Рой Олег

Прости

© Резепкин О., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Tis the last rose of summer,

Left blooming alone;

All her lovely companions

Are faded and gone;

No flower of her kindred…

Последняя роза беспечного лета

Цветет одиноко, одна она где-то;

Все розы в округе уснули, увяли,

Их листья ветра, непогоды умчали…

Томас Мур. Последняя роза лета (Перевод Олега Роя)

Пролог

Если бы здесь существовало эхо, то, закрыв глаза, можно было бы представить, что звучит целый оркестр. Но для строителей концертных залов звук – объект поклонения, почти преклонения, а эхо – злейший враг. И сейчас можно было разве что угадывать: квартет звучит или все-таки трио?

Двойные, тройные – стремительные, мощные…

Квартет? Да неужели?

Ты одна на этой сцене. Так написал Эрнст. Смешная фамилия. Как будто имя. Имя, которое знает каждый музыкант. Последняя роза лета. Только глупцы думают, что последняя роза лета – про увядание, про бегство, про смерть. Последняя роза лета – про жизнь. Про ее неудержимость, про взлет, про высокое, высокое небо, к которому надо подняться. Надо, потому что ты – живешь!

И невесомая тяжесть в твоих руках – живет. Дышит. Поет.

Помнишь? Из какой-то деревяшки, из каких-то грубых жил, из какой-то там фантазии, которой он служил…

Ты здесь, чтобы заставить ее петь. Нет-нет, так не то что говорить, так даже думать нельзя. Не заставить – слиться с ней, подарить ей свои руки, свое дыхание, свою душу.

Ты рождена для этого.

А она, невесомая тяжесть в твоих руках, рождена, чтобы петь.

Струны кажутся раскаленными, но никто, никто не должен почувствовать, как тебе трудно. Нет, звуки рождаются под смычком сами, сами – и летят, летят все выше, и зовут – к жизни, к победе, к солнцу!

Тебе даже глаза открывать не нужно, чтобы почувствовать – щеки мокры от слез. Когда летишь вместе с музыкой, когда становишься ею – это такое немыслимо острое, почти невыносимое счастье, что оно превращается в спазм, в стон, в слезы.

Случайно ли рифмуются «слезы» и «роза»?

Последняя роза лета…

Глава 1

– То… ся… – слабый хрип – с… сти… – в голосе деда, едва слышном, больше похожем на шелест ветра в голых осенних кустах, чем на человеческий голос, слышался не столько вопрос, сколько упрямая, безнадежная надежда. Так ребенок, старательно трущий слипающиеся глаза, ждет Деда Мороза: может, в этот раз все-таки получится? И все-таки соскальзывает в сон. И найденный поутру под елкой (или под подушкой, неважно) подарок немного горчит: опять не сумел дождаться и увидеть!

В горле запершило. Нет, какие там слезы, что вы, просто воздух тут слишком сухой. И свет неприятный, мертвенно-холодный, превращающий лицо на подушке в желтую пергаментную маску, безжалостно подчеркивающий и пигментные пятна, и темные выступающие вены на крупной руке поверх больничного одеяла. Руке, не гнушавшейся никакой работы. Такой надежной, всегда готовой подхватить. И на скользкой лесной тропинке, и в ледяной воде (они долго сушились в маленькой сторожке и никому не рассказали, что лодка перевернулась, нечего родителей волновать, незачем, у маленького Саши тогда даже насморка не случилось). И на продуваемой всеми ветрами (настоящими сибирскими!) смотровой площадке Братской ГЭС, где у Александра от огромности увиденного (дед усмехался «это мы построили») закружилась голова, он вцепился в поручни так, что пальцы побелели, а дед накрыл его ручонку своей. И стало спокойно и не страшно. Его руки остались прежними. Вот только пигментные пятна да вены выступили.

И Александр накрыл эту тяжелую, усталую ладонь своей. В которой, пожалуй, ничего не осталось от той, маленькой, в цыпках и обгрызенных заусенцах. Вот заусенцы он по-прежнему грызет, Кира когда-то очень на него за это ругалась. Неприлично, дескать.

– Тося… – снова прошелестел бесплотный, почти незнакомый голос. – Найди… Я давно… Думал, забыл… – Даже недолгая попытка разговора деда сильно утомила, теперь он не только запинался, но и глаза прикрыл, словно сил не было держать потяжелевшие веки. – Бумаги на даче… Тетрадка… Тося… Найди ее…

– Найду, дед, ты только выздоравливай. Слушайся врачей, спи больше, тебе отдыхать нужно. Я все сделаю, не беспокойся.

Выздоравливай! В собственном голосе Александр услышал ту же безнадежную упрямую надежду. Деду не то что говорить, дышать было, кажется, тяжело.

Белая дверь приоткрылась. Белый халатик сидел на ладной фигурке, как в модном ателье пошитый, но яркие темные глаза из-под шапочки и тщательно прорисованных бровей глядели строго. И губы, четко очерченные неброского цвета помадой, поджались: мол, довольно сидеть.

Погладив еще раз безжизненную ладонь на одеяле, Александр вышел.

– Как он? – и сам понимал, что вопрос надо лечащему врачу задавать, а не этой хорошенькой вертихвостке, но спросил, все в той же безнадежной детской надежде.

Вертихвостка улыбнулась – совсем не ослепительно, а наоборот, устало и даже печально. И личико ее вдруг стало простым, человечным.

– Мы делаем все, что можем. И Геннадий Ефимович – очень хороший врач… – она вдруг замолчала.

– Но?

– Простите?

– В вашей речи отчетливо прозвучало непроизнесенное «но», – расшифровал он свой вопрос. – Вы про возраст?

– Не только, – девушка вздохнула. – Сердце в плохом состоянии. Впрочем, действительно, возраст. Бывает и у девяностолетних сердце лучше, чем у молодых, но это скорее исключение.

– А дед… Может, операция нужна? – Про операцию он Геннадия Ефимовича спрашивал. И он спрашивал, и отец, и девчонку эту нечего пытать, ничего нового она не скажет. Никакие шунтирования и что там еще с сердцами делают, деду не помогут. Его сердце просто устало.

– Поддерживающая терапия…

– Да-да, – перебил Александр. – О терапии нам уже Геннадий Ефимович все рассказал. Просто… – он принялся шарить по карманам, казня себя за то, что, торопясь сюда, не стал искать банкомат, а теперь вот сколько там налички с собой? Крохи.

– Вы что?! – В красивых глазах читался чуть не ужас. – Знаете, как за это наказывают? И выговор, и на факультет сообщат, и уволить…

– Вы учитесь? – зачем-то спросил он, вычленив из испуганного журчания «факультет».

– У нас многие учатся, – улыбнулась медсестричка уже спокойно.

Александр же вдруг заметил и красноту в ярко подведенных глазах, и то, как девчонка поводила плечами, как будто носила что-то тяжелое или долго стояла в неудобной позе. Вертихвостка? Вот так подумаешь сгоряча, а после стыдно, словно мысли твои подслушать могли. Или подсмотреть. В углу под потолком поблескивала камера наблюдения. А он деньги совать собрался. Надо будет как-нибудь потом что-нибудь, не коробку конфет, это глупо, но он придумает. И, может, не ей персонально, а просто, как это называется, в дежурку, для персонала, фруктов каких-нибудь, кофе хорошего. Просто по-человечески, из благодарности.

Эта больница совсем не похожа была на те, что показывали в сериалах. Здесь было чисто и… пусто. Никто не бегал по коридорам с дефибрилляторами и стопками бумаг наперевес, никто не кричал «синий код», все, кого Александр видел, выглядели… деловитыми. Некоторые – озабоченными, другие – задумчивыми. Усталыми. Не героями. Никто не рвался на подвиги, каждый просто… делал свое дело.

– Простите, что от работы отвлек.

– Ничего, я понимаю. Не беспокойтесь, я присмотрю за дедушкой вашим и по смене передам. Хотя у нас все и так…

– Спасибо, – он даже улыбнуться сумел.

Только закурить вдруг страшно захотелось. Бросил больше года назад, а сейчас вдруг захотелось этой горечи. Чтоб унять, заглушить другую горечь, внутри. «У нас все и так», – сказала медсестричка, а за словами слышалось «но мы не всесильны».

С темного неба сыпались, взблескивая в фонарном свете, мелкие колючие снежинки. Табачный дым (магазинчик нашелся буквально за углом у больницы) смешивался с паром от дыхания, не отличить. Только горький.

Значит, Тося. На миг стало обидно за бабушку. Ее хоронили пять лет назад, зацветала вишня, и похоронный автобус, черный, блестящий, очень чистый, но тем не менее неуловимо потусторонний, казался среди нежной зелени и цветов удивительно неправильным. Неуместным. Дед не плакал. Но он никогда не плакал, это было нормально.

Но сейчас… Не бабушку Таню он вспоминал под безжалостным светом больничных ламп, а какую-то неведомую Тосю. Просил то ли «отпусти», то ли «спасти». Лишь потом уже совершенно отчетливо прозвучало «найди». Это было… неправильно. Почти дико. И в то же время… Александр же не знает, что их связывало. И если эта неизвестная женщина придаст деду сил и желания жить – значит, надо хвататься за этот шанс. Зыбкий, конечно. История полувековой, если не больше, давности. Сейчас этой Тосе сколько? Семьдесят? Больше? Деду восемьдесят. Да и жива ли? Так, стоп. Будем надеяться, что жива. Нужно просто ее отыскать. Вопрос – как?

Браузер в смартфоне предложил немало вариантов: и телепередачу, и сайты отыскивающих военные захоронения волонтеров, и соцсети. А также сайты знакомств, частных детективов и прочие небесплатные службы.

Денег, равно как и свободного времени для самостоятельных поисков, имелось, мягко говоря, немного. Ладно, это примем как данность. Пропущенный день или даже два – не разорение. Уволят, другое место найдем, машина своя, так что ничего непоправимого не случится. Сейчас главное – дед. И для начала – план действий. Бизнес-план, мысленно усмехнулся он. Ну да, бывших бизнесменов не бывает, это не статус, а образ мышления.

Итак. Сперва – поиски на даче. Что там за бумаги, что за тетрадка. Параллельно – более подробный поиск в интернете, методы, способы, инструменты для этого самого «найти человека». Нет, это не параллельно, это после. Бумаги (или тетрадка) – это информация, от которой можно будет уже отталкиваться. Раньше – бессмысленно. Женщина, которую полвека (или даже больше) назад называли Тосей, – это вам не иголка в стоге сена. К стогу можно и магнит поднести, и в воду сено сбросить (иголка потонет), да хоть руками по соломинке перебрать. Это если есть стог, а в нем иголка. А тут в качестве стога – вся Земля. Могла неведомая Тося за полвека оказаться, например, в Бразилии? Не то чтобы с легкостью, но да, вполне. И никаких магнитов, ребята. Иголка от соломы отличается тем, что она железная. А тут – человек среди людей.

Ох, только бы жива еще была!

И, может, никакого урона памяти бабушки Тани в странной дедушкиной настойчивости нет. Может, Тося эта – его подруга детства, с которой они в деревенском пруду плескались. Или, к примеру, медсестра, которая его от обморожения на строительстве Братской ГЭС спасала. Или однокурсница, у которой он конспекты переписывал. Хотя, конечно, вспоминать такие вот… контакты, когда ты стоишь на грани, – нет, вряд ли. Вот медсестра, которая вытащила из-под огня, – да, таких ищут. Но дед в Отечественную был немногим старше младенца, в других тоже не участвовал, так что героическая санитарка отпадает.

Пробки уже рассосались, и за мыслями Александр сам не заметил, как оказался на месте. Воистину, автоматизм иногда лучше соображалки, руки-ноги сами знают, как рулить, где газовать, а где наоборот. А ведь сезон-то, самый день жестянщика.

И калитка примерзла. Смазывал он ее петли в октябре, когда привозил маму за последними «дарами природы». Отец почему-то не мог, пришлось Александру извозчиком поработать. «Даров» с дачи (обычного деревенского дома, если приглядеться, в дальнем конце улицы пару огоньков разглядеть можно, деревня не вовсе безлюдная) собиралось изрядно. Не картошка, конечно, ту проще купить, а вот перцы-вишни-помидоры и прочий чеснок – это да. Малину и калину мама замораживала (и при простуде хорошо, и так, для души, весело), из вишни делала вкуснейшую наливку, овощи закатывала в бесчисленные баночки. На каждой – аккуратная надпись: дата и что-нибудь из серии «Лечо, бабушкин рецепт» или «Баклажаны по-сицилийски, рецепт Гали». Александр никакой Гали (или, может, тети Гали?) не помнил, да и не вникал. Природу он признавал лишь в диком виде (дедова школа!), к садово-огородным же работам, от тюльпанов с пионами до тыкв с баклажанами, относился более чем равнодушно. Маме нравится? Вот и ладно.

Кира же и вовсе на передаваемые от свекрови банки с соленьями-вареньями презрительно морщилась, предпочитая закупаться в «Азбуке вкуса» или хотя бы (это уж когда бизнес «поплыл») в «Ашане».

Может, и напрасно он сюда так редко наезжает? Ведь не только ж тут садово-огородные радости. Вот она, природа, вполне дикая. Ветер свищет, вьюга злится, волки воют, елки скрипят, а мы в домике, нас не достанут! Волков тут, положим, не водится, а вот дом хорош. Вполне крепкий, ниоткуда не поддувает, и печку когда-то мастер клал – вон как принялась. Ну и электричество, так что не вовсе дикость, а как раз компромисс между глушью и цивилизацией.

Сеть, правда, слабая, но есть: вон, кто-то дозвонился.

Отец.

– Нет, пап, у деда пока все по-прежнему. Да я понимаю, что ты в курсе, но… Вы завтра к нему заедете? Нет, я завтра не смогу… – Отцовский голос был едва слышен, как будто не по телефону они говорили, а через поле перекрикивались, Александр отвечал почти по наитию, скорее на угаданные, чем на расслышанные слова. – Прости, тут связь плохая, я не в городе… Ну ты же знаешь, какая у меня сейчас работа… Маму там от меня поцелуй.

Рассказывать отцу про дедушкину просьбу он не стал. Отчасти впрямь из-за того, что слышимость была очень так себе, но больше из странной внутренней убежденности: Тося – это тайна. А чужие тайны грех раскрывать всем подряд. Может, потом и придется. А может, и нет.

Пар из носика старенького электрического чайника нарисовал на стекле туманное облачко, из которого понизу уже потянулись первые капельки. Александр задернул занавесочку, которую, как и остальные в этом доме, шила еще бабушка Таня. И половички, которые она плела из старых пальто, лыжных штанов и тому подобных тряпок. Неказистые, но ведь ходить-то тепло! Правда, и дом понемногу прогревается. Но занавесочки, половички, салфеточки на полках старого буфета, смешная тряпочная куколка на ручке навесного шкафчика… Новый кухонный гарнитур – это отлично, но разве можно старую мебель выбрасывать? Для дачи в самый раз. Ага, вон и жестянка, а в ней еще и чай остался, красота. Он бы и пустой кипяток попил, все веселее, но чай – совсем другой коленкор. Эх, на съезде к деревне надо было в тот магазинчик завернуть, еды хоть какой прихватить, но увы, не сообразил, да, может, магазинчик-то и закрыт был уже. Может, мама что из «даров» забыла?

Маминых закаток не нашлось, но в соседнем шкафчике обнаружилась ободранная, словно ее кошки терзали, пачка рафинада, точнее треть пачки. А за ней какой-то бесформенный кулек. Внутри жили пряники. Собственно, уже почти и не жили. Запах сохранился, но облитые бело-коричневой глазурью кругляшки больше походили на камни, чем на человеческую пищу. Привет археологам будущих времен! Только, знаете, товарищи, обойдетесь вы без этих пряников, они хоть и окаменелые, но с горячим чаем вполне съедобны.

От горячего и от теплой тяжести в животе тут же заклонило в сон, но Александр, помотав головой и потерев уши, двинулся в кладовку. За дощатой дверью пахло сыростью, нафталином и апельсиновыми корками, которые мама считала лучшим средством от моли. Казалось, запах клубится вокруг слабой лампочки, как освободившийся из разбитого кувшина джинн.

Подходящих кувшинов тут не имелось, только самовар, чуть ли не дореволюционный, лаково блестящий радиоприемник с желтым матерчатым репродуктором и, вовсе неожиданно, два колеса, судя по всему, от первых дедовых «Жигулей».

Здоровенный, тоже лаково блестящий шифоньер явил взору завалы тряпья: куртки, свитера, шапки, шарфы, сбоку торчали брезентовые штаны в белых пятнах, две полки покосились под тяжестью набитого в них шмотья. Почему мама все это не повыбрасывала? Намеревалась по бабушкиному примеру плести коврики? Как бы там ни было, вряд ли дед закопал неведомые «бумаги» в это барахло.

Взгроможденный на шкаф чемодан выглядел куда перспективнее. Старый, обтянутый дерматином, с поцарапанными, но блестящими металлическими уголками. Уже стаскивая чемодан вниз, Александр понял, что бумаг нет и в нем, слишком легкий. Но выпуклые колечки сдвинул, язычки замков звонко щелкнули, крышка откинулась как бы сама собой, словно содержимое стремилось выбраться наружу. Содержимого было много. Все маленькое, как будто кукольное. И пахло из чемодана вроде бы и не нафталином, а чем-то сладковатым и теплым. Детством, наверное. Мама хранила для будущих внуков? Но какие там внуки, когда Кира…

Так, стоп. Вот о Кире – не надо. Забудь.

Удивительно, но он ведь помнил большинство этих вещей. Вельветовый полукомбинезончик, синий мягкий костюмчик с улыбающейся львиной мордой на животе, шорты с корабликами на карманах, синяя футболка с пестрыми рыбами… Ванька – тогда ты еще не знал, что он Ванька – почему-то принялся из-за этих рыб дразниться, они даже подрались, пока воспитательница не развела их по разным углам. И подружились как-то незаметно.

И разошлись так же незаметно. Жизнь…

Цифры на экране смартфона сообщали, что уже почти полночь, но Александр, мотнув головой, словно отгоняя неуверенность, отыскал в памяти аппарата номер «Джонни» (это они в институтские времена так изгалялись: Санчо, Джонни и тому подобное) и быстро-быстро набрал сообщение: «Привет! Не хочешь ли как-нибудь пересечься?»

За те годы, что они не виделись (и даже не перезванивались, ох, Кира, Кира), Иван мог тысячу раз сменить телефонный номер, мог вообще уехать на другую сторону земного шарика. Да и спят многие люди в такое-то время.

Но ответ пришел почти сразу, словно и не было этих лет молчания: «Привет, пропащий. Заходи в гости, с сыном познакомлю». Не задумываясь – еще не хватало в философию ударяться! – он быстро набрал: «Завтра и зайду, коль не шутишь».

Странный этот диалог через годы как будто отнял последние силы. В доме была еще одна кладовка, но – завтра. Поворошил угли – вроде нормально, можно уже – задвинул вьюшку, подумав, немного все же приоткрыл, лучше замерзнуть, чем угореть, навалил на себя два ватных одеяла и едва успел подумать, что накрывающий его сон такой же тяжелый, как эти одеяла…

Глава 2

Тучи лежали низко, как тяжелые ватные одеяла…

– И чего сидим? Книги будем принимать или принца ждем? – Валера картинно прислонился к дверному косяку. При тощей его комплекции и чрезмерной подвижности, практически вертлявости, смотрелась сия картинность смешно.

Но Олесе было не до смеха. Валера, едва появившись на этом маршруте, принялся ее охмурять, пользуясь классическим рецептом: заставьте девушку смеяться, и затащить ее в постель будет делом недолгого времени. Легко, решил Валера и принялся засыпать симпатичную библиотекаршу ворохом надерганных из интернета шуточек. В постель та почему-то не падала, даже в бар пойти отказывалась, и, обидевшись, как его, такого обаятельного, не ценят, Валера перешел к открытому хамству. Слова Олеся могла и мимо ушей пропустить, библиотека хоть и очаг культуры, посетители тут бывают всякие, привыкла. Хуже, что таскать коробки с книгами теперь приходилось самостоятельно. И напарница Ася, как назло, со вчерашнего дня в отпуске.

Распахнутая дверь была подперта деревянным чурбачком, и в библиотеку тянуло холодной сыростью. Ноябрь, самое темное, самое тоскливое время года. Ночью посыпал было снег, но сейчас он уже превратился в хлюпающую под ногами прохожих жадную жирную грязь.

От Валеры пахло бензином, какой-то сладковатой туалетной водой и вчерашним пивом. А может, и не пивом, кто знает, чем он после смены расслабляется.

– Примите и распишитесь, – ухмыляясь, он выгрузил несколько коробок прямо на крыльцо, выложив сверху накладную. – Готово? Ну прощевайте, не стану докучать. Вы ж у нас барышня нежная, с простым шофером вам западло беседы беседовать.

Дно нижней коробки на сыром крыльце моментально начало подмокать, еще немного, и внутрь доберется, надо быстрее все это втащить. Идти за помощью к «взрослым» тоже не хотелось, подколок не оберешься. У шумной Риты, отвечавшей за комплектование фондов обоих отделов, проблем с Валерой не было. Как-то у нее получалось: и к телу не допустить, и не оттолкнуть. В ее-то хранилище коробки доставлялись до самых полок. И если Валера и пытался обнять или по выпуклым частям похлопать, Рита умела как-то обратить все в шутку. И беспомощность Олеси ее веселила.

Сперва перетащить все коробки через порог и закрыть дверь. Даже запереть, с утра в детский отдел никто не явится, все в школах, а если вдруг – пусть через взрослых идут. Пусть библиотечные «апартаменты» и невелики, не то что у «взрослых»: абонемент, хранилище и бывший читальный зал, ныне чаще всего используемый для мероприятий, но нельзя же таящиеся под невзрачным картоном сокровища без присмотра оставить!

Вот, не такая уж я и беспомощная. Присев на последнюю коробку, Олеся принялась массировать занывшую руку. Ничего, зато никому ничем не обязана, а впереди – самое приятное.

Распаковывать книжные коробки – это даже радостнее, чем новогодние подарки открывать. Во-первых, коробок больше, во-вторых, привозят их куда чаще, чем раз в год. И хотя книжные списки известны заранее, но разрезать упаковочную ленту и увидеть содержимое вживую – это чистый, незамутненный восторг, прямо как в детстве. Даже лучше, в ее детстве таких книжек не было. Вот таких, которые она оставляла «на сладкое»: с раскрывающимися окошками, с очками для просмотра трехмерных картинок, с выпрыгивающими из твердых страниц волшебными замками и диковинными животными. Да, эти – для самых маленьких, но разве Олеся не имеет права на личные пристрастия?

И ничего, что весь день теперь придется бегать из абонемента в хранилище и обратно: и свежее поступление обработать надо, и читателей обслужить. Не так их и много, несмотря на все спускаемые сверху директивы, но надо стараться. И фонд обновлять, и расстановку на стеллажах. Хотя вот этот, у самого входа, менять жалко. Пусть его содержимое и так пользовалось спросом, не нуждаясь в дополнительной рекламе, но Олесе самой приятно было смотреть и на роскошное издание «Муми-троллей», и на «Волшебника Изумрудного города» с любимыми с детства иллюстрациями Владимирского, и на серию про маленьких веселых человечков-джингликов в их волшебной стране, где нет предательства и боли. Все яркое, пестрое, блестящее, только взглянешь – и само улыбается.

– Здрасьте, Олеся Игоревна! – Вадик старательно пошаркал ботинками по коврикам при входе: и по первому, резиновому, и по второму, мягкому, тряпочному, чтоб уж точно никакая грязь внутрь не проникала. Она, конечно, все равно проникала, но могло быть гораздо хуже.

– Здравствуй, Вадик, – ласково улыбнулась Олеся. Этот мальчик приходил часто, читал много, книг не задерживал, как было его не любить? – У меня для тебя сюрприз. Вот, гляди, специально отложила, сегодня привезли, и оформила в первую очередь, знала, что тебе понравится. Тут про доисторического мальчика, ты такое любишь.

Конечно, интерес Вадика к истории может еще двадцать раз пропасть, мальчишка-то всего в четвертом классе. Но история там или нет, главное – он читатель! Пусть эта страсть сохранится, пусть не уступит компьютерным «стрелялкам», Олеся постарается. Интересно, почему он не бежит домой с новой книжкой? Убрал добычу в ранец и топчется у порога. Она ободряюще улыбнулась:

– Ты спросить что-то хотел?

И Вадик шагнул назад, ближе к ее стойке:

– Олеся Игоревна, я… знаете… я когда вырасту, я на вас обязательно женюсь. Вы только подождите, ни за кого больше пока замуж не выходите, ладно?

Это было так трогательно (и неожиданно, конечно), что Олеся растерялась, не зная, что отвечать. Но отвечать нужно.

– Замуж я в любом случае не собираюсь. Но знаешь, Вадим, тебе лучше обратить внимание на своих одноклассниц, они тебе гораздо больше подходят.

– Вот еще! – Он скривился. – Они дуры и книжки не любят, разве что про всяких принцесс и единорогов.

– В принцессах и единорогах нет ничего плохого, вам всего по десять лет.

– Да ну их! Лучше я на вас женюсь! – упрямо повторил он. – И мы будем вместе читать! А потом поедем и откроем какую-нибудь Трою. Как Шлиман.

– Чтобы вместе читать и даже открывать древние города, жениться вовсе не обязательно.

– Все равно. Вы только ни за кого больше замуж не ходите, ладно?

– Ладно. Давай мы с тобой об этом лет через десять поговорим. Беги домой.

Прелесть мальчишка! Вот глупость вроде, а улыбаться хочется. Жених! Надо будет Карине рассказать. Или не стоит? Опять кинется искать для Олеси кого-нибудь подходящего. А ей, вот честное слово, никого не надо. Вот если бы только работать поближе к дому. Но почему-то все появляющиеся вакансии приглашали только во взрослые отделы. Да и к этой она уже прикипела. И автобус отсюда прямой. И ходит часто.

Эсэмэска от Карины пришла, когда Олеся, удачно поймав автобус, уже устроилась на свободном месте у окна, за которым опять сыпалось что-то невнятное: то ли снег, то ли дождь, то ли оба сразу. «Ты где?» – как всегда, без приветствия, спрашивала подруга. «Домой еду», – напечатала Олеся. «Я к вам сегодня, покупать ничего не надо, все привезу». Что ж, тоже неплохо. И бабушка немного развеселится, все-таки скучно ей дома одной целый день. А Карина… вот уж рядом с кем скучно не бывает! Маленькая, тоненькая до прозрачности, она моментально заполняет собой все окружающее пространство, превращая его в… да, в ту самую волшебную страну, где все хорошо. Даже знакомый наизусть двор, даже выученная до последней щербинки подъездная лестница, даже маленькая их с бабушкой квартира – все рядом с Кариной начинало искриться и цвести.

И в дверь она стучит не просто так, а непременно каким-нибудь знакомым ритмом. Чаще всего, конечно, бетховенским «гласом судьбы». Та-та-та-таааммм!

– Привет-привет! Леська, ты что, меня ждала?

– Не успела переодеться, только зашла, – Олеся улыбнулась.

– Ой, точно, на улицах пипец что творится, везде пробки, а ты-то вообще на автобусе, жуть! Давно пора что-то поближе к дому найти… А может, и не надо, ты и так затворничаешь, – Карина сыпала восклицания, вопросы и предложения, не дожидаясь ответа. – А я с Эдиком на Новый год во Вьетнам собираюсь. Как подумаю: тут холодрыга, а мы в теплом море и вместо елки пальма, круто же! Ой, а чего стоишь-то? Хватай пакеты, тащи на кухню!

– Да у нас голубцы есть…

– Иди лесом со своими голубцами! Тут надо что-то… Смотри! – Она покачала перед Олесиным носом длинной темной бутылкой. – Ты когда-нибудь пробовала гранатовое вино? Таисия Николаевна, а вы куда?

– Да пойду телевизор посмотрю, эти твои деликатесы в моем возрасте уже не полезны. Острое, копченое…

– Да ладно! Сыр еще есть, и пирожные совсем легкие, ничего не вредные! Изредка не только можно, но и нужно! Для настроения! А вино гранатовое, оно даже полезное. Хорошее, кстати, армянское. Не только для настроения, но и для здоровья.

– Вот разве что, – улыбнулась Таисия Николаевна. – Немножко, полрюмочки. И сыру мне на тарелочку положи, мне и хватит. И пойду я все-таки к себе, а вы тут уж сами пошушукайтесь, вам без меня свободнее будет.

Свободнее? Но, как ни странно, маленькая кухонька, где едва помещались холодильник, несколько навесных шкафчиков, мойка, плита с серебристой вытяжкой и угловой диванчик с придвинутым к нему столом, в присутствии Карины не съеживалась, даже наоборот, словно расцветала. И вечный запах сушеных яблок становился сильнее, и старенькие бокалы на полочке поблескивали веселее, и даже чайник закипал быстрее.

– Чайник-то зачем? Сперва… – Карина плеснула в два бокала темно-красного, почти черного вина. – Вот, по глоточку – за нас, красивых, умных, талантливых!

Возражать Олеся не стала. Хотя какая из нее красивая, умная и талантливая? Но из бокала пахло летом, солнцем и чем-то терпким. Обещающим.

– Погоди, – она поставила бокал на стол. – Какой еще Эдик? Ты ж по… как его… Ване умирала?

– Не по Ване, а по Дане, ну его в самую туманную даль! Предупреждали ведь меня! А, проехали! Эдик – совсем другое дело. Вот, гляди, что подарил, – Карина покрутила головой, так что сережки в аккуратных мочках блеснули остро и ярко.

– Новые?

– Говорю же, подарил. Бриллианты – лучшие друзья девушек. Серьезный такой, положительный. Папуля будет счастлив, он же спит и видит свести меня с хорошим армянским мальчиком. Мальчику, правда, сорок с хвостиком, но разве это возраст?

– Как-то я плохо тебя представляю рядом с серьезным и положительным. Тем более, армянская семья – дело такое. Ты вправду собираешься рожать детей и варить хаш? Или что там у вас положено варить?

– Ой, да не знаю я, что там у нас положено! Где я и где кухня? Да и когда мне? Все расписано… Ай, прорвемся! Все серьезно! Скоро мамуля Эдикова приезжает.

– Не боишься?

– Ну… Не знаю… если его мамуле я не понравлюсь… не знаю. Я же…

– Ты замечательная! – перебила Олеся. – Если мама твоего Эдика… да ладно, она ж еще не приехала, ты ж не знаешь, что и как она думает. Может, еще лучшими подругами станете. Кстати… ты Лешку-то давно видела?

– Месяца полтора назад. На одном перформансе пересекались. Да я ж тебе рассказывала!

– И как он?

– Будто не знаешь! Ах, Кариночка, ты не понимаешь, мы созданы друг для друга, зачем ты…

– Не жалеешь?

– Что замуж выходила – нет, что развелась – тоже нет. Все хорошо в свое время. Всё и все. Если Лешеньке хочется чувствовать себя султаном, то без меня. Даже в роли главной жены. Я могу быть только единственной. Эдик вон ни на кого кроме меня и глядеть не хочет.

– Уверена? – с долей скепсиса уточнила Олеся. На первом этапе Карина в каждом избраннике находила мешок достоинств, но вскоре обнаруживала, что достоинства лишь слегка посыпаны сверху этого самого мешка, а ниже – сплошные недостатки.

– На все сто! – решительно парировала Карина. – Сколько ж можно, а? И кстати. Ты сама-то сколько еще собираешься в раковине сидеть?

– Карин, мы с тобой сто раз про это говорили. Мне и так неплохо.

– Неплохо ей! А должно быть прекрасно! Счастье-то где, ау?

– Это семейное, ты же знаешь. И мама, и бабушка. Ну и я. Спокойно – и ладно.

– А почему Таисия Николаевна никогда про маму твою не вспоминает? Уехала, и все.

– Ей мамин муж, ну или не муж, не знаю даже, очень не нравился.

– Он ее бросил? В смысле маму твою?

– Если бы. Посадили его. А мама за ним кинулась.

– Как декабристки?

– Вроде того. Дескать, оговорили, не виноват он ни в чем. Я тоже плохо знаю, бабушка молчит, как партизан, а сама я и не помню, конечно, мне года полтора было. Потом открытки иногда приходили, бабушка их сразу жгла, нечего, говорит. Выбрала, значит, выбрала. Но уж лет десять как не было ничего.

– То есть она может завтра на вашем пороге появиться?

– Ох, вот уж чего не надо, того не надо.

Передернув плечами – вдруг стало холодно, хотя окна они с бабушкой на зиму уже заклеили – Олеся обхватила себя руками.

В раковине! Скорее уж в логове. Как раненый зверь. И конечно, она не собиралась прятаться всю жизнь. Мечтала. Вот проснется – а рука не болит. И днем не болит, и вечером. И завтра. И послезавтра. И тогда, тогда она расправит наконец плечи, как тот атлант из модной книжки (прочитать она, правда, не осилила, как-то очень нудно показалось), поднимет голову, шагнет… А потом, после, в просторном сияющем зале увидит его. И он Олесю увидит – и ахнет. Как в том фильме, где у Костолевского еще приятель был, Ласло звали. Ахнет, а она… она мимо пройдет. Просто пройдет мимо. В ту жизнь, где его нет.

Карина, поклевывая то с одной, то с другой тарелки, на Олесю глядела почти требовательно:

– Слуш, ну про маму твою я все понимаю, а Таисия Николаевна… Что, если поискать этого ее, как его, Бориса? Сейчас же миллион возможностей. Вот бы им встретиться!

– Как его искать, если она не знает о нем почти ничего? Они совсем недолго встречались, а потом он вдруг исчез. И замуж она только через десять лет вышла, все ждала, а от него ни письма, ничего.

– Арестовали? Сталинская тирания и ужасы режима, как там говорят?

– Да ну тебя! – отмахнулась Олеся. – Не настолько бабушка старая. Это все уже при Хрущеве было, оттепель, какие еще ужасы режима? Я, может, поискала бы, но зацепиться-то не за что.

– Она ведь до сих пор вспоминает, да?

– Не то слово. Вздохнет, задумается. Он, говорит, может, где-то по земле еще и ходит.

Глава 3

Где эта Тося, по какой земле ходит?

Проснулся Александр от того, что ему было жарко. В окно, над краем занавески, било неожиданное для ноября, но оттого еще более радостное солнце. Полоса его легла на старенькие обои, и они вдруг не то чтобы помолодели, но на тусклой серо-коричневой поверхности появились вдруг знакомые с детства узоры. Вот этот букет тогда казался рыцарем в диковинно крылатом старинном шлеме с плюмажем на макушке. Глаза рыцаря из-под надвинутого низко щитка смотрели пристально: всего две крошечные темные точки, неведомо что означающие в цветочном узоре, но это были именно глаза! Строгие, требовательные: ну что, повелитель, принимай командование. Другие завитки, подальше и поменьше, недвусмысленно сообщали: рыцарь не одинок, за ним целая армия. Ее нужно возглавить, чтобы победить врагов! Только позавтракать, иначе бабушка Таня никак не отпустит, да и от напеченных специально к его пробуждению румяных блинчиков (с деревенской сметаной, плотной, как масло, и каким-нибудь вареньем) – дураков нет отказываться. И – вперед, рубить самодельной алюминиевой саблей заросли крапивы и бурьяна!

Сейчас вместо душистых блинчиков его ждали остатки «археологических» пряников, а вместо бурьянных войск – залежи старья, среди которого требовалось отыскать неведомые бумаги. Или, наверное, главное – тетрадка? Не менее неведомая. Что, если тетрадок окажется много?

Кладовок в доме имелось две. Кроме обследованной вчера комнатушки с расхлябанным (хоть и блестящим) шифоньером был еще пристроенный к задней части дома сарай. Электричество туда тянуть не стали, и Александр пошире распахнул дощатую дверь, еще раз порадовавшись ясной погоде, теперь уже с практической точки зрения.

Слева от двери громоздился неказистый стеллаж, несший на своих полках «запасной» садово-огородный инвентарь (в большинстве своем ржавый, но вроде не вовсе негодный), грязные жестянки (из одной торчали малярные кисти, совершенно закаменевшие) и мотки разномастных веревок, проволок и почему-то изоленты. Синей. Классической. Александру тут же вспомнилось шутливое правило: все, чего нельзя починить с помощью скотча, можно починить с помощью синей изоленты, чего нельзя починить синей изолентой, починить невозможно в принципе.

К неремонтопригодным объектам относились, надо полагать, две ржавые велосипедные рамы, торчавшие из свалки справа от двери, перекрученный остов детских санок с болтающейся на одной заклепке спинкой и тому подобный хлам. Внутри ощетинившейся металлическими огрызками кучи виднелось что-то коричневое. Картонное, судя по цвету.

Коробка. Небольшая, точно не от телевизора (даже тот древний «Рекорд», что жил на даче в его, Александровом, детстве, сюда не поместился бы), хотя полустертый стилизованный силуэт рюмки на одном из углов говорил о хрупком содержимом. Надписей на коробке не имелось, то ли их время съело, то ли их и не было. Может, там в самом деле когда-то была посуда? Сервиз какой-нибудь?

Сейчас там были… да, именно бумаги, по-другому не скажешь. Сверху – россыпь старых советских поздравительных открыток. «Дорогие Боря и Таня! От всей души поздравляем вас с Новым годом! Желаем счастья, здоровья и успехов в личной жизни! Поцелуйте от нас маленького Витеньку!» На обороте открытки веселый моложавый Дед Мороз махал рукой, высунувшись по пояс из ракеты с надписью «СССР» на борту. Маленький Витенька, сообразил Александр, это ж его отец. И улыбнулся диковатым «успехам в личной жизни».

Следующая открытка пестрела не поблекшими за годы бело-розовыми яблоневыми цветами, цыплячье-желтыми тюльпанами и алыми знаменами. Картинку пересекали небрежно, словно кистью, выписанные слова «Мир! Труд! Май!». «Дорогой Боря, рад поздравить тебя с нашим праздником, праздником труда! Жму твою рабочую руку, руку настоящего строителя! Желаю железного здоровья, твоей неименной бодрости, высокого полета мысли и новых свершений! Светить всегда, светить везде! Светить – и никаких гвоздей!» – завершал свое послание цитатой Маяковского некий Коля К. Саше он почему-то представился невысоким вихрастым парнем в клетчатой ковбойке и смешной кепке, а главное – с сияющими ясными глазами, – оживший положительный персонаж из старых советских фильмов.

И дедушка когда-то таким был. И с бабушкой Таней он познакомился где-то там, на одной из «великих строек». Может, и Тося – из тех же времен? Или раньше?

Он стремительно перебрал открытки, собирая их в аккуратную стопку. Подписи «Тося» не мелькнуло ни на одной.

Под открытками обнаружилась растрепанная пачка инструкций и гарантийных листков к давно почившей бытовой технике: тому самому телевизору «Рекорд», двум стиральным машинам, фену, электросоковыжималке и морозильной камере с диковинным именем, разобрав которое Александр искренне изумился – выходило, что листок относился к здоровенному белому «сундуку», до сих про стоявшему в родительской квартире. «Сундук» все еще честно исполнял свою холодильную миссию, мама морозила в нем ягоды и фаршированные впрок перцы.

Следующая пачка (или, скорее, стопка) состояла наконец из тетрадей. Сверху, правда, лежал отцовский школьный дневник за первый класс. Ностальгия, в общем. Как и прочие тетрадки (одна даже в косую линейку, с бледно-розовыми линиями полей, заполненная кривоватыми палочками и кружочками), в основном из начальной школы. Кроме трех. Одна потоньше, в картонной, когда-то белой обложке, другая «общая», в сером коленкоре, третья, тоже «общая», вовсе без корочек, заполненная вырезанными из журналов и календарей «полезными советами» и рецептами. Под картонной обложкой обнаружились какие-то схемы и расчеты – не то конспект, не то обоснование рацпредложения (у деда были, Александр точно помнил).

По клетчатым страницам тетрадки в сером коленкоре вился убористый дедушкин почерк. Зачем-то перелистнув несколько, Александр прочитал:

«В тот день мы долго шли по бульвару. Там росли какие-то необыкновенные розы, красные, белые, желтые. Тося сказала, что они называются чайные, они пахли особенно сильно. И сладко, и горько, сейчас розы так не пахнут, пахнут целлофаном и вообще пластиком. Тося в своих новых модных туфельках устала и оперлась на мою руку. И мне хотелось, чтобы бульвар этот никогда, никогда не заканчивался».

Значит, не героическая санитарка на поле боя и не подруга детства в деревенском пруду. Все-таки любовь. Но сейчас почему-то не мелькнуло никакой обиды за бабушку Таню. Только что-то вроде восхищения. Дед-то, оказывается, тот еще романтик!

Тетрадку Александр убрал в прозрачный файл для документов, почему-то вспомнив вдруг, что эта штука называется не «файл», а «мультифора». По крайней мере, так утверждала Кира. Ну и пусть. Все говорят «файл», да и короче так. И еще – эта мысль заставила его улыбнуться – было бы более аутентичным завернуть тетрадку в старую газету. Правда, клетчатые страницы не выглядели древними, да и старых газет в обозримом пространстве не наблюдалось. Так сойдет. В еще один файл он сложил открытки и несколько конвертов из тех же времен, может, дедушке приятно будет вспомнить тех, кто когда-то им с бабушкой Таней писал. А на некоторых и адреса отправителей имелись – не помешает.

Уезжать было почему-то жаль. Он перекрыл воду, проверил еще раз печку, даже смазал замки и петли. Поскрипывание рассохшихся половиц казалось добродушным ворчанием пожилого родственника. От калитки Александр обернулся: окна взблескивали на солнце, дом словно бы улыбался: возвращайся!

Дорога от деревни и дальше, через московскую путаницу, лежала вдали от обычных его маршрутов, но, может, именно поэтому удалось удачно перехватить три неплохих заказа. Александр уже предвкушал вечер в изучении серой тетрадки, когда телефон пиликнул сообщением: «Если не передумал, живу там же».

Знакомство с дедушкиной исповедью откладывалось.

«Живу там же» означало, что до Ванькиной квартиры – рукой подать, как они за последний год ни разу на улице не столкнулись? Домой Александр все-таки зашел. Переоделся, выложил свои находки, позвонил отцу (утешая себя тем, что отсутствие новостей в их ситуации – уже хорошая новость), купил в ближайшем цветочном ларьке недорогой, но симпатичный букет из мелких лиловых колокольчиков и чего-то пушисто-зеленого. Колокольчики продавщица назвала каким-то длинным, похожим на «каля-маля» словом, которое Александр тут же забыл. Зато «каля-маля» напомнило о Ванькином «с сыном познакомлю», пришлось в супермаркете, кроме продуктового, заглянуть еще и в отдел игрушек. Коробка же с конструктором напомнила вдруг о мешке Деда Мороза, и он вернулся к продуктам, добавив к традиционному коньяку, нарезкам и коробке пирожных еще и мандарины. Толстенькие рыжие солнышки пахли Новым годом. Один мандарин Александр, оглядываясь, словно делал что-то неприличное, ободрал и запихнул в рот – скучавший возле кассы охранник глядел во все глаза, а потом вдруг подмигнул.

Стало весело и спокойно.

Ванькин подъезд по-прежнему пах кошками, только стены стали бледно-синими. Раньше были зеленые, и между этажами, сбоку от подоконника, красовалось нацарапанное пивной пробкой «Сашка + Светка». Интересно, те царапины под новыми слоями краски еще заметны?

Однако проверять он не стал. Светка принадлежала прошлому, там и должна была оставаться. И неважно, какова она сегодня – толстая баба с выводком сопливых отпрысков или подтянутая бизнес-леди с идеальной прической – главное, что она была.

Из знакомого черного дерматина (надо же, Ванька за столько лет даже дверь не поменял, а впрочем, зачем?) таращился глазок, когда-то напоминавший Александру перископ вражеской подводной лодки. Почему именно перископ и лодка именно вражеская? Бог весть.

Дверь распахнулась так быстро, словно Джонни поджидал в прихожей. За ощутимо округлившимся его плечом маячила пластмассовая улыбка Тани. Раньше Александр не задумывался, а сейчас совпадение имени с бабушкой показалось неприятным. Да еще и явственная, как в прежние времена, крупная надпись «отличница» на гладком лбу, под разложенной на ровненькие прядки светлой челочкой. Да и леший с ней, с Татьяной! Я к другу пришел!

– Заматерел, Джонни! – Александр по-медвежьи обхватил приятеля, похлопал по спине, пощупал демонстративно плечи, отпустил, как будто разглядывая, щелкнул по животу. – Брюшко-то, а? Жена хорошо кормит?

– Не жалуюсь, – улыбнулся тот. – А я ведь только о тебе вспоминал, а тут вдруг ты сам… Это ж мы с твоей свадьбы, получается, не виделись?

– Получается, так, – Александр улыбнулся через силу, вспоминать о свадьбе не хотелось.

– Как жена? Я и забыл даже… Кира, кажется?

– Кира, – сухо подтвердил Александр. – Мы развелись, давно уже. Я теперь опять в той квартире живу.

Пластмассовая улыбка на Татьянином лице на мгновение сменилась гримасой неодобрения, но тут же вернулась на место.

– Проходи. Вань, веди гостя в комнату.

Даже стол заранее накрыла, тоже без особого одобрения подумал Александр, пока Джонни плескал по пузатым бокалам принесенный коньяк.

– Ну, за встречу? – оживился он.

Но молчание, повисшее после первого «тоста», показалось Александру почти похоронным. Лучшие друзья? Он уже жалел о вчерашнем своем порыве, да и Иван, похоже, не знал, о чем говорить.

– А бизнес как? – лучший друг наливал следующую порцию. – Ты ж так резко на подъем пошел, все завидовали…

– Бизнес, как и Кира, – равнодушно сообщил Александр. – Давно с другим.

Бизнес… До сих пор вспоминать было тяжело. Он и не вспоминал. Старался, во всяком случае. Начиналось-то все… ах, как все начиналось! Собственный таксопарк! И ведь все, все получалось! Две машины, пять машин, десять, двадцать… Но резкий, вдохновляющий подъем (я могу! Абрамович со всеми своими яхтами идет курить в сторонке) сменился закономерным падением. Летишь ты такой вдохновенный, как на крыльях несет – и хрясь мордой об забор! Некрашеный, занозистый, жесткий. Весь в крови, в грязи. Сетевые такси живенько вытеснили с рынка конкурентов, от таксопарка, которым Александр так гордился, осталась одна-единственная машина, та, с которой он когда-то начинал. Спасибо еще, с кредитами удалось рассчитаться, и квартиру старую продавать не пришлось. Кира закономерно решила, что они «не созданы друг для друга» (она всегда так выражалась, а он, дурак, не чувствовал картонного привкуса ее речей). И он сломался.

Пил, как будто работу работал. Валялся на диване, пялился в какие-то сериалы и шоу. В пьяной полудреме казалось, что Кира опять вытащила его на очередную модную постановку, опять на сцене вопят, раздеваются догола, мужики целуются с мужиками и крутят в сторону зрителя странные, но многозначительные жесты. Потом обнаруживал, что вопит телевизор (пару-тройку раз соседи приходили, чтоб звук убавил), заливал в себя очередную порцию «топлива» и оказывался «в домике».

– Ты что, так ее любил?

В первый момент пробуждения Александр тогда решил, что дед ему тоже снится. Но тот оказался вполне настоящим, сидел в старом кресле у дивана, на котором валялась бренная Александрова тушка, и смотрел молча. Вот только и спросил про «любовь».

Да еще холодно было, как на улице, – дед распахнул все окна, словно не подумав, что на дворе зима и минус. А может, как раз подумал. В вытрезвителях, говорят, тоже холодом очухивают. В вытрезвителе Александру бывать не приходилось, а на явившегося некстати деда он глядел, чуть не молясь про себя: уходи, ну уходи же, тошно мне, сейчас глотну и тогось оно все конем!

– Ты не понимаешь! – простонал он. – Я все, все потерял!

– Зажрался, – констатировал дед, имея в виду явно не алкогольное «нажрался». – Жив, фактически здоров. Пока здоров, такими темпами до цирроза рукой подать, а то почки еще отвалятся, тоже весело. Крыша над головой есть, и даже не барак, а вполне приличное жилье. Деньги? Как пришли, так и ушли, сегодня есть, завтра нет. Кира? Скажи спасибо, что сейчас сбежала, да и не ободрала до трусов, тоже, можно сказать, удача. Или у тебя любоф? – Он так и произнес, «любоф», нажав на финальное «ф», что почему-то прозвучало очень обидно.

Наверное, потому что было правдой. Саша мотнул бы головой, мол, к лешему в ангидрид такую «любоф», но голове было совсем плохо. Дед на попытки внука поднять себя с дивана глядел молча, но сквозь укоризну просвечивало пусть не сочувствие, но – понимание.

На кухне, несмотря на распахнутое окно, висел тяжелый алкогольный дух. Возле мойки громоздились два огромных пакета с пустыми бутылками. И только тут Александр осознал, что сильнее всего спиртным несет из раковины, куда дед опорожнил все стратегические запасы.

И застонал.

– Переживешь, – раздался из-за спины голос деда. – Никто не умер. И не война. С остальным разберешься.

Ну да, на висках уже серебро мелькать начинает, и не говорите, что некоторые в двадцать лет седеют! Его «двадцать» остались в дальнем далеке, а ему, значит, жизнь с нуля строить?

– Будем? – Иван успел плеснуть в бокалы очередное «по чуть-чуть». – За бог с нами и хрен с ними! – бодро сообщил он и вдруг съежился, увидев опять появившуюся в дверях комнаты Татьяну.

– У тебя-то как дела? – Александр тоже не знал, о чем говорить, и следовал вежливому протоколу.

– Кручусь. Техникой всякой занимаюсь…

Это могло означать что угодно: от управления техническим обеспечением условного «газпрома» до должности продавца-консультанта в салоне сотовой связи.

– На жизнь-то хватает? – Саше, честно говоря, было почти наплевать: по столу судя, не голодают, из окон не свищет, полы не проваливаются. Но для поддержания вежливой беседы сойдет.

– Да вроде не жалуемся… – Иван как-то замялся. – Ты прости… Сам знаешь, кризис везде. Так что пойми, сам ремень потуже затягиваю.

Бросив взгляд на не то чтоб внушительное, но заметное брюшко над упомянутым ремнем, Александр постарался не хмыкнуть. Наоборот, улыбнулся вполне по-доброму:

– Не-не, у меня все норм. Не поверишь, но доволен. Как подумаю, что пришлось бы голову ломать, как работников своих обеспечить, – ну его в пень! Сам за себя – оно спокойнее.

– И жениться еще раз не думаешь?

– Дай после Киры отдохнуть! – засмеялся Александр, впервые произнеся имя бывшей жены без малейшего трепета. Надо же, нигде ничего не кольнуло.

– Вот и правильно! – радостно подхватил Иван. – Да и поздно нам уже резвиться-то, а? Мой-то уже сам скоро за девками бегать начнет.

– Ой, – спохватился Александр. – Я ж ему… – он полез в пакет и торжественно водрузил на стол яркую коробку.

– Спасибо, – кивнул лучший друг и заорал: – Вадька! Вадим!.. Да вылези из берлоги своей!

На пороге комнаты появился щуплый нескладный парнишка. Явно стесняясь незнакомого гостя, он глядел в пол, переминаясь с ноги на ногу.

– Вот! – гордо махнул на него Иван. – Наследничек! Вадим!

– Здравствуй, Вадим! – улыбнулся Александр. – Совсем большой уже. Боюсь, не прогадал ли я с подарком, – он протянул мальчишке коробку.

– Спасибо, – вежливо кивнул тот.

– Чем увлекаешься-то? – Александр продолжал отрабатывать протокол «в гостях у старого приятеля»: положено проявлять неравнодушие к чужим детям, значит, проявим.

– Историей, – буркнул парень и почему-то покраснел.

– История большая. Каким периодом?

– Древностями. Ну когда люди среди дикой природы выживали. Ну и вообще… Знаете, был такой пират Генри Морган? Он сперва просто разбойник был, а потом губернатором его сделали, а один писатель про него книжку написал. Ну не совсем про него, но там в предисловии написано, что основным про-то-ти-пом, – он выговорил трудное слово по слогам, – был Генри Морган. «Одиссея капитана Блада» называется.

– Отличная книжка! – обрадовался вдруг Александр. – Я когда-то под одеялом читал, с фонариком, мне ее на одну ночь дали, потом дед в букинистическом мне в подарок купил. Хочешь, подарю?

– Я в библиотеке взял, – Вадим почему-то посмурнел. – У нас хорошая библиотека.

– Иди, читатель, про уроки не забудь, – Иван подтолкнул сына к выходу и, повернувшись к приятелю, покачал головой. – Помнишь нашу библиотеку? Ну, в крайнем подъезде твоего дома?

– Да так, более-менее, – кивнул Александр. Признаваться, что после школы ни разу туда не заглядывал, не хотелось, да и зачем? Машину с другой стороны ставил, так что даже мимо не ходил. И не вспоминал, что с той стороны дома библиотека.

– Он туда как на работу шастает.

– Может, влюбился? Помнишь, Юрка в новую географичку втрескался? А твой в библиотекаршу.

– Лишь бы не в Эльвиру Валерьевну! – гулко захохотал лучший друг, на миг превратившись из огрузневшего мужика средних лет в того мальчишку, с которым Александр кидал водяные бомбочки с верхнего этажа и… ох, чего они только тогда не творили.

И Эльвиру Валерьевну вспомнил вдруг. Она возвышалась за своей стойкой, как танкист из люка. И не просто танкист, а танковый генерал! Ее боялись самые отпетые, Александру даже, уже после школы, кошмары снились: забыл сдать книги, Эльвира Валерьевна требует, а он их найти не может. Ужас!

Часы тоже показывали какой-то ужас. Как он не заметил? Впрочем, раз они коньяк усидеть успели, значит, впрямь времени изрядно прошло.

– Засиделся я, – улыбнулся он. – Пора.

– Ты заходи еще, – Иван, подмигнув и опять превратившись на миг в Джонни, нырнул к нижнему отделению шкафа, выудил оттуда плоскую «фляжку», торопливо разлил. – Давай на ход ноги, пока… – он опасливо обернулся, но Татьяны в дверях не было.

Бедный Джонни, сочувственно качал головой Александр, спускаясь по лестнице, отыскивая в темноте отпирающую подъездную дверь кнопку, останавливаясь на крыльце. Бедный Джонни. И вроде все ж у мужика хорошо. А он фанфурики от жены ныкает. И не потому что алкоголик, а потому что она ему на плешь капает: ты что, алкоголиком стать хочешь? Хорошо, что Кира сбежала, а то так же капала бы. Кстати, плешь-то у Ваньки уже имеется. Вот Александру с генетикой повезло, шевелюра как в молодости. А то, что седина на висках мелькает – сколько ее там? С его мастью и незаметно. Да и было бы заметно – подумаешь! Типа снежком присыпало.

Надоело уже, к слову: вечером снег, красиво даже, а поутру – слякотная слякоть. Может, этот, сегодняшний, уже останется?

Глава 4

Может, этот снег уже останется? Не умрет? Даже когда весь ноябрь черный и слякотный, не так тяжело. А если посыплет, укроет, обнадежит – и назавтра опять темнота и грязь? Так еще хуже. Может, этот уже удержится? Так красиво… Как в «Зиме» Вивальди. Стоишь, а сверху белые хлопья сыплются. А тебе совсем, совсем не холодно!

Пять лет назад

Телевизионщики – наверняка приглашенные владельцем автосалона – не опускали камер. Для рекламного ролика (и тем паче для новостей) и пяти минут довольно, но какой оператор откажется от красивой картинки? Мало ли где и когда пригодится. Олеся наблюдала из-под полуопущенных ресниц – со стороны, должно быть, это казалось полным погружением в музыку. Хотя «Зиму» из «Времен года» Вивальди она сыграла бы даже во сне. Пальцы сами бегут, захочешь – не собьешься. Как говаривала знакомая девочка с филфака: корову с мягким знаком написать – да я столько не выпью!

Не нужно думать ни о чем – ни об аппликатуре, ни об акцентах, все настолько выучено, прожито, пережито (да и пьеса-то, как ни крути, несложная), что именно задумаешься – собьешься. Как сороконожка с ее «какая нога следующая». Автоматизм – вовсе не помеха вдохновению. Когда можно уже не думать, а лишь чувствовать, лишь плыть и лететь по этим волнам. Музыка возникает словно бы сама собой. Смычок летает – и словно повинуясь его взмахам, с высоких перекрытий, кружась, падает «снег» (совсем как настоящий). И легкие белые их платья (Карина придумала), расшитые серебром и совсем чуть-чуть жемчугом, тоже летят, взвиваются (не так высоко, как на знаменитом фото Мэрилин Монро, у них-то платья в пол, но так даже красивее), словно кружатся две девушки вместе со снегом. Это владелец салона (как же его зовут-то? договаривается всегда Карина, а у Олеси череда заказчиков сливается в одну сплошную массу) предложил поставить сбоку от скрипачек тепловую пушку, все-таки в заставленном сверкающими машинами гигантском «ангаре» было не то чтобы холодно, но и не жарко, а платья тонюсенькие. Получилось не только практично, но и красиво. Для открытия «предрождественской» распродажи – самое то. И нужды нет, что до Рождества еще далековато. Бизнес – дело такое, кто первый встал, того и тапки, вот владелец и подсуетился. Очень красиво получилось: спящие покуда железные «звери» (стоимостью в годовой бюджет какого-нибудь Люксембурга), сияющие разноцветным лаком, вьющийся над ними снег – и две тоненькие девушки: беленькая и темненькая, но прически одинаковые, и диадемы над нежными высокими лбами – тоже.

Последние взмахи смычков…

Короткий наклон головы – царственный и строгий. Никаких «сценических» поклонов. Они – феи, слетевшие в это чудесное место, какие там поклоны, что вы! И раз владелец сумел договориться с этими небесными созданиями – значит, он крут, значит, покупать здесь машину – это круто, модно и так далее. Невербальная агитация. Каринка очень здорово все эти штуки понимает. Не только заказчиков находить умеет. Записная книжка уже распухла от номеров (телефонная память – дело хорошее, а если вдруг с аппаратом что-то случится? то-то же, предусмотрительность – наше все). Олеся вот совсем не предусмотрительная. Карина не сердится, даже смеется: кому-то практичность, кому-то – музыкальный гений, в одной голове они не уживутся. Она и в самом деле называет Олесю гением. Преувеличивает, да и ее замашки на посоперничать когда-нибудь с Ванессой Мэй вряд ли оправдаются. Но приятно. Даже, может, приятнее, чем шуршащие конвертики после выступлений.

– Не пугайтесь.

Она и не испугалась вовсе! А вздрогнула просто от неожиданности – в этом коридорчике, почти под дверью импровизированной гримерки (комната отдыха возле кабинета владельца салона) никого быть не должно. И тут вдруг откуда ни возьмись – эдакая фигура на пути. И охрана как-то пропустила ведь?

Фигура, впрочем, очень даже ничего. Высокий, сухощавый, узкое лицо с резкими скулами, глаза под немного нависшими бровями кажутся совсем темными, на чеканном подбородке неожиданная ямочка. Не модельный красавчик, но в чем-то даже лучше. Порода. Эдакий граф де Пейрак – только без уродующего шрама. Или этот, как его, мистер Рочестер. И запястья аристократически узкие – на левом видны какие-то немыслимые часы. Карина учила разбираться в статусных шмотках, но Олеся даже названий толком запомнить не умела, не то что отличать «Патек» от «Омеги» – или как их там? Вот голос оценить – это она могла. Глубокий баритон с таким количеством обертонов, что даже негромкий, почти на уровне шепота, он пробирал до мурашек.

– Не пугайтесь, – повторил незнакомец. – Вы прекрасны. Впервые в жизни встречаю живое воплощение пушкинского «гений чистой красоты».

В другой момент Олеся, быть может, возразила бы, что Анна Керн была скорее шатенкой, нежели блондинкой, – но сейчас? Когда голос заставляет слабеть, а взгляд ласкает, поднимает, повелевает… Ох.

– Я Герман, – так же негромко и так же проникновенно представился незнакомец (ах, вот откуда пушкинские мотивы!), подчеркнув имя отточенным кивком и взяв ее за руку.

Холодная, наверное, подумала вдруг Олеся, всегда после выступлений пальцы как лед. Губы, на мгновение коснувшиеся ее запястья, обожгли, показавшись огненными. Пушкин, говорите? Они сошлись, волна и камень, стихи и проза, лед и пламень… Сглотнув, она сумела-таки вымолвить:

– Олеся.

