Дэвид Винсент

История одиночества

Памяти Вероники Уидон (1919–2017)

Слова благодарности

Как и всякое историческое исследование, эта книга – плод уединенного труда и коллективной поддержки. Прежде всего я благодарен Барбаре Тейлор – как за создание финансируемого международного проекта по изучению истории одиночества, так и за ее знания и опыт, которыми она щедро со мной делилась. Исследование по одиночеству в раннее Новое время, над которым она работает, станет важным дополнением к моим разысканиям, а цикл семинаров «Патологии одиночества» с ее участием послужил мне прекрасной площадкой для проверки собственных идей и выводов. Коллективную помощь обеспечил мне и Джон Нотон – в рамках проектов, осуществленных Центром исследований в области искусства, социальных и гуманитарных наук (CRASSH) при Кембриджском университете. Я очень обязан его поддержке, гостеприимству и безграничным познаниям в области цифровой революции и ее последствий, а участников проектов CRASSH благодарю за увлекательные и познавательные дискуссии. Черновые варианты глав этой книги прочли и прокомментировали мои коллеги из Открытого университета, которых я благодарю за эту экспертизу – особенно Аманду Гудрич, Роз Кроун и Джона Вольфа. Много дало мне общение с Патриком Джойсом, Лесли Хоусам, Кэтрин Хьюз и Изабель Риверс. Эндрю Маккензи-Макхарг и Энн Вила помогли мне понять Иоганна Циммермана и его работы. Клодия Хаммонд поделилась материалами, относящимся к ее впечатляющей работе с Би-би-си и фондом Wellcome Trust. Работа над этой книгой обсуждалась в компании Бренды и Джеймса Гурли, а также Сейи и Грэма Тэттерсол; все они были очень добры ко мне. Моим терпеливым критиком, как и всегда на протяжении уже многих лет, была Шарлотта Винсент: она обсуждала со мной идеи, высказанные в книге, помогала в работе над ней и внимательно прочла ее, чтобы удостовериться в точности и ясности изложения. Завершением этого проекта я во многом обязан упорному энтузиазму редактора издательства Polity Паскаля Поршерона. Всяческих похвал достойна тщательность технического редактора Джастина Дайера.

Изыскания для этого проекта велись в тишине отделов редких книг Британской библиотеки и библиотеки Кембриджского университета, сотрудников которых я благодарю за терпение и помощь. Как-то раз, в один из Дней перемирия[1], на который пришлось начало моего проекта, в отделе редких книг кембриджской библиотеки читатели услышали по громкой связи парадоксально невыполнимую просьбу почтить молчанием павших. Даже в библиотечной тиши уединение подлежит управлению.

Местом же непосредственного написания книги стал переоборудованный свинарник в моем саду. Двадцать шагов от письменного стола до дома, от пребывания наедине с собой до общества жены и, от случая к случаю, компании детей, внуков и друзей… Возможность такого перемещения из одного места в другое, от продуктивного уединения к активному общению – подлинный подарок судьбы.

Я посвящаю «Историю одиночества» Веронике Уидон (в девичестве – Мор), с которой имел счастье быть связанным родственными узами – через мою жену. После богатой событиями военной службы, частью которой была работа в Блетчли-парке, Вероника вышла замуж и завела семью, но рано овдовела. На протяжении следующих почти шестидесяти лет ее жизнь (а последние годы она провела в горной деревушке на Майорке) была образцовым примером того, как нужно соблюдать баланс между собственной компанией и широким кругом родственников, друзей и сторонних интересов. Она была прекрасным читателем и, в свою очередь, автором четырех книг, первую из которых опубликовала в возрасте восьмидесяти пяти лет. Надеюсь, эта книга ей понравилась бы.

Шравардин, осень 2019 года

1. Введение: Исследованное уединение

«Циммерман об уединении»

В 1791 году в Англии был опубликован первый за четыре с лишним века всесторонний анализ одиночества – «Уединение, исследованное с учетом его пагубного влияния на разум и сердце». Это был сокращенный перевод четырехтомного трактата «Об уединении» («Über die Einsamkeit»), который в 1784–1785 годах написал Иоганн Георг Циммерман, лечащий врач Георга III в Ганновере, а ранее – Фридриха Великого. Всеобщего признания книга не снискала. «Трехсотвосьмидесятистраничный опыт об одиночестве, – недовольно ворчал Gentleman’s Magazine, – требует едва ли не одиночного заключения для его прочтения»[2]. Но все же нашлось немало тех, кто был готов принять вызов и купил книгу. Это был мгновенный издательский успех, породивший появление новых изданий и переводов на протяжении 1790-х годов и ряд перепечаток в первой трети следующего столетия[3]. «Циммерман об уединении», широкодоступный в букинистических лавках, стал неотъемлемой частью литературного обихода модернизирующегося общества[4].

Предмет исследования был по сути своей спорным. «Много есть мнений об одиночестве, – отмечала в своем отклике Critical Review. – Одни видят в нем источник всякого человеческого превосходства и благополучия, другие – грозу талантов и причину тревог; о тех же, кто переносит его с легкостью, говорят, что они выше или, наоборот, ниже общечеловеческой нормы»[5]. Ранние английские переводы книги Циммермана, в которых критика одиночества была во многом опущена, привели к распространенному заблуждению, будто книга эта – похвала уединению, и только[6]. Однако основательно аргументированный трактат Циммермана представлял собой гораздо более сложный документ. На протяжении всей книги автор обдумывал задачу по уравновешению «всех удобств и благ общества» со «всеми преимуществами уединения»[7]. Ни тот ни другой образ жизни не достаточен сам по себе и не защищен от разрушения своей противоположностью. «Стоит лишь внимательно рассмотреть пагубное действие уединения в монастыре или пустыне, – писал Циммерман, – и мы отпрянем в ужасе от этого прискорбного и противного зрелища; мы придем к полному убеждению, что пусть надлежащее состояние человека и не заключено в случайных и беспорядочных взаимодействиях с миром, но еще меньше исправляет он определенные его положением обязанности в случае варварского, упрямого отречения от общества»[8].

Надлежащее состояние человека и составляет предмет нашего исторического исследования. Наша цель – понять, как на протяжении двух последних столетий люди вели себя в отсутствие какой-либо компании. Трактат Циммермана – это промежуточный пункт в долгом споре об активной общественной жизни и отстранении от нее – споре, уходящем корнями в античные времена и ставшем вновь актуальным в нашу эпоху[9]. Сегодняшнее беспокойство по поводу «эпидемии одиночества» и о судьбе межличностных отношений в цифровой культуре – не что иное, как переформулирование дилемм, обсуждавшихся в стихах и прозе на протяжении более чем двух тысячелетий. Выбирая тему для своего magnum opus’а, – а это был расширенный вариант написанной в 1755–1756 годах работы, – Циммерман не претендовал на оригинальность. Он опирался на ряд авторитетных источников, прежде всего на трактат Петрарки «Об уединенной жизни», написанный между 1346 и 1356 годами и лишь век спустя изданный в виде книги[10]. Петрарка дискутировал с ранне– и дохристианскими авторитетами, а Циммерман, в свою очередь, стремился не изобрести тему заново, а перефокусировать ее. Он был швейцарским немцем, его мать говорила по-французски; он много читал по-английски и на своих родных языках и был хорошо знаком со множеством трактовок этой темы в романах и стихах XVIII века[11]. Его книга быстро переводилась на другие языки, потому что и предмет обсуждения, и очевидный его контекст были знакомы любому образованному европейцу того времени. Книга находилась в центре одних из самых долгих в западной культуре дебатов, а вместе с тем являла собой критическую реакцию на свое время – эпоху небывалых перемен. Циммерман был глубоко погружен в городское буржуазное общество, которое тогда начинало осознавать себя как историческую силу, а в конце жизни стал свидетелем Великой французской революции, разразившейся по другую сторону от его родных Юрских гор.

Точкой отправления и возвращения было в «Уединении…» то, что Циммерман назвал «социальным и либеральным общением» (social and liberal intercourse)[12]. Несмотря на свою симпатию к уединению, он приветствовал просвещенческую установку на социальный обмен – двигатель культурного и интеллектуального прогресса. Как один из ведущих практикующих врачей Европы, он по долгу службы должен был физически взаимодействовать с пациентами. Теоретических объяснений, найденных и развитых в кабинетной тиши, было недостаточно. Эффективное лечение болезни требовало непосредственного наблюдения и накопленного практического опыта[13]. Акцент Циммермана на социальных контактах представляет собой описание его собственных методов и достижений:

Лучшие и мудрейшие из моралистов всегда стремились быть среди людей – для того чтобы увидеть все способы жизни, изучить добродетели и обнаружить пороки, каждому из них присущие. Именно тому, что их изыскания и опыты о людях и нравах были основаны на фактических наблюдениях, были обязаны они успехом, которым увенчались их добродетельные усилия[14].

Наблюдения Циммермана были подкреплены двумя успешными браками и растущей мировой славой. «Любовное общение, – писал он в начале «Уединения…», – это неиссякаемый источник радости и счастья. В выражении чувств, в изложении мнений, во взаимном обмене мыслями и ощущениями заключено сокровище наслаждения, о котором постоянно вздыхают одинокий отшельник и даже сердитый мизантроп»[15]. С интеллектуалами из разных концов Европы, с которыми он работал и переписывался, Циммерман разделял просвещенческое убеждение, что человеческая природа по сути своей социальна и что все иные образы жизни – это либо отклонение, либо временная передышка от стремления к личному удовлетворению и коллективному прогрессу[16]. «Уединение делает сердце бесчувственным, – отмечает он в сборнике «Афоризмы». – Что в нем жалеть или лелеять? Оно не заботится ни о чем, кроме себя самого; в нем его заботы берут начало, на нем же и кончаются. Solitaire не ведает человеческой природы. А без нее и всех тех дорогих забот, что она в себя включает, – в чем ценность жизни?»[17] Этот предмет обсуждался в «Энциклопедии» Дидро. Картезианцам следует отдать должное, но их образ жизни принадлежал к гораздо более ранним векам церковных гонений. Времена изменились. «В нашу безмятежную эпоху, – гласит «Энциклопедия», – по-настоящему сильная добродетель – та, что смело преодолевает препятствия, а не та, что бежит от них. … Отшельник – по отношению к остальному человечеству – словно неодушевленное существо; его молитвы и его созерцательная жизнь, которой никто не видит, не имеют ни малейшего влияния на общество, которому нужны примеры добродетели перед глазами, а не в глуши лесов»[18].

Долг и личная выгода, объединившись, вытеснили уединение на обочину полезного существования. Современник Циммермана Кристиан Гарве, влиятельный пропагандист немецкого Просвещения, резюмировал этот подход такими словами: «В общем и целом и по природе вещей, общество, как представляется, создано для жизни здоровой, бодрой и полной развлечений; уединение же, напротив, видится естественной гаванью для дряхлых, больных и печальных»[19]. У этого подхода были свои классические прецеденты, однако не столь давние авторитеты, с которыми дискутировал Циммерман, придерживались иного мнения. Петрарка бежал от порочности и хаоса городской торговли: «Истина же, – заключал он, – очевидно, одна: всякий занятый несчастен…»[20] В конце XVI века Монтень в опыте «Об уединении» выдвинул сугубо светский довод в пользу ухода от тягот деятельной жизни. Он дал ряд рекомендаций для достижения уединенной самодостаточности: «А раз мы собираемся жить одиноко и обходиться без общества, сделаем так, чтобы наша удовлетворенность или неудовлетворенность зависели всецело от нас; освободимся от всех уз, которые связывают нас с ближними; заставим себя сознательно жить в одиночестве, и притом так, чтобы это доставляло нам удовольствие»[21]. Монтень мыслил уединение не как приостановку участия в общественной жизни, а как его окончательное прекращение.

К концу XVII века рост процветания и влияния класса торговцев нашел отражение в появлении новых акцентов в давних дебатах о противоборствующих достоинствах действия и созерцания. Джон Ивлин, умевший в своей частной жизни находить время для отдыха и размышлений, выступил в защиту социального взаимодействия как в деловой жизни, так и в религии – в ответ на провокационную статью шотландского адвоката Джорджа Маккензи[22]. В «Занятости населения и предпочтении активной жизни уединению» он возражал против крайних форм духовного и светского отстранения. «Конечно, – писал он, – знающие цену себе или своему труду могут найти себе полезные развлечения – не удаляясь в глушь, не погружаясь в себя, не отвергая мира и не оставляя общественных дел»[23]. Свободный обмен мнениями – вот движущая сила как личного, так и коллективного богатства. «Ибо, поверьте, – настаивал он, – умнейшие люди становятся таковыми не в спальнях и кабинетах, заставленных книжными полками, а благодаря складу характера и активному участию в беседах»[24]. Периоды размышлений – это приложение к общественной жизни, а не ее замена. Но сферы торговли и политики были все еще уязвимы для соблазнительной притягательности бегства от норм и правил коллективного общения. «Итог таков, – заключал Ивлин. – Уединение порождает невежество, делает из нас дикарей, питает чувство мести, склоняет к зависти, порождает ведьм, истребляет население Земли, превращает ее в пустыню и вскоре ее вовсе уничтожит»[25].

Среди современников Циммерман выделялся тем, что стремился исследовать все возможные обстоятельства, способные в XVIII веке заставить человека отвергнуть устои домашней и общественной жизни. Знание обширной литературы на нескольких европейских языках и профессиональная работа с болезнями и расстройствами заставили его отнестись к перспективам ухода от общества со всей серьезностью. В его наиболее благоприятном случае уединение признавалось «склонностью к самососредоточению и свободе»[26]. Существовала уже определенная традиция – искать убежища для того, чтобы предаться раздумьям или заняться творчеством. «Я не могу отрицать, – признавал Роберт Бёртон в своей «Анатомии меланхолии», – что размышления, созерцание и одиночество заключают в себе известную пользу, не случайно святые отцы… чрезвычайно их восхваляли в целых трактатах, а Петрарка, Эразм, Стелла и другие так возвеличивали в своих книгах…»[27] В XVIII веке притягательность такого избегания общества становилась все более очевидной. Отчасти дело было в суете и напряженности жизни шумных городских центров, заставлявших искать тишины и покоя, которые позволили бы собраться с мыслями. Чтобы писать, строить новые планы, требовалось проводить какое-то время наедине с собой. Нужно, как утверждал Циммерман, чтобы у «предприимчивого и пылкого ума» всегда было такое место, куда можно было бы уйти «от раздражающей неинтересной компании и уединенно вынашивать мысли», с тем чтобы «как следует оформить свои смелые и глубокие идеи»[28]. Это был не отказ от общения, а скорее уход от его банальных и раздражающих сторон, делающий возможным более основательное или масштабное участие в интеллектуальной или деловой жизни общества.

К концу века значение «самососредоточения» стало приобретать более конкретные формы, особенно у Жан-Жака Руссо, чьи «Исповедь» и «Прогулки одинокого мечтателя» были посмертно опубликованы в 1782 году – как раз когда Циммерман принимался за свой трактат. Как пренебрежительно сформулировал Gentleman’s Review: «Философы только что выяснили, что лучший для человека способ узнать себя или, иными словами, свои чувства – это предаться уединению»[29]. Поиск повествовательного «я», обнаруживаемого лишь посредством уединенного самоанализа, положил начало новому жанру – литературной автобиографии[30]. А замысел «Прогулок одинокого мечтателя» Руссо объяснял так: «В этом состоянии я возобновляю то суровое и искреннее исследование, которое когда-то назвал „Исповедью“. Я посвящаю последние дни свои изучению самого себя и заблаговременной подготовке к отчету, который не замедлю дать о себе»[31]. Циммерман к этому отказу Руссо от общества ради самопознания относился неоднозначно. Он сочувствовал личным страданиям, заставившим философа уединиться. В глазах его критиков, писал он, ничто не оправдывали ни удары человеческой несправедливости и жестокости, ни мука нищеты, ни разрушительное действие болезни; свежесть и мощь его гения позабыты»[32]. Но у него не было уверенности в том, что истинное «я» можно обнаружить лишь в отсутствие общества; он был убежден, что единственное, к чему мог привести проект, которому посвятил последние годы жизни Руссо, – это личный крах: «Любому врачу, взявшемуся изучить историю Руссо, будет ясно, что семена уныния, печали и ипохондрического синдрома уже были посеяны в его умонастроении и темпераменте»[33].

Едва Циммерман покончил с этим типом уединения, известным любому писателю, как его каталог одиночеств стал приобретать все более негативный характер. В лучшем случае он демонстрировал понимание обстоятельств, способных привести к отторжению общества, а в худшем был настроен предельно критически по отношению как к его мотивам, так и к результату. Он (как до него – Монтень) жил жизнью, в которой смерть жены, детей, друзей была постоянной угрозой для сохранения близких отношений[34]. По словам его швейцарского коллеги-медика и давнего друга Самюэля Огюста Тиссо, первая его жена страдала «нервным расстройством, которое бесконечно усугубило печаль Циммермана и заставило его еще сильнее желать уединения»[35]. Позднее он овдовел и потерял дочь от первого брака. Хотя он едва ли мог одобрительно отозваться об этом состоянии, он все же хорошо знал о существовании того, что в наше время назвали бы чувством тяжелой утраты: «Часто уединение ужасно для скорбящего, счастье которого погребено в безвременной могиле; который отдал бы все радости земные за один звук любимого голоса, чьим мелодичным вибрациям уже никогда не наполнить его ухо и сердце восторгом; и который, оставшись наедине с собой, томится в воспоминаниях о непоправимой потере»[36]. Близким следует сделать все возможное, чтобы помочь скорбящему вернуться в общество; сам Циммерман вновь женился, и, согласно Тиссо, «счастье этого союза не было нарушено ни на минуту»[37].

Были и другие несчастья, способные, как в случае с Руссо, подтолкнуть человека к уединению. «Сломленный дух, – писал Циммерман, – ищет в покое частной жизни укрытия от потрясений соперничества, от навязывания ложной дружбы и от злонамеренных ударов тайной или явной вражды»[38]. Такие люди тоже заслуживают сочувствия, хотя и не подражания. Наряду с теми, кто был предан одиночеству не по своей вине, было также немало тех, кто подвергся ему вследствие ненадлежащего поведения или же выбрал это состояние по неразумию. Наиболее аморфную группу составляли те, кто не отвечал этическим нормам или правилам поведения, принятым в обществе XVIII века. Для участия в бытовом, коммерческом или политическом взаимодействии требуется определенная степень уверенности в себе. Когда из-за какой-то неудачи или морального несовершенства человек ее лишается, над ним нависает угроза замыкания в себе:

Стыд или угрызения совести, горькое сознание ошибок прошлого, печаль несбывшихся надежд или усталость от болезни могут ранить или ослабить так сильно, что человек захочет скрыться от всех, уйти прочь, чтобы скорбеть и томиться, не досаждаемый ничем кроме своих внутренних забот, под покровом уединения. В этих случаях желание уйти – не умственное побуждение к самососредоточению, а страх перед потрясениями и малодушная усталость от общества[39].

В отличие от достойнейших, которые решают временно уединиться во имя лучшего решения важнейших задач своего времени, они – изгои, вытесненные из общества чувством собственной недостойности.

Категория изгнания наложилась на патологическое состояние меланхолии. В интеллектуальной культуре XVIII века четких границ между науками, литературой и философией не было. Обращение Циммермана к поэзии, политическим комментариям и рекомендациям о том, как правильно жить, обусловлено его главной, профессиональной идентичностью врача. Первой его опубликованной работой был трактат «О раздражительности» – имеется в виду не вспыльчивый характер, а работа сердечных нервов. В дискуссию об уединении он привнес свой опыт ведущего медицинского специалиста, а на его замечания о меланхолии будет ссылаться Жан-Этьен Доминик Эскироль – выдающийся психиатр середины XIX века – как на важнейший вклад в разработку этой темы[40]. На протяжении двух тысячелетий меланхолия была нозологическим термином, охватывающим печаль, страх и депрессию[41]. В годы работы Циммермана психологические причины все больше выдвигались на передний план по сравнению с физиологическими, традиционно сводившимися к избытку черной желчи[42]. Родственной категорией была ипохондрия, или ипохондрический синдром, которым, по утверждению Тиссо, периодически страдал сам Циммерман. Ипохондрия не ассоциировалась, как сегодня, с воображаемыми болезнями; на ее счет относили ряд симптомов, для которых не было очевидных физических причин[43]. Эти расстройства находились в центре растущего интереса к способности душевных состояний вызывать телесные нарушения. Бёртон в «Анатомии меланхолии» отмечал, что «разум чрезвычайно действенно влияет на тело, порождая своими страстями и треволнениями удивительные перемены, такие как меланхолия, отчаяние, мучительные недуги, а иногда и смерть…»[44] Его догадки получали все большую медицинскую поддержку. Как взволнованно писал в 1812 году Томас Троттер, «в начале XIX века мы без колебаний утверждаем, что нервные расстройства занимают теперь место лихорадок и могут быть справедливо признаны составляющими две трети от всего того, чем поражено цивилизованное общество»[45].

У столь обширного набора недугов не было единого диагноза или прогноза, однако выраженное неприятие общества проявлялось во всех аспектах и на всех стадиях болезни. Циммерман писал:

Неуместная и неуправляемая предрасположенность к уединению – один из самых частых и ясных симптомов меланхолии: все те, чьи чувства стали добычей призраков досады, сожаления и разочарования, прячутся от света небесного и от взора человеческого; неспособные привязаться ни к каким идеям, кроме тех, что мучают и разрушают их, они стремятся избежать усилий, в одно и то же время болезненных для них и напрасных[46].

Бегство от общества часто служило первым зримым признаком надвигающегося психического расстройства. Уильям Бьюкен в «Домашнем лечебнике» (который был тогда бестселлером) отмечал: «Когда человек начинает поражаем быть меланхолиею, то он бывает страшлив, неспокоен и ищет уединения. Больные сии всегда суть невеселы, нетерпеливы, бранчливы, любопытны; то скупы, то чересчур щедры и наконец от безделицы выходят из терпения»[47]. Все чаще больной не находит источника удовольствия, кроме как в отказе от общения с теми, кто мог бы помочь ему выбраться из углубляющейся депрессии. Во влиятельном «Трактате о безумии» (1801) Филипп Пинель изложил для нового века основные характеристики болезни: «Симптомами, которые обычно понимаются под термином „меланхолия“, являются молчаливость, задумчивый и грустный вид, мрачные подозрения и любовь к уединению»[48]. Отныне то, как человек устраивал свою общественную жизнь, стало законной заботой европейских врачей. Слишком долгое время, проводимое наедине с собой, явно сигнализировало об опасности. Авторы медицинских учебников, рассматривая причины и лечение наиболее распространенных форм психических заболеваний, непременно посвящали раздел уединению. Патологическую меланхолию отличали от все более модной «белой» меланхолии – состояния, характерного для людей с ярко выраженной литературной чувствительностью и обозначавшего сдержанное отдаление от общества с целью постижения уроков природы и сельской жизни[49]. Томас Грей, автор самого популярного стихотворения о сельской жизни во второй половине XVIII века, смеялся над своими склонностями:

У меня, как ты должен знать, по большей части белая меланхолия, или, точнее, лейкохолия, каковая, пусть она изредка смеется или танцует, никогда не сравнится с тем, что называют радостью или удовольствием, но в то же время является хорошим и простым состоянием, и ca ne laisse que de s’amuser. Единственный ее изъян – вялость, которая порой доставляет мне ennui [скуку][50].

«Черная» меланхолия считалась гораздо более серьезной, чем-то вроде односторонней дороги к полному разрушению психического и физического здоровья.

Как врач, Циммерман мог рассмотреть патологии одинокого образа жизни на практике и попытаться снизить их распространение путем медицинского вмешательства и публикации работ. Иначе обстояло дело с последней разновидностью негативного уединения, о которой он на всем протяжении своего трактата отзывался с неизменной враждебностью. Итак, осмотр ландшафта завершался духовным его измерением:

Закрывают сей длинный перечень разнообразных причин, ведущих к уединению, религия и фанатизм. Первая приводит к безмятежности и покою уединения из самых чистых и благородных соображений, лучших наклонностей и лучших усилий. Это – страсть самых сильных и собранных умов. Второй же есть восстание против природы; нарушение и извращение рассудка; отказ от добродетели; глупость и порок узкого и искривленного ума, порождение превратного понимания Божества и незнания себя[51].

Циммерман не спорил с религией как таковой. Как швейцарский протестант, он спокойно относился к характерной для его конфессии смешанной экономике частной молитвы и коллективного богослужения. Проблему он видел в отшельнической наклонности католической церкви, влияние которой Реформация ослабила, но отнюдь не отменила. Его претензия относилась не только к текущей монашеской практике, ограниченной даже в католических регионах Европы. Скорее Циммермана беспокоил высокий статус и моральный авторитет традиции уединения, восходящей к пустынным отшельникам IV века, которые, в свою очередь, стремились повторить пост Христа в пустыне[52]. Огонь своей критики он обратил прямо на отцов-основателей католической церкви: «Сколь же далеки были эти безумцы, коих считают путеводными звездами новой церкви, от понимания человеческой природы, если они употребили свои знания на то, чтобы вывернуть из себя и своих прозелитов все неестественное и непрактичное»[53]. То, что он неоднократно называл фанатизмом, не имело места в рациональной, общительной культуре городской Европы конца XVIII века[54].

Циммерман исходил из собственного представления о том, как жить. Несмотря на то что он был набожным христианином, он не считал, что безмолвное, глубоко личное общение с Богом было конечной целью отведенного человеку времени на земле. «Уединение…» – это трактат о стремлении к счастью, в центре которого – присущая человеку общительность. Бесповоротный же отказ от комфорта и от компании – это извращение человеческой природы. Проблемой для Циммермана были те, кто, «подстрекаемый религиозным рвением и не видящий ничего кроме разврата – в радостях общественной жизни и греховной мерзости – в ее добродетелях, сошел со сцены, чтобы в священном мраке монастыря или в уединении пещеры и пустыни созерцать Бытие, суть которого – непреложная чистота, бесконечная доброта и совершенство»[55]. Он вступил в спор с духовной традицией, согласно которой, говоря словами жившего в XVII веке цистерцианца кардинала Боны, «никто не может найти Бога кроме как в одиночестве, ибо Сам Бог уединен и одинок»[56]. В лучшем случае такой публичный отказ от общества был формой самоотречения. Циммерман придерживался той же точки зрения, что и Джон Ивлин: эта практика опошляла христианское служение, а не обосновывала его. «Воистину, – писал Ивлин, – в иных затворниках и особо рьяных отшельниках больше честолюбия и желания пустой славы, чем в самых открытых и заметных поступках: честолюбие есть не только в людных местах и торжественных обстоятельствах, но и дома, и во внутренней жизни; затворники не настолько затворены, чтобы отгородиться от этого коварного духа – тщеславия»[57]. В худшем случае на это накладывались другие формы безумия. «Религиозная меланхолия» считалась особенно смертельной разновидностью психических заболеваний. «Все авторы, занимавшиеся этой темой, – писал Джон Хэслем в «Замечаниях о безумии и меланхолии» (1809), – едва ли не согласны с тем, что излечить религиозное безумие очень трудно»[58]. Человеческий разум неспособен справиться в одиночку с последствиями поиска самых глубоких духовных откровений. Христианское служение вполне полезно, однако, продолжал Хэслем, «когда страстное любопытство подведет нас к открытию того, что должно быть сокрыто от нашего взора, отчаяние, всегда сопутствующее этим бессильным поискам, неизбежно приведет нас к самому плачевному состоянию»[59]. Этот тип меланхолии останется частью диагностического инструментария врачей XIX века и войдет в краткий справочник Крафт-Эбинга по безумию, изданный в 1904 году[60].

Обсуждая религиозный фанатизм, Циммерман провел различие между континентальной Европой и ее островной частью, где монастыри не оправились от Реформации. «Впав в меланхолию, – писал он, – англичанин застрелится, а француз станет картезианцем»[61]. В стране, где единственными заметными отшельниками были те, кто жил в гротах (что очень развлекало гостей новых благоустроенных загородных усадеб), монашеское уединение не представляло прямой угрозы для надлежащего отправления религиозных обрядов[62]. Однако в Британии, как и в других странах в XVIII веке, рационализм Просвещения находился в противоречии с формами религиозного энтузиазма, выдвигавшими на первый план прямой контакт истово верующего с Богом. Англиканский и нонконформистский евангелизм еще не создал новых институциональных контекстов для такого личного общения, а традиция отцов-пустынников была жива и вызывала интерес среди богословов конца XVIII века. В 1790-х, когда «Уединение…» с успехом переиздавалось на английском языке, преподобный Джеймс Милнер приступил к изданию своей влиятельной «Истории Церкви Христовой», которая должна была познакомить духовенство и мирян с жизнью и трудами ранних христиан. Милнер призывал к большему, хотя и не слепому, уважению к монашеской традиции: «Мы часто слышим: „Нелепо думать о том, чтобы угодить Богу аскезой и уединением!“ Я далек от того, чтобы оправдывать суеверия монахов и в особенности обеты безбрачия. Но ошибка эта вполне естественна, и к ней относятся слишком строго, тогда как богохульство живущих в миру много опаснее»[63]. Наряду с этой осторожной защитой религиозного уединения наблюдался рост общественного интереса к «суевериям» католических церквей, вызванный начавшейся в 1793 году войной между Великобританией и ее ближайшим соседом-католиком. Это, в свою очередь, привело к появлению в 1796 году романа еще более сенсационного, чем трактат Циммермана.

«Монах» Мэтью Льюиса задал образец для определенного типа нападок, решительных, подчас непристойных, на закрытые религиозные учреждения – нападок, которым в следующем столетии суждено будет множиться как в художественной, так и в нехудожественной литературе. Роман был написан, когда его развитому не по годам автору было только семнадцать лет, вскоре после его поездки в Веймар для изучения немецкого языка[64]. Льюис видел и переводил Гёте, однако нет свидетельств, что он знал, будь то лично или по работам, жившего в Ганновере Циммермана. Хотя многие обвиняли Льюиса в плагиате, источниками ему в основном служили богатая немецкая традиция Schauerromane и отечественные готические романы, такие как «Замок Отранто» (1764) Хораса Уолпола и особенно «Удольфские тайны» (1794) Анны Радклиф[65]. В его нападках на извращения, характерные для мужских монастырей и женских обителей, отразилась общая чувствительность Просвещения, весьма представительной фигурой которой был Циммерман. Дени Дидро в «Монахине», написанной в 1760 году, но опубликованной лишь в 1796-м, живописал мучения невольной монахини, заключенной в «тесном и темном подземелье», куда ее «бросили на полусгнившую от сырости циновку», после того как она попыталась покинуть монастырь[66]. История Льюиса быстро вошла в царство готических фантазий, которое не имело ничего общего с упорядоченной вселенной швейцарского врача. Но в начале романа он выступил с монологом, в котором в точности воспроизвел протест Циммермана против затворнической жизни. Главный герой, монах Амброзио, обращается к молодому человеку по имени Розарио, который поселился в ските на территории монастыря (и который вскоре окажется переодетой Матильдой – роковой колдуньей, заклятым врагом монаха):

Исполнясь отвращения к греховности и глупости рода людского, мизантроп бежит его. Он решает стать отшельником и погребает себя в пещере на склоне какой-нибудь мрачной горы. Пока ненависть жжет ему грудь, возможно, он находит удовлетворение в своем одиночестве, но когда страсти охладятся, когда время смягчит его печали и исцелит старые раны, думаешь ли ты, что спутницей его станет безмятежная радость? Нет, Росарио, о нет! Более не укрепляемый силой своих страстей, он начинает сознавать однообразие своего существования, и сердце его преисполняется тягостной скукой. Он смотрит вокруг себя и убеждается, что остался совсем один во вселенной. Любовь к обществу воскресает в его груди, он тоскует по миру, который покинул. Природа утрачивает в его глазах все свое очарование. Ведь ему указать на ее красоты некому, никто не разделяет с ним восхищения перед ее прелестями и разнообразием. Опустившись на обломок скалы, он созерцает водопад рассеянным взором. Он равнодушно смотрит на великолепие заходящего солнца. Вечером он медлит с возвращением в свою келью, ибо никто не ожидает его там. Одинокая невкусная трапеза не доставляет ему удовольствия. Он бросается на постель из мха унылый и расстроенный, а просыпается для того лишь, чтобы провести день такой же безрадостный и однообразный, как предыдущий[67].

Ясно, что в тишине своей кельи юный отшельник не обретет опоры в непосредственной встрече с Богом. Лишенный общества, он не в силах предотвратить падения духа.

Монах же пользуется репутацией модного проповедника, но изображается как добродетельный «из тщеславия, а не по велению души»[68]. Решив спасти молодого отшельника от опасностей одиночества, он сам впадает во всевозможные пороки, включая изнасилование и убийство. Мгновенный успех романа как создал, так и разрушил репутацию юного автора[69]. Однако критика романа не повредила его продажам; как и другие произведения, получившие большой успех в печати или на сцене в георгианскую эпоху, он был быстро переведен в самые разные культурные формы, в том числе пьесы и дешевые брошюры, благодаря чему его идейный посыл достиг аудитории, выходящей далеко за пределы круга читателей романов[70]. Вопрос о «религиозном фанатизме» стал одним из целого ряда аргументов о достоинствах и недостатках одиночества, вновь оказавшихся в центре внимания в ходе дебатов конца XVIII века, но ни в коей мере не привел к каким-либо выводам. Как мы увидим, в частности, в четвертой и шестой главах, функция одиночного духовного служения оставалась сферой дискуссий, нововведений и экспериментов в таких областях, как карательная политика, возрождение монашества и развивающиеся формы частного соблюдения обрядов.

Циммерман рассматривал уединение во многом так же, как врач рассматривает человеческое тело. Если главная цель – здоровье, то именно доктор должен бороться с постоянными угрозами благополучию, а в случае необходимости и принимать меры по предотвращению развития индивидуальных заболеваний и массовых эпидемий. Человеку нужна ежедневная дисциплина для поддержания моральной и интеллектуальной формы, особенно же это касается обладателей тонко настроенного ума. За формами частного отдыха необходимо следить – на тот случай, если они вдруг подорвут здоровье пациента. В 1760 году коллега Циммермана Тиссо диагностировал особую категорию уединенного поведения – и задал рамки, в которых дебаты по этому вопросу велись вплоть до XX века. Предающиеся пороку онанизма, писал он, «все поражены ипохондрическим или истерическим недугами и страдают от проявлений, сопровождающих эти тяжкие расстройства: меланхолии, рыданий, слез, частого сердцебиения, удушья и обмороков»[71]. Ход событий был следствием общего отстранения от общества. Как только человек впадал в одержимость определенным желанием и прекращал участие в делах других, его подстерегала беда. «Нет ничего более губительного, – настаивал Циммерман, – для людей, склонных предаваться единственной идее, чем леность и бездеятельность, особенно же для наших пациентов, а они не в состоянии достаточно усердно избегать лени и уединения. Более каких-либо других занятий развлекают сельский отдых и сельское хозяйство»[72].

Два аспекта в подходе Циммермана к избранной им теме были особенно актуальны для истории уединения по мере того, как складывался современный мир. Первый – это представление об одиночестве как о событии. Сам факт физической изоляции не представлял особого интереса. Дело было не в том, что человек одинок, а в том, что было тому причиной. Влияние одиночества как на человека, так и на общество определялось душевным состоянием, вызвавшим отказ от компании[73]. Есть большая разница между уединением в кабинете или в деревне с целью собраться с мыслями и окончательным уходом туда же вследствие эмоционального расстройства или дурного увлечения. Циммерман писал:

Ежели сердце чисто, дух бодр, а ум развит, то временное отдаление от широкого и даже близкого круга общения улучшит добродетели ума и приведет к счастью; но ежели душа испорчена и мириады порочных образов и желаний роятся в больной фантазии, тогда уединение послужит тому лишь, чтобы укрепить и усугубить зло; позволив уму вынашивать его буйные и вредные замыслы, оно станет повивальной бабкой и нянькой для извращенных и чудовищных идей[74].

Вторая особенность подхода Циммермана не получила достаточного внимания в последующих работах на эту тему. Его трактат был не только об одиночестве. Важная проблема заключалась в перемещении между состояниями общения и уединения. Его литературное выступление было направлено на создание такого мира, в котором «польза уединения и достоинства общества могут быть легко согласованы и соединены друг с другом»[75]. Ключевым критерием для разграничения благоприятного и вредоносного уединения служила способность управлять переходом из одного состояния в другое. Одиночество для самососредоточения приемлемо, если человек обладает достаточной силой ума, чтобы извлечь пользу из периода размышлений и вернуться в бой еще более целеустремленным. Достоинства, приобретенные в умственном общении до пребывания в одиночестве, – залог успешного возвращения в мир споров и союзов. Те же, кто избрал уединение из поверхностных соображений и потворства своим желаниям, возвратятся в общество все в том же состоянии нравственной слабости. Иные формы уединения становились все опаснее, поскольку, казалось, и вовсе отрезали путь назад, к обществу. «В случае с воображением, омраченным печалью и подавленностью, – предупреждал Циммерман, – досуг и уединение не прогоняют, а, напротив, усиливают и усугубляют то самое зло, искоренить которое были призваны»[76]. «Жертва уныния» никогда не оправится, если покинет общество тех, кто может отнестись с сочувствием и пониманием к ее страданиям, каковые «не могут не обостриться и не усилиться в уединении»[77]. Наличие последнего как причины и главного симптома меланхолии лишало больных того ресурса, который позволил бы им самостоятельно вернуться к духовному здоровью и счастью. Их состояние будет питаться самим собой, в конечном итоге порождая физические симптомы, которые еще сильнее уменьшат перспективы выздоровления: «Само по себе уединение, отнюдь не принося облегчения, служит лишь тому, чтобы обострять страдания этих несчастных смертных»[78]. Ущерб, причиняемый религиозным фанатизмом, начинается с решения отречься от коллективного соблюдения религиозных обрядов и от авторитета духовных лидеров. Монашеский обет – это билет в один конец, туда, откуда не возвращаются. В тишине кельи воображение бушует, лишенное каких-либо рациональных ограничений. Безмолвный Бог не даст утешения: «Религиозную меланхолию уединение превращает в ад на земле, ибо так воображению суждено постоянно пребывать в ужасном страхе, столь неразрывно связанном с этой болезнью разума, что душа уже покинута Богом и отвергнута милостью Божьей»[79].

Душевные состояния, переживаемые в одиночестве, и способность переходить от уединения к общению и обратно – вот вопросы, которые должны были решаться каждым последующим поколением в модернизирующемся мире. Ответы самого Циммермана принадлежали к своему времени и были обусловлены его причастностью к кругу городских интеллектуалов-протестантов. Актуальность его трактата проистекала из чувства глубокой неустойчивости сложившегося баланса между одиночеством и поддержанием социальных связей. В «Уединении…» заметно напряжение между принятием зарождающейся городской цивилизации и реакцией на ее мелочные проявления, что восходит еще к Петрарке и Вергилию и будет свойственно последующим когортам критиков по мере того, как население Западной Европы все больше будет концентрироваться в больших и малых городах. Эффективность перемещения между общением и уединением «работала» в обе стороны. Те, чьи способности «ослабли из-за долгой связи с тщетой и глупостью», отмечал Циммерман, были не в состоянии «наслаждаться прелестями уединения»[80]. Дело касалось не только крупных населенных пунктов. В трактате содержится категорическое осуждение поверхностных драм провинциальной жизни, вызванное долгим и все более неприятным пребыванием автора в Бругге, небольшом городке близ Цюриха, где он родился и куда позднее вернулся в должности главного врача[81]. Опасность была связана с ощущением, что элитарная культура того времени была предрасположена к такому уходу в себя ввиду чрезмерностей городской цивилизации. Циммерман одновременно сочувствовал этой реакции и опасался ее последствий. Невозможно сохранить поступательное движение основанного на идее коммуникации просвещенческого проекта, когда ведущие его представители, подобно Руссо, то и дело заглядываются на преимущества лесного убежища.

