огромное блюдо спагетти с лобстерами. Я помню все так четко и ярко, как будто переживания того дня отличались особой остротой. Я также помню, что мысленно была не со своими близкими.

Сегодня Спиналонга иногда освещается ночью, но тогда с наступлением темноты остров просто исчез, будто растворившись в ней. Пока мы наслаждались ужином, я все время мысленно возвращалась к этому месту и к тому впечатлению, которое оно произвело на меня. Я решила вернуться сюда на следующий день, когда будет светло; не посещать остров вновь, а просто увидеть его еще раз и купить любую имеющуюся литературу о нем на английском языке.

Приехав в Элунду на следующий день, я купила два небольших путеводителя (в которых было больше фотографий, чем текста) и прочитала их сразу же, как только мы вернулись в наш отель. В них содержалось лишь краткое описание нескольких зданий на острове и упоминалось о трех периодах истории Спиналонги: венецианском, османском и, наконец, современном, когда остров использовался для изоляции больных проказой. Я была несколько разочарована, надеясь на что-то большее. Но думаю, именно тогда и именно поэтому мое воображение начало брать верх над голыми фактами.

Отсутствие каких-либо полных данных могло стать препятствием, но вместо этого побудило меня к творчеству. Я не собиралась работать на отдыхе, поэтому не захватила даже блокнота. Все, что у меня с собой было, – это конверт с инструкциями и рекомендациями от хозяина отеля (как пользоваться системой горячего водоснабжения, плитой, туалетом и т. д. и какие таверны и пляжи острова считаются лучшими). Я исписала его вдоль и поперек своими каракулями. Под конец отпуска я испытала чувство удовлетворения. Я понимала, что нащупала что-то. Я не могла определить, что именно, но знала, что хочу рассказать историю. Это меня страшно возбуждало. Я не писала художественных произведений более тридцати лет (на самом деле со школы). Я прочла множество историй других людей, но еще ни одной не рассказала сама.

Моей первоочередной задачей было найти специалиста по проказе. На письмо всемирному эксперту из Лондонской школы гигиены и тропической медицины был незамедлительно получен удовлетворительный ответ. Доктор (ныне профессор) Дайана Локвуд не только уделила мне время, но и одолжила некоторые из своих замечательных учебников 1930-х и 1950-х годов. В них достоверно описывалось не только лечение проказы, но и отношение к ней в интересовавший меня период. Я очень внимательно изучала каждую строчку этих бесценных для меня книг и каждую ночь запирала их в несгораемый сейф для хранения документов. Я выяснила все, что мне нужно было знать о болезни.

Следующей весной я вернулась в Плаку и сняла комнату с видом на Спиналонгу. Я приехала туда вместе со своей мамой, и ее присутствие позволяло мне спокойно коротать часы в кафе и тавернах. Одинокий турист мог бы привлечь ненужное внимание, но мы с мамой выглядели как две женщины, которые приехали сюда, чтобы хорошо провести время на Крите. Я не знала ни слова на греческом, что гарантировало нам некоторую приватность и изоляцию. Однако это также не давало мне возможности задать вопросы местным жителям или узнать что-либо о жизни в деревне в те дни, когда колония на Спиналонге еще функционировала. Я просто впитывала атмосферу этого места и наблюдала за людьми.

Каждый день я на первом же корабле отправлялась на остров. Капитан, должно быть, считал меня немного странной. Он с улыбкой продавал мне билет, но не задавал никаких вопросов, а в некоторых случаях даже отказывался брать деньги. Возможно, он считал, что на острове похоронен какой-то мой дальний родственник, которого я прежде считала без вести пропавшим. Мое незнание греческого определенно давало кое-какие преимущества.

Каждое посещение усиливало мою любовь к этому уникальному месту и дарило мне множество идей о том, как будет развиваться моя история. Близость Плаки никогда не переставала производить на меня впечатление, а тот факт, что с острова были отчетливо видны маленькие фигурки, движущиеся на противоположном берегу, придавал роману, который потихоньку формировался в моей голове, дополнительную силу и глубину.

Я набросала очень подробный план будущего романа, ключевыми для которого стали два исторических события: оккупация Крита и изобретение лекарства от проказы. Я хотела рассказать об одной семье, в двух поколениях которой были случаи заболевания проказой, и это скрывали от третьего поколения.

Синопсис вместе с первой главой я разослала ряду британских издательств и получила несколько отказов. Издателям понравилась любовная линия романа, действие которого происходит на греческом острове, однако они посчитали проказу не только нетипичной, но и некоммерческой темой для романа. Мое предложение случайно попало на стол молодого редактора, и она сразу вникла не только в содержание, но и в настроение моей истории. Флора Рис, которая с тех пор редактировала все написанные мною романы, провела большую часть своего детства в Африке, потому что ее отец был специалистом по тропическим болезням. Она живо помнила, как он наблюдал больных проказой и как тревожилась за отца ее мать, несмотря на то что болезнь больше не считалась неизлечимой. Флора, как и многие, столкнувшиеся в свое время с проказой, была в курсе того, как странно люди реагируют даже на одно упоминание о болезни.