– Я знаю, – Герман улыбнулся. – Стас – мой друг. Он говорил, что рождественскую распродажу в его салоне будут открывать две прекрасные скрипачки, но я и подумать не мог – насколько. Стас всегда преувеличивает безбожно, сами понимаете: не обманешь – не продашь.

Олеся засмеялась, вспомнив детский мультик:

– Зачем я, буренка, тебя продаю? Сам наговорил, сам поверил?

– Вы еще и умны. И пальцы у вас удивительно красивые. Сразу видно, что вы творите музыку.

Комплимент, если подумать, был так себе. Во-первых, длинные пальцы – чистая генетика. У самого Германа тоже такие, и что, значит, он музыкант непременно? Во-вторых, у скрипачей кончики пальцев левой руки как бы расплющенные и довольно жесткие – мозоли, что вы хотите при многолетней, ежедневной многочасовой борьбе со струнами. Но ведь красота – в глазах смотрящего, правда? И сказать Герман хотел приятное, а не наоборот.

– Музыка не в пальцах, она в голове и, наверное, в сердце, – Олеся чувствовала, что выразилась чересчур пафосно, но точные формулировки никогда-то ей не давались. Ее дело – чистые звуки.

– Вы правы, а я поторопился.

Герман вновь улыбнулся, и Олеся вдруг почувствовала себя необыкновенно красивой – гораздо красивее, чем в «ангаре» под искусственным снегом и искусственным ветром, – и удивительно легкой. Такой, какой бывала, лишь когда летела на волнах очередной мелодии.

– Леська, ты… – выглянувшая из «гримерки» Карина осеклась.

Герман повернулся к ней, продолжая улыбаться:

– А вы, как я понимаю, Карина? Стас говорил.

– Карина, – подтвердила та, глядя все еще настороженно, но уже с ноткой почти восхищения. Она-то небось и часы, и костюм, и стрижку (явно не из микрорайонской парикмахерской) уже «срисовала».

– Могу я попросить вас разделить со мной скромный холостяцкий ужин?

– Меня? Холостяцкий? – глаза Карины сузились, голос заледенел.

– Вас обеих, разумеется. Холостяцкий – потому что только холостяки ужинают в ресторане. Увы, – он сокрушенно развел руками.

Неизвестно, собиралась ли Карина бросить в ответ что-нибудь едкое насчет «кто девушку ужинает». В любом случае – не успела.

– Герман! – Хозяин салона лучился такой улыбкой, что ее хватило бы на освещение того самого «ангара» с автомобилями. Впрочем, от приятеля он тут же отвернулся: – Кариночка! Я вас не обидел?

– Что вы, Станислав Сергеевич, все в порядке, – Карина улыбалась не менее лучезарно, значит, суммы в конвертиках были вполне приятными.

– И я могу надеяться на продолжение нашего сотрудничества? Скажем, под Пасху?

– Звоните, – царственно кивнула Карина.

– Герман, ты чтоб моих музыкантш не обижал! – Он погрозил приятелю пальцем.

– Как можно, Стасик! Я всего лишь хотел угостить девушек ужином. У тебя тут как-то…

– Да уж. Буфет есть, но… Как-то я не озаботился, винюсь. Хотя можно заказать, привезут…

– Но это совсем не то, – все так же улыбаясь, перебил Герман. – И если ты так беспокоишься за безопасность девушек, можешь составить нам компанию.

– Э-эх! – вздыхал Стас очень искренне. – Я-то с превеликим бы удовольствием, да куда мне сейчас! Пока народ тепленький, самое время их немножечко растрясти, а?

– Ну тряси, тряси. Карина, Олеся? Так как насчет поужинать?

Девушки переглянулись. И после секундного размышления Карина кивнула.

Олеся и опомниться не успела, как оказалась… в сказке? Спасибо еще Карине, приходилось уже бывать во всяких дорогих и пафосных местах, но одно дело – для работы, совсем другое – в качестве гостьи. Ее пригласили – она будет получать удовольствие. Хотя бы сегодня. И нет, она не станет пялиться на окружающую роскошь, как будто Манька из каких-нибудь Гнилых Косушек. Хотя роскоши было, пожалуй, слишком много. Расписные потолки, украшенные позолоченной лепниной, гигантские зеркала и гобеленовые медальоны в простенках между колонн, переливчатый мрамор и сияющий паркет, благородная темная зелень диковинных растений и сверкающая бронза дверных ручек и настенных светильников. Официанты в черных фрачных парах скользили вокруг, как ожившие ноты. Их же внезапный знакомец был тут, похоже, завсегдатаем – официант называл его Германом Владимировичем.

Даже Карина, в машине пытавшаяся доставать Олесю вопросами, притихла, только шепнула: «Не упусти!» Олеся отмахнулась. Принцы – не для Золушек, но можно хоть один-то вечер о законах жизни не думать? Просто наслаждаться моментом. Здесь был другой мир. Здесь никто не задумывался о выборе между новой книжкой и батоном колбасы, не вспоминал о коммунальных платежах, здесь все улыбались, целовали друг друга в щечки, небрежно усаживались, бросая официанту «мне как обычно». Здесь все было легко, пахло ванилью и еще чем-то острым, свежим, непередаваемо притягательным. Кружилась голова, а тело казалось невесомым, как пузырьки шампанского в узком, неправдоподобно изящном бокале…

Как это она ухитрилась возле собственной двери оказаться? Да еще и за хлебом зашла, вот пакет в руке – совсем удивительно. Так, не ровен час, на автопилоте окажешься в какой-нибудь Неверландии. Хотя там, наверное, хорошо…

Но за дверью, разумеется, никакой Неверландии не оказалось. Может, потому что она – не фея?

– Ты сегодня прямо фея! – Улыбающаяся бабушка встречала, как обычно, в прихожей. – День хорошо прошел?

Увиденное в зеркале Олесе неожиданно понравилось: холод разрумянил всегда бледные щеки, капельки от растаявшего снега блестели на волосах драгоценными алмазиками, ресницы от влаги стали совсем темными, и глаза сияли из-под них так ясно, так красиво… Пуховик, правда, лучше бы поярче, но черный практичнее.

– День? Да, славно. Вчерашние поступления в базу вводила, потом студия «Алые паруса». Нам все директивы какие-то спускают, а я ребятам вслух читаю – и ведь приходят! Значит, интересно им! Но такие смешные! Сегодня «Капитана Блада» читали, ну и давай про пиратов спорить. Я им про Генри Моргана, а они про каких-то корейских пиратов, китов-призраков и еще каких-то чудовищах, о которых я вообще впервые слышала! Надо как-то следить…

– Да, – бабушка покачала головой. – Сабатини не в моде. Все в интернете свои драмы глядят.

– Ба! Не драмы, а дорамы, так азиатские сериалы называются, я ж тебе говорила.

– Драмы лучше звучит, – упрямо возразила бабушка. – Поклонник-то твой был?

– Ба-а-а! – почти застонала Олеся. – Как тебе не стыдно? Зачем я вообще тебе об этом рассказывала! Вадим – хороший мальчик, и читать любит, историей интересуется.

– Ну любит так любит, я просто так спросила. Мой руки и за стол, – бабушка, как всегда, оставила за собой последнее слово.

Олеся только улыбнулась.

– Спасибо, очень вкусно, – от души поблагодарила она, опустошив тарелку. Казалось бы, что такого, обычный суп с фрикадельками, но – в тепле и уюте их маленькой кухоньки, рядом с родным человеком – получается куда вкуснее всех Карининых деликатесов, вместе взятых.

– До чего вы там вчера дошушукались? Карина опять великую любовь нашла? – Таисия Николаевна словно подслушала Олесины мысли.

– Нашла, – Олеся вздохнула. – Надеюсь, хоть теперь у нее все сложится. Кто-кто, а уж Каринка-то счастье заслужила.

– Эх, если бы все было так просто, – бабушка вздохнула. – Счастье нельзя заслужить. Это ж не медаль, не почетная грамота, не премия. Так-то хорошо бы было: раз хороший человек – на тебе счастья полной ложкой. А если уж вся жизнь для людей, и честный, и добрый, и работает всем на пользу – вот тебе целую бочку счастья, ешь – не хочу. Да только не бывает так. Счастье, Лесенька, оно…

– Оно – что? Как Синяя птица?

– Ну да. Случай – и все горит и сияет. Случай – и… все, – она замолчала, глядя в темное стекло.

Олеся знала, что она видит. Она и сама (сколько раз слышала ведь эту историю) видела в темном стекле словно кадры черно-белой хроники: парень и девушка шагают, держась за руки, вдоль широкой улицы, под нераспустившимися еще деревьями, сквозь едва рассеянную редкими фонарями темноту. Огромная Москва сонно дышит, баюкая влюбленных на своей широкой ладони, расчерченной линиями улиц, проспектов и переулков. И, отражаясь в чуть поблескивающей ленте реки, летит над ними мелодия «Случайного вальса»: «Хоть я с вами почти не знаком, и далеко отсюда мой дом, я как будто бы снова возле дома родного. В этом зале пустом мы танцуем вдвоем, так скажите хоть слово – сам не знаю о чем».

Глава 5

Серая тетрадь

«В этом зале пустом мы танцуем вдвоем, так скажите хоть слово – сам не знаю о чем…»

«Случайный вальс» – это наша песня. Она и так-то была в моде в те времена, но для нас с Тосей наполнялась особенным смыслом. Именно под эту песню мы впервые поцеловались. И сегодня, несмотря на прошедшие годы, я ясно слышу эту мелодию. Да, многое изменилось, и страна сейчас совсем другая, а Таня, с которой мы прожили вместе непростую, но долгую и все же прекрасную жизнь, Таня уже умерла. Недалек тот час, когда и я последую за ней, потому и решил вот записать самое важное, что в моей жизни произошло.

Потому что вдруг, едва стоило начать вспоминать, оказалось, что самое важное – Тося. С Таней о Тосе я не говорил никогда. Может, она и догадывалась о чем-то. Не знаю. Таня очень помогла мне в самое тяжелое время. Без нее я, наверное, вообще не выжил бы. И все-таки именно Тося осталась в глубине памяти как самое светлое и важное, что случилось в моей жизни.

Но сперва нужно написать немного о себе самом. Когда-нибудь моим внукам или правнукам, в руки которых попадет эта тетрадь, наверное, захочется узнать, что за человек я был и отчего в моей жизни случилось столько неразберихи. Если же не захочется – ну так они и читать не станут.

Дедушкин почерк оказался, несмотря на любовь к завитушкам (к ним нетрудно было привыкнуть), вполне четким. Значит, думал Александр, переворачивая первую «вводную» страницу, записывать дедушка начал после бабушкиной смерти, то есть примерно пять лет назад. Сам Саша тогда приоритетной задачей считал зарабатывание денег и с головой был погружен в развитие собственного бизнеса – и выспаться-то толком не всегда удавалось, что тут говорить о поддержании родственных связей. Деда он навещал по праздникам или когда требовалось привезти очередные сумки с продуктами. Тот подолгу крутил в руках очередную яркую упаковку, ворча не слишком одобрительно: «Какой такой штоллен? Не, я понимаю, что из Германии, но… В наше время вот это вот кексами называли, и у каждой хозяйки свой рецепт был. И столько всего туда уж точно не пихали. Изюм разве что, кекс ведь – он навроде пасхального кулича. А тут и изюм, и орехи, и еще что-то разноцветное… Чего? Цукини? Это ж кабачки такие длинные, помню, их даже на кухне выращивали, называли вьетнамский кабачок, отрезали – и прямо на сковородку, а он, даже обрезанный, рос себе и рос. Чего? Не цукини, а цукаты? Какая разница! Нет, ну надо ж столько напихать! Орехов разных, цукини эти… Прямо не кекс, а салат какой-то! А, ладно, с чаем сойдет. Как к немцам-то съездил? Чего у них? Костик там как? Да куды ж ты намылился-то? Чайку бы попили, с этим самым штолленом…»

Какой там чай! Так, на бегу. Саше вечно было некогда, он поглядывал на моднючие свои швейцарские часы (ничем не лучше «Полета», если подумать, но – статус обязывает): час, максимум полтора – и довольно. А деду поговорить хотелось, общения не хватало, вот, значит, и завел тетрадку… Тихо сам с собою я веду беседу. Видать, уверил себя, что до него никому нет дела. Костик, второй внук, сын тети Оли, и вовсе осел в Германии: начав там дело, как-то быстро женился на сухой, как породистая лошадь, Амелии, и дети их, такие же сухие и белобрысые, копия мамочки, по-русски и то через пень-колоду объясняются. Это, получается, и есть те самые правнуки, на которых рассчитывал в своих записках дед? На миг Саше стало стыдно. Нет, не то чтобы именно стыдно, но – нехорошо это. Кира, деньги, бизнес… Не так он приоритеты расставлял, ох, не так. Но время – шоссе с односторонним движением. Не вернешь, ничего не вернешь. Можно, конечно, попросить прощения за свою когдатошнюю торопливость – но это как-то глупо. Только и можно – исполнить последнюю дедову просьбу.

И ведь странно – просьба просьбой, но ему и самому стало интересно.

Первые страницы дед занял рассказом о самом начале биографии, тут Александр был более-менее в курсе. Родился на Урале, в семье инженера, судя по всему, весьма талантливого: перед войной того (вместе с семьей, конечно) даже перевели в Москву. В школе дед не только преуспевал в точных науках (отцовские гены или отцовское воспитание сказались), но и активно участвовал в выпуске школьной газеты. Надо же, удивился Саша, заметки писал! И стиль, судя по этой тетрадке, у деда имелся. Поступил он, однако, не на журфак или филфак, а в Московский инженерно-физический (круче МИФИ были только физтех и Бауманка, это Саша знал), но журналистских упражнений не оставил, некоторые из его заметок даже «Комсомолка» публиковала. Впрочем, писал дед о тех годах скупо. Положим, войну вспоминать не хотелось, да и маленький он еще был, но Московский фестиваль молодежи лишь упомянул, а ведь событие было масштабнейшее. Похоже, дед изначально сосредоточился на одной теме – Тося. Тося…

Табло электронных часов подмигивало красивым сочетанием «00:22», но оторваться от тетрадки уже не получалось – когда же главное-то начнется? Усмехнувшись, Александр насыпал в турку полуторную дозу кофе и добавил не только привычную корицу, но и немного перца. Получилось… бодряще. Ну и тетрадка, словно в награду за упорство, не разочаровала.

Серая тетрадь

«На танцы я тогда пошел больше за компанию, но Тосю разглядел моментально. Никогда, ни до, ни после, я не встречал таких ярких глаз. Она смотрела как будто прямо в душу, как будто все-все о тебе знает и понимает лучше всех на свете. Волосы она заплетала в две косички, коротенькие, смешные и трогательные. Глаз невозможно было отвести.

И наговориться мы никак не могли. Шли по каким-то улицам и говорили, говорили, говорили. Тося училась на педагогическом и очень много читала. Я, правда, запомнил только про роман Валентина Иванова, который как раз выходил в альманахе „Мир приключений“, она так ждала очередного выпуска, словно это была не книга, а рассказ о ее близких родственниках.

– Эти викинги – они же как фашисты! – Она чуть не подпрыгивала, а глаза так и сверкали. – Так им и надо! На Русь всегда приходили всякие… ну там татаро-монголы, шведы, викинги вот, французы со своим Наполеоном, ну и фашисты теперь… Жадные дураки! Ведь мы каждый раз их били!

Если бы можно было вернуться туда, в то время! Никогда, ни за что бы Тосю не отпустил!

В следующий раз мы гуляли вокруг проспекта Мира. Там как будто смешались прошлое и будущее: старенькие деревянные домишки с вросшими в землю окошками – и огромные, красивые современные здания. А мороженое! Это было самое вкусное мороженое в моей жизни! Тогда только-только сомкнули кольцевую линию метро, мы спустились вниз и долго по ней катались, выходя на каждой станции. Я читал про лондонские и нью-йоркские подземки, там их называют „тьюб“, труба. Труба и есть: темная и вонючая. А у нас – прямо памятники архитектуры! Настоящие дворцы! Беспорядка и толчеи тогда таких, как сегодня, не было, и пахло свежестью. А еще землей и бетоном, новостройки же. Тося сказала, что так пахнет будущее!

– Ничего не было, а мы построили! И год от года будем жить все лучше и лучше! И коммунизм построим, а потом к нам присоединятся другие страны, и земля станет единой. Можно будет в любой момент поехать куда угодно, хоть в Африку, хоть в Америку! И никаких разрешений не потребуется!

– Почему именно в Африку или в Америку?

Краснея, Тося рассказывала, что, когда читала приключенческие книжки, ей ужасно хотелось своими глазами повидать и прерии, и индейцев, и диких мустангов, и настоящих трапперов.

Ее удивительные глаза, когда она вспоминала о приключениях в книжках Майн Рида или Купера, так и сияли. Я знал, конечно, что все индейцы давным-давно сидят по резервациям, а трапперов и вовсе никаких не осталось. Но не возражал. Только слушал. И смотрел, как двигаются ее губы. Но поцеловать долго не решался, боялся обидеть или отпугнуть. Шутка ли, чуть не вчера познакомились!

Мне и сейчас кажется, что все это было вчера, так ясно я все это вижу. Так и не решившись ее поцеловать, я еще долго-долго стоял под окнами общежития, глядя на захлопнувшуюся за Тосей дверь, и едва успел на последний троллейбус.

В парке Горького как раз снова посадили розы и поставили новый фонтан. Жизнь постепенно становилась прежней, а иногда и лучшей. В войну многие скульптуры и фонтаны парка пострадали, а в розарии стояла зенитная батарея. Помню и выставку трофейной техники, мы с мальчишками пробирались сюда поглазеть на фашистские танки и самолеты, уже безвредные, как выпавшие у когда-то грозного хищника зубы. Иногда мы швырялись в них камнями – и тут же сбегали, чтоб не попасться смотрителю, который и так-то нас гонял.

Водить по парку Тосю было еще интереснее. Она приехала недавно, а довоенной Москвы и вовсе не видела, и слушала мои рассказы, буквально затаив дыхание.

– Ты так здорово все описываешь, аж мурашки пробирают, – у меня от ее похвал тоже чуть не мурашки по телу бегали.

Хотя, может, и потому, что начиналась осень и ветер нес отчетливую прохладу. Помню, как мы стояли в розарии, а Тося глядела на цветы, на фонтан, на небо так сосредоточенно, словно изо всех сил старалась все запомнить. Словно перед экзаменом.

– Только подумай, – она вдруг показалась мне очень грустной. – Это ведь последние розы этого лета! Так хорошо и так… странно? Завтра будет уже холоднее, и лепестки скоро потемнеют, их унесет ветер, и небо поблекнет. Но сейчас они – и розы, и фонтан, и небо такое яркое – как-то особенно прекрасны. Как будто именно неизбежность увядания придает им особенную прелесть…

И розы пахли словно бы сильнее, и запах их был не только сладким, но и немного горьким, словно к радости примешивалась грусть. Почему мне тогда вдруг захотелось спорить?

– Ну и что, что лето уходит? – возразил я. – Потом будет золотая осень, потом зима, это тоже здорово. Советский человек может и должен смотреть в будущее с оптимизмом, а не печалиться, как какие-нибудь декаденты, об уходящем, – я тогда только выучил слово „декаденты“ и казался себе очень умным. – Завтра ведь будет лучше, чем вчера, как же иначе?

– Конечно, – она кивнула. – Просто мысль странная в голову пришла, вот и все. Но ты прав, это глупо и даже нечестно так думать. Мы победили в самой страшной войне, подняли страну из руин, ты же сам говорил, что тут зенитки стояли, а теперь розы… Конечно, впереди лучшее!

Ветер донес до нас звуки оркестра, он тогда нередко играл в парке Горького. Это была та самая мелодия: „В этом зале пустом мы танцуем вдвоем, так скажите хоть слово – сам не знаю о чем“. И мелодия эта была вовсе не об оптимизме, о котором твердил я, юный болван, а о той странной красоте скоротечности, о которой говорила Тося. Она поежилась, и я набросил на нее свой пиджак. И – не удержался. Поцеловал. И она не испугалась, не обиделась, не оттолкнула меня!

Почему ее улыбка показалась мне немного печальной? И почему я не задумался об этом? Об улыбке уходящего лета, о странной горчинке в сладком запахе роз?

Зимой все почему-то проще. Наверное, потому что меньше становится и красок, и звуков, и оттого все как будто ярче. Не знаю. На катке, куда меня стала вытаскивать Тося, тоже часто запускали „Случайный вальс“. Она танцевала (она прекрасно каталась), а я боялся отцепиться от бортика. Даже если не падал, все равно был как та самая корова на льду. Но это нам не мешало, наоборот, заставляло больше смеяться и шутить. После катка мы нередко заходили к нам. Тося сперва стеснялась, но мама сразу усаживала ее за чай и угощала собственного изготовления плюшками, а отец исподтишка показывал мне большой палец – мол, не упусти.

Помню, как дядя Валера, наш сосед, ворчал: „Жених, фу-ты ну-ты! Совсем недавно еще в футбол в коридоре играл и все наши банки побил!“ Ворчал он, конечно, не со зла. Он вернулся после Победы почти без единой царапины, а вот жена его, каждую осень заполнявшая те самые банки чудесными вареньями, осенью сорок первого наотрез отказалась ехать в эвакуацию и вместе с сынишкой дяди Валеры погибла во время очередного воздушного налета.

Признаюсь, что в то время я так много думал о Тосе (или был с ней), что порядком подзапустил учебу, так что меня даже на комсомольском собрании прорабатывали. Дима, наш комсорг, произнес пламенную речь о том, что некоторые (сделал длинную паузу, сверля меня, сидящего отдельно от всех, суровым взглядом) тратят драгоценное время на танцульки и тому подобные развлечения, вместо того чтобы все силы отдавать учебе.

– Нам не нужны такие безответственные комсомольцы! – вещал он. – Какие из них получатся работники? Строители коммунизма или горе-недоучки и лодыри? Сейчас, когда многие наши товарищи усердно трудятся на комсомольских стройках, поднимают целину, участвуют в стахановском движении и посвящают себя дальнейшему росту мощи нашей страны, что мы видим? Есть те, для кого важнее всего танцульки и модные брюки!

Ребята за меня вступились (не так уж сильно я и запустил учебу), я пообещал исправиться, но Дима все равно смотрел на меня косо.

Что ж, пришло время рассказать о Дмитрии Родионове, который учился на курс старше меня и руководил нашей комсомольской организацией. На всех он смотрел так, словно каждый был в чем-то виноват и только под родионовским руководством может встать на путь исправления. Он писал блестящие отчеты о проделанной работе и, вероятно, планировал карьеру не на инженерном поприще, а по комсомольской линии. Инициативами он просто фонтанировал: субботники, воскресники, помощь заводу, помощь сиротам, спартакиады в честь каких-нибудь дат. Мы, разумеется, не в состоянии были заниматься всей этой общественно-полезной деятельностью одновременно, потому каждое начинание, едва вспыхнув, гасло. Соорудив очередной блестящий отчет, Дима рождал следующую инициативу:

– Дорогие мои товарищи! В это непростое для страны время мы должны… должны… должны…

Речи произносить он умел. Чеканил слог, сверкал глазами. Вожак, трибун и пламенный агитатор.

Мне Родионов не нравился. И он меня тоже невзлюбил. Хотя особых поводов к тому не было, я нередко ловил его колючий, злой взгляд. Не знаю, чем я его раздражал. Может, тем, что не боялся и не раболепствовал? Так не я один, его многие считали болтуном, хотя вслух ничего такого, конечно, не говорили. Когда Родионов затеял это самое собрание по поводу моих учебных проблем (не слишком серьезных, если вправду), я здорово удивился. А Мишка Колокольцев, мой тогдашний приятель, советовал быть с Родионовым осторожнее. Да и в институте говорили всякое. Особенно по поводу выборов, после которых он стал комсоргом факультета. Вроде как имелась тогда и альтернативная кандидатура, но тот парень оказался морально несоответствующим. Не то спекулировал, не то в контактах с иностранцами был замечен, не то еще что-то. Чуть до исключения из комсомола не дошло. Из института он ушел и куда-то пропал. Подробности мне не известны, но сейчас думаю, что все это было делом рук Дмитрия Родионова…»

Снился Александру каток: по исчерченному узорами льду скользили невесомые девушки в белых платьях, с темного неба летел и кружился в такт таинственной, очень красивой грустной мелодии редкий снег, посверкивая в лучах спрятанных где-то прожекторов. Снежинки выглядели неправдоподобно крупными, а следы от коньков казались загадочными письменами, которые непременно нужно было расшифровать. Саша, может, справился бы, но рядом, опираясь на невысокий бортик, стоял человек в надвинутой на глаза черной шляпе и за что-то Александра очень строго отчитывал. Речь его звучала так же непонятно, как загадочные ледяные письмена. Только в голове навязчиво звучало: «Сегодня он играет джаз, а завтра родину продаст».

Проснувшись, он словно назло видению включил в ноутбуке именно джаз – тот, традиционный, новоорлеанский и около того. Более поздние эксперименты его пугали, как все непонятное. Может, знатокам оно и надо, не зря же пишут, что джаз – самое сложное для восприятия музыкальное направление, но он-то – просто слушатель, ему и Дюка с Эллой довольно. Время лета, и как легко жить, и отец твой богат, и мать прелестна, спи, малыш, не плачь!

Интересно, нравится ли знаменитая гершвиновская колыбельная деду? Почему они никогда не говорили о музыке? Хотя вот рок-классику дед вроде бы одобрял, когда Александр в машине включал «Квинов», «Нирвану» или «Роллингов», кивал, словно соглашаясь с чем-то. В последний год, когда пришлось из владельца таксопарка превратиться в простого водилу, Александр не заводил в салоне ни попсы, ни тем паче шансона, а дед посмеивался – нетипичный ты, Сашка, таксист. Но, может, «типичных» таксистов и в природе не существует, так, миф общественного сознания. Одна из коллег слушала лишь романсы, что при ее тяжелой, квадратной, почти мужской фигуре и почти таком же лице казалось немного странным. Но как там говорят: на вкус, на цвет все фломастеры разные? Наверное, и попса, и клубняк, и шансон чью-то душу радуют. Не из-за чего копья ломать.

Он подержал в руках серую тетрадку и, помедлив, положил ее обратно, на диванный подлокотник. Пропускать второй день подряд не стоило, да и в сервис пора было заехать, пусть ребята послушают, что там постукивает, не то огребешь проблем где-нибудь на маршруте, да еще, по закону подлости, непременно в глуши, где из всей помощи – только эвакуатор, да и поди дождись его. И, что греха таить, теплилась в глубине души детская надежда: если отложить удовольствие, жизнь вознаградит. Может, вечером к деду уже пускать начнут, можно будет у него спросить и фамилию Тоси, и полное имя, и прочие необходимые для поисков подробности.

В сервисе он пожалел, что не взял тетрадку с собой, возня с машиной затянулась до обеда, вполне можно было и почитать где-нибудь в уголке. Хотя это казалось не очень правильным. Под серой обложкой хранилась тайна, а тайны не любят публичности. Да и повозиться с машиной на подхвате у механиков – тоже удовольствие.

Равно как и держаться за руль, подумал он, выезжая на маршрут под моцартовскую «Женитьбу Фигаро». Да, сегодня – так. Не мощный Рахманинов, не беспощадный Вагнер, не загадочный Брамс – радостный, легкий, искрящийся весельем Моцарт. Не захочешь – улыбнешься в ответ. Нетипичный, значит, таксист? А меж тем даже в самые тучные времена он возил себя самостоятельно. Киру это раздражало: владельцу успешного бизнеса полагалось ездить с шофером. Успешным вообще много чего «полагалось»: одежные бренды, марки часов, список правильных курортов – ибо Статус. Не поймут-с. А ему так хотелось сесть за руль и погнать на север. В Карелию там или что-то в этом роде. Ехать, догоняя убегающий горизонт, и чтоб стелились ошую и одесную ленты то желтых, то зеленых полей, лесов с внезапными опушками, из которых подмигивают крошечные озера, деревенек с кучками бабулек, сторожащих ящики с «дарами»: молоком, творогом, грибами, яблоками и толстыми носками домашней вязки.

Может, и хорошо, что гонка за пресловутым «успехом» сломалась? Он ведь Джонни правду сказал, он в самом деле чувствовал себя сейчас лучше, чем тогда. Нет, не так. Не лучше. Спокойнее, что ли. И улыбаться легче стало.

У консерваторского подъезда маленькая кругленькая девушка в смешной буратинской шапке и здоровенных очках в кислотно-зеленой оправе что-то азартно доказывала длинному тощему парню в коричневом пальто, который хмурился и странно двигал правой рукой, как будто дирижировал. Смотрелась парочка комично, таким нужно возле ГУЦЭИ быть, а не у консерватории.

– Вы меня ждете? – В пассажирскую дверь ввалилась миниатюрная девушка в строгом черном пальто с серебряным скрипичным ключом на лацкане. Скрипичный футляр на фоне ее миниатюрной фигурки выглядел слишком большим. – Госномер вроде тот, что написали, но в марках я совсем не разбираюсь.

– Добрый вечер, – улыбнулся Александр. – Если номер тот, то, значит, я вас жду. Вам нужно в Трубный переулок, так?

– Именно. Вечно все путают его с Трубной площадью. А это…

– А это совсем в другой географии. Переулок маленький, так что не ругайте тех, кто его не знает.

– Да я не ругаю, я так… – Она прислушалась, пошевелила обтянутыми серой замшей пальчиками. – Моцарт, удивительно. Это вы специально, потому что вызов к консерватории был?

– Да нет, так далеко наши сервис-менеджеры не заходят. Я его сегодня почти весь день кручу. А вы, наверное, от классики устали уже?

– Что вы! – возмутилась пассажирка. – Разве от Моцарта можно устать? Но слушаю разное, конечно. И рок, и джаз, и… – она вдруг оглянулась, словно в машине мог затаиться подслушивающий шпион. – Даже в современной эстраде кое-кто есть вполне приличный. И, кстати, я сейчас в сопровождении «Синей птицы» играю, там всякое встречается. Знаете?

– Если вы про детский конкурс, то слышал, – искоса взглянув на пассажирку, Александр отметил, что она очень даже ничего. Не красотка с обложки, но в чем-то получше этих инкубаторских кукол. Вместо шапки копна густющих каштановых кудрей, лицо довольно узкое, смуглое, с тонкими чертами, разве что нос великоват, да еще и горбинка заметная, но глаза! При таких глазах нос может быть любым. Огромные, цвета темного янтаря, а в медово-карей глубине шальные искорки скачут.

– За дорогой следите, а не меня разглядывайте! – неожиданно резко бросила девушка.

Александр пожал плечами. Вряд ли стоило парировать высокомерие поговоркой, что и кошке позволено глядеть на короля. И на королеву тоже. Но королева права: его дело – дорога.

– Простите, – смягчилась вдруг королева. – Я не хотела грубить, и Моцарт у вас, и вы вроде нормальный, а я… Простите, день сегодня хоть брось. Разбить бы что-нибудь…

– Только стекла в машине не надо, ладно? – Он сказал это со смешком, шутки обычно даже на нервных неплохо действуют, хотя, конечно, не угадаешь.

– Не буду, – буркнула пассажирка. И, кажется, шмыгнула носом. – Думаете, я совсем, что ли, отмороженная?

– Думаю, вам что-то испортило настроение, но, как говорила моя бабушка, это не последний день жизни.

– Лучше бы последний! – Скрипачка, похоже, крепилась из последних сил.

– Могу я чем-то помочь?

– Да чем вы поможете! – Она мотнула головой. – Меня мужчина только что бросил. Жених фактически. Вот скажите, видно, что я армянка?

Александр слегка растерялся. Смуглая кожа и, главное, форма носа и глаз, в общем, подсказывали ответ достаточно недвусмысленно. Но не расстраивать же ее еще сильнее.

– Вряд ли стоит сожалеть о мужчине, – мягко, но уверенно сообщил он, – который может бросить девушку только из-за ее национальности.

– Вот! – Она вдруг обрадовалась. – Значит, видно? Вы, случайный человек, сразу видите, что я армянка, а его мамочка меня русской называет! – Пассажирка продолжала пошмыгивать носом, но тараторила уже сердито, а вовсе не удрученно, как только что: – И я для нее неподходящая кандидатура. Неправильная. Нечистокровная и вообще забывшая свои корни. Даже толму готовить не умею! То есть умею, чего там уметь, нарубить, смешать и завернуть, но…

– Толму? – удивился Александр. – Я только про долму знаю…

– Ой, да одно и то же! Типа национальный колорит, это как с пловом, каждый твердит, что это они выдумали, типа у вас плов, а у нас пилав, а какая разница, если все равно у каждой хозяйки свой рецепт?

– С борщом та же песня… – согласился он.

– Во-от! И с пельменями, которые вообще вроде бы китайские, но никто ж не парится. А тут здрасьте, армянка не готовит толму. Мне делать больше нечего, что ли?

– Думаю, что занятий у вас хватает, – он покосился на футляр.

– А она… – Пассажирка, кажется, всхлипнула, но справилась с собой. – Для нее вообще мое существование – преступление против… не помню, короче, я позорю всех и меня на костре сжечь нужно!

– В Средние века на костер тоже самых красивых отправляли… – отстраненно заметил Александр, подумав, что лишний комплимент расстроенной девчонке точно не повредит.

Но она опять отреагировала неожиданно:

– Это вы чего, клеитесь ко мне, что ли?

– И в мыслях не было.

– И тут нехороша, да? Вас-то я чем не устраиваю? Только не говорите, что у вас дома семеро детишек и любящая жена, а кольцо вы просто не носите.

– Не скажу. Потому что дело не в вас.

– А! Вы безнадежно влюблены, да? – Она состроила скептическую гримаску.

– Да при чем тут… – Александр тщательно следил, чтобы не пропустить нужный поворот. Навигатор – дело удобное, но он предпочитал обходиться без «костылей», полагаясь только на собственную память, и даже гордился этим. – Просто я на работе, понимаете? Ну вот вы, к примеру, готовитесь к концерту, оркестр там собирается, дирижер, не знаю, как у профессиональных музыкантов все устроено. Вы на репетиции или во время этого самого концерта о нотах думаете или по сторонам поглядываете, кого из коллег… кому улыбнуться пожарче?

– Надо же… – Остывала она так же моментально, как вспыхивала. – А вы ничего так. И музыку правильную слушаете, и в голове не опилки. Давайте, что ли, знакомиться, а то скоро уже приедем. Я Карина. Прямой номер дадите? Не через диспетчера же вас искать.

– Пытаетесь клин клином вышибить? – Он усмехнулся. – Назло бывшему закрутить с простым таксистом?

– Таксист вы, положим, совсем даже не простой. Штучный экземпляр. Интересный. И давай на «ты», что ли? Ага, вижу табличку, Александр, значит. Серьезное имя. Тридцатник прошел, сорок еще не было?

– Тоже верно.

– Кольца нет… Просто не носишь или?…

– Или.

– И почему? Приличный мужик, в таком возрасте и без жены. Почему?

– Ты точно скрипачка? – не удержавшись, он засмеялся. – Больше смахивает на сотрудника спецслужб! Или иностранная разведка? – Машина въехала в нужный двор. – Какой подъезд?

– Второй, чуть дальше. – Расплачиваясь, Карина наклонилась чуть ближе, чем следовало, духи у нее были сладковато-пряные, для другой, пожалуй, слишком резкие, но ей этот аромат подходил. – И смотри, я ведь и вправду не возражаю продолжить общение…

– Очень категорически ты не возражаешь, – он опять засмеялся. – Впрочем, я только за. Номер запишешь или как?

Пока он диктовал, Карина набирала номер в своем телефоне и сразу нажала на «вызов», телефон Александра послушно отозвался. Сбросив вызов, он сохранил номер в память. Карина.

Когда она улыбалась, на щеках появлялись ямочки, и он подумал, что неведомый «фактически жених» просто идиот. Почему вдруг вспомнилось чье-то стихотворение: «И гордо голову закидывала, чтобы слезам из глаз не вылиться»?

– Пока! – она помахала ладошкой, прижимая к себе скрипичный футляр. – Лови момент, пока я свободна. Я совершенно свободна!

Глава 6

– Да, да, да, я совершенно свободна! – Голос Карины в трубке звенел от явно близких слез.

– Карин… – осторожно вклинилась в крик подруги Олеся.

– Чего – Карин? Чего? Опять я дура! Да, сама знаю! Но все равно он козел!

– Эдик?

– Эдик-велосипедик! Не подхожу я их образцовому семейству! Мало того что полукровка, то есть, по мамулиным представлениям, вообще руснэри, русская, да еще и бракованная, замужем-то была… И значит, недостойна ее драгоценного сыночка!

– Карин, если эта мамуля так думает, она сама бракованная. И это их семейство тебя недостойно. Если этот Эдик такой послушный сын – ну его к лешему, а? Что, ты себе получше не найдешь? Еще локти кусать будет, – она говорила правильные слова и сама себе не верила, но все равно что-то бормотала. – И лучше, что он сейчас расчехлился, а не потом, когда ты уже привязалась бы к нему окончательно…

– Я уже привязалась! – всхлипнула Карина. – Кого я еще найду? Сегодня вот с таксистом познакомилась, надо с таксистом еще закрутить, да? Чтоб клин клином?

– Господи, с каким еще таксистом?

– С обыкновенным. Симпатичный, кстати, и в салоне у него классика играет, а не какой-нибудь шансон. Может, в самом деле… А то все эти придурки с часами ценой в автомобиль и амбициями размером с Арарат вот у меня где. Может, этот таксист как раз повернет мою жизнь…

– Твоя жизнь – не машина. А если и машина, ты сама себе шофер, посторонний для поворота не нужен. Ты, главное, не спеши.

– Да ты же сама мне на красивую обертку советовала не вестись! – Голос в трубке опять взвился до немыслимых высот. – И что теперь? Не нравится, что мой новый знакомый – обычный шофер? Да, может, он в миллион раз лучше всех этих недоолигархов! Может, у него сердце золотое!

– Да хоть бриллиантовое, – оборвала ее Олеся. – Я не против шоферов вообще и этого в частности. Просто не кидайся сгоряча. Возьми паузу. Присмотрись, оцени. Да просто отдохни от всех этих эмоциональных ураганов.

– Ты намекаешь, что я легкомысленная? Что меня несет по ветру? Ну, знаешь!

– Карин…

Но та уже отключилась. Очень для Карины характерно: все на взрыве, на порыве, на… Отсюда и все ее беды.

Номер Карины не отвечал. Обиделась. Впрочем, это не страшно. Остывала Карина так же легко, как вспыхивала. Судя по фоновым звукам во время ее воплей, она уже дома. Если не кинется куда-нибудь развеивать горе (а по сути – искать приключений на свою пятую точку), то и хорошо. А раз сорвалась на Олесю, скорее всего, никуда не кинется. Поужинает, поспит, а назавтра все будет выглядеть по-другому, не столь безнадежно.

Или нет? Может, темперамент и вовсе ни при чем? Сама-то ты всегда считала себя разумной, рассудительной, осторожной. Сдерживалась, следила за собой, обдумывала. Никаких знакомств в барах или вот – в такси. А потом… Потом случается волшебная сказка – в нее ведь невозможно не поверить, правда? Как иначе найти свою половинку? И ты веришь – все же прекрасно, как в сказке. И… И что, спасла тебя твоя хваленая осторожность? Или, может, дело вообще не в осторожности или, наоборот, неосмотрительности? Может, действительно судьба? И пусть бабушка говорит, что счастье не заслужишь, но соответствовать-то ему нужно? Это сейчас почти плевать на погасшие глаза, на обвислые пижамные штаны, в которых так удобно ходить дома (и даже если утешающие шоколадки и имбирное печенье превратятся в пару-тройку лишних кило, добрые штаны этого не покажут), на волосы, которые все еще хороши, но неплохо бы и парикмахера приличного завести… А принцам нужны принцессы.

Пять лет назад

Карина, в первые дни после ужина в ресторане донимавшая Олесю вопросами – ну что, звонил принц? – махнула в итоге рукой: «И не жалко! Подумаешь, цаца какая! Другого найдешь!»

Да, принцы – не для Золушек. Но помечтать-то можно? Например, торопясь на учебу, Олеся может сломать каблук и, одинокая и несчастная, упадет на ближайшую лавочку, глотая слезы – и тут появится он. Подхватит на руки, закружит, спасет – и все беды станут пустяками. Ну или хотя бы: выходит она из подъезда – а там он. С букетом. Глупо, конечно, но когда вокруг зима, мечты согревают.

Впрочем, кофе тоже согревает. Даже кофе из «Макдоналдса». И чизбургер – горячий, сочный, и плевать на калории! Если бы только еще звонками не отвлекали, эх.

Номер на экранчике высветился незнакомый.

– Олеся? – бархатный голос заставил ее вздрогнуть. – Добрый день. Это Герман. Вы меня помните? Мы познакомились у Стаса, вы в его салоне выступали.

Внезапно стало трудно дышать, а голова предательски закружилась.

– Здравствуйте, – она все же сумела взять себя в руки, стараясь, чтобы голос звучал достаточно холодно. Явился, не запылился! Думает, раз он весь из себя такой богатенький Буратино, сказочный принц и так далее – значит, она тут только и сидит в ожидании его благосклонности? Ну да, мечтала, и что? Ему о том знать совершенно не обязательно. Еще не хватало! – Если это вы нас с Кариной ужином угощали после выступления, то помню.

– Вот и чудесно, – Герман говорил все так же тепло, словно и не было в ее голосе никакой зимы. – Давно хотел вам позвонить, но пришлось по делам отбыть, а по телефону совсем не то. Мы можем еще раз увидеться?

Олеся отодвинула от себя поднос с недоеденным чизбургером – аппетит внезапно пропал.

– Увидеться? – переспросила она, лихорадочно соображая: соглашаться или тянуть резину? Что лучше? До безумия хотелось еще раз увидеть свое отражение в его взгляде – нежном, восхищенном. Но бабушка сколько раз предостерегала ее: мезальянс – не выдумка, не фикция, неравенство положений – это неравенство положений. Богатенькие Буратины избалованы девичьим вниманием, потому считают себя, любимых, эдакими суперпризами в брачной гонке. Причем жен-то себе выбирают, разумеется, рассудочно, исключительно из своего круга (стараясь еще и повыше), а прочими дурочками просто пользуются. Да еще и полагают, что оказывают этим высочайшую честь. Ничего в этом хорошего.

– Именно увидеться, – повторил он. – И чем скорее, тем лучше. Вы сегодня свободны?

Голова закружилась еще сильнее, Олеся даже щеку изнутри прикусила, чтобы вернуть хоть какое-то подобие здравомыслия. Да, с «принцами» лучше дела не иметь. Но – если вдруг? Или даже не «вдруг», просто – почему бы не продлить сказку еще немного? Шанс там или не шанс, но лучше сделать и жалеть, чем жалеть, что не сделал. Так тоже бабушка говорила. Только еще пальцем предупреждающе грозила: сия, дескать, максима не касается наркотиков и тому подобных «экспериментов». Тот, кто бросает на игровой стол жизнь или хотя бы здоровье – изначально в проигрыше. Но если всего лишь немного пофлиртовать? Что в том такого опасного?

– Я собиралась немного прогуляться по центру, – сообщила она, прикидывая – не слишком ли длинна была пауза? А – ничего! Вот тебе, избалованный богатенький пижон! Ты и слова-то такого не знаешь, и ножками ходить точно не умеешь, как можно!

Но Герман опять ее удивил:

– Изумительно, – судя по голосу, он улыбнулся. – Я как раз очень люблю гулять. В любую погоду. А чтоб вдвоем, как-то не очень выходит. Девушки нынче чересчур нежные: ой, ветер, ой, солнышко жарит, ой, мороз-мороз, – он смешно скопировал интонацию капризной избалованной куклы. – Видел, что ты особенная, но все-таки не ожидал. Через час жду тебя на «Маяковской».

Он что, знал, где Олеся находится? Вычислил? Следил? Потому что, если место выбрал случайно – вдруг бы Олеся находилась где-нибудь в Ясенево? Да еще и не возле метро? Или, может, угадал? Это было бы самое приятное, пожалуй.

Поземка вилась низко над серым асфальтом – словно невидимые феи танцевали с прозрачными кружевными шарфами. Олеся отчетливо слышала в метельных посвистах фрагменты каприсов Паганини. Упрямых, не поддающихся – но она ведь справилась! Почти справилась уже. Сколько пришлось над ними работать, уму непостижимо! Всего два дня назад удостоилась первой, пусть и не слишком щедрой, похвалы от Риммы Федоровны: «Что ж, неплохой ученический уровень, уже есть чем гордиться. Но! – Сухой морщинистый палец одной из старейших педагогов Гнесинки закачался почти у самого носа Олеси. – У-че-ни-чес-кий. Ты пока еще вся в технике: ой, не сбиться бы. И слушатель вслед за тобой дыхание затаивает – проскочит или слажает? А дыхание должно пропадать от восторга, от следования за твоим полетом, а не от слежения за твоими пальцами. Техника – это всего лишь база. Для оркестра какой-нибудь областной филармонии сойдет, но ты-то можешь больше. Так, чтобы слушателю казалось – музыка льется сама собой, безо всяких с твоей стороны усилий. Как у лучших балерин, которые парят, и никому, никому даже в голову не приходит, сколько крови остается в пуантах, как болят связки, как… впрочем, я не балетмейстер, бог весть, что у них там еще болит, хотя болит наверняка. Никто не должен замечать даже тени твоего пота, твоей боли, твоих усилий. Но – да, я довольна. Уже есть с чем работать». От кого-то другого подобная речь воспринималась бы критикой, даже придирками, но от Риммы Федоровны? Похвала, безусловная похвала. Ты можешь больше! Это… окрыляло.

Ритм их общих шагов удивительно вписывался в звучание Паганини – как будто музыку слышала не только она, Олеся, но и Герман. Как будто музыка была общая. Как тонкая, но неразрывная нить, связывающая – сшивающая! – их. Острое, почти болезненное наслаждение – сродни боли в подушечках пальцев после удачного исполнения – да хоть бы того же Паганини. Только сейчас не в пальцах – а где-то внутри. И какая при этом разница, о чем разговаривать? Главное звучало за пределами слов.

Хотя не только. В какой-то момент они вдруг вспомнили удивительный советский фильм «Приходите завтра», и Герман смешно ужаснулся:

– Господи! Вот я идиот! Я же тебя совсем заморозил! Ты, конечно, не певица, но, наверное… – одним движением он стянул с Олесиных рук перчатки, ахнул, принялся растирать побледневшие пальцы и одновременно потащил ее куда-то в сторону.

Там, за углом, обнаружилось небольшое кафе. Простенькое, совсем не похожее на тот пафосный ресторан, но очень уютное: клетчатые скатерти, настенные полочки с книжками (Олеся на мгновение задумалась: настоящие или муляжи?), забавными статуэтками, графинчиками и всякими милыми мелочами. Пахло теплым хлебом, корицей и сильнее всего (как партия рояля в струнном квартете – он вроде для проформы, просто аккомпанемент, но без него совсем не то) – кофе.

За окном, полуприкрытым клетчатой, как и скатерти, шторой, возле которого стоял их столик, все так же кружился снег, и сквозь него тепло сияли окна домов напротив.

– Хорошо как… – Олеся даже прижмурилась от удовольствия, грея руки о кофейную кружку.

– Тебе несложно угодить, – усмехнулся Герман.

На мгновение она смутилась. Что это? Расстановка сил? Типа он – аристократ, а она деревенщина? И вкусы у нее плебейские, как ни старайся, не скроешь. Помни, значит, свое место?

Но Герман улыбался так тепло, что сразу стало легче. Может, он, наоборот, устал от девиц, которым все не то и не так? Сам же упоминал. Тогда «несложно угодить» – комплимент, а вовсе не укол. Да и Герман сегодня «принцем» не выглядел – джинсы и свитер сделали его куда проще. Какой там граф де Пейрак! Парень как парень. Есть, правда, не стал, пояснив, что на деловом обеде пришлось довольно плотно подзакусить. Олесе же посоветовал теплый салат с куриной печенью и удивительно нежный ягодный мусс.

Огоньки за окном пропали, скрывшись за усилившейся вьюгой, от которой уже даже стекла начали немного позвякивать – словно холод и непогода бьются в окно, но попасть внутрь не удается, и они воют в бессильной злобе, рассыпаясь сверкающими искрами. Но это почему-то не пугало, а напротив, делало вечер еще уютнее. Вот бы век так сидеть – в тепле, до которого не доберется никакая вьюга, – и разговаривать. И нужды нет, что твой визави – почти незнакомец. Какой там незнакомец – так разговаривать можно лишь с по-настоящему родным человеком!

И наплевать, что у него машина стоимостью в бюджет Люксембурга (вот дался ей тот Люксембург!) – и даже с личным шофером! Зато раз – и дома. И бабушка беспокоиться не будет.

Уже когда она открыла подъездную дверь, Герман удержал ее за руку:

– Я хотел бы видеться почаще. Мне с тобой очень хорошо.

– Мне тоже, – улыбнулась Олеся. – Даже удивительно.

Но когда его губы коснулись ее губ – совсем не удивилась. Коснулись. Не впились жадно, как врывающаяся в осажденный город армия победителей – нет, приласкали легко, нежно, лишь намекая на… на что?

Да! Именно так надо играть тот пассаж, на который поморщилась Римма Федоровна – легко, едва касаясь. Намеком на продолжение.

Карина же, которой Олеся позвонила, едва сбросив сапожки и пуховик, отреагировала скептически:

– Гулял с тобой пешком? И даже приставать ни одной попытки не сделал? Ну, поздравляю, подруга!

– Ты говоришь «поздравляю» таким тоном, как говорят «ты вляпалась». Что не так?

– Да нет, все так, но как-то слишком. Может, он импотент? Или, еще вероятнее, гей?

– Гей? – не столько возмутилась, сколько изумилась Олеся. – А я-то ему тогда зачем?

– Для прикрытия. Оно, конечно, нынче вроде никто ничего и не скрывает, но, может, у него родители старорежимные. Если так, в своем кругу он девушку не найдет, все всё обо всех всегда знают, а девочки богатые тоже не дуры. А ты…

– Ага, а меня он на улице подобрал, поэтому…

– На улице тоже нельзя, – перебила Карина, – статус не позволяет. Ты-то отнюдь не с улицы, не из села Гнилые Мячики, нос рукавом не вытираешь, просто не из богатых. Зато симпатичная, вместе вы потрясающе смотритесь, опять же, Гнесинка – это вам не мукомольный техникум. Так что в качестве ширмы очень даже ничего себе кандидатура.

– Прекрати! – Олеся, хотя ноги и ныли после долгой прогулки, мерила шагами свою комнату: от дивана к окну и обратно. За окном все еще злилась вьюга. – Слушать тебя противно.

– Ладно, ладно, я просто… Очень уж твой Герман…

– Он не мой!

– Ага, со мной он гулять не рвался. Да ладно, ладно, не твой. Однако тебе не кажется, что все чересчур идеально выглядит, прям реклама здоровых завтраков для здоровой семьи: все румяные, улыбки на сорок восемь зубов и счастье так и прет. Герман твой – буквально предел мечтаний для любой: красив, богат, неглуп, чувство юмора наличествует, не сноб.

– И? В твоей речи явно слышится «но».

– Вот я и сама не пойму. Но, может, и нет никакого «но». Возле искусства, сама знаешь, и импотентов, и девочкомальчиков неясной ориентации – хоть бульдозером их греби и в штабеля укладывай. Но Герман-то не музыкант и не актер, так что, может, я просто на воду дую. В жизни чего только не бывает. И у вас в итоге все обалденно сложится, с первого взгляда и навсегда, поженитесь, проживете вместе лет восемьдесят и помрете в один день в окружении трех десятков рыдающих внуков и правнуков. И цветов на похороны они приволокут столько, что могилу с собакой искать придется.

– Жуть какая! – Олеся, представив себе цветочный холм, в котором копается собака, расхохоталась.

Цветы – не холм, букет – доставили на следующий день. Белые тюльпаны, ветки с ярко-красными ягодами (Олеся такого кустарника в жизни не встречала) и какая-то пушистая зелень. И – карточка: «Спасибо за чудесный вечер. Надеюсь на повторение. Герман». Не удержавшись, Олеся кинулась к скрипичному футляру. И ни на мгновение не задумалась. Знаменитый вальс Доги из фильма «Мой ласковый и нежный зверь». Нежный и пронзительный, как эти цветы посреди вьюги. Или, может, правильнее что-то из «Щелкунчика»? Нет, все-таки первая мысль была точнее.

Бабушка стояла в проеме кухонной двери и смотрела… странно.

– Тебе не нравится? – обиделась Олеся. – Посмотри, он ведь не по интернету этот букет заказал, а сам выбирал! И карточку собственноручно подписал! И вкус у него безупречный. Большинство мужчин выбрали бы розы, да еще позволили бы, а то и велели бы напихать в них бусинок, блесток и прочей мишуры – для вящей романтичности. А тут – строго и прекрасно. Я, может, таких прекрасных никогда не получала!

– А ты уже оправдываешься? Перед кем? Передо мной – не надо, я тебе не враг. Значит, сомневаешься и сама? – Таисия Николаевна говорила спокойно, только в голубой свой махровый халат куталась старательно, точно знобило ее.

Олеся медленно убрала скрипку, так же медленно закрыла футляр. И в самом деле – почему она оправдывается? Дурацкая привычка. Вечно так. И совсем тихо сказала:

– Мне очень нравится Герман.

– Это уже лучше, – бабушка кивнула. – Приводи как-нибудь к нам познакомиться.

– Что, вот прям сразу? – Олеся покраснела. – Он может решить, что я рассчитываю на…

– А ты не рассчитываешь? – парировала бабушка. – Знаешь, как говорят? Мужчина еще только поцеловать собирается, а женщина уже третьему общему ребенку имя придумывает.

– Ба! Зачем ты так?!

– Так – как? Ничего в том плохого нет, женщины по природе своей хранительницы, а думать о будущем – лучше, чем стрекозой порхать. Лесенька, я же за тебя волнуюсь. Цветы – ладно, но помнишь, как у Пушкина? В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань.

Господи! Опять Пушкин! Как сговорились все!

– Ба! Там-то да, Мазепа старик, а Мария вся такая юная. Ты беспокоишься из-за того, что Герман богат? Думаешь, среди богатых не бывает хороших людей? Кто меня учил не судить сгоряча?

– Ладно, поживем – увидим. Не сердись. Надулась, как мышь на крупу.

– Почему она на крупу дуется?

– Потому что в нос попадает, мышь чихает, а хочется слопать побольше, вот она и обижается, и дуется, и фыркает. Точно как ты сейчас, – и она вдруг подмигнула.

И как тут дуться? Олеся обняла ее, прижалась, зажмурилась, вдыхая такой родной, такой успокаивающий запах.

– Но Германа ты к нам все-таки приводи, – усмехнулась бабушка.

– Ба! Мы только познакомились!

– Я и не говорю, что завтра. Но до Нового года хотелось бы глянуть на это сокровище.

До Нового года оставалось еще полтора месяца – вечность. Хватит времени, чтоб набраться смелости и пригласить Германа в гости. Конечно, хватит!

– Олеся!

Она вздрогнула. Бабушкин голос сопровождался безостановочной трелью дверного звонка.

Распахнув дверь, Олеся увидела на пороге Карину.

– Это я-а-а-а… – протянула та, пытаясь одновременно подмигнуть, ухмыльнуться и удержаться на тонюсеньких шпильках.

Земное притяжение едва не победило, но Олеся вовремя подставила подруге плечо, почти втаскивая ее в прихожую:

– Когда ты успела?

– Д-долг-го ли ум-меюч-чи? У м-меня к-конья-ак… был. Т-таись Ник-лавна!

– Олеся, быстро чай ставь, – распорядилась бабушка. – Лимон есть еще?

Нажав кнопку на электрическом чайнике, Олеся метнулась назад в прихожую. Карина, прислонившись плечом к вешалке, задумчиво разглядывала себя в зеркале:

– Х-р-ша… – Шевельнув плечами, она сбросила дорогое черное пальто прямо на пол.

– Ноги давай, – фыркнула Олеся, подталкивая подругу к пуфику, на который та плюхнулась с почти неприличным звуком. Олеся стянула с нее сапоги, мимолетно поразившись, как в таком состоянии можно было на этих ходулях передвигаться. Пусть от подъезда до подъезда метров пятьдесят, максимум сто, но скользко же, а ни на пальто, ни на плотных колготках ни следа, ни пятнышка, значит, не падала Каринка.

– Гаф! – заявила вдруг та, глядя на тапки.

Мягкие, мохнатые, с веселыми щенячьими мордами – тоже элемент терапии по бабушкиному рецепту, необходимое дополнение к сладкому чаю и задушевной беседе. Как это работает, было непонятно, но работало же!

– Вчера Эдикова мамуля приехала, – бормотала Карина, отхлебывая горячий чай. – Ой, а чего так сладко? Надо? Бабушка велела? Ну… тогда… Кто я, чтоб с ней спорить… Я дура, да? Я ведь даже радовалась. С мамой познакомить, это ведь серьезно, да? Серьезные отношения! Пшик! – Она нервно рассмеялась, забрызгав чаем все вокруг и принимаясь лихорадочно вытирать стол носовым платком. – А она… А он… – Карина всхлипнула. – Теперь нам надо, видите ли, паузу сделать. Я что, плеер, меня на паузу ставить? Я похожа на плеер? А?!

Она принялась тереть глаза, размазывая слезы и тушь. Олеся присела перед ней на корточки:

– Шоколадку будешь? Вкусная. Черная, с орехами, изюмом и цукатами.

Она покупала такой шоколад для бабушки, которая питала слабость к вкусностям, невиданным во времена ее молодости. Пушистые киви, глянцево блестящие манго, невесомые, похожие на цветы, пирожные, диковинные макароны в виде бантиков и завитушек – всех цветов радуги. Вроде какая разница, макароны и макароны, но бабушка радовалась как ребенок.

– Пошел он, – буркнула Карина, продолжая всхлипывать, но не забывая совать в рот шоколадные дольки. Тоже как ребенок.

– Но если все дело в маме… – осторожно начала Олеся. – Уедет – и помиритесь.

– На фига мне этот маменькин сопляк? Ну уедет она, и что? Ты не знаешь, что такое армянская мама. Она для своего ненаглядного дитятки мир перевернет, чтоб ребеночек был счастлив – но икс… иск… икс… лючительно так, как она считает правильным. Делай то, не ешь этого, дружи с тем, а ту книжку не читай. Мне-то повезло, у меня мать русская, а папуля ничего, весь в делах, ему главное, чтоб дома тихо было. А армянская мама – это полный туши свет и сливай воду! Только… знаешь, кто хуже армянской мамы? – Карина уже почти не запиналась. – Армянская свекровь. Так что все к лучшему. Будем! – Она чокнулась чайной чашкой с боком сахарницы и опрокинула чай в себя. Как водку.

– Вот и ладно. Этот под мамину дудку пляшет, другого найдешь.

– А то нет! – гордо, почти азартно заявила Карина. – И тебе заодно.

– Карин, не начинай, а?

– Чего не начинай? Ты совсем на себе крест поставила? Типа такая вся несчастная, страдающая, и тебе это в кайф, да? Сидишь такая одинокая и гордая в своей башне и выбираться из нее не желаешь. А почему? Потому что снаружи можно ножки промочить и волки бродят, стра-а-ашно! А внутри тепло и мяконько, можно ни фига не делать, а только думать, что ты такая принцесса-вся-в-белом!

– Ты сама не понимаешь, что несешь. – Олеся привычно обхватила левой рукой кисть правой, поглаживая, растирая, прогоняя стреляющую боль. Психосоматика, говорите? Может, и так, только болит-то по-настоящему!

– Я-то понимаю, а ты? Ты ж прям гордишься! Ты так страдала, ах! Такая несчастная! Пожалейте ее все!

– Уходи. – Олеся отвернулась к темному окну, в котором их теплая уютная кухня казалась призрачной пещерой злого колдуна, холодной и пугающей. – Просто уйди.

– Да и пожалуйста! Правда глаза колет? Ах, простите, надо было соврать. Да и уйду, подумаешь.

Она метнулась в прихожую, откуда сразу послышалось:

– Саша? Пожалуйста, забери меня по тому же адресу, где… только подъезд… Что значит, минут через сорок? Чего? Какой такой вызов? Ну, знаешь!