То же самое относится и к уединению ради духовного созерцания. Отцы-пустынники и их средневековые последователи принадлежали к самому ядру европейской религиозной чувствительности. Они составляли общее наследие католиков и протестантов; это были иконы, подлежащие любованию, прославлению и, в теории, подражанию. Свирепость нападок Циммермана на «религиозное безумие» указывала на сознание его непреходящей привлекательности. Несмотря на дальнейший ущерб, нанесенный Французской революцией сохранившимся сетям монастырей как во Франции, так и в странах, куда она была экспортирована, их образ жизни не растерял остатков очарования. Притягивала экстремальность этого опыта. Если проблема состоит в развращающем комфорте городской культуры, значит, решение заключается в полном отказе от удобств и привилегий. Если восстановительному созерцанию мешает давление других людей, то ответ на него – решительное бегство, временное или, в особых случаях, окончательное. В этом смысле монашеский идеал был одновременно и конкретной, пусть и все менее редкой, институциональной возможностью, и более общим источником вдохновения для разного рода практик духовного уединения. В христианской традиции существовали сторонники религиозного возрождения, которые, в отличие от Циммермана, верили, что непосредственная, личная встреча с Богом – реальный путь к откровениям, недостижимым во все более светском и коммерческом обществе.

Была и еще одна причина для беспокойства – разрушительная роль воображения. Циммерман сознавал его вновь обретенную силу и его особую изобретательность, когда дело касалось уединения для погружения в собственные мысли[82]. «Уединение, – писал он, – оказывает постоянное и мощное воздействие на воображение, чья власть над разумом почти всегда превосходит власть суждения»[83]. И именно когда человек один, воображение готово ниспровергнуть суждение, и без того недоступное для критики рациональности. Английские моралисты, такие как Энтони Эшли-Купер – третий граф Шефтсбери, – спорили о том, не породило ли одиночество, говоря словами Лоуренса Клейна, «фантазий разума, лишь одним из видов которых являются исступленные иллюзии»[84]. Ближе к концу XVIII века романтизм предложил способ усмирить воображение – путем интенсивного, часто одинокого единения с природой. Хотя Циммерману и был хорошо знаком проверенный временем дуализм города и деревни, о последней он писал лишь поверхностно. Его мало интересовало то, что можно было бы назвать географией одиночества, – связь уединенного состояния с конкретным местом в пространстве, желательно природном. Он родился в той части Европы, которую уже стали прославлять как самое благоговейное проявление природного мира, но сам он больше заботился о том, чтобы найти подходящее место для медицинской карьеры. Экзальтированный проект английского радикала Джона Телуолла, издавшего свой труд «Перипатетик, или Наброски о сердце, природе и обществе» спустя три года после первого английского перевода «Уединения…», был явно не во вкусе Циммермана:

В одном, по меньшей мере, отношении – говорю я, свернувший с общественной дороги, чтобы идти по тропе, едва заметной в пышных травах полей и подарившей мне свободу потворствовать одиноким грезам ума, для которого книга природы всегда открыта на той или другой странице с каким-нибудь уроком и утешением, – в одном, по меньшей мере, отношении могу я похвастаться подобием простоты древнейших мудрецов: я следую за моими раздумьями пешком и могу найти повод для философских размышлений везде, где колышущийся свод (лучшее убежище философа) раскинул свой роскошный покров[85].

Прогулка стала и будет оставаться важнейшим элементом теории и практики одиночества. Этот вопрос окажется в центре нашего внимания во второй главе, посвященной XIX веку, и будет вновь затронут в пятой – о веке двадцатом.

Современная история уединения

Долгие дебаты об уединении приобрели новую актуальность в связи с приверженностью Просвещения идее социального взаимодействия. Межличностное общение стимулировало инновации, но оставляло мало места для интеллектуальных поисков и самопознания. Социальное взаимодействие способствовало творчеству, но также могло отвлекать и опрощать, если не было возможности для уединения и размышления. Нужно было найти новый баланс между взаимодействием и уединением в интересах прогресса. Вместе с тем исторические формы уединения сохраняли опасную притягательность в условиях суеты и материализма урбанизирующегося общества. Стены монастыря и безлюдные природные ландшафты долгое время были очистительной альтернативой разрушающему воздействию современного мира. И те и другие грозили бесповоротным отказом от жизненно важных структур споров и договоров. На фоне этого давления были очевидны издержки социальной жизни. Росли опасения, подстегиваемые появлением медицинского «сословия», что психическая устойчивость тех, кто отвечает за достижение перемен, не может выдержать вихря личных взаимодействий. Чем жестче требования общества и чем больше участников взаимодействия, тем выше риск сползания в потенциально смертельную меланхолию.

Вопрос о том, как быть одному, оставался своеобразным молниеотводом в реакции на модерн[86]. По мере того как после 1800 года европейское население разрасталось и переселялось из деревни в город, всё новые вопросы о должной роли одиночества вставали в самых разных контекстах. Перед «новым обществом незнакомцев», по выражению Джеймса Вернона[87], стояла задача переосмысления и изменения практик, которые могли рассматриваться как усугубляющие опасность или же как использующие сильные стороны более фрагментированных межличностных отношений. Со временем были выработаны три различные функции уединения, каждая из которых была ответом на возможности и риски все большего роста населения.

Первая восходила к романтическому движению, а от него – к тем оппозиционным практикам, которыми занимался Циммерман. В этом дискурсе уединение – повторяющаяся, бесконечно переиначиваемая критика того, что было задумано как модерн. Локусом нежелательных перемен стали растущие городские центры, извращающие человеческие отношения и угрожающие физическому здоровью. Главной ареной духовного и телесного оздоровления была природа в той ее нетронутой форме, какую предоставляли Британские острова. Благодаря росту международных транспортных систем начиная с середины XIX века стало возможным посещение – личное или же посредством чтения литературы о путешествиях – поистине диких ландшафтов. Желаннее всего была неопосредованная связь не между одним человеком и другим, а между одиноким путником или путешественником и неким проявлением изначального Божьего творения. Такой уход от городского общества будет рассмотрен во второй главе, посвященной главным образом прогулкам в XIX веке, затем в пятой, где речь пойдет о поездках за город в XX веке, и, наконец, в шестой, где будет исследована все больше утрачивающая свое значение практика противостояния экстремальным природным условиям.

Вторая функция отшельнического поведения – патология модерна. Не считающаяся ни с какими правилами погоня за материальными удовольствиями и индивидуальным удовлетворением все больше угрожала здоровому общению. Тяжелые формы физической или психологической болезненности служили непосредственным, измеряемым показателем неуправляемых противоречий межличностных отношений. В течение периода, охватываемого этим исследованием, проблемы срастались одна с другой вокруг зарождающегося понятия одиночества (loneliness). До современной эпохи этот термин редко использовался в отрыве от эмоционального уединения (solitude) в более широком смысле. Мильтон в своей брошюре о разводе (1643) утверждал, что брак является прежде всего «средством от одиночества» и существует для того, чтобы обеспечить «приятную и жизнерадостную беседу мужчины с женщиной, утешить и восстановить его от зла одинокой жизни»[88]. В XVIII веке слово «одинокий» (lonely) относилось к состоянию или, чаще, месту уединения. Оно стало все чаще встречаться в творчестве поэтов-романтиков – как обозначение отчетливо негативной эмоции[89]. Безрадостные скитания Чайльд-Гарольда приводят его в Альпы – в «Природы грандиозные соборы; / Гигантский пик – как в небе снежный скальп; / И, как на трон, воссев на эти горы, / Блистает Вечность, устрашая взоры»[90]. Однако в Лемане «человек… слишком ощутим», и он возобновляет поиски более полного одиночества: «Скорей же в горы, к высям ледяным, / К тем мыслям, к тем возвышенным отрадам, / Которым чужд я стал, живя с двуногим стадом»[91].

В XIX веке термин «одиночество» вошел в широкое употребление, хотя изначально это понятие относилось к области патологического уединения, о котором рассуждали сменявшие друг друга медицинские авторитеты и прочие авторы[92]. У Чарльза Диккенса в рождественском рассказе 1840 года глухой старик в праздничный день встречается с рассказчиком, который пытается вытащить его из меланхолической изоляции, описываемой в рассказе не как одиночество, а как состояние «уединения»[93]. Постепенно одиночество стало особым состоянием, несущим с собой определенный набор симптомов. В 1930 году Г. К. Честертон сатирически описал возникновение этого феномена, тогда еще казавшегося сугубо локальным:

Одно из тончайших проявлений неутомимого патриотизма приняло форму обращения к нации на тему одиночества. В нем содержится жалоба на то, что человек в Англии изолирован в том смысле, какого не знает большинство других стран, а также требование немедленно что-нибудь предпринять, чтобы соединить всех этих одиноких людей в цепочку взаимодействий[94].

Обратила внимание на одиночество и зарождающаяся психология[95]. Было признано, что при самой большой его интенсивности оно способно вызывать приступы психотических заболеваний. Расплывчатое понятие меланхолии было переосмыслено как состояние, в котором взаимодействуют психические и физические симптомы. В седьмой главе будет рассмотрено появление после 1945 года одиночества как социального кризиса, кульминацией которого стали назначение первого в мире правительственного министра по одиночеству, а также публикация официальной стратегии по борьбе с этим явлением.

Третье изменение было наиболее распространенным, но при этом наименее замеченным современными авторами. Наблюдавшееся с поздневикторианского периода вытеснение врачей профессиональными социологами мало что сделало для изменения маргинального статуса уединения. Первое крупное исследование, в котором оно рассматривалось как нормальный и необходимый аспект жизни, было написано психологом Энтони Сторром лишь в 1989 году. В нем было выдвинуто обвинение против господствующей ортодоксальности: «Широко распространено мнение, – писал Сторр в предисловии, – что главным, если не единственным, источником человеческого счастья являются межличностные отношения интимного рода»[96]. Его книга вызвала повышенный интерес к этой теме среди социологов, однако и в 2016 году Айра Коэн мог наблюдать, что, «хотя коллеги-социологи и добились необычайного прогресса в изучении того, как люди участвуют в социальном взаимодействии, они редко признают существование целого ареала различных типов поведения, свойственных людям тогда, когда они не вовлечены в межличностные контакты»[97]. Подобные виды деятельности, как будет показано в нашем историческом исследовании, были чем-то большим, нежели просто остаточные явления, следы времяпрепровождения, сведенного на нет шумом и энергией коммерческого прогресса. Скорее они были одновременно продуктом модерна и необходимым условием его успеха. С начала XIX века многообразное улучшение материального благосостояния, потребительских рынков и коммуникационных сетей сделали возможным более широкий спектр одиночных практик для всего населения. Уединение в его основной форме – как способ кратковременного досуга в условиях напряженной жизни – стало более доступным, особенно для женщин и трудоспособной бедноты. Как будет показано, в частности, в третьей и пятой главах, на всех этапах жизни и для всех, за исключением самой обездоленной части общества, эти формы уединения способствовали устойчивому социальному взаимодействию.

Динамику перемен в рамках трех этих функций затемняла статическая концепция уединения как деятельности. В трактате Циммермана, как и вообще в его время, да и позднее, уединение рассматривалось как простой антоним пребывания в компании. Циммерман, как мы видели, настаивал, что мотивы ухода от общества носят чрезвычайный характер, но тем не менее предполагал, что во всех случаях он имел дело с отсутствием другого человека в данном конкретном месте. Современные дискуссии об одиночестве до сих пор во многом основаны на бинарном противопоставлении личного контакта и исключающей коммуникацию изоляции. Идет ли речь о безлюдном месте на лоне природы или о пустой комнате, уединенная фигура остается ключевым компонентом опыта и понимания одиночества на протяжении всего нашего периода. Однако все большее значение приобретают еще две формы уединения. Первую можно назвать сетевым уединением, подразумевая под ним взаимодействие с другими людьми посредством печати, переписки или других средств массовой коммуникации при условии физической изоляции.

Уже в конце XVIII века, особенно при том уровне образования и том положении в обществе, которые имел врач, существовала промежуточная структура виртуальной репрезентации, благодаря которой человек мог одновременно быть предоставлен самому себе и коммуницировать с другим. В Британии мужчины и женщины из дворянского класса использовали письма для поддержания связи с дальними родственниками и деловыми партнерами уже в конце Средних веков[98]. К 1800 году «эпистолярной грамотностью» (Сьюзен Уайман) обладали уже многие грамотные члены ремесленного сообщества[99]. Впрочем, для тех, кто занимался физическим трудом, составление или получение письма было редким событием; зато ведущие ученые уже давно привыкли иметь сеть корреспондентов по всей Европе, а с недавнего времени и в Новом Свете. Циммерман вел на этой основе не только исследовательскую, но и литературную деятельность. «Его работа об уединении, – писал Тиссо, – была воспринята с большим éclat[100] не только в Германии, но и везде, где читают по-немецки, и обеспечила его перепиской, которая доставила ему большое удовлетворение»[101]. Последующее расширение европейских и глобальных почтовых сетей на основе британской системы с фиксированной предоплатой («почта за пенни», 1840) способствовало поддержанию связи между родственниками, разбросанными по карте экономическими и демографическими пертурбациями того времени[102]. Дополнительные средства для управления физической изоляцией принесло изобретение телефона и интернета, о которых пойдет речь в заключительной главе. Сетевое уединение и уменьшало стресс, и обогащало опыт пребывания наедине с собой. Благодаря переписке и множащимся формам печатных медиа оно позволило одиноким людям наслаждаться собственной компанией и в то же время чувствовать, что они в некотором смысле являются частью более широкого сообщества.

Вторая альтернативная форма стала предметом научного обсуждения лишь недавно[103]. Это – абстрагированное уединение, способность быть наедине с собой, оставаясь при этом среди людей; средство, позволяющее отвлекать свое внимание и свои мысли от тех, кто находится в непосредственной близости. Давние поиски ментального пространства в условиях оказываемого другими давления приобрели новую актуальность в стремительно развивающейся мегаполисной цивилизации XVIII века. В 1720 году Даниель Дефо написал второе продолжение своего эпохального романа об уединении[104]. Робинзон Крузо вернулся в Лондон и пытается провести различие между абсолютной физической изоляцией, будь то добровольной или вынужденной, и временным уходом от окружающего общества. Переживший кораблекрушение Робинзон не испытывает ностальгии по прежней жизни. Одиночество, которым он наслаждался, было необходимо для благополучия его нравственного «я», но оно неестественно и небезопасно в том случае, если отсоединено от структур морали и сужает перспективы образованного общества. Самые глубокие формы духовной рефлексии лучше всего осуществляются в процессе повседневной деятельности. «Божественное созерцание, – настаивает Крузо, – требует состояния души, не прерываемого никакими чрезвычайными движениями или вмешательством страстей; а это, утверждаю я, гораздо легче получить и испытать в обычном течении жизни, нежели в монашеской келье или в принудительном заточении»[105]. Толпа, особенно в столице, не помеха, а подходящее условие для дисциплинированного, продуктивного размышления:

Поэтому ясно, что, как я не вижу ничего похожего на уединение в вынужденном заточении на острове, где мысли не имеют формы, подходящей для уединенного состояния, точно так же могу я утверждать, что гораздо больше наслаждаюсь уединением среди величайшего в мире человеческого собрания, то есть в Лондоне, где я пишу эти строки, чем когда-либо за все свое двадцативосьмилетнее одиночное заключение на заброшенном острове[106].

Это был вопрос о необходимом, а также и об осуществимом. Создатель Крузо не сомневался, что произвольно абстрагироваться от сложных сетей отношений, в которых он жил и работал, было абсолютно практическим решением. Его герой настаивает, что «всеми сторонами совершенного одиночества нужно так же полно наслаждаться, если мы того желаем и если достаточно подготовлены, – даже в самых густонаселенных городах, и в спешке разговоров, и в галантности двора, и в суете наших дел, – как и в пустынях Аравии или Ливии или же в одинокой жизни на необитаемом острове»[107].

В силу своей природы абстрагированное уединение оставило о себе мало свидетельств, но все же можно утверждать, что в переполненных домашних интерьерах, где большинство людей жило большую часть времени, охватываемого этим исследованием, оно и было основным средством достижения благ, традиционно востребованных для физической изоляции. Оно требовало некоторого навыка концентрации и могло варьироваться по времени от нескольких минут созерцания или мечтания до продолжительного погружения в какое-то уединенное дело или развлечение. Часто оно было связано с тем или другим типом сетевого уединения, самый очевидный пример – погружение в чтение книги прямо посреди шума домашней жизни. В домах среднего класса оно проявлялось в способности хозяев считать себя вполне одинокими в присутствии трудившейся вокруг прислуги. На протяжении всего этого времени оно будет испытывать влияние технических инноваций и, как будет показано в восьмой главе, достигнет пика с появлением мобильного телефона, позволяющего отправлять и получать текстовые сообщения.

Общими для разных реакций на модерн и разных категорий уединения были вопросы класса и гендера. Авторы конца XVIII – начала XIX века, писавшие об одиночестве и, шире, о меланхолии, не сомневались, что их главная забота касалась хорошо образованных мужчин[108]. «Напряженная и непрерывная работа мышления», как писал Томас Арнольд, – вот основная причина безумия[109]. Лишь обладатели зрелого, уравновешенного ума способны вынести опасности изоляции и вернуться к продуктивному взаимодействию с обществом. И наоборот, те, кто тратит слишком много времени на науку, оказываются особенно уязвимы для патологий одиночества, тогда как основная масса населения защищена от них своей умственной ограниченностью. Уильям Бьюкен в «Домашнем лечебнике» (1769) сформулировал это так: «Известно, что человек, непрестанно ломающий себе голову мыслями, редко пользуется совокупно и выгодами тела, и силою духа; а напротив того тот, кто, ежели можно так сказать, ничего не думает, вообще имеет и то и другое»[110]. Мужчины, занятые физическим трудом, едва ли страдали от расстройств психики. Томас Троттер в «Обзоре нервного темперамента» (1812) писал: «Я не нахожу, будто шахтеры в этом районе подвержены каким-то определенным болезням; при условии умеренного пьянства они живут обычно до преклонного возраста»[111].

Женщинам в большинстве текстов того времени было отказано в возможности пользоваться благами уединения. Поэтесса начала XVIII века Мэри Чадли считала это «мужским удовольствием», поэтому «никогда уединение не должно быть нашим выбором, активная жизнь содержит в себе гораздо большее совершенство»[112]. Уединение можно обрести «в наших занятиях, в наших садах и в тишине безлюдной тенистой рощи», но «никто не может быть счастлив в одиночестве, если только не имеет внутренней чистоты помыслов, не унял желаний и не подчинил свои страсти абсолютной власти разума»[113]. Циммерман считал такое проявление добродетели весьма нехарактерным для женщин. Либо они были слишком заняты семейными делами, чтобы иметь возможность наслаждаться собственной компанией, либо их особая подверженность силе воображения делала их неспособными противостоять его разрушительным последствиям. «Уединение еще более чревато полным видений безумием в умах женщин, – отмечал он, – нежели в умах мужчин, поскольку воображение последних, как правило, менее управляется раздражительной чувствительностью и более сдерживается твердостью суждения»[114].

Считалось, что те, у кого есть свободное время, должны обладать и определенным уровнем образования, чтобы уметь извлечь пользу из своего досуга. Поэт XVII века Абрахам Каули заметил в эссе «Об уединении», что «не может рекомендовать уединение совершенно неграмотному человеку»[115]. Сталкивающиеся с тем, что он назвал «краткими интервалами случайного уединения, которые часто случаются почти со всеми (за исключением самых посредственных из людей, коим хватает лишь необходимого для обеспечения жизни)», должны иметь доступ к книгам или к каким-то формам «затейливого искусства» для заполнения свободных часов[116]. Можно утверждать, однако, что уединение существует как в верхнем, так и в нижнем регистре. С одной стороны, есть интертекстуальная литературная традиция, обзор которой вошел в трактат Циммермана и к которой обращались поэты и прозаики на протяжении всего современного периода. С другой, есть традиция обыденных практик, которая была и остается чрезвычайно важной для мужчин и женщин любого социального положения и с любым уровнем образования, поскольку они стремятся сбалансировать свою жизнь и найти какое-то пространство для себя – посреди всех тех требований, что предъявляет к ним общество.

«Краткие интервалы случайного уединения», о которых писал Каули, не были исключительной привилегией избранных, будь то мужчины или женщины. Для основной части живших на рубеже XIX–XX веков, даже в урбанизирующейся Англии, многие из имевшихся для этого возможностей были доступны и в сельской местности. В 1800 году поэт рабочего класса Роберт Блумфилд писал в поэме «Сын фермера» о молодом человеке, ухаживающем за полем, где росла пшеница, и в процессе ежедневного своего труда наслаждающемся «нередким перерывом для покоя… откуда уединение берет особое свое очарованье»[117]. Как будет показано в третьей и пятой главах, в течение рабочего дня бывали такие периоды, когда труд мог быть приостановлен, особенно до введения фабричного режима дня. Далее, моменты уединения случались и дома – их частота была разной в зависимости от количества и возраста детей. Многочисленность окружения также варьировалась в течение дня – по мере того как мужчины уходили на работу, а дети – в школу. И всегда (особенно, но не только в сельской местности) были за входной дверью сады, тропинки и поля, где можно было на короткое время остаться наедине с собой[118].

Эти верхний и нижний регистры уединения должны рассматриваться в соотношении друг с другом. Для этого необходимо сосредоточиться на взаимообмене между литературным дискурсом и повседневными практиками и аттитюдами. В классическом исследовании смежной темы – пасторального идеала в американской жизни – Лео Маркс утверждает, что «для того, чтобы оценить значение и силу наших американских басен, необходимо понимать взаимодействие литературного воображения с тем, что происходит вне литературы, вообще в культуре»[119]. В течение всего периода после 1800 года мы видим ожесточенные споры вокруг таких вопросов, как, например, одиночное заключение, о котором пойдет речь в четвертой главе; в этих дискуссиях происходило сложное совмещение общих теоретических рассуждений, иные из которых восходили к столь занимавшей Циммермана монашеской традиции, и реального или воображаемого опыта обычных преступников. Точно так же – это будет показано в седьмой главе – невозможно понять и появление патологии одиночества в целом ряде социологических, психиатрических и медицинских исследований, не имея четкого понятия об основных особенностях демографии, структуры домашнего хозяйства и уровня жизни населения начиная с XIX века. Если же говорить шире, то сменявшие одна другую информационные революции – от «почты за пенни» до интернета – глубоко изменили представление о том, что такое уединение и что оно может представлять из себя в качестве коммуникативного опыта.

Вместе с тем уединение в его нижнем регистре остается темой третьестепенной. От Роберта Блумфилда и до нашего времени возможности временного ухода от общества находились и с удовольствием использовались. Филип Кох в работе «Уединение: философская беседа» пишет: «Одна из наиболее горячо прославленных добродетелей уединения – его способность предоставить укрытие от тяжких забот общественной жизни»[120]. Это может иметь форму ухода от повседневной рутины на относительно продолжительное время, но чаще это всего лишь моменты, выхваченные из напряженных будней. Чаще всего и для большей части населения одиночество – это опыт, урывками добываемый в тех случаях, когда компания и ее отсутствие – равные и пересекающиеся возможности. Это будет центральным вопросом в третьей главе (о XIX веке) и пятой (о XX – начале XXI века). В то время как новейшие сторонники монашества и долгосрочной самоизоляции, о которых пойдет речь в шестой главе, порой представляют эти практики как форму духовного бейсджампинга, подвергающую психику риску длительного молчаливого самоанализа, более распространенная схема заключается в том, чтобы принять уединение просто как форму отдыха от работы и семьи. Как пишет Диана Сенешаль в своей «Республике шума», «уединение – прекрасный вид досуга. Быть одному – значит отдыхать, пусть даже недолго, от удовлетворения чужих ожиданий»[121].

Нам нужно нечто, что можно было бы назвать тихой историей британского общества. Слишком мало внимания уделялось организуемым время от времени, зачастую безмолвным досуговым практикам, которые были и остаются жизненно важной частью жизни большинства людей в современном мире. Айра Коэн в книге «Одиночное действие: действуя наедине с собой в повседневной жизни» каталогизирует «многочисленные… общественные места, где мы обнаруживаем людей, занимающихся какой-то уединенной деятельностью», – наряду с «нашими домами, где в разное время дня люди оказываются одни или устраивают себе зону уединения, чтобы заняться домашней работой или отдохнуть в одиночестве», и отмечает, что «этот до сих пор полузакрытый ареал человеческого поведения» является «подходящим предметом для социологического исследования»[122]. То, что верно для настоящего, применимо и к прошлому. Социальные историки и, шире, социологи склонны сосредоточиваться на коллективных, шумных видах деятельности. Отчасти это связано со стремлением подчеркнуть сложность взаимодействия на всех уровнях общества, а не только среди образованных и привилегированных. В какой-то мере это связано с ощущением, что коллективная практика является локусом исторических перемен. А кроме того, играет роль проблема свидетельства. Блумфилдовский сын фермера, который наслаждался «нередким перерывом для покоя», не оставил об этом никаких свидетельств – равно как и усталая домохозяйка, ненадолго вышедшая на свежий воздух, чтобы отдохнуть в одиночестве. И даже в тех случаях, когда историки снисходили до рассмотрения увлечений простых людей, это, как правило, были шумные спортивные состязания и коммерциализированные массовые увеселения, которые оставили по себе след в виде письменных откликов и канцелярской документации[123].

Тем не менее существует ряд исторических источников, которые все же позволяют написать эту, пусть лоскутную, тихую историю. Богатый архив сформировало постоянное распространение сетевого уединения. Как мы увидим в следующих двух главах, с самого начала охватываемого этим исследованием периода одинокое времяпрепровождение порождало литературу (периодические издания и книги), обслуживавшую изолированные практики. Через год после появления трактата Циммермана в английском переводе начал выходить журнал Sporting Magazine, в котором среди прочего публиковалась информация об одиночных прогулках на большую дистанцию и на время – популярном элементе яркой игорной культуры той эпохи[124]. С конца XVIII века и до наших дней чуткая и энергичная издательская индустрия производила материалы по быстрорастущему спектру частных способов времяпрепровождения. Наряду с ними существовали книги по наиболее заметным тихим развлечениям, таким как рыбалка и садоводство, хотя в них и нечасто затрагивался вопрос о широте народного участия. В последней четверти XIX века занимающиеся всеми возможными видами невидимых хобби – от вышивки до коллекционирования марок – стали объединяться в ассоциации, которые создавали собственные архивы и публикации. В более недавнем прошлом устные истории и общественные опросы расширили сферу своей компетентности, чтобы исследовать повседневную жизнь широких масс населения. Наконец, есть еще эксперты из мира повседневности – авторы мемуаров и художественных произведений. Соратник Роберта Блумфилда, превзошедший его в успехе у потомков, Джон Клэр, был одним из немногих писателей своего или любого более позднего времени, способных работать с уединением как верхнего, так и нижнего регистра; его стихи и проза станут нашей отправной точкой в следующей главе.

В критической вселенной Циммермана уединение, к добру или к худу, осознанно практиковалось лишь незначительной частью населения. Наиболее разительным изменением в современный период стало увеличение числа людей, сознательно выделяющих время для себя и никого другого. Их поведение – свидетельство как растущей потребности в восстановительном уединении, так и устойчивого влияния материальных и коммуникативных факторов. Как будет показано в седьмой и восьмой главах, сохраняющаяся и в некоторых случаях углубляющаяся бедность населения в эпоху позднего модерна наряду с растущим сокращением инвестиций в сферу государственных услуг грозит повернуть вспять эти изменения, порождая чувство кризиса в отношении к патологии неудачного уединения в форме одиночества. Вместе с тем цифровая революция последних лет исследуемого периода, по-видимому, приведет к существенному нарушению устоявшихся моделей сетевого уединения. Критическое уединение, поиск альтернативных форм духовной истины перед лицом разрушительных социальных отношений характеризовались на протяжении всего этого времени бурным ростом, на который влияло ускоряющееся перемещение населения из сельской местности в города. Но, как будет показано в шестой главе, с поддержанием авторитета христианского уединения и святости природы как убежища от городской цивилизации возникало все больше трудностей. Спрос на них сохранялся, но во все более размытой и персонализированной форме.

Скачки «Талли-хо»

Посмертная жизнь «Уединения…» увела его далеко от истока. Книга «Циммерман об уединении» стала самостоятельным культурным явлением, во многом независимым от полного текста трактата[125]. В течение XIX века она использовалась как символ, указывающий на некритическое превознесение ее предмета. Молодой человек или девушка, желавшие казаться серьезными и утонченными, старались, чтобы их видели с этой книгой, когда они гуляют за городом или же нашли себе место для спокойного чтения дома. Как и в случае с другими имевшими успех произведениями литературы, «Уединение…» присутствовало на отдыхе самого разного вида, включая скачки. В марте 1845 года трехлетний скакун мистера Уэсли, носивший кличку Уединение Циммермана, принял участие в скачках «Талли-хо» в Нортгемптоне и Питчли-Хант. Стартовав в прекрасном темпе, лошадь на первом повороте понесла, позволив своему сопернику Дегвиллю лидировать, обойдя ее на триста ярдов[126]. В конце концов наездник вернул себе контроль над жеребцом. Газетный репортаж завершался словами: «Уединение, однако, наверстал упущенное время при подъезде к трассе и был побит лишь примерно на три корпуса»[127].

2. «С одиночеством пойду»

Клэр, Китс и одиночество

Весной 1820 года Джон Клэр обсуждал с Джоном Китсом свою поэму «Одиночество». Встретиться лично им не удалось. В начале того года Клэр по приглашению своего издателя Джона Тейлора впервые в жизни приехал в Лондон. Он очень хотел увидеть Китса, с которым у него был общий литературный менеджер, но вышло так, что Китс был нездоров и не смог присутствовать на устроенном Тейлором ужине. Когда здоровье Китса немного улучшилось, Клэр уже вернулся домой в Хелпстон и, к своему большому сожалению, так и не увиделся с человеком, которым восхищался как поэтом и как «братом, странствующим по нелегкой дороге жизни, тем, чей взгляд улавливает порою дикий цветок, способный скрасить его одинокий путь»[128]. После смерти Китса в Риме в феврале 1821 года Клэр написал сонет в его память.

Подобно всем остальным сочинениям, составившим в следующем году сборник Клэра «Деревенский менестрель», «Одиночество» было результатом упорной работы. Как автор объяснил в одном письме начала 1820 года, поэма «писалась урывками в период тяжелого труда прошлым летом»[129], и он с нетерпением ждал суждения Китса. Из-за невозможности личной встречи Тейлор организовал для двух своих молодых поэтов эпистолярную дискуссию[130]. Он показал Китсу поэму из трехсот строк, а затем изложил его замечания в письме, на которое Клэр ответил. Тейлор сообщал, что «Одиночество» Китсу понравилось, однако у него есть сомнения насчет композиции: «Когда я прочел ему „Одиночество“, он заметил, что описание слишком перевешивает чувство. Но не огорчайтесь, это хороший недостаток, и потом, вы ведь знаете, мне нужно непременно что-нибудь вырезать – или „кончен труд Отелло“, как сказано в пьесе»[131]. Ответ Китса отражал его общий взгляд на творчество Клэра. В другом письме того же года Тейлор писал Клэру: «Думаю, он хочет сказать вам, что слишком часто ваши образы природы вводятся, не будучи вызваны каким-то определенным чувством»[132].

Реакцию Китса понять нетрудно. Написание поэмы на эту тему было, вероятно, попыткой переписать «Элегию, написанную на сельском кладбище» Томаса Грея с точки зрения «пахаря»:

Колокол вечерний бьет

Похоронный дня уход,

Я ж, отдав свой долг труду,

С одиночеством пойду[133].

Далее дается подробное описание жизни среди полей, окружающих дом Клэра, которое отличают точные наблюдения о природе и экспрессивная местная лексика:

Малой мышке лебеда

Пригодится для гнезда…

Сколько домиков вокруг

Разорит нечуткий плуг![134]

Время от времени Клэр посвящает несколько строк своей основной теме, прежде чем вновь вернуться к тому, что Китс назвал описанием[135]. Трактовка одиночества основана на проверенных временем характеристиках гнетущего городского мира, от которого стремится сбежать поэт. Джеймс Томсон во «Временах года», оказавших глубокое влияние на Клэра, как и на всех других читателей и писателей из рабочего класса в начале XIX века, писал о «железном этом веке, / отребьях этих жизни»[136]. Отозвался на тему и Питер Куртье, чья длинная поэма «Радости одиночества» имела успех на рубеже веков: «Как сладко, шумную презрев толпу, / Вдохнуть прохладу свежую лесов!»[137] Клэр, в свою очередь, нашел самую очевидную рифму для своей темы: «O thou soothing Solitude, / From the vain and from the rude» («О ты, Одиночество, успокаивающее / После тщеты и грубости»)[138]. Для всякого амбициозного поэта одиночество было едва ли не обязательной к покорению вершиной, и Клэр, желавший быть признанным крупными писателями и их аудиторией, не мог проигнорировать такую возможность.

Существует, однако, и другой способ прочтения этой поэмы, сводящий составные части в одно целое, несмотря на периодические скатывания в рутинное «чувство». В первых строках тема определяется как процесс движения: «С одиночеством пойду». Эмоция – одновременно и нечто внешнее, сопровождающее Клэра, и продукт наблюдения на ходу. Как и в большинстве его стихов, повествование было и посвящено, и обязано писателю, прогуливающемуся по дорожкам вокруг своего дома. Иногда предмет составляло само путешествие. В «Зарисовках из жизни Джона Клэра» Клэр описал начало своей жизни как поэта. По дороге на работу он перелез через стену Бургли-парка, чтобы почитать книгу вне поля зрения строгих соседей:

Пейзаж вокруг был необычайно красив в то время года, и чтение книги и созерцание красот искусной природы в парке поместили меня в состояние напряженного описательного сочинения на пути домой. «Утренняя прогулка» была первым, что я предал бумаге; позднее я описал вечернюю прогулку и несколько местечек в полях, куда в раннем детстве часто ходил за улитками, цветами или гнездами[139].

В других случаях яркие наблюдения за миром природы возникали в результате последовательного контакта с нею – когда он гулял среди хорошо знакомого, но неизменно удивляющего пейзажа. Это был замкнутый мир. В жизни Клэра было четыре поездки – на пике славы – в Лондон, а еще сумбурная, отчаянная попытка вернуться домой после переезда в лечебницу в Эссексе, но в целом его путешествия ограничивались несколькими милями от Хелпстона, как это было бы с любым другим сельским работником того времени[140]. Некоторые, бывало, передвигались по дорогам общего пользования, но все же большинство перемещений происходило по маршрутам, которые были известны только жителям деревень и вело к местам, имевшим значение лишь для местного населения[141]. Глубокое понимание роли пешеходных троп и свободного их использования легло в основу его резкой критики заграждений. В стихотворении «Деревенский менестрель» из одноименного сборника Клэр писал:

Дороги некогда природою творились,

Тропинки некогда долинами петляли,

Пришла ограда – все пути закрылись,

Тиран повесил знак, чтоб не гуляли

Те, кто уединения искали[142].

Эта глава посвящена прогулке как месту одиночества и средству, придавшему одиночеству форму и значение. XIX век был последней великой эпохой пеших путешествий. Повседневное передвижение большинства людей в большинстве мест осуществлялось пешком. Лишь обеспеченные люди регулярно пользовались лошадью и лишь зажиточные уединялись в своей карете. Великая революция в области коммуникаций того периода – паровоз, вытеснивший дилижанс, но лишь немногие из тех, кто раньше проходил большие расстояния пешком, могли позволить себе регулярно покупать билет. Хотя городские транспортные системы во второй половине века и начали предлагать пешим прогулкам альтернативы, поезда, ходившие из основных городов и населенных пунктов и обратно, также служили расширению возможностей для прогулок с целью отдыха, делая доступными как местные красоты, так и более отдаленные и дикие места. До появления велосипеда и автотранспорта господству ходьбы ничто не угрожало.

Прогулка была самым простым способом сбежать от чьей-то компании, особенно от многолюдного домашнего окружения, обычного для того времени. Как и в случае с другими формами одиночества, уединение и социальная практика разделялись здесь зыбкой границей: немногие формы пешего передвижения были сугубо частными или по необходимости коллективными. В целом, как будет показано в следующем разделе, чем беднее пешеход, тем больше вероятность того, что его одиночество вынужденное, а не добровольное, особенно когда дело касалось трудового опыта. Ходьба была самой обычной и наименее изученной формой труда и отдыха и вместе с тем интенсивным литературным опытом. Клэр отчетливо понимал, в каком диалоге находился он со своими литературными предшественниками и современниками, и на протяжении всего следующего столетия пешеходы брали с собой книги для чтения в укромных местах и, в свою очередь, вносили собственный вклад в развитие литературы о пеших прогулках. Скорость пешего передвижения идеально подходила для размышлений как о природной, так и о рукотворной среде. Она обеспечивала сочетание постоянно меняющейся перспективы и способности сфокусировать внимание на том, что повстречалось и было увидено на пути. Ничем не отвлекаемый, свободно движущийся взгляд делал возможным погружение без поглощения – исследовал ли идущий поля и леса или прогуливался по улицам стремительно растущих городских кварталов. Уединение пешехода было одновременно физическим и сконструированным. Странствовавшие представители среднего класса, которые будут рассмотрены в третьей части этой главы, находили уединение в сельской местности, кишащей сельхозрабочими, а гулявшие по городским улицам наблюдали одиноких пешеходов, которых привлекали малые и крупные города из-за большего выбора модусов объединения. На протяжении столетия, как будет показано в заключительной части, железнодорожный транспорт открывал новые возможности для экстремальных одиночных свершений, когда одиночество было не столько вопросом физической компании, сколько индивидуальным риском в последних нетронутых пространствах Божьего творения.

«Как Крузо, сладко одному»

Как наедине с собой, так и в компании трудящиеся классы передвигались пешком либо по необходимости, либо для временного ухода от забот, связанных с домашним хозяйством и трудом для заработка. Большинству работающих мужчин, если только они не были квалифицированными ремесленниками, живущими над своей лавкой, приходилось начинать и заканчивать свой день на ногах, порой проходя по нескольку миль, прежде чем начать зарабатывать себе на жизнь. Работавшие на фермах ходили на одно поле (и обратно), затем на другое (и обратно), в зависимости от необходимости, связанной со скотом и сезонными культурами. Описание сельской мобильности дал Клэр в «Пастушьем календаре»:

Как розы свежи, тут как тут

Гурьбою девушки идут,

Их ведра плещутся водой.

