Валерий Чумаков

Эректорат депутата Чичикова

— Михаил Семенович, — приятным женским голосом замурлыкал коммутатор, — К Вам Павел Иванович Чичиков.

— Ну что ж, — хозяин кабинета, грузный, неповоротливый мужчина с двойным квадратным подбородком и крупной, в полголовы, залысиной, скомандовал, — подавай его сюда.

Где-то в глубине необъятного помещения чуть скрипнула массивная дубовая дверь, и на пороге показался маленький, кругленький, человечек, являвший собой полную противоположность принимавшему его Михаилу Семёновичу Собакевичу, человеку очень влиятельному, и даже, более того — почти что первому лицу в правительстве. Павел Иванович, шаркая ножками и то и дело кивая головой, будто здороваясь, подошёл к огромному Т-образному столу, за которым восседал сам хозяин. На маслянистой физиономии Чичикова застыла его знаменитая неснимаемая улыбка, выражавшая одновременно и радость от встречи, и уважение перед чином, и надежду на понимание, и какие-то тайные, но, несомненно, важные намёки, и ещё Бог весть что такое непонятное.

— Павлу Ивановичу — наше нижайше почтение, — пробасил Собакевич. Он попытался приподняться и даже, кажется, поприветствовать гостя, но не справился с беспощадной силой земного притяжения и снова рухнул в жалобно заскрипевшее под страшной тяжестью кресло, — Прошу покорнейше присаживаться!

Хозяин кабинета широким жестом обвёл весь кабинет, словно бы предлагал присесть сразу везде, на все кресла и стулья. Чичиков вежливо ответил на приветствие, отодвинул ближний стул и осторожно присел на самый краешек, аккуратно сложив на коленях пухленькие ладошки. Минуты полторы продолжалось тягостное молчание. Наконец Чичиков, видя, что Собакевич начинать разговор не собирается, взял инициативу на себя:

— Мы, давеча, с господином Маниловым сидели в его офисе и о Вас вспоминали. Он всё сокрушался, что Вы к нему в его фракцию «МанГо» никак не загляните.

— А ну его, — отмахнулся Собакевич, — пустой человек, да ещё и мошенник. Всё прожекты строит, как Россию-матушку спасти, а сам только и думает, как в правительство поскорее пролезть. А сам-то — посади его в моё кресло спикера, так он полстраны мигом уворует. Он да его дружок по фракции городничий, это ж разбойники, каких свет не видывал. Бони и Клайд!

— Ну конечно, господин Манилов не идеальный пример для подрастающего поколения, однако, хочу Вам сказать, назначение госпожи Коробочки министром культуры — очень мудрое решение. Госпожа Коробочка — очень, просто чрезвычайно тонкий и дальновидный политик…

— Дура набитая, — Собакевич недовольно поморщился, — Отменила дотации на культуру, всё боится, что её актёры да режиссёры надуют. Говорит: поеду по заграницам, приценюсь там — почём государства за культуру доплачивают, а там решим. Да кому она там, за границей, со своей культурой нужна. А по мне так там, где из земли газ качают — там она и культура! Вот так.

— Ну да, я, честно признаться, замечал у неё некоторое недомыслие. Но уж вот начальник Госналогслужбы — действительно, очень достойный государственный человек.

— Это Плюшкин-то? Насоздавал уже столько налогов, что и сам всех не упомнит. Поверь моему слову: дурак он, дурак и есть. Дурак, куркуль и мошенник. Всех предпринимателей разорил, весь народ обобрал, а сам ни с чем остался. Попробовал, было, даже на меня пасть разинуть, да поперхнулся, Теперь вот пятки лижет, на голове уж смотри какую лысину вылизал. А ещё сунется — шею сверну. Я человек простой.

— Очень верно, очень, — Чичиков в волнении даже поцокал языком. — А что Вы скажете о господине Ноздрёве? Не правда ли, очень энергичный молодой человек. И какую партию себе выгодную взял!