Олеся даже улыбнулась сквозь слезы. Карина в своем репертуаре: идти ей два шага, но она об этом попросту забыла! Подумать полминуты – нет, это не для нее. Хорошо бы в тапках не убежала.

– Ну и катись к черту! Сама доберусь!

Глава 7

– Ну и катись к черту! Сама доберусь! – крикнула в трубку сумасшедшая его пассажирка и отключилась.

Вот уж женщина-фейерверк, не дай бог такая рядом с тобой будет. Брр!

Однако, высадив пассажира, сумасшедшей Александр все же перезвонил. Та ведь явно была изрядно на взводе. А с таким темпераментом, плюс градусы в крови, до неприятностей недалеко. И вроде ему-то до нее какое дело? И подруга, к которой она собиралась, давно, наверное, уложила сумасшедшую спать. Или другое такси вызвала, долго ли? Но как-то неловко внутри было. Как будто, если с ней что-то случится, виноват будет он.

Гудки тянулись долго-долго. Потом механический голос (интересно, почему у этих автоматов голоса всегда женские?) вежливо сообщил, что вызываемый абонент не отвечает, я буду продолжать попытки… Не надо, хмыкнул Александр, прерывая вызов. Нет так нет. По времени еще к деду в больницу вполне можно успеть. Или сперва еще раз сумасшедшей позвонить? Она не похожа на тех, что могут спьяну заснуть в сугробе, да и сугробов пока нет, но мало ли.

Телефон, прерывая его колебания, зазвонил сам.

– Саш, – отцовский голос звенел от сдерживаемого напряжения. – Ты где?

– В больницу направляюсь.

– Можешь пока домой ехать. Отец в реанимации.

– Ч-что?

– Опять какая-то фибрилляция или дефибрилляция, я не понял толком. Приступ вроде купировали, будут на динамику глядеть.

– Что-то нужно? Лекарства? Деньги?

– Саш, там все есть, не девяностые на дворе и даже не нулевые. И мне сразу сказали, что приехать можно, но к нему не пустят, а толкаться в приеме, всем мешать… ну сам понимаешь.

– Ясно. Ты сам-то как?

Отец дышал в трубку тяжело, словно по лестнице только что бегал.

– Мне нельзя. Люба уйдет в дальнюю комнату, возвращается – глаза и нос красные. Плачет там, чтоб я не видел. Как будто это она его дочь, а не я сын. Так что…

– Держитесь там, – Александру и самому было стыдно за дежурную эту фразу, но как еще скажешь? – Я вас люблю.

Отец хмыкнул:

– Мы тебя тоже. Не лихачь, на дорогах черт-те что творится.

– Я аккуратно, – пообещал Александр.

Черт-те чего на дорогах он не заметил, но это и понятно, мысли так или иначе приводили к серой тетрадке. Отцу с матерью одно осталось – надеяться. У него же есть от деда поручение. Почти миссия. Если Тося найдется, у деда появится стимул, чтобы выжить. И дело Александра – помочь в этом. Раздеваясь, заваривая кофе покрепче и устраиваясь поудобнее, он думал, что надо бы освежить или вовсе завести новые профили в соцсетях, выложить дедовские фотографии и рассказать историю про Тосю. Вдруг найдутся те, кто знал его лично? И – Тосю? Что там говорит теория семи рукопожатий? Или даже пяти? Что даже от подзаборного бомжа до, к примеру, генсека ООН можно протянуть цепочку не более чем из семи знакомств. А соцсети – это много таких цепочек.

Но сперва нужно самому узнать историю целиком, и четкий, убористый почерк деда – как тропинка, уводящая в прошлое.

Серая тетрадь

…И в моей судьбе Дмитрий Родионов сыграл особую, может быть, даже ключевую роль. Если бы я не боялся показаться излишне пафосным, сказал бы, что он стал моим Черным человеком. Кто может знать, как сложилась бы моя судьба, если бы не он? Думаю, мы почти наверняка поженились бы с Тосей – и были бы счастливы!

Но, если так, сейчас не было бы ни Оли, ни Вити, ни моих внуков. Ни Костика, ни Сашки, который так похож на меня самого…

Глаза Александра предательски защипало.

Дед, всегда такой немногословный, казался суровым. А ведь это была вовсе не суровость, а тактичность. Чуть ли не стеснительность. Или это называется скромность? Не тянуть одеяло на себя, опасаться быть навязчивым, лишним, бесцеремонным. Никогда, никогда он не говорил, что Александр на него похож. И столько в этих словах было истинной любви! Той, что не выставляет себя напоказ, не скачет вокруг «объекта» с умиленными воплями или хотя бы вздохами. Той, что неотделима от уважения. В том числе и к чужому личному пространству. Слова «ты мой драгоценный», как ни крути, обвешивают этого «драгоценного» непрошенными, может, даже тягостными обязательствами. Тебя же любят? Значит, ты обязан… Мамочка мультипликационного дяди Федора лишь раз срывается: «Я тебя растила, я для тебя ночей не спала! А ты…» – «На электричке едешь», – иронично подсказывает бородатый папаша. Впрочем, больше она давить не пробует, вполне здравомыслящая дама. А сколько таких, что всю жизнь упираются: я тебя люблю, а ты! На электричке едешь, да. Как будто любовь (чувство-то твое собственное) наделяет «любящего» некими особенными правами на «предмет». И неважно, о родительской любви речь или о супружеской. Я тебя люблю – и значит, ты обязан мне что-то взамен! Я же люблю!

Дед никогда не то что не просил, он ведь даже не хотел ничего «взамен». Он просто любил. Брал на рыбалку, на заросшее камышом озерцо неподалеку от дачи, водил в походы (каждого Сашка ждал азартнее, чем Нового года!), учил ориентироваться в лесу, различать съедобные и несъедобные грибы, показывал съедобные растения (вдруг доведется заблудиться) и интересные камешки: вот это гранит, это полевой шпат, а этот, желтенький, самородная сера. А непременный атрибут и походов, и рыбалки – запеченная в костре картошка! Горячая, рассыпчатая, которую нужно было выгрызать из-под обуглившейся шкурки, щедро посыпая крупной солью! Да никакие фуа-гра, никакие деликатесы из модных ресторанов не сравнятся с той, отчетливо пахнувшей дымком картошкой!

Вот они как раз на рыбалке: Сашка с гордо воздетым над головой тяжелым куканом и дед за плечом. Снимал дедовским «ФЭДом», кажется, кто-то из дачных соседей. Александр еще лет восемь назад оцифровал все сохранившиеся фотографии, бережно перетаскивая папку «Старина» с ноутбука на ноутбук. Эта – одна из самых любимых. Сашке тут лет десять, дед, кажется, уже пенсионер, но крепкий еще. Тени длинные, у обоих, и «старого», и «малого», лица освещены слева – рыбачили, видать, на утренней зорьке. Вот снимок, где дед совсем молодой: в спецовке (или ватнике, что ли?), в каске, в неправдоподобно больших брезентовых рукавицах. Только по глазам и узнаешь. Вот уже московское фото, на заднем плане главный вход в парк Горького. Тут дед примерно ровесник нынешнему Александру, и тоже почти неузнаваем: шляпа и строгий костюм делают его похожим на актера из какого-нибудь старого советского фильма. Но глаза те же. Открытые, светлые. Не цветом, а именно что светом из них исходящим. И взгляд в какие-то неведомые дали. В светлое будущее?

Вот там же и, видимо, тогда же – дед в том же костюме и той же шляпе, рядом бабушка Таня. Платье с растопорщенной юбкой все в крупных цветах, только у неглубокого выреза круглый белый воротничок. Темные волосы мелко завиты – химия? Или химия – это какая-то другая прическа? Стоят рядом, дедушкина рука на ее плече, но – почему Александр раньше этого не видел? – словно двое случайных прохожих вместе почему-то снялись. Кажется ему или глаза деда смотрят виновато? Вот бабушка глядит прямо, твердо: ты почему игрушки за собой не убрал, озорник? Ну-ка быстренько, а то пирожки остынут, а тебе и не достанется. Она постоянно что-то готовила: то пельмени лепила, то какие-то странные «плюхи» с картошкой, которые полагалось не печь, а жарить на сковородке, а перед тем раскатывать – плющить. Про борщи, запеканки и осенние заготовки и говорить нечего.

Где сейчас та фарфоровая балерина, к которой и прикасаться-то было запрещено? Хрупкая фигурка, застывшая в вечном фуэте: поднятые руки сомкнуты кончиками пальцев, согнутая нога касается колена другой, стоящей на самом кончике ступни. Был еще хрустальный сапожок, Сашка его едва не разбил, за что схлопотал мощный подзатыльник. В сапожок бабушка Таня складывала немудреные свои «драгоценности»: крошечные сережки с фианитом, две (кажется) цепочки, часики на тоненьком «золотом» браслете. Или и вправду золотом? В последние годы еще и обручальное кольцо. Бабушка вздыхала: пальцы отекают, старость не радость.

Знала ли она про Тосю?

Серая тетрадь

…К Новому году на факультете традиционно планировался большой концерт, к подготовке которого припрягали всех подряд. Потому что, как выражался Родионов, советская молодежь должна быть примером не только в учебе или работе, но и в культурном отдыхе. Меня никогда не тянуло в самодеятельность, но Дмитрия это не волновало:

– Ты же у нас мастер слова, – он поймал меня между парами и практически припер к стенке, во всех смыслах. – Вот и покажи, что умеешь. Подготовь… ну фельетон, что ли. Когда все мы дружными рядами движемся и прикладываем усилия, некоторые позволяют себе… – он ухмылялся, явно намекая на недавнее собрание.

Интересно, он и вправду рассчитывал, что я сотворю фельетон о самом себе? Когда перед глазами такой яркий пример злобного болтуна-карьериста – самого Дмитрия? Его пылкие речи спародировать было бы легче легкого. Но он, разумеется, и в комитете по подготовке был важной шишкой, и, сидя в жюри на прогоне, гарантированно завернул бы номер, выставляющий его, вожака и трибуна, кем-то вроде товарища Огурцова. Ну и неприятностями меня после такого афронта обеспечил бы по самую маковку. Неприятностей я не слишком боялся, но не впустую же! Одно дело – десяток человек жюри, и совсем другое – весь факультет (а фактически – половина института, по традиции, факультетские мероприятия проводили в разные дни, чтобы мы могли, так сказать, «ходить друг к другу в гости»).

Для начала я написал два варианта: концертный и «для прогона», в нем отсутствовали самые острые моменты. Этот вариант я проговаривал монотонно, без каких бы то ни было интонаций. Текст и ничего больше. Кто там станет вслушиваться в невыразительный бубнеж? Но главную, поистине неоценимую помощь оказал Мишка. Едва я вышел на сцену (в повседневной одежде, а вовсе не в том наряде, что придумал для концерта), лампы в зале и вокруг сцены принялись мигать, гаснуть и включаться, как будто с ума сошли. Комсорг наш вскочил, рассыпая громы и молнии в адрес осветителей, а я – я бубнил. Когда мое унылое (никто ж не вслушивался) выступление завершилось, Родионов, презрительно ухмыляясь, взял театральную паузу – мол, хочу казню, хочу милую, а монолог твой вообще туфта. И наконец милостиво кивнул:

– Ладно, сойдет.

После концерта планировался бал, и, разумеется, я пригласил Тосю. До сих пор не знаю, из чего было пошито ее розовое платье (помню только розу на плече, кажется, из той же ткани), и уж вовсе мне неведомо, как называлась прическа, сменившая привычные косички, но выглядела Тося так, что мне сию секунду захотелось, как дракону какому-нибудь, уволочь ее в глухую пещеру и никому никогда не показывать! Я сам не верил, что вот это сказочное видение я еще позавчера целовал за углом факультетской общаги! Женщины – удивительные создания, их способность к преображению потрясает меня и сегодня.

Впрочем, я-то тоже преобразился. Нет, я не стал копировать товарища Огурцова. Облачился в мамин бархатный халат (ей он был до пят, мне даже щиколотки не закрывал, но так было даже лучше) с пышной отделкой из странного фиолетового пуха, в мягкой папиной шляпе и домашних туфлях с помпонами. Смешки побежали по залу, едва я появился на сцене. Внутренности скрутило узлом, но зря, что ли, я столько репетировал перед зеркалом?

– Ну что, дорогие товарищи… – начал я вальяжным, под стать бархатному халату, голосом. – Пора! Пора заканчивать с развлечениями и с удвоенными, нет, утроенными усилиями приниматься за дело! – тут я заговорил гораздо быстрее, бодро подражая интонациям и жестам нашего комсорга. – Мы комсомольцы, передовой отряд советской молодежи, а потому должны, должны и должны! Прежде всего должны мне!

Я точно знал, что видят зрители: удельного барина, с наслаждением шпыняющего тех, кто стоит ниже, и раболепствующего перед высшими. В своих владениях лев, а перед начальством – слизняк. Оборотень. И оборотень узнаваемый! Словечки, гримасы и жесты нашего комсорга я отрепетировал на отлично.

Смешки сменились почти безостановочным оглушительным хохотом. Хорошая карикатура сохраняет и усиливает характерные черты изображаемого, иначе это никакая не карикатура. Но смеялись не только наши, но и гости с других факультетов. Значит, дело было не только в Родионове. Созданный мной образ оказался достаточно универсальным и узнаваемым. Как все тот же Огурцов в исполнении Игоря Ильинского – ни о ком конкретно и обо всех тупых бюрократах одновременно. Я вовсе не сравниваю себя с Ильинским, но в тот раз у меня – получилось.

Родионов сидел в первом ряду, и в какое-то мгновение мне показалось, что он один во всем зале. Никого больше – только он. Закаменевшее лицо, стиснутые челюсти и белые от бешенства глаза. На долю секунды мне стало жутко – зачем, зачем я это затеял? – но, как говорил мой отец, фарш назад не провернешь.

И тут я увидел Тосю. Увидел и даже словно бы услышал ее смех – легкий, заразительный, искрящийся. Вот я дурак-то, чего испугался? Разве я что-то выдумал? И в кино, и в газетах, и на радио критике уделяется солидное внимание. Даже целый киножурнал «Фитиль» для этого придумали. Мы должны изобличать недостатки и пороки, иначе как можно с ними справиться?

– Спасибо, дорогие товарищи! – Я сдернул с головы папину шляпу и изобразил что-то вроде поклона. – Этот маленький фельетон изобличает злоупотребления, которые иногда еще встречаются в нашей жизни, и долг комсомольцев как передового отряда советской молодежи – неустанно с ними бороться. Фельетон подготовлен по рекомендации нашего комсорга Дмитрия Родионова, – я еще раз поклонился, теперь уже в его сторону, сопровождаемый еще одним, финальным, взрывом хохота.

Явное одобрение зала окрыляло, превращая меня из обычного парня в великого героя, сильного и неуязвимого. Хотелось продолжать подвиги: например, пройтись на руках по фойе. Только переодеться сперва, халат – не то облачение, в котором можно ходить вверх ногами.

– Ну ты даешь! – за кулисами кто-то хлопнул меня по спине. – Рискуешь, салага. Опасного врага приобрел.

– Типа кардинала Ришелье из «Трех мушкетеров»? – обернувшись, я увидел Мишку.

– Хуже, – покачал он головой. – Я же не знал… ты же мне не показывал…

Действительно, полную версию «фельетона» я почему-то старался держать в секрете, не говоря уж о «костюме барина». Но, с другой стороны, какой из Родионова Ришелье?

Должно быть, я сказал это вслух, потому что Мишка повторил:

– Он хуже. Зря ты…

Договорить он не успел, к нам подлетел розовый вихрь – Тося.

– Ты прямо как Райкин! Слышал, как хлопали? – Ее глаза сияли. – И халат еще, и шляпа, и тапочки! – Она смотрела на меня так, словно увидела впервые.

Когда я переоделся, мы нашли местечко в самом углу зала, но убей не вспомню, что там еще было на сцене. Я держал Тосину руку в своей, и внутри было тепло-тепло и как будто даже щекотно. И страшно боялся: совсем скоро начнется бал, а я в таком тумане – хоть бы ноги Тосе не оттоптать.

– Ты очень хорошо танцуешь, – шепнула она, когда мы кружились уже в седьмом, кажется, вальсе.

– Это только с тобой, ты же помнишь, я как корова на льду, – музыка опять заканчивалась, и я с сожалением повел Тосю в сторону.

– Так то ж на льду, а тут паркет, и ты… – она подмигнула.

– Борь, – кто-то потянул меня в сторону.

Наши ребята хотели выразить мне свое восхищение, пришлось идти, чтоб не подумали, что я нос задираю.

Вернувшись в зал, я не нашел Тосю на прежнем месте и почему-то страшно испугался. Может, она и вправду – сказочное видение? И исчезла, как исчезают феи и призраки? Я метался по залу, налетая на танцующих, но мне было все равно. Сердце колотилось как сумасшедшее, во рту пересохло, чужие, ненужные лица сливались в одно слепое пятно…

И вдруг я увидел!

Ее просто пригласили на танец!

Сердце зашлось от счастья… и в следующую секунду рухнуло в бездну ужаса. Тося танцевала с Родионовым!

Дыхание перехватило, как на тренировке по боксу, когда пропускаешь удар в подвздошье. Тося, моя Тося! Да, она не знала, кто это, но Родионов-то наверняка пригласил ее специально, легко сообразив, что не просто же так я все время танцую с этой «чужой» (не с нашего факультета, и даже не из нашего института) девушкой. Еще и расспросил небось кого-то. Наклонившись к самому ее уху, он что-то шептал, улыбаясь. А она? Улыбается в ответ? Этого я не видел. Зато Дмитрий заметил меня и улыбнулся уже в мою сторону. Криво, издевательски улыбнулся. Когда я сочинял свой «фельетон», мне и в голову не приходило, что Родионов может отыграться на Тосе. Какой я идиот!

– Благодарю вас! – музыка наконец смолкла, и Родионов подвел Тосю ко мне, продолжая так же издевательски улыбаться.

Не в силах вымолвить ни слова, я смотрел в его удаляющуюся спину.

– Ты обиделся? – встревожилась Тося. – Но мы просто потанцевали…

– Держись подальше от этого человека, – едва смог выдавить я. – Он… опасен.

Она испуганно кивнула, предложив:

– Может, тогда уйдем?

К ее общежитию мы пошли пешком, а потом еще долго стояли у подъезда, пока толстая вахтерша, высунувшись, не буркнула сердито:

– Хватит миловаться! Заморозишь девку, совсем с ума спрыгнули.

Но я долго еще ходил туда-сюда мимо запертой на ночь двери, не чувствуя холода. И на последний троллейбус опоздал, домой пришлось топать пешком, так что заявился я в четвертом часу утра.

– Ты… пьян? – послышалось с темной кухни.

Мама не спала, дожидаясь. Мне стало стыдно, я обнял ее, поцеловал в макушку. Почувствовав, что спиртным от меня не пахнет, она улыбнулась:

– Влюбленные часов не наблюдают?

Я – влюбленный? Это было так странно, что ответить я не смог, только обнял маму покрепче. А она, вывернув шею, чтобы видеть мое лицо над собой, погрозила мне пальцем:

– Сессию не завали, Ромео!

Сессию я сдал хоть и не столь блестяще, как мог бы, но, в общем, неплохо. А на каникулах нам велели возобновить шефство над станкостроительным заводом. Конечно, к серьезной работе студентов никто не подпускал, но даже простое «подай-принеси» рождало в душе сознание приносимой пользы. Настоящей пользы. И к станкам нас ненадолго ставили, обучая пусть самым простым операциям, но и это было невероятно важно! Будущий инженер обязан понимать, как вообще устроен процесс производства. И вечерняя усталость была совсем не такой, как после учебных занятий, она была настоящей!

И, кстати, совсем не мешала походам на каток и прогулкам – с Тосей, разумеется. Я с гордостью демонстрировал рабочие царапины – вот это стружкой попало, а тут ящиком зацепил – и мозоли. А она улыбалась.

Но однажды сказала, что ни завтра, ни послезавтра встретиться со мной не сможет. Меня же после завода ноги словно по привычке принесли к ее общежитию. Снег в желтом свете фонаря казался очень крупным, а я все стоял и смотрел то на ее окно, то на закрытую дверь. И уже почти собрался с духом, чтобы пойти кланяться вахтерше – пусть вызовет Тосю хоть на минуточку…

И вдруг увидел ее.

В арке, за зыбкой снежной завесой появились два силуэта. Высокий, худой – мужской, и хрупкий – девичий. Они прошли буквально в нескольких шагах от меня, невидимого за ажурной сетью снега. Тося. И… Родионов!

Мне хотелось заплакать, но я не мог. Вместо этого шарахнул кулаком в толстый шершавый древесный ствол. И бил, бил, бил, не чувствуя боли в разбитых костяшках.

– Парень, ты чего? Липа-то тебе чем помешала? – остановил меня мужчина в невзрачном темном пальто и кривоватом заячьем треухе. – Тебе, мож, помочь чем?

– Извините, – буркнул я.

Пожав плечами, мужик зашагал дальше. На серой коре отчетливо выделялись темные потеки, а внизу, на белом – красные пятнышки.

– Немедленно в травмпункт, – скомандовала мама, когда я добрался до дома.

Но я отказался наотрез. Подумаешь, кулак разбил! Это же не сердце. А ведь сердце так похоже на сжатый кулак, думал я, пока мама промывала мои ссадины (перекись шипела белой пенкой и щипала так, что слезы наворачивались, но так было даже лучше). От бинта я тоже отказался, и так заживет. Но не спал всю ночь. И вовсе не от боли в разбитой руке. Смотрел в потолок, по которому метались тени мотающихся под ветром веток, и думал, думал, думал. Предательство? Но как Тося, такая чистая, честная, искренняя – как она могла бы? Нет. Она – не могла.

И едва задребезжали первые трамваи, я опять помчался к ее общежитию. Сонная вахтерша долго не хотела меня пускать, но наконец, смилостивившись, поковыляла к лестнице.

Тося появилась через восемь минут (отправившаяся за ней вахтерша вернулась еще через пять, но я едва ее заметил).

– Почему? – резко начал я. – Почему – Родионов?

Она мялась, бледнела, прятала глаза. И молчала. Но я и сам знал ответ:

– Чем он тебе угрожал?

– Н-нет, – она мотнула головой.

Слишком быстро ответила, и я повторил вопрос. Теперь она молчала долго и ответила странно:

– Н-нет, он не угрожал… мне.

Вот оно что! Очевидно, Дмитрий угрожал что-то сделать мне, если она не согласится с ним встречаться.

– Не бойся, – сумел прошептать я. – Я… я разберусь.

Подонок! Какой же он подонок! Подлости нельзя давать волю, его нужно остановить!

Но – как? Вызвать его на дуэль? Смешно. По-простому начистить физиономию? Прошлым вечером, избивая ни в чем не повинную липу, я моментами представлял на месте древесного ствола родионовскую ряху. Но представлял – одно, а вот реальность – совсем другое. Во-первых, драка позорит обоих участников. Комсомольская честь и все такое. Во-вторых, если я, например, подкараулю его и прижму к стенке – во всех смыслах слова – дерись, подонок? Откажется. Еще и посмеется мне в лицо. И я вряд ли смогу вот так, с ходу, ни с того ни с сего начать его бить. Или смогу? Ведь вовсе не «ни с того, ни с сего». Есть за что. Смогу.

После чего он моментально пойдет в милицию. Еще и свидетелей притащит, которые подпоют, старательно рассказывая, как пьяный Боря Суховеров набросился на ни в чем не повинного Дмитрия Родионова – прекрасного студента, комсорга и общественного деятеля! – и принялся безобразно его избивать.

Мне очень, очень повезет, если я отделаюсь условным сроком. И, зная Родионова, не отделаюсь.

Да и вообще, смотри пункт первый: драка – не метод.

Пожаловаться в деканат? Еще смешнее. Наш комсорг Дмитрий Родионов пригласил на свидание мою девушку. Угрожал? Да что вы! Так давайте ее саму спросим?

И все. Тосю он, похоже, совсем запугал, она не признается. И даже если бы призналась, это опять слово против слова.

Хоть письмо пиши: дорогая редакция, помогите разобраться…

Сегодня, спустя годы и годы, я тогдашний кажусь себе совсем глупым. Почему простая эта мысль про редакцию пришла мне в голову с таким скрипом? Но едва пришла, как и на сердце сразу стало полегче. С «Комсомольской правдой» я сотрудничал еще со школы, и меня хвалили. А где же и освещать «историю образцового комсорга», как не в «Комсомольской правде»? И факультету просто придется и реагировать, и обсуждать его поведение. И легко он не отделается: комсорг, как и жена древнеримского цезаря, должен быть вне подозрений.

План выглядел прекрасно. Войны хотел, Димочка? Будет тебе война…

Он даже не сразу понял, что звонит телефон. И испугался. На экранчике крупно светились цифры «03:52», почти четыре утра. Кто может звонить в такое время? Что-то… с дедом?

Но чуть ниже часов и минут значилось: «Вызывает…» и еще чуть ниже: «Карина».

В «принять» он ткнул почти радостно. Не из больницы! Всего лишь эта сумасшедшая, какое счастье! Даже если ее придется вызволять из полицейского участка!

Но голос в трубке звучал отнюдь не испуганно, даже не встревоженно:

– Не разбудила? – Она немного задыхалась, как будто торопилась. – Ты мне звонил, я только сейчас заметила. Не обижайся, что накричала, я… Неважно. Домой нормально добралась, мне вовсе не надо было, только я не соображала… А ты звонил, потому что беспокоился, да? Спасибо! И обстоятельства еще изменились…

– Очень рад, – довольно сухо ответил Александр, но сумасшедшая скрипачка этого даже не заметила.

– Помнишь, я говорила тебе про мужчину…

– Который тебя бросил? – усмехнулся Александр. Ему вовсе не хотелось девицу обижать, но весь этот разговор (в четыре утра!) выглядел верхом абсурда.

– А вот и не бросил, вот и не бросил! – затараторила Карина с удвоенной скоростью. – То есть сперва я думала, что бросил, потом он ко мне приехал и…

– Подобрал? – довольно ехидно подсказал Александр.

– Да ладно тебе язвить! – из трубки полился нежный, явно счастливый смех. – Не ревнуй! Я сейчас на крыше танцевать готова! Эдик просто невероятный!

– А этот невероятный Эдик не против, что ты посреди ночи с другим мужчиной разговариваешь? – Ему, собственно, было плевать, и сарказм из него пер, во-первых, от досады, только-только история в серой тетрадке начала разворачиваться, и нате вам. И во-вторых, пожалуй, от зависти. На мгновение захотелось, чтоб и про него кто-то так же пел, захлебываясь: Александр просто невероятный…

– Он сейчас в душе, – торжественным шепотом призналась девушка. – Но, знаешь, Эдик очень ревнивый. Настоящий Отелло! Берегись его!

– Непременно, – согласился Александр, намереваясь вежливо попрощаться, но Карина его не слушала.

– Не сердись! Я так счастлива, мне хочется, чтобы все были счастливы, а ты угрюмый, как река. Хочешь, я с подругой тебя познакомлю? У нее сейчас точно никого нет, и мне кажется, вы друг другу подойдете… Ой… – связь неожиданно прервалась.

Впрочем, почему неожиданно? Наверняка «настоящий Отелло» появился из душа, и Кариночка поспешила сбросить соединение. Оно и к лучшему. Подруга? И, небось, такая же ураганная, как эта сумасшедшая? Нет уж, дудки. Адреналиновые горки – неплохая штука, но кататься на них хорошо в отпуске, к примеру. Дома же хочется чего-то домашнего. Мягкого, как теплые тапочки. А не этих вот тайфунов с ласковыми именами. Это фильм такой был или книжка? Впрочем, неважно, нам такого не надо. Спасибо, но нет.

Глава 8

– Спасибо, но нет.

Карина что, совсем не помнит вчерашний свой наезд? Здороваться она, наверное, никогда не приучится, но хоть извинилась бы. А она – звонит как ни в чем не бывало, знакомство какое-то навязывает.

– Да почему? – щебетала подруга в трубке. – Очень милый товарищ. Надежный. Представляешь, перезвонил мне после того, как я его послала! Другой бы нафиг, а этот беспокоился, перезвонил. Или тебя смущает, что он таксист?

– Я. Не. Хочу. Ни. С. Кем. Знакомиться, – Олеся покосилась на дверь, не хватало, чтоб именно сейчас читатели набежали. А Карина, похоже, и впрямь не помнит своих обвинений. Или значения не придает. Мало ли что вчера было.

– Олесь! – та попыталась говорить жалобно, но не получилось. – Я сейчас такая счастливая и хочу, чтоб все вокруг были счастливы, особенно ты! Когда Эдик вчера ко мне заявился, представляешь, я вообще не поняла, что это он, смотрю в глазок, там цветы, как будто вся площадка в цветах. Открыла – корзина. Огроменная! Прощения просил, на коленях стоял, говорил, что не может без меня, что все серое вокруг. У меня теперь дома как в цветочной лавке. И голова от запаха кружится. Погоди, сейчас фотку скину.

Открыв мессенджер, Олеся оценила подарок. Корзину, и вправду громадную, заполненную алыми и белыми розами, пушистой зеленью и чем-то вовсе уж изысканным, может, даже орхидеями. Если любовь можно измерять букетами, любовь Эдика была огромной. На такой букет, пожалуй, Олесиной зарплаты не хватило бы. Даже если не есть, не пить, а копить полгода. Да еще пышный розовый бант сверху! Очень я это богатство люблю и уважаю.

– Роскошно, – довольно сухо резюмировала Олеся. – К этому должно еще, по идее, и обручальное кольцо прилагаться? С бриллиантом размером с булыжник.

– Тебе что, не нравится? – уверенности в голосе Карины поубавилось.

Ладно хоть, не заявила классическое «завидуй молча», тогда… а что тогда? Порвала бы с ней все отношения? Брось, Олесенька, сама знаешь, проглотила бы и простила.

– Карин, ты только вчера, рыдая на нашей кухне, кляла его всякими словами. Козел, мамочкин сынок, бросил и так далее…

– Ну мало ли, зато сейчас…

– Подобрал, – невольно усмехнулась Олеся.

– Прикинь, он тоже так сказал! – радостно воскликнула Карина. – Это знак!

– Кто сказал? Эдик?

– Да нет, Саша, таксист этот.

– Когда?

– Ну вчера же! То есть уже сегодня получается. Я когда увидела, что он мне перезванивал, сама позвонила… ну пока Эдик в душе был, – она хихикнула.

– И во сколько ты бедному таксисту позвонила? Тебе не кажется…

– Не кажется. Он же перезванивал, значит, беспокоился. Ну и вообще… подумала, что из вас может хорошая пара получиться. Это ж не просто так все в куче? Это знак.

– Это знак того, что тебе надо чутка подостыть, – вздохнула Олеся. – Прости, не могу больше говорить.

– Фу на тебя! Ну что такого, просто встретиться с кем-нибудь и кофе выпить? Ле-есь?

– Пока.

Рита ворвалась к ней без пальто – хотя бежала явно по улице, узкий переход между «взрослым» и «детским» хранилищами ей не нравился, того и гляди зацепишься за что-нибудь. И сейчас она слишком торопилась. Летела. Взволнованная, с жизнерадостно растопыренными медно-рыжими кудрями, прекрасно оттененными зеленой блузкой из мягкого шифона. Ну Рита, да. Безостановочные мечты, идеи, подкармливание всех бродячих котиков, фэнтези, конвенты и ожидание принца на белом коне в комплекте. Правда, она и без принца не монашествовала.

– Представляешь? – завопила она с порога. – Тут какие-то довыборы намечаются, фигня, в общем, но под это дело у нас будет выступать… не, погоди, я тебе его живьем покажу. Один из самых харизматичных молодых политиков по опросу… не помню, «Космо», что ли? Ну они вечно топ самых аппетитных женихов публикуют. Молодой, сорока нет еще, и он холостяк!

– Может, он не просто так холостяк?

– Тьфу на тебя! Девушки рядом с ним мелькают, но… так. В общем, он в поиске. Наши девицы аж из трусов выпрыгивают.

– Особенно Эльвира Валерьевна, – подсказала Олеся. Хотя возбуждение женского коллектива понятно – принц явится прямо к порогу, надо ковать железо, вдруг кому повезет?

– Он весь такой борец за культуру, поэтому встречи с избирателями проводит в библиотеках. И у нас соответственно, – чуть задыхаясь, продолжала Рита. – Надо будет на афишах написать, что вход только для читателей, пусть записываются.

– Тоже польза, план-то никто не отменял. Хотя мне тут… – Олеся пожала плечами. – Может, детского писателя пригласим наконец?

– Потом, – отмахнулась Рита. – Не все ж сразу. Ты только глянь! – она подсунула Олесе смартфон с фотографией на весь экран.

Открытое породистое лицо, чуть впалые щеки, едва заметная улыбка, пикантная ямочка на твердом подбородке, брови вразлет и – глубокие карие глаза. Внимательные, зовущие…

Олеся вцепилась в край библиотечной стойки. Откуда-то из глубины, скрученная в тугой комок, поднималась неудержимая тошнота.

– Эй! Ты чего?

Голос Риты звучал как сквозь ватное одеяло, в зубы ткнулось что-то твердое – чашка. С водой. В рот попало немного, больше пролилось.

– Пей, – заставляла Рита.

– Н-не н-надо, я в п-порядке.

Правую руку свело судорогой, хотя привычной боли не было. Только холод.

– Вижу я, как ты в порядке, аж позеленела вдруг. Может, врача? Или чего? Ты что-то принимаешь?

– Нет, нормально все. Не надо врача. Погода эта… Голова закружилась вдруг. И утром не позавтракала, вот и…

– Тогда сиди и не шевелись, сейчас чаю сделаю и шоколадку принесу. Какую тебе? С орехами?

– Купи на свой вкус, деньги отдам.

Вдох – выдох, вдох – выдох, вдох – выдох. Верхняя планка кафедры гладкая, прохладная, освежающая. Вдох – выдох. Через несколько минут она уже смогла повернуть голову. С двух полочек за спиной таращились ее коты: крошечные и побольше, стеклянные и резиновые, глиняные и плюшевые. Добрые, спокойные и надежные.

К Ритиному возвращению дыхание почти восстановилось, и тошнота утихла, только сведенная судорогой рука никак не приходила в норму. Ничего, не навсегда же. Пить чай можно и левой, и шоколадку так же отламывать. До сих пор никто ничего не заметил, значит, и сейчас обойдется.

– Ну ты как?

– Да вроде ничего, – слабо улыбнулась Олеся.

– Я думала, у меня сердце выпрыгнет, так ты меня напугала. Побелела вдруг, позеленела, глаза мертвые… Ничего себе Герман Сокольский впечатление производит. Даже в виде фотографии.

– Глупости, – Олеся уткнулась в чашку.

– Может, и глупости, а может, и не совсем. Портреты – вообще мистическая штука. Вот Рембрандт рисовал жену и детей, и они после этого быстро умирали.

– Рит, Рембрандт рисовал непрерывно, с чего ты взяла, что они из-за этого умирали, тогда вообще смертность зашкаливала.

– Ладно, пусть не Рембрандт. А Боровиковский и его портрет Марии Лопухиной? Красавица – глаз не отвести. И только он закончил портрет, она внезапно скончалась. Картину даже проклятой считали.

– Внезапно? Насколько я помню, через пять лет, это не так уж внезапно. И умерла она от чахотки, от туберкулеза то есть, это тогда самым обычным делом было, – Олеся не столько спорила, сколько старалась увести разговор в область искусства.

– Ну… не знаю… – Рита передернула плечами. – Я целую статью читала про этот портрет. Там еще говорилось, что взглянувшие на него молодые девушки умирали.

– Что, все? Ничего, что портрет в Третьяковке уже больше ста лет висит? И что, прямо все умирали?

– Ну… наверное, не все. Но было же!

– Интересно, молодые – это до скольких лет? Нам с тобой уже можно безбоязненно в Третьяковку ходить или надо еще опасаться?

– Вот и зря ты не веришь! – возмутилась Рита. – Если мы не можем объяснить мистические явления, это не значит, что их не существует. Мы как-то были в одной заброшенной усадьбе, не то Владимирская область, не то Вологодская уже. То есть не то чтобы заброшенная, там какой-то местный музейчик. Солнышко, птички поют, бабочки порхают, цветочки всякие – а тут, – она положила руку на грудь, сразу под ключицами, – такая тяжесть, такая жуть, как будто почернело все вокруг. И не только у меня, все почувствовали!

– Может, вам просто головы напекло?

– Нет, правда! Идем мы к этому музею, а я слышу – музыка играет. Вот как будто знаешь, что сейчас что-то случится, – и ждешь, и боишься, и торопишь, ну скорей уже, случайся!

Пять лет назад

Впервые в жизни она боялась Нового года.

Время таяло стремительно, как льдинка на горячей сковороде. Полтора месяца – вечность. Месяц с хвостиком – тоже ничего. Месяц, три недели. Олеся все никак не могла выбрать подходящего случая. Герман ведь даже с друзьями ее не торопился знакомить, не то что с семьей, а она тут вылезет – пожалте к бабушке? С другой стороны, ясно же, что он просто не хочет гнать лошадей. Даже в койку ее не тащит. Целовались в его машине до звездочек в глазах – это да, но домой на пресловутую «чашку кофе» пока не тянул. Берег. Заботился. Даже тогда, когда она и не ожидала.

– Хочешь встретить Новый год досрочно?

Они опять сидели в том самом кафе с клетчатыми скатертями – «их» кафе.

– Досрочно? Это как? – удивилась Олеся.

– Мы тут с приятелями замутили вечеринку, точнее, я-то сбоку припека, но не пойти нельзя, ну и одному явиться – тоже не комильфо. А они про тебя уже столько слышали, что с живого меня не слезут – хватит прятать свою жемчужину.

Жемчужину! Он рассказывал о ней друзьям! И она – жемчужина! Олеся как наяву услыхала вдруг торжественную тему из «Шерлока Холмса». И – нет, не главное, но немаловажное – теперь можно данное бабушке обещание исполнить. Вот он, случай!

– Баш на баш? – Она хитро прищурилась (знала, что это делает ее похожей на прелестного котенка).

– Ну-ка, ну-ка, что ты там задумала?

– Да не я. Хотя и я тоже. Бабушка очень хочет с тобой познакомиться.

– Бабушка?

– Ну да, у меня же, кроме нее, никого нет.

– Желание твоей бабушки – для меня закон. Вот погуляем на пати, и через пару дней можно и перед бабушкой предстать. На завтра у тебя какие планы?

– Что, уже завтра? – Олеся вдруг испугалась.

– Ну что ты! Завтра пойдем тебе за платьем, первый выход в свет – это важно.

– У меня есть платье… – она опустила глаза. Спасибо Карине, жить сейчас стало куда легче, но новогодний подарок для Германа – роскошное портмоне – съело почти всю ее заначку. Нельзя же было ему дешевку какую-нибудь преподнести? Героиня О’Генри ради подарка любимому мужу обрезала и продала свои чудесные волосы, а он ради той же цели заложил свою единственную ценность – фамильные часы. Но – платье?

– Олесенька, ты что, не понимаешь? – Герман сгреб ее ладошки в свои и заглянул в глаза. – Жемчужине нужна достойная оправа. Тут даже не в тебе дело. Мне бы не хотелось, чтобы мои друзья косились.

– А концертные платья? – робко предложила она.

– Ты еще клоунский наряд нацепи! – чуть не брезгливо сморщился он. Но, заметив ее смущение, смягчился, опять сгреб ее ладошки в свои, сильные и теплые, подышал в получившуюся «ракушку». – Я не хотел тебя обидеть. Но концертные платья не подойдут. Нужно что-то… не знаю даже, как точнее сказать, не силен я в этих дамских терминах. Другое, в общем. Но зато я знаю хорошее место, где все обеспечат по высшему разряду. И не беспокойся, я все оплачу, разумеется.

– Я… я не могу так, – выдернув руки из его ладоней, Олеся прижала их к щекам, чувствуя, как жарко они горят, совсем, должно быть, уже малиновые. – Я… я сама заплачу.

Ах, как это было неловко! Понятно, что Герман ориентируется на уровень своей компании, где даже шмотки «из прошлогодней коллекции» уже не комильфо, а не модный бренд – вообще позор. И никакие объяснения этого не исправят. Позорить Германа ей совершенно не хотелось, хотелось совсем наоборот – его компания со всеми их заморочками должна ему позавидовать! А не коситься и не шептаться по углам. Сколько-то можно будет занять у Карины, но – сколько? Она наверняка под Новый год тоже потратилась, так что даже их совместного бюджета на «соответствующее» платье может и не хватить…

– Ты с ума сошла! – Герман опять завладел ее руками, сжимая их слишком сильно, даже больно немного, волновался, должно быть. – Это мои друзья и моя вечеринка. Разумеется, я заплачу. Ты просто должна меня слушаться. Ясно? – и улыбнулся так проникновенно, что Олеся смутилась еще сильнее.

Господи! Это ж такое счастье, когда сильный, надежный мужчина берет на себя решение любых проблем! Она к такому не привыкла – и хорошо ли это? Надо просто принять – и быть благодарной. И ему, и судьбе. Каринка вон такими тонкостями не заморачивается. Но уже почти сдавшись, она робко предложила:

– Платье можно ведь и в аренду взять?

– Не выдумывай! Я за тобой заеду. Занятия в пять заканчиваются?

Надо же, Герман помнит ее расписание! Это было так приятно, что Олеся даже слегка смутилась: он так заботится, а она бучу на ровном месте подняла. Подумаешь, платье! Для него-то подобные расходы – сущий пустяк, мелочь, и, конечно, его обижает ее упрямство. Бабушка не одобрит? От мужчины допустимо принять цветы и – как максимум – перчатки. Но… бабушке ведь можно и не говорить? О чем она не узнает, то ее и не расстроит, правда? Перчатки! Почему вдруг именно перчатки? Девятнадцатый век прямо. Сегодня все куда как проще.

Простым бутик на втором этаже крупного торгового центра, куда они приехали на следующий вечер, не выглядел. Две блондинистые, похожие друг на друга, как плохие копии куклы Барби, продавщицы вились вокруг Германа не хуже восточных одалисок. Олеся для них была чем-то вроде одушевленного (и то не факт) манекена. Из принесенного девушками вороха вешалок Герман отобрал три:

– Иди в примерочную.

Первое платье он забраковал сразу:

– Слишком обтягивает, видок как у дорогой шлюхи. Может, и очень дорогой, но все-таки шлюхи. Не годится.

Ричард Гир в фильме «Красотка» был не настолько груб, несмотря на то, что Джулия-то Робертс именно шлюхой и была. Но, с другой стороны, Герман бросил свою реплику, глядя вовсе не на Олесю, а на продавщиц – и те моментально сникли. Только засуетились еще больше.

В итоге выбор Германа пал на довольно простое по силуэту длинное черное платье (Олеся в очередной раз вспомнила Карину, наизусть знавшую все «приличные» европейские модные дома), расшитое по лифу стразами, довольно закрытое, только с кружевной спинкой и кружевными же рукавами. Из зеркала на Олесю взглянула роскошная незнакомка. Почему-то черный цвет не подчеркнул ее бледность, а, напротив, лишь оттенил ее, словно добавив лицу красок. Даже стразы не делали платье вульгарным! Но – носить такое? Олеся хотела выбрать другое, синее, попроще, от какого-то российского дизайнера. Но Герман покачал головой, повторив с легким нажимом:

– Черное.

Мокрые кривые ветки боярышника за окном казались совсем черными и, сплетаясь, напоминали кружево. Черное кружево черного платья…

– Ладно, я побежала! Ты как, голова больше не кружится?

Лицо Риты еще немного расплывалось, и Олеся не сразу сообразила, где находится и что произошло.

– Спасибо, Рит, беги, я в порядке.

В порядке? А ведь ничего же не произошло.

Пока не произошло.

Но уже через… а, неважно. Главное – неизбежно. Танк уже выехал, и ты можешь бежать, можешь прятаться, можешь хоть на дерево залезть, безнадежно. Надвинется, сомнет, раздавит.

Первым движением было позвонить Карине, но после вчерашних обвинений? Неважно, что Карина о них не помнит, главное – думает так: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Сейчас же Карина вся – одно сплошное счастье. А она, Олеся, опять жаловаться станет?

Ладно, не завтра он еще появится. Да и не обязательно ему на глаза попадаться. Можно заболеть, к примеру. Можно в хранилище себя чем-нибудь занять, можно… И даже если – не съест же он ее! Это ему нужно бояться! А ей? Что нужно – ей?

Ей нужно, чтобы все оставили ее в покое, неужели так трудно понять?

Или «все» – это тоже самообман? Спокойствие – оно ведь внутри? По заветам великого Карлсона: спокойствие, только спокойствие!

Глава 9

Спокойствие, только спокойствие, ворчал Александр, неодобрительно разглядывая в зеркале собственную физиономию: волосы дыбом, глаза, как будто не просыхал неделю, на щеке красными полосами отпечаталась тетрадка, на которой он вчера ухитрился заснуть. Хотел ведь после звонка Карины еще почитать, интересно же, но и страницы не осилил, срубило. А вот если бы она не позвонила, читал бы себе и читал. Или так и так сморило бы? И нечего с больной головы на здоровую валить.

Голова, к счастью, вовсе не болела. Он даже помотал ею, напоминая себе: слона надо есть по частям. В смысле: умыться, привести себя в порядок и тогда уже смотреть на окружающую действительность. Но сперва – позвонить в больницу.

После сообщения «состояние тяжелое, но стабильное» даже собственная мятая физиономия стала казаться не такой уж и отвратительной. А после короткого контрастного душа (Александр шипел и шепотом матерился, но терпел) и вовсе вполне человеческой. Волосы он пригладил пятерней – не в театр, сойдет. Кофе едва не убежал, Александр в последний момент сдернул с огня турку с уже поднимающейся шапкой, и этот крошечный подвиг вдруг примирил его и с собой, и с действительностью, и даже с сумасшедшей Кариной. Он торопливо, боясь передумать, набрал сообщение диспетчеру, посчитав, что один «безработный» день вряд ли отправит его в бездны банкротства и даже репутацию («Саша такой обязательный, такой аккуратный») не испортит. И даже с голоду он (в буквальном смысле) не умрет: в морозилке нашлась пачка пельменей (о холостяцкий спасательный круг!), пергаментный сверток с полудюжиной котлет (можно с вянущей в овощном ящике картошкой пожарить, но потом), в холодильнике полбуханки хлеба, окаменевшая (привет археологическим дачным пряникам!) сырная горбушка и несколько консервных банок.

Три бутерброда со шпротами превратили жизнь из сносной в великолепную. Кофе Александр унес в комнату, где дожидалась несколько помятая, но все столь же притягательная тетрадка.

Серая тетрадь

…Статья, которую я задумывал как фельетон, получилась глубже и интереснее. Не пасквиль, не жалобное письмо в редакцию с просьбой разобраться, а вполне серьезный материал, хотя и хлесткий, но не ограничивающийся частным случаем. Я постарался как можно яснее выразить основную мысль: Родионов – лишь пример карьериста, который лезет вверх, шагая по головам и не гнушаясь никакими методами, но ведь не исключено, что есть и другие?

Перечитал текст несколько раз, поправил, добиваясь максимальной точности, перепечатал на машинке и отвез в знакомое здание, к Федотычу, заместителю главреда, с которым познакомился во времена «Алого паруса». Он курировал еще и рубрику «Проблемы и полемика», самую подходящую для того, что я написал.

– Растешь над собой? – засмеялся он своим странным, глухим, как из-под стола, смехом. – Зря ты все-таки на журфак не пошел, я бы тебе и характеристику написал. Ну, может, еще и передумаешь. Поинженеришь, жизненного опыта наберешься, для журналиста ведь главное не диплом, а опыт… А, сам знаешь. Давай материал, погляжу. Не прямо сейчас, ладно? Планерка у меня.

Понимал ли я, что рискую? Да, вполне. Но, шагая по улицам, думал не столько об опасности затеянной мной войны, но о ее необходимости. Больше всего меня беспокоило, удалось ли доходчиво изложить свою позицию. Ведь не в Родионове же дело. Сами по себе подлости ради достижения власти – это еще полбеды. Но, дорвавшись, такие родионовы тут же принимаются доказывать собственную значимость, по натуре-то они ничтожны, вот и требуется им самоутверждение. И на дело, которое окажется у них в руках, им наплевать, им нужно только подниматься повыше. И это страшно.

Тосе я о своей атаке не рассказал. То ли сглазить боялся, то ли просто случая не выпало, виделись мы с ней тогда редко, урывками, словно прятались от кого-то.

Через неделю позвонил один из выпускающих редакторов и сообщил, что материал одобрен, пойдет на днях в той самой рубрике, только заголовок пришлось поменять. Я и сам понимал, что «Комсомольский барин» выглядит не очень. Комсомол-то ни при чем ведь!

– Боря, нам нужно поговорить, – хмуро сказал отец тем же вечером. – Пойдем пройдемся.

Лицо у него было напряженное и усталое. Он действительно дневал и ночевал на производстве, даже по выходным нередко туда же срывался, задушевных разговоров мы не вели уже очень давно, так что неожиданное приглашение меня почти испугало. Что случилось? У папы неприятности?

До парка от нашего дома было рукой подать. Но сейчас и летнюю эстраду, где когда-то играл оркестр, и розарий, где мы с Тосей впервые поцеловались, застилала снежная пелена. Даже на катке было почти пусто, всех разогнал пронизывающий морозный ветер. Но отца погода не беспокоила.

– Мне позвонил один старый товарищ… – начал он как-то неуверенно, делая паузы чуть не перед каждым словом. – Это касается некоего Родионова. Ты ведь о нем в «Комсомолку» написал?

Я кивнул.

– Не стоило этого делать.

– Но он подлец!

– Возможно. Но у него дядя… в общем, его должность позволяет помогать племяннику в карьере.

– Но ведь только что разоблачали кумовство и, как его, непотизм! Это не по-советски! Да ладно бы… Но Родионов – реальный подонок, пакостит всем подряд, лишь бы ему было хорошо, а на дело ему наплевать!

– Ты очень многого не понимаешь, – отец печально покачал головой.

– Но сейчас ведь не культ личности! Мы избавляемся… – от волнения я заговорил штампами.

– Ты идеалист, Боренька, – отец поежился, и мне показалось, что порывистый ветер тут ни при чем. – Культ личности… ладно, подрастешь – поймешь. Главное, что сейчас ничуть не лучше, а то и похуже. Ты ведь маленький был, а я все помню. И могу сравнивать. Люди, Борька, не меняются. Те, кто когда-то писал доносы, никуда ведь не делись. Сейчас они те же, что десять, пятнадцать, двадцать лет назад. А то и похуже. Страх-то они потеряли. Вот и полезло всякое. В том числе и на верхах. Тебе, да и мне тоже, повезло, что предупредили.

– Но как же… Ведь статья…

– Ты правда верил, что она выйдет? Кстати, Федотычу твоему уже выговор объявили. За небрежность в подготовке материалов.

Из-за меня. Из-за моей якобы войны за справедливость, а на самом деле тупой жажды мести. И плохо будет, наверное, не только Федотычу. И отцу, и маме. И… Тосе?

– Что же делать?

– Уехать тебе надо. Даже в тридцать седьмом так некоторым удавалось спастись, а уж сейчас-то и подавно. Особенно если ты двинешься на большую стройку. Оставишь заявление для института, я скажу, что написать, чтоб тебя не за прогулы отчислили, а… Неважно. Допустим, ты решил, что теоретических знаний тебе мало, хочешь на собственной шкуре почувствовать рабочую робу.

– Но мы на заводе…

– Это ваше шефство, что ли? Вот там-то ты и понял, что начинать надо с самого низа. Иначе какой из тебя инженер?

А ведь примерно о таком я после заводской практики и думал.

– Поработаешь, потом вернешься. И утихнет все, и рабочий стаж – это не кот начихал. Фронтовиков вон после войны чуть не за уши до диплома тащили, с производственниками сегодня похоже. Пролетариат – это тебе не сопляк со школьной скамьи. И доучишься спокойно. Поедешь завтра же. Маме я сам объясню. У меня в Братске знакомый, я тебе письмо дам. Там же такие дела разворачиваются, аж дух захватывает! Нигде в мире не додумались, а мы Ангару со льда перекрывали! А масштаб какой!

Его лицо просветлело. Кажется, отец и сам бы не прочь рвануть туда, к великим делам. Но – здешние не отпустят.

– Хорошо, – кивнул я. – Только с Тосей попрощаюсь.

– Не вздумай! – Отец даже за руку меня схватил, словно я хотел бежать к Тосе прямо сию секунду. – Не тяни в пропасть еще и девушку. Она о статье знает? – Я помотал головой. – Вот и отлично. Потом, через полгода-год, напишешь ей, все объяснишь, а там и сам вернешься. А пока лучше не приближайся.

Но вместо ожидаемого еще более черного отчаяния меня вдруг охватил веселый азарт. Я ведь и вправду сам думал про рабочий опыт! Про реальную пользу для страны! Жаль, что Тосю повидать не получится, но отец прав. Не стоит пока. Она меня дождется. Если то, что между нами было, – настоящее, непременно дождется.

С той же уверенностью и азартом я весь вечер отбирал и складывал вещи, особенно теплые, зима в Братске наверняка куда суровее, чем в Москве. Мама сперва ужаснулась, обозвала нас идиотами, но отец долго что-то тихо ей втолковывал, и она смирилась.

Письмо для отцовского друга я сложил в самый дальний карман, обращаться к этому незнакомому человеку я не собирался. Отец хотел помочь, но если я воспользуюсь протекцией, чем я лучше Родионова? То, что наш комсорг пользуется дядиной поддержкой ради тепленького местечка повыше, а я – совсем наоборот, мне как-то в голову не пришло. Сам справлюсь (иначе грош мне цена), и точка.

Пожалуй, это было первое мое по-настоящему серьезное решение. Даже выступление на концерте, даже статья для «Комсомолки» были отчасти игрой. Опасной, но игрой. Но тут я делал первый шаг в настоящую взрослую жизнь…

Получается, дед больше с Тосей так и не виделся? Черт, неужели во всей тетрадке не найдется Тосиной фамилии? Не может же Александр так деда подвести?

Всезнающий гугл запросу «Тося полное имя» не удивился. Собственно, вряд ли поисковая система способна на такую человеческую эмоцию (хотя кто их, сложные сети, знает), но Александр ожидал куда более скромных результатов. И удивился сам, увидев десятки страниц со списками вариантов: Антонина, Антонида, Капитолина, Таисия, Евстолия, Анатолия (надо же, он-то всегда считал это имя исключительно мужским или хотя бы исторически-географическим), Томила-Тамала, Тамара и какие-то вовсе уж экзотические вроде Томиславы и Твориславы (это было явно из нынешнего творчества ньюэйджистов или им подобных). И вовсе внезапным в этом ряду смотрелась Анастасия. Оказывается, именно так звучало полное имя героини фильма «Девчата» Тоси Кислициной. Александр, читая серую тетрадку, почему-то представлял «дедовскую» Тосю именно такой, должно быть, из-за упомянутых в самом начале двух косичек. Хотя фильм вышел, судя по всему, позже, однако Насть вполне могли называть Тосями.

Второй реперной точкой было упоминание педагогического института. Вот только дед, увы, не написал, на одинаковых ли они с Тосей курсах учились или как. Понятно, что более-менее ровесники, но это самое «более-менее» расширяет область поиска в разы. У деда, лежащего сейчас с трубками и датчиками, не спросишь. Вот разве что открытки и конверты, которые он прихватил с дачи.

Беглый просмотр обнаружил среди отправителей Анастасию Павлищеву и Капитолину Моисееву. Теоретически оба имени сокращались до Тоси, но судя по содержанию открыток, были еще более дальними знакомыми, чем обнаруженный еще во время дачных поисков Коля К. Сомнительно, чтобы нужной Тосей оказалась одна из них.

Зато в пачке обнаружилось немало открыток от Михаила Колокольцева. В дневнике он фигурировал как лучший дедушкин друг! Значит, можно считать, в руках появилась ниточка! Лучший-то друг должен знать, как звали эту самую Тосю!

Правда, среди дедушкиных друзей такого человека Александр, как ни старался, припомнить не мог. И последняя открытка (их было двенадцать) пришла в начале семидесятых (точнее на размытом штемпеле разобрать не удалось). Может, этот Колокольцев тогда умер?

Но адрес на открытках имелся, к тому же знакомый. У этого дома Саша был совсем недавно: то ли подвозил туда клиента, то ли, наоборот, забирал. Поиск по базам выдал фамилию нынешнего владельца квартиры с «открыточным» адресом. Точнее, владелицы. Ею числилась некая Т. Н. Смолина, судя по году рождения, ровесница деда и неведомой Тоси. Может, бывшая жена этого самого Колокольцева? Или сестра?

Он набрал привязанный к адресу телефонный номер, послушал накатывающие в ухо длинные гудки. Никто не берет трубку. Ну да, а что ты хотел в середине буднего дня? Номер еще функционирует, и на том спасибо, у всех мобильные, стационарный могли и отключить.

Почему открытки перестали приходить? Фамилия у Михаила не та, чтобы в Израиль эмигрировать, кажется, именно тогда случилась какая-то там эмиграционная волна. Думать, что он умер, не хотелось. Но даже если так, вдова, дети и прочие родственники могут ведь что-то знать? Рано отчаиваться!

На этой волне Александр к выписанному на листок адресу и телефону добавил несколько детективных агентств, выбрав поприличнее. Квартиру с тех давних пор могли десяток раз уже перепродать, а поиски в нотариальных архивах (или где там регистрируют сделки с недвижимостью) лучше поручить профессионалам, вроде не так и дорого выйдет. Да, может, и в тетрадке еще какая-то полезная информация найдется.

Серая тетрадь

…Отец, похоже, догадался о моем решении и написал еще одно письмо, уже лично своему другу в Братск. Потому что тот отыскал меня сам, хотя и не сразу. Без подходящей специальности, с одним лишь незаконченным инженерным образованием, мне пришлось начинать фактически разнорабочим, и это был очень полезный опыт. Когда полтора месяца спустя Леонид Петрович Тихонов меня нашел, я уже приобрел какую-никакую репутацию. Я имею в виду ту, которой можно было понемножку начинать гордиться.

– Вижу, ты и без моей протекции неплохо освоился, – одобрительно заметил он, провожая меня после смены.

– Если бы не сумел, значит, грош мне цена, и зачем такому помогать?

Я и вправду так думал. Суровая, но такая настоящая жизнь превратила институтские мои проблемы в сущие пустяки. Да я уже едва верил, что где-то там по улицам летят, весело звеня, ярко освещенные трамваи, что возле пестрых витрин смеются красивые, хорошо одетые люди, что дворники расчищают поутру тротуары и мостовые и не слишком сильно перенапрягаются. А тут – ватные штаны и брезентовые рукавицы-верхонки, которые приходится обивать, и льдинки ссыпаются с них потоком, дворников тут еще не завелось, и тротуаров тоже, и, просыпаясь поутру, думаешь, придется разгребать занесенную за ночь дверь и дорожку от барака или повезло. Ранние подъемы, тяжелый физический труд и, как ни странно, постоянное чувство собственной необходимости – все это создавало совсем другую реальность. Гораздо позже мне довелось прочитать старую притчу о каменотесах (или, может, грузчиках), которым прохожий задает один и тот же вопрос: «Что ты делаешь?» Один отвечает: «Тащу проклятый камень», другой: «Зарабатываю на хлеб моей семье». Третий же улыбается: «Строю прекрасный храм». Ни о каких храмах я тогда, конечно же, не думал, но ни холод, ни ветер, ни боль в перетруженных мышцах не убивали во мне ощущения: я строю что-то светлое, прекрасное и очень нужное. Настоящее.

Возможность позвонить домой выпадала редко. Отец радовался, что у меня все в порядке, и настоятельно советовал повременить с возвращением.

И все же полгода, как советовал отец, я не выдержал. Тосе написал через пять месяцев после своего стремительного бегства. Объяснил все как есть, рассказал о масштабах строительства, о невероятном подъеме, о том, что меня сделали бригадиром, а я почти каждую ночь вижу ее во сне. И просил прощения за то, что не смог даже попрощаться.