Мышам-воровкам дав покой,

Цеп молотильщик отложил…

‹…›

Торопится в тепло пастух:

Ему претит морозный дух…[143]

Возвращающийся домой труженик долгое время был излюбленной темой поэтов-«природоведов», сочетавших в этом образе сочувствие и благодарность. «Вот с утреннего выпаса пастух / Идет домой, ведя овец в загон, / А мать, чье вымя полно молоком, / У дома блеет, ожидая корм», – писал Джеймс Томсон[144]. Разумеется, чувство облегчения в конце тяжелого трудового дня, о котором писал Клэр, имело место, однако реальность прогулки на работу и обратно в любую погоду, часто в мрачные зимние месяцы, отнюдь не была романтичной. Лидер Национального союза земледельческих рабочих Джозеф Арч вспоминал свое детство без восторга: «Многажды в потемках раннего утра маленький Джо Арч, помощник пахаря, тащился по тропе, „ползущий неохотно улиткой на работу“, с сумкой на плече, в которой были не книги, а еда на день»[145]. Далекую от традиционной пасторали картину нарисовал Уильям Хоуитт в «Сельской жизни Англии»: рабочие «проводят жизнь в уединении полей; и ходят туда-сюда между домом и местом исполнения обязанностей, часто через глубокие и унылые лощины, по утонувшим во тьму ночи тропам; через переезды, через тоскливые болота: во всех этих местах нет ничего хорошего»[146]. В растущих городах и поселках направления пешего движения на работу были не столь разнообразны, однако и там оно оставалось физической задачей, дополнительной по отношению к самому труду. «Часто бывало, – вспоминал Чарльз Шоу, ребенком трудившийся в гончарных мастерских, – что после четырнадцати-пятнадцати часов работы мне приходилось еще идти полторы мили до дома с другим таким же усталым бедняжкой, и мы клевали носом на ходу, и расталкивали друг друга, и удивлялись тому, где оказались»[147].

Поход на работу, особенно для сельскохозяйственных рабочих, мог по воле нанимателя закончиться целым днем наедине с собой. Фермерское хозяйство тогда было намного более трудоемким, чем в механизированную эпоху, однако пахарь или пастух в компании одной лишь лошади или стада овец были привычными фигурами, так же как и ребенок, застрявший на целый день в поле, где он отгонял птиц от посевов или не давал заблудиться скоту. Первое, что вспоминалось Александру Сомервилю о его рано начавшейся трудовой жизни на шотландских границах, – это время, проведенное наедине с собой:

Долгие лета своей мальчишеской жизни проводил я посреди этих лесов, в скалистом ущелье Огл-Бёрн, с коровами, которых пас, почти в непрерывном одиночестве, в окружении только птиц, поющих на деревьях, и моих мечтательных мыслей, и непрестанными изобретениями моего органа творчества, меня развлекающими. На пашнях, укрытых этими лесами, я боронил и плужил, когда уже вырос из пастушества[148].

Эта одинокая школа труда начиналась еще до завершения того скудного образования, что было доступно. «С девяти лет, – писала Маргарет Эшби о своем отце, – Джозеф проводил долгие, одинокие дни школьных каникул и субботы, отпугивая ворон от короткой зеленой кукурузы. У него была деревянная трещотка, но если он не видел никого целыми часами, то принимался кричать, чтобы услышать человеческий голос. У этого метода было и другое удобство: когда ты кричишь, ты не плачешь»[149].

В жизни работающих бедняков существовала проницаемая граница между ходьбой и прогулкой. Повседневная необходимость идти на работу или за покупками сделала это занятие настолько обычным, что оно едва ли было событием. В случае с рассеянным по территории сельским населением ведение домашнего хозяйства часто предполагало путешествия на большие расстояния. Флора Томпсон вспоминала, что в ее оксфордширской деревушке «было обычным делом пройти шесть или семь миль для того, чтобы купить катушку хлопка, или пачку чая, или шестипенсовый набор у мясника для приготовления воскресного мясного пудинга. Не считая тележки извозчика, которая приезжала только в определенные дни, другого способа передвижения не было»[150]. Извозчик был одним из немногих доступных транспортных средств, но его стоимость приходилось сопоставлять с заранее запланированными затратами на определенные нужды. В поселках копеечная экономика большинства работающих семей предполагала, что посещение магазина – часть ежедневной рутины, дававшей, по крайней мере, возможность временного отдыха от стесненных условий проживания. Швейцарский путешественник писал о Лондоне XVIII века, что ходьба – самый распространенный вид отдыха на свежем воздухе[151]. Как и многие другие формы досуга, по своей природе она не предполагала ни общения, ни уединения. Эта деятельность отвечала требованию легкого перехода между двумя состояниями. В XIX веке – последнем веке, когда пешая прогулка была доминирующим способом индивидуального передвижения, – эта активность предоставляла возможности для любого вида социального взаимодействия, как и для его полного отсутствия. Благодаря ей можно было случайно встретиться с соседями на нейтральной территории, а можно было сбежать от домашних и найти время для себя. Пешеходное уединение было самой импровизированной из всех форм личного времяпрепровождения.

В отсутствие практической цели простая прогулка по улице или же по тропинкам среди полей была, как и на протяжении столетий до этого, самой доступной и распространенной формой активного отдыха – тем, что современный философ ходьбы Фредерик Гро описывает как «приостанавливающую свободу, которую дает ходьба, даже простая короткая прогулка: возможность сбросить с себя бремя забот, позабыть на время о делах»[152]. Как я уже отмечал, это было особенно важное средство наслаждения приватностью для подавляющего большинства населения, которому, чтобы покинуть на время общество других членов семьи, домашнего пространства не хватало[153]. Входная дверь, не пускавшая внутрь незнакомцев, служила и средством освобождения находившихся внутри от общества друг друга. Говоря словами Майлза Джебба, она открывала путь для «благословенного мига уединения посреди жизни в переполненных комнатах» и для «интимного контакта с миром природы во всем его годичном разнообразии»[154]. Этот незадокументированный и во многом неисследованный пешеходный отдых был самым простым, дешевым и наименее «предотвратимым» средством отдыха в исполненной тяжелого труда жизни. Это было драгоценное упражнение в выборе – находиться ли в компании или сбежать от нее[155].

В какой-то момент случайная прогулка превратилась в ходьбу, поддающуюся определению. Фабричный звонок был судьбой лишь небольшой части работающего населения. Те, кто занимался нерегулярным трудом – в ремесленных мастерских или в сельском хозяйстве, – находили такие промежутки времени в течение года, когда они могли совершать более продолжительные пешие путешествия, не досягаемые для работодателей и семейных обязанностей. В «Дневнике» Клэра есть ряд записей, гласящих: «Гулял в поле» – в течение или после рабочего дня[156]. Квалифицированные ремесленники редко работали месяц за месяцем по шесть дней в неделю. Один не очень успешный лондонский портной, специализировавшийся на изготовлении бриджей, Фрэнсис Плэйс, старался воспользоваться частыми спадами в своем деле, чтобы побыть за пределами тогда еще компактного города:

В хорошую погоду я часто прогуливался в полях и во время этих экскурсий исследовал все дороги, тропы и тропинки в пяти или шести милях от Лондона и еще дальше – в графстве Суррей. В тех экскурсиях у меня очень редко был компаньон. Обычно я покупал двухпенсовый батончик и съедал его возле какого-нибудь придорожного трактира, выпивая полпинты пива, что стоило копейки, – это и был мой ужин[157].

В рамках же трудовой деятельности на ходьбе основывались два самых символичных новых занятия XIX века. Речь идет о мерном и дисциплинированном обходе полицейского и почтальона – престижной работе, требующей как базового уровня образования, так и очевидной физической подготовки. Если прогуливающийся полицейский и не всегда был фигурой, пользующейся уважением и любовью, то после 1840 года почтальон (а иногда, как в случае с Флорой Томпсон, почтальонша), спускавшийся по улице с пакетом предоплаченных писем, был единственным достаточно заметным представителем государства в жизни гражданского населения в любом уголке Британских островов[158].

Какой бы ни была профессия, воскресный день был не столько днем отдыха, сколько днем свободы от требований работодателя. Клэр прославлял ее в «Воскресных прогулках» 1818 года:

Шесть дней, как в заточеньи, он живет,

В амбаре совершая обмолот,

А в день седьмой, свободный от работы,

Он хвалит Бога за Его щедроты;

Еще счастливей в церковь он ведет

Своих детей – любви прекрасный плод[159].

Поход в церковь или часовню был публичным ритуалом, простая же прогулка была самым обычным занятием для «шестидневного заключенного» и его семьи. Клэр попал в беду, когда ноги унесли его прочь, а не на воскресное богослужение: «Я приобрел дурную славу среди еженедельных посетителей церкви, когда, отрекшись от благовеста, пошел за религией полей, хоть я сделал это не из неприязни к церкви, так как очень часто мне было не по себе, но сердце мое изнывало по удовольствиям одиночества и по бурному пиршеству рифм»[160]. Во второй половине дня воскресная прогулка была традиционным ритуалом для всех домочадцев. Задолго до этого уже были и дешевые железнодорожные экскурсии, и паромы, и пароходы, вывозившие городское население из задымленных кварталов на однодневный спокойный отдых. Еще в 1833 году по двадцать тысяч человек пересекали Мерси каждое воскресенье для того, чтобы прогуляться на чистом воздухе Чешира[161]. Родители и дети проводили время вместе, а желавшие вступить в брак пользовались уникальной возможностью воскресного выхода – вне поля зрения любопытных соседей, насколько это было возможно. Роберт Блумфилд так прославлял воскресное ухаживание:

Из ближних деревень сюда порой

Приходят девушки веселою толпой.

И стыд и любопытство в их крови:

Стройны как лани – и готовы для любви[162].

В течение XIX века на жизни всего общества сказывались существенные улучшения в сфере коммуникации[163]. В XVIII веке основные дороги стали более безопасными и ровными. В то время как самые быстрые средства передвижения на лошадиной тяге устаревали, транспортные артерии продолжали совершенствоваться. В результате ряда законодательных мер, кульминацией которых стал Закон о шоссе 1835 года, был введен стандартный порядок, касавшийся ширины и конструкции дорог. Больше усилий уделялось в городах разделению пешеходов и движения – путем регулирования ширины тротуаров. Так или иначе, пешие прогулки становились на протяжении столетия все менее опасными для жизни и здоровья. На дорогах появлялось все больше повозок и других средств передвижения, запряженных лошадьми, но они редко подвергали пешеходов такой смертельной опасности, которую представлял бы дилижанс, едущий на полной скорости. Лишь с появлением автомобиля, впервые убившего пешехода в Англии в 1896 году, передвигавшиеся пешком оказались вновь вынуждены быть предельно внимательными к тому, с чем делили они свое пространство. Как утверждал Джо Гульди, долгосрочное развитие событий благоприятствовало одиноким пешеходам[164]. В более ранние эпохи путешественники на дорогах объединялись в группы для коллективной защиты от грабителей или диких животных и для взаимопомощи на не оборудованных знаками, плохо обслуживаемых дорогах[165]. Теперь же, благодаря появлению национальной сети дорог, исчезновению постов у застав, росту количества карт, путеводителей и указателей, а также увеличению числа гостиниц, отелей и меблированных комнат, необходимость разговаривать с кем бы то ни было по пути к месту назначения исчезла.

Развитие транспортных систем привнесло в практику ходьбы больший элемент временной дисциплины. Представители всех слоев общества, от джентльменов – любителей пешего туризма, о которых пойдет речь в следующем разделе, до выходящего на экскурсию рабочего люда, стали уделять больше внимания планированию своей активности. Запряженные лошадьми омнибусы, а во второй половине века – трамваи и пригородные железные дороги принесли с собой движение по расписанию. Мерой перемен в этот период может служить карьера Ричарда Джеффриса, величайшего преемника Джона Клэра в XIX веке на посту наблюдателя за природным миром Англии. Сын неудачливого мелкого фермера, он вырос в уилтширской деревушке Коэт и часто возвращался к пейзажам своего детства. Однако необходимость зарабатывать на жизнь писательством заставила его прожить основную часть взрослой жизни в южном пригороде Лондона. Он стал приезжим натуралистом, садившимся на поезд из города и в конце дня возвращавшимся с «разведки», результатом которой были виды и запахи. Избранный им путь через леса и поля завершался неизбежным пунктом назначения:

После блужданий среди дрока и вереска или в темном еловом лесу; задержавшись на покрытом лютиками лугу или у рощицы с фазанами; насобирав июньских роз или, в более поздние дни, искрасив губы ежевикой или вдоволь нагрызшись орехов, в конце концов вы оказываетесь там, откуда видно железнодорожную станцию. И станция, посредством некоего процесса в вашем уме, заставляет вас подняться на платформу, и вот, после недолгого пыхтения и вращения колес, вы оказываетесь на Чаринг-Кросс, или на Лондонском мосту, или на Ватерлоо, или на Ладгейт-Хилл и – в пальто, все еще удерживающем на себе свежесть лугов, – смешиваетесь с толпой[166].

Росло число отправлявшихся на прогулку – в одиночку или в числе участников клуба любителей пеших экскурсий, количество которых к концу столетия тоже возрастало. В свободные от работы дни они стояли на перронах вокзалов, держа в руках билеты на побег, пусть и имеющий свои рамки, в сельскую местность. Но в том, как использовали свои возможности для одинокой прогулки процветающие и обездоленные, все же сохранялись существенные различия. Это всего заметнее в описании расстояния. Томас Де Квинси в эссе о поэтах «озерной школы» сделал подсчет (впоследствии часто цитируемый), согласно которому Вордсворт, несмотря на свои посредственные ноги, за всю жизнь «преодолел, должно быть, расстояние от 175 000 до 180 000 английских миль – эта нагрузка, по его мнению, не уступала [в качестве стимулятора] алкоголю и всем прочим животным духам»[167]. Во всякий день пешеходы перемещались со скоростью от трех-четырех миль в час до едва заметного глазу движения. Однако с начала XVIII века подвиги скорости и выносливости ходоков привлекали к себе все больший общественный интерес. Более короткие дистанции преодолевались со скоростью до шести миль в час, а более длинные, соответственно, со скоростью от пятидесяти до восьмидесяти миль в день. Движущей силой был азарт, охвативший два фундаментальных режима передвижения той эпохи – передвижение верхом и пешком. Уильям Том в обзоре под названием «Пешеходство» («Pedestrianism», 1813) отмечает, что «мистер Фостер Пауэлл был самым прославленным пешеходом своего времени; в путешествиях на длинные дистанции ему почти не было равных. В 1773 году он отправился пешком из Лондона в Йорк и через шесть дней вернулся обратно, выиграв спор на сто гиней»[168]. Эти подвиги совершались одиночками, хотя иногда и имевшими группу поддержки, и к своему завершению могли собирать большую аудиторию. Самым заметным событием того периода стала попытка «прославленного капитана Барклая» пройти в 1809 году тысячу миль за тысячу часов. Первоначальная ставка была симметричной, в одну тысячу гиней, однако делались еще огромные дополнительные ставки, одна из которых якобы составила 100 000 фунтов стерлингов[169]. Неотъемлемой частью этой культуры были появлявшиеся во все большем количестве печатные издания, вызывавшие общенациональный интерес и ведшие списки достижений, которые надлежало восславить и превзойти.

Соревноваться с часами ходоки продолжали в течение всего XIX века. В 1880-х годах обрели популярность соревнования «без правил»: ставки делались на то, сколько сможет человек пройти или пробежать по круговой трассе за шесть дней[170]. Одиночные же путешественники на дальние расстояния так и не смогли вернуть себе ту национальную славу, какая была у них в эпоху капитана Барклая. Отчасти это было связано с тем, что железные дороги трансформировали интерес к скорости, а отчасти с тем, что процесс установления новых рекордов был подорван возросшими сомнениями относительно границы между ходьбой и бегом. Что связывало эти размеренные подвиги пешеходов между собой, так это отсутствие необходимости[171]. Соперники ходили только для того, чтобы побить рекорд и выиграть пари. Большинство из них преодолевали измеренные расстояния между двумя точками, однако барклаевскую тысячу миль не проходили нигде. Тот подвиг был совершен перед все более многочисленной аудиторией на кольцевом маршруте, проложенном на пустоши Ньюмаркета и освещенном семью газовыми лампами. У Вордсворта было много причин для пеших прогулок, но ни одна из них не была столь серьезной, как необходимость заработать на хлеб насущный.

И есть, напротив, рассказы о ходьбе, заполняющие страницы книги Джеймса Доусона Бёрна «Автобиография бродяжки», опубликованной в 1855 году. В детстве и юности он проводил свои дни, пересекая шотландские границы и время от времени совершая экскурсии в Уэльс и на юг Англии. Под контролем отчима-алкоголика он зарабатывал на жизнь на самом краю экономики – иногда как бродячий торговец или поденный рабочий, а чаще всего – как откровенный попрошайка, в поисках еды и крова явившийся без гроша в очередной незнакомый поселок или городок. Целью его ходьбы было не место назначения, а выживание. Движение было чем-то неизбежным, хотя случалось и так, что он оставался где-нибудь работать на несколько месяцев, а однажды ему довелось даже поучиться на шляпника. Вести точный учет таких передвижений не имело смысла. Бёрн отмечает в автобиографии, что временами эпические путешествия – не достижения, а страдания. Большой награды усилия не приносили. «Самый трудный момент в моей жизни, – писал он, – был, когда я прошагал шестьдесят две мили, в конце которых, как оказалось, меня ждал трехнедельный труд по сбору урожая»[172]. Александр Сомервиль, когда ему было четырнадцать, решил выйти в море и прошел окольным путем от Брэкстона, что в Скоттиш-Бордерсе, до Бервика-на-Твиде, чтобы отыскать корабль, а затем передумал и к ночи вернулся домой, изможденный и усталый: «Расстояние, которое я прошел в тот день, удивило их, как удивило бы многих, учитывая потребность в пище; однако число в пятьдесят две мили – верное, если включить сюда пройденное утром, до поворота»[173].

В своих бесконечных странствиях, изо дня в день отправляясь куда-нибудь, пока наконец не найдется работа, эти необразованные рабочие заступали на территорию Вордсворта – территорию ходьбы на длинные дистанции, только среди них не было Де Квинси, подсчитывающего результаты. В 1830 году Бёрн испытал на себе тяготы общеэкономической депрессии: «Я получил работу в Глазго, где проработал до 18 октября; потеряв работу второй раз из-за спада в деле, я оставил семью и отправился искать новое место. По этому случаю я преодолел 1400 миль, прежде чем получил работу. Меня наконец наняли в Шерборне, что в Дорсетшире»[174]. Он пробыл там два месяца, а затем прошел еще 130 миль в поисках работы в Лондоне. Квалифицированные, состоявшие в профсоюзах рабочие имели тогда более высокие доход и статус, но тоже сталкивались с необходимостью проходить похожие расстояния, особенно в плохие для торговли годы. Были разработаны сложные системы «извозчичьих бирж» и расходов на содержание, с тем чтобы вывести квалифицированных рабочих из перегруженной местной экономики и дать им возможность найти работу в другой части страны. Подробные записи Общества изготовителей паровых двигателей, ведшиеся в 1835–1846 годах, показывают, что в среднем за год работники проходили по 129,4 мили, в неудачный 1841/42 год это значение достигло пика в 333,8 мили, при этом шесть членов указанного общества прошли больше тысячи миль[175]. Единственным допустимым отдыхом для усталых ног был билет на палубу случайного каботажного судна. Кое-где виды работы были в пространственном плане слишком сконцентрированы, чтобы поддерживать дальние походы, – в этих случаях, как выяснил механик Бенджамин Шоу, нужно было ходить в поисках работы между соседними городами[176].

Обстоятельства, заставлявшие трудоспособных людей отправляться в пешие путешествия, варьировались – от самой насущной необходимости до самого случайного удовольствия. Они ходили, потому что все в их сообществе всегда ходили, однако функция такого упражнения становилась в этот период все более литературной. Удовольствие Джона Клэра в его исследованиях было как очень личным, так и широко распространенным среди писателей, разрабатывавших то, что Энн Уоллес называет «перипатетическим» режимом литературы[177]. По его словам, в его распоряжении были как воспоминания о собственных странствиях, так и большое количество стихов и прозы об исследовании сельской местности. Джеймс Томсон во «Временах года» неоднократно возвращался к идее о необходимости одиночного побега в тишину сельской жизни:

И тому,

Кого природа с мудростью манят,

Пора покинуть низкую толпу

И воспарить над бренностью вещей…

Так я, один, в раздумья погружен,

Не раз по лугу темному бродил[178].

Он писал о вдохновении, источник которого не общество, а «отшельника приют, / Который смертный редко обретет»[179]. К концу XVIII века это обобщенное ощущение, которое у Томсона не относилось ни к конкретному пейзажу, ни к персоне пешехода, становилось все острее. Роберт Блумфилд, успех «Сына фермера» которого придал Клэру уверенности в том, что поэт-самоучка сможет обрести аудиторию национального масштаба, перенес чувства Томсона в тяжелую картину жизни рабочего на саффолкской ферме. Он писал о первобытной природе, все еще доступной для шагающего труженика[180]. Развитие воображения требовало способности найти своего рода внутреннее изгнание среди окружающих дом тропинок и полей:

Воображенье не цветет,

Где грубая вражда слышна,

Покой родит его восход

И утренняя тишина[181].

Клэр взял на вооружение понятие «покой» (retirement) и перевел его на язык чувств – чувств по поводу полей, в которых он гулял близ Хелпстона. Самое компактное изложение этого опыта было записано в лечебнице в Хай-Бич не позднее 1855 года:

Есть прелесть в Одиночестве: о ней

Не знает мир, тщетою обуян.

Душа зеленой радостью полей

Упьется и излечится от ран.

Коль эта прелесть преступленье, грех,

Уединенье превратит тюрьму

В блаженство; он внимает птичий смех –

Ему, как Крузо, сладко одному.

Крузо сопровождал Клэра с детства: «роман „Робинзон Крузо“, – вспоминал он, – была первая серьезная книга, попавшая мне в руки, как я научился читать»[182]. Эта история служила источником не только приключений, но и трудностей: «Новые идеи из этой книги были теперь на вооружении новых Крузо и новые Острова Уединения постоянно преследовали меня в моих путешествиях в школу и из школы»[183].

Присутствие героя Дефо в ландшафте Клэра отражало его погруженность в литературу о странниках и одиночках. Он также смотрел на свои поля и сквозь призму поэтов-романтиков, которых много читал с самого начала карьеры[184]. Вордсворт обошел красочно описанный Озерный край и половину Европы и гордился «независимостью сердца», которой он достиг, «Когда я научился ощущать / Дух одиночества и полюбил его»[185]. Мало было смотреть на захватывающий пейзаж с одной точки зрения. Сам акт и скорость одиночного пешего движения обостряли все чувства и открывали разум для более глубокого ощущения. В «Прелюдии» Вордсворта описывается выход на прогулку в тишине раннего утра:

Так по дороге этой молчаливой

Я продолжал мой путь и черпал силы

Из тишины, что словно сон была,

Но слаще сна. Везде – вокруг меня

И надо мной – был безмятежный мир.

Я не смотрел вокруг, и сей покой

Не зреньем был воспринят – я сказал бы,

Что ощущал его всем существом[186].

В увлечении Крузо Клэр не был одинок. Потрепанную книгу о нем он одолжил у другого школьника, а сам персонаж Дефо был одной из главных фигур в чтении детей и взрослых этого периода. «Робинзон Крузо» – один из немногих текстов (другими были «Времена года» Томсона и «Искусный рыболов» Исаака Уолтона), которые, несмотря на то что были продуктами конкретных культуры и времени, освободились от своего контекста и полностью принадлежали к XIX веку, доступные в нередких переизданиях или же в букинистических лавках[187]. В случае с Клэром, как и со многими умными детьми в малограмотных сообществах, акт чтения сам по себе был формой изгнания, усугубляемого последующим обращением к писательству[188]. Далее в своих мемуарах он рассказывал «о насмешках и издевках окружающих, когда они узнали, что я поэт»[189]. Свое состояние он описал в «Путешествии рифмы», ссылаясь на «брань бесчувственной толпы»:

Их грубый смех, их крик «Ату!»

Убили песню и мечту.

Виниться в этом я не мог –

И понял я, что одинок[190].

Однако, как недавно подчеркнул Джон Гудридж, уход Клэра из деревенской культуры был уравновешен продолжившейся разработкой ее творческих ресурсов[191]. Характерна его немедленная реакция на переданную Джоном Тейлором критику Китса в адрес «Одиночества». Вместо того чтобы апеллировать к какому-то альтернативному литературному стандарту, он сослался на суждение собственного необразованного окружения:

Вы говорите, нужно что-то вырезать в «Одиночестве»; я могу только сказать: помилуйте, я проверил ваше суждение, и надо смириться – мой домик, я думаю, будет вне вашей власти, и Китса тоже; он (в прошлом) был представлен на суд моих отца и матери и нескольких деревенских соседей, и все одобрили; вы согласитесь, что они побили ваших вежливых критиков в той низкой природе, которой вы не ведали, кроме как в чтении, и которую они и я кажный день видим в ее тончайших ответвленьях[192].

В некотором смысле постоянное движение Клэра между культурами нижнего и верхнего регистра было похоже на ходьбу, столь важную для развития его воображения. До тех пор, пока он не попал в лечебницу, это всегда был и путь обратно[193]. Он использовал любую возможность, чтобы оставить семью и товарищей по труду ради уединения в полях и лесах, но затем возвращался домой или в трактир. Это была жизнь, полная бесконечных ограничений, в которой не хватало ни устных и печатных ресурсов, ни доступа к столичным литературным кругам; которая не была достаточно комфортна ни в общении с товарищами, ни в свободе, обретаемой среди все более замкнутого ландшафта. Напряжение было связано с ежедневной способностью делать переходы между обществом и уединением, каждое из которых было в своем роде устойчивой реальностью в жизни «нортгемптонширского крестьянина»[194]. Стихотворение «Есть прелесть в одиночестве…» также запечатлевает неизбывную неоднозначность этого состояния. Это – часть давней традиции, восходящей к Петрарке и к еще более ранним временам и продолженной писателями ХХ века; традиции противостояния активно осуждаемому городскому обществу, миру, который «тщетою обуян». Стихотворение воплощает в себе чувство отверженности и бессилия. Ничто не указывает на то, что «зеленое уединение» может исправить изъяны эпохи или исцелить «раненую душу» поэта. Но в то же время это, в сущности, радостные стихи. В них описан опыт, по сути своей личный и всегда доступный. Клэр прогуливается по безлюдным полям по своему желанию и там, в отсутствие компании, находит удовольствие, одновременно и легкое, и глубокое.

Скитальцы

В том же году, когда в печати появилось «Одиночество» Клэра, Уильям Хэзлитт опубликовал влиятельнейшее эссе о ходьбе в XIX веке[195]. Эссе «О путешествиях» стало ключевой точкой отсчета для всех последующих попыток определить цель и порядок пешего передвижения, предпринятых новым поколением джентльменов-скитальцев[196]. «Никогда не отправляйтесь на пешую прогулку, – советовал Дж. М. Тревельян, – без любимого вами автора»[197]. На практике тексты сопровождали этих образованных ходоков вне зависимости от того, брали они с собой книгу или нет. Хэзлитт спорил с прежними авторитетами, в частности с доктором Джонсоном, и продолжатели литературного обмена мнениями цитировали не только эссе «О путешествиях», но и сочинения целого ряда других писателей, вошедших в двухтысячелетнюю историю европейской культуры.

Новое увлечение пешим исследованием природы формировалось в последние годы XVIII века и первые десятилетия XIX. В 1835 году к растущему числу авторов путеводителей по Озерному краю уговорили присоединиться Вордсворта, чьи стихи немало способствовали тому, чтобы привлечь внимание читающей публики к пейзажам тех мест[198]. Он знал, что его писательская жизнь совпала с фундаментальной переменой в мобильности «людей со вкусом», составлявших его аудиторию. Это изменение он связал с растущим интересом к «декоративному садоводству»:

В союзе с восхищением этим искусством, а в иных случаях и вопреки ему, возник интерес к тем или другим частям естественной среды; и путешественники, вместо того чтобы ограничить свое наблюдение городами, мануфактурами или шахтами, принялись (неслыханное прежде дело) бродить по острову в поисках уединенных мест, отличающихся, как они, возможно, случайно узнали, величественностью или природными формами, которые можно там наблюдать[199].

Специалисты по истории отдыха среднего класса и знатоки литературы о пеших прогулках подтверждают этот тезис[200]. Как пишет Джордж Уотсон, «XIX век полностью сознавал свое новое и оригинальное ощущение одиночества: уединенная загородная прогулка была сознательной – и новаторской – привычкой вордсвортианцев»[201].

Добирались ли жители растущих городов и городков до «уединенных мест» последними дилижансами или первыми паровозами, они все охотнее проводили долгие, насыщенные дни, путешествуя по полям и поднимаясь на скромного размера горы британского ландшафта. При этом возникало ощущение, что они впервые участвуют в общей культуре мобильности. На смену базовому различию между передвигающимися верхом и пешком или, что еще существеннее, между едущими в повозке и теми, кто тащился вдоль пыльной дороги, боясь, как бы их не задавили, пришло нечто новое: богатые и привилегированные были теперь вовлечены в ту же форму передвижения, что и самые простые рабочие. При этом самые интеллектуальные и моральные из них любили думать, что они используют свои ноги так же, как это делали древние философы и ранние христиане. Мало того что респектабельные ходоки перенимали темп у низших слоев – они к тому же имели возможность встретиться с ними на открытом воздухе, не обремененные ритуалами гостеприимства, защищавшими приватность их домов. В библиотеке Вордсворта имелся экземпляр «Перипатетики» Джона Телуолла (1793), в которой пешее путешествие служит тропом, означающим возможность встретиться с «несчастными селянами» и прочими трудящимися и узнать об их страданиях[202]. Идеальная прогулка Вордсворта состояла из длинных отрезков одинокого пути вдоль дороги, перемежающихся случайными беседами с местными жителями, чье положение проливало свет на трудности, связанные с расширением рыночной экономики[203].

Уже в начале своего эссе Хэзлитт касается центрального вопроса – является ли обсуждаемая им активность по сути своей одиночной:

Путешествие – одно из приятнейших занятий на свете, однако путешествовать я люблю в одиночестве. В четырех стенах общество доставляет мне удовольствие; на открытом воздухе с меня довольно того, что со мной природа. Там, оставаясь один, я менее всего одинок[204].

Джеффри Робинсон называет это эссе «спором романтика с романтизмом»[205]. В нем воображаемое высвобождение Вордсворта посредством встречи с природой замкнуто на себя. Цель прогулки – не озарения или образы, которые можно было бы перевести в более широкое литературное общение, а удовлетворение потребности в личной свободе. «Душа всякого путешествия, – писал Хэзлитт, – это свобода, полнейшая свобода в мыслях, чувствах, поступках. Мы отправляемся в путешествие преимущественно для того, чтобы освободиться от всевозможных помех и тягот, уйти от себя, а главное – от других»[206]. Тропинка или проселочная дорога – это место, где нет людей и где не будет сказано ни слова: «…я предпочитаю ничем не возмущаемое молчание сердца – красноречивее коего не найти»[207]. В этой тишине можно проникнуть в запутанный клубок мыслей и чувств, накопленных в ходе повседневной жизни, и найти там, внутри, смысл:

С плывущего в вышине облака я ныряю в свое прошлое и блаженно купаюсь в нем: так смуглый индеец смело бросается в волны вниз головой, и они несут его к родимому берегу. Давно позабытые воспоминания, будто «судов обломки с россыпью сокровищ», вспыхивают пред моим жаждущим взором; я начинаю чувствовать, мыслить – и вновь обретаю себя[208].

Это сочетание мистицизма и мизантропии имело большое будущее. Полвека спустя свою философию пешехода изложил Роберт Льюис Стивенсон:

Итак, чтобы сполна насладиться ею, пешую прогулку должно совершать в одиночку. Если отправиться компанией или даже хотя бы в паре с кем-то, от пешей прогулки останется одно название; это будет уже нечто иное, скорее похожее на пикник. Пешую прогулку должно совершать в одиночку, поскольку суть ее – в свободе; ибо нужно иметь возможность сделать остановку и продолжить путь, пойти той дорогой или этой по своему капризу; и потому еще, что нужно идти в своем темпе, не спеша за ходоком-чемпионом и не семеня подле девушки. Наконец, нужно быть открытым для всех впечатлений и позволять мыслям подчиняться тому, что видишь. Вы должны быть подобны трубе, в которой может играть любой ветер[209].

У путешествий была своя иерархия. Можно было, конечно, гулять компанией и получать от этого удовольствие. Но это был не столь значительный опыт. «Тишины недостаточно», – настаивал Дж. М. Тревельян.

Для идеальной пешей прогулки, столь не похожей на воскресное гуляние, мне надобно быть одному. Когда вы отправляетесь в пеший поход, присутствие спутника, а с ним и утомительных сомнений в том, подходит ли ему темп, хочет ли он забраться на утес или пойти вдоль ручья, а главное – неотвязный страх, что он может заговорить, – все это разрушает гармонию тела, ума и души, шествующих, уже не сознавая своей отдельности, несогласованности, ставших одним целым с мистическим единством земли[210].

Хотя маршруты большинства пеших прогулок лежали через культурный ландшафт, это все же был опыт, оторванный от сельской экономики и ее рабочей силы, а также от мира труда в целом – за исключением разве что тех случаев, когда прогулка совершалась в выходной день или во время ежегодного праздника. Единственно допустимым было присутствие людей в заезжем доме или гостинице в конце полного впечатлений дня: там персонал обеспечивал питание и комфорт, а путешественники рассказывали друг другу о своих подвигах.

Ходокам с хорошими манерами было важно личное усилие, но не до степени физического истощения. Все больше путешественников из среднего класса гордились расстоянием, которое они могли преодолеть за день без видимых усилий. Для выпускников старинных английских учебных заведений это было ритуальной победой – пройти пятьдесят пять миль от Карфакса до Лондона или пятьдесят одну милю от Кингс-Парейда до столицы. Согласно Тревельяну, «всякий честолюбивый кембриджец или оксфордец должен дойти до Мраморной арки со скоростью, которая сделает честь колледжу, откуда он начнет на рассвете»[211]. «И есть еще более трудное испытание, – писал он, – если человек может пройти восемьдесят миль от оксфордской Девы Марии до кембриджской Девы Марии за двадцать четыре часа, он займет место рядом с Боуэном и еще очень немногими»[212]. Широко известно восхваление Лесли Стивеном двух форм крайнего напряжения, выраженного в пешем походе из Кембриджа в Лондон, занявшем двенадцать часов и имевшем целью ужин в Альпийском клубе[213]. Этот труд был превознесением волевого физического усилия над скоростью и комфортом. Между Оксфордом, Кембриджем и Лондоном регулярно курсировали дилижансы, осуществлялось и железнодорожное сообщение[214], однако передвижение этими способами предполагало подчинение социально-организационной дисциплине транспортных систем и навязанное общество других путешественников. «Освободившись от всех хлопот, связанных с железнодорожным расписанием и излишними механизмами, – писал Стивен о ходьбе вообще, – ты доверяешься своим ногам, останавливаешься, когда захочешь, отклоняешься в любом направлении, которое пришлось тебе по душе, и заглядываешь в причудливое разнообразие человеческой жизни во всякой гостинице, где остаешься на ночь»[215].

Способность любителей пеших походов отправиться в путь в одиночку усиливало издательское дело. Справочники и карты начали появляться еще в 1770-х годах, а к концу следующего столетия они уже комплексно обслуживали одиноких путешественников. У. Г. Хадсон в 1909 году так описывал эти изменения:

Путеводителей так много, что кажется, будто у нас их больше, чем в любой другой стране, а то и во всей Вселенной. В каждом графстве есть своя небольшая библиотечка: путеводители по городам, церквям, аббатствам, замкам, рекам, горам и, наконец, по графству в целом. Они доступны по разным ценам и в разных форматах. Если какой-то человек позволяет себе роскошь – обзаводится новым, самым актуальным путеводителем по какому-то месту и избавляется от старой книжки (что случается нечасто), то ее тут же возьмут себе более бедные, чтобы бережно хранить ее или передавать друг другу[216].

Литература позволяла не зависеть от советов и помощи местных селян. Путешественники все больше уединялись не друг от друга, а от общин, через которые проходили. Серия путеводителей «Проселочные прогулки», начатая в 1892 году Уокером Майлзом, снабдила читателей расписаниями поездов, картами и детальными описаниями заданного маршрута. Цель состояла в том, чтобы дополнить приключение безопасностью: «Многих, должно быть, посещала мысль, что день, а может и неделя или даже не одна, проведенные среди этих высоких холмов и простирающейся вдали восхитительной сельской местности, были бы много приятнее, если бы только знать, в каком направлении двигаться и на какие достопримечательности обратить внимание»[217]. Ничто не оставлялось на волю случая или на усмотрение первого встречного; вот, например, как начиналось описание одного четырнадцатимильного маршрута: «Выйдя с железнодорожной станции в Льюисе, поверните направо и проследуйте вверх до Хай-стрит. Достигнув последней, поверните направо и, миновав дорогу, поворачивающую влево, следуйте вниз по Скул-хилл…»[218]

В течение XIX века практиковать одиночные походы становилось все легче, однако граница между коллективной и частной ходьбой оставалась нестабильной. Лежащая ниже литературных дебатов социальная практика меняла характер пеших путешествий. Простая однодневная прогулка среди таких же энтузиастов оказывалась привлекательной для все более широкого круга мужчин, а иногда и женщин. Как будет показано в следующей главе, в последней четверти XIX века появилась мощная организационная база для активного отдыха. За неформальным объединением «воскресных бродяг» Лесли Стивена, которые начиная с 1879 года совершали прогулки под Лондоном протяженностью до двадцати миль, последовали клубы, членство в которых становилось все более разнообразным[219]. Многие из них отпочковались от организаций, созданных для других целей, – таков, например, открывшийся в 1880 году манчестерский пешеходный клуб Ассоциации молодых христиан, – и от различных политических и религиозных ассоциаций. К концу столетия верхушка городского рабочего класса расширила пешеходную составляющую своей повседневной жизни до организовывавшихся по выходным походов в сельские районы за пределами городов и поселков[220]. В более крупных городских образованиях эти общества стали объединяться в такие органы, как Лондонская федерация пешеходных клубов, образованная в 1905 году; в их функции входили, например, переговоры с железнодорожными компаниями о более дешевых экскурсионных тарифах.

Карта есть, пути открыты, и одинокие путешественники стали привычным явлением в сельской местности – независимо от того, были они членами организации или нет. Самая серьезная враждебность, какую встретила их деятельность, исходила в конечном счете не от недовольных землевладельцев, а изнутри их собственной культуры. Представления Хэзлитта об одиноком ходоке вошли в противоречие с поздневикторианским и эдвардианским увлечением командным спортом как источником физического и духовного здоровья. В средних школах и оксбриджских колледжах[221], из которых вышли, например, Тревельян и Стивен, все больше внимания уделялось взаимной зависимости и физическому контакту, присущим организованным играм. Здесь развивалось то, что будет названо коммуникативными навыками: мужество, умение работать в команде, благородство, столь полезные для руководства крупнейшей империей мира. Артур Хью Сиджвик был из той же среды, что и одинокие ходоки. Он получил образование в Винчестере и Баллиоле, был сыном выдающегося ученого и, в свою очередь, лауреатом научной премии, поэтом и высокопоставленным чиновником. Однако его интерес к прогулкам был диаметрально противоположен традиции, представленной Хэзлиттом и его последователями. В 1912 году он четко изложил свой взгляд на давние дебаты о том, следует ли гуляющему джентльмену искать или избегать компаньонов:

Прогулка в одиночестве, разумеется, гораздо ниже в моральном плане, нежели прогулка в компании. Она подпадает под общий запрет на индивидуальные – в противоположность коллективным – занятия. Одинокий ходок, как и гольфист или яличник, есть эгоистичное и ограниченное существо, в отличие от гребца-спортсмена, футболиста или крикетиста, которые суть члены команды. Спорить с этим всерьез попросту невозможно[222].