Примерно через год я закончила свой роман, который вскоре вышел в Великобритании, а затем был издан в Греции, Норвегии, Израиле и в конечном счете более чем в тридцати пяти странах мира. Примерно через год после публикации романа в Греции от греческого частного информационно-развлекательного телеканала Mega Channel мне поступило предложение снять по моей книге 26-серийный телесериал. Данное предложение было не единственным – продюсеры и режиссеры из разных стран также хотели превратить мою книгу в сериал или фильм, но я отказалась от их предложений из-за недоверия к их способности (и желанию) изобразить больных проказой с тем уважением, которого, как мне казалось, они заслуживают. Я боялась, что их изобразят настоящими монстрами. Тем не менее Mega Channel позволил мне принимать активное участие в производстве сериала. Следующие два года были невероятно захватывающими, и в результате появился красивый и трогательный телепроект.

Местные жители поддержали наш проект, и многие из пожилых людей, которые хорошо помнили реальную историю Спиналонги, получили роли в сериале. В проект был вовлечен один особенный для меня человек. Восьмидесятишестилетний Манолис Фундулакис, который когда-то сам страдал проказой и теперь жил в деревне недалеко от Плаки, стал мудрым наставником и другом для всех, кто работал над сериалом. Он появляется в финальной сцене на самой Спиналонге, когда пациенты покидают остров. Человек, излечившийся от проказы, сыграл роль человека, излечившегося от проказы.

Соединение вымысла и реальности почти не поддается описанию. Я считаю, что именно этот союз и подарил сериалу «Остров» его магию, а также стал причиной того, что греческая публика так тепло приняла наш проект. Каждый понедельник в десять часов вечера, во время трансляции, на греческих улицах наступала невиданная доселе тишина. Сериал получил наивысшие рейтинги за всю историю греческого телевидения.

Написание романа открыло для меня множество новых возможностей, причем не только как для писателя. Я стала послом благотворительной организации Lepra, которая помогает облегчить страдания больных проказой по всему миру. Невероятно, но каждый год все еще регистрируется более 300 000 новых случаев, в основном в Индии и Бангладеше. Я помогаю организации собирать средства на исследования и лечение болезни.

Совсем недавно в моей жизни произошло очень волнующее событие. В июле 2020 года я стала почетным гражданином Греции – награду вручал мне сам президент. В официальном заявлении сказано, что данная награда получена мной за популяризацию современной греческой истории и культуры, в том числе истории Спиналонги.

Романы иногда живут собственной жизнью, и читатели интерпретируют их смысл и содержание по-своему, привнося в них личные надежды, страхи и эмоции. Даже как писатель, вы часто задаетесь вопросом: «А что было потом?» У большинства романов открытый финал. В «Острове» кое-что печальное происходит в ночь, которая должна была стать поводом для большого праздника. Данное событие навсегда меняет жизнь нескольких человек: это трое мужчин, связанных с Анной, а также ее сестра Мария, которая сталкивается с огромной дилеммой в конце романа «Однажды ночью в августе».

Написание этой новой истории показало мне, что, если у романа нет хеппи-энда (или все его персонажи умерли, как в трагедиях Шекспира), писателю всегда интересно открыть дверь, которая была закрыта на некоторое время, и пройти через нее еще раз…

Последнее замечание: мои знания греческого языка и культуры заметно улучшились за годы, прошедшие с момента, как я написала «Остров», и мои читатели наверняка заметят небольшие изменения в написании греческих имен и названий.

Виктория Хислоп

Октябрь 2020 г.

О проказе

ПРОКАЗА В XXI ВЕКЕ

Проказу вызывают бактерии Mycobacterium Leprae. Болезнь может оставаться незамеченной в течение многих лет (от одного года до двадцати), прежде чем проявятся какие бы то ни было симптомы. Проказа поражает нервы рук, ног и лица, может уменьшать чувствительность и влиять на способность двигать пальцами рук, ног или веками. Это приводит к тому, что многие из заболевших получают ожоги и травмы, ведущие к серьезным инфекциям и в конечном итоге к потере пальцев рук или ног и зрения. Кроме того, иммунологические реакции на лепру часто вызывают сильную боль и становятся причиной инвалидности. Эти реакции могут возникать до, во время и после лечения.

Хотя проказа искоренена в Европе, она по-прежнему является серьезной проблемой для здоровья жителей развивающихся стран. Ежегодно диагностируются сотни тысяч случаев. Многие из них официально не зарегистрированы, поскольку люди, страдающие проказой, подвергаются дискриминации и становятся жертвой широко распространенных предрассудков, в том числе со стороны своих родных и близких. Эти предубеждения заставляют пострадавших откладывать поход к врачу, несмотря на то что лечение антибиотиками бесплатно и эффективно. К сожалению, чем позже будет поставлен диагноз, тем выше вероятность серьезных последствий болезни.