Ответа я так и не дождался. Написал еще раз, и еще. Сдался лишь после десятого письма. Попросить отца сходить к Тосе и все ей объяснить было почему-то стыдно. Очень хотелось самому рвануть в Москву, но разве можно было бросить дело, где я необходим. Бригадир! Мальчишка, сопляк – бригадир, у которого в подчинении мужики мало не вдвое старше. Некоторые, по крайней мере. Тихонов гордился моими успехами так, словно я был его родным сыном, и в гости частенько приглашал. Жилое строительство в Братске не успевало за ростом населения, и Тихоновы были одними из немногих пока владельцев собственной площади. Его жена Зинаида Ильинична (сразу заявившая: «Зови меня просто тетя Зина») пичкала меня пирожками, которые ухитрялась печь с невероятной скоростью. Кажется, в те времена я у всех женщин вызывал неодолимое желание меня накормить, худой был, как шпала. Разве что тихоновская дочка Таня была отчасти исключением. Молча сидела в уголке, закопавшись в учебники – готовилась к поступлению в институт. Зато на стройке (она работала учетчицей) ее звонкий голос раздавался то тут, то там. В их квартире я чувствовал себя так, словно вернулся в собственный, почти забытый дом.

Приехал я туда в ноябре, в отпуск.

– Боренька! – Мама чуть не плакала. – Как вырос, как исхудал! И пахнешь дымом! – Она никак не хотела разжимать объятий, словно боялась, что я исчезну.

Вернувшийся вечером отец окинул меня одобрительным взглядом и крепко, как равному, пожал мне руку.

– Леня писал, говорит, толк из тебя будет.

На семейном совете мы решили, что на строительстве мне стоит задержаться еще годик, пока Родионов не закончит институт. Его дядя уже занял кресло замминистра, и возможностей насолить у нашего комсорга стало еще больше.

Но ничто не могло бы удержать меня от встречи с Тосей. Только для начала я решил повидать Мишку. Сам не знаю, почему не пошел к нему домой, а караулил возле института. Должно быть, я и вправду сильно изменился: Колокольцев едва не прошел мимо, остановившись, лишь когда я его окликнул.

– Борька! – он ошарашенно заморгал, хлопая белесыми ресницами. – Не узнать тебя, чертяга, богатым будешь! – он хлопнул меня по плечу. – Совсем вернулся?

– Проездом заглянул, – сам не знаю, откуда вырвалось это «проездом». – Поговорить бы…

Налетевший порыв совсем уже зимнего ветра едва не сорвал с Мишкиной головы пушистую черную шапку, прервав какие-то непонятные мне размышления:

– Ну пойдем ко мне, правда, кроме чая мало чем могу… сушки разве что найдутся.

– А мы не привередливые, – ерническим, как когда-то, тоном отозвался я. – Чай не графья.

Колокольцевы жили в отдельной квартире (по сравнению с нашей коммуналкой – хоромы). Кроме чая и порядком зачерствевших баранок Мишка вытащил банку какого-то домашнего варенья, и я некстати вспомнил дядю Валеру, точнее его погибшую жену. Откровенничать почему-то расхотелось, о стройке я рассказал коротко и сухо, как будто характеристику для отдела кадров составлял.

– Уважаю, – вздохнул Мишка. – Бригадир, значит. Я, может, тоже рванул бы, да родители… Эх! Доучись, говорят, сперва, с ними не поспоришь, мать сразу в слезы, а батя, если что не по нему, и ремнем не побрезгует, как будто мне пять лет. Ну… у тебя-то особые обстоятельства. Хорошо ты из-под удара ушел. Бригадир – это не хухры-мухры, – он покивал. – Только возвращаться тебе пока нельзя. Даже с блестящей характеристикой аж с Братской ГЭС Родионов тебя без масла схарчит. Только недавно спрашивал про тебя. Я-то, понятное дело, ничего не рассказывал, ушел в глухую оборону, – он опять покачал головой и вдруг заявил с неожиданным оживлением: – Да я ж и не знал ничего, ни где ты, ни что с тобой. Так что знать не знаю, ведать не ведаю. А он не забыл. Мстительный, чисто Отелло. Чуть что – любого придушит.

– Отелло? – не понимая, переспросил я. – Почему вдруг Отелло?

Мишка зачем-то вскочил, принялся добавлять в розетку из банки варенье, наливать чай, хотя в моей кружке было еще половина.

– Да не юли ты! – Я легонько толкнул его под коленки, так что он плюхнулся обратно на табуретку. – Говори как есть.

– Ну… понимаешь… – Мишкин голос с шепота срывался на фальцет и опять на шепот, точнее на какое-то придушенное шипение. – Тося…

– Ну?!

– Она теперь с Родионовым встречается, – выдавил наконец Мишка.

Мне до сего дня стыдно за те мысли, что в тот момент заполнили мою голову. Невыносимая тяжесть, как будто на меня рухнула одна из строительных свай, а из-под нее скользкими белыми червяками лезут эти самые мысли. Я сам видел их вместе. Я сам интерпретировал ее фразу «он не угрожал мне» как «он угрожал тебе». На письма мои она не отвечала… Родионов – перспективный. Дядюшка у него замминистра, и значит, ковровая дорожка прямиком к благоденствию обеспечена. За ним – как за каменной стеной.

Сам удивился, как встал из-за стола. Разве может встать человек, на которого рухнула свая? Такие весят… я вдруг почему-то забыл, сколько эта дурища весит, и мне казалось очень важным вспомнить. Не вспомнил.

– Ты куда? – Мишка метнулся мне наперерез.

– Пойду… Пусть сама мне в лицо скажет.

– Не надо… – Он схватил меня за руку, вот дурачина-то, меня, который «МАЗ» из кювета вытаскивал! Не в одиночку, но все-таки. И чтоб какой-то дохляк меня остановил? – Я тебя не пущу, – лепетал Мишка. – Ну хоть один не ходи. Я с тобой… На всякий случай.

На какой еще всякий случай? Впрочем, мне было все равно.

Не помню, как одевался, как мы вышли из дома, как шагали. Нет, как шагали, немного помню – ледяная крупа секла лицо. Еще подумал, что в Братске ветра посильнее.

Вахтерша в общежитии сидела незнакомая. И сама за Тосей не пошла, послала кого-то из пробегавших мимо девчонок. Если бы пошла, я, наверное, помчался бы следом, перепрыгивая через ступеньки, обогнал бы и… Но она как будто удержала меня на месте сухим и жестким взглядом. Кажется, Мишка тоже на меня поглядывал опасливо. Но я смотрел только на лестницу…

Тося почему-то не стала спускаться до самого низа, не стала подходить к нам. Остановилась на несколько ступенек выше затертого резинового коврика, такого же, как у самой входной двери. Очень бледная, в вязаной кофточке поверх клетчатого платьица. Я не помнил ни этого платья, ни этой кофточки. И косички, всегда задорно торчавшие (точно как у героини «Девчат», она, кстати, на мою Тосю немного похожа была, это уж я после заметил, когда фильм увидел), уныло лежали на плечах. А Тося стягивала потуже полы кофточки, словно мерзла. И глядела на нас с Мишкой так, словно ее втолкнули в клетку с голодными тиграми.

Мишка вдруг схватил меня за локоть. Обеими руками схватил, словно удерживая. И я вдруг понял: это ж он ее от меня защитить собрался! Он что, считает, что я с кулаками полезу? На девушку?

Но ужас в Тосиных глазах плескался неподдельный.

Я поглядел на нее еще немного, не больше минуты, хотя мне показалось, что мы уже вечность так стоим друг против друга. Развернулся и ушел, хлопнув дверью. Хотя уж дверь-то точно ни в чем не была виновата. Колокольцев, должно быть, остался Тосю успокаивать, а я, не помня себя, опять метался по улицам. И как-то снова оказался возле ее общежития. Уже совсем темного, только в двух окнах мерцал слабый свет, там, должно быть, кто-то готовился к семинару или… Или. Дверь, конечно, была уже заперта. Да я и не пытался постучать. Постоял немного и отправился домой. Дверь ни в чем не была виновата. И Тося – тоже. Она ведь ничего, если разобраться, мне не обещала. Сам все выдумал, а теперь сам на весь мир обиделся.

Но обиделся крепко. Уехал в Братск на следующий же день. Мама плакала, а я что-то сочинял про срочный вызов, про производственную необходимость, сам не знаю, что плел. Сил оставаться в Москве не было. И надобности – тоже…

Виделся, значит. Ровно один раз. Черт! Черт, черт, черт! И в тетрадке еще много написано, едва за половину перевалил. И голова разболелась. Погода меняется или это дедова боль из-под серой обложки его зацепила?

Но зачем же дед так просил найти эту Тосю? Ведь она предательница. Или нет? Жизнь разные кульбиты выворачивает.

Почти машинально он набрал еще раз «колокольцевский» номер и почти испугался, когда в трубке раздалось:

– Слушаю.

Глава 10

– Слушаю.

– Добрый вечер, – послышался из трубки мужской голос. – Могу я поговорить с Михаилом Колокольцевым?

– Думаю, вы ошиблись номером, – сухо ответила Олеся.

– Извините, это… – собеседник продиктовал цифры.

– Да, но…

– Извините, если номер правильный, адрес… – теперь он назвал улицу, номер дома и квартиры.

Вот тут Олеся рассердилась. Совсем эти телефонные мошенники офонарели! Личные сведения ему, понимаешь, подтверди!

– Может, вам еще пин-код от моей карты назвать? Или только ключ от квартиры, где деньги лежат?

– Классику любите? – засмеялся мошенник. – Простите меня за настырность, я разыскиваю Михаила Колокольцева. Ищу сугубо частным порядком. Это друг моего дедушки, но дед сейчас болен и… В общем, все, что у меня есть – это открытки от Михаила с этим адресом. То есть он проживал или, на что я надеюсь, проживает в этой квартире…

– Не проживал и не проживает, – резко оборвала его Олеся. – И не звоните сюда больше, – она отключилась, чуть не фыркая от возмущения. Хотя вряд ли мошенник стал бы рассказывать историю про больного дедушку.

– Леся, кто там? – В коридор выглянула бабушка.

– Номером ошиблись, – Олеся пожала плечами. – Колокольцева ему подавай! Жил, говорит, тут. Какой еще Колокольцев, если ты тут уже… сколько? Лет сорок живешь?

– Больше, – Таисия Николаевна кивнула. – Колокольцев тут раньше жил, до меня еще. Вроде уехал из Москвы, не помню уже. Интересно, кому теперь понадобился?

– Говорит, друг его дедушки, а дедушка болен.

– Вот как… – бабушка покачала головой. – И днем звонил кто-то, я не успела подойти.

На мгновение Олесе стало почти стыдно. За что она человеку нагрубила? Если бы телефон был поновее, может, номер определился бы, а так – увы. Впрочем, бабушка ведь тоже ничего про неуловимого Колокольцева не знает, так что пусть этот заботливый внук своими силами обходится.

И тут телефон зазвонил снова. На этот раз, для разнообразия, подал голос ее собственный мобильный. Карина, разумеется, кто ж ей еще может звонить?

– Помнишь, я на тебя наехала – хватит в углу сидеть, жить надо?

– В который раз? – не без сарказма уточнила Олеся. Манера подруги набрасываться сразу начинала понемногу раздражать. Почему бы не потратить пять секунд на поздороваться и еще пять на спросить, удобно ли Олесе разговаривать. Вот правда, вдруг она занята? Но если Карине приспичило, все остальные должны следовать за ней.

– Ой, да в любой! – тараторила та. – В последний, я тогда вообще не в себе была, полных гадостей наговорила. Ну прости, прости, прости! Мне это дико казалось: все ж закончилось, а ты все куксишься, как будто жизнь тоже закончилась. Тебе ж не восемьдесят лет!

– Карин, что ты от меня еще хочешь?

– Да не от тебя! Я извиниться хочу!

– Ты? Извиниться? – Олеся, не глядя, плюхнулась на диван, едва не промахнувшись мимо. Карина?! Извиниться?!

– Вот да, – буркнула та. – Я просто не понимала, понимаешь?

– Не очень.

– Ну что ты не просто так киснешь. И не гордишься этим, и не строишь из себя страдающую принцессу. В смысле… ой, я не знаю, как свои мысли объяснить, но… Понимаешь, все люди разные.

– Новость, заслуживающая нобелевки.

– А ты не издевайся. Мне тут книжка одна попалась, то есть не книжка, но это неважно. Короче, был один психолог…

– Карин, может, не надо про психологов? Не пойду я ни к кому, обсуждали уже.

– Да я и не настаиваю, просто послушай сперва. Можешь его физиологом обозвать, тем более он как раз по следам павловских экспериментов шел.

– Это когда наш первый нобелиат собачек по звонку кормил?

– Точно. Только этот Селигман – зацени, я фамилию выучила! – он собачек по звонку не кормил, а совсем наоборот, током бил. А чтоб не убегали, как-то жестко фиксировал.

– Садист.

– Не, просто экспериментатор. И вообще, он же их потом в вольер выпустил.

– И в чем суть? – Олесе очень хотелось сбросить вызов, но где-то внутри затеплился слабый интерес: зачем Карина все это рассказывает?

– В том, что при звуке звонка эти собачки даже из вольера не пытались убежать! – Голос подруги звенел настоящим торжеством. – Хотя оградка вокруг низенькая совсем была, не то что перепрыгнуть, перешагнуть запросто. А собачки – ни-ни. Как звонок, тут же пластались на пол и скулили. Понимаешь?

– Ну… хочешь сказать, я как те собачки?

– Точно! Не, ты не обижайся, он потом как раз на людей свои эксперименты перенес.

– Тоже током бил?

– Не, с людьми хитрее. Например, задачки какие-то, которые решить невозможно, а в самом конце дают решаемую, а подопытные уже даже не пытаются. Ну там много еще всякого, там и с жертвами домашнего насилия работали, и про тиранов-начальников и всякое такое. И по статистике получается, что…

– Если человека долго бить, он потом даже не пытается ответить?

– Тому, кто бил, оно бы еще ладно, – досадливо фыркнула Карина. – Вообще ничего не пытается. Таких, которые не ложатся и не скулят – единицы. В основном человечество состоит как раз из собачек Селигмана. И называется вся эта фигня «выученная беспомощность». Дело вообще не в битье, те же тираны-начальники своих подчиненных не бьют ведь, дело в контроле. Человек привыкает, что от него ничего не зависит, ну и не пытается уже.

– Очень обнадеживает, – поднявшись с дивана, Олеся подошла к окну, где одинокий мертвенно-белый фонарь боролся с почти зимней уже темнотой. Может, все-таки прекратить этот глупый разговор?

– Погоди, это, так сказать, вводная была, – затараторила Карина вдвое быстрее.

– А теперь будет основной курс? Карин, у меня времени не очень много.

– Ничего, я живенько. Был еще один дядька, его Бруно звали, я запомнила, потому что как Джорджано Бруно, только у этого имя, а у того фамилия. Смешно.

– Еще был Бруно Ясенский.

– А, точно. Короче, этот Бруно, фамилию которого я не помню, длинная какая-то, во время войны попал в концлагерь. А там, сама понимаешь, человек в тисках: шаг влево, шаг вправо считаются побегом, прыжок на месте – попыткой улететь. Ну и издеваются всяко. На самом деле не смешно, потому что от человека ничего не зависит, и он очень быстро превращается в ту самую беспомощную куклу.

– И?

– И этому Бруно в куклу совсем не хотелось, и он выдумал себе собственные правила. Вкратце: если что-то можешь сделать по своему желанию, то есть не запрещено, делай. Можешь лечь, пока другие в бараке еще разговаривают, – ложись и спи. Во время умывания почисти зубы, не гигиены ради, хотя и это тоже, а потому что ты сам это выбрал. Это ключевое: искать возможности для свободного выбора. Не подставляясь, конечно.

– И как это поможет?

– Еще как! Селигмановские собачки ведь отказывались от выбора даже тогда, когда он появлялся. Потому что привыкли: от них ничего не зависит. Все контролирует тот дядька в белом халате. И даже когда контроль ослабевал, они этого не видели. Потому что есть контроль объективный, а есть субъективный. Если человека долго, условно говоря, бить, ну или на цепи держать, он так и будет думать, что цепь еще существует.

– И чистка зубов поможет эту цепь снять?

– Именно! – заявила Карина с еще большей торжественностью. – Потому что возвращается чувство субъективного контроля: это я решаю, делать или нет, даже если это касается сущих пустяков, ну там съесть конфету или на ужин оставить. Кстати, этот Бруно после войны про это написал, а его в психологи зачислили. И последователи у него есть. В смысле экспериментально это все исследуют. Например, представь дом престарелых. Вроде и кормят, и ухаживают, а старички как-то не очень. Грустят и чахнут. Потому что все по расписанию, даже забота. Но если этим старичкам разрешали, например, завести в своей комнате растение, ну или самим выбирать время для прогулки или еще что-то в этом роде…

– Старички становились счастливыми? И как это измеряли?

– Насчет «счастливыми» не знаю, но показатели здоровья у них заметно улучшались: ну там давление ближе к норме приходило и прочее в этом духе.

– Ты мне предлагаешь цветок на подоконнике завести?

– Фу! Я тебе пытаюсь донести метод. Сразу подняться с пола и перепрыгнуть барьер – не получится. Но можно сперва попытаться сесть. И обнаружить, что током за это никто не бьет. Потом встать. Потом сделать шаг. И еще один…

– Ладно, я поняла. Кажется. Только не рассчитывай, что я прямо завтра радостно побегу…

– И в мыслях не держала! – перебила Карина. – Завтра ты точно никуда не побежишь. Я пока просто рассказала тебе, что твое «не могу» совершенно естественно. Но при этом оно субъективно, и от него можно избавиться. А насчет конкретных шагов мы что-нибудь придумаем.

– Чтобы ты, да не придумала? Карин, спасибо тебе за заботу, но мне со всем этим надо как-то…

– Да ясен пень, пусть в голове уложится, что двери не заперты. Никто с пистолетом тебя наружу из логова не гонит, но внутри себя ты знаешь – должна знать – что, когда захочешь, можешь, например, в окошко выглянуть. Или за дверь. Можешь, понимаешь? Не запрещено. Ты сама выбираешь, выглядывать ли в окошко и подходить ли к двери. А там, глядишь, и наружу… Все, отключаюсь, занимайся своими делами. Или не занимайся – как захочешь. Понимаешь?

Пять минут назад во время разговора Олеся поднималась с дивана и подходила к окну – просто так. Просто потому, что… сама захотела?

Засыпала она с трудом. И, может, лучше бы не засыпала. Опять снилось, как она мечется по пустому незнакомому дому, не в силах остановиться и хоть немного подумать, где может скрываться вожделенный выход. Выбраться очень нужно, ее ищут, и если настигнут – беда. И некогда останавливаться и думать, надо пытаться, надо рваться в каждую встреченную дверь, но там опять оказывалась еще одна дверь, за ней еще одна, потом вдруг бесконечная анфилада замыкалась в кольцо, водила кругами, пугала, выматывала.

Плача, Олеся царапала ногтями очередную дверь, облизывала ободранные пальцы и снова царапала… когда на плечо легла чья-то рука.

– Ты куда-то собралась? – нежно прошептал голос. – Зачем? Не спеши, подожди немного. У меня есть для тебя подарок…

Проснулась от бешеного стука собственного сердца. Длинная футболка, служившая ночной рубашкой, промокла от пота, прилипла к телу, из горла рвался крик, который она все-таки успела заглушить, зажав рот обеими ладонями. Стянула футболку, наскоро обтерлась ею, как полотенцем (волосы тоже были мокрые, что за наказание!), надела другую, перевернула одеяло «сухой» стороной, свернулась под ним калачиком. Обняла коленки, прижимая их к груди. Поза эмбриона. Самая успокаивающая, самая безопасная. Смешно.

Подарок…

Пять лет назад

К платью полагались, разумеется, туфельки, крошечная сумочка и украшения. Скромные, но на фоне собственных «побрякушек» Олеси они выглядели сокровищами британской короны.

Бабушка волновалась.

– Не выдумывай, – успокаивала ее Олеся. – Я не на пляски племени каннибалов тумбо-юмбо иду. И не бойся, пить слишком много я не стану, пару бокалов шампанского – и все, тем паче не стану пробовать всякое… химию, короче, – произносить слово «наркотики» ей не хотелось. Слышать о таблетках и тому подобных «раскрепощающих» средствах Олесе приходилось, конечно, но она же не полная идиотка себя травить! – Ба, я давно выросла и вполне способна за себя отвечать. Не волнуйся.

– Вот будут у тебя свои дети… – вздыхала бабушка.

– Ба! Мы же не в глухом лесу будем, а в самом центре Москвы, что со мной может случиться?!

Модный клуб и впрямь располагался в центре. Олесе подумалось, что, если бы не рождественская иллюминация (и если подняться чуть-чуть повыше, хотя бы на третий этаж), наверняка и Кремль будет виден совсем рядом.

Но вместо подъема пришлось спускаться, клуб размещался в полуподвале. В первый момент Олесе показалось, что владельцы даже на ремонт не расщедрились, но уже со второго взгляда стало ясно: и обшарпанные стены, и якобы ржавые трубы под потолком, и «плесень» по углам – искусная имитация. Плесень-то плесень, но сыростью не пахло, а пол, якобы из потрескавшегося цемента, не щерился никакими выбоинами. Девушки в своих вечерних платьях выглядели посреди этой «разрухи» особенно эффектно. На «новенькую» чуть не набросились: как, кто, откуда, давно ли с Германом. Допрос сопровождался сладчайшими улыбками. Олеся сперва испугалась, но – бабушкина школа – тоже отвечала улыбкой. Вежливой, дежурной. Имя, очень приятно. Иногда – пожатие плечами: здесь не время и не место для исповедей, на празднике нужно веселиться, нес па?

И она веселилась. Совершенно искренне. Им с Кариной приходилось выступать на подобных вечеринках, но тогда Олеся была обслугой, чуть повыше, чем вон те официанты в белейших рубашках, а сейчас она тут своя. Герман охотно знакомит ее с друзьями – почему-то среди них довольно много мужчин за сорок, а то и за пятьдесят, зато женская половина – сплошь юна и прекрасна. И она, Олеся, ничуть не хуже! Может, у нее и нет таких бриллиантов, как у той брюнетки, что настырнее всех сыпала провокационными вопросами, но платье у Олеси ничуть не хуже. И самое главное – Герман-то с ней, а не с брюнеткой! Правда, после нескольких танцев оставил ее одну, вздохнув, что праздник праздником, а дела сами себя не сделают. Кажется, того высокого брюнета, с которым он сейчас разговаривает, зовут Павлом. Опять у Олеси все имена в голове перепутались! Вот как зовут этого, что встал прямо напротив:

– Потанцуем? – И руку протянул приглашающим жестом.

А их вообще знакомили? Впрочем, разве это важно? Она кивнула, принимая приглашение.

Танцевал блондин весьма недурно, разве что, на взгляд Олеси, слишком сильно старался прижать ее к себе.

– Ты давно с Германом? Где он тебя нашел?

– Не очень, – Олеся улыбнулась, пытаясь хоть немного отстраниться. – Познакомились на одном… перформансе.

– О! Ты поклонница искусства?

– А ты нет?

– Ну если оно облечено в такие формы… – Он проехался ладонью по всей Олесиной спине, от косточки в основании шеи до… Если бы не кружевная вставка, запустил бы руку и под платье!

Еще и ладонь потная! Олеся попыталась отстраниться еще настойчивее – и наткнулась на тяжелый взгляд Германа.

– Простите, – высвободившись из потной хватки блондина, она едва удержалась на тонких каблуках.

Схватив ее за руку, Герман повел (чуть не потащил) ее из главного зала в вестибюль.

– Вижу, ты и без меня прекрасно со всеми познакомилась, – цедил он сквозь зубы. – Похоже, тебе понравились мои друзья?

– Не все, – тихо возразила Олеся, глядя в застывшее бледное лицо. – Этот был, по-моему, совсем пьян.

– Но танцевать ты с ним не отказалась, – каждое слово звучало резко, как выстрел. И Олеся вздрагивала, словно в нее попадали настоящие пули. Она видела в каком-то сериале: в человека стреляют, на белой футболке расцветают темные кляксы, и тело каждый раз вздрагивает.

– Я… я не думала, что… – начала было она, но Герман не дал ей договорить.

– Думать надо всегда! – Он резко отвернулся, толкнув пробегавшего мимо официанта.

Парень забормотал извинения, но Герман только сморщился брезгливо.

Только бы не заплакать! Олеся изо всех сил сжала кулачки – но ногти-то короткие! С длинными на скрипке не поиграешь! – и вместо ожидаемой отрезвляющей боли почувствовала лишь давление. Пришлось закусить губу. Разрыдаться – нельзя. Что ж, провалила свой первый бал и навсегда останется в прокопченной кухне. Поверила на мгновение, что сказка возможна? Р-раз-с-мечталас-сь, З-с-солушка? Н-на тебе грязной половой тряпкой по физиономии! Тут, деточка, жизнь, какие еще сказки?

Дома она поплачет, конечно. Сейчас же главное – держать лицо и спину. Олеся направилась к гардеробной комнате.

– Ты куда это? – Герман больно схватил ее за плечо.

– Домой, – прошептала она. – Я… я завтра передам тебе платье. С ним ничего не случилось, его, наверное, еще можно сдать в магазин, – голос так и норовил дрогнуть, но она держалась.

– Домой?! – непонимающе переспросил Герман. Помолчал, все так же стискивая ее плечо и громко, со свистом втягивая и выпуская воздух сквозь сжатые зубы. – Олеся! Не надо! То есть… да, ты можешь уехать, но мы можем уехать вместе! Пожалуйста! Я испугал тебя? Прости! Я когда увидел, как этот придурок тебя лапает, с катушек слетел. Пожалуйста! Я ведь люблю тебя, нельзя так…

Люблю?! Олесе показалось, что вычурные светильники под низким потолком, мигнув, начали гаснуть. Нет, не светильники – это в глазах потемнело. И в ушах звенит. Нет, не звенит – это шум крови, сердце бьется так оглушительно, что непонятно – почему никто не бежит на этот грохот?

Нет, она не станет падать в обморок!

Герман… ее… любит?!! А она… Взлет из темной глухой бездны отчаяния – к сияющему счастью – это и есть… любовь? Да Олесе ни за какие коврижки… Глупенькая, прошептал кто-то в голове – ты ведь тоже его любишь!

И звон в ушах, и странный привкус во рту… Кровь из прокушенной губы. Конечно, любишь!

– Господи! – ахнул Герман. – У тебя… кровь! Маленькая моя! Извини, ну извини! – Он прижал ее так, что перехватило дыхание, покрывая лихорадочными поцелуями и окровавленную губу, и все лицо, и шею, и волосы, и руки…

Господи, вторил голос в Олесиной голове, какое счастье, что мы встретились… За такое счастье ничего, ничего не жаль!

– Леська, хватит дрыхнуть! – завопила в трубку Карина, позвонив в какую-то несусветную рань. Впрочем, Олеся была этому даже рада: уж лучше не выспаться, чем опять искать в тумане несуществующий выход. – У меня есть идея!

Это не слишком радовало, но ладно, пусть будет идея. Что-то в давешнем Каринином монологе про выученную беспомощность было. Почему Олеся действительно не может, условно говоря, выйти из логова? Только мечтает. И ведь действительно – не может. Ложится на пол, закрывает лапами голову и скулит. Как те собаки, которых током мучили. Правда, Олеся-то не скулит, но… Съеживается – и ждет, что сверху обрушится очередной удар. Как ни крути, ведь не восемьдесят же ей, в самом деле. Она что, собирается всю жизнь в норе просидеть? Оно бы, может, и неплохо – тихо, тепло, никто не ударит – но странно. Вылезать – страшно. И совсем, совсем не хочется. Не можется. Все равно как человека с боязнью высоты заставляют с парашютом прыгнуть.

Но если с помощью Карины получится сделать шаг – это ж хорошо? В конце концов, именно благодаря Карине ты хоть на работу устроилась, а то ведь на бабушкиной шее висела тряпочкой. Стыдно. Но – устроилась, работаешь. Молодец. Можно попытаться еще шажок сделать. И – обрадоваться: не вовсе беспомощная, ноги еще немного ходят. Если, конечно, Карина сейчас не вовсе что-то немыслимое выдумала.

– Что за идея? – сонным голосом поинтересовалась она в трубку. Хотя, спасибо потоку мыслей, уже вполне проснулась.

– Давай устроим двойное свидание! Чисто для эксперимента. Эдик позовет своего друга, посидим с мальчиками в приличном месте, поболтаем, ничего такого.

– А как же тот шофер? В смысле таксист? Которого ты мне сосватать пыталась.

– Хочешь таксиста, давай его позовем, не вопрос. Но вообще-то я уже договорилась с Эдиком. Хороший мальчик… не Эдик, а его друг. То есть Эдик вообще прелесть… ой, ты меня запутала. Короче, ты поняла. Зацени, какой красавчик!

Красавчик не красавчик, но фото в мессенджере выглядело вполне симпатично. Темноволосый (судьба ей, что ли, сплошь брюнетов подсовывает?), подтянутый, наверняка под футболкой те самые кубики, на которых нынче все как помешались. Моложавый, явно не сорок, то есть младше Каринкиного Эдика. А то и самой Олеси.

– Лет-то этому красавчику сколько?

– Ну… – Карина замялась. – Нет, ты не думай, универ он уже закончил, работает, он Эдику на самом деле племянник, но, как и я, полукровка. И подумаешь, младше! Тебя до сих пор за студентку принимают.

– Карин, может, давай не сразу? Мне твой вчерашний монолог обдумать надо. И вот так, с ходу… Может, сперва просто вдвоем куда-нибудь выберемся? На выставку какую-нибудь.

– Лесь! На выставки мы с тобой миллион раз ходили, это уже пройденный этап. Ты знаешь, что ты это можешь, и ничего в этом нет страшного. А теперь попробуешь с людьми пообщаться. Не с читателями твоими, а с нормальными, то есть взрослыми. Тоже ничего страшного. Не понравится тебе этот, ну и нафиг его, я ж тебя не в ЗАГС с ним тащу, просто поболтаем. Глаза боятся, руки делают, а?

Пять лет назад

Глаза боятся, руки делают, повторяла Олеся, протирая, начищая, намывая – наводя блеск. Она-то предполагала, что они с Германом пройдутся по магазинам, выбирая продукты и всякие милые пустячки вроде рождественских веночков – это было бы так мило, так по-семейному. Но, увы, он сразу сказал:

– Готовить ничего не нужно, я все сам привезу.

Что ж, наверное, он знает, как лучше. Да и нет у него времени по магазинам мотаться, всеми бытовыми вопросами помощники занимаются. Или помощницы? Олеся пыталась спросить, но он только отшучивался. И в самом деле – какая разница? Даже если и помощницы – он-то с ней, а не с ними. И о визите сам вспомнил! И уж она не ударит в грязь лицом.

В грязь – в буквальном смысле. Два дня она вылизывала квартиру: натерла старенький уже паркет, промыла (щеткой, щеткой!) все плинтусы, вычистила каждую щелочку. Больше всего времени заняли, разумеется, книги. Разве, протирая их, можно удержаться и не открыть – на случайном месте. Это было похоже на гадание – что выпадет? Выпадало все сплошь благоприятное.

Окинув наконец взглядом сияющий от чистоты интерьер – хоть бы английскую королеву не стыдно пригласить! – Олеся позвонила наконец Карине. Нет, она, разумеется, держала подругу в курсе событий (правда, о размолвке на вечеринке так и не рассказала), но сейчас это был какой-то новый этап.

– Только не позволяй Таисии Николаевне его запугать, – засмеялась Карина.

– В каком смысле?

– А то сама не знаешь! Она у тебя, конечно, чудо и супербабка, но по первости может произвести странное впечатление. Я сперва при ней слова лишнего вымолвить боялась.

Карина? Боялась сказать лишнее слово?! Верилось с трудом, но ей со своей колокольни виднее. Ох, как-то все пройдет… Та же Карина говаривала: бедненько, но чистенько. И ведь ей от того ни разу не неловко. Ну родился ты с золотой ложкой во рту – а мы зато сами всего добились, ну так и кому должно быть неловко? Олеся подумала, что если заметит в глазах Германа снисходительность – значит, бабушка права, и впрямь дерево надо по себе рубить. Тогда, в кафе, «на тебя нетрудно угодить», ей просто показалось – а если нет?

И дверь на звонок она распахивала так стремительно, словно боролась с кем-то. С собой, чего уж. Но никаких снисходительных взглядов (подъезд-то у них тоже того, не мраморный) не обнаружилось. Обнаружились цветы. Слева лилии, справа – пестро-праздничные герберы. А еще какие-то сухоцветы просматривались и еловые ветки.

Цветы оказались двумя небольшими, но очень изящными букетами: лилии для самой Олеси, герберы – для бабушки. Все остальное увенчивало здоровенную корзину (в которую сверху букеты и были пристроены). Бабушка глядела на «клумбу» непонятным взглядом: вроде и не против, но и улыбаться радостно не торопилась.

– Таисия Николаевна, очень рад наконец с вами познакомиться, – Герман не стал прикладываться к ручке, но голову наклонил четко, как какой-нибудь воспитанник какого-нибудь пажеского корпуса.

– Взаимно, – строгие бабушкины глаза чуть потеплели. – Что ж, пройдемте. Руки можно помыть вот здесь, – она небрежно кивнула на потертую, поцарапанную дверь ванной.

Корзина заняла весь кухонный стол. И кухня вдруг показалась Олесе совсем крошечной. Бабушка же молча наблюдала, как Герман извлекает из корзины упаковки с мясными и рыбными нарезками, банку черной икры, странные сыры, фрукты, конфеты, черную бутылку с золотой головой – шампанское.

– Изрядно, – непонятным тоном оценила бабушка воздвигшуюся посреди стола груду вкусностей и ткнула в один из шаров, украшавших еловые ветки. – А это тоже съедобное?

– Нет, просто элемент декора, – пояснил Герман. В джинсах и мягком белоснежном свитере с высоким горлом он выглядел совсем не таким «принцем», как в момент знакомства или на, чтоб ее, вечеринке.

– Вот ведь… – Таисия Николаевна покачала головой. – Накидают чего ни попадя, лишь бы попышнее, поярче да потяжелее. Уж лучше бы мандаринов повесили, мы всегда на елку мандарины вешали…

– Послать шофера за мандаринами? – осведомился Герман.

– Чего уж там, – отмахнулась бабушка. – К чему? Тут и так разносолов, как на Маланьину свадьбу, хоть всей улицей гуляй.

Олеся точно знала, что родилась бабушка в городе, пусть и не слишком крупном, а лет с двенадцати и вовсе жила в Москве, так что вряд ли могла «гулять всей улицей». Что за вожжа ей под хвост попала? И на Олесю не смотрит, перебирает продукты, словно ищет что-то.

– Нарезка странновато пахнет, – сообщила наконец бабушка. – Не испортилась ли?

– Это испанский хамон, – пояснил Герман, аккуратно отбирая у бабушки упаковку.

– А в Китае, говорят, едят тухлые яйца, – продолжала бабушка с той же странной интонацией. – И тараканов даже.

– Тараканов здесь нет, – учтиво сообщил Герман. – И тухлых яиц тоже. Но я могу позвонить в китайский ресторан и заказать.

Не выдержав, Олеся дернула бабушку сзади за платье, но та лишь заметила светским тоном:

– Полагаю, без тухлых яиц мы вполне обойдемся. Идите уж, я сама все разложу.

Когда Герман переступил порог ее комнаты (по такому случаю стол выдвинули из угла и накрыли лучшей скатертью), Олеся опять смутилась. Почему-то вдруг стали бросаться в глаза все потертости, пятна, царапины – и безнадежная дешевизна обстановки. Как она могла думать, что сюда не стыдно пригласить и английскую королеву?!

– Очень… уютно, – улыбнулся Герман, оглядывая стол, где уже разместились салаты, бутербродики с красной икрой (час назад они казались Олесе едва не верхом изысканности) и, разумеется, домашние пирожки – с луком, с грибами, с ливером, с капустой. – Ты так старалась, да? Я же говорил, ничего не нужно. И печеного я не ем. Желудок, – он сокрушенно развел руками.

– Извини, – Олеся отодвинула подальше блюдо с пирожками. Как же она не подумала! Даже не помнила, чтобы он говорил что-то о проблемах с желудком и запрете на печеное! Упомянул небось вскользь, но она-то должна была заметить, что в ресторанах и кафе он брал только салат и мясо или рыбу. С рыбой у нее отношения не складывались, но пирожки! Она столько с ними возилась, даже тесто сама ставила, готовое все-таки не то. Старалась, лепила – если приглядеться, можно заметить, что пирожки вышли хоть и румяные, но кривоватые. Жалкие, если уж честно. Ей захотелось немедленно их выбросить!

– Садись, – уже устроившийся на диване Герман потянул ее к себе. – Я соскучился.

И едва он приобнял Олесю за плечи, все ее сомнения, вся неловкость, весь стыд за убогость обстановки моментально улетучились.

Когда бабушка вкатила сервировочный столик (Олеся купила эту тележку с одного из первых своих гонораров и очень ею гордилась), Олеся ни о каких пирожках уже не помнила.

И бабушка больше не пыталась пробовать Германа на прочность, про тараканов и тухлые яйца не вспоминала, вопросы задавала без подковырок, слушала с доброй улыбкой. Герман тоже улыбался, но как бы подсмеиваясь над собой: ну да, МГИМО, с родителями не поспоришь, ничего другого не оставалось, разве что сбежать из дому и завербоваться в Иностранный легион, потом двухлетняя стажировка в Майами, бизнес, да, но бизнес разный бывает, а он всегда тяготел к искусству. Даже о музыке он, пожалуй, мог говорить на равных с Олесей, особенно о современной, а уж в живописи и кино понимал и побольше.

– На удивление приличный мальчик, – резюмировала бабушка после его ухода. – Про родителей, правда, как-то очень обтекаемо, раз и в сторону, ну то, может, и хорошо, оберегать семью – не худшая привычка. Пирожков твоих, конечно, жаль, но мы их и сами съедим, не печалься, – она дернула Олесю за нос.

Не прикоснулся гость не только к пирожкам, но и к наготовленным Олесей салатам. Надо будет досконально выяснить, что же ему можно, а чего нельзя. Любовь – это ведь не только бабочки в животе, правда? Это и забота об этом самом… животе.

И все-таки он мог бы чуть-чуть и попробовать…

Глава 11

Иногда нужно хотя бы попробовать, думал Александр. Попытаться…

Агентство занимало трехкомнатную квартиру на первом этаже стандартной панельной пятиэтажки. В подъезде пахло сыростью и кошками. Истертые ступени контрастировали с недавно отремонтированным крылечком. Так же, как громадный монитор и вовсе уж гигантский телеэкран в кабинете владельца – с дешевенькими жалюзи и тускло-желтыми стенами. И сам хозяин кабинета, толстый, лысый, в мешковатых джинсах и оливково-серой водолазке под потрепанной кожаной курткой выглядел, как нынче говорят, не айс. Ни на сыщика, ни на шпиона, ни хотя бы на героя второразрядного детективного сериала он не походил ни разу. Выслушал, покивал, записал что-то (почему-то не только в компьютер, но и в обычный блокнот), положил перед Александром прозрачную папочку с договором на трех листах: бла-бла-бла, именуемый далее Исполнителем, бла-бла-бла, именуемый далее Заказчиком, обязательства сторон, штрафные санкции, аванс.

Никакой тебе романтики. Правда, звали главу агентства Андроном Рудольфовичем (при фамилии Белов это звучало несколько комично). Очень красиво. Великий сыщик Андрон Рудольфович. Крыса ты канцелярская, а не сыщик! Впрочем, чего придираться? Тебе и надо, чтоб кто-то в бумажках покопался, канцелярская крыса – как раз по профилю. Да и взгляд у мужика был правильный, спокойный и внимательный, глаза не бегали, лицо в масленой улыбочке (эксклюзив! только для вас!) не расплывалось. И вопросы он задавал толковые. А что толстый, лысый и портупеями не препоясан – тебе, Сашка, шашечки или ехать?

Даже если этот Рудольфыч – единственный работник собственного детективного агентства (сколько Александр таких фирм навидался, где у генерального президента Пупкина один бухгалтер в подчинении, и тот на полставки). Не хвастается, пустыми обещаниями не сыплет. На «Тосю из педагогического» поморщился: дескать, шансы практически нулевые. Имени по сути нет, год рождения приблизительный (детектив говорил, почти не глядя на Александра, как будто просто рассуждал вслух), поискать можно, архивы не так чтоб недоступны, однако перспективы дохленькие. Только тут он взглянул на потенциального клиента прямо и руками слегка развел: не боги мы тут. Вот Колокольцева, сгинувшего в начале семидесятых – этого поискать можно, квартира опять же, куда-то он оттуда девался? А вот Тося… попробуем, но шансы мизерные.

Так что совесть у господина Белова имелась. Равно как и мозги и, пожалуй, опыт. Ладно, даже если с Тосей не повезет, пусть хотя бы друга дедовского отыщет, а там поглядим.

В общем, не блестяще, но и не безнадежно.

В больнице дела обстояли примерно так же: не блестяще, но не безнадежно. Да, к деду пока было нельзя (и неизвестно, когда будет можно), так что расспросить его в ближайшее время не получится. Но это ж не причина, чтоб унывать? И сидеть в неподвижной машине, тупо пялясь в ветровое стекло – глупо. Может, домой поехать, к серой тетрадке?

Только тут Александр понял вдруг, почему после визита в детективную контору его накрыло таким душным разочарованием. Опять детская вера в Деда Мороза, чтоб ее! Договор с сыщиками – поступок, вот и казалось, что после этого колесики сразу закрутятся. Нет, неведомая Тося не появится из ближайшей подворотни (в этом районе и подворотен-то не было), но начнется какой-то движ, можно будет бежать дальше, что-то делать, что-то предпринимать. Как в кино. И, может, даже дед в себя придет. А что? Александр же не сидит на афедроне ровненько, он действует – значит, окружающая действительность тоже должна прийти в движение, разве нет?

Разве нет. И, пожалуй, вера в Деда Мороза – это про другое. А сейчас – про рыбалку. Вспомни, как дед тебя учил. Ты, выбрав самого-пресамого червяка, аккуратно его насаживал, забрасывал – и чуть не подпрыгивал на скользком берегу: ну давай, глупая рыба, давай, почему не клюешь? Я же постарался, а ты где? Дед усмехался: потерпи. Бывает и сразу, но редко. В рыбных прудках, к примеру, там да, там от заброса до поклевки секунда. Но это ж неинтересно, все равно что в зоопарке в оленей стрелять. И нечестно. Настоящая рыбалка – это терпение. И время подумать, посмотреть на облака. Сделай вид, что удочка тебя не интересует. И еще что-то странное про чайник: если на него смотреть, не закипит.

И зернышко посеянное, кстати, не через полчаса прорастает.

Оказывается, за размышлениями он успел не только с места стронуться, но и куда-то доехать. В поле зрения объявился тот самый дом, где жил когда-то Михаил Колокольцев. Старый, желтый, как будто осевший. Припарковаться в заставленном машинами узком дворе было решительно негде, и, кажется, именно поэтому Александр вдруг вспомнил: сумасшедшую скрипачку он сюда подвозил, вот кого! Она еще потом ночью звонила, чтобы поделиться внезапным счастьем. Поразительная девица. В смысле поражает воображение и прочие чувства.

Уныние, сердито шипя (не поддался, вот нехороший человек), уползло в дальний угол сознания. И заказ в телефоне, в ленте диспетчера вдруг обнаружился удобный, всего в двух кварталах от того места, где Александр унынию предавался. Мирозданию не наплевать на тебя, усмехнулся он, оно подсказывает, ты только уши не затыкай. Сейчас мироздание настойчиво намекало: займись своими делами, от того, что ты будешь бегать кругами, то, что от тебя не зависит, быстрее не пойдет, а вот собственные дела и обидеться могут. Поработай, не обижай их.

Уже ночью, подъезжая к дому, Александр вдруг вспомнил, как деда смешила песня «Бутылка кефира, полбатона». Это ж, говорил он, самая жизнь и есть. Мы на стройке именно так обычно и перекусывали. До столовой далеко, пока ходишь, обеденный перерыв кончится, а кефир и батон – самое оно. Правда, у нас вместо батона в фаворе «орловский» был, эх, какой был хлебушек, нынче такого не пекут.

Уныние опять заворчало недовольно, почему-то где-то в районе желудка. И Александр, повинуясь внезапному воспоминанию, завернул в соседний круглосуточный магазинчик.

– Спиртное не продаем, – не поднимая глаз, буркнула усталая продавщица с плохо читаемым бейджиком на кармашке унылого форменного халата.

– Да я…

– Знаю я, что вы. У вас трубы горят, а нас закроют, а сперва штрафами за… – тут она подняла глаза и увидела, что Александр улыбается.

– Мне бы кефирчику? Дома шаром покати.

Усталая тетка оживилась:

– Может, колбаски или сосисок? Вот эти хорошие. Или консервов каких?

– Ну… давайте сосисок, хотя в морозилке вроде еще котлеты были.

– Кефир вот этот самый свежий, сегодняшний, – тетка уже улыбалась.

– Давайте этот, – согласился он.

– А хлеба?

– Да, конечно, как без хлеба. Ржаного какого-нибудь. Раньше вот был такой «орловский»…

– Почему это был? – обиделась продавщица. – Вот нам Семеновская пекарня возит, они по старому ГОСТу делают, очень хороший.

– Удивительно, – искренне обрадовался Александр и взял буханку «по старому ГОСТу».

– Лимончик к чаю?

– Да я больше кофе…

– На ночь? – женщина почти ужаснулась.

– Ну давайте и лимончик.

От буханки он откусил, едва выйдя из магазина. Вкусно оказалось. И, паркуясь, поднимаясь по лестнице, раздеваясь, продолжал подгрызать хлебный край. Бурчание в желудке усилилось, но после пары глотков кефира (прямо из горлышка бутылки) моментально затихло. И чайник, вопреки правилу «не смотри», все-таки закипел, и даже довольно быстро. Может, потому что электрический? Правда, чай с отвычки получился слишком крепким, так что лимон оказался более чем к месту.

Сжевав под свежесваренные, пышущие паром сосиски и холодный кефир чуть не полбуханки, Александр, прихватив кружку с чаем (самую большую из имеющихся), отправился на свидание с дедовским прошлым.

Серая тетрадь

…Поезд, казалось мне, переносит меня не из одного места в другое, а из одной жизни в другую. В ту, где нет Тоси, нет мыслей о ней, нет надежды на встречу в будущем. В будущем, которое я выдумал. Стук колес был как стук молотка по крышке гроба. Сегодня сравнение кажется мне нарочитым, выспренним, искусственным. Но мне было больно, и я защищался от этой боли, как умел.

Хуже всего, что ни на мгновение я не попытался Тосю понять. Мои для нее якобы оправдания были откровенно гадкими. Она ничего мне не обещала. Это даже звучит некрасиво. Но ведь и я ничего не обещал. Встречался с ней, гулял, шалея от восторга, целовал ее… И сбежал, едва запахло жареным. Да еще и гордился этим, болван. Ведь не на курорт сбежал, не в тепленькое местечко, в тяжелые, истинно рабочие будни. И уверял себя, что, если у нас с Тосей настоящее, – она дождется. Самовлюбленный урод. Что должна была подумать Тося, когда я просто исчез? Звонила в больницы? Или даже в морги? Набравшись смелости, дозвонилась до нашей коммуналки? И что услышала? Не знаю.

Сейчас я понимаю, почему отец запретил мне встретиться с ней перед отъездом. Боялся, что я проговорюсь и родионовская лапа настигнет меня и в Братске. Но хоть записку-то можно было Тосе передать! Пусть бы сам проверил, чтоб ничего лишнего.

Ведь даже великий комбинатор, жулик и мошенник Остап Бендер, ни в грош не ставивший мадам Грицацуеву, оставил ей записку! «Срочно вызван на заседание малого Совнаркома». Вранье? Да. Но я и того не сделал. Оставил ее со всеми страхами? Бросил. Когда женщины провожали своих мужей на войну – это было страшно, но они – знали. Тося же даже не знала, жив ли я!

Отец старался уберечь меня и о Тосиных чувствах даже не задумался. Мол, что такое год-два? Помирятся, объяснятся. Но в двадцать лет год-два – немыслимая пропасть. Тем более, если она наполнена отчаянием и стыдом. В конце-то концов Тося узнала, что я жив-здоров, не попал под машину, не угодил под кулаки хулиганов, не поскользнулся, разбив насмерть голову. Жив и здоров. Просто уехал. Сбежал. Бросил ее. Как она после этого должна была на меня смотреть?!

И почему я решил, что Родионов вынудил ее встречаться с ним угрозами? Он ведь умел забалтывать. И мое невнятное предупреждение «держись подальше от этого человека» мало что могло изменить.

Почему я решил, что моя Тося сядет у окошка, глядя с тоской на дорогу и утирая платочком слезы? Будет ждать, как ждали с войны. Когда по всему выходило, что я ее попросту бросил. Оставил, как забытую в углу куклу. Но она ведь живой человек! А после нате вам, явился! Я что, ожидал, что она кинется мне на шею? После страхов, мучений, после того как она знать не знала, что со мной?

Да не думал я об этом. Павлин самовлюбленный! Если бы можно было – нет, не вернуться туда, в прошлое – но хотя бы найти ее сейчас! Попросить прощения за всю боль, которую я на нее обрушил. И пишу я все это не ради собственного оправдания, а как будто пытаюсь до нее докричаться – прости! Прости меня!

И отца винить в том нечего. Он судил со своей колокольни. Я же был на своей.

Не думал. Все заслоняла великая обида – как она могла! Предала! А я – не предал? Но это я сейчас понимаю, а тогда я был молод и, чего уж там, сосредоточен лишь на собственных чувствах. Мне было больно. Больно и обидно.

Работа, только работа. Все остальное – в прошлом. Забыть. Оставить Тосю Иванову в прошлом…

Александр замер. Фамилия! Наконец-то у него есть фамилия! Как награда за то, что не сдался, что продолжил поиски. Да, конечно, Тося Иванова – это почти как Маша Кузнецова. Вот если бы на страничке стояли полностью имя, отчество, фамилия и год рождения… Ага, и сегодняшний адрес для полного счастья! Ничего, теперь уже есть с чем работать. Тося Иванова ведь не вообще из Москвы, из педагогического. Пусть даже факультет неизвестен, но не сто тысяч человек там тогда училось. Ну и примерный год рождения тоже можно прикинуть, она же ровесница деда. Хотя бы примерно, плюс-минус пара лет. Пусть даже не пара, а пять лет плюс-минус. Он быстро написал Великому Сыщику коротенькое сообщение: Тося Иванова из педагогического. И подписался для полной ясности.

Остывший кофе показался вдруг необыкновенно вкусным.

…Принять решение было трудно, в душе горели и болели одни и те же вопросы: почему? Как? Следовать же принятому решению оказалось и вовсе почти невозможно. Невыносимо тяжело. Так и подмывало съездить еще раз или хотя бы написать (ведь написать – совсем легко!). Но я держался. Тося Иванова – прошлое. Все. Точка.

Чтобы не думать лишний раз, не ковырять рану, я и дополнительные дежурства на себя брал, и выходные старался занять работой. Может, кто-то и косился из-за спины, мол, выслужиться хочет, но вряд ли. Репутацию я себе уже заработал, так что неожиданный мой энтузиазм приняли как должное.

Когда Тихонов, как бывало до этого проклятого отпуска, сумел затащить меня в гости, тетя Зина тут же принялась охать:

– Что стряслось? Заболел? Нет? Точно? А родители? Ты после отпуска на себя не похож, только нос торчит.

Должно быть, я и в самом деле похудел (хотя куда уж больше), в зеркало старался лишний раз не заглядывать, мне казалось, что собственное лицо, привычное и неизменное, возвращает меня туда, куда возвращаться я не хотел ни в коем случае. Даже брился как автомат, почти по памяти.

От безостановочных вопросов тети Зины становилось трудно дышать. Спасла меня совершенно для меня неожиданно Таня. Отвлеклась от очередного учебника и сказала тихо, но строго:

– Оставь его в покое, мам. Разве не видишь, его сейчас лучше не трогать.

– Да как же! Он же молчит как рыба об лед! Нельзя же так!

– Почему это? Каждый человек имеет право на молчание. Ну не хочет человек исповедаться. Не. Хо. Чет. Оставь его в покое. Пожалуйста, – последнее слово она произнесла совсем тихо, обняв мать и заглядывая ей в глаза, смягчив резкость неожиданного своего выступления. И тетя Зина тут же растаяла.

Таня же отвела меня в свою комнату, тетя Зина тут же притащила нам и чайник, и блюдо с состряпанными на скорую руку пирожками с луком, яйцами и даже вроде бы с омулем. Омуля я в Братске попробовал впервые в жизни. Но в тот момент для меня и тети-Зинины пирожки, и столовская перловка были на один вкус. Таня увлеченно рассказывала что-то о стройке, о перспективах, об инфраструктуре (поступать она готовилась в строительный, но специализироваться собиралась не на ГЭС или фабриках, а на жилье). Я бездумно жевал пирожки и так же вполуха слушал. По-моему, Таня вела свой нескончаемый монолог лишь для того, чтобы я мог спокойно помолчать. Даже тогда я это понял и был ей благодарен.

Сам Тихонов принялся зазывать меня в гости еще настойчивее. Наверняка под влиянием тети Зины – как же, мальчик почему-то ужасно переживает, его надо отвлечь и накормить. Мне же хотелось лишь, чтобы меня не трогали. У Тани это получалось, у старших Тихоновых – не очень.

И я, едва заслышав о новом строительстве в Мирном, тут же рванул туда. На институте же окончательно поставил крест. Даже подумать было страшно, чтобы вернуться в Москву и ходить по тем же улицам, по которым мы бродили с Тосей.

В Мирном даже дорог тогда толком не было, грязь по колено (пока морозом не схватит), вдоль Ленинградского проспекта – ряд бараков, потом вместо них каменные дома поставили. В столовой каждый доставал из-за голенища кирзача собственную ложку. Мне до сих пор жаль, что свою я ухитрился потерять во время одного из переездов. Такая была память! Не то что сувенирчики и магнитики.

Работать двадцать четыре часа в сутки не способен никто. Да если бы и был способен, отдел охраны труда не позволил бы: усталый человек и техника безопасности плохо сочетаются. Но и отдыхать в Мирном было не особенно где. Компания у меня появилась – такие же, как я, работяги, но куда лучше меня понимающие, как лучше после смены «расслабляться». Не подумайте, что мы всерьез пьянствовали – за дрожащие с похмелья руки могли моментально выгнать. Так что мы, что называется, знали свою меру. Да и самогон, что поставлял нам и другим страждущим дед Василий из соседнего поселка, был хорош: никакого тебе сивушного духа и, если не усердствовать, никакого похмелья.

Но скажу сейчас, с высоты прожитых лет: пресловутая «мера» обманчива, это дорога в одну сторону. Да, за пьянку со стройки гнали, но выгнанные, став бичами, как-то устраивались: кто-то становился вольным добытчиком, кто-то охотничал. Признаться, я тогда о перспективах и не задумывался. Якуты – те моментально спивались, а мы-то с приятелями «меру знали».

Если бы не Таня…

Увидев ее, я глазам не поверил: стоит посреди «проспекта», пусть и не залитого грязью, лето жарким выдалось, подсохло все, но все равно, одно название что город, а так село селом. А она – в светлом платьишке, в косыночке, эдакая краля. Правда, не в босоножках, а, как все, в кирзачах. И смотрит по сторонам, словно ищет чего-то.

Кого-то.

Меня.

– Ты ж в институт хотела этим летом поступать? – удивился я чуть не вместо приветствия.

– Успеется, – отмахнулась Таня.

Как ее родители отпустили – загадка. Впрочем, не с ее характером ей что-то запрещать: если решила, так тому и быть.

Нет, она не принялась мне на шею вешаться. Но в опеку взяла жестко. Что еще за выпивка каждый вечер? И не пускала меня, и бригадиру жаловалась, и с приятелями моими ругалась, чуть не силой меня из их компании вытаскивая. Однажды я, отбиваясь, едва не ударил ее – с пьяных-то глаз. А она все не унималась, хотела, чтоб за ум взялся, чтоб учебу продолжил, голова, дескать, у меня светлая. Я злился, конечно. Легко ли быть посмешищем всей стройки:

– Глянь, Борис, невеста за тобой пришла, теперь держись. У такой не забалуешь!

Невеста? А меня кто спросил?

– Дурак ты, Суховеров, – отчитал меня бригадир. – Проворонишь ведь счастье свое. Девка-то – огонь. Другая бы давно на тебя рукой махнула, а эта любит. Не упусти.

Любит? Да она же просто по-товарищески меня поддерживает! Семеныч в ответ только по лбу мне постучал согнутым пальцем. Почти черным от въевшейся навечно грязи.

Дня два я ходил как мешком стукнутый. А после позвал Таню на берег. Туда все ходили поговорить. Даже зимой. А в начале осени Ирелей лежал под обрывом синей шелковой ленточкой. И небо было такое же яркое, высокое. Снизу синь, сверху синь, аж глазам больно. Таня щурилась и кусала губы. Как будто боялась.

Правильно боялась. Я и сам боялся. Поэтому начал с ходу, как с обрыва прыгнул:

– Ты давай брось это дело. Надо мной все ребята смеются. Иди, говорят, вон невеста за тобой явилась. А какая ты мне невеста? Я тебя не люблю и никогда не полюблю. Так что хватит за мной ходить. А лучше уезжай, поступай в свой институт и так далее.

Я думал, она заплачет. Но она только губы сжала и побледнела. Худенькая, маленькая, на самом краю обрыва. Казалось, ее первый же порыв ветра вниз сбросит.

– Отойди, – я попытался отодвинуть ее от края, да где там. Только головой мотнула – и глядит не пойми куда.

Тут уж я вправду перепугался: что, если она в расстройстве решила сама вниз шагнуть? Разбиться не разобьется, тут глина и песок, но ведь переломается, дура.

– Не бойся, – сказала она наконец и даже улыбнулась, горько так. – Ничего я не сделаю. Только и не уеду. А если сам уедешь – найду. Я все понимаю, но это не имеет значения.

Я глядел на нее почти с уважением. Тогда-то уже понимал, что не такое уж я сокровище, чтоб за меня цепляться. А вот уцепилась. Ручки маленькие, но сильные. Кулачок крошечный, а ведь не выпустит.

И не выпустила. И из пьянства вытащила, оттащила от края, куда я уже готов был шагнуть. И доучиться заставила.

Тогда я, наверное, и сдался. Если ее устраивает муж, который ее не любит, так тому и быть. Она-то меня, к слову, в ЗАГС не тащила, даже не намекала. Вот про ту же учебу – да, всю плешь проела, а про женитьбу – ни-ни. Да и про все остальное. Сейчас кому скажи – не поверят, а мы с ней поцеловались в первый раз только на собственной свадьбе. Она просто заботилась обо мне и ждала. Я никогда не спрашивал (а теперь уже и не спросишь): не жалеет ли? Но думаю – нет. Она такая. Была.

Может, я был и не самым лучшим мужем, но на других женщин не заглядывался. Отец с матерью, кстати, вот кто счастлив был. Отец с Тихоновым еще когда в письмах эту тему обсуждали, мол, неплохо бы. Брачные заговорщики.

Перед самой свадьбой хотел было я еще раз с Тосей поговорить. Но никто не знал, где она: отучилась и уехала. Из деканата меня чуть не пинками выгнали – кто ты такой, чего выспрашиваешь. В общежитии и того хуже, чуть в милицию не сдали. Мишку спросил, он только головой помотал. Правда, сказал, что с Родионовым у Тоси вроде тоже не сложилось. А я про Родионова уже и забыл почти. Как не было его, а ведь вся жизнь наперекосяк пошла. Прав был старик Шекспир: мавр сделал дело – и вали отсюда.

Родители хотели свадьбу попышнее, но я уперся: распишемся и довольно. И Таня меня поддержала, она от моих же собственных родителей меня защищала, а они почему-то с ней никогда не спорили.

Квартира собственная у нас позже появилась, а тогда две комнаты в коммуналке – это уже было богатство: родители в одной, мы с Таней отдельно. Не на головах друг у друга. Потом Витька родился, а когда Оленька появилась, квартиру дали. Мишка на новоселье притащил ящик водки, Таня его вместе с этим ящиком чуть не выгнала. И правильно: кому? Обмывали новую квартиру только мы, родители, да вот Мишка еще, он забегал ко мне иногда. А так я после Сибири новых друзей в Москве и не завел, не хотелось, что ли. Помогал Тане быт обустраивать, полочки прибивал, в молочную кухню, помню, бегал за прикормом, стеклянные такие бутылочки затыкали стерильными ватками, и я их таскал, все боялся разбить. Образцовая семья из кино, ей-богу. И я тут, весь из себя идеальный муж, примерный отец и почтительный сын…

Александру почему-то вдруг вспомнилось, как, собираясь переезжать в их новую модную квартиру, Кира выбросила его первый рюкзак и заслуженную штормовку: «Давай не будем тащить на новое место старый хлам! Если вдруг соберешься в поход, купишь новое, еще и получше». А он почему-то согласился. Даже не обратил внимания на это вот «если соберешься». Не «когда», а «если». Она заранее распланировала все. Решала – и двигалась к намеченной цели.