Это был вопрос как личной морали, так и национальной идентичности. Гулять в одиночестве – это не по-мужски и не по-британски:

Делать что бы то ни было попросту лучше в компании, чем в одиночку: и одинокий ходок, если он будет честен, немедленно откажется от всех своих претензий в пользу ореола патриотизма, бескорыстной преданности, esprit de corps [командного духа] и гражданского долга, что окружает чело футболиста[223].

Отправляясь за город, любители пеших прогулок все чаще рассчитывали не встретить людей, несмотря на то что совсем неосвоенные, незаселенные ландшафты теперь можно было найти лишь на самых окраинах Британии. Они создавали ощущение одиночества на контрасте между собственной шагающей фигурой и пустыми сельскими пейзажами, через которые они проходили. Городские же любители прогулок воздавали дань опыту пребывания в одиночестве, сознательно отказываясь от общения с каждым вторым встречным прохожим[224]. Начиная по крайней мере со стихотворного сборника Джона Гея «Расхожее, или Искусство гуляния по улицам Лондона» (1716) предполагалось, что лучший способ понять быстрорастущие города, а особенно столицу, состоит в том, чтобы совершать частые пешие прогулки по «длинным загадочным тропам, что прежде не хожены»[225]. По мере того как сообщества выходили за сложившиеся в раннее Новое время границы, стало уже невозможно понять их картографию лишь по повседневным общественным практикам труда, потребления и досуга. Томас Де Квинси, чьи юношеские прогулки по лондонским улицам стали основополагающим текстом для целого литературного жанра, претендовал на статус Колумба или капитана Кука: «Порою почти уверен был я, что являюсь первооткрывателем неких terrae incognitae, и не сомневался, отмечены ли они на современных картах Лондона»[226]. Представление о городе как о дикой местности, которая еще только ждет картографирования отважными исследователями, стало обычной темой в сочинениях той эпохи[227]. Как настаивал автор одного викторианского путеводителя по Лондону, «невозможно по-настоящему увидеть город, если по нему не ходить»[228]. В первые десятилетия XIX века во французскую и британскую литературу вошел фланер – привилегированный мужчина-наблюдатель, находящийся в постоянном движении, но не вступающий в контакт с объектами своего наблюдения[229]. Эта форма движения разрушила способ и предмет исследования. Город XIX века рассматривался как общество анонимных странников, познаваемое лишь в быстром перемещении отдельных индивидов по улицам, правила порядка на которых все чаще препятствовали коллективному праздношатанию[230].

Соблюдавшие предписание познавать «пешком» относились к своему занятию так же серьезно, как и любители долгих сельских прогулок. Чарльз Диккенс полушутя поместил себя в традицию пешеходов-рекордсменов:

Я столько прошел пешком во время своих путешествий, что, если бы я питал склонность к состязаниям, меня, наверно, разрекламировали бы во всех спортивных газетах, как какие-нибудь «Неутомимые башмаки», бросающие вызов всем представителям рода человеческого весом в сто пятьдесят четыре фунта[231].

В своих энергичных, стремительных городских походах Диккенс мог преодолевать двадцать миль за несколько часов, находя в них среди многого прочего средство обретения физической свободы от нервного, неподвижного труда сочинительства перед лицом очередного срока сдачи[232]. Иногда он собирал веселую компанию друзей, и тогда их экспедиция заканчивалась ужином или игрой. Но самые важные прогулки происходили в одиночестве, одновременно и давая отдых от прозы, и питая ее. Подобно Хэзлитту и Стивенсону, он был совершенно свободен выбирать направление своим шагам и мыслям. «Мои прогулки бывают двоякого рода – писал он. – В одних случаях я устремляюсь быстрым шагом прямо к намеченной цели, в других просто иду куда глаза глядят, слоняюсь, словом – просто бродяжничаю. В этом случае ни одному цыгану со мной не сравняться; и это настолько естественное и сильное свойство моей натуры, что мне думается, среди моих не очень далеких предков наверняка был какой-нибудь неисправимый бродяга»[233]. «Лондонский перипатетик»[234], как назвал себя Диккенс, наблюдал, время от времени останавливался, чтобы кого-то спросить о чем-то, но всегда двигался дальше. Отказ от отдыха в одном каком-то месте и нарочитое отсутствие системы позволили ему нанести на карту сложные социальные и экономические границы Лондона, которые не были бы видны неподвижному, организованному наблюдателю:

…всего лишь один шаг, и все совершенно меняется и по виду, и по характеру. К западу от этой черты стол или комод сделаны из полированного красного дерева; к востоку от нее их делают из сосны и мажут дешевой подделкой лака, похожей на губную помаду. К западу от черты каравай хлеба ценою в пенс или сдобная булочка плотны и добротны, к востоку – они расползлись и вздулись, словно хотят казаться побольше, чтобы стоить этих денег[235].

Одинокие исследователи городов одновременно интересовались местным населением и были отделены от него. Передвигающиеся наблюдатели стремились расширить свои знания о городском обществе, однако не растворялись в нем. Это была деятельность, пронизанная классовыми и гендерными различиями. Работники, идущие на работу и обратно или бредущие в конце дня в трактир, не считали себя вставшими на путь социального исследования и не искали себе занятия, отличного от того, что было предписано их местом в экономике. Граница между одиночной и коллективной прогулкой была гораздо более изменчивой и произвольной. В лучшем случае, как и селяне Клэра, они могли выйти на воздух вечером или провести свободное время в воскресный день, выбравшись на природу где-то в пределах или на окраине города – вместе с семьей или без нее. Если резвый пешеход в сто пятьдесят четыре фунта и останавливался поговорить с ними, он тут же исчезал. Движение как таковое было не столь важно. Иногда они торопились, а иногда нет. В какие-то дни нужно было идти на работу, а в другие их ходьба была бесцельна – в гораздо более глубоком смысле, чем ходьба городского цыгана-бродяги. Слоняющиеся по улицам без видимой цели тревожили Диккенса не меньше, чем любого домохозяина из среднего класса[236].

Поскольку государственные власти стремились увеличить скорость движения на городских улицах, они на законодательном уровне ввели наказание для праздношатающихся. Закон о бродяжничестве 1824 года гласил:

Всякий человек, бродящий по улицам и проживающий в любого рода сарае или пристройке, в любом заброшенном или незанятом здании, или под открытым небом или навесом, или в любой телеге или повозке, не имеющий никаких видимых средств к существованию и не способный хорошо зарекомендовать себя… считается бродягой и бездельником[237].

Домохозяйки из рабочего класса постоянно выходили на улицу – принимали участие в местной экономике, делали мелкие покупки в близлежащем магазине или просто сплетничали на улице и присматривали за играющими детьми. Но быть замеченным просто стоящим в общественном месте – значило немедленно навлечь на себя подозрение в безнравственности. «Ходить по улицам» – это описание вида деятельности, а не способа передвижения. На протяжении почти всего XIX века респектабельных женщин нельзя было увидеть на городских улицах одних. Если они хотели прогуляться, они делали это с оберегающим их мужчиной или хотя бы со спутницами. В 1850–1860-х годах получили развитие универсальные магазины – общественные места вне дома, куда можно было добраться в компании, однако лишь в последние десятилетия века стало возможным, чтобы хорошо воспитанная женщина отправилась куда-то по своим делам пешком и в одиночку[238].

Самым очевидным способом избежать подозрений, связанных с одинокой прогулкой по городу, было взять с собой животное. Выгул собак стал за столетие ключевой городской практикой. Это была деятельность, обусловленная социальными различиями и правовым регулированием. Животное начинало восприниматься как эмоциональная опора для одинокого человека. Согласно одному из самых ранних современных описаний того, в чем состоит ценность собаки, она – «прекрасный компаньон, когда человеческое общество в том нуждается»[239]. Более поздние исследования подтвердили, что одной из функций собаки было выступать в качестве животного-компаньона для одинокого человека[240]. Среди растущего числа домашних животных и пород – о них речь пойдет в следующей главе – собака выделялась якобы имеющейся у нее способностью понимать человеческие эмоции[241]. «Собака, – утверждал в своем обзоре домашней живности Сэмюэл Битон, – куда больше любого другого животного становится человеку скромным другом и спутником, который, как часто кажется, понимает радости и горести своего хозяина и сочувствует им»[242]. Собака становится неотъемлемой частью культурной и физической конструкции викторианского дома, защищая его от вторжения и, несомненно, привнося в него тепло и ласку[243]. Однако в отличие от большинства других домашних животных собаке нужно бывать на улице. В течение XIX века все более строго различались прогулки с собаками и выгул собак. Первые подразумевали отсутствие физических ограничений на передвижение животного. Простое следование в том же направлении, что и сопровождающая вас собака, свободная в своем исследовании прохожих, интересных запахов и мест, а также других повстречавшихся животных, не соответствовало дисциплинированному, целенаправленному движению, которое было теперь предметом все более многочисленных правовых актов. Самым большим страхом благовоспитанных горожан – после неподвижно стоящего пешехода – была никем не контролируемая собака. В лучшем случае она была источником шума, грязи и нежелательного физического контакта для других пешеходов, а в худшем представляла угрозу для жизни вследствие водобоязни, или бешенства[244]. Выгул же собаки предполагал контроль над животным с помощью ошейника и поводка, а в случае с более агрессивными породами – еще и намордника. Налог на собак, введенный в 1796 году, был средством дисциплинирования их – главным образом городских – владельцев[245].

Собаки же тружеников села пользовались льготами. Признание владения собакой и уплата ежегодного налога предполагали ответственность за ее поведение в общественных местах. И звучали жалобы: налог взимается в основном со среднего класса, чье аккуратное обращение с домашними животными привлекает к ним внимание полиции, тогда как более бедные владельцы собак отпускают своих животных на свободу во всех смыслах этого слова[246]. К последней трети столетия их было уже очень много. Достоверный их учет стали вести после реформы стоимости и эффективности налогообложения 1867 года. К 1877 году в Британии насчитывалось почти 1,4 миллиона лицензированных собак – преимущественно в городах[247]. Считалось, что по меньшей мере столько же владельцев уклоняются от уплаты налога, и неизвестно, сколько из них будут следить за своими животными в общественных местах[248]. Но даже если предположить, что только у получивших лицензию были ошейник и поводок, это – самая большая армия целеустремленных пешеходов с конца XIX века и далее. На каждой улице и в каждом городском открытом пространстве можно было видеть одиноких людей, движущихся в сопровождении дисциплинированных и дисциплинирующих животных.

Одиночная ходьба могла также оправдываться как эвристический прием. Джону Клэру пешая прогулка в собственной компании нужна была для масштабной задачи – взирать и откликаться на красоту и сложность окружающей природы. А для городского пешехода такое замкнутое, самодостаточное хождение по улицам служило лучшим способом понять город XIX века как общество незнакомцев. Это было и преимуществом обсуждаемой практики, и ее недостатком. Троп городской анонимности весьма устойчив. Фредерик Гро в недавней «Философии ходьбы» пишет о «бесконечной череде лиц незнакомых людей, толстом покрывале безразличия, усугубляющем моральное одиночество»[249], и в этом есть доля истины. Для приезжего из деревни или небольшого городка главной прелестью жизни в большом сообществе была возможность ходить по улицам, держа при себе свои взгляды и свою личность. Прежде посторонние вызывали непосредственный интерес и частое беспокойство – теперь же они просто оставлялись позади безо всякой заботы о том, как избежать физического столкновения.

Но даже в самых быстрорастущих городах анонимность была временным явлением. Она царила лишь на некоторых улицах, да и то не всегда. Поток пешеходов на главной улице был иного порядка, нежели в узком пространстве между плотно построенными террасами или в дурно пахнущем внутреннем дворике. На более оживленных улицах мужчины, а иногда и женщины перемещались из одной социальной среды в другую, будь то между домом и работой, между домом и местом отдыха или же просто между домашним интерьером и неформальным собранием на улице или в магазине. На каком-то отдалении от пункта отправления или прибытия они становились абсолютными чужаками, а чуть ближе уже могли увидеть знакомое лицо. На улице возле дома все всех знали: соседи, играющие дети, родственники, почтальон, заезжие торговцы и уличные артисты. По-настоящему одинокий городской житель, тот, что один не только на тротуаре, но и дома, был относительной редкостью в бытовых структурах того времени[250]. Мигранты, как правило, покидали свою общину, когда были уверены, что найдут родственников или односельчан в одном из уголков города. Те же, кто не путешествовал с семьей или не нашел себе компании, вливались в неуютное общество жителей ночлежки. Диккенс в раннем очерке «Мысли о людях» изобразил клерка, у которого нет друзей, который работает один в своей конторе, бродит по улицам, один обедает в пять часов и возвращается домой «в свою маленькую каморку в Ислингтоне»[251]. Такие люди были, но они надеялись, что рано или поздно обзаведутся своей сетью контактов. Всегда есть риск неудачи, и многие мигранты совершали временные или постоянные путешествия назад, чтобы заново открыть для себя близость к людям или к месту, которую им еще только предстояло установить.

На попытку мигрантов вдохновляло не удовольствие от анонимности как таковой, а перспектива большего выбора между разными степенями одиночества и общения. В больших городах существовали гораздо более тонкие градации в том, чтобы кого-то знать и быть кому-то знакомым. Хотя в жизни и оставалось много ограничений, но там все же было намного легче уйти от одной компании и найти другую, провести время в совершенно знакомом или абсолютно незнакомом окружении, а также попробовать все степени между этими крайностями. Чем большего материального успеха достигает мигрант, тем больше у него шансов создать и подчинить себе различные миры частной жизни и социального взаимодействия. Поэтому тем, кто шел один навстречу тем, кто шел один, открылась только часть правды об их городском мире. Требовался еще акт воображения, как показал тот же Диккенс, чтобы приподнять крыши с домов, куда возвращались пешеходы, и попытаться понять ту жизнь, которой жили там, внутри[252].

Дикая природа

В 1812 году Байрон перешел из статуса бедствующего мелкого аристократа в статус национальной литературной сенсации – благодаря публикации первых двух песней «Паломничества Чайльд-Гарольда». В этой поэме описаны странствия героя, разочарованного как в себе, так и в европейской культуре, какой она сложилась на заключительном этапе Наполеоновских войн. Неустанное движение по диким территориям пришедших в упадок народов навело его на мысли о собственном падшем «я» и о том, в каком направлении движется современная цивилизация. Величественные виды, зубчатые горы, бурные потоки образуют вселенную, не запятнанную моральными и политическими неудачами эпохи. В этом пейзаже человек принципиально одинок и неизбежно оказывается не один. Во второй песни Байрон показывает контрастные формы одиночества, с которыми сталкивается современный человек. Меланхоличный путник прославляет отсутствие общества и неисчерпаемые нравственные ресурсы девственной природы:

Лежать у волн, сидеть на крутизне,

Уйти в безбрежность, в дикие просторы,

Где жизнь вольна в беспечной тишине,

Куда ничьи не проникали взоры;

По козьим тропкам забираться в горы,

Где грозен шум летящих в бездну вод,

Подслушивать стихий мятежных споры, –

Нет, одиноким быть не может тот,

Чей дух с природою один язык найдет[253].

Безысходное же одиночество, напротив, настигает среди людей:

Зато в толпе, в веселье света мнимом,

В тревогах, смутах, шуме суеты,

Идти сквозь жизнь усталым пилигримом

Среди богатств и жалкой нищеты,

Где нелюбим и где не любишь ты,

Где многие клянутся в дружбе ныне

И льстят тебе, хоть, право, их черты

Не омрачатся при твоей кончине –

Вот одиночество, вот жизнь в глухой пустыне![254]

Байрон искал славы, но сам не ожидал произвести такой фурор. За следующие шесть лет было продано двадцать тысяч экземпляров этих первых двух песней[255]. Учитывая, что цена книги делала ее недоступной для тех, кто не принадлежал хотя бы к верхушке среднего класса, она, очевидно, имела едва ли не абсолютный успех у более богатой и образованной публики. В то время существовал – и будет впредь существовать в различных формах – целый рынок высоколитературных изображений опыта уединения в далекой дикой местности. Привлекательность такого рода чтения заключалась в возможности прочувствовать место человека в меняющемся моральном порядке, не претерпевая расходов и неудобств, связанных с долгим путешествием по труднопроходимым местам. Высвобождение человека из ловушки повседневной жизни и организованной среды давало драму, перспективу и шанс примириться с прошлыми неудачами и грядущими вызовами. Риск предприятия – в последствиях фантазии, уже не привязанной к конкретным социальным структурам, к предполагаемым ими обязанностям и ответственности.

К началу дискуссий XIX века об одиночных встречах с природой принадлежат еще два важных текста, относящихся к литературному кругу Байрона и посвященных опасности отказа от контакта с человеком или же лишения этого контакта. В 1816 году, как раз когда нащупывал свой путь в литературе Джон Клэр, была опубликована поэма Перси Биши Шелли «Аластор, или Дух одиночества». В этом повествовании воплотилось очарование Шелли силой воображения в уединении[256]. Оставаясь в одиночестве, разум становится источником образов, разрушительные последствия которых не поддаются предсказанию или контролю. Герой стихотворения – поэт, который уходит из общества и совершает путешествие в дикую, безлюдную природу:

…чуть повзрослев, покинул

Он свой очаг и дом, взыскуя истин

Таинственных в неведомых краях.

Пустыня привлекла его шаги

Бесстрашные…[257]

В итоге – отчаянные поиски недостижимой любви; нарастающие душевное смятение и физическая слабость; неизбежная смерть. На тот случай, если читатели поэмы и сами соблазнились мифом об одиноких исканиях, Шелли приложил к ней предисловие, где ясно сформулировал идею, которую охотно поддержал бы Циммерман:

Кто не одержим никаким великодушным обольщением, не обуян священной жаждой проблематичного знания, не обманут никаким блистательным предрассудком, ничего не любит на этой земле, не питает никаких надежд на потустороннее и при этом чуждается естественных влечений, не разделяет ни радостей, ни печалей человеческих, тому на долю выпадает и соответствующее проклятие. Подобные субъекты изнывают, ни в ком не находя естества, сродного себе. Они духовно мертвы. Они не друзья, не любовники, не отцы, не граждане вселенной, не благодетели своей страны. Среди тех, кто пытается существовать без человеческой взаимности, чистые и нежные сердцем гибнут, убитые пылом и страстностью в поисках себе подобных, когда духовная пустота вдруг дает себя знать. Остальные, себялюбивые, тупые и косные, принадлежат к необозримому большинству и вносят свое в убожество и одиночество мира. Кто не любит себе подобных, тот живет бесплодной жизнью и готовит жалкую могилу для своей старости[258].

В том же году, когда вышел «Аластор», Мэри Шелли начала работу над фантастическим романом, который издала в 1818 году с предисловием мужа. «Франкенштейн, или Современный Прометей» пронизан страхом перед последствиями абсолютной изоляции и невозможностью общения с природой, которое могло бы облегчить надвигающуюся катастрофу. Виктор Франкенштейн и его чудовище идут параллельными путями к безвременной смерти. После «юности, проведенной в уединении», ученый отворачивается от коллег в погоне за своей интеллектуальной страстью: «Свою мастерскую я устроил в уединенной комнате, вернее на чердаке, отделенном от всех других помещений галереей и лестницей…»[259] Его углубляющуюся депрессию из-за последствий эксперимента ненадолго развеивает пешеходная экскурсия по Швейцарии:

Во время одного из таких приступов я внезапно покинул дом и направился в соседние альпийские долины, чтобы созерцанием их вечного великолепия заставить себя забыть преходящие человеческие несчастья. … Развалины замков на кручах, поросших соснами, бурная Арва, хижины, там и сям видные меж деревьев, – все это составляло зрелище редкой красоты. Но подлинное великолепие придавали ему могучие Альпы, чьи сверкающие белые пирамиды и купола возвышались над всем, точно видение иного мира, обитель неведомых нам существ[260].

Однако монстр выследил его у Монблана, и в конце концов он был вынужден построить новую лабораторию – в бесплодной попытке создать для своего творения невесту. Он вновь пребывает «в полном одиночестве, когда ничто ни на миг не отвлекало меня от поставленной задачи»[261]. После того как все его близкие убиты, Франкенштейн и сам умирает – на борту корабля среди арктических льдов.

Монстр – безжалостный убийца, жалкий в своем одиночестве. Он стал жестоким разрушителем из-за того, что его создатель не смог о нем позаботиться и его отвергали все, кого он встречал. «Поверь, Франкенштейн, – говорил он, – я был добр; душа моя горела любовью к людям; но ведь я одинок, одинок безмерно! Даже у тебя, моего создателя, я вызываю одно отвращение; чего же мне ждать от других людей, которые мне ничем не обязаны? Они меня гонят и ненавидят»[262]. Он был лишен детства. «У моей колыбели, – жаловался он, – не стоял отец, не склонялась с ласковой улыбкой мать…»[263] Будучи сразу взрослым, из-за своих размеров и внешности он не может, как бы ни старался, дарить или получать любовь. Он покидает лабораторию Франкенштейна и, подобно своему создателю, находит временное утешение в мире природы, радуясь возвращению весны:

Птицы запели веселее, на деревьях развернулись листья. О, счастливая земля! Еще недавно голая, сырая и неприветливая, она была теперь достойна богов. Моя душа радовалась великолепию природы; прошедшее изгладилось из моей памяти, в настоящем царили мир и покой, а будущее озарялось лучами надежды и ожиданием счастья[264].

Но это лишь временное облегчение. Оно не может компенсировать монстру его повторяющегося исключения из общества или излечить от его последствий. Из мести за свою изоляцию и в доказательство того, что он тоже может посеять отчаяние, он встает на путь убийства. Если для своих жертв он является необъяснимым ужасом, то для самого себя он – неизбежный продукт абсолютного одиночества. «Мои злодеяния, – объясняет он, – порождены вынужденным одиночеством, мне ненавистным…»[265] На «ледяном плоту» он отправляется «дальше на север», чтобы там «воздвигнуть себе погребальный костер и превратить в пепел свое злополучное тело»[266].

За десятилетия, последовавшие за злоключениями Аластора и Франкенштейна с его чудовищем, ландшафт, по которому они путешествовали, приобрел более щадящий, пусть и все еще драматичный, вид. До последней трети XVIII века «цивилизованное существо, – писал Лесли Стивен, – могло, если угодно, смотреть на Альпы с безраздельным ужасом»[267]. Но постепенно возникла новая чувствительность – под влиянием страсти Руссо к неосвоенным пейзажам, куда он и его вымышленные герои могли сбежать из болезненного мира городской цивилизации[268]. Прославлялись горы, и потоки, и бескрайние виды, и все больше акцент ставился на том, чтобы взбираться на вершины гор, а не просто наслаждаться их видом, глядя снизу вверх. В 1786 году состоялось первое публичное восхождение на Монблан, и стала появляться «изыскательская» литература, в которой отмечались выдающиеся восхождения и содержались рекомендации для тех, кто хотел совершать собственные экспедиции[269]. Однако в гужевую эпоху альпийский регион оставался недоступным для всех, кроме горстки британских путешественников и писателей, которые могли позволить себе затяжной европейский тур. Все изменилось с постройкой железных дорог через Францию, а в 1844 году – и в саму Швейцарию. Теперь альпинистская экспедиция могла быть частью ежегодного месячного отпуска, доступного юристам, священнослужителям, ученым и редким активным предпринимателям. А поскольку большинство вершин еще не были покорены, наступил золотой век исследования Альп.

В физическом плане викторианское восхождение на вершины было почти исключительно социальным, а не одиночным делом. Впрочем, конечные станции железной дороги все еще находились на некотором удалении от высоких гор, поэтому все же была возможность для долгой уединенной прогулки через долину до места восхождения[270]. Шотландский гляциолог Джеймс Форбс, путешествовавший по Альпам двадцать семь раз, преимущественно в одиночку, прославлял побег от напряженной жизни такими словами:

Я всегда чувствую удовлетворение и свободу от ограничений, едва приближаюсь к этим горам и их бодрящей атмосфере, которая развеивает тревогу и приглашает к долгому усилию. Какое, право, это раздолье для тех, кому профессиональные и иные заботы и даже сами обычаи общества, в коем те часто бывают, оставляют на протяжении большей части жизни лишь по несколько часов кряду, никогда не целые дни, которые можно назвать своими, чтобы оказаться на новом месте, где сам распоряжаешься своим временем – никаких перерывов – никаких звонков, приглашений или обязательств – никаких писем, которые нужно написать или получить, кроме тех, что будут приятны, – в окружении природы в величайших ее формах, радующих глаз и при этом доставляющих еще более острое удовольствие уму благодаря интересу к проблемам, которые предоставляет она для решения![271]

Однако ни один серьезный альпинист не пытался взобраться на трудную вершину в одиночку. Маршруты были слишком неиспытанными, а техники и оборудование – слишком примитивными[272]. Кроме того, сертифицированные местные гиды были хорошо организованы и делали все возможное, чтобы заставить растущий поток английских туристов воспользоваться их услугами. В горы поднимались партиями – в нескольких смыслах этого слова[273]. Компании друзей приезжали из Англии, встречались с местными помощниками и, сцепленные вместе, выдвигались в путь, неся между собой не только снаряжение, но и обильные запасы пищи и алкоголя, которые можно было употребить на вершине и на привалах. «По собственному опыту, – писал адвокат Томас Хинчклифф, – и по опыту нескольких моих близких друзей могу с полной уверенностью сказать, что мы всегда находили процессы трапезы, выпивания и курения чрезвычайно удовлетворительными на высочайших из вершин, которых мы достигали»[274]. Затем альпинисты спускались и возвращались в гостиницы – праздновать в окружении жен и друзей, которые весь день стояли на балконах и наблюдали в телескопы за их победоносным походом. Викторианский мужчина из верхушки среднего класса нашел себе новую игровую площадку. Женщины, за редким исключением, просто ждали их благополучного возвращения[275].

Уединение в горах было состоянием души. Прежде всего это касалось пустоты пейзажа. Закаленные альпинисты дистанцировались от все возрастающих толп туристов, привозимых Томасом Куком и собирающихся в долинах. Суть предприятия состояла в том, чтобы сбежать от компании и окунуться в «страшное одиночество Альп»[276]. Как бы ни были заполнены курорты, выше снеговой линии не было ни людей, ни их материальных следов. Не было пока еще ни фуникулеров, ни обозначенных маршрутов; не было или почти не было следов более ранних восхождений. Здесь можно было, как и Клэру в Хелпстоне до огораживания, встретить природу такой, какой она была в минуту сотворения.

Мотивы, стоявшие за уходом из городов в горы, содержали в себе отголоски прославления одиночества Петраркой, чье восхождение на Ванту в 1335 году считается первым восхождением на гору ради вида с вершины[277]. Альпинисты были образованными людьми, имевшими свободный доступ к литературному рынку. Их многочисленные тексты были построены на контрасте между пунктами отправления и назначения. Каждым двигала потребность вырваться из дряблой, разлагающей культуры перенаселенной, коммерциализированной цивилизации. «С большим рвением, чем когда-либо, – писал Лесли Стивен, – обращаемся мы от всевозрастающей толпы респектабельных людей к диким скалам и ледникам, к незагрязненному воздуху Верхних Альп»[278]. В 1859 году Blackwood’ s Edinburgh Magazine дал рецензию на первую подборку альпинистских мемуаров, опубликованных созданным незадолго до того Альпийским клубом. Согласно выводу рецензента, «декорации», в которых осуществляется эта активность, обеспечивают труженику

сверхцивилизованного мира величайшую из достижимых перемен. Из чада городов и неподвижного воздуха степей он переносится в районы свежести и жизненной силы, где самый воздух, кажется, производит некое безвредное отравление. По железным дорогам, которые, в общем, враждебны суровой физической жизни, он словно по волшебству за считанные часы и за небольшую плату уносится прочь в прекраснейшие уголки земли[279].

Сопутствующей перспективой был личный вызов. Хотя в альпинистских мемуарах и уделялось должное внимание значению команды для успешного восхождения, основной их темой все же был риск, взятый на себя рассказчиком. Альпийская вершина стала в середине Викторианской эпохи ключевым испытанием мужественности. «Здесь, – писал тот же рецензент, – есть два важнейших элемента риска, а именно – опасность и неопределенность; первая угрожает покорителям высоких гор, а вторая связана с неизведанными путями, открытие которых и составляет искомую награду»[280]. Это был сугубо национальный атрибут. Комментаторы с удовлетворением отмечали, что большинство первых восхождений альпийского «золотого века» было совершено британскими альпинистами, несмотря на присутствие в этом регионе большого числа альпинистов из разных европейских стран. Их достижения показывали, почему Великобритания стала ведущей колониальной державой и обеспечивала наилучшую защиту от угрозы впадения в «простое выполнение обязанностей для достатка и наслаждение изнеженным отдыхом»[281]. Готовность человека подвергать себя крайним неудобствам и опасностям в стремлении к покорению природы в ее самой дикой и враждебной форме свидетельствовала о важности напряженных личных усилий для средневикторианской Британии. Эдвард Уимпер, завершая рассказ о своих восхождениях, писал о проявившемся в них особом пересечении пейзажа и характера:

Мы гордимся физическим возрождением, которое есть результат наших усилий; мы ликуем от величия сцен, предстающих перед нашим взором, бурно радуемся великолепию восхода и захода солнца и красоте холмов, долин, озер, лесов и водопадов; но более всего мы ценим развитие мужественности и эволюцию – в противостоянии трудностям – таких благородных качеств человеческой природы, как мужество, терпение, выносливость и стойкость[282].

Пока альпинизм был функцией как индивидуального духа, так и сплоченной командной работы, альпийскую культуру можно было представлять как образцовое сочетание одиночной и социальной активности. Однако звучали и протесты против попыток соединить аскетизм Отцов пустыни с удобствами буржуазного отдыха середины XIX века. Так, Джон Рёскин, чьи описания эстетического великолепия гор много способствовали популяризации их исследования, весьма резко отозвался о «крайнем тщеславии современного англичанина, строящего из себя пустынника на остроконечной вершине», а также о «его случайном признании очарования, присущего уединению в горах, остроту которого он корректирует, однако, с помощью своей карманной газеты и от продолжения которого он поскорее сбегает в направлении ближайшего табльдота»[283]. Дебаты ожесточились после злополучного первого восхождения Уимпера на Маттерхорн в 1865 году. Группа из четырех англичан и трех гидов достигла вершины чуть раньше соперничающей команды из Италии, однако на спуске четверо из альпинистов разбились насмерть. До экспедиции Мэллори и Ирвина на Эверест в 1924 году это было самое известное трагическое восхождение, вызвавшее общественный резонанс в Швейцарии и волну газетных публикаций по всей Европе[284]. Веревка оборвалась в тот момент, когда самый неопытный из английских альпинистов потерял опору и потянул за собой в могилу двух других любителей и гида. А вместе с тем и от культуры совместного мероприятия отпал элемент личного риска.

Теперь внимание было сосредоточено на оправдании освоения человеком неукрощенной природы. Газета The Times в своей передовице об этом событии оплакивала потерю трех «ученых и джентльменов» (погибший гид Мишель Кро, видимо, не попал ни в одну из этих категорий) и подвергла критике тот вид храбрости, который больше не соответствовал викторианской цивилизации:

Всякий джентльмен, имеющий сферу обязательств и положение в обществе, должен обладать мужеством и присутствием духа, иначе он лишится уважения и станет объектом общественного презрения. … Но это мужество не приобретается в череде отчаянных приключений. Эпоха рыцарства окончена. Мужчина уже больше не учится выдержке в ходе тяжелого путешествия по пустыне[285].

Речь шла о том, что такое мужской характер, а в более общем плане – о проанализированных Иоганном Циммерманом и изображенных у Перси и Мэри Шелли допустимых пределах крайнего одиночества. В то время как швейцарские гиды зарабатывали себе на жизнь, у английских альпинистов не было такого оправдания, как необходимость. Рискуя жизнью в горах, они добровольно подвергали близких опасности горькой утраты. Наиболее резкое противопоставление между самопожертвованием и социально полезным личным мужеством было проведено доблестным исследователем городских пешеходов Чарльзом Диккенсом в статье, опубликованной в его журнале «Круглый год» спустя два месяца после катастрофы:

Нам скажут, что «скалолазание» – мужское занятие. И это так – ввиду того, что оно не женское. Но оно не благородно, когда эгоистично. Разве по-мужски это – подвергнуть родителей, брата, жену ничем не обоснованному риску утраты? Поставить их перед возможностью обрести утешение от возвращенных наших останков? Заставить трудолюбивых гидов, в большинстве своем семейных мужчин, рискнуть жизнью ради отнюдь не достойного дела? … Никто не скажет и не поверит, что наши соотечественники (будь то ирландцы, шотландцы или англичане) боятся столкнуться с опасностью. Однако столкновение с опасностью должно быть благородным. Сравните человека, поднимающегося на Маттерхорн и «готового покорить гору или умереть», как писали в газетах, с тем, кто отважно борется с холерой или ухаживает за больными тифом[286].

Считается, что с трагедией на Маттерхорне «золотой век» альпинизма закончился, но поднятые тогда вопросы о правомерности индивидуального установления рекордов на краю дикой природы, будь то на суше или на воде, будут вновь звучать в различных контекстах, включая и альпинизм, на протяжении следующих полутора веков.

Жизнь, отдельная от всего другого

На протяжении всего XIX века пешие прогулки были самым распространенным способом уединиться. «Было такое ощущение, что я должен куда-то пойти и побыть один, – писал в автобиографии Ричард Джеффрис. – Было просто необходимо иметь по несколько минут в день этой отдельной жизни; мой разум нуждался в том, чтобы жить собственной жизнью, отдельной от всего другого»[287]. Все, кроме престарелых и немощных, могли выйти из дома или покинуть место работы и найти способ уравновесить свое существование. Такова была суть тихой истории отдыха, редко фиксируемой, за исключением его экстремальных форм, и во многом неструктурированной – до тех пор, пока ближе к концу XIX века не начали появляться объединения любителей пеших прогулок. Эта активность стала возможной благодаря особому моменту в истории массовых коммуникаций: дороги никогда еще не поддерживались лучше, а скорость была привязана к железнодорожной колее. Появление автомобиля изменит все представления о том, где можно и нужно ходить пешком. И тем не менее в эпоху, когда численность населения удваивалась и затем еще раз удваивалась, понятие и практика одиночной ходьбы не могли восприниматься как нечто само собой разумеющееся.

Дикую местность – как целину, место без человека; как пространство, которое само по себе можно назвать уединенным, – разыскивали и находили на протяжении всего столетия. По большей части это была микроцелина. Перспективы здесь были огромны; решительные путешественники продолжали отыскивать путь к Английским озерам, Шотландскому нагорью или уэльским горам, чтобы насладиться пейзажем как драматическим зрелищем. Крохотное меньшинство, чьи рассказы о свершениях имели, впрочем, большую читательскую аудиторию, отваживалось отправиться в Верхние Альпы. Но это не было общей амбицией. Переживание того, что Томас Миллер назвал «зелеными пустынями страны», основывалось не на расстоянии, а на силе пейзажа[288]. Он требовал способности исследовать всеми чувствами то, что можно увидеть в конце однодневной прогулки вдали от городских домов и экскурсионных маршрутов. В будни можно было постоять в саду или найти время пройти вверх по улице до муниципального парка – они становились все более распространенными во второй половине века[289], – или же выйти в поле – они все еще находились в поле зрения большинства северных промышленных районов – и собраться с мыслями перед лицом какого-нибудь знакомого кусочка природы. Качество взгляда отменяло отвлекающий эффект от присутствия других людей. А у все более энергичных ходоков-джентльменов оно было поднято на еще более высокую ступень. Оснащенные картами и путеводителями, одетые в специальные сапоги и одежду, они гуляли по все еще густонаселенной сельской местности и созерцали только те поля и пейзажи, которые в большинстве своем были созданы и до сих пор поддерживались человеческим трудом. Точно так же городские фланеры представляли себя и тех, мимо кого проходили, в качестве анонимных представителей общества незнакомцев. Пешеходное одиночество было настолько же состоянием души, насколько и физическим состоянием. Там, где контакта с людьми было не избежать, требовалась особая форма абстракции, которой в случае с сельскими, а затем и городскими прогулками содействовали сети печати, избавлявшие от необходимости заговаривать с повстречавшимися прохожими.

Избегание людей также породило свои формы конфликта. На одном уровне ходьба была настолько незначительной деятельностью, что современники едва замечали ее. Выгул собак – единственный вид пешеходной активности, который косвенно признавало государство, – превратился в важнейший модус неформального одиночного занятия, который почти никак не комментировался наблюдателями или журналистами. Другое подобное поведение, такое как воскресные прогулки Джона Клэра, критиковалось за отказ от утвержденного коллективного ритуала. Шатание по городским улицам без ясной цели, как и долгое мешканье между передвижениями, влекло за собой правовые санкции. Уже начиная с эпохи огораживаний велись юридические споры о праве пешеходов на проход по частной собственности. Более фундаментальные споры возникали на границах пешеходной культуры. Противопоставление уединенной ходьбы ходьбе в компании, на котором настаивали писатели от Хэзлитта до Стивенсона, вызвало к концу века сопротивление со стороны тех, кто пропагандировал добродетели коллективной активности. Росли опасения по поводу самых экстремальных форм одиночных вылазок. Все же есть большая разница между тем, чтобы отправиться куда-то с запасом еды на день и обратным билетом на поезд, с одной стороны, и пешим походом в безлюдную дикую местность без гарантии физического выживания – с другой. Имело место увлечение зародившейся в романтическом движении идеей испытания физической и эмоциональной силы на прочность путем ухода из изнеженной цивилизации в неизведанные земли. Оно, в свою очередь, вызвало реакцию, наблюдаемую уже в предостережениях Циммермана о необратимом скатывании в тотальное одиночество, а учитывая новые формы XIX века – о нерациональном и безответственном отказе от жизни в обществе.

3. Один дома в XIX веке

Опасность безделья

В конце своего возвышенного трактата об уединении Иоганн Циммерман ненадолго остановился на женской работе по дому. «Возможно, странным, но совершенно несомненным образом, – отмечал он, – шитье и вязание смягчили и предотвратили больше дурных страстей, чем все призывы к благоразумию и все уроки морали»[290]. Его внимание к столь прозаичным занятиям было вызвано серьезной обеспокоенностью, касавшейся безделья в отсутствие компании. «Ничто так не опасно, – писал он, – как стремление дать пищу страстям, занять воображение и задействовать способности»[291]. Эта угроза была гендерно и классово специфичной. Считалось, что мужчины лучше справляются с ничем не ограниченными фантазиями, нежели женщины, и не следовало полагать, будто жен работающих бедняков тяготило незаполненное свободное время. Спасительной благодатью буржуазных домохозяек была давняя традиция занимать руки работой, требующей достаточного внимания, чтобы отвлечь разум от распущенных мыслей.

Укрепление института и идеала семьи среднего класса в течение XIX века должно было положить конец любым опасениям по поводу часов, проведенных в одиночестве дома. Стремительный рост населения и городов не многое изменил в сложившейся структуре домохозяйств. Мало кто жил один. По данным целого ряда демографических исследований, около 95 % домохозяйств состояли из двух и более человек. Лишь 1 % от общей численности населения жил самостоятельно. От этого среднего показателя случались отклонения: в иных округах, бывало, переписчики не находили ни одного человека, который жил бы в одиночестве[292]. В отличие от ХХ века в этот период почти не изменились ни доля пожилых людей в обществе, ни их склонность заканчивать свои дни в собственной компании[293]. В любой момент примерно девятнадцать из двадцати мужчин в возрасте 65 лет и старше и восемнадцать из двадцати женщин жили с одним или несколькими людьми[294]. Подробный анализ образа жизни родственников, особенно овдовевших родителей и их детей, начался лишь после 1945 года, однако вполне вероятно, что в XIX веке, как и позднее, многие из тех, кто был зарегистрирован как спящие одни, жили так близко к помогающей им семье, что могли проводить с ней большую часть активного времени суток[295]. Основные демографические паттерны подкреплялись все более укореняющейся идеологией дома среднего класса. Хотя возможности для экономической деятельности и существовали, жены и дочери реже жили над лавкой или магазином и реже непосредственно участвовали в работе мужей и отцов, служившей источником семейного дохода. Акцент делался на их социальной функции, на подготовке к роли матери и выполнении этой роли, а также на заботе о мужчинах, когда те приходят с работы[296]. Деятельность семьи осуществлялась в присутствии одного или нескольких проживающих в доме слуг, а повседневные дела по дому дополнялись частыми посещениями и приемами у себя других семей, живущих по соседству.