— Да пустозвон этот ваш Ноздрёв. Пустозвон и пустобрёх, — Собакевич в сердцах хлопнул ладонью по столу, на что тот ответил жалобным скрипом, — окопался у меня в Думе со своими Демократическими либералами, как на трибуну выйдет, так уж его и регламентом, и силой не остановить. А сам только и знает, как по клубам скандалить да сабантуи в «Праге» устраивать. Только и умет, что водку жрать да пьянствовать, а туда же, в президенты лезет. Хочу, говорит, сапоги в океане вымыть. Да какие сапоги, он лицо-то никогда не моет. Моя б на то власть, так я бы его кнутом хорошенько высек, чтоб не ерепенился, да нельзя: имидж подпорчу. Я ж политик демократичный, выдержанный. Вот так.

Хозяин кабинета сделал паузу и, опустив голову ниже плеч, с каменной тяжестью в голосе сказал, обращаясь даже не к Чичикову, а в какую-то одному ему ясную пустоту:

— И вообще, все они здесь, что в правительстве, что в Думе душегубы и христопродавцы. По всем Бутырка плачет. За тридцать серебряников готовы не то что меня, — всю Россию в бараний рог согнуть, масонам за доллАры да за евры продать. Один только хороший человек есть — Президент… Да и тот, между нами говоря, … Н-да-а.

Некоторое время они опять сидели молча.

— Михал Семёнович, — нарушил, наконец, тишину Чичиков, — а ведь у меня к Вам дельце есть.

— Какое дельце?

— Да так, пустяшное…

— Ну так говорите!

— Да, в общем-то, и не дело вовсе, а так, просьбишка одна…

— Так излагайте, не томите.

Чичиков начал издалека. Он поведал о том, что ещё в начале века Россия была очень богата и влиятельна, но затем, вследствие известных причин, её развитие затормозилось, держава пришла в упадок, и только нечеловеческие усилия тогдашнего руководства помогли вернуть ей если не богатство и процветание, то хотя бы страх и уважение соседей. С теплотой и сердечностью отозвался он о процессе коллективизации, являвшемся, по его словам, ничем иным, как реставрацией крепостного права. Рассказывая о пережитой войне, он особенно упирал на руководящую и направляющую роль коммунистической партии и партийного руководства. Тем обиднее было, уверял Чичиков, обвинять их в произошедшем развале Империи. Далее он прошёлся по процессу перестройки, похвалил либерализацию экономики, поругал гласность, помянул оба путча («Ведь идея-то была хорошая!»). Наконец он напомнил о произошедшем по вине политиков экономическом кризисе и дефолте, в результате которого рубль, спокойно до поры летавший в валютном коридоре, вошёл вдруг в крутой штопор и обещал вот-вот разбиться, поранив осколками половину страны. Тут он весьма лестно отозвался о новом руководстве, коему («с вашей, глубокоуважаемый Михаил Семёнович, мудрой помощью…») неимоверными усилиями удалось остановить сползание страны в пропасть. Однако, такое укрепление России, по словам гостя, никак не могло устроить заграничные страны.

— Поверьте, Михал Семёнович, уж я-то их знаю. Сколько натерпелся за честность свою, будучи на службе по таможенной части…

И вот эти враги, имея, безусловно, мощный экономический ресурс, сейчас пытаются подорвать могущество страны изнутри, внедряя кругом, даже в Думу, о чём у гостя есть твёрдые документальные подтверждения (тут пухленький Чичиков выразительно похлопал ладошкой по портфелю на коленях), своих агентов, и подставляя нашей молодёжи свои ценности.

И вот, в этот критический момент, утверждал Павел Иванович, обязательно должна возникнуть новая политическая партия, кояя, будучи незапятнанной никакой антинародной деятельностью и, впитав в себя всё лучше, как от коммунистов, так и от демократов, возьмёт на себя управление страной.

— Так вы, стало быть, собираетесь новую партию создать?