Как с квартирой этой проклятой. Кире хотелось жить в старом центре, и она «взяла все хлопоты на себя, что ж тебя от дел отвлекать». А он, как выяснилось, многого об этой квартире не знал. Начиная с цены и вплоть до… а, чего уж теперь. Может, если бы вник тогда, и бизнес бы сохранить удалось. Но, с другой стороны, сам же решил, что как сегодня – оно и лучше. Зачем сейчас вспоминать?

Не зачем, а почему. Потому что настойчивость бабушки Тани вдруг напомнила «решительность» Киры. Муж – голова, но жена-то – шея!

Может, это семейное проклятье – проходить мимо предназначенных тебе женщин и связывать жизнь с чужими? У деда хоть Тося была, а у Александра? Сайты знакомств? Что там у нас нынче в тренде? Тиндер какой-нибудь?

И тут же стало обидно за бабушку Таню. Она ведь не насильно деда на себе женила. И не требовала ничего. И уж точно никогда не стала бы выбрасывать удочки, палатку или сапоги. Как можно! И в доме всегда пахло то плюшками, то хитро запеченной бужениной, то специями для домашних консервов. Бабушка даже тушенку делала, что там «Китайская стена»! А ведь она работала. В их с Кирой доме никогда никакими борщами и запеканками и близко не пахло, холодильник ломился от контейнеров с готовыми салатами из пророщенного чего-то там с очищенным чем-то тут. Едой это считать было нельзя, как и их квартиру – домом. А он считал. Думал, так и надо.

И дед, кстати, тоже ведь не возражал против бабушкиных инициатив. Вряд ли она пристала к нему с ножом к горлу: женись! Обиделся на Тосю и поплыл по течению. Женился, а сам все о Тосе думал. Р-романтик! Ну и отыскал бы, а не ложился бы в постель с нелюбимой женщиной, не плодил бы детей. Правда, тогда и Александра бы не было, был бы кто-то другой. Но все равно. Жениться, а думать все время про другую – как-то не очень честно выходит. Не так уж, видать, сильно любил, если не рванулся Тосю свою разыскивать на просторах необъятной родины.

Родина-то, конечно, необъятная, но – если любил? Ах да, она же его предала, с другим роман закрутила. Ну да. Зато он исчез без объяснений. А она… Черт! Наверное, любая история сводится к этому вот: а она! а он! а она!

Зачем деду сейчас вынь да положь приспичило Тосю отыскать? Сказать в последний раз «люблю»? Или что-то другое?

Голова гудела от усталости, часы показывали что-то немыслимое. Но до конца тетрадки оставалось совсем немного.

Серая тетрадь. Окончание

– Задержитесь, пожалуйста.

Наверное, страх перед классным руководителем прошит в подкорке. Я лихорадочно соображал: что такого могла натворить Оля, чтобы понадобился разговор без посторонних ушей? Но учительница – черт, от волнения даже имя-отчество из головы вылетело – улыбнулась коротко:

– Вы ведь Суховеров?

– Да-да. Оля что-то…

– Нет-нет, у Оли все хорошо, она умница, хотя в первом классе рано, наверное, об этом говорить, но никаких нареканий, наоборот. Я… – она замолчала, перекладывая на своем столе ручки, тетрадки, бумажки какие-то. И вдруг спросила: – Ты меня совсем не помнишь?

– А должен? – Я искренне удивился, но вгляделся в полноватую, ничем вроде бы не примечательную женщину.

– Я Настя, Тосина соседка по комнате.

Настя? Немыслимо. Да она же лет на пятнадцать старше, чем… чем надо. Но, с другой стороны, если некоторые дамы в полтинник выглядят на тридцать, почему тридцатилетняя не может выглядеть на полтинник? Тосину соседку я помнил более чем смутно. Что-то такое хлипкое, невзрачное, волосы, кажется, длинные. Да, точно, эта прическа называлась «конский хвост». Но волосы ведь каштановые были! А теперь светлые. И стрижка с какими-то локонами, или как там это у женщин называется. И выросла, в смысле объемов, мало не вдвое. Где уж тут узнать.

– Не то чтобы не помню… Смутно… – виновато промямлил я.

Она опять улыбнулась, уже теплее и как бы по-свойски, что ли.

– Все собрание приглядывалась – ты или не ты. Да и раньше, когда жена твоя приходила, гадала – однофамильцы или, может… – она не договорила. – На самом деле ничего я не приглядывалась, про фамилию правда, а тебя сразу узнала, ты не сильно изменился. Мы тогда Тоське все завидовали: симпатичный, умный, влюбленный… И вообще… А потом раз, и пропал.

– Уехать пришлось… и вообще, – повторив за ней расплывчатую формулу, я вдруг сообразил, что из моих уст «и вообще» можно понять и как «сидел», и я неловко поправился: – Работал, Братскую ГЭС строил.

– Стро-оил? – с непонятным удивлением переспросила Настя. – Ты же вроде в газету писал.

– Нет, с тем все давно. А… Тося? Как?

– По распределению уехала. Писала пару раз, но давно уже ничего от нее не было. Могла бы и в Москве остаться, с таким-то дипломом. Или хоть в ближнем Подмосковье. А она ни в какую. Не могу, говорит, на эти улицы смотреть. После того как… ну после того, что случилось.

Надо было, сказав что-нибудь вежливо-нейтральное, попрощаться и уйти. Но разве можно уйти от прошлого. И я продолжал стоять возле плохо вытертой доски, как не выучивший урок двоечник. И все-таки переспросил:

– После… чего? – Собственный голос вдруг показался мне незнакомым. – Она ведь, кажется, после меня с Родионовым начала встречаться? И там…

Настя явно изумилась:

– С кем? А, да, мелькал такой. Родионов, говоришь? Пару раз она с ним встречалась, но как-то так, вскользь. А когда ты пропал, тот тоже испарился с горизонта. Все вы, мужики, одним миром мазаны. Чего тебя вдруг на Братскую ГЭС понесло? Романтики захотелось?

– Ну…

– А! – Настя безнадежно махнула рукой, на которой не было ни следа обручального кольца. – Что уж теперь. Мужики! Хоть бы словечко ей сказал, объяснил… Хоть бы пару строчек написал!

– Я писал…

– Писал он… Уж сейчас-то чего врать? Тоська почернела вся. Все больницы обзвонила, все отделения милиции, мало ли. Даже родителям твоим…

– И…

– Не сказала. Уж не знаю, что ей там ответили, она вроде и повеселела чуть, но… Нет, не повеселела, но хоть на куклу уже не была похожа. Потому что ее обожаемый Боря, оказывается, вполне жив, ни в какой не в больнице, тем паче не в морге, не в милиции, не… Просто ему вожжа под хвост попала. Ну а после уж, когда Колокольцев рассказал, как и что…

Я совсем ничего не понимал. Про статью для «Комсомолки» Мишка точно не знал, про предупреждение от отцовского приятеля тем более. И что он мог Тосе рассказать?

– Насть, я правда не понимаю. Да, я уехал… неважно, были причины. Но она ведь с Родионовым встречалась, мне Мишка же о том и доложил.

– Ми-ишка? – переспросила она все с тем же непонятным удивлением. – Колокольцев?! Вот ведь… Не, я еще тогда видела, что он жук тот еще, но чтоб настолько. Тебе, значит, доложил, что у Тоськи лямур с Родионовым, так? А сам, стоило тебе удалиться в туманные дали, давай круги вокруг Тоськи нарезать. Собственно, он и до твоего отъезда клинья подбивал, но она отмахивалась. А тут то ревет ревмя, то тупо в стенку пялится. А Колокольцев ее утешает. Тоська-то его все равно гнала, да как прогонишь, когда он начал ей о тебе рассказывать. Она, как узнала, что ты жив, вроде к учебе вернулась, но сердце-то не камень.

– И что же он обо мне рассказывал? – я задал вопрос, почти уверенный, что знаю ответ.

– Ну что ты теперь карьеру в карьере делаешь, что девушка у тебя там, в сибирских лесах, что папа у нее не последний человек, так что все у тебя хорошо. Любовь-морковь, и папины плюшки в придачу. А ты…

Я только головой помотал. Возражать сил не было. Да и что тут возразишь. Ведь с Таней у нас уже двое детей, и Тихонов-старший действительно заметный в тех краях человек, ну а что про любовь речь не идет, так кому от этого легче?

Настя махнула рукой, словно и у нее не было сил этот разговор продолжать.

Память – странная штука. Возвращает события, как обрывки кинопленки. Вот я стою на школьном крыльце, ледяной ветер распахивает полы моей куртки, но мне не холодно, я и не думаю ее застегнуть. И вот я уже давлю на кнопку звонка у Мишкиной двери. В деревянной панели блестит стеклышко глазка. Редкость по тем временам. Это сегодня везде сплошь и глазки, и камеры, а тогда как-то было проще. Но в двери Колокольцева глазок имелся. Вот только лампочка на площадке перегорела, и вряд ли что в этот глазок можно было разглядеть.

– Кто там? – спросил изнутри Мишкин голос. Не то чтобы испуганный, скорее недовольный, время шло к полуночи.

– Свои, открывай, – бодро, почти весело сообщил я стеклянному пятнышку.

Дверь распахнулась, и я вдруг вспомнил глупую старую примету: через порог не здороваются, не прощаются, не разговаривают, не передают вещи. Опасно потому что. Порог – граница между «там» и «здесь», а иногда – граница между миром живых и миром мертвых. Сейчас все опрокинулось, я был живым (только у живых может так болеть!), он – мертвым. Обрюзгший, весь какой-то обтерханный, он выглядел лет на десять, а то и на двадцать старше меня. Только в глазах, над тяжелыми мешками, плескалось что-то живое. Страх. Темный, бесформенный, как всплывающее из глубины чудовище.

Надо было, наверное, спросить, куда подевались его родители (кухня выглядела типично холостяцкой, захламленной и неуютной), но мне было не до того.

Привалившись к косяку кухонной двери, я молчал. Он тоже. Потом вдруг хмыкнул:

– Узнал… – Это был не вопрос, констатация факта. Он понял. И страх из его глаз вдруг исчез. – Наконец-то. Оно и лучше. Думаешь, мне легко? Думаешь, легко? Радостно? Счастлив я был?

Он как будто захлебывался словами, торопясь выговориться. Мне оставалось лишь слушать.

– Да, обманывал. И тебя, и ее. Ничего не мог с собой поделать! Сил не было на вас вместе смотреть! Думал… а она… Она тебя дожидалась, дурака! А мне никто больше не нужен был! Я такой, как она, никогда больше не встретил! Я вахтершам платил, чтоб письма перехватывать! И все, все без толку! Она все равно… – он всхлипнул. – Я ведь рассказал ей, что ты по политическим мотивам сбежал, а еще, что у меня компромат на тебя есть, если я его куда надо отправлю, тебя посадят, а может, и расстреляют. Она меня боялась. Боялась и ненавидела. А после уехала. И я… Лучше б я сдох! Я ж порывался все тебе рассказать! Не мог! Понимаешь, физически не мог! Думал, рехнусь. Каждый день, каждый час ждал, что все всплывет и ты меня убьешь. Вот ты и пришел…

Даже ударить его – не то что убить – я не смог. Противно было. Думал: прикоснусь – таким же стану. Грязным, отвратительным, гадким. Даже воздух в его квартире был как будто липким.

Снаружи все так же лил дождь и так же бесновался ветер. Дышать. Просто дышать. Шаг – вдох, шаг – выдох. Дышать. Я шагал по Москве вместе с дождем. Нет, скорее, наперерез, наперекор ему. Почти ничего не видел от заливающих глаза струй, но продолжал идти. Где-то в районе Ленинских гор (сам не знаю, как меня туда занесло) меня остановил милицейский патруль. Видок у меня был, надо полагать, тот еще, документов при себе не было, в общем, выглядел я образцово-подозрительным типом. Молодой сержант с круглым рябоватым лицом долго принюхивался, даже довез до ближайшего поста ГАИ, попросил коллег «пусть подышит в трубочку», потом не верил, утверждал, что прибор, наверное, сломался, пока «коллеги» не отправили его восвояси.

– Ладно, обойдемся без вытрезвителя, – буркнул сержант. – Посидишь, пока разберемся, что ты за фрукт такой.

Ночь я провел в «обезьяннике», поразившем меня почти полной пустотой, только какой-то дед (а может, и не дед, но потасканный изрядно мужичонка) время от времени завывал: «Отпустите, ироды! Отпустите душу на покаяние!»

Утром за мной приехала бледная, с красными от бессонницы глазами, Таня. Тщательно переписав данные из привезенного ею моего паспорта, недовольный сержант меня выпустил, хотя обещал «присматривать». В другой момент я, пожалуй, рассмеялся бы. Присматривать! До сегодняшней эпохи вездесущих камер наблюдения и прочих возможностей «присмотра» оставались еще годы и десятилетия. Но в тот момент мне было не до смеха.

– Я беспокоилась, – прошептала Таня, когда мы оказались наконец на улице. И прижалась ко мне, словно ища опоры. Ужасно, если вдуматься. Таня, которая всегда сама была опорой, которая тянула на себе все, улыбаясь и не унывая. А я только принимал.

Как в той отвратительной поговорке про любовь: дескать, всегда так, один целует, другой подставляет щеку. Я и щеку-то подставлял не слишком охотно. Но – подставлял. И ведь женился! Если бы повернуть время вспять! А сейчас – поздно. Поздно мчаться разыскивать Тосю. Я отыскал бы! Но как быть с Витькой и Оленькой? И – как быть с Таней? Такой подлости она точно не заслужила. Уж будто можно заслужить подлость… И я ведь даже попросить у нее прощения за эти мысли не мог. Мне легче не станет, а ей будет больно – за что? Эту ношу нести мне одному. Пусть я не мог Таню полюбить, по крайней мере так, как горела любовь к Тосе. Но не сделать хуже – мог. Обязан был.

– Все хорошо, родная, – пробормотал я, не глядя ей в глаза. – Все хорошо… – повторил, словно сам себя старался в этом убедить… – Все хорошо…

Глава 12

– Все хорошо, – бабушка обошла вокруг застывшей перед зеркалом Олеси. – Только бледная ты совсем. Погоди секунду…

Отражение и впрямь походило на призрак. Темно-синее платье неплохо оттеняло золотистые локоны, но лицо… Крась не крась, все одно недельная утопленница получается. Да и не идет Олесе яркий макияж, и платье строгое. Слишком строгое, но она давно не уделяла внимания гардеробу, выбирать-то и не из чего. Может, все-таки джинсы? И блузку поярче? Или даже джемпер, вот этот, бледно-бирюзовый, Каринин, кстати, подарок на прошлый Новый год. Но подруга предупредила жестко: никаких джинсов! Пятница, вечер, ресторан – вот и будь добра выглядеть соответственно.

Она все-таки приложила к себе джемпер – прямо поверх платья. Так вроде получше. Нет, в самом деле лучше! Была бы длинная юбка – и нормально. А офисный «карандаш» до колена… нет.

– Значит, что? – спросила она у своего отражения. – Джинсы?

– Лесенька, в джинсах в ресторан неприлично, – вернувшаяся бабушка выдернула из ее рук джемпер и приложила что-то к вырезу платья.

Удивительно! Окружающий горловину волан моментально перестал напоминать о безнадежной старой деве, смягчился, принимаясь намекать на скрывающиеся под ним тайны. Скрывалось, по правде сказать, не так чтоб много, но строгий вырез вдруг стал чуть не соблазнительнее самого бесстыдного декольте. И грудь обрисовалась. Чудеса! В платье-то ничего не изменилось. Всего лишь брошь. Олеся помнила ее с детства. Играть с «драгоценностью» не позволялось, только смотреть, и тогда брошь казалась воплощением первого бала Золушки. Скромно, строго, но в то же время волшебно. Камень поделочный, темно-синий, с полупрозрачными прожилками, немного светлее платья. И нежная «кружевная» оправа вокруг овальной середины украшена бледно-голубыми кристалликами – не то фианит, не то хрусталь. И из-за этих, наверное, искорок и платье, и сама Олеся преобразились сказочно.

Бабушка улыбалась.

Под окнами коротко бибикнули. Карина! Олеся клялась, что и сама прекрасно доберется, но подруга была непреклонна: еще сбежишь, не доехав, так спокойнее.

– Опять эта унылая хламида! – скривилась Карина, открывая для Олеси пассажирскую дверь. – Погоди, не влезай, ну-ка, распахни свой жуткий лапсердак.

– Карин, другого у меня нет, он теплый и вполне приличный, – довольно резко ответила Олеся, ей уже хотелось вернуться домой и никуда, никуда не ездить, ни в какой ресторан, никуда и никогда. Пуховик, однако, расстегнула, даже шарф приспустила.

– Хм. Знаешь, а ничего, – покачала головой Карина. – И не просто ничего, а вполне ничего себе. Ладно, садись, я уж хотела тебя в бутик какой-нибудь тащить, а времени нет, нас ждут.

Ждали их прямо на крыльце ресторана, Олесе, разумеется, незнакомого, но, по уверениям Карины, весьма приличного. Не слишком модного, но и не затрапезного. Главное, подумалось Олесе, не огромного и пышного, а небольшого и уютного.

– Кариночка, ты никогда не говорила, что у тебя такая красивая подруга! – широко улыбался носатый брюнет с заметными залысинами и даже, кажется, брюшком. – Артурчик, не стой столбом!

«Жених» Олесю разочаровал: неужели Карина решила, что обеспеченность перевешивает чувства?

Стоявший справа красавчик, поименованный Артурчиком, легко коснулся Олесиного локтя, словно подсказывая: пуховик следует оставить в гардеробе. И так ловко подошел сзади, что она, совсем отвыкшая от того, что кто-то помогает раздеться, и опомниться не успела, как в огромном зеркале слева вместо черной вороны в блондинистом парике увидела стройную златовласку, на груди которой сияла звезда.

Красавчик даже шарф не уронил!

– Мальчики, мы сейчас! – Карина зачем-то потянула ее вправо, где на деревянных дверях красовались стилизованные «бронзовые» фигурки мальчика и девочки.

– У меня что, колготки поехали? – испугалась Олеся, оказавшись внутри дамской комнаты.

– Да отлично все! – Здесь тоже было зеркало, но Карина взглянула в него лишь мельком. – Слуш, а то потом забуду! Она тебе никого не напоминает?

– Кто?

– Да гардеробщица же!

– А должна? Я на нее и не смотрела.

– Иди сюда, – Карина приоткрыла дверь, поднеся к узкому проему извлеченное из сумочки зеркальце.

– Мы играем в шпионов? – хмыкнула Олеся.

– Ты смотри давай, а то я уже начинаю думать, что у меня крышу уносит.

Согнувшись и покрутив головой, Олеся сумела рассмотреть гардеробщицу. Тетка как тетка. Средних лет, средней внешности, хмурая, но это, может, у нее зуб болит.

– Ну как? – Карина толкнула Олесю в бок.

– Черт ее знает, вроде похожа на кого-то, но таких каждая вторая. Погоди… – она ахнула, прижав ладонью рот. – Анжела… Витальевна?

Так звали хозяйку галереи (а может, управляющую, Олеся в таких тонкостях не разбиралась), где состоялось первое их с Кариной самостоятельное выступление. Не экзамен, не отчетный концерт курса, а все по-взрослому: ты играешь, и тебе за это дают денежку.

– Ты эту концертную блузку который год таскаешь? А денег не будет, так и еще десять лет протаскаешь! Да и вообще, тебе что, деньги не нужны? – уговаривала Карина. – Ну и опять же не абы где, не по кабакам лабать, какое-никакое, а искусство.

Искусство, выраженное гигантской, совершенно бессмысленной инсталляцией модного скульптора, было скорее никаким. Но это бы полбеды. Галерейщица предоставила им для выступления свои костюмы. Два ярко-алых платья, изобретатель которых явно экономил ткань. Еще немного сократить – и платья можно было бы именовать купальниками.

– Я это не надену! – отрезала Олеся, едва взглянув на «сценический» костюм.

– Деточка, ты это наденешь, или это наденут другие, – холодно бросила заказчица. На музыку ей было наплевать, на Олесины способности – тем более, зато точно знала: обнаженное тело – продает. Объектом продажи может быть что угодно, от автомобилей до мехов, включая произведения искусства, и пусть тела обнажены лишь частично, так даже лучше. В общем, заказчик всегда прав, если заказчик не прав, смотри пункт первый.

Как Карина ухитрилась эту тетку уболтать – неведомо. С важным видом объяснила, что две девушки в алом и открытом – фу, банальщина и пошлость, и никакой концепции. А если работать на контрасте: одна в алом и провокационном, другая в белом и невинном – совсем другое дело.

Невинным Олесино платье было лишь рядом с Карининым нарядом: да, длинное, да, практически без декольте, но ткань настолько легка (да что там, почти прозрачна), что Олеся чувствовала себя чуть не голой. Хотя в зеркале (если не вставать против света) выглядело это вполне прилично.

В общем, ту галерею они отработали. И приглашения на «блестящий скрипичный дуэт» посыпались как из мешка Деда Мороза.

– Вижу, вспомнила, – удовлетворенно вздохнула Карина, убирая зеркальце.

– Карин, но… откуда она здесь?

– Да ладно, – усмехнулась та. – Сегодня ты, завтра тебя. И наоборот. Сегодня ты изображаешь важную бизнес-леди, а завтра тебя пинком под зад. Жизнь. И лучше, когда наоборот. В смысле, когда сперва по тебе ходят, а потом ты своими каблучками по всем, кто когда-то считал себя выше.

– Погоди, может, надо… – начала было Олеся, но Карина, отмахнувшись, потянула ее за собой.

– Вот и мы, – выпорхнув из дамской комнаты, она с лучезарной улыбкой подала руку ожидавшему возле «гардеробного» зеркала Эдику, рядом с которым маялся красавец племянник.

– Устраивайтесь, – «дяденька» подвел их к полускрытому за деревянным трельяжем столику, который подковой окружал мягкий кожаный диван. – Кормить вас будем. Что такое, в самом деле! Что Карина, что вы, Олеся, нельзя же так! Артурчик, подтверди!

– Олеся, вы не пугайтесь, дядя Эдик привык на работе командовать, вот и продолжает, а на самом деле он добрый. И кормят здесь в самом деле очень хорошо, почти как дома.

На столе поблескивал гранатовыми зернышками паштет, темнели среди яркой кудрявой зелени бастурма и суджук, рядом с сырной тарелкой пестрело от белизны цветной капусты до густой лиловости баклажанов разноцветье соленых и маринованных овощей. От запахов начинала кружиться голова.

– Это все закуски, понемножку. Рубик сейчас меню принесет, лучше всего форель, – гостеприимно угощал Эдик, Артурчик же кивал и улыбался. – Рыбу не любишь, шашлык можно, а хачапури Назар, это повар здешний, не хуже моей мамы готовит.

– Вы так вкусно говорите, что мне кажется, я слона могу съесть, – невольно улыбнулась Олеся.

– Ой, давай на «ты»? – Эдик замахал на нее руками. – Я сразу стариком себя чувствую, когда красивая девушка мне «выкает».

– Ага, – засмеялся Артурчик. – То-то Гулю за фамильярность песочил, она до сих пор, как тебя видит, вздрагивает и за угол прячется.

– Так то на работе! На работе работать надо, а не глазки строить. А тут мы отдыхаем. Выбирайте, красавицы!

Тяжелая кожаная книга меню Олесю напугала, и она, едва приоткрыв обложку, тут же растерянно ее закрыла:

– Может быть, форель? Тут столько всего, я не знаю просто… А если она такая вкусная…

– Давай форель! – обрадовался Эдик. – Не пожалеешь! Лучше только на озере Севан. Там, знаешь, вода чистая-чистая, как слеза девушки, а воздух такой, что никакого вина не надо. Хотя вино у нас тоже лучше всех. Вот приедете с Кариной к нам, сама убедишься. Лучше в сентябре, и не так жарко, и фрукты будут как мед, в самой поре, и на Севан тогда съездим, и церкви старые посмотрим, и дворик, где я вырос, увидите, со старым тутовником, его берегут. И розы еще будут. Ах, моя мама такие розы выращивает, ни у кого таких нет! А запах! Тут они вообще не пахнут, как пластмассовые, а у нас во дворе прямо густо-густо пахнет, и виноград на солнце совсем золотой, а абрикосы… Знаешь, какие у нас абрикосы!

– Дядина бы воля, – усмехнулся Артур, – всех бы туда отправлял! И не дай бог кому не понравится, загрызет! – Он подначивал дядю беззлобно, весело, по-свойски.

– Да кому может не понравиться? – так же шутливо парировал тот. – Разве что у кого камень за пазухой. Кто к нам с открытым сердцем, того и мы всей душой…

Понемногу Олеся начинала понимать, что Эдуард мог Карине понравиться вполне всерьез, и не в обеспеченности дело. Единственное, что ее смущало: как при такой любви к родной Армении он живет и работает в Москве. Но обстоятельства у всех разные. А вообще – правильный дядечка. Настоящий. И на Карину смотрит с нескрываемой нежностью. И не ревнивый: Артурчик ее танцевать увел, а этот ничего, только улыбается. Или, может, он сам попросил племянника, хотел с Олесей с глазу на глаз остаться?

– Что думаешь? – спросил он, не отводя взгляда от танцующих. – Не пара я ей? Старый, толстый кошелек на ножках?

– Что вы! – ахнула Олеся, хотя Артурчик рядом с Кариной смотрелся куда органичнее. Красивая пара! – И не думала даже.

– Думала, думала. Я тоже думал, да только не все, что на виду, правда. За ней ведь этих красивых толпы бегали, и что? Ненадежные они, которые молодые да гладенькие. Я знаю, сам такой был, сейчас уж отгулял свое, ума немножечко нажил, золото от обманки отличаю. Ей со мной хорошо. И мне с ней хорошо будет. С мамой я разберусь, она против меня не пойдет. Ее тоже понять можно, она мне сама невест присматривала, а тут… нашел сокровище, да не то, что ей виделось. Да только все равно сокровище. Карина многое повидала, но все равно чистая осталась, понимаешь? – Олеся кивнула. Она понимала: все Каринино легкомыслие – кажущееся, наносное. – На ней нет царапин, ну как на алмазе.

«А на мне? – невольно подумала Олеся. – На мне, наверное, сплошные царапины? Как на стеклянном, когда-то красивом осколке, валяющемся в полосе прибоя, весь уже матовый, и не скажешь, что когда-то сверкал».

Эдик же – вот кто сверкал. Не так, как «тянет на себя одеяло» какой-нибудь записной душа компании (озабоченный на деле лишь льющимся на него общим вниманием), о нет. Эдик, напротив, старался втянуть в разговор всю компанию, и у него отлично это получалось. Олеся совсем перестала смущаться. Зря она так поначалу. Ну залысины, ну брюшко, человек-то хороший! И Карина, обычно избыточно шумная, суетливая, вся один сплошной вызов – да, я такая, рядом с Эдиком как-то притихла, словно расслабилась. Словно перестала что-то кому-то доказывать. И – ела! Не как в студенческие времена, когда, выдумав себе страшилку про «армянскую пятую точку», нацепила на талию цепочку, чтоб лишних калорий не употребить, а то вдруг растолстеет.

– Вы ешьте, ешьте! – продолжал угощать Эдик. – Вас обеих еще кормить и кормить. В костях правды нет. Кариночка, если за ней не следить, вообще бы из себя скелет сделала. Все мечтаю заманить ее в Армению и откормить немного, там-то уж не отвертишься. И соседки помогут.

– Уж выбирал бы себе тогда настоящую армянскую девушку с нужными… габаритами, – без тени обиды парировала Карина, ненадолго отвлекшись от своей тарелки ради того, чтобы руками показать, какие именно габариты имеет в виду.

Да, похоже, Каринка своего человека наконец нашла. На дядиного же племянника Олеся поначалу глядела настороженно: слишком белы были его зубы, слишком выразительны карие глаза, слишком подвижен чувственный рот. И фигура под ослепительно белой рубахой с распашным воротом – явно предмет и забот, и гордости. И над прической недешевый парикмахер трудился. А вот в обаянии он дяде своему проигрывал. Или просто молод еще? Научится? Отрастит харизму? И проигрывает пока лишь на фоне Эдика. И за Олесей ухаживал без навязчивости, не пытаясь ни к руке лишний раз прикоснуться, ни тем паче приобнять, и шутил вполне к месту.

Смешно рассказывал про студенческую жизнь, про то, как уже с дипломом в руках впервые приехал в Армению и вечно попадал впросак:

– Что это, спрашиваю, за дерево такое? Цветы такие роскошные. А дядя Эдик, да-да-да, и не строй такие страшные гримасы, и говорит: орхидея тропическая. Я еще удивился, почему на дереве-то? А он серьезно: такой особый сорт, для акклиматизации. Ну я и повелся. А я еще предлагал эту орхидею в теплицах разводить, я ж биолог по образованию. Все давай хохотать, едва пальцами не тыкали: приехал, баран, граната никогда не видел! И стою я такой растерянный, вроде под гранатовым деревом, а сам – дуб дубом!

Смеялся он хорошо. И Олесе понравился: люди, способные посмеяться над собой, не станут самоутверждаться за счет соседей. И коситься пренебрежительно на невзрачный ее пуховик Артурчик не станет. А собственноручно связанный шарф подает так, словно это горностаевое манто.

– Я не перепутал? Сперва шарф?

– Спасибо, – Олеся улыбнулась, распределяя шарф под воротником пуховика. – Что это? – удивилась она, когда вынырнувший сбоку официант вручил ей судок, в котором под пергаментом просвечивала, кажется, фольга.

– Для бабушки твоей, – категорически объяснил Эдик. – Я себе не прощу, если она не попробует эту форель, – и спросил обеспокоенно: – У нее нет аллергии на рыбу?

– Нет, то есть наоборот, она рыбу очень любит, спасибо.

– И в сентябре бери бабушку с собой.

– Можно я провожу? – предложил Артур, явно имея в виду не гипотетическое осеннее путешествие, а сегодняшнее Олесино возвращение домой.

Но она покачала головой:

– Спасибо, я… на такси.

Спорить он не стал, что Олесе тоже понравилось. Ей хотелось немного побыть одной. Слишком как-то удачно все складывалось, непременно должна вылезти какая-нибудь пакость. У такой неудачницы, как она, не может быть все хорошо. Она должна, например, поскользнуться в собственном подъезде, разбить коленку и превратить «посылку» для бабушки в грязные ошметки. А после ползать по бетонным ступенькам с тряпкой, ликвидируя следы своего фиаско…

Или Карина права? И неудачи Олеси – не то что мнимые, а – выученные? Ты их ждешь, потому и случаются?

Значит, из машины надо выходить осторожно, а в подъезде не скакать через ступеньку, и судок с волшебной форелью прижимать к себе, чтоб, даже если руку опять скрутит судорогой, подарок для бабушки уцелел.

– Что это? – ахнула Таисия Николаевна.

– Это тебе Каринкин жених передал, – улыбнулась Олеся. – Там форель, очень вкусная.

– Да как же… Да зачем же… – бабушка явно смутилась, даже покраснела. – Чай-то будешь? Или тебя там всякими вкусностями так обкормили, что и некуда?

– Буду, что за глупости. Конечно, буду.

Оказавшись в своей комнате, она облегченно вздохнула. Справилась! Она справилась! Не уронила кусок рыбы на платье, ничего не разбила, не опозорилась. Даже если сейчас она, снимая, порвет это платье – да ну и пусть! Уже не страшно.

Поднесла руку к горловине – отстегнуть брошку… и бессильно опустилась на пол, ощупывая платье сверху донизу, словно брошь была живая и могла куда-то переползти. Подтянула себя к зеркалу, глупо надеясь, что осязание врет. Но и в зеркале на месте броши зияла безнадежная темно-синяя пустота.

– Ба… – только и сумела она выдавить, все-таки донеся себя до кухни.

– Сейчас чайку… Что это ты даже не переоделась? – строго спросила Таисия Николаевна.

– Ба… Я твою брошку… потеряла.

Бабушкино лицо на миг закаменело, но, чуть мотнув головой, она тут же принялась усаживать Олесю на диванчик.

– Я сейчас Каринке позвонила, Эдик обещал… – всхлипывала та. – Он всех в этом ресторане знает…

Телефон она положила перед собой, словно гипнотизируя: ну пожалуйста, ну оживи, ну скажи, что все хорошо!

Телефон послушно ожил, засветился, зазвенел:

– Олесь, – печально начала Карина, – они не нашли пока, но ты не расстраивайся, они обещали все вокруг облазить, Эдик там не чужой, постараются. Даже если ты ее в машине обронила, найдут это такси, все уладится, ты, главное, не плачь.

– Не расстраивайся, – вторила бабушка. – Уж лучше вещами отдавать, чем людьми или собственным здоровьем.

Но Олеся видела, что потеря ее огорчила сильно.

– Может, поеду сама у ресторана поищу? Вдруг она упала, когда меня в такси усаживали?

– Не выдумывай! Поедет она! На ночь глядя! Что упало, то пропало. Жалко, конечно, да то не беда. Не страшно. Когда люди теряются, то страшнее. А бывает еще страшнее…

– Что уж страшнее-то?

– Потерять-то страшно, еще страшнее – вовсе не встретить. Как тетя Сима.

– Разве она не… – нахмурилась Олеся. Тетя Сима была родственницей, что называется, седьмая вода на киселе, и Олеся всю жизнь считала ее вдовой.

– И! Мало что старая дева, она ж вообще никогда ни с кем ничего. И ладно бы еще влюбилась в юности и после не оправилась. А она ж красотка была, все перебирала женихами. И доперебиралась. Так и состарилась бобылкой. И вспомнить-то нечего. Ну да, может, и не ее то вина. Знаешь, бывает, рядом люди ходят, по одним улицам, да все мимо. Песня такая была, сейчас-то кто помнит! «Представить страшно мне теперь, что я не ту открыл бы дверь, не той бы улицей прошел, тебя не встретил, не нашел». А если не «бы», если и впрямь прошел другой улицей, не повернул за угол – а счастье так и прошло мимо. Вот когда тот мужчина звонил, Колокольцева искал, я-то сразу про Борю вспомнила, конечно, время-то… Но ведь Боря-то у меня был! А если бы нет! А ты говоришь – брошь.

Но Олеся все же вывесила у себя на страничке фотографию потерянного украшения. Надежды было немного, по чести сказать, ее вовсе не было, но вдруг? Соцсети – такая штука, что чего только не случается.

Глава 13

Чего только не случается, думал Александр, проверяя перед сном почту, вроде и времени всего ничего прошло, но вдруг – и не прогадал. В электронном ящике обнаружился первый отчет Великого Сыщика Белова. Шустрый, однако, Андрон Рудольфович оказался.

Согласно его изысканиям, девушек с фамилией Иванова в требуемый период (определенный приблизительно, с изрядным запасом) в педагогическом училось почти два десятка. Три Анны, четыре Марии, две Татьяны, Антонина, Анастасия, Тамара, Таисия, Капитолина, Ольга, Виктория и Ирина. Анны, Марии, Ольга и Ирина вряд ли могли зваться Тосями, а вот остальные – запросто. Даже Татьяны. Ладно, размышлял Александр, Татьян, пожалуй, можно исключить, дед упомянул бы наверняка в дневнике о таком совпадении, хотя бы намеком. Но даже из Виктории (сорок второго года рождения, кто-то, похоже, давая девочке имя, «молился» за будущую победу) можно сделать Тосю. Из Тамары или Капитолины – тем более.

А поскольку девушки так и норовят выскочить замуж (и поменять фамилию), поиск по условно подходящим кандидаткам может затянуться на годы. Андрон Рудольфович рекомендовал оставить это направление на самый крайний случай (если все другие окажутся тупиковыми). Или до появления дополнительной информации.

Сведения о Михаиле Колокольцеве тоже не радовали. Информации тут имелось немало, да что толку?

Михаил Колокольцев выписался из квартиры в семьдесят четвертом году и завербовался в Норильск, откуда переехал во Владивосток, потом в Красноярск. Где и умер, как говорится, на руках безутешных родственников… полгода назад. Проклятье! И не то беда, что полгода назад, а то, что никаких родственников, ни безутешных, ни радостных, у него не осталось.

В качестве утешения за оборвавшуюся ниточку канцелярский крыс Андрон Рудольфович приложил к письму полный список дедовых однокурсников с вопросом: провести ли поиск также и по ним? Выходило дороговато и, пожалуй, бессмысленно. В ответном письме Александр попросил навести справки лишь о Дмитрии Родионове (в списке его не было, учился-то на курс старше, но вряд ли отыскать бывшего комсорга факультета окажется сложно).

Сам же, вздохнув, завел на имя деда страничку на «Одноклассниках», разместил несколько фотографий – от самых старых до последних. И продублировал все это постами на собственных страничках, на которые заходил дай бог раз в год (одним из последних постов было фото с Кирой на какой-то презентации). Но сейчас сотворил почти шедевр: историю жизни и любви дедушки. Не все ж бывшие однокашники одинокие, наверняка и дети, и внуки имеются. Вдруг кто да откликнется? С просьбой репоста, само собой.

Уже через пару часов пост обзавелся длинной веткой комментариев. Большинство желали дедушке здоровья, таких он поначалу даже благодарил, но потом устал. С десяток хвалили: какая трогательная история! Другие просто желали найти девушку (ага, которая уже давно бабушка) и ругали Колокольцева, дескать, гад он и как такие по земле ходят. Александр был с этим, в общем, согласен, но, во-первых, упомянутый Колокольцев уже покинул этот мир, во-вторых, а что толку гневаться-то? Репостов, впрочем, было довольно много, и это обнадеживало. Теория семи рукопожатий, помоги!

Ничего, успокаивал он сам себя, нужно просто подождать. Забросил удочку – и смотри на облака, делай вид, что поплавок тебя не интересует. Иначе уже минут через пять начинает казаться, что он пляшет, ты дергаешь – а там ничего! Кроме червяка. Ты сам себя обманул. Ложная поклевка.

Дай бог, выздоровеет дед, непременно отвезу его на рыбалку. Столько лет без толку потеряли!

И снилась ему, разумеется, рыбалка. Странная немного, но это же сон. Речка, почти невидимая под застилавшим ее туманом, уходящая в белесую пелену почти невидимая леска, и на самом кончике удочки – огонек. Александр даже название вспомнил, огни святого Эльма. Кажется, такие появлялись на мачтах судов. Предвещая то ли шторм, то ли, наоборот, штиль. Что-то опасное, в общем. Но во сне огонек не пугал, он просто помогал разглядеть плохо различимую в тумане леску. Она поблескивала, тянулась дальше, дальше – и превращалась в музыку. В тонкую скрипичную мелодию. Вела, тянула и указывала. Туда, где в туманном мареве виднелась хрупкая девичья фигурка. Неподвижная, только правая рука летала – и на кончике смычка сиял такой же огонек.

Он вдруг забыл, что сидит на берегу, поднялся и шагнул за тонкой этой ниточкой. Туман мягко обволакивал ноги, и никакой воды под ними не оказалось. Иди. Иди.

Смычок летал все стремительнее, и огонек сиял все призывнее сквозь сгущающийся туман. Нет, не туман – снег! И его очень много! А девушка в легоньком платьице, длинном, но все равно, ей же холодно! Надо дойти, дать ей куртку хотя бы, если осторожно набросить одежку на плечи, это ведь не помешает играть? И тогда все будет хорошо.

Плечи под тонким белым платьем оказались совсем узкие, но куртка не падала. Только лица за крупным густым снегом было никак не различить. Никак.

А девушка вдруг шевельнула худенькими плечиками, сбрасывая его подношение, всплеснула руками – никакой скрипки в них и не было! – и расхохоталась. Резким, таким знакомым смехом. И лицо ее было лицом Киры:

– Дурачок! Это ж вечернее платье! К нему палантин нужен, а не твоя дурацкая вонючая куртка! Да откуда тебе палантин взять? Неудачник! Такой же, как твой ненормальный дед! Ничего у вас не выйдет, не выйдет, не выйдет!

Ногам сразу стало мокро – река под туманом все-таки имелась, провалился он по колено – и холодно. Только упавший с исчезнувшего смычка огонек обжигал правую ступню…

Что за…

Должно быть, он сильно ворочался во сне: одеяло обмоталось вокруг тела, а ноги высунулись наружу, и правая прижалась к батарее. Батареи он тогда, после своего запоя, затеяв ремонт, не менял, денег не было, и чистоту-красоту он наводил собственными руками, это успокаивало даже. Потом в интернете прочитал чье-то смешное рассуждение про особый – русский – дзен: надо не на невидимую точку пялиться, а, к примеру, забор красить или дрова рубить, просветление наступает ничуть не хуже, чем при традиционной медитации, но в придачу получаешь покрашенный забор и ровненькую поленницу. Вот он и постигал тогда этот самый русский дзен. Но батареи остались старые, чугунные, он их только покрасил, решив, что пока поживут. Топили, как нередко в начале сезона, от души, толстые белые ребра почти обжигали.

Терпимо, резюмировал Александр, осмотрев покрасневшую с одного бока ступню.

Комментариев за ночь прибавилось изрядно, он старательно прочитал все: ничего полезного, одни умиления и пожелания добра и света. Репостов тоже прибавилось, ну хоть что-то. Может, теория семи рукопожатий все же сработает? А то даже расчистившееся поутру небо, уже не черное, а синеватое, скоро солнце появится, не вдохновляло. И в больнице все было без изменений. Этому стоило порадоваться: ведь хуже не стало! Но радоваться как-то не получалось.

Хватит киснуть, рыкнул он сам на себя. Шевелись. Душ, кофе, и работать! Это ты можешь, а то, что контролировать не в состоянии, вполне обойдется без твоего присмотра.

Кофе.

Чай – это прекрасно, но чай, пожалуй, требует компании. Собеседника.

Кофе же – для беседы с самим собой. Невозможно его пить, нервничая. То есть возможно, конечно, но невкусно совершенно. Ни о чем. Кофе – не просто напиток, он – возможность увидеть себя и мир по-новому. Пауза, дарующая время отстраниться, переоценить, настроиться, услышать. Жаль, что в походных условиях такое невозможно, приходится обходиться термосом, это совсем не то.

Почему это невозможно? Александр словно услышал чей-то возмущенный голос. И вправду – почему? Турка легко упаковывается в рюкзак, молотому кофе в стеклянной банке за несколько дней ничего не сделается, а варить кофе на углях – вряд ли многим хуже, чем в раскаленном песке. Надо будет попробовать. Кажется, он уже решил: летом – за руль и на Север. Сколько можно мечтать, как о чем-то несбыточном? Сами убеждаем себя в том, что эта вот мечта – несбыточная, и сами же потом льем по этому поводу горькие слезы. Если и впрямь чего-то страстно желаешь – ну так напряги мозг, придумай, как этого достичь.

И не слушай тех, кто твердит «невозможно». Дед вон, наслушавшись «лучшего друга», потерял, может, самое в своей жизни важное.

Ничего, дед, найдем мы твою Тосю.

Двигатель заурчал ровно, как сытый кот. Ни стуков, ни скрипов, все в порядке.

– Ты ж моя умница, – Александр погладил теплую торпеду.

И открыл ленту диспетчера – ну-ка, ну-ка, кто там у нас будет первым клиентом?

Но телефон вдруг залился трелью – звонил Великий Сыщик Андрон Рудольфович:

– Доброе утро, информация по Дмитрию Родионову вас ждет. Могу с курьером прислать, тут довольно много…

– Я заеду, – перебил Александр. – Сейчас удобно?

В детективном офисе опять никого, кроме владельца, не было. Но сейчас это не показалось ему ни странным, ни тем паче подозрительным. Кто сказал, что работники должны торчать в офисе? Это ж не контора «купи-продай». Один за неверным мужем следит, другой архивы изучает. Впрочем, Александр не слишком хорошо представлял себе возможности частных сыщиков, наверняка они отличаются от киношных. Или, может, беловские подчиненные сидят в закрытых комнатах и «работают с интернетом», где тоже много чего можно отыскать. Или Великий Сыщик Андрон Рудольфович и впрямь, как Фигаро, один на все руки мастер, а остальные комнаты в квартире жилые. Ну и что? Работает же!

Папка с материалами по Родионову оказалась не то чтобы очень увесистой, но и не тощей. Пролистав ее мельком, Александр поблагодарил Белова, подписал акт приемки работ, выплатил остаток причитающейся агентству суммы и пообещал появиться, если какая-то из линий «расследования» потребует дополнительных изысканий.

Купив в ближайшей кондитерской стакан двойного эспрессо, он устроился в машине с «делом» бывшего комсорга.

Дмитрий Васильевич Родионов, в отличие от Колокольцева, к которому розыск «опоздал», был жив и, что еще важнее, более-менее доступен. В смысле, жил в самом центре столицы. Наверняка при доме охрана, жилье там непростое, решил Александр, но как с этим разобраться, он придумает. МИФИ товарищ комсорг закончил на год раньше деда, но по специальности ни дня не работал, двигаясь сперва по комсомольской линии, потом по партийной. Должно быть, упомянутый в дедовском дневнике родионовский дядя обладал и впрямь немалым влиянием. Как там в анекдоте? Хочу быть замминистра! Почему не министром? У зама плюшки примерно те же, а ответственности на два порядка меньше.

Но и новые времена (дядя вовремя ушел на заслуженный отдых, но влияния, судя по всему, не утратил) не повредили карьере товарища, переквалифицировавшегося в господина. Почти двадцать лет бывший комсорг занимал кресло главы района и на пенсию ушел довольно поздно, даже можно сказать, недавно.

И СМИ к нему благоволили, в папке имелись и вырезки, и распечатки, судя по которым господин Родионов всячески радел о народе: разрезал ленточки, открывая поликлиники и школы (Александр с усмешкой отметил, что подобные строительства финансируются из федерального или, в крайнем случае, городского бюджета, никак не из районного, но если ты разрезаешь ленточку, то ты благодетель и отец родной), «помогал» в резонансных делах «простым» людям и давал умные комментарии по событиям в стране и даже за рубежом. В том числе и на телевидении, в папке имелась флешка с несколькими его выступлениями. Можно и посмотреть, кивнул Александр, но потом. В отдельный «файл» Белов отложил три статьи. Две отличались от прочих славословий более скептическим тоном, намекая на местничество, некорректные тендеры и нецелевое расходование средств. Прямых обвинений в растратах и взятках не было, но святость бывшего комсорга начинала вызывать серьезные сомнения. Третья «избранная» статья рассказывала о внуке Родионова. Фамилия у мальчика (хотя какой он мальчик, Александру примерно ровесник) была другая, но карьера выглядела столь же успешной, что и у Родионова-старшего. Младший уже был депутатом (правда, пока лишь местного уровня) и даже возглавлял несколько комитетов и комиссий, не считая тех, в которые «просто» входил. Занимался «мальчик» культурой и на телевидении мелькал нередко. И не удивительно, отметил Александр, телевизионщики таких любят: подтянутый, лицо хорошее, даже красивое, интеллект в глазах вроде светится, и болтать небось выучен. Хорош, в общем.

В старости на деда будет похож. Последняя добытая Беловым родионовская фотография была десятилетней давности, но смотрелся Дмитрий Васильевич неплохо. Орлиный нос, впалые щеки, густые, несмотря на возраст, волосы, правда, под глазами изрядные складки, отчего лицо кажется скорее неприятным, чем симпатичным. Или это взгляд у него такой? Из серии: что я с тебя могу иметь?

В последние годы бывший дедовский комсорг, похоже, отстранился от общественной жизни: интервью не давал, в мероприятиях не участвовал. То ли просто доживал в свое удовольствие, то ли предпочитал быть серым кардиналом, то ли просто здоровье вынуждало поумерить активность.

Вряд ли телефоны таких «пенсионеров» имелись в свободном доступе, но Александр предпочел не задумываться, как Великий Сыщик Андрон добывает сведения. Есть – и отлично. Стационарный, не мобильный, но и это – немало.

Ответили моментально, словно абонент не выпускал телефонной трубки из рук.

– Слушаю, – голос был старческий, сухой, с явными интонациями того, кто привык отдавать распоряжения. Значит, сам.

– Здравствуйте, Дмитрий Васильевич, – решительно начал Александр, помня, что в разговорах с большими начальниками, даже бывшими, главное – не мямлить. – Уделите мне, пожалуйста, не более пяти минут. Я…

– Вы откуда? – раздраженно перебил Родионов. – Просил же репортеров меня не беспокоить!

Но Александр был настойчив:

– Я не репортер, частное лицо, вы с моим дедом учились в институте, мне требуется справка частного характера…

Тут он понял, что в трубке висит странная тишина.

– Дмитрий Васильевич?

Тишина казалась всепоглощающей, и, взглянув на экран, Саша понял, что Родионов просто повесил трубку. Он попытался повторить вызов, но теперь вместо длинных гудков механический голос сообщал, что вызываемый номер временно заблокирован, пожалуйста, повторите попытку позже.

– Вот ведь старый козел! – выругался Александр. Нет, будь номер мобильным, моментальное попадание в черный список выглядело более чем вероятным. Но чтоб та же фишка – в стационарном телефоне? Он-то надеялся именно на это… Ничего, зайдем с другой стороны. Вот прямо не отрываясь от работы. Наверняка у диспетчера найдется вызов, который приведет его к родионовскому дому.

Вызов оказался всего четвертым.

Высадив клиента в трех кварталах от нужного дома и отыскав место для парковки поближе, он запер машину и прошелся вокруг резиденции бывшего главы района.

Резиденция впечатляла. Добротно. Красиво. Надежно.

Недоступно.

Во всех «подворотнях» (хотя назвать эти арки подворотнями язык не поворачивался) элегантные, но незыблемые решетки, решетки и калиточки, которые открываются по сигналу из будки охраны (или, возможно, личными ключами жильцов). Мелькнувшая было мысль притвориться курьером испарилась после появления настоящего курьера с двумя коробками, которого держали «под дверью» минут десять, должно быть, не только визуально документы проверяли, но и созванивались с названной квартирой и, вероятно, с курьерским начальством. Не прокатит.

Именовался сей оплот романтично – «Старый замок». Даже что-то вроде герба у этой твердыни имелось: в ажурах решеток явственно выделялся общий элемент, окруженный витым овалом старинный ключ.

Интерактивная карта сообщала, что внутри цитадели имелись банкоматы, продуктовый магазин, две аптеки, спортзал, некий «Кабинет домашнего доктора» и еще десятки необходимых для жизни организаций. Можно месяцами не выходить. А все, чего нельзя купить или раздобыть внутри, доставят на дом, курьер тому свидетель.

Жильцы не только въезжали внутрь на машинах, но и пешком входили: секундная задержка у калитки – и вуаля! Магнитные ключи, должно быть. Да еще наверняка и именные.

Ждать тут появления Родионова можно было до второго пришествия. Вряд ли он в своем возрасте гуляет по окрестностям, такому и внутреннего двора (судя по гугл-картам, весьма благоустроенного) довольно. Или на авто выезжает.

Ноги, пока Александр ходил вокруг «Старого замка», застыли так, что, шевеля внутри ботинок пальцами, он этого практически не чувствовал. Поутру-то он не предполагал, что придется пешком передвигаться, а в машине тепло.

Теплом же манили окна небольшого кафе в полуквартале от неприступной цитадели. И кофе там оказался вполне приличный. Но главное – тепло. И глядеть из-за легкой золотистой шторы на заснеженное «там» было удивительно приятно. Сперва руки, а следом и ноги принялись гореть огнем – отогревались.

– Добрый день, Анна Анатольевна! – Хорошенькая официантка подлетела к появившейся в дверях даме, улыбаясь так, словно та была тетушкой-миллионершей, обожающей переписывать завещание, вот внуки и племянники и скачут вокруг, чтоб не прогневать благодетельницу.

– Здравствуйте, Лилечка, – одарив официантку царственным кивком, дама прошествовала в дальний угол, устроившись за столиком чуть дальше того, за которым сидел Александр. От распахнутой серебристо-бежевой шубки пахло свежо и горьковато, узкие каблучки цокали мерно и уверенно. Разве пенсионерки носят каблуки? Впрочем, назвать даму пенсионеркой язык не поворачивался. Выглядела она… потрясающе. То, ради чего Кира тратила уйму усилий, этой давалось словно само собой (хотя, разумеется, такая ухоженность и времени, и денег требует).

Та же девушка принесла ей чашку кофе и пирожное. И ведь не спрашивала ни о чем, значит, эта самая Анна Анатольевна не только частая гостья, но и вкусы у нее устойчивые.

– Да? – с легчайшим оттенком недовольства ответила она в добытую из сумочки трубку. – Да что ты говоришь?! Он хоть… Нет, я понимаю, но мне-то что теперь делать? Пешочком шагать? Да понятно, что такси, но знаешь ведь, как я не люблю… Ну да, что ж поделать… И я тебя.

Телефон лег на стол, рядом с кучкой извлеченных из сумочки в процессе его поиска вещей: пары кожаных футлярчиков примерно того же размера, связки ключей, непонятного мешочка на веревочке, золотистого тюбика, похожего на помаду, и, что было совершенно неожиданно, карманных часов, от которых тянулась внутрь сумки плотная, похожая на металлический шнурок, цепочка.

Но Александр впился глазами в ключи. Брелок, к которому они крепились, один в один повторял фигуру, которую он сегодня видел уже неоднократно. Кажется, это действительно логотип «Старого замка». И значит, не исключено, что он сорвал джекпот. Почти сорвал. Теперь главное – не испортить.

– Простите, – он улыбнулся соседке максимально дружелюбной улыбкой. – Я случайно услышал, что у вас проблема, с решением которой я, как мне кажется, могу помочь.

Глаза Анны Анатольевны блестели не по возрасту молодо. И хоть и сидели они с Александром на одном примерно уровне, глядела она несколько свысока. Не высокомерно, а с исследовательским словно бы интересом:

– Вы, молодой человек, добрый самаритянин? Спасаете котят и попавших в беду старушек? – осведомилась она довольно саркастически.

– Отнюдь, – он продолжал улыбаться, но слегка, краешками губ. – Я таксист.

– Да ну? – Не по нынешней моде тонко прорисованные брови изобразили удивление. – Не похожи.

Ну да, куртка и свитер еще со времен Киры сохранились, а уж она-то за «достойностью» гардероба следила истово. Хотя Анна Анатольевна глядела вовсе не на куртку и не на свитер, тем более не на ботинки (тоже приличные, но еще рассмотри это под столом!), а в лицо. И что она там могла увидеть? Лицо как лицо.

– Времена сейчас, – Александр слегка пожал плечами, то ли извиняясь, то ли приглашая собеседницу к «сами понимаете». – Вчера миллионер, сегодня охранник, а уж что завтра-послезавтра будет, сам Глоба не предскажет, – он поднялся, кивнул, как бы обозначая знакомство.

Что-то ей не понравилось (может, она Глобу не любит? или просто снизу вверх глядеть неудобно?). Вишнево-коричневые губы недовольно поджались:

– Я не пользуюсь такси.

– С точки зрения статистики ваше недоверие оправданно. Однако каждый экземпляр…

– Анна Анатольевна? Молодой человек вам докучает? – возле столика нарисовалась та самая официантка.

После короткой паузы дама покачала головой:

– Нет-нет, благодарю вас, Лилечка. Мы просто беседуем. О соотношении общего и частного. Присаживайтесь уже, что вы, ей-богу. В ногах правды нет… Впрочем, не только в них, – добавила она с усмешкой.

– Благодарю. – Он опустился на предложенный стул, переместив свою чашку с прежнего столика на этот.

– Представьтесь, исключительный таксист, – как ни странно, в этой реплике сарказма не слышалось.

– Это вы про разницу между статистикой и конкретикой? – Она, улыбаясь, молчала, пришлось продолжать: – Ну так я вовсе не исключительный. Просто нормальный. Обычный, в общем.

– Но… погодите-погодите… только на днях читала любопытное рассуждение: быть выдающимся на фоне неумех – не предмет для гордости. Вы об этом?

– Примерно. Мне и самому неприятно, что в такси сегодня всякого… народу хватает. Москвы не знают, уткнутся в навигатор и… Так что на этом фоне я олимпиец, а на самом деле просто хороший водитель с неплохим знанием города. Мог бы и чем другим зарабатывать, но мне вправду нравится за рулем. Ах да, забыл представиться. Александр. Можно без отчества.

– Какое там отчество в ваши годы! – усмехнулась Анна Анатольевна. – Я вот долгонько все Анечкой была, ан глядь, восемьдесят. Юбилей, чтоб их всех!

– Вам? Восемьдесят? – Он изумился совершенно искренне. – Никогда бы не подумал!

– Льстец! – Она погрозила тонким пальцем, но видно было, что комплимент ей приятен. – Хотя и вправду. Еще целых три дня мне будет всего-навсего семьдесят девять. Вот платье заказала, на последнюю примерку собралась, сын должен был шофера прислать, а у того не то понос, не то еще что-то в этом роде. А вот не надо шаурму где попало покупать!

– Ну… шаурма – дело такое… – Александр постарался удержать максимально нейтральный тон, не понимая, чего в реплике Анны Анатольевны больше: недовольства беспечностью неведомого шофера, из-за которого ей приходится менять собственные планы, или все же сочувствия к бедолаге.

– Да я не против шаурмы, я ее даже люблю. Уж всяко лучше бигмаков этих. У нас в кондоминиуме рядом с продуктами милый мальчик Азат гриль держит, так у него все исключительно свежее.

– Вряд ли этот Азат долго бы проработал… в кондоминиуме, – Александр покосился на брелок, который Анна Анатольевна теперь крутила в пальцах. – Если бы хоть раз возникли нарекания.

– Тоже верно, – она кивнула. – Но я к тому, что надо точно знать, где и у кого. И это не только шаурмы касается. Шофера мне жалко по-человечески, но мне-то теперь что делать?

– Мы с этого начали, – улыбнулся Александр. – Я могу вас отвезти, подождать и привезти назад.

После довольно долгого молчания она покачала головой:

– Не понимаю. Нет, верю, что вы таксист, верю, что хороший. Но вот в то, что, забежав выпить кофе, вы не упускаете возможности подцепить клиента – вот в это не верю. У вас ведь наверняка имеются эти, как их, диспетчеры, и заказов тоже наверняка хватает. А вы мне тут интеллектом и воспитанием блещете и вообще… очаровываете. Будь я хотя бы лет на сорок помоложе, а так?

Установив локотки на край стола, она сплела пальцы и уложила в получившийся «гамак» изящный подбородок, всем видом выражая ожидание.

Колебался Александр не более пары-тройки секунд.

– Вы правы. У меня имеется свой интерес.

– Излагайте.

Он дотронулся кончиком пальца до связки ключей, точнее до украшавшего ее брелока – явно фирменного, от «Старого замка».

– В вашем… кондоминиуме проживает некий Дмитрий Васильевич Родионов. Я пытаюсь с ним встретиться.

– Вы журналист? – ледяным тоном осведомилась его визави, стремительно сбросив ключи в сумочку, чем только подтвердила предположение Александра: да, она тоже там живет.

– Боже упаси! – Он замотал головой. – Интерес сугубо частный, даже, можно сказать, личный.

– О как! Просто встретиться? И? Какого рода у вас к нему просьба? – Льда в ее голосе поубавилось, но совсем, совсем не намного.

– Никаких просьб, просто поговорить. Есть история, в которой он когда-то был участником. Можно даже сказать, романтическая. И не моя, конечно, а моего деда.

– Обожаю романтические истории! – Теперь Анна Анатольевна улыбнулась почти тепло. – Рассказывайте. Лилечка! – бросила она не оборачиваясь. – Нам еще кофе, будьте добры!

Кофе появился мгновенно и был куда получше того, который принесли Александру изначально, хотя и тот был неплох. Но для Анны Анатольевны расстарались от души.

Слушала она очень внимательно, иногда кивая (скорее собственным мыслям, чем повествованию), но ни разу Александра не прервала.

– Это странно, – подытожила она, когда история завершилась. – Я вам верю. Все это похоже на сюжет романа, но жизнь, как показывает практика, куда богаче на выдумку, чем все сочинители, вместе взятые. Я же много лет работала с людьми и полагаю, что вы говорите правду. Ну или то, что вы считаете правдой. И однако ж это интересно. В мои годы так редко случаются приключения. А этот прохиндей…

– Родионов? Вы его знаете?