Однако вопрос о достижении надлежащего баланса между уединением и общением дома не решается так уж легко. Отчасти – из-за огромного разнообразия условий, скрывающихся за среднестатистическими демографическими показателями. Хотя опыт жизни в одиночестве был нетипичным в любой конкретный момент, в течение всей жизни он был более вероятен по мере того, как люди переезжали в незнакомые сообщества или переживали внезапную утрату. Часто в домохозяйствах встречались так называемые неосновные члены семьи, близкие отношения с которыми могли не складываться. Дети по мере взросления – и по мере того как мальчиков из среднего и высшего класса все чаще отправляли в школы-пансионы – все меньше нуждались в контакте с матерями. Женщины, так и не вышедшие замуж, имели скорее маргинальный статус – не исключались из жизни семьи, но и не участвовали в ней в полной мере. Жены и прислуга, как правило, не делили между собой домашние дела и социальное время. Хозяйка, имевшая прислугу, могла считать себя совершенно одинокой даже в ежедневном присутствии одной или нескольких женщин, спавших в том же доме. И наоборот, молодая горничная, которая в раннем подростковом возрасте покинула дом ради службы, могла жить глубоко одинокой жизнью в своей чердачной спальне. Стратегии социальности нужно было постоянно корректировать и пересматривать, не имея уверенности в том, что сбоев не будет или что они будут преодолены.

Физический театр домашней жизни не поддавался обобщению. Различия во внутреннем устройстве жилых помещений были огромны. Внизу находились подвальные жилища и однокомнатные квартиры в многоквартирных домах, где все делалось в присутствии другого. В некоторых районах они множились – в ответ на резкое увеличение численности населения, – но в целом в этот период наблюдался долгосрочный рост числа комнат, доступных для каждого домохозяйства. Когда в начале XX века стали проводиться общенациональные исследования, выяснилось, что только 1,6 % английского и валлийского населения проживали в одной комнате, в то время как чуть более одной пятой части населения занимали четыре комнаты, а три пятых – пять или больше[297]. В Шотландии, где жилье традиционно было меньших размеров, доля однокомнатного жилья в период с 1861 по 1911 год снизилась с 26,2 до 8,4 %[298]. Переезд из однокомнатного жилища в двухкомнатное создавал минимальный выбор тех, с кем можно было бы объединиться. В последней четверти столетия английский закон о жилье предусматривал две комнаты внизу, все чаще с отдельной буфетной для приготовления пищи и мытья посуды, две или три спальни и огороженный участок в задней части владения. Разнообразие пространств умножало возможности для перехода с одного уровня социальности на другой. Когда все дома, а гостиная отведена под ритуальные семейные мероприятия, уйти от физической компании трудно[299]. Но в течение дня, по мере того как жильцы приходили и уходили, пространства то и дело освобождались – в самом доме, во дворе или в саду.

Был еще другой вопрос – о меняющейся функции шитья и вязания, а также ряда других видов домашнего досуга, которые в течение столетия становились все более многообразными. Действие лучше бездействия – это понятно, но как осуществляющий ту или иную деятельность перемещался между одиночной и социальной ее формами, насколько энергично она выполнялась и насколько золотой делала она клетку, в которой жили многие женщины, – все эти вопросы были открыты. В первые десятилетия XIX века росли опасения, что подрастающее поколение женщин уже не обладало самодисциплиной, достаточной для того, чтобы сидеть за рукоделием или чем бы то ни было еще. «Подавляющее большинство современных юных леди (ибо они уже не женщины), – утверждала Сара Стикни Эллис, – отличаются болезненной вялостью ума и тела, если только не находятся под воздействием какого-то раздражителя; постоянной жаждой волнений и стремлением избежать всего, что подобно практическому и индивидуальному долгу»[300]. В «болезненной вялости» слышатся отголоски всеобъемлющего состояния меланхолии и ее способности к подрыву эффективного социального общения. Жан-Этьен Эскироль в трактате «О липомании, или меланхолии» (1845) делал особый акцент на «оседлом образе жизни наших женщин» как на причине их изоляции[301].

Однако к середине века в кругу образованных женщин стали высказываться мнения, ставящие под сомнение роль рукоделия и других форм благородного домашнего досуга. Мужчины не вязали, и лишь немногие из них профессионально занимались пошивом высококачественных и дорогих изделий[302]. Они не изготовляли себе одежду и редко пробовали ее чинить. Флоренс Найтингейл размышляла об альтернативной вселенной:

Вообразим себе, что мы увидели бы, как мужчины сидят поутру вокруг стола в гостиной – разглядывают гравюры, или вышивают гарусом, или читают книжицы, – как бы мы смеялись! Говаривали, что один из членов палаты общин занимался вышивкой гарусом. … Почему же мы должны смеяться, случись нам увидеть утром группу мужчин за столом в гостиной, и полагать, что это нормально, если на их месте женщины? Неужели мужское время ценнее женского? Или разница между мужчиной и женщиной в том, что женщине, по общему признанию, больше нечем заняться?[303]

Чем больше жены и дочери тратили свои дни на подобную деятельность, тем больше они, казалось, растрачивали свои таланты впустую. В огромном объеме вещей, делавшихся внутри и, как правило, для домов среднего класса, воплощалась неволя тех, кто вел хозяйство. Итог столь большой активности заключался в отрицании притязаний женщин на достоинство и авторитет[304]. Если все сводилось к шитью и вязанию, то что бы такого важного могли они делать в более серьезных областях власти и творчества?

Разрешение этих споров было отнюдь не простым делом. Хотя многие из тихих, домашних типов досуга уже имели богатую традицию, в XIX веке их число и разнообразие стремительно росли. Спектр практических времяпрепровождений в этот период отражал их современность. Они были обусловлены беспрецедентным процветанием домашних хозяйств, изменениями в доступности времени внутри дома, энергичной и отзывчивой экономикой потребления и, что особенно важно, активным использованием средств массовой коммуникации. Результатом стало не просто заполнение пустых часов в тщете дней; скорее можно говорить о том, что такая деятельность кардинально изменила баланс между общением и уединением. Викторианская семья среднего класса производила широкий спектр одиночных занятий, чтобы иметь возможность уравновешивать саму себя. Разнообразие частных практик и перетекание их личных и коллективных форм друг в друга имели решающее значение для обеспечения с виду социальной природы буржуазного дома. Кроме того, распространение печати и переписки резко расширило сферу виртуальных сообществ. Для женщин, читавших и составлявших письма в то время, выбор уже не ограничивался очной беседой и молчанием. Скорее они могли дистанцироваться от компании своих домашних и принять участие в сетевой деятельности, другие участники которой ни разу не входили в их дом и не нарушали его внутренних ритуалов и структур власти. Ближе к концу столетия эти сети стали принимать вид формальных организаций, но то были всего лишь бюрократические центры для страстей и увлечений, затевавшиеся отдельными энтузиастами. В то же время, как мы увидим в заключительном разделе этой главы, приравнивание одиночества к психической патологии стало оспариваться радикально настроенными, творческими женщинами. Использование нездоровья в качестве причины или оправдания ухода от домашнего общества уже было изучено на материале многих биографий и сопутствовавших сочинений. Здесь технология одиночного домашнего отдыха стала одновременно и защитой от навязанного участия в домашней жизни, и каналом для вхождения в более масштабные формы интеллектуального или организационного труда.

Пасьянс и другие развлечения

Начать, пожалуй, следует с времяпрепровождения, которое принадлежит именно к той эпохе и которое наиболее явным образом воплощало в себе удовольствия от одиночной деятельности. Как показала в своей недавней книге Джанет Муллин, неотъемлемым элементом домашнего общения среднего класса в XVIII веке была карточная игра «по маленькой»[305]. Любой знал правила самых популярных игр и мог достать потрепанную колоду, когда семья хотела развлечь себя или случайных гостей. Это состязание было открыто для молодых и старых, для мужчин и женщин и давало выражение принятым правилам хорошего тона. Цель была не в финансовой выгоде, а в том, чтобы для взаимной пользы занять время в зачастую плохо освещенных интерьерах. Игра в карты с самим собой стала распространенным развлечением в Северной Европе. Первое известное руководство по карточному солитеру, или пасьянсу, было издано в Москве в 1824 году[306]. Эта игра стала популярной во Франции и Германии, а в Англию пришла, вероятно, благодаря принцу Альберту, любившему играть в игру, знакомую ему с детства. К середине века в Европе уже стали продаваться колоды карт, разработанные специально для пасьянса[307]. Первым британским руководством были составленные леди Аделаидой Кадоган «Иллюстрированные игры в пасьянс» (1874), представляющие собой описание тридцати пяти игр, многие из которых носили оригинальные немецкие названия[308]. Солитер же – как настольная игра для одного человека, в которой игрок сам снимает все кроме одного из тридцати двух шариков или колышков, – также вошел в культуру досуга, породив, в свою очередь, собственную литературу[309].

Пособия по карточным играм показывают, что было время не просто поиграть в карты с самим собой, но и бесконечно разучивать или придумывать усложненные варианты основной задачи – собрать масть, часто с использованием двух колод сразу. В современном «Справочнике Penguin по пасьянсу» перечислены двести пятьдесят игр – или вдвое больше, если считать известные варианты[310]. Эти новые версии требовали большого внимания. Игра «Заяц и собаки» в «Играх в пасьянс, проиллюстрированных многочисленными чертежами», начиналась со следующей инструкции: «Раздавать карты слева направо, по одной, лицом вверх, на десять „заячьих depôts“, считая от одного до десяти при раздаче, откладывая в отдельную стопку („собаки“) любую карту кроме десяток, валетов, дам и королей, ценность которой будет соответствовать номеру depôt, на котором она раздается»[311]. После усвоения основных немецких форм были предприняты изобретательные попытки ассоциировать игру с другими популярными увлечениями. Так, в «Книге пасьянса, или Картах для одного игрока» (1887) Уолтера Вуда описано, как играть в «Цветочный сад» с одной колодой карт:

Это симпатичная игра, в которой не так трудно выиграть, если соблюдать осторожность. Раздайте шесть раскладов по шесть карт, лицом вверх, и разложите их, как на иллюстрации. Эти расклады образуют садовые грядки. Останутся шестнадцать карт, которые вы держите раскрытым веером в руке или кладете лицом вверх по рангу под садовые грядки, как на иллюстрации; они называются букетом. Цель игры – дополнить, следуя масти, королей четырьмя тузами из сада и букета[312].

Если в XVIII веке практики общения опирались на общее знание нескольких игр, то теперь каждый игрок мог проявить свои индивидуальные предпочтения и смекалку. Пасьянс был ответом на пустующие в течение дня пространства, для чего требовались только одна или две колоды карт, купить которые можно было за копейки. Не нужно было ни компании, ни контроля со стороны других участников. Каждый одиночный игрок зависел от личной моральной дисциплины, соблюдая или нарушая в погоне за собранной колодой все более сложные правила.

При упоминании пасьянса в литературе с самого начала подчеркивалась важность уединения для игрока. Один из ранних англоязычных рассказов об этой игре встречается в «Больших надеждах» (1860–1861) Диккенса. Пип присматривает за сбежавшим заключенным Мэгвичем, у которого «еще сохранились дикарские привычки одинокой жизни на пастбищах» (в Австралии) и который теперь прятался в лондонской квартире[313]. Уединение было в этом случае подлинным вопросом жизни и смерти. Мэгвич был уверен, что его, как беглого заключенного, повесят, если поймают. «Даже лицом к лицу с призраком мне не было бы страшнее, – вспоминает Пип, – в моей уединенной квартире под самой крышей длинными вечерами и ночами, в непрестанном шуме ветра и дождя». Предоставленный самому себе, Мэгвич развлекал себя тем, что «раскладывал какой-то сложнейший, одному ему известный пасьянс, для чего пользовался собственной, невероятно истрепанной колодой карт, и всякий раз, как пасьянс сходился, делал на столе отметку своим ножом»[314].

Среди не испытывавших подобного стресса домовладельцев из среднего класса ценность карточной игры ближе к концу века заключалась в ее отличии от любых форм труда, – так объясняла в своем руководстве Мэри Уитмор Джонс:

Мы знаем одиноких дам, которые сидят одни целыми вечерами и читают, пишут или работают, пока разум не цепенеет и пальцы не начинают болеть; и тогда они находят величайшее облегчение в том, что откладывают книги и работу в сторону, достают карты и утешают себя перед сном игрой в пасьянс. Мы знаем трудолюбивых работников-мужчин, регулярно играющих в него по вечерам; он дает передышку их мыслям и удерживает от ночного обдумывания дел, занимавших их в течение дня[315].

Игра считалась особенно подходящим развлечением для тех, кому здоровье не позволяло участвовать в жизни семьи: «Мы знаем инвалидов, – писала мисс Уитмор Джонс, – обреченных лежать долгими днями в постели и с нетерпением ждущих вечернего пасьянса – как самого приятного времени в их печальном существовании»[316]. И сама эта карточная игра, и родственная настольная игра также рекомендовались в качестве противоядия в дальних путешествиях, где от пассажира все чаще не ожидалось участия в социальном обмене. В отсутствие разговора с незнакомыми людьми именно в этих играх можно было найти занятие для рук и ума[317]. Благодаря изобретательной мисс Джонс путешественники могли раскладывать карты прямо в вагоне поезда – на «переносной доске для пасьянса „Часлтон“».

Второе новшество в области одиночного времяпрепровождения было неожиданным побочным продуктом революции в сфере коммуникаций. В то время как многие виды викторианского досуга восходили к более ранним эпохам цивилизации, у филателии была конкретная и недавняя дата возникновения. Она зародилась 1 мая 1840 года, когда в продажу поступил первый «черный пенни». Скорость, с которой коллекционирование марок получило распространение и как частное хобби, и как полная жизни коммерческая и организационная практика, отражала энергию спокойного отдыха, характерного для того периода. К середине 1840-х это уже было признанное хобби, а в 1862 году был издан первый иллюстрированный каталог марок на английском языке[318]. К этому времени, как утверждалось, альбомы для хранения и демонстрации коллекций «могли быть приобретены почти у любого торговца канцелярскими принадлежностями»[319]. «Коллекционирование почтовых марок, – заявлял Джон Эдвард Грей в «Иллюстрированном каталоге почтовых марок для использования коллекционерами» (1865), – это мода, которая не ограничена пределами только этой страны или только одного класса, ведь коллекции часто можно увидеть в гостиных состоятельных людей, в кабинетах просвещенных и в шкафчиках школяров»[320]. Привлекательность собирания марок была поистине широка. Стремление к коллекционированию можно было удовлетворить, не заполняя и без того тесные домашние интерьеры лишними предметами. Школьники могли изучать по маркам историю и географию; технически грамотные взрослые – следить за эволюцией бумаги и дизайна, типографского дела, водяных знаков и перфорации, техники гравировки и печати, а также валюты[321].

Раритеты быстро монетизировались – появился новый источник для финансовых спекуляций. Прежде всего филателия подчеркнула место Британии в мировом порядке. Наряду с паровым двигателем и железными дорогами, создание Роулендом Хиллом «почты за пенни» и связанное с ним изобретение марки на гуммированной бумаге можно было бы назвать ведущими мировыми новациями. Филателия стала и самым эффективным способом восславить сопутствующий рост Британской империи. Новые колонии выпускали собственные марки, которые затем могли быть куплены энтузиастами в метрополии, причем многие из них специализировались на продукции конкретных мест. По словам историка ведущего филателистического дилера – компании «Стэнли Гиббонс», ее «Императорский альбом», впервые изданный в 1879 году, стал, «вне всякого сомнения, самым известным и популярным альбомом марок в мире»[322]. Национальный статус этого хобби был подтвержден, когда им увлеклась королевская знать – сперва в лице герцога Йоркского, а затем и Георга V.

Как и в случае с самой перепиской, филателия была средством соединения частного человека с более обширными сетями. Ядром этой деятельности был одинокий коллекционер, чаще всего (хотя и не всегда) мужского пола, сидевший над своим альбомом в окружении специальных принадлежностей – пинцетов, подложек, луп и зубцемеров, исследующий свои марки, приводящий в порядок коллекцию, читающий каталоги, руководства и журналы, подсчитывающий расходы на все – от собственных карманных денег до 1450 фунтов стерлингов, которые герцог Йоркский (к тому времени уже принц Уэльский) заплатил в 1904 году за двухпенсовый «голубой Маврикий»[323]. Сильной стороной этого хобби была гибкость: заниматься им можно было между делом. Максимум, чего оно требовало, – это наличия рабочего стола или хотя бы временного места за столом. У этой деятельности не было предзаданного календаря, не было навязанной процедуры. Единственным правилом была конфиденциальность личной собственности и способность защитить альбомы от утери или повреждения от рук домашних. Человек был волен сам определять свою стратегию коллекционирования и решать, показывать свои альбомы семье и друзьям или нет.

Как и другие виды тихого досуга, филателия представляла собой одиночество под надзором концентрации. Важно было не наличие или отсутствие компании, а способность погрузиться в изыскания. Подобно пасьянсу, филателия особенно подходила тем, кто был утомлен более напряженными умственными задачами. Как объяснял автор одного из руководств, «поскольку коллекционированию марок покорны все возрасты, и притом в любое время года, оно становится все более излюбленным видом домашнего отдыха у представителей умственного труда. Оно может быть отложено и продолжено в любое время и на любом этапе»[324]. Оно одновременно обеспечивало захватывающее отвлечение от компании и взаимодействие со стимулирующим внешним контекстом: «Постоянно растущее предложение новых выпусков из той или иной группы стран, выпускающих марки, периодически пробуждает интерес в коллекционере, заново связывая его с избранным хобби»[325].

В то же время одинокий коллекционер был погружен в энергичную до неистовства коммерческую, организационную и литературную среду. Стэнли Гиббонс, который начал продавать марки в отцовской аптекарской лавке в Плимуте еще в 1856 году, был владельцем лишь одного из множества предприятий, возникших для удовлетворения спроса на отдельные коллекционные экземпляры и рядовые наборы наряду со всеми причитающимися атрибутами. Как и владельцы других подобных предприятий, Гиббонс продавал побочные продукты переписки и при этом зависел от нее в своем бизнесе: «Он лично редактировал все свои альбомы и каталоги, – писал его биограф, – и в напряженные сезоны получал от двух до трех сотен писем в день, на все из которых, за редким исключением, отвечал сразу же, в день получения»[326]. Коллекционеры объединялись в организации, первой из которых стало в 1869 году Лондонское общество филателистов[327]. За ним последовали провинциальные общества, такие как группа энтузиастов из Шеффилда, собиравшаяся для заслушивания докладов на удивительно замысловатые темы. Так, в феврале 1895 года Дж. Г. Чапмен показал «частные франковые марки Испании – выпуски почетного почтальона Испании и ее колоний, доктора Тебуссена»[328]. Ко всему прочему, была еще печатная продукция – в виде каталогов, организационных материалов и монографий по каждому аспекту этих хрупких кусочков гуммированной бумаги. Согласно воодушевленному автору вышедшего в 1902 году исследования о коллекционировании марок, «посвященная им литература более богата, чем литература о каком-либо ином хобби»[329].

Пока мужчины корпели над альбомами, девушки и женщины работали иголками. У шитья была уже давняя традиция, но, как и многие другие виды домашнего времяпрепровождения, оно в этот период претерпело взрывной рост[330]. Во второй и третьей четвертях XIX века в практике изготовления нитяных картин доминировала берлинская вышивка шерстяным гарусом. В сущности, это было шитье по шаблону, и на протяжении всего периода его расцвета оно подвергалось осмеянию как предательство высокого искусства классической вышивки. В нем использовался холст с нанесенной на него сеткой, а также соответствующие печатные узоры на бумаге в клетку. Название восходит к оригинальному источнику шерсти – ее пряли в Готе и окрашивали в Берлине. Вышивальщица выбирала цвета, которые хотела использовать, и переносила узоры на подготовленный материал. Первоначально наборы для вышивки привозились из Германии, но в 1831 году их стал продавать ведущий лондонский магазин рукоделия Wilk’s Warehouse, и британский рынок быстро вырос. По некоторым оценкам, к 1840 году в продаже было 14 000 различных узоров. Расцвела торговля подержанными предметами: покупатели продавали использованные узоры за половину первоначальной цены[331]. Привлекательной стороной этого хобби был гарантированный художественный продукт на выходе без долгой тренировки рук и глаз. «Никакого серьезного навыка работы с иглой не требовалось, – пишет историк викторианской вышивки, – лишь умение считать и неограниченный запас времени и терпения»[332].

Большинство видов домашнего досуга были сильно дифференцированы в гендерном отношении – сильнее, чем изготовление сшитых или декорированных предметов для ношения или украшения. «И если нужно найти такую женскую работу, которая больше всего способствует удобству и элегантности жизни, – писала в 1841 году Констанс Уилтон, – то к чему же еще мы обратимся, если не к рукоделию? Отделка карманного носового платка сама по себе – вещь банальная, и тем не менее это разновидность искусства, которая составляет полезное, изящное и приятное занятие для половины человечества и к тому же вполне материальным образом способствует удобству другой половины»[333]. Это занятие укрепляло стереотип молчаливого, продуктивного служения, одновременно творческого и подчиненного нуждам и вкусам домашних. Это было практическое искусство, которое служило почти всякой видимой поверхности в домашнем интерьере, в том числе и одежде его обитателей-мужчин. Берлинская вышивка украшала гардины, шторы, обивку, скамейки для ног, мебельные накидки, ширмы, коврики, скатерти, каминные подвески, кармашки для часов, жилеты и тапочки[334]. Картины, которые женщины выбрали по каталогам для воспроизведения, отражали визуальный язык домовладения среднего класса: цветы, готическое искусство, домашние животные, религия, королевская семья. Пропагандисты берлинской вышивки утверждали, что, несмотря на серийный дизайн и простейшую технику, здесь все же требовались художественное суждение при выборе шерсти и узора и упорство – для создания изображения надлежащего качества. Автор справочника 1851 года решительно защищал это ремесло:

Возможно, кто-то будет настаивать, что рукоделие в том виде, в каком оно практикуется в настоящее время, является всего лишь механическим искусством, и недавнее изобретение берлинских узоров может до известной степени содействовать этому мнению. Мы же, однако, полностью это отвергаем. Никто из тех, кто посмотрит на работу простой копировальщицы этих эскизов (которая обычно делается для продажи в Германии, где ни вкус, ни суждение не проявляются в выборе цветов и мастерство не проявляется в их применении), не может сравнить ее с работой талантливой рукодельницы, которая, пусть даже и делая стежки по тому же образцу, создает то, что можно по праву назвать: «картина, написанная иголкой»[335].

Эффективная, гибкая экономика потребления производила и распространяла дизайны, шерсть и сопутствующие товары, а журналы и руководства, которых становилось все больше, вдохновляли и направляли. Но в основе этой деятельности была женщина, склонившаяся над куском ткани, сосредоточенная на последовательностях стежков и цветов. «Вышивка – это, в сущности, единоличное искусство, – гласил справочник конца XIX века, – и, вероятно, наряду с тем, что она приспосабливается не только к повседневному бытовому использованию и украшению, но и к обычным условиям – не требует ни специальной мастерской, ни дорогостоящего оборудования, – это послужило успеху ее возрождения, обязанного прежде всего энтузиазму, вкусу и терпению наших соотечественниц»[336].

Время и терпение были общими условиями для целого ряда тихих домашних развлечений. Они занимали свободные минуты и часы, но редко забирали пространство у нужд семьи. Самыми продуктивными видами деятельности были те, что можно было возобновлять и откладывать по обстоятельствам. Они могли осуществляться в полном физическом одиночестве. Несмотря на переполненные интерьеры домов среднего класса, все же часто можно было найти себе временно незанятую комнату, а там, где слуг было принято игнорировать, – иметь в своем распоряжении весь дом, пока остальные его обитатели были в школе и на работе, или ушли спать, или – в случае с мужчинами – отдыхали в клубе. Или же они могли представлять собой форму абстрагированного уединения, когда рукодельница находилась в компании окружающих и вместе с тем – отсутствовала, поглощенная своим рисунком.

В своем самом эффективном проявлении рукоделие служило созданию внутренней ментальной вселенной: работа пальцами делала возможной рефлексивную концентрацию, иначе не достижимую в переполненном людьми ежедневном кругу домашнего хозяйства. Автор «Женского руководства по вязанию на спицах, плетению и вязанию крючком» пришел к выводу, что различные виды деятельности с использованием иголки приведут женщин «к формированию таких привычек мышления и рефлексии, которые могут привести к более высоким достижениям, нежели вязание шали или плетение кошелька»[337]. А миссис Битон в своей «Хозяйкиной сокровищнице» провела неожиданную параллель с практикой, которая все еще была преимущественно мужской прерогативой: «Рукоделие обладает необычным успокаивающим влиянием, которое, пожалуй, весьма похоже на то, что испытывают любители „курева“, находясь под воздействием табака. Когда женщина одна, шитье помогает ей думать»[338].

Наслаждаться этими формами абстрагированного уединения могли лишь те, кто брался за иголку с целью отдохнуть и развеяться. Увлечение берлинской вышивкой, которую в конце столетия потеснила возрожденная художественная вышивка, имело мало общего с отчаянной борьбой многих жен из рабочего класса за поддержание одежды членов семьи в приличном состоянии, так чтобы следующим утром ее можно было снова надеть. Незадолго до начала Первой мировой войны Мод Пембер Ривз провела одно из первых исследований в области временнóго бюджета, проследив, чем выборка мужчин и женщин занимала себя в течение обычного дня. Домохозяйки занимались пошивом, часто в одиночестве, но не по собственному желанию. После того как дети и мужья ложились спать, они сидели одни и чинили одежду, в которой те на следующий день пойдут в школу и на работу. Три вечерние записи в дневнике гласили:

9:00. Чиню одежду мужа и продолжаю с платьем до десяти.

8:30. Шью, пока муж ложится спать. 9:00. Отсылаю мать. Подготавливаю все к утру. Чиню одежду мужа, как только он ее снимет.

8:00. Прибираю, мою чайную посуду за мужем, подметаю на кухне, чиню одежду, нянчусь с малышом, укладываю старших детей спать. 8:45. Готовлю мужу; чиню одежду[339].

Их отстранение от домашних было функцией практической необходимости, а не рефлексивной абстракции. Доминирующим опытом было не умственное обновление, а физическое истощение.

Сетевое уединение

Опубликованные руководства по пасьянсу, филателии и шитью были самодостаточными текстами, не только описывающими, но и часто наглядно показывающими различные этапы этих видов досуга. Они были весьма характерны для переживавшей расцвет литературы о спокойном отдыхе[340]. В 1852 году Сэмюэл Битон создал новый формат женской периодики. Журнал Englishwoman’s Domestic обещал предоставить точную, практическую информацию по широкому кругу тем, таких как кулинария, платье, вышивка, домашние животные, развлечения и садоводство[341]. Ключом к успеху стало сочетание конкретных, применимых на практике сведений о рассматриваемом занятии и прямого обращения к читателям, которые, как предполагалось, были не только аккуратными домохозяйками, но и умными, умеющими выражать свои мысли женщинами. Им было предложено писать в журнал – как о ремесленных навыках, которые они хотели бы практиковать, так и на другие темы, касающиеся литературы и разнообразных занятий.

Рост объема периодической литературы сопровождался диверсификацией рынка пособий по спокойному отдыху. К последней трети XIX века ассортимент справочников был столь обширен, что предприимчивые издатели уже смогли выводить на рынок целые сборники, содержащие квинтэссенцию печатной мудрости для удобства бытового потребителя. Такие опусы, как «Книга развлечений и советов» миссис Валентайн, «Домоводственный справочник» Касселя и «Хозяйкина сокровищница сведений по домоводству» миссис Битон, снабжали информацией о приготовлении пищи, всех видах рукоделия, домоводстве, домашних развлечениях, садоводстве, домашних животных, изысканных птицах и зверях, а также о других новых увлечениях, таких как фотография и коллекционирование марок[342].

Авторы этих пособий исходили из двух следующих убеждений. Во-первых, считалось, что респектабельные мужчины и особенно женщины, изготовляющие полезные и декоративные предметы и собственноручно ухаживающие за домашней живностью, ничуть не теряют в статусе. «В наши дни швейных машин, бумажных моделей и модных журналов, – писала миссис Битон, – сопровождаемых иллюстрациями постоянно меняющихся стилей, причин, по которым леди не должна использовать свой досуг для пошива собственных платьев, не больше, чем в прежние времена, когда женщины сидели за прялкой и сами изготовляли белье»[343]. Во-вторых, было признано, что устная передача навыков из поколения в поколение недостаточна для удовлетворения того богатства возможностей, что открыто обитателям домов среднего класса. Точно так же как уважаемые домовладельцы обращались к религиозной литературе для духовного совершенствования, а к романам – для игры воображения, они ожидали почерпнуть знания из текстов по таким затейливым вопросам, как изготовление цветов из бумаги или моделей из пробки.

Энциклопедические справочники наследовали литературные традиции, уходящие корнями в столетия, а в некоторых случаях и тысячелетия. В викторианский и эдвардианский периоды издатели находили рынок не только для новых справочников по различным видам деятельности, но и для библиографических путеводителей по разрастающемуся массиву источников. «Английская литература по рыболовству» (1881) Осмунда Ламберта была, кажется, уже седьмым подобным исследованием, за которым последовали «Древние авторы о рыболовстве» (1910) Уолтера Таррелла[344]. Литература о приготовлении пищи стала литературной формой – и предметом исследования для Кэрью Хэзлитта (внука Уильяма Хэзлитта) и Арнольда Оксфорда[345]. Хэзлитт обнаружил английскую литературную династию, восходящую к Неккаму из Сент-Олбанса (XII век), а Оксфорд – первую печатную кулинарную книгу на английском языке, датированную 1500 годом. До байроновского «Чайльд-Гарольда» самой успешной книгой, выпущенной издателем Джоном Мюрреем, был компендиум Марии Элизы Ранделл «Новая система домашней кухни». Впервые опубликованный в 1806 году, он был продан тиражом 58 000 экземпляров к 1816 году, а к 1840-му уже выдержал шестьдесят четыре издания и не выходил из печати до конца столетия[346]. Вышивка утверждала свою историческую и литературную идентичность в «Искусстве рукоделия» графини Уилтонской[347]. А Корнелия Ми в период между 1840-ми и 1870-ми продала больше 300 000 своих руководств по вязанию на спицах и крючком[348].

Рыбалка выделялась тем, что над растущим объемом литературы главенствовал один классический текст – «Искусный рыболов» Исаака Уолтона[349]. Впервые опубликованный в 1653 году, он оставался в печати вплоть до XVIII века и получил новую жизнь, когда рыбная ловля стала популярным видом спорта[350]. Начиная с 1830-х почти каждый год выходило не меньше четырех его изданий. С 1890 по 1899 год вышло 43 издания: две трети – в Великобритании, остальные – в Соединенных Штатах[351]. Книгу продолжали читать, несмотря на многочисленные усовершенствования в технике и технологии рыбной ловли в Викторианскую эпоху[352]. Ее очарование состояло отчасти в стиле совместной беседы: Уолтон разговаривал не только с читателями, но и с более ранними писателями[353]. «Далее я дам вам несколько советов, как ловить на мушку, – писал он. – Всему этому меня в свое время научил мистер Томас Баркер – джентльмен, посвятивший рыбалке очень много времени. Я приведу его советы с небольшими дополнениями»[354]. У истоков английской печатной традиции лежит «Трактат о ловле рыбы удочкой» (1486) – одна из самых ранних печатных книг на светскую тему. Эта книга, которая, как считается, сама была основана на еще более ранних монастырских рукописях, выполняла в точности ту же функцию, что и каждый последующий путеводитель[355]. Она была адресована начинающему любителю и снабжала его всеми сведениями, необходимыми для того, чтобы добиться успеха в выбранном времяпрепровождении: «Если хочешь быть искусным в ужении, научись сначала делать себе снасти, а именно удочку и лески разных цветов. Затем ты должен знать, как удить: в какой части воды, насколько глубоко, в какое время дня, на какую рыбу и в какую погоду»[356]. К концу XIX века в рыбной ловле, как и во многих других увлечениях, включая, как мы видели, альпинизм, существовало неизмеримое соотношение между теми, кто обладал текстами для того, чтобы использовать их, и теми, кто сидел в одиночестве в своем кресле и вчуже наслаждался испытаниями и трудом других. «Зачем добавлять еще один том на и без того тесно заставленные полки с литературой о рыбной ловле? – писал Дж. Дж. Мэнли во введении к своему компендиуму «Заметки о рыбах и рыбалке» (1881). – Я где-то слышал или читал, что в Соединенном Королевстве есть по меньшей мере 500 человек, которые покупают каждое свежее дополнение к литературе по рыболовству»[357].

Проникновение печати в тихий отдых иллюстрирует библиотека Джона Клэра. В отличие от пригородных садовников-неофитов, для которых работали Дж. К. Лаудон и его последователи, он был селянином, который едва ли нуждался в справочной литературе. И все же садоводство было для Клэра такой темой, которая все больше выходила за рамки унаследованной мудрости его общины. В одном из писем он признался: «Хоть я довольно хорошо знаю дикие цветы, но мои знания о садовых цветах очень ограничены»[358]. За свою жизнь он собрал целую полку с текстами, чтобы исправить свое невежество и идти в ногу с последними достижениями[359]. Самым старым руководством в его коллекции был стихотворный трактат Томаса Тассера «Пятьсот советов о сельском хозяйстве», впервые опубликованный почти за столетие до «Искусного рыболова» и с тех пор периодически появлявшийся в печати. Его новое издание вышло в 1812 году – как раз в то время, когда Клэр начал прокладывать свой путь в мир[360]. Трактат сочетал в себе наблюдения на различные темы, например о том, как выращивать травы, с календарем работ в саду. Остальная садоводческая библиотека Клэра была более современной. Ему принадлежали кое-какие из сжатых пособий, которые начали появляться с развитием рынка коммерческого досуга в середине XVIII века[361]. «Kalendarium Universale, или Универсальный календарь садовника» (1748) Бенджамина Уитмила содержал в себе 257 страниц ежемесячных инструкций наряду со списками лучших цветов и фруктовых деревьев[362]. «Сам себе садовник» Джона Аберкромби, впервые вышедший в 1767 году, регулярно редактировался и дополнялся до XIX века[363]. Издание 1803 года состояло из 646 страниц ежемесячных заданий, за которыми следовали еще сто страниц с каталогом растений и подробный указатель[364]. На полках у Клэра также имелись вышедшая в конце XVIII века и переизданная в 1822 году «Справочная книга флориста» Джеймса Мэддока, в которой описывались группы цветов и давались инструкции по их выращиванию, и «Компендиум английской флоры» Джеймса Эдварда Смита, в котором приводились латинские названия цветов и правила их произношения[365]. Более современные тексты в библиотеке Клэра касались отдельных видов: работа Томаса Хогга о гвоздике, работа Исаака Эммертона о примуле и руководство Элизабет Кент по выращиванию цветов в горшках[366].

Мало кто из представителей рабочего класса собрал такую большую библиотеку, но хотя на момент публикации тексты часто и были дорогими, многие из них так долго находились в продаже, что было нетрудно найти их на прилавках с подержанными книгами или получить их в подарок от более обеспеченных господ, которые в них больше не нуждались[367]. В течение первой половины XIX века рынок расширялся в нескольких направлениях. Энциклопедические пособия, отвечающие всем функциям современных теле– или онлайн-руководств, потолстели до более чем тысячи страниц[368]. Все больше внимания уделялось конкретным группам садоводов, особенно в растущих городах[369], и отдельным категориям растений. Начиная с «Журнала садовника» (The Gardener’s Magazine, 1826) Дж. К. Лаудона бурно развивался рынок периодики[370]. Эта литература основывалась на убеждении, что садоводство, как и всякий вид производства, является площадкой для постоянных инноваций: коллекционеры и домашние селекционеры внедряют всё новые растения, исследуются новые методы садоводства. Еще в 1716 году «Полная система земледелия и садоводства» Джона Уорлиджа обещала читателю «множество новых экспериментов и наблюдений»[371]. Первое еженедельное периодическое издание «Летопись садовода» (The Gardener’s Chronicle), начатое в 1841 году как совместное предприятие Джозефа Пакстона и одного из издателей нового журнала «Панч» (Punch), связало свою тематику с духом эпохи: «Садоводческое искусство быстро утратило бы всяческую новизну и привлекательность, когда бы не ежедневные научные открытия и их применение по мере появления в практике культивации»[372]. Ощущение поиска и перемен производило интеллектуальное и практическое оживление в потоке публикаций, которое, возможно, разделил и Джон Клэр, а также давало издателям возможность бесконечно продвигать новые начинания и издания – поскольку уже существующие материалы мгновенно устаревали.

Экспериментальная культура объединила профессионалов и любителей. Главной функцией публикаций было поддержание диалога между специалистами и растущим числом практикующих садоводов. В начале XIX века Джон Аберкромби, самый плодовитый автор своего времени, воспользовался очередным изданием своего стандартного руководства, чтобы подчеркнуть творческую роль своих читателей: «Поскольку подобные системы никогда не могут быть абсолютно полными, благодаря многочисленным новым открытиям, ежедневно свершающимся в разных частях Европы, он искренне надеется, что занимающиеся садоводством будут и впредь обязывать его такими открытиями, которые могут произойти в процессе их занятий»[373]. Предыдущие читатели «удостоили его советами по его [то есть руководства] улучшению»[374], и они нашли отражение в обновленном томе. В пределах своего огороженного участка садоводы не только ухаживали за растениями, но и общались с безграничным сообществом энтузиастов. Потребляя печатные материалы, они могли черпать мудрость и вдохновение из уже накопленного объема энергии и опыта и чувствовать себя способными внести вклад во все расширяющийся объем знаний.

Домашний досуг все больше зависел от реформированной и расширяющейся почтовой системы. По почте доставлялись газеты и периодические издания, содержащие информацию и рекламу; поддерживали связь друг с другом рассеянные по карте энтузиасты; приобретались предметы для занятия любимым хобби. Революция в области коммуникаций, пришедшаяся на викторианский период, сильнейшим образом повлияла на деятельность, относящуюся к домохозяйствам представителей среднего класса. Переписка и сопутствующие ей явления, такие как почтовая марка, конверт, стальное перо, почтовый ящик и прорезь во входной двери, породили новые отношения между физически ограниченным индивидом и обширными социальными сетями. Проведенная в 1840 году реформа Роуленда Хилла была призвана освободить эпистолярное общение от ограничений, связанных с объемом писем и их стоимостью. Предоплаченные по единому тарифу письма создадут виртуальное сообщество корреспондентов, способное вобрать в себя не только образованные средний и высший классы, но и вышедших из недавно субсидированной системы начального образования. К концу XVIII века знакомство с писчим пером и всем, что связано с чернилами, бумагой, адресами и печатями, распространилось на верхние слои рабочего класса[375]. В краткосрочной перспективе «почта за пенни» оказалась дорогостоящим нововведением, выгодным лишь в том смысле, что положило конец неофициальным каналам доставки почты[376]. Однако к середине 1950-х запланированный шестикратный рост был достигнут, и в течение оставшейся части столетия объемы почтовых отправлений удваивались каждые двадцать лет: при росте общей численности населения годовое потребление услуги на душу выросло с восьми человек в 1840 году до шестидесяти в 1900-м[377]. При всех амбициях реформаторов эта категория сетевой общности оставалась во многом прерогативой среднего и высшего слоев общества. Квалифицированные ремесленники могли использовать переписку в своей работе, однако трудовая беднота в большинстве случаев ограничивалась в плане написания писем чрезвычайными семейными ситуациями и случайными домашними делами.