ВИКТОРИЯ ХИСЛОП – ПОСОЛ LEPRA

Lepra – международная благотворительная организация, созданная для борьбы с проказой и окружающими болезнь предрассудками.

Организация работает напрямую с пострадавшими в Бангладеше, Индии, Мозамбике и Зимбабве, на которые в совокупности приходится две трети случаев заболевания в мире.

Lepra занимается профилактикой, лечением, реабилитацией и помощью прокаженным. Она делает все возможное, чтобы голоса людей, страдающих лепрой, были услышаны. Организация является одним из ведущих мировых авторитетов в этой области.

Это светская благотворительная организация, открытая для верующих любой конфессии, а также атеистов.

Первое противолепрозное средство, дапсон, было представлено организацией Lepra, которая с 1924 года проводит кампанию в пользу того, чтобы больные проказой после постановки диагноза продолжали жить со своими родными и близкими, а не в колониях или изоляции.

Сегодня Lepra нужна, как никогда. Известные организации навыки диагностики, лечения и поддержки инвалидов, страдающих проказой, остаются востребованными.

Пожалуйста, пожертвуйте 20 фунтов стерлингов сегодня, чтобы поддержать нашу организацию.

Обучение одного деревенского врача распознаванию симптомов проказы стоит всего 20 фунтов стерлингов; это необходимо для постановки точного диагноза и гарантии того, что пациентам будет оказано правильное лечение в кратчайшие сроки.

Пожертвование можно сделать онлайн на сайте www.lepra.org.uk

Или позвонить нам по телефону 01206 216700

Или отправить СМС с текстом: «LEPRA» и указанием суммы вашего пожертвования на номер 70500

Или прислать нам чек на адрес:

Lepra, 28 Middleborough, Colchester, Essex, CO1 1TG.

Вы можете также использовать свою учетную запись CAF или сделать пожертвование напрямую посредством банковского перевода. Подробности на www.lepra.org.uk

@LepraUK – «Твиттер»

@leprauk – «Инстаграм»

@LepraUK – «Фейсбук»

Покровитель: ее величество Елизавета Вторая

Благотворительная организация № 213251

(Англия и Уэльс) SC039715 (Шотландия)

Lepra – компания с ограниченной ответственностью, зарегистрированная в Англии и Уэльсе.

Регистрационный номер 324748

Благодарности

Спасибо, Иэн, Эмили, Уилл, Мириам и Колин, за всю вашу любовь во время локдауна.

Благодарю Мари Эванс и команду «Headline», моих феноменальных и верных издателей; особая благодарность Флоре Рис, Джонатану Ллойду и команде «Curtis Brown», моего прекрасного и энергичного литературного агентства.

Эмили Хислоп и Фотини Пипи, спасибо за вашу орлиную зоркость!

Примечания

1

Здесь и далее греческие женские фамилии приводятся в написании автора. Также по воле автора сделаны небольшие изменения в написании греческих имен и названий по сравнению с романом «Остров» (см. Послесловие). – Здесь и далее примеч. перев.

2

Нонос – крестный отец.

3

Кафенио – традиционная греческая кофейня, кафе.

4

Кирия – госпожа; кирие – господин.

5

Назар – распространенный амулет от сглаза в виде синей плоской бусины со зрачком.

6

Тавли – греческие нарды.

7

Номы (или префектуры) – упраздненные с 1 января 2011 года административные единицы второго уровня Греции.

8

Панегири – всеобщее народное собрание.

9

Ребетика – стиль городской авторской песни, популярный в Греции в 1920–1930-е годы.

10

Здесь и далее слова песни – в переводе М. Лебедевой.

11

В романе «Остров» суд состоялся в Айос-Николаосе.

12

Филотимо – ключевое для греков понятие, может переводиться как «достоинство», «честь» или «гордость».

13

Бузукия – греческий клуб, где поют под аккомпанемент бузуки, струнного щипкового инструмента, разновидности лютни.

14

София Вембо (1910–1978) – греческая певица и актриса, наиболее известная исполнением патриотических песен во время Второй мировой войны, за что впоследствии ее называли «певица Победы».

15

Цикудия – алкогольный напиток, распространенный преимущественно на острове Крит. Цикудию делают из плодов отборной шелковицы или виноградной мезги, остающейся после приготовления белого вина.

16

Тамата – вотивные подношения.

17

Перевод М. Ширяевой.

18

Константинос Кавафис (1863–1933) – греческий поэт, признанный величайшим из всех, писавших на новогреческом языке.

19

Одисеас Элитис (1911–1996) – греческий поэт, лауреат Нобелевской премии по литературе 1979 года.

20

Имеется в виду послевоенная иммиграция в Австралию в 1945–1973 годах, когда страна остро нуждалась в росте населения.

21

Некротафио – кладбище.

22

«Грек Зорба» – художественный фильм 1964 года режиссера Михалиса Какоянниса по одноименному роману Никоса Казандзакиса.

23

Имеется в виду англ. purple – фиолетовый, лиловый.

Content

Виктория Хислоп
Однажды ночью в августе

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Послесловие

О проказе

Благодарности

Примечания