– Ах, милый юноша, я не всегда была безобидной старушкой. И сын у меня в бизнесе. А Дмитрий, чтоб его, Васильевич даже сегодня влияние не так чтоб совсем утратил, а уж раньше-то… И внучок у него такой же, одна радость, в культурку ударился, это нам не мешает. Значит, поговорить… Ах! – взглянув на экран так и лежавшего на столике смартфона, Анна Анатольевна всплеснула руками. – Опаздываю. Напоминают, что платье меня ожидает. Думают, старая перечница из ума выжила, не напомнишь, так и будет сидеть. Впрочем, в чем-то они правы. Вы меня обещали отвезти? А я пока над вашей историей подумаю.

Безобидная старушка? Выруливая к расположенному не слишком далеко, но очень уж неудобно ателье, Александр тихонько посмеивался, косясь на свою пассажирку. Эта «старушка» еще и сейчас десятку молоденьких сто очков форы даст! Умная, хваткая, энергичная. И – что совершенно неожиданно – красивая.

Вывески на ателье не было. Ясно, те, кому надо, знают, а кто не знает, нечего тут делать. Примерка же, хоть и преподносилась как последняя, заняла довольно много времени. Александр только удивлялся, ему казалось, что при такой фигуре (почти идеальной, невзирая на возраст) проблем возникать не должно. Но женщинам виднее. Может, темно-красное платье, отделанное белой мерцающей органзой, только казалось простым? Что он в фасонах понимает?

– Ну как, годится на юбилей? – Глаза Анны Анатольевны светились явным кокетством. Хотя чувствовалось, что бесконечные «снять, надеть, пройтись, повернуться» ее изрядно утомили.

– Вы очаровательны! – совершенно искренне восхитился Александр, подумав, что лет сорок (тем более пятьдесят-шестьдесят) назад она была ослепительна. И не в фигуре или там форме носа и глаз дело. Уверенность. Не та, что дается толстым кошельком, а та, источник которой – спокойное самоуважение. И, кстати, следующее из этого уважение к окружающим, в том числе и к тем, кого Кира почти брезгливо именовала «обслугой». Анна Анатольевна была предельно корректна с порхавшей вокруг нее девушкой, даже когда та ненароком цепляла ее булавкой.

– По-моему, все, – нахмуренные брови девушки наконец разгладились, сосредоточенное лицо почти просияло.

– Спасибо, милая! – улыбнулась ей Анна Анатольевна и повернулась к Александру: – Ну что, домой?

– Вот что, – в машине она с видимым наслаждением откинулась на спинку пассажирского кресла. – Спасибо за помощь, в долгу не останусь, – она вдруг хитро подмигнула. – Приходите на мой юбилей, там я вас с Родионовым и познакомлю.

– Но… – Александр замялся. – Не будет ли это… неуместным?

– Я вас умоляю! – Она всплеснула руками. – Еще как будет! Наши курицы все головы посворачивают, решат, что я себе молодого любовника завела. Вас не пугает такое пятно на вашей репутации?

– Что вы! Почту за честь! А… ваш сын что подумает?

– Что мамуля развлекается. Не волнуйтесь, сын у меня вполне вменяемый. А вот куриц наших подразнить – это святое. Поехали домой! Подождете у подъезда, Мими вам приглашение вынесет.

– Мими?

– А, не вникайте. Я надеюсь, у вас найдется приличный костюм?

Глава 14

– Надеюсь, у вас найдется приличный костюм?

Эльвира Валерьевна смотрела почему-то не в лицо, а ниже, на грудь или даже на живот. Олеся скосила глаза: может, затяжка на водолазке или, упаси боже, пятно? Или пуговица на пиджаке оторвалась? Но в обозримом пространстве все было в порядке. В отличие от кабинета заведующей. Старые, подготовленные к списанию или уже списанные книги возвышались вдоль стен неровными колоннами, на полках, из-за которых маленькая комнатка казалась еще меньше, громоздились папки (пластиковые и картонные) и лохматые стопки разрозненных непонятных документов. От запаха бумаги першило в горле. Олеся негромко прокашлялась.

– Вы здоровы? – недовольно спросила заведующая.

– Вполне. И костюм у меня найдется.

– Ну… я надеюсь. Это очень ответственное мероприятие, библиотека должна показать себя наилучшим образом, от этого многое зависит.

– Я понимаю, – Олеся кивнула. Присутствовать на «мероприятии» она не собиралась, но сообщать об этом матери-командирше было вряд ли разумно. Если прогулять как бы случайно, с Германом Сокольским ее отсутствие никто не свяжет.

– У вас ведь музыкальное образование?

– Да, – коротко подтвердила Олеся. Увы, сведения об образовании заносились в личное дело в момент приема на работу, избежать этого не удалось.

– На чем вы играете? На пианино?

– На скрипке. И я не играю. Давно. Травма.

– Жаль, – вздохнула заведующая вполне искренне. – После выступления планируется небольшой концерт, вы могли бы поучаствовать.

– Увы, нет.

– Как вы вообще себя чувствуете? Говорили… – Эльвира Валерьевна замялась, вновь уставившись на пуговицы Олесиного пиджака. – Надеюсь, ничего серьезного?

Да ведь она решила, что Олеся беременна! А в детском отделении всего двое, если одна уйдет в декрет, кем заменять? Очереди из желающих за дверью что-то не наблюдается. Олесе даже захотелось, томно вздохнув, пожаловаться на головокружения и утреннюю тошноту, но еще больше хотелось из пропахшего бумажной пылью кабинета сбежать.

– Ничего особенного, Эльвира Валерьевна, это сезонное, – в носу очень кстати засвербело, и она оглушительно, от души чихнула.

– Будьте здоровы, – заведующая недовольно покачала головой. – Смотрите, не заболейте! И вот что. Раз сами вы участвовать отказываетесь, займитесь организацией концерта. Свяжитесь с районной музыкальной школой, я их предупрежу. Трех-четырех номеров будет вполне достаточно, выступления должны уложиться в пятнадцать-двадцать минут. Я понятно объясняю?

– Более чем. Я могу идти?

– Можете. И можете прямо сейчас отправиться в музыкальную школу. Скажете Рите, чтоб она вас подменила и…

– Простите, не получится.

– В чем дело? – Заведующая глядела так, словно ее собственные туфли вдруг заявили, что не желают надеваться, у них другие планы. – У вас рабочий день, а вы…

– Да нет, Эльвира Валерьевна, я-то схожу, но смысл? – улыбнулась Олеся почти снисходительно. – Если вы возлагаете на меня честь отобрать подходящих детей, мне ведь надо их послушать.

– И в чем проблема? До конца дня времени еще довольно.

– Это ведь не общеобразовательная школа, где детишки присутствуют каждый день от и до. Там у каждого свое расписание. Есть, конечно, и общие уроки, но тоже… совсем маленькими группами. По классам, по специальностям. Чтобы ребят послушать, надо, чтоб они пришли.

– Понятно, – заведующая поджала губы, всем видом демонстрируя, что Олеся наверняка сама изобрела все перечисленные сложности. Вот прямо сию секунду. Но высказывать своих сомнений вслух все же не стала. – Хорошо. Сейчас я им позвоню, договорюсь на завтра, скажете Рите, чтоб она завтра вас подменила.

Телефон звякнул, докладывая о принятом сообщении. «Привет! – писал Артур. – С удовольствием поболтал бы с тобой, если вдруг найдешь для меня время)))».

– Я могу идти? – улыбнулась она.

– Идите. В рабочем чате напишу, когда вас в музыкальной школе смогут принять. А телефон во время работы следует отключать. Ясно?

– Да, Эльвира Валерьевна, – кивнула Олеся, подумав, что если отключать телефон во время работы, то где, простите, читать реплики в этом самом рабочем чате? Персоналка на ее рабочем месте дохленькая, то виснет, то перезагружается сама собой, то интернет отваливается. Да и не сидит Олеся возле нее как приклеенная: то в хранилище нужно, то расстановку книг обновить, то… да хоть цветы полить! Да и чтоб бабушке лишний раз позвонить, тоже старается с абонемента выйти.

Бабушке позвонить…

Пять лет назад

– С Новым годом! С новым счастьем!

Олеся тут же нырнула под одеяло – спряталась. Едва проснувшись, она хотела тихонько одеться и сбежать. Даже не потому, что бабушка осталась дома одна, а – от смущения. Сбежать тихонечко, пока Герман спит, обдумать все, а уж после…

Но Германа в постели (роскошной, надо сказать) не оказалось. И в комнате его не было. На мгновение Олеся растерялась, вот тут он и появился в дверях спальни. Улыбается. В руках – поднос, с которого пахнет кофе и еще чем-то вкусным. А поднос странный, деревянный, с ножками, Олеся такие только в кино видела.

– Не прячься, я тебя видел.

Пришлось высунуть голову. И даже усесться – чего прятаться, если уже выглянула.

Странный поднос удобно установился на одеяле. Тоненькие, идеально ровные тосты, сыр, радостно-оранжевый апельсиновый сок, чайничек – Олесе в жизни никто не подавал завтрак в постель! Чай, правда, оказался зеленым, но откуда ж Герману знать, что с утра она предпочитает кофе? Поднос выглядел настолько идеально, что прикоснуться страшно было.

За распахнутой дверью спальни виднелась комната, где возле эркера стояла елка, совсем не похожая на те, что наряжали они с бабушкой. Те, признаться, выглядели чахленько, выбирали подешевле, а то и вовсе обходились еловыми «букетами». Эту же красавицу словно в специальном питомнике выращивали. Даже выглядела она как-то непривычно: иголки короче сосновых, но подлиннее, чем у привычных елок, очень густые – как на картинке. Олеся даже принюхалась – не искусственная ли? Настоящие не бывают настолько идеальными. Или… бывают? Если постараться? Шары – серебристые, белые и глубокого винного цвета (вся квартира была отделана в белом и бордовом) развешаны словно по лекалам. Как войско на параде. На их с бабушкой елках разномастные игрушки размещались пестро и беспорядочно: толстенький космонавт, «серебряная» ракета с красными буквами «СССР», потертый Дед Мороз, снеговик непонятно из чего, заяц и клоун на прищепках, несколько шаров и «сосулек». Одну, серебристо-лиловую, Олеся очень любила в детстве, думая, что это волшебная палочка. Сидела, подстерегала: раз есть палочка, должна и фея появиться? Не дождалась. Может, потому, что «горлышко», из которого торчала проволочная петелька, было с одного бока надколото? Почему-то у стеклянных игрушек – и у шариков, и у тех, что на прищепках – в первую очередь надламываются именно «горлышки». Но на елке же незаметно!

Эркерные окна занавешивала удивительная гирлянда: много-много прозрачных «нитей», усеянных голубоватыми огоньками. Словно светящийся снег. И двор за этим снегом (дом стоял почти на Тверской) казался по-настоящему волшебным.

– С ума сойти, как красиво, – оценила Олеся. Ей страшно хотелось встать в этом эркере, поднять к плечу скрипку – и заиграть того самого Вивальди, с которого началось их чудесное знакомство. Но кто ж берет скрипку в гости? Тем более – впервые.

Так, наверное, даже лучше? Ведь новогодний ужин надо же приготовить? Возиться вдвоем на кухне, сталкиваясь то руками, а то и губами – дух захватывало от жутковатого и оттого еще более сладкого предвкушения. Но возиться на кухне не пришлось. Все доставили из ресторана, оставалось лишь сервировать стол. Герман явно старался, чтобы все вышло безукоризненно. Олеся же от растерянности то и дело ошибалась: то тарелку не ту возьмет, то приборы перепутает, а то и вовсе упустит прозрачно тонкий ломтик копченой рыбы прямо на чистейший пол. В какой-то момент ей даже подумалось, что она тут не на месте, тут должна царить какая-то другая девушка, мисс Совершенство. Но Герман только обнял ее:

– Привыкнешь, ничего сложного тут нет. Отдыхай пока.

И сразу стало легко и спокойно.

А ночью… Под бой курантов он поцеловал ее по-настоящему. И началось волшебство. Страсть и нежность, тяга и томление, шампанское и пламя свечей… И она думала, что у нее есть опыт?! Глупенькая! Нет, ее первый мужчина (как давно это было! полтора, если не все два года назад!) не елозил суетливо потными руками (вовсе не были его руки потными), не пыхтел, не… Нормально все было. И приятно. Но – никакого же сравнения! Нормально и – волшебно! Сказочно! Удивительно!

Но помни, Золушка, в полночь карета превратится в тыкву!

Конечно, с утра ей хотелось сбежать! Потому что утром любое волшебство заканчивается.

Или… нет?

– Мне бы к бабушке… – робко прошептала Олеся, когда диковинный поднос вернулся на кухню.

– Может быть, ты ей просто позвонишь? Позвонить, конечно, нужно – поздравить и так далее. Но сбегать – не надо. Пожалуйста. Ты такая красивая… Мне так хорошо с тобой…

– Конечно, отдыхай, – ответила бабушка, когда смущенная Олеся пробормотала в трубку, что, наверное, задержится. – У меня все в порядке, спасибо, что позвонила.

Молодую директрису музыкалки звали Елизаветой Назаровной, и Олесе она совсем не обрадовалась. Синий костюм и недовольное выражение лица делали ее похожей больше на управдомшу, чем на музыканта.

– Зачем такие сложности? Вы тратите время, учеников вызвать пришлось, попросили бы, я бы отобрала лучших. Я же их знаю.

Подтекстом читалось: а ты-то что можешь в этом понять?

– Раз уж я здесь и предварительный отбор, насколько я понимаю, вы уже сделали, давайте я все же сама послушаю.

– Как скажете, – поджала губы директриса. – Пойдемте. Зал на втором этаже.

– Думаю, нам нужны двое пианистов и одна скрипка, – сообщила Олеся, устраиваясь в первом ряду. – Причем скрипка желательно соло, без аккомпаниатора.

– А духовые? А народники? – возмутилась Елизавета Назаровна. – И почему скрипка? Почему не виолончель?

– Виолончель в нашем помещении будет выглядеть смешно, у нас же не концертный зал, там даже сцена не предусмотрена, просто освобождаем часть помещения. Нет, виолончель не годится, поверьте. Духовые, пожалуй, тоже нет, там акустика своеобразная, библиотека же. Вот народники – да, может быть.

– А почему скрипка без аккомпанемента?

– Мы ведь детей показываем, а аккомпаниаторы у вас, я так понимаю… – она не договорила, рассчитывая, что директриса и так поймет: профессиональный аккомпаниатор в мини-концерт вписывается не очень.

– Хм, – та поглядела на Олесю уже без прежнего пренебрежения. – Пожалуй, тут вы правы. Но ведь можно на аккомпанемент одного из учеников посадить?

– Без практики? – Олеся демонстративно приподняла бровь, почти усмехаясь: директриса могла сколько угодно презрительных взглядов кидать, но Олеся чувствовала себя на своем поле, и ей совсем не было страшно, скорее весело. – Впрочем, если у вас есть сложившиеся дуэты, почему бы и нет, это может быть… неплохо. Кстати, вы даже не спросили про фортепиано. Но могу заверить, инструмент, хоть и не концертный, но состояние вполне приличное, настройщик весной приходил.

– Вы, случайно, не преподаете? – спросила вдруг директриса.

– Нет. И не случайно. И не играю давно. Но помнить помню, конечно.

– У кого вы учились?

– У Риммы Федоровны. Но диплом не получила, травма.

– У Риммы Федоровны? – переспросила директриса совсем другим тоном. – Но… – она на мгновение замялась. – Вы ведь могли в ЦМШ обратиться, почему к нам? Мы ведь обычная районная музыкалка. Наверняка в ЦМШ к вам…

– Елизавета Назаровна… – Олеся тоже запнулась. Упоминание о давно оставленном позади прошлом укололо неожиданно больно, пусть и не училась она в центральной музыкальной школе, все равно больно. – Елизавета Назаровна, я не поддерживаю старых контактов. И… мне не хотелось афишировать их перед Эльвирой Валерьевной.

– Понимаю, – директриса покачала головой. – Простите, я не хотела вас задеть. Что ж, тогда я, пожалуй, подкорректирую свой список кандидатур, – продолжила она куда более дружелюбно, даже улыбкой Олесю одарила, не то чтобы извиняющейся, но не без того.

– Проверить меня хотели? – Олеся тоже улыбнулась.

– Думаю, это уже не требуется. Не обижайтесь, к нам, знаете, такие… организаторы иногда приходят… – Она безнадежно махнула рукой, но на Олесю при этом глядела уже совсем иначе, словно зачислив ее в клан «своих».

– За что ж тут обижаться? – Олеся пожала плечами. – Может, приступим? Время идет, дети наверняка нервничают.

Очаровательную светловолосую скрипачку из предвыпускного класса, которой директриса явно гордилась, Олеся забраковала. Спору нет, девочка была хороша, но… Даже слишком хороша. Вспомнилось, как Герман кружил ее саму перед зеркалом и восхищался: тоненькая, светленькая… идеальное воплощение женственности! И Катенька – как раз такая же. Может, и нет оснований для тревоги, не настолько же Герман идиот, чтоб связываться с несовершеннолетней. Но он ведь может ее просто… пригреть? В мецената поиграть. Приручить. А как подрастет…

Нет уж, Олеся костьми тут ляжет, но не даст ему эту Катеньку увидеть. И да, она придиралась на пустом месте, обидела девочку ни за что, и да, ей за это не стыдно. Елизавета Назаровна, когда Олеся выбрала вместо Кати толстенькую угреватую Настю (еще и брюнетку), возражать, однако, не стала. Тем более что Настя второй год практиковалась с тощим четырнадцатилетним пианистом Костей.

– Что ж, думаю, тут как раз два номера. Скрипка с аккомпанементом плюс фортепиано отдельно. И да, думаю, Моцарт и Рахманинов вполне подойдут, – резюмировала Олеся.

Народники же заставили ее зависнуть. Прелестнейшее трио балалаечников – совсем крохотных, не старше десяти. И потрясающая, абсолютно потрясающая гитаристка. Даже не блондинка! Но – как и скрипачка, почти взрослая, тоненькая, хрупкая и невероятно хорошенькая. Нет. Не стоит рисковать.

– Думаю, возьмем балалаечников. Младшие всегда вызывают всеобщее умиление. А для них это будет полезный опыт. И, Елизавета Назаровна, вы не будете против, если я по школе немного погуляю?

– Ностальгия? – понимающе улыбнулась та.

– Что-то вроде, – призналась Олеся, стараясь гладить правую, опять занывшую руку так, чтобы это не было заметно.

Пять лет назад

– Олеся, что у тебя с руками? – Римма Федоровна требовательно приподняла бровь.

Девушка натянула пониже рукава нежной кашемировой (подарок Германа!) водолазки:

– Ничего, Римма Федоровна, просто у меня очень нежная кожа, едва заденешь – сразу синяк.

– Что-то раньше такого не было, – та укоризненно покачала головой. – В целом я довольна, ты явно выходишь на новый уровень. Но будь, пожалуйста, осторожнее.

Осторожнее не получалось. Не всегда получалось. Нежность новогодней ночи постепенно сменялась все большей и большей жесткостью.

– Ты же моя? – жарко шептал Герман.

И Олеся следовала за ним. А как иначе? Неужели она окажется недостаточно страстной для него? Если ему нравятся жесткие захваты или даже напрочь разорванное белье – почему нет? А синяки – что синяки? Сойдут.

– У тебя такая нежная кожа, что следы остаются, наверное, даже от взгляда, – шептал Герман, целуя ее. – Тебе же не было больно?

– Нет, конечно, что ты! – улыбалась она, а после, ругая себя за скованность и отсутствие фантазии, часами просиживала в интернете – как раскрепоститься? Но выдумать что-то «эдакое» у нее не выходило, вся фантазия в их паре досталась Герману, а ей оставалось лишь соглашаться на очередную его выдумку. Да хоть бы и кожаные наручники, почему нет?

– Мы только попробуем, – вкрадчиво улыбался Герман. – Если тебе не понравится, остановиться никогда не поздно.

И заваливал ее дорогими подарками.

– Тебя просто не узнать, – сказала как-то бабушка, глядя, как Олеся крутится перед ней в новой норковой шубке с короткими широкими рукавами, из-под которой эффектно выглядывало белое вязаное платье.

– Но ведь красиво же? Неужели тебе не нравится? – Олеся прижмурилась, втягивая тонкий аромат винтажного парфюма (мята, ландыш, мускатный орех, сандал и мускус).

Таисия Николаевна вздохнула:

– Какая-то ты другая…

– Может, ты меня просто забываешь?

– Намекаешь, что у меня уже склероз начинается? – бабушка печально усмехнулась.

– Что ты! Я хотела сказать – отвыкаешь. И я постараюсь заглядывать почаще! Честное слово! – Олеся и сама не заметила, как фактически переселилась к Герману. Да, надо бабулю навещать почаще, но…

– Почаще… – повторила Таисия Николаевна с той же печальной усмешкой. – Ты изменилась. Какая-то чужая стала. Все бежишь куда-то. Выступаете часто?

– Ну… – Олеся замялась. Карина, понимая ее поглощенность романом, дала роздых, но объяснять это бабушке было неловко.

– Ты хоть счастлива? – спросила вдруг та.

– Конечно! Я же люблю Германа!

– Что ж, беги, – Таисия Николаевна со вздохом покачала головой.

Ну что она, в самом-то деле! Понятно, что одной ей стало скучновато, что отпускать от себя внучку не хочется, но нельзя же так! Олеся ведь не может всю жизнь провести, пришитая к бабушкиной юбке! Но все-таки хорошо, что рукава платья закрывают руки до самых запястий, даже с запасом… Бабушка точно не поняла бы. Олеся и сама пока не понимала.

Может, с Кариной посоветоваться? Да ну, неловко.

Но Карина, сама начав расспросы (а что, любопытно же! лучшая подруга!), возмутилась:

– Ты? Холодная? Что ты мелешь?! Он что… заставляет тебя?

– Что ты! Но…

– А! Понятненько все с вами. Плавали, знаем. Тебе хочется нежности, а ему нравится пожестче. Так?

– Ну… примерно.

– И насколько пожестче?

– Ну… – Олеся залилась краской.

Но Карина, подтащив к себе ее руку, уже задрала бесцеремонно рукав:

– О как! Но не так чтоб ужасно. Бывает куда хуже.

– Вот видишь.

– Вижу. И, главное, вижу, что тебе самой это не нравится.

– Но я же его люблю!

– И что? – фыркнула Карина. – Сексуальные фантазии – дело такое. Договариваться надо, никак иначе. Никогда, слышишь, никогда не соглашайся делать то, что тебе самой не… ну, скажем, не нравится. Удовольствие должно быть обоюдным. Иначе это не секс с любимой женщиной, а траханье резиновой куклы. Ну или девки панельной, которой заплатил – и твори чего угодно. А то, понимаешь, лю-убит она!

– У нас серьезные отношения, – повторила Олеся слова Германа.

– Ой, не смеши мои тапочки! С родителями он тебя уже познакомил?

– Н-нет пока… У него, по-моему, только мама, и она, кажется, на юге Франции живет. Вроде бы…

– Кажется, по-моему, вроде бы! – передразнила Карина. – По-твоему, серьезность отношений – в том, чтоб позволять все что угодно? Ну так это просто… Хотя… Может… – Она ненадолго задумалась. – Мальчики – они, как ни крути, другие. Уровень болевого порога и всякое такое. И силушки у них побольше, и применять ее кажется чуть не признаком мужественности, оно чуть не в подкорке зашито. Опять же в чужую-то шкурку не влезешь. Может, ему и в голову не приходит, что тебе некомфортно? Ему вот в кайф, значит, и всем остальным так же. Причем не исключено, что его «кайф» тоже не натуральный, а из кино надерганный – ну, типа, чем грубее, тем альфасамцовее.

– И… как теперь?

– Я ж сказала: договариваться. Я вот оливки не люблю, так сразу и предупреждаю, чего ж над собой издеваться?

Герман, когда Олеся сумела из себя хоть что-то на столь стыдную тему выдавить, и впрямь изумился:

– Тебе не нравится? Так что ж ты раньше-то ничего не сказала? Думала, для меня только собственный кайф важен? Даже обидно как-то. Мне казалось, вполне очевидно: разумеется, мое главное желание – доставить удовольствие тебе. А ты… Не знаю… Нет, ну в самом деле! Откуда ж мне понять, чего тебе хочется, если ты молчишь, как рыба. А на вид по тебе толком и не поймешь, нравится, не нравится…

Как рыба? Олеся почувствовала, как лицо заливает краской. Он что, специально про рыбу сказал? Да еще «по тебе не поймешь». То есть ее чувства не очень-то видны? Значит, все-таки что-то не так с ее сексуальностью, и насчет холодности Каринка зря фыркала. Правда, в интернете пишут, что у девушек чувственность просыпается позже…

После этого разговора Герман был так показательно нежен, что Олеся уже прокляла и себя, и Карину с ее советами. От бесконечных вопросов про «не больно ли» и «нравится ли» она уже готова была предпочесть наручники и плетку.

Да и подготовка к отчетному концерту отнимала столько времени и сил, что ни на что больше их не оставалось, тем более – на размышления.

– Тебя твои преподы совсем заездили, – Герман нежно гладил ее плечи. – Спишь над тарелкой.

– Отчетный концерт, я же говорила, – запрокинув голову, она потерлась затылком о его руки.

– Ну… отчет отчетом, но жизнь на этом не заканчивается, правда?

– Конечно, – промурлыкала она.

– Завтра мы идем в гости, у Ника юбилей, пропустить нельзя.

– Но… репетиция…

– Наденешь то сиреневое платье. И аметисты, – продолжал Герман, словно не услышав ее попытки возразить. – Будь готова к шести.

– Но… я не могу… я…

– А жить за мой счет ты можешь?! – Его голос вдруг взвился, словно стремясь пробить потолок. – А подарки принимать? Тоже норм? А со своей тупой подругой общаться тоже времени хватает?

Олеся втянула голову в плечи. Очень хотелось зажать уши руками. Что происходит? Что с Германом? Что он вообще несет?

– Остановись… – тихо попросила она. – Зачем ты говоришь то, о чем после пожалеешь?

– Я – пожалею?! Ты…

– Зачем ты так? Ты ведь знаешь, что я никогда ничего у тебя не просила.

– Зачем же просить? – Глаза его сузились, губы побледнели и стали словно бы тоньше. – Все образованные, все Булгакова читали, да? Ничего не просите, сами предложат, сами все дадут, так? Очень удобно, правда?

– Ты… ты с ума сошел?! – Она вскочила, отодвигая тарелку.

Та, скользнув по мрамору стойки, возле которой Олеся вкушала поздний свой ужин, со звоном рухнула на пол. От испуга Олеся зажала обеими ладонями рот – нет, только не это! Герман… с его маниакальной страстью к порядку…

Удар пришелся точно в скулу. Настолько сильный, что Олесю отбросило на пол, а в глазах на миг потемнело.

– Ах ты, дешевая сука! – нависший над ней Герман казался гигантом не меньше трех метров ростом.

Сейчас он ее убьет. Мысль была почему-то очень спокойной. Олеся словно видела, как это будет: будет бить ногами ее скорчившееся под барной стойкой тело – четко и методично – до тех пор, пока она не перестанет дышать. Может быть, и после того. Но после ей уже не будет больно. А вот сейчас… Она сжалась в совсем крошечный комок и зажмурилась в ожидании следующего удара…

Но вместо этого Герман, рухнув возле нее на колени, обхватил ее, принялся укачивать, баюкать, шептать:

– Олесенька! Девочка моя маленькая! Я тебе больно сделал? Ну извини, извини меня, любимая! Не плачь, пожалуйста, не плачь! – повторял он, гладя ее волосы, плечи, руки, целуя в макушку, в висок, в затылок. – Сам не знаю, что на меня нашло. Не плачь, моя девочка! Ну что ты? Ну хочешь, мы все тарелки перебьем? Только скажи. Не молчи, пожалуйста! Олесенька, я же люблю тебя, ты ведь знаешь!

Сгреб ее в охапку и унес в спальню. Целовал, гладил, ласкал – и ее тело отзывалось на его ласки! Вначале едва-едва, потом все сильнее, все жарче…

Это была их лучшая ночь – после той, новогодней. Наутро Олесе было даже немного стыдно перед соседями за бурную эту ночь, одна надежда – дом элитный, значит, звукоизоляция должна быть отличная…

Звукоизоляция в школе была отличная. Даже вплотную у дверей очередного класса Олеся с трудом могла расслышать то, что происходит внутри. У одной двери она задержалась – там кто-то играл «Зиму» Вивальди, ту, что она два часа назад забраковала. Но из нежно льющейся песни мелодия превратилась в резкий, нервный монолог, почти плач. Чуть приотворив дверь, Олеся быстро взглянула внутрь – и так же быстро ретировалась. Не ошиблась. Отвергнутая Катя отыгрывалась на ни в чем не повинном Вивальди. А ведь сильная скрипачка вырастет. Если уже сейчас может романтическую нежность превратить в какое-то «Болеро». Да, музыка ей подвластна. И сегодняшнее разочарование будет только на пользу.

Ей даже показалось, что она опять стала такой же, как эта девочка. Которая сейчас плачет, но у нее все впереди! И быстро, чтоб не передумать, набрала сообщение для Артура: «Привет, буду рада поболтать». Может, и не все так безнадежно?

Глава 15

Может, и не все так безнадежно?

Он улыбнулся. Наутро под постом о Тосе среди набивших оскомину пожеланий удачи обнаружился первый полезный комментарий:

– Мой дедушка (я показала ему вашу историю) учился вместе с вашим. Правда, он говорит, что с тех пор, как тот ушел (с третьего курса?), о нем больше ничего не слышал. Но совместные вечера с педагогическим институтом он помнит, и Тосю помнит, говорит, что она была самой красивой девушкой на курсе, он пытался ухаживать, но она его игнорировала. Вам это поможет?

– Добрый день, Василиса! – набрал Александр сообщение в личку. – Можно с вашим дедушкой лично поговорить?

– Доброе утро, Саша, – ответ появился почти сразу. – Если вам удобно, можете прямо сейчас подъехать, я как раз у него. Дедушку зовут Валентин Сергеевич Михайлов, он рад будет с вами поговорить. Правда, имейте в виду, он старенький уже и соображает не всегда ясно.

К сообщению прилагались адрес и номер телефона – должно быть, самой Василисы.

– Все равно огромное спасибо! Сейчас приеду.

Снег, похоже, валил всю ночь, и сейчас вдоль дорог, где под снежной кашей таилась вчерашняя наледь, регулярно попадались вереницы застывших в «неожиданной» непогоде, подобно мухам в янтаре, фур. Некоторые еще пытались двигаться, но на обледеневшем асфальте даже крошечные подъемы становились непреодолимым препятствием, гигантские колеса вращались без видимого толка, разбрасывая по сторонам грязные снежные веера.

Для собственно движения места оставалось немного, и Александр, опасаясь опоздать, свернул во дворы, надеясь, что знание внутримосковских лабиринтов не подведет. Дважды, правда, он наткнулся на перегораживающие придомовые проезды бетонные блоки (кого-то из жильцов раздражал шум машин, и проблему решили радикально, не подумав ни о «Скорых», ни о пожарных), но в целом выбор «кривая дорога короче» себя оправдал. В таких заносах иногда кажется, что не машина тебя везет, а ты ее на собственном горбу тащишь. Но он успел, это главное.

Жил Михайлов в старой, хотя и слегка отремонтированной хрущевке.

– Вы Александр, – симпатичная рыжеволосая девушка лет двадцати пяти глядела на него с явным интересом. – Проходите, дедушка вас ждет с нетерпением.

Шагнув в тесную прихожую, Саша едва не наткнулся на прислонившегося к висящим сбоку пальто и курткам высокого худого старика в «скандинавском», с оленями на груди, свитере и, скрывая неловкость, протянул ему руку:

– Здравствуйте, Валентин Сергеевич.

Тот кивнул, буркнув что-то невнятное, но руку пожал с неожиданной силой.

Комнату обставляли, похоже, еще в восьмидесятых, если не раньше. Середину ее занимал великоватый для такой площади стол, накрытый белой скатертью.

– Чего только сейчас нет, – заворчал хозяин, разглядывая принесенные Сашей пирожные. – Иногда и не поймешь, то ли еда, то ли украшение. Взял у внучки из вазы яблоко, укусил, а во рту гадость какая-то, вроде мыла.

– Деда, это были восковые фрукты, я же предупреждала тебя, что они декоративные, а ты позабыл. А это все можно есть, это внук твоего однокурсника принес специально к чаю. Вы не против, если я тоже вашу беседу послушаю? Люблю историю.

Он кивнул, понимая, что любовь к истории тут ни при чем, просто у ее деда с головой уже и впрямь не очень, вот и хочет подстраховать.

– Вот и говорю, что не разобрать теперь ничего, – продолжал ворчать тот. – Вот в наше время скромно жили, не шиковали, все только необходимое, зато тепло, душевно. Дружить умели, любить, не то что нынешние.

– Дед, тебя про Бориса и Тосю спрашивают, а ты философию разводишь, – перебила Василиса и, бросив быстрый взгляд на Александра, коротко пожала плечами, мол, я вас предупреждала. – Помнишь Бориса, который на новогоднем вечере комсорга вашего высмеял?

– Не выжил еще из ума, – сердито буркнул хозяин, – нечего мне подсказывать. Сам все помню. С Борисом-то мы не так чтоб дружили, но на одном курсе учились, только группы разные, только он пропал куда-то. А Родионова он зря протащил, того даже профессура боялась. Пожалуешься на такого – и пиши пропало. Да только и порядок был, всех в строгости держали. Это при Никитке шушера всякая полезла изо всех щелей.

Все смешалось в доме Облонских, подумал Александр. Когда дед и этот вот… дед студентами были, упомянутый Никитка уже и культ развенчать успел, и раздельное обучение отменил, и кукурузы насадил немерено. А у Валентина Сергеевича, похоже, времена в памяти совместились.

– Дедушка, – мягко сказала Василиса. – А с Тосей что было?

– Тося? – Дед подергал свитер, потом вздохнул. – Красивая она была, как артистка. Волосы русые, длинные такие. Сама тоненькая, как тростиночка. Особенно когда платье с этой, талией, как по моде тогда было, наденет. Вечера у нас с педагогическим часто устраивали, у нас-то девчонок мало было, а тут только выбирай. Тося самая красивая была в своем институте, и пела, и танцевала, прям как Гурченко в «Карнавальной ночи», только Тося красивее была. Пошла бы в артистки, а она – детишек учить. Я ее на одном вечере пригласил, на другом, а она – ничего. Покружится с тобой, скажет «спасибо» и упорхнет.

– Как ее звали полностью, не помните?

– Как это не помню?! Чего ж не помню-то?! Все помню! Таисия ее звали. Таисия Ивашова.

– Ивашова? – Александр растерялся. – Не Иванова?

– Говорю, что Ивашова, значит, Ивашова! – Валентин Сергеевич совсем рассердился. – Тоже думаешь, у меня тут, – он постучал по высокому, в выпуклых жилах лбу скрюченным темным пальцем, – совсем, что ли, все сгнило?

– Дедушка, успокойся, – Василиса погладила его по плечу. – Саша просто уточняет. Он хочет эту девушку найти.

– Вот я и говорю, Таисия Ивашова, два разочка я с ней всего и танцевал… Эх, хорошее время было! И учились, и заводам помогали, и веселились, как нынче не умеют. СТЭМ у нас свой был…

– Студенческий театр эстрадных миниатюр, – шепнула Василиса. – Они тогда очень популярны были.

– Я и в сценках участвовал, и на баяне играл… а она на меня и не смотрела…

– А Михаила Колокольцева не помните? – вмешался Александр.

– Мишку-то? Родионовского подпевалу? Сперва-то никто не думал, а как раскусили, ну так старались с ним лишний раз не болтать, кто его знает, как переврет.

– Да что вы говорите! – поразился Александр. Ну да, ясно было по дневнику, что Колокольцев тот еще жук, но чтоб родионовский подпевала? – Разве Колокольцев с Родионовым был? Он вроде с моим дедушкой дружил?

– С Борисом-то? Дружить-то вроде как дружили, да только Мишка к Родионову с отчетами бегал. Докладывал, как, что, чего сказал. А после и вовсе… Эх! Трусы во все времена были. Но и честные люди были, нас не задушишь! Вот послушай, как все оно тогда взаправду было. Я когда только отучился, на завод попал…

Покинуть погрузившегося в воспоминания хозяина удалось только минут через сорок.

– Видишь, дед если что и помнит, все равно путает, разобрать, что было, чего не было, почти нереально, ты уж извини, – пробормотала Василиса, вышедшая Александра проводить.

– Да что ты! – Он вовсе не возражал перейти на «ты» и благодарен девушке был совершенно искренне. – Имя-то он назвал, а это главное! Вот уж не думал я, что у деда в дневнике ошибка, там-то Иванова. Или я прочитал неверно?

– Жаль, что дед про нее ничего больше не знает. Ты мне напиши, если найдешь ее?

– Непременно. Спасибо тебе за отзывчивость.

Совсем ты, Сашка, обленился, думал он, выруливая из заснеженного двора. Раньше непременно бы постарался продолжить знакомство. Хорошенькая, неглупая, не навязчивая, не кукла с наращенными ресницами. Самое то. А ты как старый дед.

Но уже через пять минут он благополучно забыл и о симпатичной Василисе, и об упреках самому себе. Но каков Колокольцев!

Хотя что-то в рассказе Михайлова было не так. По дедушкиному описанию Тося совсем не походила на первую красавицу пединститута, да еще косички… А этот говорил про длинные волосы. Впрочем, длинные волосы вполне можно заплести. И, наверное, этому Михайлову лучше знать? Он же тогда жил и своими глазами все видел.

Подумав немного, Александр позвонил детективу. Тот отозвался моментально, только голос был запыхавшийся, словно по лестнице бегал. Или дрался с кем-то, подумалось вдруг.

– Добрый вечер, Александр. Что-то не стыкуется?

– Да нет, вроде как раз все стыкуется. Я говорил сегодня с дедовским однокурсником. В вашем списке его не было, он из другой группы, но это неважно. Он помнит девушку. Таисия Ивашова.

– Иванова же вроде?

– Вероятно, я неправильно дедушкин почерк разобрал. Этот Михайлов настаивает на том, что она Ивашова. Таисия.

– Как из Таисии получилась Тося? – спросил Белов, похоже, сам у себя, потому что тут же продолжил: – Впрочем, уменьшительные как только не изобретают. Вас Шурой называют? Это самый простой пример, а, казалось бы, где Александр, а где Шура. Наташа может в Алю превратиться, так что Таисия в Тосю, наверное, тоже. Или, например, в Асю. Так что, ищем Таисию Ивашову?

– Если можно.

– Чего ж нельзя? – хохотнул Белов. – Жалко, что не Канцеленбоген, но Ивашова – это куда перспективнее, чем Иванова, раз примерно в сто, а дополнительные условия и вовсе превращают мифический результат в ощутимо достижимый. Эх, архивы мои, архивы! – пропел он и отключился.

Работать и еще раз работать, развеселился Александр, открывая ленту диспетчера. И, ободренный и обнадеженный, сам не заметил, как наступил вечер. Фонари вдоль серой ленты дороги вблизи были огромными, отдельными, а чем дальше, тем становились мельче, и тем яснее становилось, что нет отдельных огней, есть общая светящаяся нить. Может, это и есть та финишная прямая? Это было очень странное чувство, и Александр, вместо того чтобы ехать домой, покружил немного по городу, благо «час пробок» давно прошел. Когда он выехал к реке, стало и вовсе почти пусто. Ее темная лента, окаймленная светлыми ледяными закраинами, а дальше ярко освещенными набережными, казалась волшебным ожерельем. И место припарковаться нашлось. Он решил, что пройдет по мосту (его верхние опрокинутые «полумесяцы», сейчас усыпанные огнями, казались новогодними гирляндами), а потом вернется по другой стороне и уж тогда точно поедет домой.

Женщина в темном длинном пуховике стояла, пристально глядя в поблескивавшую внизу воду. Стояла так неподвижно, что Александру на мгновение стало неуютно. Сперва просто не по себе, но с каждым шагом – страшнее и страшнее. Нет, он не верил, конечно, в киношные истории про маньяков, оставляющих свои жуткие мертвые «послания» в самых неожиданных местах, не верил, но темная фигура застыла в такой неподвижности, что становилось и впрямь жутко.

Он сперва замедлил шаг, потом, рассердившись на себя, ускорился.

И был уже совсем близко, когда она, должно быть, услыхав его шаги, шевельнулась. Отпрянула, словно он ее напугал.

– Простите, у вас все в порядке? – Александр остановился в нескольких шагах, чтобы не пугать женщину еще сильнее.

Нет, скорее – девушку. Лицо в расплывающемся фонарном свете казалось очень бледным, а выбившиеся из-под шапки светлые волосы почему-то отливали золотом.

– Да… Спасибо… – с запинкой, словно каждое слово требовало серьезных усилий, произнесла девушка, глядя на него хмуро, исподлобья, как нахохлившийся под свесом обледеневшей крыши воробей.

– Может, вам нужна помощь? – как мог мягко переспросил он.

Она как будто не слышала. Мазнула по нему невидящим взглядом, перевела глаза на воду, потом на фонари на противоположном берегу, опять на него. И вдруг усмехнулась:

– Вы боитесь, что я прыгнуть собираюсь? Как в романе или в кино? Ночь, мост и сумасшедшая самоубийца? Интересная мысль… – она словно сама с собой разговаривала. – Только прежде чем прыгать, мне еще раздеться нужно, иначе не выйдет. Пуховик, может, и не настолько непромокаемый, как обещают, но утонуть не даст. Да и вода ледяная, фу, – плечи ее заметно передернулись. – И, главное, все равно без толку. Думаете, зачем к мостам решетки внизу приделывают? Вместо крыльев? Нет, чтоб дураки не прыгали.

Говорила она почти зло, но – говорила. И это успокаивало. И здравого смысла в ее речи хватало.

– Простите, если помешал. Просто забеспокоился, увидев вас в одиночестве в такое время. Просто проезжал мимо, вышел прогуляться, ноги размять и заметил вас. Ночь – не самое подходящее время для одиноких девичьих прогулок.

– Приятно видеть неравнодушного человека. Но со мной действительно все хорошо. Прыгать с моста я точно не собираюсь. Не дождетесь.

– Хороший настрой, – он уже успокоился. – Правильный. Ну, знаете, это когда жизнь, пиная вас, ломает ногу? Что ж, если помощь не нужна…

– Погодите… – девушка нахмурилась. – Вы сказали… проезжали мимо. На машине?

– Ну да. Это важно?

– Я… – она запнулась, словно в неуверенности. – Так вышло, что я оказалась далеко от дома без телефона и денег. Нет, никакого криминала, обычная глупость. Но… Может, вы могли бы меня подвезти? Это, конечно, не слишком удобно…

– Почему же? Очень даже удобно. Моя работа – людей доставлять, куда им требуется.

– Вы таксист? – Девушка оживилась. – Это же прекрасно. Мы доедем до моего дома, я поднимусь за деньгами…

– Моя смена уже закончилась. – Александр и сам не знал, зачем это сказал.

– Что? – Незнакомка опять растерялась. – Но… Простите, я решила… – краснела она, как все белокожие люди, мгновенно и сильно, даже в бледном фонарном свете было заметно.

– Моя смена закончилась, – повторил он, улыбаясь, – поэтому я просто вас подвезу. Вы подниметесь к себе и ляжете спать. Вот и все.

– Но так неправильно! Я так не могу!

– Несколько минут назад, когда вы не знали, что я таксист, вам это неправильным не казалось. Да и что неправильного в том, чтобы один человек помог другому. Просто помог. Просто потому что может. Может, я лишний плюсик в карму хочу заработать?

– Ну… – теперь девушка улыбнулась, хотя и неуверенно, словно сомневаясь, умеет ли она улыбаться. – Только это не близко.

Она назвала адрес, и Саша едва не присвистнул от удивления. Дом Колокольцева! И еще… Он засмеялся:

– Вот совпадение! Я на прошлой неделе в этот дом девушку со скрипкой подвозил, совершенно сумасшедшую.

– Карину?

– Ну да. А вы знакомы?

– Выросли рядом. В соседних подъездах живем. То есть не совсем в соседних, но да, совпадение забавное.

Про еще одно совпадение – про безуспешные розыски Колокольцева, который в этом доме когда-то жил, – Саша говорить не стал. Молча смотрел на дорогу и улыбался. Было в этом странном завершении дня что-то… да, правильное. Не хорошее, не плохое – правильное.

– Здесь? – Он зарулил в знакомый двор, не задавая дополнительных вопросов.

– Да, спасибо вам. Пешком я до утра бы топала.

– Вряд ли. До завтрашнего обеда скорее. Как вас зовут-то?

Замялась она лишь на мгновение:

– Олеся.

– А я Александр.

Подъездная дверь негромко хлопнула. Он улыбнулся. Все-таки работа таксиста – это чудесно. Но теперь точно нужно домой. И не забыть в магазин забежать.

– Добрый вечер! – улыбнулась ему та же продавщица, что несколько дней назад бурчала «спиртным ночью не торгуем». – Кефир свеженький, сегодня привезли, и хлебушек «Орловский» тоже сегодняшний.

– Вы меня помните? – удивился Александр.

– Почему же нет? Работа такая, – женщина продолжала улыбаться.

Сегодня она выглядела лет на пятнадцать моложе, чем в прошлый раз. Глаза сияли, волосы явно побывали в руках хорошего парикмахера, выглядывающая из-под халата сиреневая шелковая блузка у горла была заколота изящной брошью. Даже бейджик был, казалось, новый, имя «Наталья» читалось ясно.

– Наташ, вас сегодня прямо не узнать, – улыбнулся в ответ Александр. – Преображение Золушки или как-то так.

– День рождения у меня вчера был, – довольно засмеялась продавщица. – Блистаю остатками роскоши. Вот сестренка брошку подарила, глядите, – она задрала подбородок и выпятила шею, чтобы продемонстрировать украшение.

Брошь и впрямь была прелестна. Ничего броского, нарочито «богатого», все просто и благородно. Продолговатый темно-синий камень в тонких серебристых прожилках (вряд ли даже полудрагоценный, скорее поделочный) окружало серебряное кружево, на котором, как лучики, расходящиеся от центра, лежали тонкие светло-голубые кристаллики.

И вдруг оказалось, что глаза у продавщицы вовсе не тусклые, а тоже голубые, а на серых еще недавно щеках появился нежный румянец, и даже, как это у женщин называется, тонус, что ли? В нераспустившийся бутон продавщица не превратилась, но и безнадежно увядшим цветком быть перестала.

– Очень вам идет, – похвалил Александр. – Должно быть, вы с сестрой очень дружны?

– Знаете, сама удивляюсь, – задумчиво ответила женщина. – Анжелка всегда наособицу была, сверху вниз глядела, а когда бизнес ее медным тазом накрылся, и вовсе отстранилась. Стыдно, что ли, стало? А чего стыдного? Работает же, не подаяния просит, а что в ресторане, так не на панели же. Ну эсэмэску на праздник пришлет, и все. А тут заявилась, а тетка Фира хитро так в мою сторону смотрит – может, она Анжелку-то и накрутила, что негоже родню забывать? Но вот пришла и брошку эту подарила. До сих пор в себя прийти не могу… Ой, да что ж я, ей-богу? Что вам до моих дел!

– Почему же? У вас радость, вам хочется поделиться, – ему вдруг вспомнилась сумасшедшая скрипачка, что хвасталась вернувшимся женихом, должно быть, он, Александр, пробуждает в особах женского пола стремление к откровенности, эдакий всеобщий дядюшка. Или дедушка, эх. – Семья, по-моему, это важно. Родная сестра?

– Родная… Единокровная… Брать-то что будете? Кефир? Хлебушка?

«Хлебушка» она произносила так нежно, что он словно опять оказался с дедом на старой даче. Улыбнулся:

– «Орловский» не весь еще съели? Давайте буханку, вправду хорош оказался. Ну и кефиру, куда ж без него?

– А мясного? Как же мужчине без мяса?

– Да я вроде не так чтоб голоден…

– Курочку копченую? Есть грудки, есть крылышки, есть ноги, только сегодня получили. Это нам тесть хозяйкин поставляет. Ферма у него за Сергиевым Посадом…

Он согласился на грудку. И минут через двадцать – пока поднялся к себе, пока разделся, пока умылся – понял, что соврал. Голоден. И даже очень. Или это курица так пахла? Он хотел оставить половину на завтра, но, увлекшись, умял всю, вспомнив внезапно вычитанное где-то из пушкинской переписки: «Курица – глупая птица: двоим мало, одному стыдно». И ничего не стыдно! Впрочем, он ведь и не целую курицу смел, а только грудку. Похлопал себя по сытому животу, заварил чаю, вымыл тщательно руки. На сегодня у него имелось еще одно дело. Посидел еще немного, подумал… И решительно двинулся в комнату.

Лупа нашлась именно там, где он и припомнил, – в маминой коробке с разноцветными нитками и тому подобной швейной дребеденью. Маленькая, сантиметра три в диаметре, но ему хватит.

Буква «н» в фамилии «Иванова» при увеличении как-то расползлась, стала корявой. То ли ручка бумагу царапнула, то ли и впрямь это «ш», а не «н». Да еще завитушки от верхней строчки… Да и «о» в повторяющемся тут и там «Тося» вполне могло оказаться и «а».

Но ведь дед повторял «Тося»! Или… нет? Тихий, тихий шепот, почти шелест. Может, и не «Тося» вовсе, а «Тася»? Может. А может, и Тося, но, прав Белов, создание уменьшительных никаким правилам не подчиняется. Но вот фамилия…

Эх, если бы он сразу постарался как следует разглядеть! Столько времени потерял!

Впрочем, думал он, глядя на разноцветные огоньки напротив – соседний дом заслоняли тополя-переростки, и сейчас его окна казались новогодними украшениями среди голых ветвей. А ведь за каждым таким огоньком – живые люди. Которые ничего не знают об Александре, у них свои заботы и свои радости, и, может быть, сейчас кто-то тоже сокрушается: что ж я раньше-то! Потому что все люди – разные, но в то же самое время все люди – одинаковые.

Почему-то именно работа таксистом начала наводить его на такие странные, непривычные мысли. За этот год он узнал о людях больше, чем за всю предшествующую жизнь. Столько разных дорог, столько судеб, не похожих одна на другую, и все-таки в чем-то перекликающихся. Видел он и счастливых, и несчастных, видел тех, чья жизнь потерпела крах, и тех, кого опьяняла и окрыляла надежда. Наверное, из всего этого можно было сделать какие-то глубокие философские выводы. Или даже вывести идеальную формулу счастливой жизни.

Но сколько ни философствуй, сколько ни обобщай, не найдешь этой формулы. Не потому что дурак, а потому что нет ее. Люди из века в век повторяют одни и те же ошибки, страдают от одиночества в огромном, перенаселенном человеческом муравейнике – и не знают, как зовут ближайших соседей, мечтают о чудесах – и не отрывают взгляда от гаджетов. И чувствуют себя бесприютными – в шаге от распахнутой двери.

Глава 16

Грохот распахнутой двери сотряс, кажется, всю квартиру.

– Леська! Ты где? – ворвавшаяся в прихожую Карина вдруг затихла. – Ой, Таисия Николаевна, простите! Я… я тороплюсь очень

– Карин, ты чего буянишь? – Олеся не то чтобы испугалась, запасные ключи у подруги имелись с давних времен, но утреннее явление ее было… странным. Впрочем, тараторила она так же, как обычно.

– Ой, говорю же, тороплюсь. Леська, давай быстренько, я тебя в твою богадельню заброшу, как раз в ту сторону еду. Простите, Таисия Николаевна! Я вас разбудила, да?

– Нет-нет, я рано просыпаюсь, но… Лесенька, как же – без завтрака?

– У меня шоколадка в машине есть, – отмахнулась Карина, – а кофе в «Маке» возьмем. Леська, ты готова?

Она практически выволокла Олесю из квартиры, но заговорила, только усевшись в приткнутую у подъезда машину:

– Рассказывай!

– Ты про…

– Про твои вчерашние приключения, да.

– Да какие там приключения, все ж нормально. Самой неудобно.

– Неудобно ей! Он что, набросился на тебя? Да я его… Но…

– Но, Карин. Я тебе когда позвонила, ты ж сама идею одобрила, помнишь, что сказала? Про минимум и максимум?

– Ну… Что ты молодец, свидание – не пара на пару, а чисто вдвоем – это минимум, на который ты должна решиться.

– А максимум…

– Чего пристала, я ж правду сказала! Что тебе с Артурчиком переспать надо. Не отношения заводить, а так, чтоб из ямы вылезти. Господи! И ты… что? Решила одним махом…

– Да ничего я не решила, само все вышло. То есть… не вышло. Мы в дансинге были, поболтали сперва, потом танцевали, потом… там какие-то девицы на него вешаться стали, явно знакомые, на меня, как на таракана в тарелке, глядели.

– И?

– И он… ну извинился, сказал, что не подумал… предложил переместиться куда-нибудь…

– К нему.

– Да. То есть нет. То есть он сперва сказал куда-нибудь, потом, что можно и к нему.

– И ты согласилась?

– Ну да. Танцевать с ним приятно было, и… не подумай, я правда ничего не решала, но когда мы к нему вошли…

– Он что, все-таки набросился?

– Да нет же! Я еще в прихожей была, он сразу на кухню, начал оттуда что-то про вино говорить…

– И?

– Карин, мне вдруг так страшно стало! Как будто меня мешком накрыли, и я сейчас задохнусь. Схватила пуховик, ноги в сапоги, вылетела в подъезд, сапоги хлябают, я их застегнула кое-как – и вниз по лестнице, как будто гонятся за мной. Выскочила наружу – и давай ходу. Карин, вот ей-богу, не соображала ничего.

– Это я уже поняла. Вот, кстати, возьми, – подруга потянулась на заднее сиденье, бросила Олесе на колени ее собственную сумку.

Ключи, телефон и прочие мелочи вроде кошелька лежали внутри, как и положено.

– Я про нее вспомнила, когда уже довольно далеко отбежала.

– Вернуться, конечно, никак?

– Да я ж квартиру не запомнила, знаешь, как у меня с цифрами. Ну и… вообще.

– Стыдно стало?

– Еще как. Напугала бедного Артурчика.

– Не то слово. Врывается этот… Ромео к Эдику ни свет ни заря, белый весь, сбежала, говорит, сумку бросила, а я… а она… Короче, в истерике парнишка.

– И ты сразу к нам? А если бы…

– Олесь, ты чего? – Карина отпустила на мгновение руль, покрутив пальцем у виска. – Мозги на место так и не встали? Если б ты ночевать не явилась, не предупредив, кому Таисия Николаевна названивать принялась бы? А раз тихо, значит, до дому ты все же добралась, причем целая и невредимая, иначе, опять же, Таисия Николаевна непременно бы мне позвонила. Ну вот я и решила свои выводы лично проверить.

– Моими ключами открыла?

– А что? Нет, ваши у меня где-то лежат, но, честно, напрочь не помню где. А, ладно, как добралась-то?

– Да как-то… Шла, шла, потом в набережную уперлась, а там мост. Красиво так, спокойно. Стояла, потом мужик подошел, я даже не испугалась, представляешь? Оказался таксист, довез и даже денег не взял, сказал, смена закончилась, а он хочет плюсик в карму.

– Везет нам с тобой на таксистов. Точно с тем не хочешь познакомиться?

– Карин!

– Ладно, вот твоя богадельня, топай. Мне правда торопиться надо.

Усадив вышедшую наконец из отпуска Асю за стойку, Олеся скрылась в хранилище. Чего-чего, а бумажной работы в библиотеке всегда навалом. Но на самом деле она просто забилась в угол, баюкая опять занывшую руку.

Пять лет назад

Двойные, тройные, пиццикато, флажолеты… Выше, сильнее, ярче! Не думать о технике? Что о ней думать – музыка сама, сама все сделает! Она подхватывает – и летит! И ты – летишь вместе с ней! Светлее, ярче, мощнее!

Римма Федоровна молчала.

Олеся глядела, прикусив губу – неужели не то?

– Тебе не хватает… – начала Римма Федоровна, и Олеся почувствовала, как внутри что-то обрывается. Леденеет. Не хватает? Почему Римма Федоровна качает головой? – Уверенности тебе, девочка моя, не хватает. Что такое, в самом-то деле? Вот только что ты играла – и была на вершине. И вдруг – глядишь на меня, как горничная, которая боится, что где-то нашлась пыль. Плечи расправь.

Олеся послушалась.

– Уже лучше. У тебя крылья наконец-то прорезались, а ты все оглядываешься на чужое мнение.

– Но вы…

– Ну я. Мое мнение… да. Но вот так вот ждать сторонней поддержки… Не дело это. Нет, не дело. Впереди Братовник.

– Б-б-р-рат-товник? Н-но к-как… Я ведь даже еще не… в смысле еще студентка, разве…

Братовник? Международный конкурс имени Яна Кубелика? Один из самых… Не может быть, Олеся что-то неправильно поняла, Римма Федоровна не может это говорить всерьез. Но та – улыбалась:

– Тебе до выпуска рукой подать. Вот вместо экзамена по специальности и будет Братовник. Точнее, отбор на конкурс. От Гнесинки в национальном отборе участвуют двое. Так что готовиться будете с Лешей. Но в Братовник поедет только один, ты ведь понимаешь? И заниматься придется еще больше.

Олеся только кивнула, бережно укладывая скрипку в футляр и укутывая ее нежным кашемировым шарфом – совсем стареньким, бабушка говорила, что он остался от мамы. Заниматься еще больше? Да она… да ради такого… Братовник! Герман недовольно морщился, когда она занималась дома – он же не бездельник, работает, устает, дома хочется тишины. Значит, придется здесь, в родных стенах. Правда, Герману и это может не понравиться. Иногда трудно бывает ему что-то объяснить. Может просто запретить – как на прошлой неделе, когда Олеся собиралась посидеть в кафе с Кариной, – может и вспылить. Потом будет целовать и называть дурочкой. Наверное, она и впрямь дурочка. Он же всего-навсего старается подтянуть ее до своего уровня. Чтоб не ловить недоуменных взглядов друзей (и особенно подруг): где ты «такое» откопал и, главное, на фига? Рядом с блестящим Германом Олеся действительно была слишком… обыкновенной. Тусклой. Неподходящей.

Но если получится победить в Братовнике… или хотя бы пройти отбор – один кандидат от страны, все сурово, – тогда она ведь будет уже не «непонятно кто», а вполне видная персона?

– О чем задумалась, звезда факультета? – Улыбающийся Лешка стоял совсем рядом с кабинетом Риммы Федоровны. – Тебе уже сказали?

– Угу.

– Не слышу восторга в голосе, – хмыкнул Каринкин жених.

– Какой восторг, Леш? Страшно!

– Тебе? Страшно?

– А тебе нет? От одной Гнесинки нас двое, а представь, сколько всего в национальном отборе? Так что даже на этом уровне все вилами на воде, а уж в Чехии, где со всего мира…

– Лесь, ты вообще? – Он покрутил длинным «скрипичным» пальцем у виска. – От нас, видите ли, двое. Я тут, насколько понимаю, чисто для мебели. Ну чтоб ты не расслаблялась. Так-то ты меня как стоячего обойдешь. Да и весь этот национальный отбор. Ну кто тебе ровня? Разве что Сметанкин – помнишь, из Питера? Да и то. От тебя ж искры летят, когда ты играешь, а он… Да и программа у него попроще. Ты ж «Розу» повезешь? И, кстати, думаешь, там, в Чехии, много будет тех, кто…

– Леш, я пока ничего никуда не везу. Еще пахать и пахать, – она мотнула головой и включила мобильник. Ох, двенадцать неотвеченных! И время… ох и еще раз ох. Одиннадцатый час! Долгонько они с Риммой Федоровной занимались. Герман сердился, когда она забывала включить телефон. И расписание помнил, и звонил постоянно, беспокоился, где она и что с ней. Но это тоже было приятно.

– Что, потерял тебя твой повелитель? – хмыкнул Лешка. – Бросала б ты его.

– Спятил?

– Ну тогда хоть после Братовника подумай на эту тему.

Вот дурак-то!