«Почта за пенни» углубила различие между физической и виртуальной общностью. В то время как жители переполненного домовладения стояли перед выбором между речью и молчанием, почтовая система предоставляла альтернативное средство связи независимо от расстояния. Стены дома становились все более проницаемыми[378]. Смысл одиночества эволюционировал. Все чаще можно было быть одному в компании и в легком, частом контакте с друзьями, родственниками и любовниками. Хотя всегда существовала опасность попадания письма в чужие руки, но все же по этикету переписки содержимое конверта предназначалось только для глаз получателя. Написанное слово вызывало в воображении присутствие отсутствующего автора. Адресат, в свою очередь, должен был найти себе место, где можно было бы составить ответ.

Корреспонденция отражала более общий вопрос о связи между массовой коммуникацией и одиночными домашними занятиями. С расширением доступа к печатному слову усиливались опасения, высказанные авторами XVIII века по поводу уязвимости отчужденного ума, особенно в случае с молодыми женщинами. Рост чтения романов в домах среднего класса выдвинул на первый план риски, связанные с использованием воображения без достаточного контроля со стороны блюстителей нравов. Сентиментальная любовная история, как предупреждал в 1795 году журнал The Lady’s Magazine, может быть «опасным предметом, если только нет у таких людей некоего наставника, который мог бы, как пчела, научить их извлекать мед, не отравившись ядом, что часто скрыт под листьями многих, казалось бы, прекрасных цветов»[379]. Уединение, достигаемое посредством абстрагирования от жизни домашних, было признано разрушительным вследствие подверженности чувств влиянию печатной страницы. Возбужденный ум терял опору[380]. В «Нортенгерском аббатстве», этой веселой сатире на читательниц готических романов, написанной вскоре после выхода жанрообразующего бестселлера Анны Радклиф, Джейн Остин описывает, как ее героиня, Кэтрин Морланд, «погрузилась в тревожные, возвышенные и душераздирающие переживания над страницами „Удольфо“, забыв суетные заботы о платье и обеде»[381]. В худшем случае это могло приводить к полному разрушению психики. «Страсть к чтению романов имеет здесь свое законное место», – гласил справочник по психическим расстройствам 1812 года.

В нашем веке это – одна из первейших причин нервных расстройств. Разум, способный развлечься любовно-горячечным вздором из самых современных сочинений подобного толка, ищет удовольствия ниже уровня разумного существа. … Особенно для женского разума, поскольку он наделен более тонким чувством, сей вид литературного яда часто приводит к летальному исходу; и некоторые из несчастнейших представительниц этого пола вменяют свою погибель главным образом чтению романов[382].

Группы риска определялись по возрасту и полу. Наибольшую озабоченность вызывала девушка, достаточно взрослая, чтобы самостоятельно найти себе чтение, и достаточно непокорная, чтобы противиться советам старших членов семьи. О замужних женщинах спорили меньше – либо потому, что у них, как считалось, слишком мало свободного времени для такого потворства своим желаниям, либо потому, что их более непосредственно контролировали мужья[383]. Вопрос о юных читательницах романов был предвестником периодических приступов паники в последующие два столетия – вплоть до сегодняшних дебатов о подростках и цифровой революции. В центре драмы находился незрелый ум, способный навсегда деформироваться под влиянием видов коммуникации, находящихся вне контроля семейного круга.

Следующее предположение заключалось в том, что эта тенденция порождена переходом от коллективного, голосового потребления печатной продукции к индивидуализированному, молчаливому чтению. Новой и угрожающей была фигура отрешенного индивида, погруженного в драму чужих жизней и больше не разговаривающего с окружающими. Распространение грамотности и растущая доступность материала для чтения в сочетании с увеличением количества свободного времени и все большими домашними удобствами сделали возможным отсоединение одного читателя от другого. Каждый мог отправиться в собственное литературное путешествие, не прислушиваясь к голосам других. Средство же от предполагаемой угрозы «неумеренного частного чтения» романов видели в том, чтобы родители, особенно матери, читали вслух своим детям, а не позволяли им общаться, не шевеля губами, с печатной страницей[384]. Недавние исследования позволили уточнить этот тезис. Утверждается, что хотя в XVIII–XIX веках и произошел сдвиг в сторону безмолвного чтения, однако социальное потребление все еще оставалось достаточно популярным[385]. Чтение вслух выполняло различные моральные и практические функции[386]; кроме того, никуда не делись проблемы дефицита и дороговизны. Трехтомный (или, как его называли, трехпалубный) роман был слишком роскошной покупкой, что заставляло применять всевозможные стратегии обмена дома и между домами, а также увеличивало использование коммерческих и публичных библиотек. Последующие изменения в издательском деле привели к снижению цен, однако аппетит к новой художественной литературе продолжал превышать покупательную способность многих читателей из среднего класса. Неуверенное владение грамотой среди новых образованных – наряду с прежними проблемами дороговизны и дефицита, стоявшими перед теми, кто стремился стать серьезным читателем, – означало, что неформальное или же структурированное сотрудничество с другими потребителями печатного слова будет оставаться необходимостью на протяжении всего столетия.

Вместо того чтобы противопоставлять одно направление изменений другому, следует подчеркнуть расширение диапазона имеющихся практик. Как и в других частях нашего исследования, ключевой вопрос здесь – текучесть между различными регистрами одиночного и общительного поведения. Более благополучным и лучше образованным было легче, чем остальной массе читающей публики, практиковать как безмолвное, так и голосовое чтение, потреблять печатную продукцию как в мысленной изоляции, так и в говорливой компании. Воспоминания выросших в викторианскую эпоху детей из среднего класса часто содержат пассажи о том, как чтение помогало сбежать от шума семейной жизни. Оно было способом сделать компанию сносной. «Мне никогда не было неприятно остаться наедине с собой, – писала Элизабет Сьюэлл. – В детской моим любимым занятием было сидеть одной в темном шкафу, открывающемся в комнату, с маленьким фонариком и читать какую-нибудь историю, пока мои сестры играли. Мне нравилось слышать их голоса, но не хотелось к ним присоединиться»[387]. Взрослые ценили сидение с книгой не только как способ сосредоточенной концентрации, но и как знак для окружающих: их нужно оставить в покое. Литература создавала пространство в переполненных домах. Чем больше ее было, тем больше имелось возможностей обрести уединение в компании. Долгие периоды чтения, возможно, и были более желательны, чем несколько минут с томом в руках, но именно такова природа этой практики: книгу можно взять или отложить, когда есть возможность или необходимость. Для этого не требовалось ни какого-то другого оборудования, кроме, возможно, очков, ни специальной одежды, ни подготовки. Это был источник для обособленного, внутреннего развлечения и созерцания, который становился в течение столетия все более доступным.

В то же время читатели продолжали делиться напечатанным словом – в роли слушателей или исполнителей. Только очень богатые мыслили книгу исключительно как частное имущество. Читатели рекомендовали друг другу те или иные книги и одалживали их у друзей или членов семьи. По мере выхода все большего количества книг и облегчения их транспортировки по железной дороге и по почте местные библиотеки-абонементы преобразовывались в предприятия национального масштаба – здесь можно вспомнить Избранную библиотеку Муди (1842) и ее конкурента, библиотеку У. Г. Смита (1860). Дома же книги по-прежнему читались вслух – это было основой «культурной программы» для гостей или же развлечением для членов семьи, занятых каким-нибудь другим делом, например шитьем.

Признаки сдвига между одиночным и социальным чтением могут быть обнаружены среди выходцев из расширяющейся системы начальной школы. На протяжении XIX века печатные издания того или иного рода стали более привычными в большинстве домохозяйств. Там, где когда-то материал для чтения ограничивался в лучшем случае редко используемыми религиозными текстами или захватанными сборниками народных преданий, теперь нашлось место множеству брошюр, продолжающихся изданий, газет и другой подобной печатной продукции. Один из респондентов исследования по устной истории «Опыт семейной жизни и работы» (Family Life and Work Experience – FLW) рассказывал, что в эдвардианское время, на которое пришлось его детство, печатные издания заменяли собой основные предметы интерьера: «Обычно, – вспоминал он, – [мы] читали газету за едой, потому что это была скатерть. Скатерть была из газет, разложенных на столе»[388].

Однако осуществлять переходы, обычные для семей среднего класса, было гораздо труднее. Вес практики был смещен в сторону коллективного, а не личного. В доме Элис Фоули в Болтоне грамотный отец читал неграмотной жене Диккенса и Элиот, а их дети-школьники читали друг другу книги из местной библиотеки[389]. В этих домах свободные минуты на уединение были на вес золота, особенно для женщин: «О, папа много читал, – вспоминал другой респондент. – И мама, когда появлялось время. Но у нее – пошив одежды и все такое – и работа по дому, и готовка, ну то есть у нее было не так много времени, хотя нас в семье было всего трое»[390]. В таких условиях самое большее, на что можно было надеяться, – это один взрослый, имеющий достаточно времени и навыков, читающий другому, поглощенному домашними делами. В одной из семей, исследованных в FLW, это было задачей отца – читать матери, «пока она гладила»[391].

Вне дома

Уединенный отдых у себя дома в большинстве своих форм был роскошью, обусловленной вкусом. Наличие свободных денег, времени и места в доме было необходимым условием для возможности ухода от компании. На дне общества выбор оставался минимальным. В 1883 году журналист Джордж Симс совершил «путешествие с пером и карандашом в регион, расположенный прямо у нас за дверью, – на мрачный континент, что в нескольких минутах ходьбы от Главного почтамта»[392]. Трущобная жизнь, которую он там увидел, не давала возможности ни для одного из тех занятий, описания которых заполняли страницы компендиумов Битон и Касселя. Так, он посетил жилище, где «женщина с мужем и шестью детьми живут, едят и спят в одной комнате, и за это они платят три шиллинга в неделю»[393]. Постоянный труд по содержанию семьи и физическая невозможность избежать ее присутствия в переполненном помещении исключали всякую перспективу насладиться моментом физического или же сосредоточенного уединения. Не было ни пустых комнат, ни свободных минут, ни лишних денег на покупку периодических изданий и различных аксессуаров, ставших теперь доступными для расплодившихся домашних развлечений.

Все, что оставалось симсовым обитателям трущоб, – это всеобщая привилегия, о которой шла речь в предыдущей главе: открыть дверь и покинуть пределы дома. В своем самом простом и обычном проявлении это было бесплатное удовольствие, более доступное для одиноких женщин из рабочего класса, нежели для тех, кто занимал более высокие ступени на социальной лестнице. В течение XIX века досуг вне дома открывал новые возможности для физического отстранения и мысленного абстрагирования. Наиболее распространенная его форма являла собой как расширение дома, так и выход из его ограниченного пространства. Сад, в отличие от загородного поместья, все чаще рассматривался не только как дополнение к интерьеру жилого помещения, но и как определяющий элемент домашнего быта[394]. Дом включал в себя участок земли, отделенный от другого участка физической границей в виде живой изгороди или забора, которая была так же важна для частной жизни семьи, как и стены дома. Члены семейной ячейки имели беспрепятственный доступ к внутренней и внешней частям их частного владения.

Садоводство – сложный пример неравномерного распространения тихих развлечений и возможностей частного и общего досуга. Лавина садоводческих изданий в этот период позволила вновь уделить внимание как функции, так и практике выращивания цветов и овощей. В самых широких трактовках эта деятельность возводилась в ранг универсального убежища от давления современной жизни. Томас Хогг, автор серии справочников по видам растений, писал о более общей цели избранного им вида деятельности:

Цветочный сад – это место, где неугомонные и бурлящие страсти, которые тревожат и волнуют грудь человека в часы оживленной и напряженной гонки жизни, утихают и уступают место более легким и приятным чувствам души: все здесь рассчитано так, чтобы внушать покой и радость. … Для человека, отдыхающего в уединении, садоводство – занятие одновременно умственное и приятное; оно сочетает в себе utile dulci [полезное с приятным] и дает здоровье и отдых как телу, так и разуму; лопата, мотыга и грабли не позорны даже в руках джентльмена, когда применяются для столь благотворных целей. Немощным и болезненным, равно как и страдающим от душевных болей и мучений это приносит утешение и облегчение, что порой ослабляет боль и придает мукам слабую улыбку радости. Особенно женщины, как молодые, так и старые, получают наивысшее удовольствие от цветочного сада, и чем тоньше их вкус, тем изысканнее это удовольствие. ‹…› Сад также является личным святилищем благочестивого человека и местом его размышлений: цветок для него – одновременно текст и проповедь[395].

Домашний сад наследовал монашеской традиции первых отцов церкви[396]. Он был местом духовного размышления и обновления. Физический труд среди Божьей щедрости служил формой безмолвной молитвы. Разнообразная работа в согласии с садоводческим календарем поглощала ум и упражняла тело. Растения занимали место людей. Уход от компании делал возможным благополучное возвращение в общество, стоило лишь отмыть от земли руки.

Одиночество садовода было в одно и то же время фундаментальным и условным. Два человека не могли вскопать один и тот же клочок земли, но, орудуя лопатой, человек принимал участие в ряде социальных взаимодействий. Как мы уже видели, литература по садоводству давала возможность одинокому приверженцу этого занятия взаимодействовать с широким сообществом энтузиастов и специалистов. На практике существовали различия в зависимости от пола. Книги для женщин-садоводов издавались по меньшей мере с начала XVII века, и по мере того, как в XIX веке рынок становился более специализированным, они обретали собственную литературу, такую как «Указания по садоводству для дам» (1840), составленные миссис Лаудон[397]. Согласно книге под названием «Каждая леди – сама себе садовник», «цветоводство стало главным увлечением среди британских леди»[398]. Было неуместно, однако, чтобы уважаемые женщины выращивали овощи, да и, по словам влиятельного мужа миссис Лаудон, было пока еще «очень мало леди, способных разбить цветочный сад» – в противоположность тому, чтобы за ним ухаживать[399]. Разделение труда было более четким среди садоводов из рабочего класса, которых можно было встретить как за городом, так и в растущих городских центрах. В то время как женщины могли выращивать цветы прямо в доме, их мужчины, внутри жилища делившие с ними лишь немногие обязанности, отвечали в основном за работу на открытом воздухе и вносили практический вклад в домашнее хозяйство, поставляя продукты для стола.

Существовало два основных различия по классам. Трудовая беднота была более уязвима, чем высшие классы, перед лицом интенсификации городской жизни в XIX веке. Те, кто не мог позволить себе переехать в расширяющиеся пригороды, страдали от ленточной застройки, в лучшем случае предусматривавшей небольшие мощеные дворики, и от связанного с этим загрязнения воздуха. «В затхлых дворах и переулках», как гласило руководство по городским садам,

желтушники, левкои и мускусные растения покупаются каждую весну и расцветают в разбитых чайниках, кастрюлях, цветочных горшках – навеки проклятых зеленой или коричневой краской – или в гнилых коробках, наполненных тем, что называется плесенью, но выглядит как пыль от сгинувшей мумии. Спустя четыре дня после посадки они становятся черными, а еще через три дня умирают от полного удушья, и до последнего мгновения жаждут света и воздуха[400].

Для садоводов из рабочего класса, которые не могли позволить себе жилье классом повыше, единственной альтернативой была аренда земельного участка на окраине городского центра. Один яркий пример: в середине века вокруг центра Ноттингема насчитывалось более пяти тысяч участков, а после принятия в 1892 году Закона о малых землях местные советы смогли обеспечить систематическое предоставление таких участков[401]. К 1910 году в Англии и Уэльсе насчитывалось уже больше полумиллиона участков; впрочем, учитывая общее отсутствие санитарных условий, они, как правило, усиливали гендерное разделение среди садоводов – представителей рабочего класса.

Второе различие касалось коллективной практики. С конца XVIII века впитавшаяся в плоть и кровь рабочего класса страсть к конкуренции, подогреваемая к тому же азартной игрой, нашла выражение в многочисленных садоводческих обществах и цветочных выставках по всей стране[402]. Клубы отличались по району, направлению деятельности или конкретным видам цветов; в процессе интенсивного разведения, порой доходившего до выведения новых видов растений, они энергично боролись за призы (часто это были медные чайники) и за приносимый ими почет[403]. Согласно исследованию промышленного севера в 1826 году, там проводилось пятьдесят выставок аврикул и первоцветов в год – наряду с двадцатью семью конкурсами тюльпанов, девятью – лютиков, девятнадцатью – роз и сорока восемью – гвоздик[404]. Соревновательное садоводство выражало особый баланс социальных и одиночных усилий. Конечный продукт требовал общепринятых норм оценки и некоторой формы коллективного восприятия. В случае с ремесленными выставками цветов судейству и вручению призов мог предшествовать официальный ужин для членов клуба. Но конечный результат всегда был результатом месяцев напряженного, сосредоточенного личного труда. День за днем до и после работы, покуда хватало света, в прохладные весенние дни или теплые летние вечера одинокий ремесленник осматривал свои растения и ухаживал за ними, создавая образцы для демонстрации, а также цветы для украшения дома и овощи для употребления в пищу в нем же. Без стимула в виде соревнования и без радости удовлетворения домашних нужд регулярно заниматься посадкой, поливом и прополкой было бы труднее. И наоборот, смысл демонстрации своих достижений членам клуба или глядящим через забор соседям состоял в знании о том, сколько систематических усилий и отработанных личных навыков заключал в себе каждый цветок или гигантский клубень.

Схожее движение между контрастными формами можно наблюдать в растущей популярности разного рода животноводства (Fancy) – разведения для конкурсного показа птиц и животных. Само это понятие было по сути своей коллективным. Оно олицетворяло собой переход от частного удовольствия, связанного с конкретным домашним животным или рабочим скотом, к общему принятию стандартов качества, которые на протяжении XIX века все чаще воплощались в формальных правилах, регламентируемых национальными организациями. После отмены в 1835 году медвежьей травли и петушиных боев расцвело собаководство; хозяева дрессировали своих животных у себя дома и приводили их в паб, чтобы посоревноваться с другими: чья собака убьет больше крыс за определенное время[405]. Собаководство началось с разведения специализированных животных для сельского хозяйства и сельского отдыха и со временем переросло во все более сложный набор их вариантов и сопутствующих организаций и выставок. В 1873 году был основан «Кеннел-клуб» – с целью привнести порядок и дисциплину в описание и демонстрацию животных; год спустя он выпустил первый том своего студбука[406]. К 1890 году существовало уже около пятидесяти его филиалов – организаций, посвященных разным породам. Различия кошачьих пород с биологической точки зрения установить было сложнее, но в 1871 году с успехом провели их выставку в Хрустальном дворце, а в 1887 году был создан Национальный клуб любителей кошек[407]. «С тех пор, – заявляла в 1907 году мисс Фрэнсис Симпсон, – движение любителей кошек стремительно развивается, во всех частях Англии и Шотландии были открыты местные клубы, и в настоящее время существуют специализированные общества почти для каждой породы». Аналогичный путь прошли и голубеводы, и заводчики всех видов мелких птиц и животных[408]. «Едва ли не будет новостью для большинства читателей, – гласило одно эдвардианское исследование, – тот факт, что, в пересчете на средний показатель, в Великобритании каждый день недели проходит по выставке кроликов (с большим излишком)»[409]. Ничто не было слишком маленьким для того, чтобы размножаться и выставляться. В 1896 году некто под псевдонимом Старый заводчик опубликовал руководство «Разведение мышей: виды, уход и выращивание»[410]. Как и в случае с более крупными животными, раритетность означала ценность: «…селекционные мыши всегда находят своего покупателя по цене от восьми пенсов до десяти шиллингов шести пенсов за пару, в соответствии с расцветкой и т. д. Более того, пара черепаховых мышей была продана за целых тридцать шиллингов»[411].

В случае с мышами, как и с любыми другими подлежащими разведению животными, стоимость призовых образцов влияла на экономическое «я» участников. Здесь, как и во всех домашних увлечениях, в практикующем сообществе наблюдались различия в уровне благосостояния и расходов. Владение собакой с родословной уже само по себе было публичным заявлением о социальном статусе владельца. «Это факт, который едва ли можно оспорить, – писал автор одного эдвардианского руководства, – что теперь никто из тех, кто что-то из себя представляет, не может позволить себе идти в сопровождении дворняги»[412]. И тем не менее начиная с последней четверти XIX века было и здесь общее ощущение массового движения. Любой, кто способен поддерживать некоторый порядок в распоряжении своими временем и доходами, мог участвовать в разведении и в выставках. Хотя «Кеннел-клуб» и утверждал собой авторитет селекционеров из высших классов, у заводчиков из числа рабочих все же была возможность выращивать особей для их оценки по общепринятым, стандартизированным критериям качества[413]. В случае с кошками и собаками сами выставки стали масштабными зрелищными мероприятиями, куда приходили владельцы, интересующиеся потенциалом вида своих питомцев и желающие посмотреть конкурсную программу[414]. Рабочие с минимумом ресурсов готовы были на любую жертву ради своего увлечения. Монография Джорджа Ура о голубях (1889) охватывала все уровни содержания птиц: «Я знаю много трудолюбивых людей, которые встают в три часа ночи, чтобы покормить выводок жаворонков или коноплянок, и снова ложатся спать, а затем повторяют это дважды или трижды, пока не прозвонит шесть часов»[415].

В числовом же выражении самое разительное распространение активности на открытом воздухе происходило на берегу реки. Как мы уже отмечали, рыбная ловля имела долгую историю и как развлечение, и как литературный жанр, но в 1870–1880-х годах она начала превращаться в нечто, что станет самой популярной формой активного спорта[416]. В исследовании 1881 года утверждалось, что

ни в одной стране под солнцем рыбалка как вид спорта не достигала той популярности, какой она пользуется в настоящее время на Британских островах. Сегодня мы, как никогда ранее, являемся рыбацкой нацией, поскольку, по моим оценкам, за последнюю четверть века – пропорционально росту численности населения – число рыбаков увеличилось на 500–1000 процентов[417].

Сочетание растущей численности и неизменной длины подходящих ручьев, рек и каналов усиливало социальный разрыв между спортивной и пресноводной рыбалками[418]. Те, кто достиг успеха в своем ремесле или деле, арендовали отдаленные участки с форелью или семгой за все большие и большие деньги[419]. А рыболовы из низших классов договаривались о совместных поездках и делили затраты на право рыбачить в погоне за менее престижным уловом. Они уезжали не на неделю, а на день – отправляясь из городов к ближайшему водоему и возвращаясь с уловом в сумерках. К концу викторианского периода в одном только Шеффилде было зарегистрировано двадцать тысяч рыбаков[420].

Подобно садоводству, и разведение, и убийство птиц и животных предполагали сложные переходы между социальной и одиночной практиками. В случае с различными формами животноводства момент публичного показа был всего лишь заключительным этапом. Каждая особь выращивалась месяцами или годами: мелкие виды – в домашних условиях, крупные – на открытом воздухе, в питомниках, в клетках, на чердаках. Крупных домашних животных, особенно собак, как мы видели в предыдущей главе, приходилось регулярно выгуливать на улице или на открытых площадках, а голубям – позволять летать. Все зависело от обособленных отношений между хозяином и его живностью. Сколько бы советов ни было получено из публикаций или от членов клуба, люди – как заводчики – вкладывали основную часть своего времени в тесное общение с питомцами, часто за счет денег, практической помощи или беседы, которые могли бы в ином случае получить от них члены семьи. Жены рабочих, увлекавшихся голубиными гонками, жаловались, что мужья тратили больше на птиц, чем на семью, и разговаривали больше с ними[421]. Забота и общение происходили между одним энтузиастом и одним или несколькими представителями конкретной породы. Это было средством выражения мастерства, знаний, амбиций, а также способом ухаживать, который имел ценность только для преданного приверженца конкретной разновидности животноводства. Смысл и успех обретались путем отказа от человеческого взаимодействия внутри социальной единицы домохозяйства. Затем наставал момент, когда птицу или животное перемещали в переносную клетку, чтобы доставить в клуб или на выставку, где хозяева могли общаться с другими приверженцами того же вида деятельности. Способ транспортировки особей из уединенного места в социальную среду сам по себе был вопросом специализированного оборудования. Взять, например, такой мощный вид пролетарского досуга, как конкурсы по птичьему пению. В касселевском компендиуме увлечений сообщалось, что у владельцев птиц был такой обычай – делать маленькие клетки высотой семь с половиной дюймов, длиной шесть дюймов и глубиной четыре дюйма, которые они несли «в носовых платках в различные пабы, куда приносят большое количество щеглов и коноплянок»[422]. Там делались ставки и присуждались призы – птице, которая за пятнадцать минут издаст больше нот.

Для селекционеров, обладавших более высоким статусом и владевших более дорогими птицами (такими, например, как миндальный турман), интенсивный одиночный опыт ухода за птицей имел то же значение, что и другие формы бегства от утомительного интеллектуального труда. Джон Мэтьюс Итон в «Трактате об искусстве выращивания миндального турмана и уходе за ним» (1851) объяснял, что это хобби «является невинным развлечением и отдыхом, вполне подходящим для джентльмена – специалиста в области права, медицины или богословия, или же любого другого человека, которому свойственно долгое и чрезвычайное напряжение умственных способностей»[423]. Итон повторяет идею XVIII века, согласно которой работники умственного труда особенно предрасположены к той или иной форме меланхолии и психических заболеваний. Самое надежное лекарство здесь – периоды дисциплинированного, целенаправленного одиночества, сохраняющего творческую связь с общественными устремлениями. «Я полагаю, – писал он, – что многие из ярчайших светил, внезапно потерянных для общества, не были бы таковыми, если бы практиковали это занятие с целью восстановления или же отдыха для ума. Я знал некоторых очень старых джентльменов в этой сфере, но никогда еще не встречал разводчика, который страдал бы от ипохондрии»[424][425].

Такое же утверждение высказывалось и в отношении стремительно развивающегося рыболовного спорта. «В качестве отдыха для специалистов, – гласил «Справочник по рыбной ловле» (1825) Т. Ф. Солтера, – для работников умственного труда, для тех, кто подвержен психическому истощению в призваниях, требующих постоянного и напряженного внимания и нередко вызывающих психическую подавленность, ничто, на мой взгляд, не сравнится с рыбалкой»[426]. Как и авторы многих других текстов XIX века, Солтер перефразировал тезисы Уолтона из «Искусного рыболова». В исправленном издании 1665 года Уолтон писал:

Мой дорогой ученик, нет более счастливой и приятной жизни, чем жизнь добродетельного рыболова. Ибо в то самое время, когда юрист тонет в делах, а политик разоблачает интриги или плетет их, мы сидим на берегу, покрытом цветущей примулой, слушаем пение птиц, смотрим на серебряные струи, бесшумно скользящие рядом с нами, и не зависим ни от кого[427].

Из всех видов досуга XIX века рыболовный спорт настойчивее других требовал тишины. Уолтон переселил ранних отшельников на берег реки, ссылаясь на «невинность и простоту, присущие первым христианам, тем христианам, которые были, как почти все рыболовы, люди тихие, мирные…»[428]. На посвященном его трудам витраже Винчестерского собора приведена строка: «Учись быть тихим». В каждом описании этого занятия указывалось как на определенный объем познаний, необходимый успешному рыбаку, так и на полное отсутствие шума на берегу реки. Уолтон писал, что для рыбака это занятие – «отдых для ума, веселье для духа, отвлечение от уныния, успокоение тревожных мыслей и источник благодушия»[429].

Сосредоточенное применение знаний – какое оснащение использовать, какую наживку насадить, какую часть ручья выбрать для ловли, как устроена экология реки и ее берегов, – позволяло освободить ум от тяжелого умственного труда, необходимого на работе[430]. В известном эссе середины XIX века Чарльз Кингсли упоминал «самое изысканное наслаждение рыбака, тот мечтательный, созерцательный покой, нарушаемый лишь необходимым занятием, что поддерживает тело в активном состоянии, тогда как разум спокойно воспринимает каждый образ и звук природы»[431]. Большинство последователей Уолтона полагали, что наибольшую пользу извлекали из этого изнуренные представители среднего класса, но, как утверждал Уильям Хоуитт, той же самой радости побега от трудовых забот искали и те, кто работал руками:

Тяжесть жизни бедняка – тревоги нищеты – борьба за выживание в огромных городах – посещают его, когда сидит он у прекрасного ручья – прекрасного, как мечта о вечности, и прозрачного, как вечный небесный свод над ним; – они приходят – но он отбрасывает их на время[432].

Как и в случае с другими видами досуга, чем больше был доход, тем легче было сбежать от общества. Те, кто мог себе позволить недельную аренду лососевой речки в горах, были явно более одиноки, чем рыбаки из рабочего класса, вступившие в клуб, чтобы позволить себе отправиться на однодневную рыбалку в пригород. И все же не следует переоценивать контраст между двумя уровнями этой активности[433]. Физическое пространство между одним рыбаком и другим было аксиомой на всех уровнях, будь это спортивная рыбалка или пресноводная. В неформальном мире рыболовства начала XIX века существовало неписаное правило касательно того, насколько близко может находиться один рыбак к другому. «Во избежание споров, – писал Т. Ф. Солтер, – среди рыболовов принято считать и соглашаться… что между каждым человеком во время рыбалки должна сохраняться дистанция в длину удочки и лески, или в тридцать футов»[434]. Рост числа клубов, опирающихся в своей деятельности на строгие правила, и увеличение количества участников соревнований сделали еще более важными установление подобных правил и контроль за их соблюдением. На матчевых рыбалках конца XIX века колышки участников расставлялись на расстоянии от восьми до десяти ярдов друг от друга[435]. Чтобы не допускать столпотворений, клубы приняли правило Солтера. Уставы современных рыболовецких ассоциаций требуют дистанции хотя бы в пятнадцать, а лучше – в двадцать ярдов между соперниками, при этом каждый рыболов, передвигаясь в процессе ловли, должен оставаться в пределах ярда по обе стороны от своего колышка[436]. Необходимость следить за цифрами заставляла участников матчевой рыбалки оберегать свое пространство более ревниво, чем это делали менее организованные рыбаки.

В этом смысле рыбная ловля представляла собой весь тихий отдых в миниатюре. Ловившие рыбу в одиночку отчетливо сознавали свое членство в текстовом сообществе, связанном прежде всего с сочинениями Исаака Уолтона и подражаниями ему, а ближе к концу столетия – еще и в бюрократических организациях. Рост благосостояния позволил увеличить инвестиции в рыболовные принадлежности и дал возможность большему числу представителей городского рабочего класса выделять время и деньги на излюбленное времяпрепровождение. Важнейшую роль в распространении рыболовства на всех уровнях общества играли сети массовых коммуникаций, доставлявшие юристов, ученых и предпринимателей к удаленным рекам, а представителей низших сословий – на соревнования близ городов и поселков. В конце 1860-х годов «Рыболовный обозреватель» журнала Field начал серию публикаций под названием «Рельсы и удочка», в которых железнодорожное расписание было соотнесено с рыбацкими речками вокруг Лондона[437]. Оказавшись на берегу, рыбаки стремились как к физическому, так и к абстрагированному уединению. Они держались по крайней мере на минимальном расстоянии друг от друга, соблюдали конвенцию молчания и углублялись в себя, всецело концентрируясь на нюансах своего занятия и на затейливом природном мире, частью которого на время становились.

Инвалид в домашних условиях

Особую проблему для баланса между домашними уединением и общением создавало нездоровье. Немощные люди заполняют собой страницы художественной литературы XIX века – это связано как с преобладающими стандартами здоровья, так и с благодатными возможностями для создания и разрешения конфликтов вокруг персонажей и их отношений[438]. Для всех, кроме наименее обеспеченных, болезнь и смерть были домашними событиями. Больницы были слишком мрачными и слишком опасными местами[439]. Страдальцы были прикованы к постели; одновременно они составляли неотъемлемую часть домашнего хозяйства и были отделены от его повседневной рутины. Их положение и состояние здоровья постоянно поднимали вопросы о границе между причастностью и отчуждением. Спальня была и личным пространством, и вместе с тем проходным двором: приходили и уходили здоровые супруги, дети, слуги, сиделки, доктора, священники и сочувствующие посетители. Власть пациентов была подорвана их ограниченной способностью осуществлять физический контроль над теми частями дома, от которых они были теперь изолированы, а также вмешательством и советами квалифицированных специалистов.

Существовали противоречивые мнения о том, как пациенты должны взаимодействовать с теми, кто за ними ухаживает. Согласно преобладающему религиозному толкованию недееспособности, она является временем для отхода от светских дел. «Как важен, – убеждал автор «Христианских размышлений, или Спутника верующего в его уединении», – о, как же важен этот вопрос: готов ли я умереть? Достиг ли я уже пристанища у Иисуса, друга грешников?»[440] Страдалец должен был или положиться на возможности молитвы и созерцания, или поспешить наверстать упущенное в прошлом. «Когда мы страдаем, – писал Джордж Милн в «Комнате больного», – то Бог стучится в нашу дверь, ибо Ему есть что сказать нам. Теперь Бог стучится в твою дверь. … Возможно, для того чтобы сказать, что ты никогда не думал всерьез о своей душе и что нужно заняться этим сейчас же»[441].

Часто могло быть так, что, столкнувшись лицом к лицу с собственной смертностью, больные обнаруживали, что их духовный фонд недостаточно укомплектован. Автор «Утешения инвалида» советовал: «Час болезни и одиночества (пусть он, ввиду отсутствия всех внешних раздражителей, и наиболее благоприятен для размышлений) – это не время для сбора наших материалов; их должно заготовлять заранее»[442]. В «Компаньоне для палаты больного» Джона Торнтона были перечислены «тринадцать преимуществ недуга»; среди них – способность «вызвать серьезную и самую искреннюю озабоченность спасением души у тех, кто был совершенно беспечен», «побудить нас к торжественному отречению и посвящению Богу себя и всего, что имеем, немедленно и безоговорочно», а также «ослабить нашу привязанность к низменным предметам и занятиям»[443]. Все формы трудовой деятельности и все развлечения домашнего досуга должны быть теперь отложены в сторону. «Если, наслаждаясь здоровьем, – писал Торнтон, – ты был слишком погружен в дела, в изучение литературы или любые другие земные занятия, отвернись – о, отвернись от всего, что истлевает от употребления, и войди в роскошный приемный зал Царя царей»[444].

Эта масса рекомендательной литературы, подкрепленная посещениями попавшей в заточение аудитории церковнослужителями, контрастирует с возросшим интересом к причинам и методам лечения меланхолии. Было широко признано, что существует своего рода континуум между состояниями разума и процессами физического упадка и выздоровления. Кроме того, признавалось существование множества больных, особенно женского пола, которые могли провести целый день или какую-то его часть в постели вследствие ухудшения настроения. В этих случаях, как мы видели, формирующаяся дисциплина психологического анализа подчеркивала, что в основе проблемы лежал уход из светской компании[445]. «Общество настоятельно взывает к ним, – писал Эскироль в руководстве «О душевных болезнях», – но они бегут прочь, предпочитая одиночество, где их воображение и их страсть могут быть абсолютно свободны»[446]. Специфически женская болезнь истерия объяснялась, по словам Элейн Шоуолтер, «„неестественными“ желаниями уединенности и независимости»[447]. Путь к выздоровлению пролегал через возобновление взаимодействия с обществом дома и вне дома, а также через избегание тех форм отдыха, что замыкают разум на самое себя.

Центральным вопросом была функция одиночества в жизни инвалида. На практическом уровне вынужденный отказ от домашних дел вернул в центр внимания все те развлечения – от пасьянса до шитья и чтения, – посредством которых обитатели дома отстаивали и использовали свои время и пространство. Боль и приближение смерти обострили дебаты о том, чем именно столь большое число женщин занято в отсутствие карьеры вне дома. Дина Крейк писала:

Стоит подумать серьезно девицам о том, что придется оставить им после себя на свете, если случится, что они умрут в восемнадцать, двадцать или в тридцать лет своей жизни. Без сомнения, кучу вышивок, множество приятных, нежных, неразборчивых писем, умеренный запас добрых дел и целый воз хороших намерений. Кроме этого они оставят еще свое имя на могильной плите да кратковременную память родных и друзей…[448]

Самая сильная реплика в этих дебатах поступила в 1844 году из арендованной комнаты дома в Тайнмуте. Гарриет Мартино, уже прославившаяся как автор работ по политэкономии, слегла осенью 1839 года в возрасте тридцати семи лет[449]. Как и в случае с другой известной женщиной-инвалидом XIX века, Флоренс Найтингейл, которая также слегла в постель, когда ей было под сорок, ведутся споры о сущности этой болезни. Ретроспективный медицинский диагноз – наука не точная, тем не менее сегодня признано, что у обеих были реальные заболевания, которые они использовали в стратегических целях, продолжая управлять своей общественной жизнью[450]. Мартино, по-видимому, страдала выпадением матки и кистой яичника и болела на протяжении пяти лет, прежде чем выздороветь – благодаря, как она считала, новой науке о животном магнетизме[451]. Несмотря на то что им суждено было прожить долгую жизнь, обе женщины в силу тех или других обстоятельств считали, что умирают; это было проявление не столько ипохондрии, сколько реалистического пессимизма всякого больного в ту эпоху – с ее неточными диагностическими методами и нехваткой действенных методов лечения. В 1858 году они обсуждали тему здоровья в переписке: «Любое сделанное дело может оказаться последним, это вероятнее, чем обратное. Но я могу и продолжать, как я уже продолжала, – гораздо дольше, чем можно было ожидать», – писала Мартино, на что Найтингейл отвечала: «У меня тоже „нет будущего“, и я должна делать все, что в моих силах, не откладывая»[452].

Заточенная в комнате, Мартино размышляла о своем состоянии. Пойдя на поправку, она с большой скоростью написала книгу «Жизнь в комнате больного: заметки инвалида». Книга быстро продавалась, что говорит как о широте современного интереса к этой теме, так и о глубине ее рассуждений[453]. Центральный ее тезис касался потребности больного в том, чтобы самому управлять доступом в его комнату, а также непреходящей ценности уединения, которым он в этом случае может наслаждаться:

Не могу не высказать пожелание, чтобы больше внимания уделялось удобству пребывания больного в одиночестве. Это настолько далеко от понимания, что хотя во множестве случаев больные желают и искренне добиваются уединения, им если и не сопротивляются, то удивляются и потакают в их, как считается, причуде, вместо того чтобы отнестись к ним серьезно; между тем, если прислушаться к ним как к тем, кто лучше знает, как им будет удобнее, то можно увидеть: у них есть на то причина. В доме, полном родственников, это может быть неестественным для инвалида – проводить помногу часов в одиночестве; но там, где, как в случае с представителями среднего и рабочего классов общества, у всех остальных членов семьи есть профессии и обязанности – обычное дело в жизни – помимо инвалида, мне в самом деле кажется, и к тому же известно по собственному опыту, что лучше всего для больного человека жить в одиночестве[454].