— Создал уже. Вот, извольте видеть, устав, вот программа… Называется НРПКД — народная Российская партия коммунистов-демократов. Вот списочек инициативной группы. Всё люди уважаемые, мастеровые. Вот Пробка Степан, плотник. Вот Милушкин, кирпичник. Максим Телятников, сапожник, Еремей Скороплёхин, бизнесмен. А партийной кассой у нас заведует Елисаветъ Воробей.

— Постойте, Павел Иванович! Да это ж те самые мёртвые души, что я вам давеча продавал.

— Несуществующие, — смягчил Чичиков. — Ну так что ж, что они в реальности не существуют. На бумаге-то они есть все. Вот, пожалуйста, паспортные данные, прописки, места работы. Всё правильно, всё по закону. А что насчёт реальности, так мы же с вами Михайло Семёнович, доподлинно знаем, что нет ничего более призрачного, чем наша реальность. Ведь как бывает: жил-жил человек, да вдруг умер, и памяти о нём не осталось. А бывает и наоборот: не было человека никогда, а все о нём знают, все помнят…

Хозяин кабинета на некоторое время задумался, постукивая пальцами по столу. Чичиков почтительно ждал. Наконец Собакевич поднял голову и решительным голосом сказал:

— Ну что ж, идея ваша интересная.

— Однако смею заметить, какая бы сильная и популярная партия не была, а пробиться ей к власти, не имея влиятельного покровителя, будет сложно, почти нереально.

— Значит вы, — Собакевич нахмурился, — хотите, чтобы я вас провёл в Государственную Думу.

— Именно так, — Чичиков поднапрягся и усилил дежурную улыбку до улыбки умиленного обожания.

— Извольте, я могу. Однако это будет довольно затруднительно в моём нынешнем положении, а поэтому я попрошу вас об ответной услуге.

— …?

— А именно: на предстоящем назначении Премьер-министра ваша партия поддержит мою кандидатуру.

От неожиданности Чичиков чуть не подпрыгнул. «Так ведь я сам туда…», — хотел было воскликнуть он, но вовремя сдержался.

— Помилуйте, Михайло Семёнович, как же можно, за такой, можно сказать, пустяк, за такую безделицу требовать поддержки в таком тонком государственном вопросе!!!

— Хорош пустяк! Я же Вам, Павел Иванович, не лапти предлагаю, а депутатский мандат, не на дискотеку вас ввожу, а в Государственную Думу — высший орган власти. Но если вам этого кажется мало, извольте, я готов добавить вам к этому одно кресло сенатора.

Торг длился долго. В ход шло всё: от обещаний всесторонней поддержки, до угроз выбросить на суд общественности широкий компромат в виде истории о скупке мёртвых душ, впрочем, это было невыгодно обоим, а поэтому угроза выглядела, скорее, патетической, чем реальной. Но вот, наконец, соглашение было достигнуто. Собакевич заверил Чичикова в том, что тот в самое ближайшее время получит прописку в нижней палате и, кроме того, партия получат контроли над двумя комитетами и кресло губернатора в новом Херсоновском регионе. Взамен Чичиков гарантировал постоянную поддержку в Думе всех начинаний Собакевича, а также пообещал, что никогда НРПКД не выступит против него.

— Вот жук, — сетовал, выходя из здания правительства, Чичиков, — ещё его кандидатуру поддерживать. Не дождётся, прощелыга. Эх, мне бы только в Думу попасть, а там — хоть трава не расти.

Он хлопнул дверью «Мерседеса» и тронул за плечо пристроившегося за рулём Селифана.

— Поехали.

И помчался шестисотый красавец, завывая сиреной, рассыпаясь огнями по ночной столице. И все встречные регулировщики почтительно давали дорогу, и все светофоры, встречали его зелёным светом.

Ах, шестисотка, птица-шестисотка, куда ты летишь, куда несешься? Дай ответ. Нет ответа. Не так ли и ты, Россия…

Content

Валерий Чумаков
Эректорат депутата Чичикова