Знакомая черная машина стояла совсем рядом, и Олеся счастливо заулыбалась. Все, все получится! И Лешку она обойдет, вот! Ведь сама Римма Федоровна сказала! Сложность подготовленной программы – это ведь тоже будут учитывать. Лешке до «Последней розы лета» как до Китая пешком. И даже питерскому Сметанкину тоже! Спору нет, он сильный исполнитель, но сейчас Олеся пожалуй что и сильнее. И ей нужно победить именно сейчас! Тогда уж никто не посмеет недоуменные взгляды в ее сторону кидать.

– Братовник? Это где? – лениво переспросил Герман, когда Олеся уселась в машину.

– Это в Чехии. Международный конкурс имени Яна Кубелика.

– Типа будете мериться, у кого смычок длиннее?

– Герман! – возмутилась Олеся.

Он смеялся:

– Фырь, фырь, заполыхала! Цыц, джэнчина! И, кстати, что за красавец тебя к выходу провожал?

– Лешка, Каринкин жених, он тоже будет в отборе участвовать.

– И вы, значит, до ночи это обсуждали?

– Ничего мы не обсуждали! То есть обсуждали, но не с ним, а с Риммой Федоровной, это она меня задержала.

– Ну да, ну да. А он просто ждал под дверью. И про невесту забыл, да?

– Герман, ну это уже глупо! Конечно, он ждал. Братовник же! Это как… ну, может, не Олимпиада, но чемпионат мира – точно, – Олеся положила ладонь на локоть Германа, но он резким рывком сбросил ее, так и не проронив больше ни слова.

Тишина в машине – даже радио было выключено – давила. Даже пугала. Хотелось, как в детстве, нырнуть с головой под одеяло. Или хотя бы зажать глаза ладошками – я в домике!

Все так же молча Герман провел машину в арку подземной парковки, заглушил мотор и даже помог Олесе выйти. Гнев гневом, а воспитание никуда не девается. Футляр со скрипкой Олеся несла сама, едва успевая за Германом – он шагал к лифтам широко, даже не оглядываясь, пришлось чуть не бежать, чтобы догнать его. Ревнует, глупый. Лешка – это же просто Лешка, а он ревнует. Господи, ну сколько можно молчать! Даже холодно стало.

– Быть может, я плохо с тобой обращаюсь? – тихо спросил он, когда они оказались наконец в квартире. – Требую чего-то невероятного?

– Нет, – прошептала Олеся. Не знаешь, что отвечать – отвечай что угодно, даже неси чушь. Если отмалчиваться – его раздражение вспыхнет, как костер, в который плеснули бензина.

– Или, может, я делаю из тебя домработницу? Может, ты целые дни драишь тут полы и унитазы? Или прислуживаешь мне, стоя на коленях? – он продолжал говорить все тем же спокойным, почти безразличным голосом, глядя даже не на Олесю, а куда-то в угол. – Или я заставляю тебя ходить в обносках, штопать чулки и питаться черствыми корками?

– Ты очень щедрый, – Олеся и сама слышала, как невыносимо жалко звучит ее собственный голос.

– Тогда, значит, ты, вероятно, считаешь, что мне на тебя плевать? Что мне безразлично, где ты, с кем, что с тобой происходит?

– Я была у Риммы Федоровны…

– У Риммы, значит, Федоровны… И почему-то с женихом этой шалавы Карины.

– Она не шалава! – не выдержала Олеся. – Герман, пожалуйста, я же объяс…

– Ты даже трубку не соизволила поднять, когда я звонил, – перебил он, сохраняя все тот же ровный спокойный тон. – Я звонил тебе двенадцать раз. Ты не только не ответила, ты даже не перезвонила.

– Я не слышала. Ты же знаешь, у нас положено выключать телефон во время занятий.

– Заня-атий? – чуть не с улыбкой переспросил Герман. – Чем же таким увлекательным ты была занята?

– Римма Федоровна хочет, чтобы я…

– Римма Федоровна хочет? И ты тут же исполняешь? С радостным визгом, так? Я же хотел… я просил всего лишь не заставлять меня волноваться. Всего лишь, – и он вдруг коротко, без замаха хлестнул ее по щеке.

– Пожалуйста! – Она быстро убрала за спину футляр, который так и не выпустила. – Не надо, пожалуйста! Я просто занималась…

– Ты. Просто. Занималась, – повторил он раздельно. – И я еще раз спрашиваю – чем же? Почему ты позволяешь себе изводить меня? Я разве не просил тебя? Не предупреждал?

Попятившись, Олеся уперлась спиной в дверь. Футляр впился в позвоночник, державшая его рука заныла от неудобного положения, пришлось снова прижать свой «волшебный сундучок» к груди.

– Мне лучше сегодня поехать к бабушке… – тихо, но твердо проговорила она.

– Тебе лучше? – холодно переспросил Герман. – Почему все время я слышу только о том, как будет лучше тебе? О да, очень удобно. Красивая одежда, украшения, вкусная еда, которую не нужно готовить, театры, выставки – все для твоего удовольствия. Все, что для тебя приятно. И кто тут я? Тот, кто обязан обеспечить тебе все эти удобства? И нет надобности даже мимолетно задуматься о том, как лучше, приятнее и удобнее для меня? Зачем? Ты у нас звезда! Надежда отечественной музыки, так? А я – никто, обслуживающий персонал? Кошелек на ножках?

Слезы уже застилали глаза, так что Герман выглядел огромным темным пятном. Олеся опустила голову, пытаясь сморгнуть эти чертовы слезы!

– Даже глядеть на меня не желаешь? И молчишь? Специально молчишь, чтоб нервы мне потрепать?

Голос его продолжал оставаться все таким же спокойным, словно он и не произносил ничего ужасного, а спрашивал, кто последний в очереди. Олеся вдруг подумала, что это очень глупое сравнение, вряд ли Герман хоть раз в жизни бывал хоть в какой-то очереди…

Удар был не сильнее предыдущего, но голова стукнулась о дверь, и висок прострелило болью. Олеся невольно вскрикнула.

– Уже не молчишь? Теперь ты вспомнила о моем существовании? Соизволила? И хватит цепляться за свою пиликалку! – Он принялся отдирать ее руки от прижатого к груди футляра.

– Осторожно! – невольно вскрикнула Олеся и тут же пожалела об этом.

Побелев от бешенства, Герман одним рывком выхватил у нее футляр.

– Вот, значит, что для тебя дороже… – пробормотал он, отщелкивая замочки.

– Герман, пожалуйста! Остановись! Герман! Ты ведь сам потом пожалеешь! Пожалуйста! Я ведь люблю тебя! Зачем ты…

Господи, почему она не поехала сегодня к бабушке! Рассказала бы про Братовник, та порадовалась бы. Но она думала, что Герман тоже порадуется, будет гордиться – вот какая у меня девушка! Но у него, похоже, был тяжелый день. Уставая, он легко выходил из себя, мог и толкнуть, и ударить сгоряча – а после стоял на коленях и умолял его простить. В интернете писали, что после первой же попытки распустить руки нужно разворачиваться и уходить, но разве можно? Он так искренне терзался раскаянием, был таким трогательно виноватым, таким нежным… У него просто взрывной характер, повторяла себе Олеся, так бывает, он не виноват, что взрывается, и главное – он же меня любит. А я – его. Мы…

– Ты меня любишь? – тихо, с непонятной интонацией повторил Герман. – Не-ет. Не нужно врать, деточка. Ты любишь только свою дурацкую пиликалку. Му-узыка! – издевательски протянул он. – Но мы с этим справимся, любовь моя. Хочешь знать как? Сю-юрпра-айз!

В последнее мгновение Олеся поняла, рванулась, попыталась выхватить футляр… Но резкий толчок отбросил ее к стене, плечо прострелило болью, в глазах на мгновение потемнело. Охнув, она сползла на пол.

Сон. Это просто страшный сон. Бывают такие кошмары: на тебя движется чудовище, а ты не можешь бежать – тело не слушается. Это просто сон…

Все с той же странной улыбкой Герман откинул крышку футляра – медленно, почти нежно. Олеся опять рванулась, пытаясь если не подняться, то хоть как-то помешать – но следующий удар, на этот раз носком ботинка, вновь ее отшвырнул.

– Ой, что это тут у нас такое интересненькое? Куколка в пеленочках? – хвосты шарфа, в который была завернута скрипка, повисли по обе стороны футляра как сломанные крылья. – Куколка… деревяшечка… Нельзя, деточка, любить деревяшечки, любить надо живых людей!

Он даже не стал вытаскивать скрипку из футляра. Раскрыл пошире, перехватил снизу – и шарахнул со всей силы о ближайший угол!

Звон, хруст, всхлип… Стук выкатившейся из своего отделения коробочки с канифолью… Герман перевернул покривившийся футляр, вытряхивая остатки того, что минуту назад…

Кто-то закричал – тонко, пронзительно, безумно. Олеся зажала уши ладонями и поняла, что кричала она сама. Спасибо хоть, слезы застили все, и она не видит того, что на полу…

– Что ты? Лесенька? Ну не плачь, не плачь, – опустившись рядом с Олесей на колени, Герман обнял ее, прижал, начал баюкать, покрывая волосы быстрыми нежными поцелуями. – Что ты, родная, я же люблю тебя…

А Олеся вдруг… захохотала. Герман от неожиданности отшатнулся, и вырваться удалось легко. И вырваться, и подняться на ноги.

– Любишь?!! – почти завизжала она. – Ты садист! Моральный урод, больной на всю голову! Не тяни ко мне свои мерзкие руки!

Именно сейчас она вдруг увидела его тонкие капризные губы, холодные лживые глаза, нервную дрожь пальцев… Да он же и впрямь псих! А она-то? Позволяла обращаться с собой как с вещью, как с игрушкой, с куклой, прятала синяки и принимала все это за любовь? Ей просто хотелось вырваться из вечного одиночества, а ему… ему необходимо кем-то управлять. Управлять… Контролировать… А она принимала этот безумный контроль за заботу? Никогда больше…

Но он уже тоже поднялся и встал рядом. За спиной – стена, ее запястья – в его жесткой, как наручники, хватке. Спокойный голос – таким увещевают детские истерики:

– Не выдумывай. Ты просто расстроилась и потому говоришь глупости. Я понимаю и даже не сержусь. Все будет хорошо…

Пытаясь вырваться, Олеся принялась кусать его холодные жесткие пальцы. Вырваться! Только вырваться! Любой ценой! Убежать. Спрятаться. И забыть, забыть обо всем этом, как о страшном сне…

– Ну-ка успокойся уже! – перехватив ее руки одной своей, свободной ладонью он отвесил ей звонкую пощечину, так что затылок вновь ударился о стену.

Герман же, коротко выдохнув сквозь стиснутые зубы, вдруг потянул ее по этой стене вниз, одновременно дергая подол платья, пытаясь не то содрать его, не то задрать повыше. Но платье было узким, швы трещали, Олеся яростно извивалась, пытаясь освободиться… В правое бедро ткнулось что-то острое… Смычок! То, что от него осталось: два коротких обломка, все еще соединенных лентой из конского волоса… Если бы только…

Зарычав, Герман на мгновение выпустил ее руки – ремень одной рукой расстегиваться не желал, а там еще и пуговица, и молния – хоть бы ее заело!

Молнию не заело, но схватить обломки смычка и ткнуть в Германа Олеся успела. Он взвыл так, что если бы рядом стоял стакан – лопнул бы от резонанса. Карузо так, говорят, стаканы бил – силой голоса. Только теперь Олеся поняла, куда угодил ее удар – прямо в пах. Острыми щепками. Пусть там и плотная джинса, но так тебе, урод, и надо!

Крови не было, но удар должен был оказаться… ощутимым. Пока Герман воет, она успеет открыть замок и выбежать в подъезд…

Не успела.

– Ты сделала мне больно, – голос Германа звучал так сухо и ровно, что невозможно было поверить: это он только что визжал недорезанной свиньей. – Ты вела себя недопустимо и будешь наказана.

Олеся едва верила собственным ушам. Это были слова – да и интонации тоже – какого-то чокнутого маньяка-садиста из киношного триллера, но уж точно не из реальной жизни!

Зато боль – Олесе показалось, что вся голова вдруг вспыхнула – была абсолютно реальной. Намотав ее волосы на руку, Герман потащил Олесю в спальню.

Бросил в дверном проеме. Поглядел несколько секунд сверху вниз на ее скорчившееся тело – глаза прищурены, на губах легкая улыбка. Резко схватил ее правую руку, приподнял, потянул – недалеко… Олеся почувствовала под ладонью гладкость дверного косяка…

И оглушительный грохот захлопнутой двери.

Хруста раздавленных пальцев она не услышала – сразу за ослепляющей вспышкой боли ее накрыла благословенная бессознательная тьма.

Глава 17

Тьма накрывала теперь город так быстро, что от ушедшей, утренней, до вечерней не оставалось совсем ничего. И тучи, низкие, тяжелые, держали эту тьму, не отпускали. Но сейчас это почему-то не пугало, не вгоняло в уныние.

И вчерашнее совпадение сегодня показалось не столько забавным, сколько почему-то обнадеживающим. Было что-то в этой случайной пассажирке. Да, симпатичная, но дело не в этом. В машине, задумавшись, она почему-то гладила левой рукой правую. Тихая, сосредоточенная. Совсем не такая, как ее подруга, сумасшедшая Карина. Хотя, может, они и не подруги, общее детство (соседки же!) еще не означает последующей дружбы. И все же приятно было думать, что отыскать молчаливую эту девушку (Олеся! даже имя нежное, не то что Карина!) будет нетрудно. Не то чтобы он собирался ее искать, но думать о такой возможности было все же приятно. Пусть будет.

Зал ресторана (который, разумеется, тоже именовался «Старый замок») заполняла пестрая толпа дорого (хотя иногда и безвкусно) одетых людей, со сцены лился известный некогда хит, исполняемый лично слегка утратившей блеск, но все еще узнаваемой звездой. На мгновение Александру даже показалось, что среди гостей мелькнула Кира. Вздрогнул, пригляделся – ох, нет, просто типаж тот же, да и место как раз из тех, куда она его старалась таскать. Дабы статус поддержать. Тьфу.

Анна Анатольевна, принимая от Александра цветы, заговорщицки подмигнула. Букет был из каких-то диковинных роз, на розы вовсе не похожих, дополненных вовсе уж неизвестными колокольчиками и черт знает чем еще. Неприлично дорогой, но на хорошее дело не жаль, думал он, расплачиваясь, да и статусное мероприятие требует статусных же аксессуаров. Цветы попроще рядом с хозяйкой выглядели бы убого. Восемьдесят? Я вас умоляю! Александру вспомнилось вдруг чье-то замечание: да кто заметит гусиные лапки при таком блеске в глазах!

Глаза Анны Анатольевны не просто блестели, они сияли! И чертики, чертики в них скакали – толпа дебютанток позавидует!

– Вы ослепительны, – совершенно искренне прошептал Александр, наклоняясь к ее руке.

– Льстец, – с явным удовольствием парировала юбилярша. – И смотритесь… – она окинула его быстрым оценивающим взглядом. – Наши гарпии на вас накинутся. Ну и мне развлечение, – она опять подмигнула и с тем же озорным выражением тихонько сообщила: – Ваш Родионов уже здесь, только самостоятельно к нему не суйтесь, я подведу и представлю. О, простите… – она повернулась к очередной паре гостей с приветливой, но холодноватой улыбкой.

В прежние времена Александр пустился бы на поиски потенциально полезных знакомств, но сейчас с невероятным облегчением отошел в сторону с бокалом минералки, разглядывая гостей. Редкие молодые лица, а в основном – старая гвардия. Чиновники (действующие и отставные), партийные функционеры, бизнесмены (выросшие из тех же кругов), их жены, поголовно занятые благотворительностью и поддержкой искусства. Если нынешние его, гм, потоки можно назвать искусством, мысленно усмехнулся он. Наблюдать вот так, без личного интереса, было любопытно. Но немного противно. Пока еще трезвые гости старательно распускали хвосты – у кого ярче и пышнее – разглагольствовали о модных премьерах, сохраняя на лицах скучающее выражение, рассуждали о преимуществах особняков в разных частях света (не факт, что таковые особняки имелись у каждого, но ведь так легко арендовать домик на неделю или хоть на часок, ради фотосессии, и создать впечатление, что он твой), изредка прерываясь на ленивые аплодисменты в адрес потасканной звезды на сцене. Не потому что слушали, а так, ритуально.

Пройдет совсем немного времени, и разговоры (и, главное, поведение) станут куда менее благопристойными.

– Скучаете, молодой человек? – Полноватая, но симпатичная дама лет сорока подошла сбоку, с бокалом, судя по томному блеску глаз, далеко не первым. – Что-то я раньше вас не видела. Откуда вы такой симпатичный? Родственник чей-то? Партнер? – это прозвучало несколько двусмысленно. – Кто вы, незнакомец?

Александр чуть отодвинулся: духами, крепкими и сладкими, дама, мягко говоря, не пренебрегала, а глубина ее декольте напоминала о старой шутке: вы не боитесь простудить… репутацию? Впрочем, с таким декольте и репутация должна быть соответствующая. Так что ответил он довольно сухо:

– Гость Анны Анатольевны.

– Оу! – Уже изрядно замаслившиеся глаза дамы обежали его фигуру с явным интересом. – Это уже рекомендация. Выпьем за знакомство? – Проворно подхватив с проплывающего мимо подноса сразу два бокала, она протянула один ему.

– Простите, я за рулем, – чуть улыбнулся Александр, спешно соображая, как бы повежливее от непрошенной собеседницы сбежать.

– Вот это зря! – назидательно сообщила та. – Без маленьких радостей жизнь делается пресной, как еда без соли. Впрочем… – по ярко накрашенным губам зазмеилась недвусмысленная улыбочка. – Радости могут быть не такие уж… маленькие… Кстати, я Кира… – прошептала она еще более томно.

Он чуть не поперхнулся минералкой. Но увы, нормы вежливости еще не отменяли, пришлось тоже представиться:

– Александр.

– Са-а-ша-а? – тягуче уточнила дама, придвигаясь всем своим жарким, налитым телом еще ближе, так что пространства для маневра у Александра почти не осталось. – Что же вы такой стеснительный, Са-аша? А я… – она тяжко вздохнула, отчего богатое содержимое декольте заколыхалось, так и норовя выплеснуться через край. – Так грустно бывает… Вроде все есть, а тут, – пальцы с хищным кровавым маникюром не оставляли сомнений, где располагается упомянутое «тут». – Тут так пусто…

Платье едва удерживало неодолимый напор «пустоты».

– Простите… – Александр попытался обогнуть прелестницу, но увы.

– Вы чем занимаетесь? – спросила она вдруг тем же сладким шепотом. Ну да, надо ж беседу поддерживать.

– В такси работаю, – сухо сообщил он.

Теперь едва не подавилась тезка бывшей жены:

– В т-такси? А! У вас таксопарк? Как интересно!

– Отнюдь, – парировал Александр самым любезным тоном. – Я таксист. Люди садятся ко мне в машину, я их везу, потом они дают мне за это деньги.

– Шутник! – Дама потрепала его по рукаву, попутно наверняка оценив качество ткани и дотянувшись «окровавленным» пальчиком до выглядывающих из-под манжеты часов. – А я ведь едва не купилась! Вы прелесть! Обожаю мальчиков с чувством юмора. Нам непременно нужно выпить.

– Я за рулем, – повторил он. – А костюм и часы, на которые вы столь оценивающе смотрите, могут быть подарком богатой любовницы. Такой вариант вам в голову не приходил?

Округлившиеся было глаза прелестницы сузились, как у выцеливающего жертву снайпера.

– Сашенька, – нежно проворковала появившаяся за плечом дамы Анна Анатольевна. Ее улыбка была столь же дружелюбна, как у голодной акулы.

Дама ретировалась.

– Похоже, она решила, что вы меня содержите, – вздохнул Александр, наклоняясь к изящному ушку юбилярши.

– Так это же чудесно! Нет, я надеялась, что она в тебя вцепится, но… Теперь вся эта публика, или по меньшей мере женская ее часть, будет обсуждать не качество и стоимость торжества, а то, что старая перечница и в восемьдесят не угомонилась, молодого любовника притащила. Чудесно, просто чудесно! Такой комплимент в мои-то годы, – она опять подмигнула. – Уж Кирочка-то разнесет сплетню…

– А она…

– О! Кира Липкина. Та еще акулочка. Начинала простой репортершей, доросла до совладелицы, причем… А, неважно. Главное, она и сейчас не пренебрегает. Под псевдонимами, конечно, но кого этим обманешь. Ай, ну ее. Пойдемте, я вас с Родионовым сведу.

Едва взглянув на бывшего комсомольского лидера и главу районной управы, Александр тут же понял, почему в Сети нет сегодняшних его фотографий, самые свежие – десятилетней давности. За эти годы Родионов сильно сдал. Черты когда-то чеканного лица оплыли, нос, наоборот, заострился, тяжелые мешки под глазами плавно перетекали в обвислые щеки, желто-серый цвет которых явственно сообщал: здоровье когдатошнего «владыки» оставляет желать много, много лучшего. Даже волосы заметно поредели. Впрочем, собеседник его, шамкающий расплывшимися губами под нависшим носом, смотрелся еще хуже.

– Дмитрий Васильевич, – привычно властным тоном позвала Анна Анатольевна.

Родионов отвернулся от крючконосого старика с заметным облегчением.

– Что угодно королеве вечера?

Кажется, он собирался приложиться к ручке, но хозяйка не позволила, сухо сообщив:

– Знакомьтесь, это Александр. Ему нужно с вами побеседовать. Пожалуйста, уделите ему время, – вежливая просьба в ее устах прозвучала приказом.

– Журналист?! – Все еще густые, черные с проседью брови сошлись над вялой переносицей.

– Ни боже мой, – почти фыркнула Анна Анатольевна. – Так далеко даже мой цинизм не распространяется. У мальчика сугубо частный вопрос. Но я, Дмитрий Васильевич, настоятельно прошу вас помочь моему другу, – металл в ее голосе звучал уже совершенно неприкрыто.

– Как можно отказать вам? Да еще и в такой день! – Он опять попытался поцеловать руку юбилярши, но та опять ловко уклонилась от «чести».

Кто же она такая, мельком подумал Александр, но тут же отмахнулся от этой мысли. Раньше он непременно все что можно выяснил бы, ясно ведь, что знакомство с ума сойти какое многообещающее. Но сейчас – какая разница, кто какую ступень иерархии занимает, был бы человек хороший. Хорошесть же Анны Анатольевны никаких сомнений не вызывала.

– Здесь есть отдельные кабинеты, – все так же холодно сообщила она, ни на мгновение не сомневаясь, что распоряжению ее Родионов неукоснительно повинуется. – Вас проводят.

– Прошу, – материализовавшийся рядом официант провел их в небольшую комнату возле основного зала.

– Какие вопросы? – брезгливо поинтересовался Родионов, опускаясь в угловое кресло.

Александр садиться не стал. Так, стоя, он словно бы лучше контролировал ситуацию, хотя сама идея встречи с этим мерзавцем сейчас перестала казаться такой уж разумной. Тем более что имя Тоси ему уже известно. Но раз уж стараниями Анны Анатольевны эта встреча устроена, надо пользоваться.

– Мой дед, Борис Петрович Суховеров, учился…

– Да помню я этого придурка! – перебил его Родионов. – Идейный был, статейки писал, монологи со сцены читал… – Лицо его, и без того обрюзгшее, совсем перекосилось. – Я бы его вот так, – он царапнул по столу подагрическим пальцем, словно насекомое придавил. – Да за него секретарь наш тогда горой стоял. Как же, такой идейный мальчик!

– Так вы боялись, что он вам дорогу перейдет? – удивился Саша.

– Он? Мне? Да он против меня сопля был!

На мгновение перед глазами Александра возникла яркая, как фотовспышка, картинка: размахнувшись, он от всей души вминает ладонь в эту отвратительную физиономию. Мелькнула – и пропала. Бить? Вот… это? Да это же трясущийся слизняк и ничего больше. Он усмехнулся:

– Вы ведь до сих пор его боитесь, вот чудеса. Дед и думать забыл, а вы помните. Боретесь с ним. Только вся борьба в вашей собственной голове. Собственной тени боитесь. И тогда, и, что еще смешнее, сейчас.

– Не наглей, сопляк, – оборвал его Родионов. – Это ты ко мне пришел, а не я к тебе. Зачем? Дед прислал? А говоришь, он забыл.

– Нет, не он. Я пришел спросить о Тосе.

– Какая еще… – Родионов вдруг осекся. – А! Значит, правильно я тогда…

– Что правильно? – Александр шагнул ближе, но старик этого, кажется, даже не заметил, погрузившись в воспоминания.

– Напрямик-то не вышло, пришлось подходы искать. У всех есть больные места, и у твоего дедули тоже. Тося… Имя-то я забыл, да какая разница. Мне про нее дружок его доложил, он мне все-все докладывал.

– Колокольцев?

– Знаешь? И откуда?

– Деду потом Тосина соседка по общежитию рассказала, что Мишка за ней ухлестывал. А после уже и сам он признался.

– Вот паразит! – засмеялся Родионов. – Да не ухлестывал он, хотя… Сам, говоришь, во всем признался? Совесть, что ли, проснулась? А, да какая там совесть!

– Он сказал дедушке, что у Тоси с вами роман. А потом, что сам он…

– Да кто она такая, мне с ней роман крутить? Нищета понаехавшая! Не, ну пару-тройку свиданий я перетерпел, она ничего так была, свеженькая, только в руки не давалась. Ну я Мишку на нее напустил. Чтоб, значит, увел у Борьки девчонку. Да Мишка слабак оказался. Пришлось другие методы использовать. У каждого, знаешь ли, свои рычажки найдутся, вот и у меня на эту, как ее, Тосю, нашлись. Чего пялишься? – вдруг рявкнул он. – Думаешь, если ты Анютин гость, на тебя управы не найтись? На тебя тоже найдется.

– Это вы мне угрожаете, что ли?

– А это как пойдет, – тихим, но сейчас совершенно не старческим голосом протянул вдруг Родионов.

Александр с изумлением увидел, что он… улыбается.

– Все в порядке? – В комнату шагнул подтянутый моложавый красавец не старше сорока с холодной, высокомерной усмешкой на тонких губах.

– Ты вовремя, – кивнул Родионов. – Пусть твои ребятки этого фрукта обыщут. На предмет записывающих устройств. Не люблю.

– Кто ж любит, – усмехнулся новоприбывший и, оглянувшись, кивнул кому-то в коридоре.

В комнате появились «двое из ларца, одинаковых с лица». Фигуры у них, впрочем, тоже были словно в одной пресс-форме отлиты.

Интересно, подумал Александр, а это вообще нормально: на чужом приеме (на юбилее!) вот так хамски обращаться с одним из гостей? Да кто их, «высшее общество», знает, с досадой констатировал он, может, и нормально. Ну разве что Анна Анатольевна, если узнает, пальчиком погрозит. А так – просто бизнес, ничего личного. На входе-то в ресторан охрана со сканерами стоит, и что? И нормально.

– Могли и спросить, – усмехнулся он в сторону Родионова. – Мне незачем было ничего записывать.

Двое из ларца, однако, повинуясь какому-то знаку красавца, приступили к обыску. Быстро, умело, механически.

– Только телефон, – сообщил в итоге один из них. – Но в пассивном режиме, на него не писали. Больше ничего, Ге…

Красавец, так и стоявший на пороге, выразительно покачал головой. Но Александр уже утвердился в своих подозрениях. Сходство этого типа со старыми фотографиями Родионова было не то чтобы явным, но вполне заметным. Как там звали родионовского внучка, упомянутого в беловском досье? Что-то на «Ге» вроде. Похоже, это он и есть. Депутат, по культурке специализируется.

Ну да, обыскивали его вполне культурно.

– Деду привет передавай, – бросил Родионов. – Свидимся вряд ли, но скажи, что помню, – он закашлялся, и только через минуту Александр понял, что это был смех.

– Спасибо за беседу, – вежливо кивнул он, делая вид, что ни охранников, ни их хозяина тут нет, только он сам и Родионов. – Было очень… познавательно.

Выпустили его без возражений.

В банкетном зале со всех сторон доносился звон бокалов, голоса и смех стали громче и резче, гости уже порядком поднабрались.

Искать в разогретой винными парами толпе хозяйку не хотелось, но она появилась возле него сама:

– Успешно?

– Вполне, – улыбнулся он. – Спасибо вам.

– Вот, возьми, – Анна Анатольевна протянула ему визитку, очень простую. – Тут прямой номер. Мало ли что понадобится. Ты хороший мальчик. Тут таких… мало.

Кажется, она собиралась сказать «нет», но в последний момент соблюла точность. Не бывает, чтоб только белое или только черное.

– Спасибо, – еще раз поблагодарил Александр и направился к выходу. Душно у вас тут, г-гос-спода.

Отойдя от ресторанного крыльца на несколько шагов, он остановился немного подумать. Снегопад решил взять выходной, и на черном небе остро блестели далекие, но очень яркие звезды.

Ничего ценного в состоявшемся разговоре не было, так что и смысла его записывать не было. И обыск был не нужен, и зачем тогда? Разве что напугать. Чтоб не лез. Собственно, и не собирался, нужны вы мне! Паучья свора, тьфу на вас. Но интересно: а вообще можно как-то обезопасить себя от подобных обысков? То есть, если обыск предшествует событию, тут уж ничего не поделаешь, а вот если как сейчас? Если действительно писать разговор – на телефон ли, на другое ли устройство, – но пусть запись сразу уходит, например, в облако. Наверняка же так можно сделать? Технически то есть. И тогда впрямь: после драки кулаками махать поздно будет.

Он даже телефон вытащил на предмет поискать нужную функцию (сейчас не нужно, после может пригодиться), но тот, словно только того и ждал, залился переливчатой трелью.

Звонил отец. Но в первый момент Александру показалось, что с отцовского номера его вызвал кто-то чужой, так незнакомо звучал голос:

– Приезжай в больницу.

– Что… что-то случилось? – спрашивая, он уже знал ответ, но вопреки всему, вопреки мертвому отцовскому голосу, еще надеялся. Ну хотя бы – что дед еще жив, что можно еще успеть проститься…

– Приезжай… Папа… он… только что…

Нечестно. Так нечестно. Несправедливо. Да, смерть всегда внезапна, даже если знаешь все заранее, к такому не подготовишься, удар все равно выбивает из-под ног почву, а из легких – остатки воздуха.

Остатки. Какие остатки, когда человека – нет? И не будет.

Не будет голоса, не будет слишком крепкого, очень сладкого чая, не будет жгучего солнца и сверкающей глади пруда, не будет присевшей на поплавок стрекозы и чуть подгоревшей в походном котелке каши. Вернее, все это будет, но уже без деда, и, значит, будет непоправимо не таким, утратившим что-то самое важное.

– Я у вас вчера елочные игрушки покупал, хочу вернуть, они бракованные.

– Что с ними? Потускнели? Не блестят?

– Блестят. Но… не радуют.

Как звезды над головой.

Или… все не так? Ведь где-то там, в немыслимом далеке, звезда уже погасла, а мы продолжаем видеть ее свет. И пока мы ее видим, звезда еще жива?

Вот только со звездами не поговоришь.

Глава 18

«Поговорим со звездами» было написано не слишком крупно, зато заголовок «Молодым везде у нас дорога?» занимал чуть не полстраницы браузера, закрывая к тому же верхнюю треть первой фотографии.

– Асенька… – вздохнула Олеся.

– Ну погоди, я быстренько? – На симпатичной мордашке младшего библиотекаря явственно читалось такое детское «ну пожа-алуйста, еще немно-ожечко!», что Олеся едва не засмеялась.

Но лицо сделала строгое:

– Ась, ничего, что это вообще-то мое рабочее место?

– Ой, да ладно! Пять минут! Нет же никого!

– Зачем тебе это? – Олеся поморщилась, любовь напарницы ко всякого рода «светским» сплетням ее изрядно удивляла.

– Интересно же! Типа небожители, а они… Бабке восемьдесят стукнуло, а она на юбилей молодого любовника притащила. Типа как если бы наша Эльвира… Нет, ты глянь!

Вздохнув, Олеся глянула. До восьмидесяти «их» Эльвире Валерьевне было еще далековато, но и впрямь, представить ее с молодым чичисбеем было затруднительно. А вот эту, со снимка – запросто. Бабкой дама не выглядела от слова совсем. Она просто… выглядела. И крупных цифр «80» на пышной гирлянде, под которой она стояла, не стеснялась вовсе. И седина на гордо поднятой голове смотрелась короной. Но спутник, которому дама улыбалась как-то и вправду чересчур уж нежно, действительно годился ей не то что в сыновья, а пожалуй, что и во внуки. Хотя так стоит, что и не разглядишь толком. А немного сзади и справа…

Нет! Олеся зажала рукой рот, давя готовый вырваться крик. Сглотнула. Ася, к счастью, ничего не заметила, увлекшись чтением. Прокрутила страницу ниже, так что поразивший Олесю снимок исчез. Но она продолжала его видеть. Нет, не юбиляршу, не молодого ее спутника – того, кто, улыбаясь, стоял неподалеку от них. Не совсем в фокусе, но могла ли она его не узнать!

Пять лет назад

– Айрис Келли, девятнадцатилетняя ирландская скрипачка, покорила аудиторию своей трактовкой знаменитой вариации Генриха Эрнста…

– Выключи… – прошептала Олеся.

Зачем ей знать, кто победил на конкурсе имени Яна Кубелика? Зачем ей теперь вообще музыкальные новости? Она вцепилась зубами в правое запястье, словно хотела отгрызть проклятую руку! Как угодивший в капкан зверь отгрызает лапу – и убегает! Хромой, но свободный. Хороша свобода на трех лапах…

Должно быть, она застонала вслух. Бабушка тут же подскочила, захлопотала, заохала:

– Лесенька, ну что ты! Все еще наладится. И Алексей Давыдович говорит, что надо упражнения делать, разрабатывать… И рука правая все-таки, не левая. И запястье уцелело…

– Больно… – стоило лишь подумать о том, как рука ложится на смычок – и запястье (уцелело оно, ага!) простреливало болью, а пальцы скрючивались, как у дохлой курицы.

– Лесенька, ну а как спортсмены после травм восстанавливаются? Конечно, больно, но ведь…

Она отвернулась к стенке. Спортсмены!

Бабушка за спиной продолжала что-то бормотать. С кем она? Карина, что ли, явилась?

– Хоть ты бы на нее повлияла, со следователем так ведь и отказывается разговаривать.

– Следователем? – Каринин голос звучал нехорошо, саркастически как будто. Впрочем, подруга права – что тут следователь сделает? Руку новую ей отрастит?

– Ну с дознавателем, но это ж все равно, – приговаривала бабушка. – Пусть его посадят.

– Таисия Николаевна, никто его не посадит. Хоть десять следователей притащите. Да и дела-то нет никакого. Несчастный случай, и все.

– Да как же…

– Сто раз уже обсуждали. Герман, по его словам, обнаружил ее на полу, без сознания, сам привез в больницу. Вот и решили: закружилась голова, падая, уцепилась за косяк, а дверь захлопнулась. Ну какое тут «посадят»?

– Но нельзя же…

Ах да, в больницу. Там было холодно и больно. Здесь тоже холодно и больно. Хоть и говорят, что дома и стены помогают. Как же, помогают они!

– Лесенька, – продолжала ворковать бабушка, – обедать пора, я супчик сварила, с фрикаделечками, как ты любишь…

Она застонала – нет, заскулила. Тихо, почти неслышно. Оставьте меня в покое! Я уже мертвая! Все кончилось! Музыка кончилась, понимаете?! Никогда, никогда больше…

– Таисия Николаевна, пойдите пока… – Голос Карины звучал глухо, как будто сквозь толстое ватное одеяло.

– Но супчик… остынет же…

– Ничего, разогреем. Идите.

Вот и хорошо.

– Лесь! Ну-ка повернись! – Жесткая рука вцепилась в плечо, дернула.

Хрупкость Карины была лишь видимостью, силенок ей хватало. Уткнувшуюся в спинку дивана Олесю развернула одним рывком. Та зажмурилась, замотала головой – как ребенок, который боится, что ему сейчас будут страшный укол делать. Или попросту ударят. А если зажмуриться – может, и пронесет.

– Глаза открой, – голос Карины звучал холодно. – Не стыдно?

Это было так неожиданно, что глаза от изумления распахнулись словно сами.

– С-стыдно? Мне?

– Ну не мне же.

Карина сидела возле дивана, оседлав старый скрипучий стул. Даже пальто не сняла. На черном лацкане поблескивала знакомая брошь – серебряный скрипичный ключ. Странно, мелькнуло вдруг в голове, почему она раньше не задумывалась? Ведь ключ – это то, чем открывают? Что можно открыть скрипичным ключом? Музыку? Или… душу? Да, точно. Скрипичный ключ – чтобы открыть душу. А если не повезет – расцарапать ее в кровь…

– Лесь, ты всю жизнь так пролежать собралась? Ну-ка сядь, – к одной жесткой руке добавилась вторая, Карина вздернула Олесю, словно та была тряпичной куклой, прислонила к диванной спинке. – Вот. Хотя смотреть на тебя все равно тошно. Мало не полгода прошло, а ты…

– Не смотри, – огрызнулась Олеся.

– Огрызаешься? Это радует. Но сперва помолчи. И послушай. И не надо мне про глубокую депрессию, про оставьте меня в покое, ладно? Про в туалет сходить тебе тоже Таисия Николаевна напоминает?

– При чем тут…

– При том. Если б вот это вот «и пусть весь мир подождет» было правдой, ты и гадила бы под себя. А что? Наплевать же. А ты вроде даже зубы чистишь. Надо ей, кстати, сказать, чтоб не уговаривала тебя на пообедать и вообще. Через день-два сухарику черствому радоваться станешь. А то глядите: Таисия Николаевна на свою пенсию ей вкусности выдумывает! И квартплату, между прочим, пока еще не отменили. Не стыдно на шее у бабушки сидеть? Точнее, лежать, – Карина брезгливо сморщилась.

– Карин, что ты от меня хочешь? Знаешь ведь…

– Цыц! Я ж не заставляю тебя в Гнесинку возвращаться. Хотя диплом вполне могла бы и получить.

– Зачем ты…

Договорить Карина не дала:

– Римма Федоровна сколько раз уже про тебя спрашивала. И помочь готова. Вернулась бы, а? От профильных тебя по состоянию здоровья освободили бы, вывели среднюю. Диплом – лучше, чем его отсутствие. Да и врачи, к слову, правду говорят. Ясно, что международные конкурсы тебе не светят, но разработать руку, чтобы играть на уровне, не знаю, местечкового оркестра, вполне можно. И преподавать вполне могла бы… Римма Федоровна…

– Замолчи!

– Щаз! – фыркнула Карина. – Я ж сказала, что не гоню. Ни в лабухи ресторанные, ни в оркестры местечковые. Допустим, при одной мысли у тебя и впрямь боли и судороги начинаются. Вроде бы с этим работают, но, предположим, нет. Примем как данность (пусть у меня и есть сомнения), что играть ты больше не будешь. И что? Дальше-то что? Герман, конечно, скотина и подонок…

– Перестань! – хрипло взмолилась Олеся. – Не надо…

– Надо, Федя, надо! Ты что, совсем уже долежалась, мозги размягчаются, что ли? У тебя уже появились сомнения, что он скотина и подонок? Садист гребаный! Когда он к тебе в больницу с цветочками прорвался, я ему ясно сказала: хоть шаг к ней еще сделаешь – пожалеешь, – Карина поморщилась, как будто у нее вдруг зуб заболел. – Ясно, что посадить его не выйдет, твое слово против его слова. Но веселую жизнь я ему пообещала. Уж бучу по всем СМИ разогнать, это я точно могу. Потому что единственное, чего такие твари боятся, – это публичность. И Римма Федоровна, если что, поможет.

Римма Федоровна… Утыкаясь носом в спинку дивана, Олеся каждый раз надеялась, что все исчезнет. Весь этот ужас окажется страшным сном. Переволновалась, когда Римма Федоровна сказала про Братовник, вот и привиделся кошмар.

Но, закрывая глаза, она лишь раз за разом видела одно и то же: белый потолок с монотонно жужжащей трубкой дневного света и ниже – гигантский ворох белых лилий. Полураспустившихся, так что зеленого было больше, чем белого, и от этого букет казался неживым. Похоронным.

Ее, Олесю, хоронят. И потому заваливают цветами.

И Герман стоит на коленях возле ее гроба:

– Прости! Прости, Лесенька! Прости, родная!

В гробу было бы лучше. Спокойнее.

Она вздрогнула. Прокручивая раз за разом ту сцену в больничной палате, она не замечала главного.

Прости! Даже падая перед ней на колени после своих «взрывов», он повторял «извини». А тут – прости.

Вроде и невелика разница, ан нет. Пропасть. Бездна. И что с этой пропастью делать? Ведь если он просит прощения, значит, ей нужно как-то… отреагировать? Как-то… простить?

Ведь он… понял? Хочет начать все сначала?

Ледяная игла, застрявшая, казалось, в правом запястье, вытянулась, выросла, кольнула в самое сердце.

Сначала?

Здесь он никак не мог бы появиться. Даже бабушка его не впустила бы. Про Карину и говорить нечего. А она, Олеся… ждала? Чтобы ворвался в облезлую ее комнату, упал на колени – как тогда, в больнице, – покрыл поцелуями несчастную правую руку…

Почему он принес в больницу лилии? Белые, кладбищенские.

Почему сказал «прости»? Неужели все еще возможно? Нужно лишь сделать над собой усилие, улыбнуться, открыть глаза, погладить его по склоненной голове…

Но почему?!

Почему это она должна что-то делать? Почему усилия над собой предписываются ей? Потому что повинную голову меч не сечет? Я же попросил прощения! Как индульгенцию купил. Я же встал на колени, попросил прощения, и теперь ты обязана проявить милосердие. Так?

Милосердие?

Разве это чертово «прости» накладывает какие-то обязательства? Получается, что так. Но вот вопрос – на кого? Не на того, кто просит прощения – он ведь уже склонился, выразил сожаления, чего вы от него еще хотите? Нет. Тот, кому сказали «прости», теперь, выходит, обязан? Обязан проявить милосердие?

Почему милосердие, если тот, кто просит прощения, искренен? Если он действительно жалеет, ну или раскаивается, ну или как это еще назвать? Если «прости» идет из сердца, оно не для того, перед кем ты на коленях стоишь, оно для тебя самого, разве нет? Тебе стыдно – за себя, за свои слова и действия! – и кричишь! Небесам, мирозданию – неважно, слышат ли тебя. Ты просто не можешь этот крик внутри удержать, тебе необходимо его выплеснуть. Очиститься.

И при чем тут милосердие? Как будто «прости» требует от «раскаявшегося» неведомо каких усилий. Которые как бы сами по себе уже наказание. Ну да. Он ведь снимает камень со своей души? Ага, точно. И вручает его тому, кого обидел: на, держи, сделай с этим что-нибудь.

Теперь это твоя забота.

А ведь так и есть.

По крайней мере у нее с Германом так оно и было. Правда, он говорил «извини». Извини. Сними с меня вину, возьми ее себе. Хотя на коленях стоял – вроде как раскаивался? Взрывной характер, что тут поделаешь? Разве можно не простить? Чтобы, получив свою индульгенцию, зверь опять бросился? Ну да. Индульгенция – разрешение. Взрывной характер, внутри как будто зверь просыпается, что я могу поделать! Прости! Я же люблю тебя!

Я не удержался, и теперь у меня на сердце камень? Да есть ли у тебя оно, сердце-то? Ай, неважно. Важно – передать камень обиженному, пусть теперь это его проблема будет.

Зверь, наверное, тоже любит своих жертв. Как иначе, на кого он бросаться-то станет?

Нет. Нет, Герман, не приходи. Пожалуйста. Я… не могу. Мне нечем защититься от твоего зверя. Лилии – да, лилии – это правильно. Я умерла, ты принес цветы. И все. Потому что если я еще раз окажусь рядом с тобой – сердце зайдется загнанным зайчонком. Зайдется, завизжит пронзительно и безумно – и остановится.

Не приходи. Пожалуйста.

– Почему? – прохрипела Олеся. – Почему он… такой?

– Ну хоть не спрашиваешь, чем ты его спровоцировала, и на том спасибо. А то я уж испугалась, что опять он весь невиноватый. Такой… Да кто ж знает почему. Никакие «почему» не оправдывают скотства. Да и какая разница! Всякие там детские травмы у многих случаются, однако монстрами становятся единицы.

Олеся сжалась, свернулась в комочек – вдруг испугалась, что «монстр» появится сейчас на пороге, и она… что она может сделать?

– Не скули, хватит, – все так же холодно одернула ее Карина. – Ты решила, что жизнь твоя кончена, а тут такой удобный жупел, лежишь и боишься дернуться. Он-то подонок, но дело ведь не в нем. Ты могла, к примеру, под машину попасть. Или просто в гололед расшибиться. С тем же результатом. Думаешь, мало перспективных юных спортсменов или там балерин ноги ломает? Ходить можно, танцевать уже нет. И что, вешаться?

– Надо было?

– К счастью, этот этап мы благополучно пролежали. Значит, что? Живая и более-менее здоровая. Ну, с профессиональной точки зрения – да, не фонтан, но не калека. Не в инвалидном кресле. И даже зубы целы. Знаешь, сколько сейчас стоит новые зубы сделать? Однако есть-пить тебе нужно. И даже если мы наизнанку вывернемся, компенсацию мы с Германа не стрясем, кто мы против его адвокатов?

Олеся замычала, замотала головой. Но Карина поняла:

– Вот именно. Адвокаты адвокатами, но ты ж не сможешь, как это называется, поддерживать иск. Что возвращает нас к первому вопросу: долго собираешься у бабушки на шее сидеть? Не стыдно?

– Но…

– На стройку я тебя не посылаю, из тебя даже маляр не выйдет. Ну и рука, опять же, не совсем чтоб в порядке. Значит, ищем вакансии, так сказать, офисного характера, – Карина принялась сноровисто открывать какие-то непонятные страницы на экране смартфона.

– Секретаршей? – опасливо спросила Олеся, с ужасом представляя себе некую приемную с тяжелыми дверями и пестрыми рядами толстых папок на стеллаже.

– Не, там надо улыбаться и… не годится, в общем. В условные менеджеры? С твоей любовью к цифрам? Тоже не наше. В продавцы-консультанты? Ты от первого же покупателя под стеллаж спрячешься. Или как минимум что-нибудь перепутаешь. Мозги у тебя не под торговлю заточены. Это не плохо и не хорошо, это данность. Можно, к примеру, в архив какой-нибудь… Но вот, глянь, вакансия в детской библиотеке. Платят, конечно, не так чтоб щедро, но тебе бы начать. Зато и придираться меньше станут, твоего почти высшего образования, да еще почти по профилю – тут культура и там культура, – думаю, достаточно будет.

Хоть это и странно, но решающим аргументом для Олеси стало то, что выходным днем в библиотеке был вторник.

Глава 19

Вторник – ничуть не лучше пресловутого понедельника, подумал Александр, открывая глаза. Вроде и не пил вчера, а голова…

– Александр! – Голос Великого Сыщика Белова в трубке звучал раздражающе бодро. – Нашел я вашу Таисию Николаевну. Тут совпаденьице любопытное… Алло, вы меня слушаете?

– Да, Андрон, слушаю, – говорить сыщику, что поиски уже не имеют смысла, он не стал. – Что за совпаденьице?

– Она проживает в той самой квартире, с которой мы наши изыскания начинали.

– Вот как?

– Да нет, это действительно совпадение. Квартиру она получила в порядке очереди, ничего особенного. Один выехал, другие въехали. Только она сейчас не Ивашова, а Смолина, по мужу. Покойному. Имелась еще дочь, выписана в девяносто восьмом. Если захотите, можно уточнить, почему, ну там умерла или уехала куда-то, – он немного помолчал, но интересоваться причиной исчезновения из домовых книг Тосиной дочери Саше сейчас совсем не хотелось, и, не дождавшись его реплики, Белов продолжил: – Сейчас, конечно, наша Таисия Николаевна давно на пенсии, живет с внучкой. Вам адрес… ох, простите, адрес у вас как раз имеется.

– А, ну да… – рассеянно согласился Александр. – Вам, наверное, деньги нужно завезти?

– Да можете онлайн мне перебросить, номер карты я вам сейчас скину.

– Да, спасибо.

Бессмысленно, думал Александр, производя необходимые манипуляции.

Или наоборот? Смысл в том, что дорогу нужно пройти до конца. Деда уже нет, но Тося должна знать, что он ее искал! И как же обидно, что Александр тогда, услыхав, что никакого Колокольцева по этому адресу нет, не проявил настойчивости! Смирился. Девица, отшившая его по телефону, видимо, упомянутая внучка. И если бы он прорвался через ее заслон, поговорил с ее бабушкой – они с дедом успели бы увидеться и поговорить. А он… смирился.

Теперь разве только привет с того света передать. И все же это необходимо.

Позвонил отцу, услыхал, что с похоронами тот сам все решит, помогать не нужно, почувствовал себя окончательно неприкаянным и окончательно утвердился – надо ехать к этой Смолиной, которая Тося (а может, и Тася, он ни в чем уже не был уверен) Иванова, а на самом деле Ивашова. Долго стоял перед зеркалом, дважды переменил рубашку, все казалось, что все не то и не так, даже к Анне Анатольевне на юбилей не столь тщательно собирался. И джемпер чуть не сунул назад на полку, потому что его покупала Кира. Но джемпер был хорош, и Александр решил, что Кира ни при чем. И вообще, что такого особенного в этом визите? Однако в цветочный павильон он все же зашел, купил странный, но очень красивый букет: неправдоподобно крупные лиловые ирисы и мелкие белые розы. Сочетание неожиданное, но результат выглядел потрясающе.

В соседнем продуктовом (не в том круглосуточном, где работала продавщица Наталья с профессиональной памятью, а в другом, побольше, из тех сетей, на которые Кира презрительно фыркала) долго рассматривал витрину с тортами, а потом вдруг увидел сбоку что-то знакомое. Торт, длинный, коричневый, в старомодных масляных розочках и завитушках, назывался, как и во времена его детства, «Сказкой». И дед его покупал. Он сейчас словно шел с Александром рядом, словно подсказывал, что выбрать.

Звонить, договариваясь о визите, не стал. Не хватало еще опять нарваться на ту же сердитую внучку – как объяснить причину своего пришествия? Тем более сейчас, когда дедушки уже нет. Захлопнуть перед ним дверь будет гораздо сложнее, чем бросить трубку.

Хотя, увидев в распахнувшемся проеме давешнюю незнакомку, Александр на мгновение опешил. И дверь она захлопнуть успела бы. Но, видно, тоже растерялась.

– Вы? – Он мельком подумал, что на таксистов никто никогда толком не смотрит, а эта вот запомнила. – Как вы меня нашли? В каждую квартиру заходили? У Карины спрашивали?

– Здравствуйте, – Саша улыбнулся. – Не угадали. Хотя я, безусловно, рад такому совпадению, но я к Таисии Николаевне. Она ведь здесь живет?

– Что за чушь? Это моя бабушка. Кто вы и зачем пришли?

– Как я и говорил, я таксист, но это к делу не относится. Понимаете, ваша бабушка и мой дедушка когда-то…

– Боря? Ваш дедушка – Боря? – Рядом с растерянной Олесей появилась пожилая, даже, пожалуй, старая женщина с неожиданно яркими живыми глазами.

– Да.

– Боже, я знала! – Голос у нее был звучный, без малейшей старческой надтреснутости. – Но… где же он сам?

Александр замялся. Сообщать вот так, с ходу, о смерти деда? Погасить внезапно вспыхнувший свет надежды в этих не по возрасту ясных глазах?

– Проходите, Саша, – после недолгого раздумья Олеся посторонилась, впуская гостя.

Александр протянул Таисии Николаевне букет и улыбнулся Олесе:

– Вам в следующий раз. Сегодня героиня дня – ваша бабушка. Но – вот, возьмите, – вручил он ей коробку с тортом.

– Сейчас кофе сварю, – кивнула она.

– Боже мой, «Сказка»! – воскликнула Таисия Николаевна. – Совсем как когда-то! Это… от него?

Маленькая прихожая из-за суеты стала словно бы еще меньше.

– Не говорите бабушке, что мы знакомы, – прошипела, протискиваясь в сторону кухни, Олеся.

Улыбнувшись, Александр кивнул и прошел следом, решив: хватит с него чаепитий на парадной скатерти! И так разговор предстоит нелегкий.

Но Таисия Николаевна, опустившись на кухонный диванчик и нежно разглядывая кремовые завитушки под прозрачной крышкой, вдруг вздохнула с печальной улыбкой:

– Боря… умер? Да? Вы поэтому пришли?

– Нет. Не поэтому. Я просто не успел. Вас было трудно найти. Я просто не успел.

– Когда это случилось?

– Вчера. Дедушка болел, его даже расспросить нельзя было, врачи… ну вы понимаете. Когда еще пускали, он… Он всю жизнь вас помнил, просил – найди ее. И все повторял: Тося…

– Тася, – тихо поправила Таисия Николаевна. – Таисия – это Тася. Расскажите, как случилось, что он… что мы…

– Ему тогда их комсорг угрожал, – коротко объяснил Саша. – Пришлось срочно уехать, он на Братской ГЭС работал, потом в Мирном. Он хотел у вас прощения просить…

– Да за что же?

– За то, что вот так… исчез.

– Что ты! – Она всплеснула руками. – Да не за что прощать-то! Просто так уж сложилось. Но если он сейчас слышит, конечно, я его прощаю. Да только не виноват он.

– Он, когда в Москву вернулся, пытался вас найти, но не вышло.

Таисия Николаевна слушала с удивительно спокойным, даже безмятежным лицом:

– Я по распределению в Тверь уехала. Вернулась, конечно, и хотела бы Борю найти, но… – она покачала головой. – У меня папа очень строгий был. Говорил, что Боря слишком легкомысленный, только и умеет, говорил, что песни петь.

– Песни? – Александр искренне удивился. – Разве дедушка пел?

– О, у него был прекрасный баритон. Почти как у Марка Бернеса. Он мне и «Темную ночь» пел, и «Три года ты мне снилась», вы и не слышали, наверное, сейчас таких песен не пишут. «Три года ты мне снилась, а встретилась вчера», – напела она тихонько.

Саша потер висок. Что-то было не так. Ну да, может, дед пел в молодости, а разлука с Тосей так его подкосила, что больше не мог петь? Бывает. Но он ведь отчетливо слышал шепот деда: Тося. Тося, а не Тася! И на неверно прочитанное в дневнике слово этого не спишешь. И еще…

– Таисия Николаевна, вы вот об отце упомянули. Но разве вы не в общежитии жили?

– Да что вы, почему вдруг в общежитии? Дома жила. У нас комната была на Никольской, мы с Борей часто там гуляли, особенно на набережной… И поцеловались там в первый раз. Весна еще была такая несмелая, прозрачная, хрупкая, почки только-только начали лопаться, не листва, а пушок как будто. И Москва-река блестит… Я так счастлива, что Боренька все-таки нашелся, что помнил обо мне. Как вы думаете, я… я смогу его увидеть?

– Да, конечно. Завтра прощание, я вас могу отвезти.

Таисия Николаевна кивнула и долго-долго молчала. Лишь тени каких-то мыслей искажали на мгновение замершее ее лицо: страдание, надежда, печаль и – радость. Да, радость. Горькая, безнадежная, но именно она светилась в легкой улыбке. Дотянувшись, Таисия Николаевна вдруг погладила Александра по плечу:

– Спасибо тебе. Ты на него похож немного. Я ведь столько лет ждала, когда он исчез. Ну после замуж, конечно, вышла, но это все не то. Всю жизнь ждала. Все надеялась, что придет весточка. Вот и пришла.

У Александра запершило в горле. Он словно балансировал на краю пропасти. Одно неловкое движение – и камни посыплются из-под ног, увлекая за собой и его, и всех, кто рядом…

– Таисия Николаевна, у вас имя такое красивое. А другой Тоси у вас в институте не было? – Он сосредоточенно разглядывал дно кофейной чашки в темно-коричневых разводах. Как по ним гадают, ни на что ведь не похоже.

– Тоси? – рассеянно переспросила хозяйка. – Ну я-то Тасей была, а в соседней группе, да, кажется, так… да, точно, была Тося. Антонина или Антонида, не помню уже. Вот помню, что фамилии у нас тоже были один в один. Я Ивашова, а она Иванова.

– И что с ней стало?

– Не имею представления, наверное, по распределению уехала. Мне-то отец велел, я после вернулась, а она… даже не знаю. Мы ведь с другими группами только на лекциях пересекались, а семинары… ну ты сам, наверное, знаешь, как это устроено. А почему ты спрашиваешь?

Испугавшись, что она догадается, Александр изобразил на лице недоумение. И плечами пожал:

– Да как-то… интересно стало. Подумал, редкое имя. Сейчас старые имена в моде, но все какие-то… вывернутые, что ли. Типа Доброславы или Любомудры. Таисии ни разу не встречал. Дед на эти якобы старые имена только морщился, говорил, что они фальшивые. Он ведь…

– Да, он это всегда чувствовал. Так жаль… Расскажи еще про него.

– Он удивительный… был. Нет, неправильно. Я есть, значит, и он есть. Понимаете? Я ведь все помню, значит, он здесь. Он и в самом деле удивительный человек. Вроде и институт бросил, на стройке с самого низа начал, но инженером все-таки стал, и вообще… Мне кажется, он все на свете умел. Говорил, что мужчина должен и ремонт, и пуговицу пришить, и… все, в общем. И меня приучал, наверное, когда я на горшок еще ходил – давай, помогай. Я гвоздь какой-нибудь ему подаю, а внутри гордость такая… Наравне, понимаете? И на рыбалку вместе ходили, и в походы. Устанешь, ноги не идут, а он – мужчины не сдаются.

– Совсем не изменился мой Боренька, – она вдруг поднялась. – Можно тебя обнять? Ты совсем как он. Глаза у меня не те уже, но такое ж не глазами, такое сердцем видишь.

Она едва доставала Саше до середины груди, и там, внутри, что-то щемило и словно плакало.

– Как хорошо, что я вас нашел…

– Ох, тебе же, наверное, бежать надо, перед похоронами столько хлопот, – она вдруг всполошилась.

Бежать ему совсем не хотелось, хотелось сидеть на этой маленькой кухоньке и чувствовать себя… дома. Так спокойно ему было только рядом с дедом. Но того уже нет, и сидеть сейчас здесь – не самая лучшая идея.

– Я завтра за вами заеду, хорошо?

Никакими такими похоронными хлопотами заниматься не пришлось. Сегодня, горько подумал Александр, даже смерть не та: платишь деньги соответствующим специалистам, и все исполнят в лучшем виде. Хотя старый обычай в чем-то был и лучше: в память об ушедших нагружать живых бытовыми заботами – платочки, чтоб соседкам раздать, кутья для поминок, да много всякого смерть требует. И, крутясь и беспокоясь об этих, ненужных, в сущности, мелочах, те, кто осиротел, вынуждены двигаться, думать, решать. Жить. И не сойти с ума.

А если все хлопоты – в руках нанятых специалистов… Только и остается, что биться головой в стену.

Цеплявшаяся за отца тетя Оля казалась не сестрой его, а дочерью. С тех пор как, пожив у сына в Германии, она неожиданно для всех перебралась в Грецию, ее годы словно пошли вспять. Хорошо на нее тот норвежский художник влияет, подумал Александр. Или не художник? И не норвежский? Неважно. Главное – тетка не убивается по канувшему в неизвестность отцу Костика, а, наоборот, наконец-то счастлива. Даже сейчас, с распухшим носом, красными глазами и некрасивыми пятнами на щеках, она выглядела лет на двадцать моложе своего брата. Пусть он действительно старший, но не настолько же.

– Совсем мы с тобой одни остались, – всхлипывала она, цепляясь за локоть брата.

– Ну что ты, у тебя Костик, внуки… – Виктор Борисович гладил ее по голове.

– Да они по-русски двух слов связать не могут, какие они внуки! И Костик…

С другой стороны за него цеплялась мама. Поникшая, бледная, только глаза такие же, как у тети Оли, – как будто два ведра лука начистила. На приехавших с Александром Таисию Николаевну и Олесю ни она, ни отец, ни тем более тетя Оля и внимания-то не обратили. Впрочем, попрощаться с дедом приехали многие. Друзья, коллеги, даже бывшие соседи. И многие, по старости, с поддерживающими их детьми или внуками. Подходили к гробу, клали цветы, стояли недолго, уступали место следующим.

Таисия Николаевна положила две длинные, с очень темными, словно траурными, листьями, розы. Белые, как летящий сверху снег.