Как и в общем случае со средним классом, понятие «быть одному» включало в себя помощь с проживанием. В конце «Мэнсфилд-парка» Джейн Остин описывает бедственное положение беспутного Тома Бертрама:

В компании молодых людей Том отправился из Лондона в Нью-Маркет, где ушибы от падения, на которые вовремя не обратили внимание, и изрядное количество выпитого вина вызвали лихорадку; и когда компания разъехалась, он, не имея сил двигаться, был предоставлен в доме одного из этих молодых людей болезни и одиночеству на попечении всего только слуг[455].

Точно так же и несколько более дисциплинированная Мартино обдумывала будущее, в котором можно было быть одной и одновременно в компании: «Нужно ли говорить, что этот план уединения в боли, – объяснила она, – предполагает достаточные и приятные посещения; но для устойчивого состояния (хотя я знаю, что в кратковременных болезнях это иначе) никакие посещения не сопоставимы с посещениями слуги»[456]. И тогда, и позже Мартино относилась к своим горничным с большой добротой, но в определенном смысле они не считались за людей. Одиночество было вопросом контроля. Слуга был просто работником, как и медсестры и врачи. К ней регулярно заходил терапевт, но, вопреки претензиям набирающей вес медицинской профессии, Мартино не считала его тем, кто может принимать решения относительно ее здоровья[457].

Это была аксиома – что посетители, какими бы добрыми ни были их намерения, принимаются не по праву, а по усмотрению пациента. Как писал Энтони Томсон в книге «Домашнее обустройство палаты больного» (1841), «определенный благотворный эффект может быть достигнут благодаря правильно отмеренной компании, даже когда инвалид еще не в состоянии покинуть свою комнату. Однако при выборе тех, кто будет ободрять и развлекать его, необходимо проявлять большую осмотрительность»[458]. Мартино особенно раздражал неутомимый оптимизм сиделки. Больная не хотела, чтобы ей снова и снова говорили, что выздоровление несомненно и близко, когда она вполне знала, что это не так. «Все, кроме правды, – писала она, – становится ненавистным в палате больного»[459]. Этот вопрос затронула и Флоренс Найтингейл в своем руководстве по уходу за больными:

Я действительно думаю, что едва ли есть большее страдание, которое приходится переносить инвалидам, чем неискоренимые надежды их друзей. ‹…› Я бы призвала всех друзей, посетителей и сиделок отказаться от этой практики – от попыток «приободрить» больного, преуменьшая грозящую им опасность и преувеличивая шансы на выздоровление[460].

Мартино хотела превратить момент физической немощи в утверждение власти над пространством. Она обнаружила, что в ее тайнмутском жилище, вдали от лондонских домов многих ее друзей, добиться изоляции было легче в более темную половину года. «Теперь около семи месяцев, – писала она Генри Краббу Робинсону, – если я буду жить, дни мои пройдут в самом глубоком покое, какого только может достичь человек, если он не отшельник. Я не увижу ни единого лица, кроме лиц доктора и горничной, до июня. ‹…› Это одиночество – дело выбора. Я наконец-то убедила друзей не отказывать мне в этом»[461]. Осознанная и принятая инвалидность позволяла больному практиковать своего рода любезную нелюбезность, вежливо отказываясь от компании, насколько бы настойчивым ни было предложение. Именно так обошлась с одним упрямым просителем Элизабет Барретт:

Уважаемый господин, спешу ответить на просьбу, которой вы оказали мне честь, и смею заверить вас, что с удовольствием приняла бы вас и познакомилась с вами лично, если бы не мое слабое здоровье, которое принуждает меня жить сравнительно одиноко и преимущественно в одной комнате. В конечном счете это мой единственный шанс поправиться, но сейчас я соблюдаю полный покой, и это заставляет меня, несмотря на правила вежливости, сказать, что не могу вас видеть, – как приходится мне изо дня в день отвечать и всем остальным[462].

Гарриет Мартино в значительной мере была светской отшельницей. Тогда в ней еще сохранялось достаточно угасающей унитарианской веры, чтобы найти духовный смысл в страданиях, но ей был чужд христианский акцент на предсмертном пересмотре взглядов и покаянии. Хотя «Жизнь в комнате больного» и разошлась впоследствии на цитаты в руководствах по правильному умиранию, ее автор решительно противостояла культуре болезненного самокопания. «Не думать о смерти больше, чем необходимо для завершения дела жизни, – писала она, – и не останавливаться на болезни дольше, чем нужно для ее лечения или для умения предотвращать ее, кажется мне простым здравым смыслом – совершенно противоположным настрою и методу религиозной жизни»[463]. Если постель больного была одной из форм заточения, то она также давала возможность для более творческого осмысления общества и жизни в нем. Физическая немощь компенсировалась непрерывным временем, нечасто доступным в напряженной жизни здоровой женщины, ведет ли она домашнее хозяйство или строит карьеру публичного интеллектуала. «Живя в полном одиночестве, – писала Мартино Анне Джеймисон, – я могу писать, не торопясь, ту книгу, к которой у меня, как я вам говорила, лежит душа»[464]. Чем больше она принимала свою смертность, тем более живой чувствовала себя в интеллектуальном плане[465]. Она пришла к пониманию одиночества как удаления от общества, необходимого для сосредоточенной, творческой мысли. «Уход от суеты, коей исполнена жизнь в этом мире, – писала она, – досуг для чтения и для рассмотрения вопросов со всех их сторон, а также исключительные возможности для спокойного размышления почти неизбежно позволят нам видеть дальше, чем мы видели прежде и чем видят другие, когда речь идет о предметах, касающихся общих начал»[466].

Как и в случае с другими формами домашнего одиночества, переносимость этого состояния частично зависела от тех или иных форм сетевого объединения. На северо-восточном побережье у Мартино были все книги, которые она могла прочесть, и она чувствовала себя вполне вовлеченной в интеллектуальный процесс своего времени. Держа под строгим контролем физические вторжения в ее пространство, она при этом вела активную переписку с родственниками, друзьями и коллегами. Период ее инвалидности совпал с учреждением «почты за пенни». Она выступала за эту реформу еще до 1840 года и охарактеризовала ее моральное значение как «невыразимо важное»[467]. Элизабет Барретт, точно так же прикованная к постели в Торки, назвала реформу «самой успешной революцией» того периода[468]. Дело было не только в обеспечении обмена информацией и мнениями. Письма позволяли контролировать коммуникацию. Мартино читала их тогда, когда была в состоянии, и отвечала по мере сил и настроения – когда могла представить себя с лучшей стороны. «Это становится привычкой, – объясняла она, – вследствие повторения чувства – писать письма в лучшем настроении; выражать себя в лучшие часы; показывать себя жизнерадостной перед другими, а печали держать дома, под замком»[469].

Переписка – как и в случае с Циммерманом, и со всеми другими включенными в сеть писателями эпохи – была средством сбора и обработки материала для книги, а после ее выхода (и признания – с запозданием – ее авторства) уже и сама «Жизнь в комнате больного» породила активную эпистолярную дискуссию[470]. Кроме того, хотя Мартино физически и находилась в заточении по состоянию здоровья, в ее комнате были окна и телескоп[471]. Это способствовало ее воссоединению как с миром природы, так и с повседневной жизнью приморского города. Она смотрела на волны, бьющиеся о берег, и на «два или три дворика и сада», которые могла разглядеть за домом[472]. Хотя она была достаточно любезна, чтобы не допускать вмешательства в частную жизнь, и твердо заявляла, что «никакого подобия шпионажа не могло быть в моих отношениях с соседями, которые всегда были так добры ко мне»[473], возможность погрузиться в будничную, здоровую жизнь других людей, оставаясь при этом в уединении своей комнаты, была для нее постоянным источником маленьких прозрений. Однажды она наблюдала, как кто-то кормит свиней в близлежащем рыночном саду: «Мучения последних часов как рукой сняло – словно и не было, а этот мимолетный взгляд украдкой из-за занавески сделал меня обладательницей столь блестящей картины навеки»[474].

Домашнее уединение Мартино включало в себя как тихие развлечения, так и профессиональную писательскую деятельность. Обычно считалось, что инвалидность лучше переносят женщины, поскольку у них больше опыта отдыха в одиночестве, чем у их мужей. «Другая причина, почему женщины терпеливее мужчин во время болезни», – отмечала Линн Линтон, –

в том, что они лучше умеют развлечь себя. Читать весь день тяжело: из-за болезни болят глаза и устает голова; но сколь немногое может сделать мужчина, чтобы развлечь себя, без больших усилий и не завися от других! А у женщин есть тысяча красивых маленьких вещиц для того, чтобы скоротать тяжелые часы[475].

Когда она еще могла думать и писать, Мартино мастерила разные поделки – для отдыха от умственного труда и просто для удовольствия. В конце 1841 года, празднуя завершение очередного литературного труда, она писала другу:

О, мой дорогой друг, ты не представляешь, как я наслаждаюсь отдыхом от пера. Вечером в воскресенье я вычитала последнюю корректуру и почти наверняка знаю, что больше никогда не буду писать. Вы позабавились бы, увидев, как я день за днем изготовляю детские вещи для моей сестры Эллен, – читаю самые разные книги, которые много лет хотела прочесть, – выращиваю нарциссы, тюльпаны, гиацинты и крокусы на окне, – изучаю Евклида и т. д. – когда в достаточном уединении, рисую – в лучшие часы[476].

В плане досуга она разделяла обычаи своего времени. Хотя у нее и не было своей семьи, она все же была любящей теткой, которая шила и вязала одежду для племянников и племянниц. Также, как следует из письма, она занималась садоводством, насколько это позволяли здоровье и крошечный участок земли. Она поддалась популярному увлечению берлинской вышивкой. Как и работы других рукодельниц, ее картины предназначались для выставки-продажи, но в ее случае – с политическим поворотом, заключающимся в пожертвовании прибыли движению против рабства[477].

Контроль был всем. В домах среднего класса в целом наблюдалось постоянное движение между одиночным и социальным видами активности, обеспечиваемое как растущим материальным благосостоянием, так и развитием потребительских рынков и коммуникационных сетей. Отдых в одиночестве был настолько же дополнением к домашнему общению, насколько и избавлением от его давления. В условиях бесконечных посягательств на время и пространство не раз в течение дня приходилось делать выбор, добиваясь физического или абстрагированного уединения – в промежутках между выполнением тех или иных обязанностей. Викторианский инвалид был в этом отношении привилегированным случаем более общего набора условий. При правильной организации, утверждала Мартино, периоды нездоровья позволяли переходить от уединения к общению более свободно. Ей было знакомо мнение, будто вышивка и схожие увлечения символизируют искусственное исключение женщин из мира мужских устремлений. Однако там, где их можно было сочетать с возможностями для женской интеллектуальной практики, они являлись желанными элементами полноценной жизни. Как она объясняла в автобиографии, тихая работа руками была для нее способом дать голос разуму:

Тогда, – у меня под рукой всегда была какая-нибудь вышивка, – обычно на благо американского фонда отмены рабства; и у меня есть глубоко женская любовь к рукоделию – да, даже («признаюсь вам в своей невинной фортификации»[478]) и к шерстяной вышивке, многие квадратные ярды которой незримо тиснены моими мыслями, вытканными в разных настроениях и переживаниях длинной череды лет. С особенным рвением зажигаю я зимними вечерами лампу, разворачиваю мою вышивку и предаюсь размышлениям или грезам до тех пор, пока появление газеты не даст мне понять, что чай простоял уже достаточно долго[479].

4. Молитвы, монастыри и тюрьмы

Уединенное духовное общение

В Нагорной проповеди Иисус учил молиться: «Ты же, когда молишься, скройся в задней комнате и, закрыв плотно дверь, молись Отцу своему тайному, и Отец твой, видящий тайное, вознаградит тебя»[480]. Переводчики, трудившиеся над Библией короля Якова в начале XVII века, перевели неясный термин, означающий уединенное место, словом, обозначающим отдельное помещение, которое становилось все более распространенным в домах мелких дворян и процветающих горожан[481]. Одиночное общение с Богом требовало физического места, из которого могли быть исключены другие домашние. С разрушением монастырей во время Реформации специально построенных мест для индивидуальной духовной медитации не стало[482]. Церкви же были предназначены для коллективного поклонения и служения. Лишь крохотная секта квакеров, возникшая в середине XVII века, поощряла молчание и бессвязную речь в специально отведенных для этого местах. Частная молитва, будь то в качестве дополнения к еженедельным богослужениям или же в качестве прямого разговора с Богом, должна была совершаться в доме или, скажем, если была такая возможность, в просторном и ухоженном саду[483].

В XVIII веке между разговорами (порой напряженными) с тайным Богом посреди домашней рутины и воскресными обрядами и проповедями было достигнуто примирение. Но по мере того, как в первые десятилетия следующего века набирало обороты религиозное возрождение, роль одинокого духовного общения становилась все более сложной и в некоторых контекстах намного более спорной. Выделялись три отдельных вопроса. Первый возник в результате попытки превратить семью, прежде всего буржуазную, в миниатюрную религиозную общину. При самом строгом подходе протестантский дом должен был быть монастырем с коврами, физическим убежищем с удобной мебелью и смешанной общиной, состоящей из мужчин, женщин, детей и слуг. Благочестие должно было практиковаться ежедневно – с основанным на текстах выполнением ритуалов под руководством главы семьи, который совмещал роли духовного и светского лидера. Роль частной молитвы в этом коллективном богослужении становилась все более неясной. Общение с «Отцом своим тайным» было делом одного человека – он подводил духовный баланс и искал обещанной награды. То, как находилась физическая и моральная энергия для перемещения между регистрами одиночного и социального контактов, создавало большую проблему для множества пособий по домашнему вероисповеданию, в большом количестве издававшихся в этот период.

Второй вопрос касался возрождения с 1840-х годов религиозной общины – протестантской и католической, мужской и женской. Впервые за триста лет в Британии вновь появилась сеть монастырей и женских обителей. Их основание вызвало ожесточенную дискуссию по поводу закрытых орденов, недостатки которых в конце прошлого века обобщил Циммерман, а Льюис превратил в готическую мелодраму. Здесь одиночество выступало в качестве не столько реальной практики, сколько предполагаемого злоупотребления. Образ одинокого кающегося грешника, отделенного от его или, чаще, ее семьи, запертого в пустой келье, подвергающегося тайным жестокостям религиозного начальства и Бога, заключал в себе все перекосы обнесенного стеной сообщества. Воображаемая деструктивность одиночества поменяла правила доказывания и обвинения. Все могло быть принято на веру, если только стремящиеся к приватности общины или их зачастую смущенное священноначалие не могли представить альтернативных версий событий.

Опасной силы духовного одиночества касался и третий вопрос. Религиозное возрождение начала XIX века представляло собой партнерство между деноминациями, прежде всего англиканской церковью, и формирующимся демократическим государством. Первым признаком практического сотрудничества стало принятое в напряженный период после наполеоновских войн решение о государственном финансировании масштабной программы по строительству церквей. В 1818 году была предоставлена субсидия в размере миллиона фунтов стерлингов, а спустя шесть лет – еще пятисот тысяч. В годы кризиса парламентской реформы и возникновения чартизма во всех уголках страны строились церкви, создавались новые приходы с более высокооплачиваемым духовенством. Эти инициативы были призваны помочь англиканской церкви выполнять ее традиционную функцию, которой угрожало быстрое расширение городских общин. Более амбициозные планы предусматривали ведущую роль церкви в новом и еще более дорогостоящем союзе с государством в деле поддержания общественного порядка.

Дебаты о пенитенциарной политике, начавшиеся в последней четверти XVIII века, привели в конечном счете к созданию масштабной программы по строительству тюрем; этим занимались правительства периода реформы. Первая типовая тюрьма, открытая в том же десятилетии, что и самые ранние мужские и женские монастыри, была основана на идее одиночного заключения под надзором священнослужителей. Совершая последний свой большой шаг к восстановлению духовной и социальной гегемонии в Британии, церкви опирались на фигуру заключенного, сидящего в одиночной камере и ведущего долгую личную беседу с Создателем.

Там, где частная молитва в собственном доме функционировала как дополнение к духовной жизни семьи, обращение кающегося человека к Богу было движущей силой в процессе наказания и исправления. Поддержание правопорядка в обществе, очевидно, встало перед крахом всех форм моральной дисциплины, основанных на переосмысленном понятии молитвы в помещении, которое если и не было столь обустроенным, как комната для молитв или кабинет в домах среднего класса, то все же строилось, отапливалось и обслуживалось лучше, чем жилье большинства заключенных. Суть совместного предприятия церкви и государства, траектория которого будет прослежена в четвертой части этой главы, заключалась в страшном опыте насильственной изоляции. Создатели новой пенитенциарной политики не сомневались в ее негативных последствиях. С самого начала и до конца аргументом «по умолчанию» в пользу одиночного заключения было то, что если оно и не принесет пользы, то хотя бы его устрашающий эффект воспрепятствует росту числа заключенных в тюрьме. Насильственное одиночное заключение рассматривалось в качестве весьма рискованной стратегии, требующей пристального наблюдения, с тем чтобы не допустить разрушения душевного равновесия заключенного. Ожидаемая выгода заключалась в сочетании наказания и исправления. Неопосредованная встреча с Богом приведет к полному восстановлению морального духа заключенного и его возвращению в общество в виде полезного, законопослушного гражданина.

Скройся в задней комнате

В 1829 году Уильям Робертс приветствовал наступление новой эры в христианском богослужении. «Похоже, – писал он, – что в конце концов, по особому благословению Божьему, узрели мы эту страну в период ее религиозного подъема, когда семейное отправление веры в начале и конце всякого дня, безусловно, относится ко всем исповедующим христианам, имеющим верное представление о том, что значит это имя»[484]. Домашняя единица могла рассматриваться как основной структурный элемент религиозного общества. «Нация – это просто совокупность семей, – писал в 1851 году преподобный Джон Фрер. – Поэтому религия семей – лучшая защита для религии нации»[485]. Как и в англиканской церкви, духовная единица была также структурой власти. «Позвольте родителю вести, – продолжал Фрер, – скажем так, епископскую службу в собственном доме»[486]. На мужчинах – главах домохозяйств лежала особая ответственность. Их привилегия, как поясняется в «Десятиминутной рекомендации частной молитвы», сопровождается тяжким долгом, ведь они отвечают не только «за свое вечное благополучие, но и за благополучие тех бессмертных душ, над которыми осуществляют своего рода духовную опеку»[487]. Моделью была миниатюрная религиозная община, глава которой принимал на себя бремя лидерства, а зависимые члены демонстрировали бесспорное послушание. «Это в его власти», – объяснял Фрер, –

а значит, это и его обязанность – продвигать семью по пути к небесам. Каждый христианин должен быть главой и проводником Церкви в своем доме; наставлять, предостерегать и ободрять всех обитателей его, чтобы они ревностно исполняли долг свой перед общим Господом и Учителем. О, как благословенна была бы эта христианская страна, если бы этот принцип соблюдался и каждая семья стала бы школой религиозных принципов и привычек![488]

В этой «семинарии» существовало разделение труда, но результат был, по сути, общинным. Все ее «воспитанники», включая слуг, вели дисциплинированную христианскую жизнь, и все общество, в свою очередь, составляло морально упорядоченное целое.

Оставался вопрос о личной молитве. Главы домохозяйств заведовали ежедневными богослужениями, основанными на духовной литературе, которой Общество распространения христианского знания и Общество религиозной литературы активно снабжали каждый дом в пределах их досягаемости. Как советовал Артур Бенони Эванс в книге «Личное благочестие, или Помощь в частной молитве для людей всех классов», «нужно всего только выбрать из сотен публикаций, составленных именно с этой целью благочестивыми членами нашей Церкви»[489]. Каждая семейная единица рассматривалась как читающая и в той же степени как молящаяся община, где более грамотные могли направлять и обучать тех, кто еще пока занят учением. Но, как это было по крайней мере еще со времен Реформации, у соблюдающего предписания христианина была возможность напрямую общаться с Богом. Преподобный Ф. О. Моррис подчеркивал разницу между «той молитвой, что совершается исключительно между человеком и его Создателем», и «молитвой на публике, в семье или с товарищами»[490]. В то время как в большинстве печатных материалов о домашнем благочестии упор делался на социальную практику, появлялось все больше пособий, содержащих советы о том, что, по мнению их авторов, является более важной задачей, – о личном общении со Всевышним. Это духовное упражнение должно предшествовать любому другому. «Ваша первая обязанность, – писал Эванс, – в том, чтобы регулярно практиковать „сердечную связь“ с Богом, так чтобы ваш разум всегда был настроен молитвенно – даже в вашей работе, в вашем призвании и в повседневных делах»[491]. Время сосредоточенной личной молитвы – при приготовлении к новому дню и к его завершению – даст духовный ресурс для любого столкновения с падшим состоянием человека как дома, так и вне его.

Этот режим уединения обеспечивал самую подлинную форму компании. «Вот, воистину, дружба, – провозглашал автор «Десятиминутной рекомендации частной молитвы», – настолько превосходящая всякую человеческую дружбу, насколько небо выше земли! С одной стороны – постоянное, чистое, вечное; с другой – неустойчивое, во многом испорченное, недолговечное»[492]. Стоя на коленях в задней комнате или, в отсутствие таковой, в спальне, когда там больше никого не было, человек не мог желать меньшего уединения. В личной молитве он мог излить душу Богу, знавшему его сильные и слабые стороны лучше всяких родственников и друзей. Ф. О. Моррис объяснял: «Через Христа, Сына Божьего, вечного Сына вечного Отца, христианин вступает в личную связь с Богом. У него есть свои обязательства и, разумеется, свои желания, и его долг и привилегия – идти к Богу и говорить с Ним наедине»[493]. Разговор этот мог быть и безмолвным, но в этой беседе Бог прямо или косвенно давал ясный ответ. Этот диалог был скрыт от остальных членов семьи и мог оказывать моральную и практическую помощь, выходящую за рамки возможностей родственников, каким бы тесным ни было родство. Это одновременно было и основой домашнего благочестия, и более глубоким и полным духовным опытом. «Христианин может тайно давать выход любому желанию», – писал преподобный Эдвард Биккерстет, –

различать свои просьбы по настоящему настроению ума или настоящим потребностям дня или часа, в котором живет; он может остановиться на своих личных желаниях; словом, дать полную свободу чувствам и излить всю душу Богу. Тайная молитва проводит линию различия между христианином и тем, кто просто исповедует религию[494].

На каком-то уровне уединенная молитва – еще один пример процесса одиночной деятельности (прослеженного в предыдущей главе), которую порождали те же самые силы, что лежали в основе коллективного времяпрепровождения в семьях среднего класса. Такая молитва черпала силу в осознании домашней единицы как духовной сущности, а это стало возможным благодаря материальному комфорту, в котором жила буржуазная семья. Как и в случае со многими другими видами уединенной деятельности, она задействовала и сама порождала богатую литературу, которая поддерживала одиноких молящихся и связывала их с широким сообществом. Было признано, что предоставленные самим себе – вне устава воскресного богослужения – ревностные христиане могут испытывать трудности с формулированием своих ежедневных молитв. Как предупреждала миссис Доусон в книге «Общение с Богом, или В помощь молящемуся», «бывают моменты, когда общение с Богом затруднено, когда мысли текут медленно и когда нужные слова отказываются приходить»[495]. Сколь бы серьезными ни были его намерения, неподготовленный и безнадзорный кающийся не мог гарантировать ни надлежащей беглости молитвы, ни использования подобающей лексики. «Человек стоит на коленях, – писал преподобный Р. К. Моберли. – Он пытается вознести свою душу и говорить с Богом. Но очень скоро язык его запинается, перед взором сгущается туман, звуки мира сего проникают в уши, разум мечтательно блуждает, спотыкающиеся слова делаются однообразны, бессмысленны или уже не слышны вовсе»[496]. Многочисленные трактаты снабжали читателей инструкциями и приободряли. Их авторы предлагали в качестве образцов собственные тексты и в целом одобряли использование стандартной протестантской литературы, в частности Библии и молитвенника.

Тем не менее в сфере исполнения духовных обрядов между одиночным и социальным сохранялась напряженность. Хотя авторы пособий по уединенной молитве старались показывать ценность домашней обрядности, акцент все же делался на обособленной беседе с Богом. Х. К. Г. Моул в своей «Тайной молитве» настаивал, что «это та самая возможность для развития глубоко личного понимания себя и своих потребностей, а также Господа Иисуса Христа, Бога во Христе, во всей Его славе и милости к тебе»[497]. Отстранение от домашней жизни имело основополагающее значение как для цели, так и для практики этой деятельности. День был размечен периодами интенсивного внимания к духовной жизни. «Коротко говоря, – продолжал Моул, – ты обнаружишь, что, как отдельный грешник, отдельный верующий, ты не можешь свести к минимуму свои одинокие, тайные, индивидуальные моменты исповеди, прошения и восхваления без результата, которого можно от этого ожидать»[498]. Этот процесс начинался и завершался пересмотром не семейных или общественных отношений в целом, а ограниченного внутреннего «я». Сэр Джеймс Стонхаус в своих часто переиздававшихся «Молитвах для использования частными лицами» рекомендовал перед молением «уделять несколько минут исследованию себя. … Без такого ежедневного труда… молитвы суть формальность, неискренность и мерзость для Господа»[499].

Существовало мнение, что частная молитва лучше подготовит человека к общинным духовным обязанностям, и авторы руководств были озабочены судьбой тех, кто ведет беседу с Богом. Они одни могли подготовиться к диалогу – и первыми пожинали плоды. Как и полагается в обществе, которое все сильнее коммерциализируется, их побуждали искать ощутимой отдачи от потраченных времени и сил. Одно из самых практичных руководств – «Ежедневник: помощь в личной молитве» Чарльза Харфорда-Баттерсби – пример своего рода духовной двойной бухгалтерии. Большинство страниц этой книги были пустые, если не считать заголовка. На левой стороне разворота записывались «особые темы для молитвы», там же был столбец для указания дат, когда была высказана та или иная просьба. А на странице справа записывались «ответы на молитвы» – опять же с указанием даты, когда Всевышний дал ответ[500].

Кроме того, случались серьезные практические конфликты между необходимостью молиться в одиночестве и насыщенной жизнью семьи. Достичь той степени пространственного и психического отстранения, которой требовало частное соблюдение религиозных предписаний, было далеко не просто. «Есть, однако, особые трудности на пути постоянной и усердной тайной молитвы», – предупреждал преподобный Эдвард Биккерстет:

…помимо противодействия внутренней порочной природы, еще и соблазны внешнего мира постоянно увлекают нас, заставляя забыть о долге. Великий враг наш Сатана также использует любое искушение, чтобы удержать нас от тайных молитв. Нам не так трудно читать Библию, ходить в церковь или слушать проповеди, как, сохраняя стойкость, продолжать наши постоянные, усердные и исполненные веры частные молитвы[501].

В этом смысле сатана принимал мирские, но тем не менее глубоко вредительские формы. Даже если, скажем, в доме и была задняя комната или какое-то еще специальное помещение, нельзя было добиться того, чтобы домашняя жизнь не попыталась туда вторгнуться, будь то в виде нерадивого слуги, неблагоразумной жены или невоспитанных детей. «Это правда», – отмечал автор «Десятиминутной рекомендации частной молитвы», –

нет убежища столь священного и столь далекого, которое человек Божий мог бы найти себе в сущем мире, но оно подвержено вторжениям и может быть раскрыто. Вы не можете скрыться в задней комнате так незаметно и закрыть за собою дверь так быстро, чтобы какой-нибудь враг благочестия не узрел этого и не проник туда вместе с вами либо не принялся назойливо стучать в дверь, чтобы его впустили[502].

Хотя дом приобретал форму и функции места религиозных отправлений, он все же не был церковью. Он был многофункциональной сущностью со множеством ежедневных требований к каждому помещению.

Руководства по частной молитве были пронизаны тревогой по поводу возможного отступления от веры. Слишком часто благие намерения сводились на нет из-за внешнего давления или внутренних неудач. В монастырской обители, этой отдаленной модели религиозной семьи, для поддержания дисциплины в соблюдении духовного устава существовали вспомогательные ритуалы[503]. В домах же представителей среднего класса не было колоколов, которые созывали бы членов домашней общины на службу первого часа и еще на шесть богослужений подряд в течение всего канонического дня. Вместо жесткой кровати в келье и шествия по каменным полам к часовне там были удобный матрас и постельное белье, а также множество светских забот с самого утра. «Среди отвлекающих моментов насыщенной жизни, – замечал Чарльз Харфорд-Баттерсби, – молитвой легко пренебречь»[504]. Было крайне важно, чтобы решимость подкреплялась рутиной, хотя бы в форме сосредоточенной личной молитвы в начале и в конце дня. В противном случае было слишком легко найти оправдания для прекращения соблюдения обрядов. «Невозможно переоценить совершенную необходимость произнесения утренних и вечерних молитв, – писал Картер в «Книге тайных молитв». – Не будет преувеличением сказать, что от исполнения этого долга зависит ваше спасение. Это жизненно важно. Поэтому смотрите на это как на вопрос жизни и смерти и никогда не поддавайтесь безделью или сиюминутному желанию пренебречь этим»[505].

Постоянным препятствием была большая сложность буржуазной семейной жизни – как дома, так и вне его. Побег из нее был, по сути своей, менее привлекательным, чем участие в ней. Сколь бы искренним ни было намерение провести время наедине с Богом, всегда находились противоречащие этому обязанности и отвлекающие искушения. Главной функцией множества руководств было укрепление самодисциплины. Альфред Дейл в книге «Взгляд ввысь: маленькое руководство по молитве для личного или семейного пользования» писал, что рассчитана она «в основном на всех тех, кто оставил или же чересчур легкомысленно воспринимает священный алтарь личной или домашней молитвы»[506]. Потребность в такой литературе была очевидна. «Поэтому позвольте мне обратиться к каждому из вас с вопросом, – писал Моррис в «Простых службах для простых людей», – есть ли у вас привычка и любовь к частым уединенным молитвам? Выделили ли вы время для ежедневного исполнения этого долга и пользуетесь ли всяким удобным поводом для него? Или же погоня за удовольствиями, забота о семье, обязанности по работе, ошибочно полагаемые в качестве препятствий, мешают вам иметь такую привилегию?»[507]

В то время как одиночные виды досуга, переплетенные с социальной домашней жизнью, были по большей части альтернативными способами наслаждаться благополучной жизнью среднего класса, частная молитва являлась, по сути, отказом от беззаботности и потакания своим желаниям. Если в молитвах могли содержаться благодарность за уже полученные блага и просьбы о новых дарах, то сам процесс требовал временного отказа от комфорта. Моул в «Тайной молитве» ясно дал читателю понять необходимость жертвы: «Теплая постель, когда мы просыпаемся, яркий огонь поздним вечером, удовольствие от книги или беседы или что бы то ни было еще – должны отступить, если мы хотим перед сном узреть лик Царя Небесного»[508]. Уединение было одновременно и условием интенсивного разговора с Богом, и способом скрыться из поля зрения других членов семьи. Едва только дверь в заднюю комнату или спальню была закрыта, никто не знал, что именно делает исповедник. По замечанию Моула, в этой практике было «своеобразное искушение лености и небрежности – оттого лишь, что она секретна»[509]. Благоустроенная спальня способствовала неправильным побуждениям. Немало чернил ушло в пособиях на обсуждение практического вопроса о том, где молиться. В самом начале и в конце дня очевидным местом была сама постель или, если времени было мало, место переодевания. Но физическое тепло и расслабленность считались не отвечающими требованиям этого занятия. Лучше было быть минимально одетым и стоять на твердом полу, покрыт он ковром или нет. Состояние тела было крайне важным для хода духовного диалога. «Когда вы одеты, – советовал преподобный Эдвин Гобсон, – встаньте на колени в том месте своей комнаты, где вы можете сделать это наиболее удобно и благоговейно; если у кровати, то избегайте сидячей позы, помня, что если избрать ленивый, снисходительный к себе способ стоять на коленях, то это непременно приведет к вялой и слабой молитве»[510].

Определенный уровень дохода делал частную молитву одновременно удобной и более затруднительной. Молитвенное одиночество было настоящим трудом, который стал возможен благодаря росту благосостояния. Пособия составлялись профессиональным духовенством для домов представителей среднего класса. Было признано, что указанные в них ритуалы уединения зависят от определенного качества жилья. Менее благополучные семьи либо игнорировались, либо им советовали найти место для общения с Богом за пределами переполненного жилища. «Бедные люди, у которых есть лишь одна квартира, – писал преподобный Биккерстет, – могут причащаться этому духу, молясь везде, где могут быть одни. Для Исаака молельной комнатой было поле»[511]. Едва ли это была уместная аналогия для тех, кто жил в тесноте растущих городов. Пусть удобства и делали одиночное соблюдение обрядов более затруднительным, но их отсутствие делало его практически невозможным.

Сестринские общины и женские монастыри

Частная молитва была средством воспитания христианской веры в условиях семейной жизни, полной отвлекающих факторов. Более радикальной реакцией был отказ от дома. Британия XIX века унаследовала глубоко укорененную враждебность по отношению к закрытым религиозным общинам. Эпохальный билль об эмансипации католиков 1829 года не затрагивал монастыри. Деятельность подобных учреждений была по-прежнему запрещена законом, и любой находящийся в стране член заморского ордена подлежал депортации[512]. Хотя католические женские монастыри и не подвергались специальным санкциям, предполагалось, что на них распространяется тот же запрет, и казалось маловероятным, что протестантские деноминации заведут у себя практику, столь сильно напоминающую худшие проявления папистской религии. Однако за десять с небольшим лет после билля как признанная церковь, так и ее римско-католическая соперница создали обнесенные стеной учреждения, которых в Британии не было со времен Томаса Кромвеля. Первая обитель, открытая в Англии после Реформации, была основана сестрами милосердия в Бермондси в 1839 году[513]. В 1844-м было завершено строительство цистерцианского аббатства Маунт-Сент-Бернард, а годом позже в трущобах вокруг Кингс-Кросса было основано англокатолическое сестричество Парк-Виллидж[514]. После восстановления католической иерархии в 1850 году кардинал Уайзмен создал пятнадцать мужских и двадцать три женские общины[515]. Темпы создания монастырей все возрастали, и к середине 1870-х в Соединенном Королевстве уже насчитывалось более двухсот католических монастырей, в которых жили три тысячи монахинь[516]. Англиканская церковь сделала еще большую ставку на женские общины: к 1900 году у нее было уже более девяноста сестринских общин или подобных учреждений. С момента основания Парк-Виллиджа более десяти тысяч женщин в то или иное время покинули семьи, чтобы присоединиться к закрытому протестантскому ордену[517].

Сторонники новых институтов рассматривали личную изоляцию не как результат, а как причину отказа от семейной жизни. Движущую силу роста сестринства исследовал сочувствующий англиканский епископ А. П. Форбс:

У тысяч и тысяч людей нет никакой родни; других бросили бессердечные родители; у третьих был кто-то, кто служил им опорой, но смерть забрала у них эту опору; четвертые были оставлены своими защитниками, вступившими в новые связи. Такое положение дел наблюдается более или менее во всех классах общества. Всюду есть те, кто в силу обстоятельств оторван от домашних связей или чьи связи настолько слабы, что они находят законное занятие, которое несет в себе сострадание и любовь многих и сестринское отношение святости и чистоты, истинное благословение. Если не задуматься об этом как следует, едва ли можно представить себе, сколько в этой стране одинокости от всех этих причин; и мы без сомнения утверждаем, что, сравнивая с другими государствами Европы, ни в одном нет таких дома и приюта, какие дают эти сестринские общины, или столь же благословенных, как эти[518].

Под «одинокостью» Форбс имел в виду нечто близкое к тому, что сегодня понимается под одиночеством и что будет рассмотрено нами в седьмой главе. Это не были женщины, решившие сбежать от общества. Скорее они были вынуждены – в силу демографии, социальных условностей и профессиональных запретов – жить, не имея близких отношений или целенаправленного институционального участия. Перепись 1851 года подтвердила давнее подозрение, что в викторианском обществе было слишком много женщин, чтобы все они могли исполнить свое предназначение, связанное с браком и материнством[519]. Более чем полумиллионный избыток женщин в почти двадцатимиллионном взрослом населении обусловил неизбежное для многих из них будущее – жить в лучшем случае на периферии семей своих родственников.

Для этих женщин, равно как и для тех, которые, пусть и нашли себе мужей, не видели больших перспектив, чтобы реализовать свою умственную и нравственную энергию, формальное сестринство представлялось все более привлекательным[520]. Оно означало сформированное, поддерживающее сообщество, выражение их христианской веры и – впервые – возможность приобрести профессиональные навыки, которые можно было бы поставить на службу обществу, столь явно подверженному угрозе нищеты и связанных с нею лишений. Анна Джеймисон объясняла:

Есть тысячи и тысячи женщин, у которых нет ни защиты, ни руководства, ни помощи, ни дома и которые под абсолютным влиянием обстоятельств и необходимости, если не порыва и предпочтения, стремятся проявить в большом сообществе заботу, домашние инстинкты, организаторские способности, которыми Бог наделил их; но эти инстинкты, забота и способности должны быть сперва надлежащим образом развиты, затем надлежащим образом испытаны, а затем уже направлены в широкие и полезные русла соответственно индивидуальным наклонностям[521].

Те, кому не нашлось места в обычном викторианском доме, искали иной судьбы по тем же причинам, которые побудили Гарриет Мартино и Флоренс Найтингейл предаться управляемому уединению в больнице (как показано в предыдущей главе)[522]. В обоих случаях имела место потребность в контролируемом пространстве, в котором устремления и деятельность не определялись мужской властью. В 1851 году тридцатичетырехлетняя Флоренс Найтингейл посетила протестантскую общину диаконис в Кайзерсверте (Германия), ставшую влиятельной моделью для построения английских сестринских общин[523]. Она была глубоко впечатлена размахом работы, которая охватывала больницы, психиатрические лечебницы, богадельни, сиротские приюты и обычные школы, а также навыками, которым обучали женщин, и уважением, с которым к ним относились в принявшей их общине[524]. По возвращении в Англию она написала свою первую опубликованную работу – очерк жизни в Кайзерсверте, в предисловии к которому объяснялась необходимость подобных учреждений: «Если… есть много женщин, которые не замужем, и еще больше таких, которые проживают третью часть обычного срока жизни незамужними, и если конец их жизни не должен быть посвящен интеллектуальной деятельности, то что же им делать с этой жаждой действий, полезных действий, которую испытывает каждая женщина, если она не больна ни умом, ни телом?»[525]

К религиозному обоснованию работы в Кайзерсверте и новых британских общинах Найтингейл относилась неоднозначно. Она отмечала качество навыков, которые преподавались в учебных заведениях и применялись сиделками, подготовленными сестрами милосердия в Крыму, но в целом осуждала любую подчиненность своей профессиональной миссии духовным мотивам и структурам. Тем не менее ее взгляды оставались сравнительно благосклонными на фоне той враждебности, которую вызвало восстановление закрытых общин в Британии[526]. На протяжении всей второй половины XIX века в брошюрах и статьях, на публичных собраниях и в парламентских дебатах утверждалось, что те, кто проходил через двери монастырей, обменивали одинокость на одиночество в его самом разрушительном и необратимом виде. Кардинал Уайзмен так обобщил расхожую характеристику женщины, пришедшей в одну из создававшихся им общин:

Юное, творческое создание, разочарованное в искренней любви; романтичная энтузиастка, думающая лишь об идеальном совершенстве, мечтающая о «печальной келье» и «заоблачных раздумьях»; молодая плакальщица, поникшая под грузом утраты всех своих близких, за которой холодно присматривают в чужом доме; так представляют себе тех, кто сам избрал для себя жизнь в женском монастыре[527].

«Печальная келья» будет находиться в центре внимания при многократных попытках подвергнуть закрытые ордены инспекции как светскими учреждениями, так и религиозно-критическими группами[528].