На кладбище она стояла молча, чуть в стороне от негустой, но и не вовсе маленькой толпы. На Олесю не опиралась, на Александра же обратила внимание лишь тогда, когда все закончилось, когда над свежим рыжеватым холмиком воздвигся временный крест.

Кивнула, когда Александр потянул ее к машине. И всю дорогу молчала.

В квартире коротко обняла его, прижалась лбом к плечу:

– Спасибо тебе за Бореньку… – и ушла к себе.

Олеся метнулась следом, но вернулась довольно быстро, отрицательно качая головой. Александр понял это как «ничего страшного», но спросил:

– Она…

– Да ничего. Села в кресло, глядит в окно и… улыбается. Я даже давление померила, а она как будто и не заметила. Хотела валокордина накапать, она головой так – не надо, мол. Я и не стала. Пульс в норме, давление практически тоже.

И Александр вдруг решился:

– Олесь, ты можешь сейчас ее оставить?

– Надолго? – деловито уточнила она.

– Да нет, до машины меня проводишь?

Олеся не стала переспрашивать «зачем», кивнула, натянула сапожки, набросила черный свой (подумала: вот уж сегодня кстати) пуховик и пошла за ним. Но в машину садиться не стала. Не потому что боялась, нет. Почему-то очень важным казалось видеть собственные окна. А что скамеечка напротив подъезда продувается со всех сторон – наплевать.

– Ты хотел мне что-то сказать?

– Да, – он неловко присел рядом. – Только я не знаю как, – он глядел в сторону и все больше сомневался: да надо ли что-то говорить? Может, так и оставить?

Но Олеся догадалась сама:

– Ты… о бабушке? Что она – не та, кого ты разыскивал?

Александр кивнул.

– Потому что бабушка – Тася, а та была – Тося?

– Не только. Когда я к вам пришел, это меня меньше всего смущало. Дедовский почерк… в общем, я вполне мог неправильно разобрать. А его однокурсник четко фамилию назвал, Ивашова. Но…

– Но? Ты поэтому про общежитие спрашивал?

– Ну да. В дедушкиных воспоминаниях все четко: Тося жила в общежитии, там несколько упоминаний, в том числе и о ее соседке по комнате, это уже ни на какие огрехи памяти не спишешь. И еще… дед писал, что в первый раз они поцеловались осенью, в розарии парка Горького…

– А бабушка все время рассказывает про весну и набережную. Да, кажется, и впрямь произошла путаница. Но… ты промолчал…

Недоговоренное «почему» повисло в воздухе. Александр почти видел его: вот этот клубочек пара и есть то самое «почему промолчал». Как ответить?

– Олесь, ей это было нужно.

– Верно. Она со вчерашнего дня только и говорила, что про Борю своего, и как же чудесно, что они все-таки встретились. Пусть даже лишь для того, чтобы попрощаться.

– Вот именно. Я только боялся, что она на кладбище догадается, что мой дед – не ее Борис. Я, правда, так понял, что фамилии она не знала…

– Ни фамилии, ни в каком институте учился. Борис, и все. Они ведь очень недолго встречались. И было это больше полувека назад. Ну а в гробу человек сам на себя не похож бывает. В общем, хорошо, что ты ничего не сказал.

– Вот я так и подумал. И, знаешь, по-моему, дедушке… по-моему, он был бы рад, что… Черт, трудно объяснить…

– Да я поняла. Это как у Грина. «Если душа человека жаждет пламенного растения – чуда, сделай ему это чудо, если ты в состоянии, новая душа будет у него и новая у тебя».

– Это «Алые паруса»?

– Да. Все почему-то думают, что «Алые паруса» – это про любовь, а они же совсем про другое.

– Про то, что нельзя думать, будто от тебя в этом мире ничего не зависит?

– Точно, – Олеся вдруг горько усмехнулась. – Ты будешь продолжать искать ту Тосю?

– Не знаю. По-моему, так же, как бабушке твоей нужно было со своим Борей хотя бы так встретиться, деду важнее всего было произнести вслух это свое «прости, Тося». Не ради того, чтобы именно она услышала, а чтобы услышало мироздание. Понимаешь?

– Кажется, да. Это… не знаю, может, глупо, но это как помыть окно в доме, куда приезжают, может, раз в год. Но вот стоит этот дом, и стекла блестят. И солнышко смотрит и радуется. И лес…

– Ты любишь лес? – Он почему-то удивился. – Палатки, костры, походы?

– Да нет, я не походный человек. Была пару раз, в общем, ничего так, но мне больше нравится… не знаю… сам процесс? Дорога. Идешь и смотришь по сторонам. А лучше едешь. Дорога длинная, по сторонам много всего, деревья ветками качают, и кажется, что это – тебе.

– И белки скачут…

– Белки? А, ну да… Представляешь, я их живьем никогда не видела. Только в зоопарке. А в лесу мелькнет – и нет ее. Они ж пугливые, как не знаю кто.

– Так-то да. Но вот в парке Горького, то есть не совсем в нем, а рядом, есть еще парк с белками, там совсем другое дело. Они привыкли, что люди приходят их кормить, на руки идут. Не сразу и не ко всем, но идут. И как-то спокойнее становится. Такая выходит… белкотерапия.

– Ты какой-то странный таксист.

– Наоборот. Не был бы таксистом, ни про каких белок не знал бы. Мне молодая семья рассказала, они с детишками как раз туда ехали. Еще предупредили, что белки балованные, на семечки фыркают, даже куснуть могут, им орехи подавай.

– Надо будет туда выбраться.

– Звони – отвезу.

– Спасибо тебе, – поднявшись, она легко добежала до подъездной двери. И уже оттуда еще раз повторила. – Спасибо.

И исчезла. Миг – и нет.

Глава 20

Миг – и нет его. Если б это было правдой, наверное, можно было встряхнуться и продолжать жить дальше. Бабушка-то и впрямь словно двери какие-то для себя закрыла. Те, из которых всю жизнь ледяным сквозняком потягивало. А теперь – все. Улыбается, даже напевает. Вот бы и Олесе так же. Ведь права же Карина: Герман остался в прошлом. А настоящее – сегодня. Его здесь нет!

Но он – был. Или у нее уже галлюцинации наяву начинаются?

Спрашивать у Аси было неловко, но про «разговоры со звездами» (кто им названия рубрик придумывает?) та читала всего-то позавчера. Значит, история браузера нам поможет.

Да, вот оно. «Молодым везде у нас дорога?»

И Герман на снимках с юбилейного торжества присутствовал аж трижды. И глядел с монитора словно бы прямо на нее. Но только сейчас – впервые с тех пор! – Олесе почему-то не было страшно. Хотелось залепить в улыбающуюся эту физиономию тортом. Да-да, вон тем, роскошным, юбилейным, краешек в самом углу кадра заметен. Устроить настоящий скандал в благородном семействе. Как в чуть более мелком подзаголовке.

Тоже, впрочем, с вопросительным знаком, чтоб, видимо, не дай бог, нельзя было вчинить иск о диффамации или о чем там иски пишут. На вопросы каждый имеет право, не так ли? Неведомый Кирилл Липатов в тонкостях изложения явно поднаторел. И вообще писал бойко. Рассыпаясь в двусмысленных славословиях в адрес юбилярши, некоей Анны Лунгиной, как бы подмигивал читателю: почему бы почтенной леди и не развлечься? В том числе и с помощью молодого поклонника. Раз она так прекрасна даже в столь почтенном возрасте, пошлые намеки на платного кавалера неуместны, что вы! Поглядите, как она хороша! Разве в нее нельзя не влюбиться? Что? Разница в возрасте? Но юбилярша-то прекрасна, и позор тому, кто дурно об этом подумает. Потому что поглядите, какое неподдельное восхищение сияет в глазах ее юного протеже.

Олесе подумалось вдруг, что так язвить умеют только женщины. И не псевдоним ли «Кирилл Липатов»? Впрочем, упомянутый «протеже» юбилярши был если и не юн, то вполне молод. И глядел на хозяйку вечера действительно с восхищением. Искренним или оплаченным – бог весть.

И тут Олеся его узнала.

Таксист.

Александр, чтоб его.

Добрый самаритянин, который помог бабушке «отпустить» прошлое, а после так чудесно рассказывал про парковых белок. Звоните, отвезу. Действительно, хозяйке торжественного празднества (или не только празднества, но и своего спутника хозяйке?) восемьдесят, вряд ли старушке много чувственных наслаждений надобно, ей и восхищенных взглядов довольно. А он-то – молодой мужчина, у него, ясен пень, потребности. Как в мерзком анекдоте, где уважающей себя барыне полагались муж по закону, офицер для любви и кучер для удовольствия.

Таксист? Автор (или все-таки авторша?) светского репортажа со знанием дела отмечал и костюм, и часы, и ботинки – ценой в автомобиль. Откуда дровишки, вопрошал таинственный Кирилл Липатов.

Гадость. Боже, какая гадость!

Брать деньги у старухи и ухаживать за теми, кто помоложе и посвежее «хозяйки». За Олесей.

Его понять можно. А ее? Она ведь снова… повелась. Не почувствовала фальши. Которой, впрочем, может, и не было. Старушке – восхищенные взгляды и целование ручек, Олесе – да все то же самое. Такой вот… многостаночник…

Телефонный звонок заставил ее почти подпрыгнуть. Она стремительно закрыла предательскую страницу, словно звонивший мог увидеть. Подвигала мышкой, удаляя мерзкую писанину (с еще более мерзкими снимками) из истории браузера. Сглотнула, чтобы в голосе не прорезались, не дай бог, истерические всхлипы:

– Слушаю.

– Олеся, добрый день. Это Александр.

Бросить трубку? А он опять позвонит. Не поймет ведь: связь внезапно прервалась, бывает такое. Нет, придется потерпеть и донести до него… донести – что? Да хотя бы свое нежелание, этого, будем надеяться, окажется довольно.

– Добрый день, Александр.

– Как бабушка?

Ее так и подмывало уточнить: какая именно? Моя или та, вокруг которой ты пляшешь?

– Спасибо, на удивление неплохо.

– Олесь, как насчет белок?

– Белок?

– Ну да. Мы вроде собирались белок покормить? Можно прямо сегодня.

– Нет, спасибо, не получится.

– Завтра?

– Нет, завтра тоже. И послезавтра. Я занята.

– Интересные дела… – В его голосе звучало искреннее удивление. – У тебя что-то случилось? Могу я что-то для тебя сделать?

– Да. Вполне. Ты окажешь мне огромную услугу, если не станешь ко мне лезть.

– А я лезу? Впрочем, понял. Кормление белок отменяется. Так?

– И других поводов не ищи, хорошо? Ну типа «как бабушка» и все такое. Не подходи ко мне.

– А если случай сведет?

– Как сведет, так и разведет. Все, мне работать нужно. И не звони больше, – в «отбой» она ткнула уже почти спокойно.

Подняла голову, улыбнулась. Что бы там ни было, ее работу никто не отнимет. Ни книжки, ни читателей. Хотя сейчас лучше бы подольше никто не приходил…

Вадик старательно шаркал ботинками по половичкам, и Олеся вдруг поймала себя на том, что даже этот чудесный мальчишка ее сейчас раздражает. Уползти бы в уголок, чтоб не трогали!

– Здрасьти, Олеся Игоревна, вот, я… принес, – книжка про доисторического мальчика легла на стойку.

– Здравствуй, Вадик. Почему ты не в школе?

– Я… – он замялся. – У меня нет сегодня уроков. Решил вот… к вам зайти. Может, помощь какая нужна? Книги отнести или еще что-то…

У несчастного мальчишки даже уши пылали, не только лицо. Бедненький, нашел себе объект поклонения. Однако, при всей трогательности юного поклонника, с его фантазиями пора что-то делать. Пока не дофантазировался до чего-нибудь… несоответствующего.

– Уроков нет? И почему же? – спросила Олеся пока еще миролюбиво.

– Ну… там… карантин какой-то вроде, – Вадик мялся и запинался чуть не на каждом слове.

– Карантин? – картинно удивилась она. – А почему?

– Да не знаю я…

– Ничего, – она ободряюще улыбнулась, – я сейчас позвоню в твою школу, мне все объяснят, карантин – это ведь серьезно, ваших сюда много ходит, может, и нам пора закрываться…

– Не надо звонить, – набычившись, буркнул он.

– То есть карантин ты выдумал?

– Ну… вроде того.

Она помолчала немного, покачала головой, вздохнула – тяжело-тяжело:

– Знаешь, Вадик, я о тебе лучше думала. А ты сбежал с уроков, но это бы еще полбеды…

– Я вам помочь хотел!

– Благими намерениями вымощена дорога в ад, – продекламировала Олеся. – Это цитата из одного великого произведения, ты его попозже прочитаешь. Так вот. Когда мне понадобится помощь, поверь, я сама тебя попрошу. Или… не попрошу. Потому что… Ты вправду меня огорчил. Очень. Прогулял школу – это бы и правда еще полбеды, кто в твоем возрасте не прогуливал. Но ты соврал, что уроки отменили, да еще из-за несуществующего карантина. Вот это действительно ужасно.

– Но я же…

– Да, я помню, ты это из самых лучших побуждений. И это еще хуже. Ты не просто соврал, ты еще и себя оправдываешь. Есть еще одна знаменитая цитата: цель оправдывает средства. Но вот это как раз неправда. Не оправдывает. Если во имя благих целей делать гадости, они от этого гадостями быть не перестают. Да еще и благую цель при этом пачкают. И, знаешь, не думаю, что мне захочется помощи человека, который врет, да еще и считает, что это правильно.

– Тогда… – Краска смущения на мальчишеском лице превратилась в красные пятна злости, прижатые к бокам кулаки сжались. – Тогда… я вообще больше сюда не приду!

Покачав головой, Олеся отыскала карточку Вадима, отметила возврат, сунула книжку под стойку – есть, есть тут еще такие же, для кого история древнего мальчика станет еще одним сокровищем. Именно они не то что примиряют с этой работой, но заставляют ею почти гордиться.

А Вадим вернется. Сейчас он обижен, но мальчишка-то неглупый. И читать любит, и голова варит. Поймет. И вернется. Хотя и дверью хлопнул, и вылетел, задыхаясь от бешенства.

Глава 21

Хлопнула негромко дверь, и появившаяся на пути Александра девушка буквально задохнулась от бешенства:

– Ты?! Ты… ты за мной все-таки следишь?!

Он и сам удивился встрече, но – почему бы и не поверить в судьбу? Москва – не такой уж большой город. Всякое случается. Вот что вызвало у милой Олеси столь мощный гнев – вот это загадка. После дедовых похорон так мирно, так, можно сказать, многообещающе побеседовали. Но и суток не прошло – бросает трубку, чуть не матом перед этим посылая. Кто поймет этих женщин? На что обиделась-то? Следил, надо же! Он улыбнулся:

– И в мыслях не было. То есть в мыслях-то было, до реализации не дошло.

– И что же ты тут тогда делаешь? – саркастически, но уже не столь агрессивно поинтересовалась она.

– Тихо, тихо, никто ни за кем не следит. Я просто здесь живу. В этом доме. Интересное совпадение, не думаешь? Может, знак судьбы отметим? Кофе выпьем, поболтаем.

– Я же сказала – нет, что непонятно?

– Да ничего вообще-то. Женщины – загадочные создания. Ты внезапно в монастырь собралась постригаться или как?

– Почему в монастырь?

– Ну сперва вроде все нормально было, потом вдруг – пошел к черту. Потому что я бабушку твою обманул? Но ты вроде сама согласилась, что так лучше. Или ты просто решила вдруг, что личная жизнь не для тебя? Или у тебя кто-то появился?

– Никто у меня не появился! А… – она осеклась.

– Вот оно что. Значит, дело не в тебе, значит, это я нехорош. И чем же, можно узнать? Чай прихлебываю как-то особенно противно? При ходьбе шаркаю? Что?

– Зачем тебе я?

– Забавный вопрос. Главное, неожиданный, – Александр вдруг понял, что Олеся подсовывает ему смартфон с какой-то фотографией. Вгляделся. – И что? Юбилей Анны Анатольевны Лунгиной, я возле хозяйки вечера. И что?

– Что? Ты читай, читай!

Он пробежал глазами сопроводительный текст. Недлинный, но выразительный. И расхохотался:

– Ну Кирочка, ну постаралась!

– Какая еще Кирочка! Кирилл Липатов – это Кирочка? Ты еще и… – она не договорила, залившись краской.

– Кирилл Липатов – псевдоним. Один из. Ей нынче не по чину самолично светиться. Так-то она Кира Липкина, совладелица этого самого изданьица.

– И что? – Не то чтобы Олеся смутилась, но реакция Александра была какой-то неправильной. И хорошо, что она главное «обвинение» (если он Кирилла именует Кирочкой, что это еще может значить?) не успела вслух произнести. – Она решила таким образом юбилярше нагадить?

– Почему – нагадить? – он все еще смеялся. – Я, правда, позволил себе парочку не совсем приличных намеков, но Анна Анатольевна не в обиде, наоборот. Ей, видишь ли, приятно, что ей в таком возрасте молодых любовников приписывают. Забавляет ее это.

– И на юбилей она тебя для этого пригласила? Самому-то не противно?

Смех прекратился, словно выключили. Даже взгляд Александра стал до предела серьезным:

– Приглашением на юбилей Анна Анатольевна оказала мне неоценимую услугу. Мне очень нужно было побеседовать с одним… персонажем, и это была единственная возможность к нему подобраться.

– Побеседовать… с… с ним? – Она ткнула в одно из лиц на заднем плане.

– Надо же, а я его тут и не разглядел. Господин Сокольский собственной персоной. Нет, Олеся, не с ним. С дедом его.

– Но Германа ты знаешь, да?

– Не то чтобы… в некотором смысле знаю. Хотя представлены не были. Олесь, может, хватит на самом ветру стоять? Пойдем кофе попьем и поговорим нормально. Совпадения и впрямь интересные. Вот так и уверуешь в судьбу.

– В судьбу? – она вдруг шмыгнула носом.

– Говорю же, холодно, тебя, похоже, уже прохватило. Эй, ты чего?

– Судьбу? – она, кажется, всхлипнула. – Ты мне будешь про судьбу говорить? Прости, что накинулась, что альфонсом обозвала.

– Не обозвала же, так, намекнула. И не ты, а эта акула пера.

– Все равно. У меня все вот так. За что ни возьмусь, все вдребезги. Тебя ни за что обидела, Артурчика тоже – помнишь, ты меня на мосту встретил? – я сама дура, надумала всякого, а он ничего плохого не хотел. Еще и брошку бабушкину посеяла!

– Брошку? – перебил вдруг Александр.

– Ну да. Каринин жених нас в ресторан пригласил, с этим своим племянником, там еще дама в гардеробе, ее Карина узнала, она нас когда-то приглашала, а, неважно, Анжела Витальевна, та еще штучка, но как-то… как будто символ, понимаешь? Карина сказала, что это жизнь: сперва ты крут, а после никто, и лучше, когда наоборот. Лучше из грязи в князи, чем родиться с золотой ложкой во рту и плюхнуться в грязь. И так мне там хорошо было, как будто я… как будто у меня что-то может быть хорошо! А дома…

– У тебя, случайно, фотографии этой брошки не имеется? – опять перебил он.

– А… зачем? Вот.

Едва взглянув на экран ее смартфона, Александр усмехнулся:

– Пошли!

– Куда?

– Тут рядом.

В магазинчике «24/7» покупателей, к счастью, не было.

– Ваше отчество Витальевна? – не здороваясь, потребовал Александр и тут же осекся. Что, если они с сестрой – от разных отцов? Она же сказала «единокровная»? Но тут же продолжил: – Вашу сестру Анжелой зовут?

Оказалось, единокровные – это дети одного отца от разных матерей. Наташа, похоже, расспросам ничуть не удивилась.

– Анжелой, да. Витальевны мы обе. Только маму свою я и не знала, она только и успела, что меня родить. А потом папа на Анжелкиной матери женился, я ее мамой звала. Анжелка-то меня на полтора года младше.

Александр подтолкнул вперед Олесю:

– Рассказывай.

– Это, значит, ты брошку-то у гардероба обронила, когда одевалась? – задумчиво, словно сама у себя, спросила продавщица, выслушав краткую Олесину исповедь. – А Анжелка, значит, подхватила. Вот уж правда, черного кобеля добела не отмоешь. Всегда она исподтишка гадила. Я тогда, грешным делом, чего-то испугалась, чего это она мне вдруг подарочки делать решила, даже к ювелиру ходила. Брошка-то недорогая оказалась, только работа удивительная. Может, говорит, даже кто-то из учеников Фаберже делал, да только этого не докажешь, так что вещь только для знатоков, в смысле не продашь за нормальную цену.

– Вы ее… продали? – прошептала Олеся.

– Что ты, деточка! Я просто побоялась, не втянет ли меня Анжелка в криминал какой-то. А оно вот, значит, как. Ты не сомневайся, отдам, тем более бабушкина. Вот прям сейчас и пойдем. Надюха! – закричала она.

Из подсобки выползла одутловатая заспанная тетка. Вот, значит, как нынче надежда-то выглядит, мысленно усмехнулся Александр.

– Чего тебе? Голова болит.

– Подмени меня, – распорядилась Наташа. – Отлучиться мне нужно.

– Помру… – вздохнула напарница, нахлобучивая форменный колпак. – Куда тебя несет-то?

– Домой надо сбегать, так что я скоренько, не помрешь. Справедливость будем восстанавливать.

Глава 22

Он всегда любил публичные мероприятия. Дед приучил. Первое интервью – еще совместное – случилось, когда Герману едва исполнилось двенадцать. Они отлично смотрелись в кадре: матерый лев – сила, и рядом – юность, дерзость, будущее. Дед объяснил, что невербальная информация – самое важное. Никто не вникает в слова, главное – как ты говоришь. Как выглядишь, кого видят в твоих жестах и мимике зрители. Самые располагающие к себе манеры, самую добродетельную внешность демонстрируют профессиональные мошенники, и это не выдумки, они специально учатся.

Но, говорил дед, становиться мошенником глупо, потенциальные риски несоизмеримы с потенциальной выгодой. Герман по молодости сперва не понимал, потом дошло. Сперва про убедительность – не так уж сложно заставить людей, что называется, есть у тебя с рук. Когда Герман, вспылив, бросился с кулаками на дуру-репетиторшу – как она, двадцатилетняя соплюшка, смеет его идиотом выставлять! – дед поговорил с девушкой совсем недолго. Добродушно так, с пониманием как будто бы – Герман подслушивал, конечно, и почему-то был уверен, что дед в курсе. Простые вроде вещи говорил: об ответственности педагога, о профессиональных навыках, об умении достучаться. И как-то так получилось (очень быстро), что девчонка сама виновата, что довела ученика до взрыва. Не сумела дистанцию выстроить. И пусть ей всего двадцать, но она же педагог! А мальчику семнадцать, он из пубертата не так давно вышел, и увлекаться созданием дружеских отношений – чревато. Девчонка хлопала глазами и чуть не плакала. А может, и плакала, ему плохо было видно, но дрожащий ее голос – это было приятно. И деньги дополнительные приняла не как премию (про необходимость компенсаций и умение их выдавать дед позже разъяснял), а, пожалуй, как милостыню. И на Германа смотрела уже не по-свойски, а словно бы с некоторым страхом, неловко скрываемым за строгостью. Он ее потом прямо на столе отпользовал. И не один раз. Дед наверняка знал. И девчонку эту он нанял, похоже, именно для этого – молоденькая, робкая, чистенькая, интеллигентная. Она делала вид, что ничего не происходит, и уж тем более не пыталась жаловаться – ясно же, что сама виновата, раз допустила такое с собой обращение.

Про потенциальные риски и потенциальную выгоду дед объяснял уже когда репетиторшу уволили. И про вспыльчивость Германа, и про «спустить пар», и как выбирать безопасные способы, моменты и – главное – тех, кого легко подчинить.

Люди очень просто устроены, говорил дед. И запутать их легко, и запугать, и увлечь. Чтобы они за тобой пошли, нужно всего лишь им понравиться. И если из твоих уст при этом льется самая лютая, самая густопсовая банальщина – каждый вложит в общие фразы свой собственный, значимый именно для него смысл. Так работает «эффект гороскопа». Так действуют публичные выступления. Если оратор умеет «зажигать», конечно. Если от него невербально исходит то самое «я пришел дать вам волю и десять рабов каждому». И никакого когнитивного диссонанса у слушателей не возникнет, вот в чем фокус!

Речи ему писали, разумеется, профессионалы, но он любил импровизировать. Как в английской свадебной примете для невест: что-то старое, что-то новое, что-то голубое, что-то заемное, так и в хорошем выступлении непременно должны присутствовать домашняя заготовка, экспромт, чистая правда и полный бред. Добавить что-то смешное и что-то шокирующее – и аудитория у твоих ног.

Даже если аудитория состоит из одного человека. Но это скучно, а вот трибуна и тебя самого заводит. Как хороший массаж, как контрастный душ, как, в конце концов, экзотический секс.

Даже если это зал занюханной районной библиотеки, где и сотни слушателей не наберется. Но в той же Британии кандидаты вообще от двери к двери ходят, агитируя потенциальных избирателей каждого персонально. Так голоса и собираются. Может, оно и правильно.

Нынешняя кампания шла… не очень. Копает, что ли, под него кто-то? Но чьи уши торчат из-за кулис? Откуда ноги растут у этого противодействия? Обычно это вычисляется на раз-два-три. А тут полное ощущение, что эти самые ноги растут отовсюду сразу – и ниоткуда. Педаль тормоза словно сама по себе нажимается.

Да еще голова с утра разболелась. И собственное лицо в зеркале показалось каким-то потасканным. Унылым. Нельзя с таким лицом на публику.

И Алина сидит в машине с видом мученицы, которую тащат на казнь. Забилась в угол диванчика напротив, ручки на коленочках сжала – тьфу! Тупая корова, принимающая все с такой безропотностью, что, право слово, никакого удовольствия. Хоть на кусочки ее живьем режь – так и будет робко улыбаться. Так боится рухнуть обратно в ту грязь и нищету, из которой ее извлекли, что терпеть будет до последнего. Жаль, что это самое «режь живьем на кусочки» всего лишь фигура речи. Тупая-то она тупая, покорная-то покорная, но тут же и опасность кроется: напоет ей в уши какой-нибудь особо ушлый журналюга – она и побежит в травмпункт «побои снимать». Не то чтобы ему было так уж сложно себя контролировать (делай что хочется, но следов оставаться не должно), но и удовольствие выходит послабее. Типа как с презервативом – и без. Есть разница, есть.

Пора этой корове замену подыскивать. Хотя на вид-то она очень даже ничего себе, точно в его вкусе: светленькая, нежная, мягонькая, тоненькая, но все полагающиеся округлости в наличии. Скромное, очень скромное темно-синее платье честно скрывало все то, что не следовало выставлять на всеобщее обозрение: руки закрыты до самых кистей, шея – почти до подбородка. Но поворачиваться влево, чувствуется, больно. Он усмехнулся. Зря она так боится, никто ее не убьет, даже в прежнюю нищету не вышвырнут. На прощальные подарки он никогда особенно не скупился. В разумных, конечно, пределах. Девушка, даже если ее отставили, должна сохранять благодарность. Иначе наглость прорезается. Иначе мало ли что. Да и приятнее так-то: ты ее ногами, а она «да, любимый».

Библиотека располагалась на первом этаже тупой хрущевки, которую даже свежая покраска не делала менее унылой. И зал оказался меньше ожидаемого, заинтересованный развешанными по всему району плакатами народ набился как сельди в бочку. И надышать уже успели. Неужели места получше не нашлось? Помощник-референт с прилизанной внешностью вечного отличника, моментально отреагировав на его косой взгляд, зашептал что-то про стратегически важное место, про гонку и прочие глупости. Герман отмахнулся. Отличник был, конечно, прав, но какого черта! Ничего, и душный этот зальчик, и правота эта неуместная референтику припомнятся. При удобном случае.

Местная директриса, похожая на тухлую воблу, радостно представила его собравшимся, и – все как всегда – внутри сработал переключатель, даже головная боль отползла в сторонку, затихла.

Он улыбнулся – не в сорок восемь зубов, у нас этих американских штучек не любят – а слегка, по-свойски этак. И подмигнул бы, но пока было рано. Аудиторию следовало разогреть, раскрыть, влюбить в себя. Мягкая шутка о дорожных пробках стала неплохим стартом, обеспечив симпатию автомобилистов, коих даже в этом нищем зальчике было наверняка не меньше половины, Москва все-таки, не какие-нибудь Кривые Шушпаны. Дальше пошла текущая повестка. Неважно, что говорить, важно – как. Он обращался напрямую, выбирая в толпе то одно, то другое лицо, и удовлетворенно ловил ответную реакцию. Правильную реакцию. Смотреть надо на конкретного человека, этому учил дед, истинно умелый оратор вещает так, что каждый слушатель, хоть и знает, что их таких тут десять, сто, тысяча, шкуркой чувствует, что разговор идет именно с ним. Невербальные подачи – они самые сильные.

В первом ряду, рядом с воблой-директрисой, сидела рыжая девица. Таких Герман не любил, но она старательно строила ему глазки, закидывала ножку на ножку (тоже еще Шарон Стоун нашлась!) и губки облизывала. Такие на каждом выступлении встречаются, смотрят призывно, сиськи выпячивают и почему-то думают, что это поможет ухватить шанс. Тьфу! Он отвел глаза, но рыжая сидела почти в центре, взгляд то и дело за нее цеплялся.

В самой глубине, у задней стены стояла хрупкая блондиночка, чем-то похожая на Алину. Только постарше, что ли? Вглядевшись, он даже запнулся на мгновение. Вот уж кого он век бы не видал! Впрочем, и с заминкой моментально справился, и понял, что, слава всем богам и чертям, обознался.

Аплодисменты он принимал с усталым, но дружелюбным (ни в коем случае не скучающим!) видом. А здоровенный букет (какой идиот выдумал?) тут же с галантным поклоном передарил старой вобле. Даже к ручке приложился. И уселся на соседний с ней стул с таким видом, словно страшно рад подобному счастью.

Сидеть пришлось еще минут сорок. Ужасающий концерт для дорогого гостя, чтоб их всех! Какие-то малявки пели, бренчали на старом пианино и следом – о ужас! – на трех балалайках сразу. Следом за трио на импровизированную сцену выпустили скрипачку. Постарше прочего детского сада, но мало того что черненькую, так еще и толстую! Жирную, проще говоря! Как ее в музыку-то впустили?! Это ж сцена, эстетика должна быть! Вот та, что ему померещилась, та была правильная – тоненькая, нежная. А это чудовище не то что на сцену выводить, ее из запертой комнаты выпускать нельзя, чтоб людей не пугала.

Однако улыбался он одобрительно и аплодировал, как положено.

После концерта вобла утащила его в свой кабинет и принялась нести пургу про то, что культура нуждается в развитии и поддержке, про подрастающее поколение, таланты и перспективы. Какие перспективы в твоей шарашке, вобла ты протухшая?! Для перспектив требовались – кто бы сомневался! – материальные вложения. Компьютеры (хотя бы десяток!), вайфай (оплаченный кем? правильно угадали) и тому подобное – дабы подрастающее поколение в библиотеке встречала не только книжная пыль, но и современные технологии. Старая ты кошелка!

Понимающе улыбаясь, он поддержал все ее бредни, окрылив, воодушевив и обнадежив – но не пообещав при этом ничего конкретного. В ближайшие месяцы вобла будет с жаром рассказывать, какой душевный, простой и отзывчивый человек этот Герман Сокольский. После выборов, правда, начнет отличнику-референту названивать, но тому не привыкать, он при необходимости иеговистов переболтать способен.

Лицо уже болело от улыбок. Напряжение требовало разрядки, и побыстрее. Слишком долго сдерживаться – для здоровья неполезно. От этого сердечно-сосудистая система страдает и прочий ливер. Вырвавшись из цепких лапок директрисы, Герман поискал глазами Алину. Но не увидел. Во рту стало горько. Точно, кроме сердца еще и печень страдает. Ну или там желчный пузырь, один леший. Организм беречь надо.

– Где она? – прошипел он подоспевшему референту.

Тот принялся озираться. Баран. Журналисты уже смылись, их и было-то два с половиной человека. Но что, если кто-то с Алиной вздумал побеседовать? Она, как обычно, перепугается, так что ни слова от нее не добьешься, но мало ли. Куда девалась? И этот хорош, не мог последить. Ни на кого нельзя положиться. Но и взрываться прилюдно – увы, не стоит. Хотя и хочется. Пришлось незаметно стиснуть кулаки и, расслабив закаменевшее лицо, подышать. Вдох… пауза… выдох… Вдох… пауза… выдох… Медленно и спокойно. После двадцатого вроде полегчало. И Алина как раз появилась из каких-то библиотечных глубин. На толчке, что ли, сидела? Живот прихватило от нервов? Я тебе покажу нервы, тупая курица!

Улыбнулся директрисе, безадресно кивнул и улыбнулся тем, кто еще колготился в зале, и двинулся к выходу, точно зная, что команда послушно двинется следом.

Возле машины кивнул отличнику – свободен. Сейчас он будет в машине только с Алиной. Шофер не в счет, стекло шумопоглощающее, да и наплевать ему.

– Где была? – холодно поинтересовался он, едва машина тронулась. На Алину не глядел, но волны исходящей от нее паники чувствовал остро. Вкусно. Боится – значит, виновата. Ты их из грязи достаешь, а они не ценят, с-сучки.

– Я… выходила… в туалет… – Алина еще сильнее вжалась в кожаные подушки.

Герман молчал. Он очень хорошо знал, что правильная пауза дает потрясающий эффект.

И заранее предвкушал то, что произойдет вечером. И знал, что Алина тоже – знает. И тоже… предвкушает. Молчит, смотрит в коленки, даже не пытаясь оправдываться или, наоборот, нападать. Где уж ей, дохлой курице! Предыдущая была гораздо интереснее. Даже царапалась и кусалась – типа боролась. Смешная. Зато секс всегда после этого был воистину умопомрачительный. Эта же – он бросил быстрый взгляд, дозрела или еще помариновать? Хотя тряпка, как ни маринуй, тряпкой и останется. Да, надо кого-то подыскать на замену.

И, пожалуй, что и жениться уже пора. Не на одной из этих… блондинок, конечно, эти так, для души, они и при жене останутся, куда денешься. Если не спускать время от времени пар, можно и лопнуть. Да, жениться надо, имидж, да и связи новые, и денежки не помешают. Правда, с полезной супругой считаться придется. Сдерживаться. Сдерживаться в собственном доме? Не хотелось. А ведь и дед хорошие варианты подбрасывает. Так что да, пора. Начать красивый роман, а чтоб не так скучно жить было, чтоб снимать напряжение, неизбежное в полезном браке, сменить эту дохлятину на кого-то потемпераментнее. По-прежнему глядя в окно, самым равнодушным тоном он бросил:

– У меня складывается впечатление, что у тебя кто-то появился…

Обвинение было бредовым чуть более, чем полностью. У такой рохли? Я вас умоляю! Но именно от самых бессмысленных обвинений труднее всего защищаться, так что именно они пугают сильнее всего. Вон, аж затряслась!

– Ты что? У меня? У меня никого нет! – сместившись с дивана на пол (надо обивку салона поменять, что ли?), Алина подползла к коленям Германа, попыталась, выворачивая голову, заглянуть ему в глаза, но он отводил взгляд. – Пожалуйста, посмотри на меня! Не сердись! Я правда отходила в туалет, там очередь была!

Пакость какая! Могла бы давно запомнить, что он не терпит упоминания всякой бытовой грязи. Мало того что рохля, так еще и дура. Он потянулся, взялся за тонкое запястье, сжал, чуть повернув кисть. Алина застонала. Но руку вырывать не стала. Ясно, что он сильнее, но хоть попыталась бы!

– Там одна девушка со мной хотела познакомиться, – вдруг заговорила Алина каким-то странным, слишком торопливым голосом.

Новенькое оправдание выдумала? Глупышка.

– Де-евушка? – ехидно переспросил Герман. – Так во-от оно что! Де-евушки с тобой знакомятся? А я-то понять не могу, почему ты в постели такая… никакая. А оно во-он в чем дело! Де-евушки…

– Зачем ты так? – взмолилась она. – Мне даже слушать тебя больно! Ты же знаешь, я…

– Знаю? – он перехватил ее запястье поудобнее, прикидывая, что до дома уже недалеко. Шоферу, конечно, наплевать, но мало ли что, лишний свидетель – лишний по определению. – И что же я, лапочка, знаю? Интересно получается. Слова мои тебя не устраивают, больно тебе, видите ли… И хоть бы спросила, не устал ли я или что-то в этом роде. Не-ет, тебе не нравится то, тебе не нравится это. Как я себя чувствую, тебя не интересует. Тебя интересуют исключительно собственные прихоти…

– Нет! – Даже сейчас она не попыталась вырваться, только затряслась еще сильнее, да слезы на глазах появились.

Очень захотелось прямо сейчас, на полном ходу, распахнуть дверь и вышвырнуть эту дохлятину из машины. Сдержался, конечно. Терпение у него просто ангельское. И ведь не ценит никто.

До дома он все же дотерпел. И спал потом прекрасно.

А вот следующий день не задался с самого утра.

Его явно обходили, потихоньку оттесняя от кормушки. Кто посмел? Весь день он провел в разъездах, но даже выяснить ничего не сумел, не то что повернуть колесо в нужную сторону. Пришлось задействовать даже экстренные связи, из тех, которыми можно воспользоваться лишь однажды, пришлось угрожать и даже, что вчера еще казалось немыслимым, упрашивать – и никакого толка!

Злость кипела внутри, мешая соображать – и даже спустить пар было не на кого. Тупую дурищу пришлось оставить дома. Вроде и не так сильно он ее приложил, но рассеченная бровь и синяк на скуле – непременно кто-то да заметит, и неизвестно, когда этот пустяк вылезет. Что там насчет жены Цезаря, которая обязана быть безупречна? А как насчет самого Цезаря? Не простят, загрызут. При том что сами такие же. Главное, чтоб на публику грязное белье не вытаскивали, а что ты за закрытой дверью творишь – твое дело и твое право. Неаккуратно он вчера… Очень уж зол был.

Сейчас, после впустую потраченного дня злость тоже перехлестывала через край и требовала немедленной разрядки. Но сегодня он сумеет обойтись без… последствий.

Ничего, медленно и осторожно (осторожно, ха!) – это даже в некотором смысле действеннее. Медленно, да. Так же, как поворачивается в замке ключ. А завтра все будет иначе – эмоции схлынут, и непонятную ситуацию он, разумеется, разрулит.

Алина, едва видимая в полутьме прихожей, стояла к нему спиной. И подходить не спешила. Что за фокусы? Типа все еще обижается? Какого черта! Ночью он извинился, разве мало? Раздражение вскипело, едва не переходя в бешенство. Что ж, сама виновата. Знает же, что нельзя его злить. Дура.

– Подойди! – скомандовал он негромко. – Что стоишь? Да еще и спиной? Тебя хорошим манерам не учили? Или не в коня корм?

Она молчала.

– Быстро ко мне! Вчерашнего не хватило? Еще урок требуется?

Она не проронила ни звука, не шевельнулась.

– Оглохла, что ли?

Скрипнув зубами, Герман медленно (но неотвратимо, она должна чувствовать!) подошел к девушке и резко рванул за плечо, разворачивая ее к себе…

Что за…

Полутьма прихожей, сходные очертания фигуры и оттенок волос сыграли с ним шутку. Это была вовсе не Алина, а та, кого он не то что видеть не ожидал, а уже и имени вспомнить не мог, из такого давнего прошлого незваная гостья явилась. Значит, ее лицо вчера в библиотеке вовсе не померещилось? И Алина упоминала, что к ней какая-то девушка подходила. Какая-то. Имя у нее было какое-то мягкое, бесформенное. Таня? Нет. И не Настя, и не Люся. Оксана? Тоже нет. Олеся? Кажется, так.

– Олеся? – спросил он на всякий случай, попутно оценивая ситуацию. Может, развернуться, выйти из квартиры и вызвать охрану? Глупо будет выглядеть. Здоровый мужик испугался хлипкой девчонки. Может, оно и к лучшему. Злость-то требует разрядки, а тут такая подходящая провокация. Если что, он защищается от несанкционированного вторжения. Нет, охрана тут ни к чему. Разве он не справится с девчонкой? Даже с двумя, если на то пошло. Так еще и интереснее. – Тебя Алина впустила? – осведомился он почти светским тоном. – Где она сама?

– Она ушла, – девушка покачнулась, едва не падая ему на грудь. – Герман, пожалуйста, не прогоняй меня! Мне очень нужно с тобой поговорить!

– О чем же? – Он прошелся по квартире, позаглядывал в комнаты и вернулся к той, что так и стояла, низко опустив голову и плечи. Как побитая собака.

– Все эти годы… Герман, я так и не смогла тебя забыть!

– Да неужели? – Он усмехнулся, развлечение обещало быть небезынтересным. – И теперь, значит, надумала вернуться?

– Не гони меня, – она говорила медленно, словно выдавливая из себя каждое слово. – У меня с тех пор так никого и не было. Я… я пыталась… но… не могу. Не могу ни с кем больше! Не могу тебя забыть!

Настроение даже без привычной разрядки улучшалось. Сама пришла. Приползла на брюхе. Можно пнуть в это брюхо. А можно и не пинать. Власть. Его власть и ее унижение. Что там унижение – она просто раздавлена. Одета так себе, значит, отнюдь не процветает. Он-то ее как принцессу наряжал, а она, стерва, как отплатила? Никакой благодарности! Но жизнь ее за это уже потрепала. Да, забавно. Мне отмщение и аз воздам. Ему и делать ничего не пришлось, она и так уже в самом низу пищевой цепочки. И лицо уже не такое свежее, и глаза погасшие. Фигурка, правда, еще ничего. Но главное – поза правильная: вот я вся в твоей власти.

– Забавно… – протянул он все с той же усмешкой. – А мне говорила, что не желаешь меня видеть.

– Я… пыталась… все эти годы пыталась. А когда увидела тебя в нашей библиотеке, думала, сердце просто разорвется.

Так она еще и работает в библиотеке! Ниже только уборщицы. Обломали тебя, деточка. И ведь явилась, не побоялась. Есть еще какой-то огонек внутри. Сейчас выгнать или поиграть?

– Предлагаешься? А не кажется ли тебе, что ты уже товар, так сказать, не первой свежести? – Она вздрогнула, как от удара, и Герман довольно улыбнулся. Уж конечно, девчонка уловила намек на булгаковскую «вторую свежесть», которая суть тухлятина. Все такая же чувствительная и пугливая, его всегда это возбуждало. Пожалуй, сразу ее гнать не стоит, можно еще немного поразвлечься.

– Это правда, – прошептала она убитым голосом, взметнув глаза вверх, к его лицу, и вновь уставившись в пол. – Я… понимаю. Но все-таки решилась прийти. Хоть поглядеть на тебя еще раз.

Подцепив одним пальцем ее подбородок, он поднял ее лицо. Ничего так, еще вполне миленькая. Губки дрожат, личико бледное, испуганное. Ему нестерпимо захотелось запустить пальцы в золотистые пряди, намотать на руку и резко дернуть, швыряя ее на колени. Пришла она, видите ли. Алину как-то удалила – упросила или как? Ну да оно и к лучшему, от той пора уже было избавляться. Надоела. А эта…

– Ты можешь… попросить… – медленно проговорил Герман, не отрывая взгляда от незваной гостьи.

Она же, лишь чуть прикусив губу, но не опуская глаз, так же медленно опустилась на колени.

– Пожалуйста…

– Ты признаешь, что вела себя, как последняя дрянь? Что отплатила черной неблагодарностью за всю мою заботу?

– Признаю, – она вдруг резко вдохнула (может, чтоб не заплакать?), глядя на него снизу вверх.

Что-то в глазах ее было незнакомым. Упрямство, что ли, какое-то? Твердость? Что, в общем, тоже понятно. После сладких плюшек – пять лет сухих корочек. Еще и горькими слезами посоленных. Другая бы самоубилась, а эта, вишь, еще дрыгается. Прибавилось твердости, да. Приятно будет ее доломать. Чтоб не просто на коленях – чтоб на брюхе ползала.

Он не смог отказать себе в удовольствии слегка (как первый поцелуй – нежный, в одно касание) пнуть ее носком ботинка. Даже не стараясь причинить боль – так, обозначая расстановку сил. И она – поняла. Пробормотала странным голосом:

– Я заслужила… Я… когда ты сломал мне пальцы… я… я думала… я много думала. Я тебя довела… Ты обо мне заботился, а я… не старалась. Думала о себе… Я сама была во всем виновата.

– Что ж, уже неплохо, что до тебя наконец дошло. Но это не означает, что… – он замолчал, прикидывая, что дальше. – Ну-ка встань! – Она поднялась, все так же глядя Герману в глаза. Странно все-таки, что именно сегодня… Но неутоленное раздражение сбивало с мысли. Коротко, без замаха он хлестнул по бледной щеке. – Вернулась, шлюха?! Тебе придется хорошенько потрудиться, чтобы вернуть хоть толику моего расположения…

Его речь прервал тихий скрежет ключа в замке. Герман резко обернулся – на пороге стояла Алина. Не накрашенная, с отвратительным синяком на скуле и заметной опухолью на рассеченной брови.

– Я помешала? – спросила она на удивление спокойно.

Ах да, сообразил наконец Герман: он же не забрал у нее ключи и не предупредил консьержа. Ничего, это все поправимо. Даже хорошо, что она явилась именно сейчас. Чуть раньше или, тем паче, чуть позже было бы не столь уместно.

– Ключи! – скомандовал он, и на его ладонь опустилась увесистая связка. – Забирай свои манатки и убирайся.

– Тут нет моих… манаток, – тихо, но упрямо сообщила Алина. – Тут только твои вещи. Это ты покупал все, пока я была твоей игрушкой. Тебе нравилось меня наряжать. Дети тоже любят наряжать своих кукол. По настроению: хочу – тортиком кормлю, хочу – руку оторву. Ты ведь никогда не задумывался, что кукле может быть больно?

– Как трогательно, – Герман презрительно поморщился. – Не хватает хора сироток для пущей жалобности. Ты меня раздражаешь своей глупостью. Денег в качестве выходного пособия подкину, а сейчас убирайся.

– А то что? – спросила она вдруг довольно резко. – Ударишь? Как вчера?

– Как вчера? – передразнил Герман. – Нет, как сегодня. Невоспитанных детей, знаешь ли, наказывают. Но сейчас тебе повезло, мне не до тебя. Так что хватит тут цирк с конями устраивать, – он подтолкнул ее к двери, почти выпихнул наружу…

Выпихнул бы…

Если бы дверной проем не закрывала довольно крупная мужская фигура.

– Я Саша, – криво усмехнулся новоприбывший. – Мы даже почти знакомы. Виделись на юбилее Анны Анатольевны. Я тот тип, которого твои бойцы обыскивали на предмет записывающих устройств. Чтобы моя беседа с твоим дедулей не стала, не дай бог, известна широкой публике… Тогда мне не нужна была запись, мне нужна была информация. А сейчас я решил… мы решили, что фиксация не повредит. Можешь улыбнуться и помахать рученькой зрителям сразу нескольких онлайн-каналов. Отличное шоу получилось: «Известный политик и его милые домашние развлечения, или избиения женщин как способ обеспечить надежную эрекцию». Рейтинги уже заоблачные, а то ли еще будет… Олесь, – улыбнулся он. – Не сильно он тебя?

Униженная, раздавленная, умоляющая о возвращении Олеся… улыбалась. Голова высоко поднята, плечи расправлены, глаза чуть прищурены презрительно, на губах насмешливая улыбка.

– Пустяк. По сравнению с тем, что бывало во времена нашей большой любви, – она презрительно фыркнула.

– Тогда пошли? Чего на этого… любоваться?

Герман стиснул зубы. Сговор, значит? Думают, развели его, как лоха последнего? Ничего, пожалеют! Кровавыми соплями умоются, на брюхе прощения вымаливать станут! Он не кто-нибудь, и связи у него, и адвокаты…

– Вы вломились в мою квартиру, – ледяным тоном начал он. – Записи с камер это подтвердят. И гражданским иском вы не отделаетесь.

– Записи? – Мужик по имени Саша совсем развеселился. – С твоих камер? Это где ты Алину избиваешь? Оч-чень поучительное видео.

– Т-ты…

– Не я. Мы. Мно-ого вокруг тебя камер, ох, много. И добраться до них совсем не сложно. Любая система безопасности – тоже источник опасности, как же ты, дурачок, о том не подумал? Да, оно все тоже уже в Сети, разумеется.

– Клевета и монтаж. И мои адвокаты…

– Ой, как страшно! – перебил Александр. – Адвокаты – дело хорошее, но доказать подлинность видео тоже не так чтоб фунт изюму. Ну а там, сам знаешь: интернет помнит все. Удаляй не удаляй, адвокаты там не адвокаты. Опять же связи не у тебя одного. Анна Анатольевна изрядно была твоим поведением на ее юбилее недовольна. Так что ее поддержка и все такое прочее нам и сейчас, и впредь обеспечены. Ну, девочки, – улыбка из наглого оскала превратилась в теплую, вполне человеческую. – Спасибо сему дому, пойдем к другому? Прощаемся с нашим гостеприимным хозяином и… – он издевательски сделал Герману ручкой.

Тот глядел на закрывшуюся дверь так, словно прощальные слова незваного гостя были заклятием. Или проклятием. Окаменяющим. Как рукопожатие Командора.

Где-то за спиной, в глубине квартиры, зазвучала вдруг музыка. Резкая, стремительная, раздражающая. Опять телевизор дурит! С глупым ящиком (хотя и не ящик он, а здоровенная, в четверть стены панель) такое бывало: он вдруг включался по собственной инициативе, и с канала на канал скакал, случалось, тоже как бы сам собой.

Действительно, сквозь темноту гостиной светился прямоугольник экрана. Музыка, к счастью, смолкла, сменившись размеренным женским голосом:

– Итак, мы с вами слушали шестой этюд Генриха Вильгельма Эрнста, более известный как вариация «Последняя роза лета», – проникновенно вещала седая ведущая. – Стихотворение известного ирландского поэта Томаса Мура стало источником вдохновения для многих выдающихся композиторов, музыку к его словам писали и Бетховен, и Мендельсон, и Глинка, не считая их менее титулованных коллег. Но вариация Генриха Эрнста, пожалуй, наиболее известна, поскольку считается, наравне с каприсами Паганини, одним из самых сложных скрипичных произведений. Давайте же послушаем оригинальное стихотворение Томаса Мура и его перевод.

Тоненькая фигурка в белом платье возникла возле микрофона, словно соткавшись из заполняющей глубину сцены полутьмы. Высоко поднятые золотистые волосы открывали стройную шею, простое белое платье ниспадало легкими красивыми складками. Олеся?!

Это – Олеся?!

Нет, это, разумеется, была другая девушка. Скрипки в руках белой фигурки не было. И голос не ее:

Последняя роза беспечного лета

Цветет одиноко одна она где-то…

Схватив первое, что попалось под руки – тяжеленную напольную вазу, – Герман швырнул ее в телевизор. Жалобно хрустнув, настенный экран рухнул вниз. Но проклятый голос продолжал звучать:

Все розы в округе уснули, увяли,

Их листья ветра, непогоды умчали…

Не помня себя от ярости, он лупил по чему попало: по опустевшей стене, по перекореженным останкам панели на полу – заткнуть, превратить в пыль, заставить замолчать!

Пока наконец не воцарилась благословенная, оглушительная, страшная тишина.

Эпилог

– Мама, не плачь! – Теплые ладошки обхватили ее руку, обнимая, прижимая, утешая. – Не плачь, тебе нельзя. Папа же говорит, что тебя нельзя огорчать, – не выпуская Олесиной руки, Яночка прижалась к ее животу, как будто слушала, что там. – То есть вообще нельзя, а сейчас особенно. Не плачь.

– Да ничего, – Олеся улыбнулась. – Это как дождь в дорогу. Помнишь, бабушка говорила, что дождь в дорогу – это хорошо?

– Помню. А она…

– Татьяна! – тихо, но твердо остановил ее Александр. – Дома.

Обнял Олесю, прижал к плечу. Родни у них с бабушкой не осталось, и у могилы они стояли впятером. Олеся, Саша, Татьяна-младшая (в честь его бабушки назвали) и, конечно, Карина, как без нее, со своим Эдиком, который со времен их поездки в Армению проникся к Таисии Николаевне глубочайшим почтением, так и норовил ей что-нибудь прислать. И горевал искренне, половина цветов была от него. От венков Олеся отказалась категорически, и невысокий холмик с временным крестом засыпали белыми лилиями и поздним шиповником. Странно, подумалось ей, сейчас всем кресты ставят, не смотрят, верующий или нет. Надо было у похоронщиков спросить, почему так, но Саша отпустил их вместе с их черным микроавтобусом сразу, когда все закончилось. Его машину привел Эдик, оставил рядом с Карининой, за оградой кладбища, довольно далеко отсюда. И стоял он с Кариной чуть поодаль, словно обозначая границу между семьей и… остальными? Но, быть может, Олеся все придумала, какое там поодаль, пара-тройка шагов.

Здесь, на самой окраине погоста, было удивительно спокойно.

– Не плачь, Лесь, – он погладил ее по выбивающимся из-под черной косынки золотистым прядям.

– Да я не плачу, просто…

– Дождь в дорогу? Кстати, о дорогах. Я ведь и Бориса нашел, – Александр сказал это совсем тихо, как будто не хотел, чтобы слышали Карина с Эдиком. – В смысле… Ну ты поняла. Ее Бориса. Борис Константинов, в Станкине учился, на два года старше Таисии Николаевны был.

– Он… – Олеся не успела закончить вопрос «он жив?»

– Нет, – перебил Александр, поняв ее с полуслова. – Его убили. Тогда и убили.

– Но ведь бабушка говорила, что все морги и больницы обзвонила.

– В электричке убили, он во Владимир ехал, на хулиганов каких-то нарвался, их задержали, но… Это все там, во Владимире.

– Во Владимир ехал? Почему во Владимир?

– Если захочешь, Белов выяснит. Может, он просто оттуда был? Таисия Николаевна ведь совсем недолго с ним встречалась. Да, я помню, она говорила, что москвич, но ведь даже фамилии не знала, так что… Да я давно нашел-то. Точнее, не я, а Белов, он действительно великий сыщик. Свидетелей нашел, у Таисии Николаевны ведь кое-кто из однокашников еще жив, и роман ее вспомнили. В общем, нашел.

– И… не стал говорить?

– Зачем? – Муж легко поцеловал ее в висок. – Пойдем?

Она кивнула, поманила дочь.

– Можно мне цветок взять? Пап, мам?

– Зачем тебе? – спросили они практически в унисон.

– В воду поставлю. И, может, он корешки пустит? Можно будет посадить на даче. Как будто она с нами.

– Возьми, конечно, – кивнула Олеся, подумав, что идея, может, и теплая, только лилии не укореняются. Не умеют. Надо будет что-то придумать, луковицу, что ли, в том месте прикопать, чтобы Яночка не огорчалась. При всем ее здравомыслии, пять лет – это еще ребенок.

Но ребенок выпутал из цветочной горки не лилию, а ветку шиповника. Уже привядшего на августовской жаре, но это же шиповник! Неистребимый и живучий. Последняя роза нынешнего лета.

Они отошли на десяток всего шагов, когда у Олеси в кармане завозился телефон. Звук она отключила, а вибро оставила, мало ли что. Мало ли кто.

– Кто там? – Александр заглянул через ее плечо.

– Лиза просит еще народников взять, – пояснила Олеся.

– Она все на тебя решила нагрузить? – немного ревниво вмешалась Карина.

– Да ничего, – Олеся покачала головой. – Расписание подбить, чтоб группы одна за другой шли, а не россыпью, и нормально будет.

– А кем она тебя заменять будет, когда… – Карина покосилась на Олесин живот, хотя вовсе еще ничего видно не было! Не могло!

– Разберемся. С Янкой-то я не так чтоб долго декретила.

– Ага, младенец в библиотеке – это было круто, – Карина засмеялась. – Ай, ладно, как знаешь. Все равно ведь по-своему сделаешь. Упрямая, как не знаю кто. Римма Федоровна все надеется, что ты вернешься. Хоть преподавателем.

– Нет, Карин. Не вернусь. Тут же мелкие совсем, ты-то понимаешь, что такое для первых классов сольфеджио!

– Вдолбили, – негромко фыркнула подруга. – База и фундамент. И что мелким… Может, ты и права.

– Я права, Карин. Помнишь, я тебе про мальчишку рассказывала? Дьяков…

– М-м-м… Смутно. Он вроде о саксофоне мечтал, но их же позже набирают.

– Мне его так жалко тогда было. Сам ведь пришел, чуть не рыдает! И Назаровна с ним вместе, такая всегда ледяная, а тут, ей-богу, чуть не плачет. И не в том дело, что саксофон ему рано, но ведь пацану реально медведь на ухо наступил.

– А ты его пожалела.

– Да не его! Потому что… ну да, бывает абсолютный слух от природы, но я как раз тогда…

– Ой, вот мне-то можешь не объяснять, сама знаю про все эти экспериментальные методики, типа слух можно натренировать.

– Какие они экспериментальные, всего лишь терпение нужно. Дьякова сейчас Дюком дразнят, представляешь? Пока-то у него только клавиши, ну вот, типа новый Эллингтон. Но он уже и сакс пробует.

– Да я ж не возражаю.

– Так, может, тебе и сосредоточиться только на музыкальной школе? – Александр вступил настолько вовремя, словно они с Кариной специально этот разговор репетировали. Впрочем, может, и репетировали. Заботятся. Все боятся, как бы Олеся не перенапряглась. Смешные. Любимые.

– Саш, каждую осень мы про это говорим. Куда я из библиотеки? Хоть на полдня, хоть три раза в неделю, но надо. Ой, знаете, ребята, я ж не рассказывала… Не до того было, – она обернулась, но цветочный холмик уже скрылся за крестами и надгробьями. – Неделю назад Вадик заходил.

– Ему ж вроде уже во «взрослую» пора, нет? – Карина смешно сморщилась, делая вид, что не помнит, хотя все она, разумеется, помнила.

Олеся улыбнулась:

– Теоретически да, практически он и туда, и к нам ходит. А тут, представьте эту картину, девочку привел. На два года младше, родители весной сюда переехали, она робкая такая. И книжница, это сразу видно. А он как будто смущается и на меня поглядывает – ну как же, он ведь меня замуж звал.

– Ты ж все равно не дождалась… – усмехнулся Александр и вдруг сильно сжал ее локоть.

– Что? – она невольно остановилась.

– Ничего, – ответил он после короткой паузы и так же коротко кивнул Карине: иди, мол, мы сейчас.

Но Олеся уже сама увидела. Застыла, замерла.

За оградку могилы Бориса Суховерова держалась старушка. Сухонькая, маленькая, даже крошечная. Темный плащик, черная косынка. И две прижатые к груди розы. Белая и темная, почти черная.

Калиточка под старческой рукой подалась тихо, без скрипа, они с Александром совсем недавно наводили здесь порядок, Таисия Николаевна еще с ними приехала, сидела на лавочке, улыбалась.

Незнакомка скользнула внутрь оградки, присела возле могилы. Не на скамеечку возле заборчика, а прямо на землю, на уже прихваченную желтизной траву. Боком, поджав ноги, так сидят юные девушки. И старушка – лица ее сейчас видно не было – показалась совсем молодой. Узкая спина, выпрямленные плечи.

– Это… – прошептала Олеся, поворачиваясь к мужу.

– Она все-таки приехала. Белов упорный, и ее отыскать сумел. Она сейчас в Ногинске живет, домик у нее там. Я ей рассказал, что знал, схему кладбища даже нарисовал, и помочь предлагал, привезти, вроде и недалеко, но возраст… Отказалась. Тихо, но так, знаешь, наотрез.

Две розы, темная и белая, лежали не на черном надгробье, а рядом. Старческие губы едва заметно шевелились – Тося говорила что-то своему Борису. И все гладила, гладила прихваченную первой желтизной траву возле могильной плиты. Словно одеяло на постели больного.

Убежавшая за Кариной с Эдиком Яночка вернулась, прижалась к Олесиному боку:

– Мам, ты мне скрипку купишь?

Маленький кулачок крепко сжимал шиповниковую ветку. У самого нежного детского запястья темнела крошечная царапинка с уже подсохшей капелькой крови.

Content

Рой Олег
Прости

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Эпилог