Масштабы противоречий отчасти были обусловлены бременем прошлого. Новые общины были не только ответом на конкретные социальные проблемы средневикторианской Британии, но и сознательным возрождением институтов ранней церкви. Сама идея закрытых орденов, мужских или женских, сразу же пробуждала многовековую враждебность по отношению к злоупотреблениям, которые в них якобы происходили. Сторонники их реставрации утверждали, что противоречия, которые так ярко присутствовали в трудах протестантов XVIII века, не нужно принимать в расчет. Они могли перешагнуть через неудачи последнего тысячелетия и обсуждать лишь поведение основателей христианской религии. Джеймс Милнер, чьи труды, как мы отметили в первой главе, положили начало возрождению интереса к раннему христианству, просто прошел мимо всей последующей истории. «Ужасные пороки монашества, – объяснял он, – должно отнести на счет его вырождения в последующие времена, а не его первого учреждения»[529]. Как писал Джон Генри Ньюман в своей влиятельной «Церкви Отцов», в монашеской жизни не было «ничего, кроме, конечно, того, что было совершенно христианским и, при определенных обстоятельствах, образцовым»[530]. У Оксфордского движения, которое являлось движущей силой в деле создания обнесенных стеной сообществ в англиканской церкви, было мало времени, чтобы ввести какие-либо организационные или богословские нововведения после VI столетия[531]. Его критики не были столь снисходительными. Автор Fraser’s Magazine, выступая против монастырей, утверждал, что «со времен Реформации суждения народа в целом о монашеской жизни не претерпели никаких изменений»[532]. Обсуждение качеств, отличающих обнесенные стеной сообщества, началось на повышенных тонах. Обзорная статья в Edinburgh Review о первых сестринских общинах предвосхитила уровень дискуссии, характерный для их сторонников:

Мы не боимся ни аргументов, ни вопросов. Чего мы боимся, – нужно это признать, – так это крика, крика, против которого ни здравомыслие, ни милосердие, ни религия ничуть не помогут. Протестантизм в опасности! Паписты идут! Лишь оттого, что некоторое число одиноких женщин договорились жить в одном доме, носить одно платье и объединить свои заработки и усилия в один общий фонд для облегчения некоторых признанных социальных зол, весь Апокалипсис, наверное, в миллионный раз перевернут вверх дном, чтобы доказать: на них знак зверя[533].

Первые сестринские общины были основаны в период нарастания антипапизма, подпитываемого ростом ирландской иммиграции после Великого голода и восстановлением католической иерархии в Британии[534]. Католические ордены осуждались как возврат к порочному прошлому, протестантские – как инструменты будущего захвата англиканской церкви[535]. Анна Джеймисон в 1855 году замечала: «Внезапно эта тема обрела форму, взывающую к народным симпатиям. Имена и дела теперь звучат через медную трубу публичности и смешиваются, к несчастью, с партийной и сектантской разладицей»[536]. Враждебности к новым институтам способствовало и понятие об одиночестве как о репрессивном и разрушительном опыте. С самого начала ассоциирование закрытых религиозных общин с уходом от повседневного социального взаимодействия поставило их не на ту сторону истории. Угрозы и потрясения нового индустриального мира требовали прежде всего мирского участия, а не духовного отстранения[537]. «Так грешное и скорбящее человечество, – писал Альфред Вишарт в своей истории монашества, – нуждающееся в руководстве и утешении, которые могут дать святые люди, было позабыто в стремлении к личному умиротворению и будущему спасению»[538]. Это говорилось и изнутри господствующей церкви, и извне. Едва появилась первая сестринская община, англиканская газета The English Churchman обрушилась на идею уединения с такими словами:

Каковы бы ни были обстоятельства, некогда оправдывавшие определенных благословенных святых в их одинокой жизни, – не дай Бог нам сказать, что им не было оправдания, – мы понимаем, что в наше время, когда столько невежества, порока, бедности, страданий и печали со всех сторон, одиночество, за исключением очень особых случаев, эгоистично и греховно. Христиане и христианки должны вставать и действовать. Если у них нет обязанностей дома или среди родных и близких, тогда есть у них обязанности вне дома, среди невежд, бедняков и страдальцев[539].

Дело усугублялось физическим присутствием разрастающихся общин: каждая из них требовала строительства или переоборудования собственного здания с запирающимися дверями, обнесенным стеной двором, а к тому же, как утверждалось, и зарешеченными окнами. Как мы увидим в следующей части этой главы, первая современная типовая тюрьма в Пентонвиле с ее отдельными камерами для одиночного заключения открылась всего за три года до появления первого монастыря, и образы этих двух проектов наложились друг на друга. «Почему они так похожи на тюрьмы, – вопрошал автор статьи под названием «Монастыри Соединенного Королевства», – и так не похожи на частные жилые дома или даже хотя бы на государственные учреждения английских городов?»[540] Представление о том, что уязвимые юные девушки оказываются «замурованы» в монастырях, стало буквальным и метафорическим описанием их страданий[541]. Полупорнографическая традиция монашеских откровений, начатая Мэтью Льюисом, породила «Ужасающие откровения Марии Монк», впервые опубликованные в Америке в 1836 году и широко распространившиеся в Британии[542]. В этой книге рассказывалось, как монашкам затыкали рот кляпом и запирали их в карцере[543]. Между двумя строительными программами проводились постоянные параллели. «У них все те же характеристики, что мы наблюдаем в исправительных домах, колониях и тюрьмах на нашей земле, – писал Хобарт Сеймур. – Те же высокие стены, те же массивные ворота, те же зарешеченные окна и те же решетчатые проемы; тот же скучный, унылый, безрадостный вид, тот же непривлекательный, отталкивающий, безжизненный облик, та же неприступность снаружи, то же отсутствие шанса на побег внутри»[544]. Замысел находит воплощение в архитектуре. Как замечали некоторые, монастыри, не имевшие цели заключать своих обитателей в камеры, попросту не имели бы их. «Если никого не заточают, – рассуждал автор книги «Английские монастыри – что это такое?», – если послушники не приковываются к своим каморкам, то к чему такая готическая толщина стены, такие болты, такие прутья и решетки, такие тайны молчания и уединения, такие упорные попытки не дать обитателю услышать голос родственника или увидеть письмо из „внешнего мира“?»[545] Традиционные домашние пространства приобретали новый смысл. Джону Генри Ньюману пришлось написать в «Таймс» заявление, что подземные помещения в Колвичском монастыре предназначены исключительно для хранения вина, а позднее он был вынужден защищать подвалы в бирмингемской молельне, объясняя, что они нужны для хранения угля.

Особое внимание уделялось управлению современными системами связи. В период, когда «почта за пенни» начала расширять категорию сетевого уединения – средства, с помощью которого человек мог быть один и при этом легко контактировать с другими, – закрытые ордены стремились не только ограничивать визиты семьи и друзей извне, но и контролировать получение и написание писем[546]. Автор критического обзора «Сестринства в Церкви Англии» выражал сожаление по поводу «того факта, что эти монастырские учреждения закрыты для всех нежелательных посещений и что любой из их обитателей может быть изолирован от любых контактов и от общения с семьей и друзьями»[547]. Обитатели были ущемлены в возможности облегчить свое чувство физической изоляции на всех уровнях. Корреспонденция подвергалась цензуре по очевидной аналогии с тюремной почтой, книги отсеивались по объему и содержанию. Это было двустороннее исключение: обитатели не могли рассказать посторонним о своей жизни; посетители не могли свободно войти в помещение, чтобы все узнать самим. По мнению критиков как женских, так и мужских общин, требовалось как минимум расширить недавно учрежденный аппарат государственных инспекторов. «Если обители и монастыри должны существовать по всей этой свободной стране, – утверждал автор книги «Английские монастыри – что это такое?», – то на тех же самых условиях, что и приюты, и тюрьмы»[548]. В парламенте был предпринят ряд попыток создать инспекцию по закрытым орденам, каждая из которых была разбита тем возражением, что все это частные обители, подчиняющиеся соответствующей церковной иерархии. Религиозным орденам удалось избежать и другого варианта проверки – со стороны созданной в 1853 году Комиссии по вопросам благотворительности[549].

«Правда в том, – писал Хобарт Сеймур в «Женских монастырях» (1852), – что всю внутреннюю жизнь монастырской системы скрывает завеса; секретность, загадочность и маскировка – вот ключевые элементы ее природы»[550]. В этом непрозрачном мире мог расцветать любой порок, особенно когда дело касалось впечатлительных девушек, оторванных от естественной власти своих родителей. И в документальных (насколько можно предполагать) исследованиях, и в расцветшей сенсационной литературе присутствовала навязчивая одержимость подавленной сексуальностью. Красивых молодых женщин заставляли уйти из их семей и подвергали скрытым соблазнам и злоупотреблениям за высокими стенами и запертыми дверями[551]. Генерал сэр Ричард Фейр в книге «Разоблаченное монашество» (1890) обобщил критику более чем за четыре десятилетия. Едва вновь прибывшие принимали обеты послушания, бедности и целомудрия, они оказывались беззащитными перед репрессивным режимом, «опирающимся на свободное использование клеток и подземелий, а также перед бесчеловечной жестокостью и пытками этой системы, которые за нескольких лет сводят тысячи подвергшихся им молодых девушек либо с ума, либо в преждевременную могилу»[552]. Различие между медитативной кельей древнего монастыря и карцером современной тюрьмы было размыто. Сочетание духовной тирании и физической изоляции в запертых помещениях представляло серьезнейшую угрозу для психической устойчивости молодых женщин, которые, как признавалось, были гораздо менее способны противостоять подобному давлению, чем послушники мужского пола.

Общее осуждение сестринства периодически усиливали локальные скандалы, которые охотно подхватывала национальная пресса. В 1852 году Генриетта Гриффитс сбежала из Норвудского монастыря и рассказывала о нем, в частности, следующее:

Меня держали в одной комнате три недели, с четырех утра до девяти вечера, и не разрешали выходить ни с какой целью. Еду мне приносили. В комнате было место только для стола и стула, но ни того ни другого там не было, и мне приходилось лежать на полу. Там было окно, но оно было закрыто, и я все время находилась в темноте[553].

Комната из Нагорной проповеди служила теперь куда более зловещей цели. В 1865 году Кэтрин Селби перелезла через стену Колвичского монастыря, и в последовавших за этим дискуссиях утверждалось, что для строительства «едва освещенных подземных помещений» подозрительного назначения был нанят местный плотник. Четыре года спустя в обществе возникла новая затяжная дискуссия, когда Сюзанна Мария Саурин подала в суд на мать-настоятельницу монастыря вблизи Халла за незаконное заточение после разлада в отношениях внутри общины. Утверждалось, что «в течение последних семи месяцев своего пребывания в монастыре, после того как она упорно отказывалась уходить, она была приговорена к полному молчанию, ограничена одноместной комнатой и отправлена в кровать, на которой недоставало одеял»[554]. В глазах «Таймс» этот опыт был вдвойне гендерным. Закрытое сообщество женщин было уникальным образом подвержено несправедливым властным отношениям. Сюзанна Саурин страдала «в течение долгого времени от целого ряда трудностей, унижений и оскорблений, а также от досадных неудобств, которые могут причинять только женщины и которые, следует признать, только женщины и могут терпеть»[555]. «Сбежавшая монахиня», спасшаяся из запертой камеры и обнесенного стеной монастыря, чтобы рассказать миру свою историю, стала признанным литературным жанром. Еще в 1880-х годах международной знаменитостью стала бывшая американская монахиня Эдит О’Горман, ездившая с выступлениями о своем заточении по Северной Америке, Англии и колониям, а также вступившая в шумный конфликт со «спасенной монахиней» Эллен Голдинг[556]. На обложке вышедшего в 1913 году английского издания истории О’Горман изображено лицо несчастной монахини, выглядывающей через зарешеченное окошко в двери[557]. Крайность этой традиции представляла фигура «замурованной монахини», приговоренной к смерти в заложенной кирпичом камере за нарушение правил монастыря[558].

Если учесть, что во второй половине XIX века в Британии было основано множество общин, в основном избегавших внешних проверок и юридического вмешательства, о тамошних возможных злоупотреблениях нельзя судить с уверенностью. Вообще говоря, в небольших замкнутых сообществах напряженность и уровень конфликтов были, скорее всего, невелики. Но, по едкому замечанию Флоренс Найтингейл, они были куда более распространены в хваленой домашней жизни. «Я знала много монастырей, – писала она, – и о мелкой, мучительной тирании, которая должна была там происходить, но я не знаю ничего подобного мелкой и мучительной тирании в доброй английской семье»[559]. В значительной степени одержимость одинокими кающимися, вольно или невольно заключенными в своих кельях, была скорее функцией мифа, чем реальности. Она проистекала из давнего напряжения между затворническим (одиночным) и общежительным (общинным) монашеством. Этимология слова «монах» – monachus, или одиночный, – породила образ отшельника-аскета, отвергшего всякую компанию во имя стремления к общению с Богом[560]. Но как бы ни прославлялись отцы-пустынники ранней Церковью, создание постоянных общин, особенно в начале второго тысячелетия, требовало баланса между двумя этими тенденциями. Индивидуальное созерцание, обособленное не только от общества в целом, но и от остальных членов ордена, оставалось важным требованием. В своей крайней форме оно рассматривалось как по сути своей нестабильное состояние, до опасного далекое от всех форм того, что являлось теперь высоко структурированной церковной иерархией. Своеобразной золотой серединой между этими двумя формами свидетельствования было решение, найденное в основополагающем уставе святого Бернарда[561]. Монахи подолгу молились в своих кельях, но в течение дня собирались вместе на семь литургических богослужений, а кроме того, признавали власть главы общины. Различные ордена располагались в определенных точках затворнически-общежительного континуума, но ни один из них не одобрял полного ухода в себя, будь то в келье или в какой-нибудь дикой местности.

Возрождение монашества в урбанизирующейся и индустриализирующейся стране заставило пересмотреть баланс между одиночным и социальным. Джон Генри Ньюман, который, будучи ведущим членом Оксфордского движения, много сделал для пробуждения в англиканцах интереса к религиозным обществам, получил возможность создать собственное учреждение, когда присоединился к католической церкви[562]. Для своей общины в Бирмингеме он выбрал модель, основанную на «оратории» святого Филиппа Нери[563]. Там было место для частной молитвы, но больше всего община напоминала типичный оксбриджский колледж: образованные джентльмены могли изучать и обсуждать католическое богословие, а в свободное время заниматься пастырской работой в городе. Аналогичный выбор вставал и перед новыми сестринскими общинами[564]. Так, в общине Парк-Холл велись бурные споры о том, на чем следует сделать акцент: на жизни в созерцании или же на добрых делах во благо общества. Большинство последующих орденов предусматривали в своем распорядке дня как индивидуальную молитву в кельях, где женщины спали, так и общинное богослужение, однако на практике их участие в облегчении лишений и страданий во внешнем мире оставляло мало времени и сил для одиночного созерцания или хотя бы уединенного чтения. «Другим абсолютным правилом идеального сестричества, – писала Дина Крейк, – должна быть работа. В нашем XIX веке мы не можем вернуться к средневековым идеям об экстатическом мистицизме или телесном покаянии»[565]. Общая закономерность состояла в том, что обеты бедности, целомудрия и послушания дополнялись приверженностью служению, хотя некоторые католические учреждения по-прежнему относились с подозрением к любой деятельности, отвлекающей от соблюдения религиозных обрядов[566].

С небольшим преувеличением один сочувствующий автор писал о «рукопашной схватке с бедностью, преступностью и болезнями, которой английские сестры посвятили себя в последние тридцать лет»[567]. Они должны были обучаться все более серьезным профессиональным навыкам в таких областях, как медсестринское дело и преподавание, и применять их без какого-либо заработка, лишь за почти скудное, пусть и регулярное, питание. Не одиночество, а истощение было главным условием их жизни. В качестве компенсации они получали ощущение социальной и духовной цели и принадлежность к сообществу женщин, дающему возможности и оказывающему поддержку. Здесь трудно подвести точный баланс. В случае с девушками из семей среднего класса, составлявшими большинство послушниц, оставленные ими матери и сестры, вероятно, имели в повседневной жизни больше возможностей для уединения, как это было показано в предыдущей главе. Государство в конце концов вмешалось – но не для того, чтобы проверять или дисциплинировать, а чтобы со временем создать светские профессии, связанные с заботой о других. Это позволило женщинам приобретать и применять профессиональные навыки без необходимости уходить из семьи в религиозный орден, хотя они по-прежнему стояли перед выбором между карьерой и браком вплоть до ХХ века[568].

Ужасы одиночества

Энергичнее, чем о закрытых орденах, спорили лишь о параллельной реформе пенитенциарной системы. Здесь наблюдалось похожее сочетание оспариваемых свидетельств, сомнительных мотивов и спорных результатов. В обоих случаях центральное место занимала христианская концепция одиночества, одновременно влиятельная, опасная и принципиально непредсказуемая по своим последствиям. С открытием в 1842 году тюрьмы в Пентонвиле долгие дебаты наконец воплотились в специализированной институции. В конце XVIII – начале XIX века стала очевидна необходимость в систематической альтернативе прогнившим, убогим, краткосрочным тюрьмам и отвратительному театру смертной казни[569]. Для все большего числа комментаторов решение заключалось в общем возрождении христианства и применении одной из наиболее глубоких его практик. Ощущение кризиса пенитенциарной политики было общим для модернизирующихся государств Европы. Многообещающая модель начала XVIII века заимствовала распорядок у католического монастыря. В 1703 году в Риме, в соответствии с инициативой папы-реформатора Иннокентия XII, был открыт Casa di Correzione (исправительный дом) Сан-Микеле-а-Рипа[570]. Это была специальная тюрьма для малолетних преступников, основанная на принципах гигиены и молчания. Мальчики содержались в чистых камерах, спали отдельно друг от друга и не имели права разговаривать при выполнении дневных заданий. Этот режим воплощал в себе новую антитезу одиночества и общения. Разговор между заключенными считался вредным для их реабилитации. Исправительный эффект длительного заключения постоянно подрывался расширением возможностей для общения между осужденными. Злостные преступники пагубно влияли на мелких правонарушителей, и в результате заключенные как группа образовывали неконтролируемую школу порока.

В европейских дебатах молчание понималось шире, чем простое отсутствие словесного общения. Возрос интерес к позитивной функции предотвращения разговоров. Джон Ховард, автор первых систематических реформ английских тюрем, собрал информацию о целом ряде международных моделей, в том числе о соответствующих учреждениях в Соединенных Штатах и Германии[571]. Он размышлял о конструктивном воздействии изоляции на заключенных в тюремной среде. «Одиночество и молчание благоприятствуют размышлениям, – писал он, – и могут привести к раскаянию»[572]. В Casa di Correzione запрет на разговоры рассматривался как форма покаяния; духовная функция долгой молчаливой медитации была также исследована в трудах о тюрьмах доминиканского монаха дона Мабильона, опубликованных посмертно в 1724 году. Отшельническая традиция, на которую он опирался, была общим наследием как католической, так и протестантской церкви и оказала сильное влияние на автора важнейшего из опубликованных в Англии XVIII века проектов тюремной реформы.

Джонас Хэнуэй был евангелическим социальным реформатором, который интересовался целым рядом тем, связанных с бедностью и моральным упадком своего времени. Что касается тюрем, то он знал, что вступает в бурную дискуссию. «У каждого есть план, – писал он в 1776 году, – и излюбленная система; моя – одиночество в заточении»[573]. Его система взглядов возникла из анализа пороков общества: «Первое соображение: не являются ли неверие и пренебрежение религией ведущей причиной бедствия, на которое мы сетуем?»[574] Богатые перестали быть моральными лидерами, церкви отступили на обочину людской жизни, а дисциплинарные институты государства были, мягко говоря, бесполезны. В отношении тюрем Хэнуэй разделял мнение прежних реформаторов: разговоры мешают исправлению. «Если самый безопасный способ уберечь заключенного от отравления ядовитым дыханием товарищей по греху, – писал он, – и увести его с порочного пути состоит в том, чтобы лишить его всякой возможности пагубного общения, то можно ли сомневаться, будем ли мы это делать?»[575]

Как только заключенного помещали в отдельную камеру, он мог начать испытывать глубокие преимущества вынужденного размышления. «Одиночество, – писал Хэнуэй, – выполнит, таким образом, свое дело – не туманно, формально и бессмысленно, а произведя реальную перемену в сердце, – и поднимет павших, и защитит наиболее уязвимых»[576]. Суть наказания состояла в том, что, вместо того чтобы отвергнуть заключенного как павшего окончательно и бесповоротно, оно признавало в нем брата-христианина, не менее способного к искуплению в размышлении и молитве, чем любой другой человек. Заключенный в одиночестве по-новому переживал само время. Жизнь, полная бездумных поступков, сменится дисциплинированным обдумыванием. Длинные дни в камере заставят задуматься как следует. В таком возвышенном состоянии заключенный станет размышлять о своем прошлом и будет вынужден задуматься о своем будущем в этой и следующей жизнях. Благочестивый евангелист Хэнуэй стремился создать такие условия, в которых заключенные смогут воспроизводить его собственные ежедневные обряды: «Пусть человек будет поставлен в такое положение, при котором он едва ли сможет избежать анализа своего душевного состояния, и он устремит свой взор по ту сторону могилы – не только с надеждой на хорошее, но и в страхе перед грядущим ужасом»[577].

Одиночное заключение соединяло в себе самый благожелательный и самый жестокий ответ на преступление. Оно давало заключенному возможность непрерывного размышления, которая в обществе в целом зачастую доступна лишь беспечным и богатым. В то же время длительная принудительная изоляция – самая страшная перспектива, в которой заключенный придет к Богу вследствие своего мучительного положения. «Размышление не может утратить всей своей силы, – замечал Хэнуэй, – и сердце человека не может так окаменеть, но рассмотрение своей бессмертной доли под воздействием ужасов одиночества откроет его разум. Он будет ощущать свое положение как промежуточное между двумя мирами и как подготовку к обоим»[578].

В свете споров, вызванных задержкой в реализации программы Хэнуэя, важно отметить, что и он, и другие реформаторы вполне отдавали себе отчет в деструктивном потенциале своей системы[579]. За полвека до обрушившейся на них критики они спрашивали себя, выдержит ли человеческий разум предлагаемое наказание. Хэнуэй подошел к этой проблеме решительно: «Наказание слишком ужасно. Может ли кошмар одиночного заключения довести заключенного до самоубийства?» На этот вопрос у него было два ответа. Первый заключался в апелляции к изначальной пользе продолжительных размышлений, столь часто спасающих человека от необдуманных действий, чреватых самоуничтожением[580]. Второй состоял в обращении за помощью к религиозным специалистам. Новые виды построенных помещений должны были сопровождаться новыми уровнями личного вмешательства. На каждом шагу заключенный должен был иметь возможность обратиться за поддержкой и руководством к квалифицированным духовным наставникам. Как вспомогательный персонал тюрьмы должен состоять из наемных работников, не зависящих более от взяточничества и вымогательства, так и их религиозным коллегам должна быть предложена новая система подготовки и прохождения службы. Капелланы должны стать ключевыми фигурами в обеспечении того, чтобы одиночное заключение выполняло свои функции и удерживало в определенных рамках свои ужасы.

В краткосрочной перспективе Хэнуэй не оказал большого влияния на строительство тюрем и управление ими. В Законе о тюрьмах от 1779 года была закреплена номинальная ориентация на одиночное содержание заключенных по крайней мере в ночное время, однако днем заключенные должны были быть настолько заняты ручным трудом, что у них оставалось мало времени для духовного созерцания. Потребовалось еще полвека дебатов, включая дискуссию о Паноптикуме Бентама, прежде чем государство инвестировало средства в проект Хэнуэя. Пентонвиль, первая образцовая тюрьма современной эпохи, был посмертным воплощением практически всех его предложений, включая такие детали, как замена имен заключенных номерами и требование носить маски в часовне и классной комнате для предотвращения разговоров. Однако прежде чем его чертеж воплотился в кирпиче и растворе, ожесточенная полемика об одном недолговечном нововведении по ту сторону Атлантики сделала термин «одиночный» настолько токсичным, что от него – как от ключевой характеристики его системы – пришлось отказаться.

В 1821 году в тюрьме штата Нью-Йорк в Оберне было открыто новое отделение на восемьдесят камер, в которых заключенные содержались в полном одиночестве: без физических упражнений, без каких-либо человеческих контактов, а также в условиях нехватки света и пищи. К этому времени вопрос о реформе пенитенциарной системы обсуждался на международном уровне, и хотя уже через два года режим в Оберне был изменен, его последствия широко обсуждались. Влиятельный текст о нем написали Гюстав де Бомон и Алексис де Токвиль; по-английски он вышел в 1833 году. Выводы авторов были ужаснее некуда:

Это испытание, от которого ожидали столь благоприятного результата, было роковым для большей части осужденных: для исправления их подвергали полной изоляции; но такое абсолютное одиночество, если ничто его не прерывает, не под силу человеку; оно уничтожает преступника без задержки и жалости; оно не исправляет, а убивает[581].

Этот вердикт стал ключевой точкой отсчета в современном дискурсе о наказании[582]. Позднее Quarterly Review писал:

Разум и тело под воздействием этого неуклюжего и варварского эксперимента разрушались; некоторые умерли, многие сошли с ума, двадцать шесть были помилованы, а остальных перевели в конце года. Этот катастрофический американский метод оказал сильнейшее влияние на изменение различных теорий тюремного наказания[583].

Есть две причины, по которым обернский опыт имел такое влияние. Первая – тон дебатов. Ставки были высоки: речь шла о будущей роли государства и организованной религии, о потенциальном уровне государственных расходов и – в случае неудачи – о последствиях для законопослушных граждан, все больше опасающихся растущей неэффективности личной дисциплины в индустриализирующемся обществе. Не было ни признанной доказательной базы, ни согласия по примененным психологическим теориям. Используемые категории поведения, включая надзор, социальное взаимодействие и само одиночество, были настолько глубокими, что дискуссия быстро превратилась в игру с нулевой суммой, в которой ни одна из сторон не желала видеть в аргументах другой никаких преимуществ[584].

Вторая причина – предсказуемый результат нью-йоркского эксперимента. Краткая попытка навязать тотальный, полностью светский опыт лишь подтвердила, насколько опасно одиночество. Этот урок заставил изменить язык. Одиночество несло с собой столько известных рисков и столь давний культурный груз, что в пореформенный период поставило под угрозу саму задачу достижения общественного консенсуса. К тому времени, как парламент санкционировал строительство Пентонвиля, слово «одиночный» стало означать «отдельный». В новом термине акцент делался на предотвращении взаимодействия между заключенными при регулярном вмешательстве тюремного персонала. Согласно Тюремному уставу 1843 года, заключенный в отдельной камере должен был принимать целую вереницу непрошеных гостей:

В камере его должны ежедневно навещать начальник, капеллан и доктор; также воспитатель – в часы, предписанные капелланом; также всякого заключенного во всякий день должен посещать служащий во время раздачи пищи и еще тогда, когда потребуется для надзора за его занятиями[585].

Для многих, кто следил за дебатами вокруг программы Хэнуэя, это разделение не имело смысла. Заключенные будут по-прежнему проводить большую часть дня и всю ночь в полном одиночестве в камерах, задуманных к тому же как звуконепроницаемые. Критикуя вариант, представленный в Редингской тюрьме, сэр Ричард Вивиан писал, что «это наказание настолько близко к одиночному заключению, что лишь предвзятый подход позволил бы положительно определить разницу между ними»[586]. Как бы ни настаивали сторонники пентонвильской модели на новом ярлыке, старые смысловые обозначения прочно закрепились в общественном дискурсе. Обозревая лондонские тюрьмы, Генри Мэйхью и Джон Бинни отметили, что «ее часто осуждают как очередную форму одиночного заключения, идея которого столь тесно связана в общественном сознании с мрачными подземельями и деспотичной жестокостью Средневековья, что одного этого достаточно для пробуждения сильнейшего отвращения в сердце каждого англичанина»[587].

Изменение в языке сделало еще более важным полное осуществление роли капелланов. Со времен Хэнуэя религиозный персонал становился все более важным элементом пенитенциарной системы. Его роль была официально закреплена в Законе о тюрьмах 1823 года, наделившем их полномочиями по надзору за всем тюремным персоналом, включая коменданта, и обязанностью сообщать о недостатках соответствующим органам власти[588]. В течение следующей четверти столетия ведущие капелланы становились общественными деятелями. Они рассматривали преподавателей грамотности как неотъемлемую часть собственного проекта и регулярно докладывали об их работе[589]. «При раздельном заключении, – поясняла комиссия по Пентонвилю, – одиночество облегчают более частые контакты с моральными и религиозными наставниками и более либеральное использование средств перевоспитания»[590]. Если «ужасы одиночества» должны были служить сдерживающим фактором для склонных нарушить закон, но при этом не угрожать психическому здоровью осужденных, то взаимодействие с профессиональными праведниками было крайне важным. Де Бомон и де Токвиль, изучавшие американские эксперименты, в этой их важности не сомневались. «Может ли быть более полезное для исправления сочетание», – писали они, –

чем тюрьма, которая подвергает заключенного всем испытаниям одиночества, ведет его через размышления – к раскаянию, через религию – к надежде; которая делает его трудолюбивым под бременем безделья и которая, хотя и причиняя муки одиночества, заставляет найти утешение в беседе с благочестивыми людьми, на коих он в противном случае смотрел бы с равнодушием и коих слушал бы без удовольствия?[591]

Они не были уверены, что новые системы можно было перенести в их страну, поскольку не считали, что католическое духовенство во Франции достаточно заинтересовано в реформе пенитенциарной системы и в том, чтобы посвящать время и силы обеспечению ее функционирования[592].

Это была двусторонняя сделка. Раздельное заключение облегчало работу капелланов, которые, в свою очередь, заботились о том, чтобы польза от одиночества превышала его опасности. Капеллан Престонской тюрьмы Джон Клэй писал, что «оно дает заключенному много торжественных и непрерывных часов для внутреннего усвоения того, что он мог открыть для себя во время ежедневных и воскресных богослужений в часовне. Таким образом, ясно, что камера, будучи бесполезной – если не вредной – без христианского служения, является наилучшим вспомогательным средством, которым христианский наставник может располагать в тюрьме»[593]. По-прежнему важны были традиционные воскресные службы. Как обнаруживали капелланы, общаясь с отдельными заключенными, уровень знаний основных постулатов христианства был по большей части настолько низким, что вести какую-то духовную беседу было весьма затруднительно. В течение же недели содержание заключенных в отдельных камерах облегчало работу священнослужителей. Капелланы могли требовать внимания каждого из своих подопечных, будучи уверенными в том, что им не будут мешать. «В тишине тюремной камеры, – утверждали ведущие сторонники раздельного содержания, – и когда исправление усмирило их, предостережения, обетования и утешения Евангелия трогают душу с удвоенной силой. У раздельной системы нет более благоприятного свойства, чем помещение, которое она предоставляет служителю религии при исполнении различных обязанностей его священной должности»[594].

Была у капелланов и еще одна роль. Пентонвиль описывался как испытание. Это было место учения. Беспорядочная смесь случайных примеров и априорных утверждений должна была уступить место долгосрочным свидетельствам о том, что сработало, а что нет[595]. В 1835 году учреждена тюремная инспекция, которая должна была стать основным инструментом обобщения и анализа информации, поступающей от тех, кто отвечал за осуществление правительственных реформ[596]. После того как лорд Джон Рассел официально обязал государство разделить заключенных, санкционировав строительство Пентонвиля, процесс отчетности приобрел новую направленность. Главный вопрос заключался в том, можно ли – и если да, то как – измерить опыт одиночества, будь то посредством описательной оценки или с помощью цифр.

Тон всем последующим дебатам о последствиях тюремной реформы задал в год открытия Пентонвиля Чарльз Диккенс. Путешествие по Америке привело его в Восточную тюрьму в Филадельфии. «Здесь введено в систему суровое, строгое и гнетущее одиночное заключение. По тому, как оно действует на людей, я считаю его жестоким и неправильным»[597]. Он утверждал, что посторонний человек не может полностью осознать последствий наказания. На лицах заключенных он прочел «такие страдания, всю глубину которых могут измерить лишь сами страдальцы и на которые ни один человек не вправе обрекать себе подобных»[598]. Корень зла был в социальной изоляции. Периодические визиты тюремного персонала не могли воспроизвести той сложности человеческих отношений, на которой основана нормальная жизнь. Об одном заключенном Диккенс писал:

Он ничего не знает о жене и детях, о доме и друзьях, о жизни или смерти какого-либо живого существа. К нему заходят лишь тюремщики, – кроме них, он никогда не видит человеческого лица и не слышит человеческого голоса. Он заживо погребен; его извлекут из могилы, когда годы медленно свершат свой круг, а до той поры он мертв для всего, кроме мучительных тревог и жуткого отчаяния[599].

Популярные и своевременные «Американские заметки» вызвали немедленную реакцию. В центре внимания была проблема доказательства. На Диккенса нападали за то, что он основывал свое решительное осуждение на визите, который продлился всего-то два часа и включал в себя минимальный контакт с самими осужденными[600]. Кроме того, в его изложении роль романиста перепуталась с ролью профессионального наблюдателя. Джозеф Эдсхед осудил всю эту затею целиком:

В художественных произведениях полеты фантазии могут быть сколь угодно высокими; воображение может хаотично блуждать в сфере вымысла; но нельзя вводить общественность в заблуждение в вопросах, имеющих жизненно важное значение для социального благополучия и регулирования; каким бы приятным ни был стиль или чарующим – язык, но если рассказ, который должен иметь отпечаток истины, будет отмечен отходом от нее, то как гений достоин восхищения, точно так же достойно сожаления то, что талант предал свое более благородное предназначение[601].

Диккенс стоял на своем не только в предпочтении безмолвной системы, но и в отношении к тому, как обнаруживались и обнародовались последствия наказания. В 1850 году он утверждал в «Домашнем чтении», что отчетность тюремных специалистов о своей работе была безнадежно наивной. Основываясь на частых посещениях лондонских тюрем, он заявлял, что заключенные выказывают «шаблонное покаяние – определенной формы, силуэта, пределов и размеров, словно камеры»[602]. У осужденных были все мотивы для того, чтобы представить себя такими, какими желали увидеть их капелланы: «склонность к лицемерию; страх смерти, которого нет, и постоянное побуждение к притворному раскаянию или же созданию недостоверного его подобия»[603]. Затем Диккенс показал, как то же самое может выразить в запоминающихся образах писатель. В конце «Дэвида Копперфилда», опубликованного в том же 1850 году, герой и его друзья посещают слегка замаскированную тюрьму Пентонвиля, которая, что бы там ни утверждали власти, описывается как тюрьма, где практикуется «одиночное заключение»[604]. Под предводительством бывшего школьного директора-тирана, мистера Крикла, который стал теперь мировым судьей в Мидлсексе, посетители встречаются с раскаявшимися заключенными. «…я пришел к заключению, – повествует Копперфилд, – что наиболее сладкоречивые люди привлекали к себе наибольшее внимание, и сметливость этих людей, тщеславие, отсутствие развлечений… – все это толкало их к упомянутым выше излияниям и приносило им немалую выгоду»[605]. Группу отводят к «образцовому заключенному», Номеру Двадцать Седьмому, которого они застают в камере за чтением сборника церковных гимнов. К их большому удивлению – и к вящему изяществу финала романа – оказалось, что это не кто иной, как Урия Хип, попавший в тюрьму за банковские махинации. Этот памятник манипулятивному почтению прекрасно иллюстрирует взгляды Диккенса: «„Так-так, Номер Двадцать Седьмой… – произнес мистер Крикл; выражение лица у него было сентиментальное, он любовался Урией. – В каком вы состоянии сегодня?“ – „Я очень смиренен, сэр!“ – отвечал Урия Хип. – „Вы всегда смиренны, Номер Двадцать Седьмой!“ – заметил мистер Крикл»[606]. Затем кто-то из группы спросил о его самочувствии. «Я никогда не был так доволен, как сейчас. Теперь я вижу, какой я был безрассудный. Вот почему я доволен»[607].

Обвинения в лицемерии звучали на протяжении всей дискуссии. Предупреждали о нем в своем эпохальном докладе об американской пенитенциарной системе де Бомон и де Токвиль[608]. Сэр Питер Лори заявлял в 1846 году, что не может читать отчеты капелланов «без чувства отвращения к мерзкому и наглому лицемерию многих заключенных и без удивления по поводу добродушной наивности, позволяющей принимать на веру – и гораздо реже вносить в отчеты – столь явное и очевидное ханжество»[609]. Еще в 1860 году Мэйхью и Бинни в обзоре лондонских тюрем предостерегали, что «до тех пор, пока мы будем пытаться нынешними методами тюремного наказания делать из воров святых, мы так и будем производить по тысяче притворщиков и лицемеров на одного по-настоящему раскаявшегося»[610]. Опытные священнослужители отвергали обвинение в доверчивости. Их учили «обращать особое внимание на душевное состояние каждого заключенного», и они считали, что умеют это делать[611]. Джозеф Кингсмилл, долгое время служивший капелланом в Пентонвиле, утверждал, что к 1854 году нанес «более ста тысяч визитов для беседы» с заключенными и не сомневался, что мог распознать притворное обращение в веру в тех редких случаях, когда подобное имело место[612]. По его замечанию,

принято считать, что среди заключенных много лицемерия, и нет сомнений в том, что иные злодеи готовы вырядиться в религиозные одежды, как кто-то выразился, ради низменных целей. Но чтобы такому актеру достичь успеха, требуется нечто большее, чем обычные знания, способности и безнравственность[613].

Диккенсовское «шаблонное покаяние» могли легко распознать те, чьим делом было разбираться в характерах и мотивах в стенах тюрьмы.

Более серьезной проблемой был не обман, а самообман. Кингсмилла и других капелланов очень беспокоило, что сами заключенные с трудом могли осмыслить свой опыт принудительной изоляции. Вопрос был не в мотиве, а в перспективе. Кингсмилл объяснял:

То, что очень многие обманывают себя, как, например, люди на больничной койке, верящие, будто стали истинными христианами, когда это не так, ошибочно принимающие угнетение духа и раскаяние в прошлой дурной жизни за праведную скорбь или за просветленное чувство обновления души Святым Духом, – все это верно; но обвинять таких людей в лицемерии очень несправедливо[614].

Заключенный не мог осознавать последствия одиночества, находясь в уединении. С одной стороны, отголоски преступного прошлого и осуждение препятствовали ясной реакции на направляемую медитацию в одиночной камере. С другой стороны, истины, постигнутые в уединении, не имели смысла, пока не находили применения во внешнем мире со всеми его трудностями и сложностями. Как заметил Хэпуорт Диксон в своем исследовании тюрем (1850), «может ли человек научиться сдерживать свои страсти в камере? Ведь там он вовсе не подвержен искушениям»[615]. В отсутствие свободного и частого перемещения между одиночным и социальным опытом всякий духовный самоанализ был условным. С течением времени вердикты капелланов становились все менее решительными. Вот какими словами завершался «Доклад управляющих тюрьмами для осужденных преступников» за 1866 год:

Трудно, а по сути дела и почти невозможно высказать сколько-нибудь решительное мнение о реальном количестве блага, которое оказали на сознание осужденных усилия по их перевоспитанию. Уединенные от мира, они скорее винтики машины, чем свободно действующие люди, и от обычных искушений внешнего мира они отрезаны[616].

Еще одна трудность была связана с тем, в какой степени вообще можно добиться полного одиночества. Все реформаторы тюремной системы стремились к тому, чтобы не позволять заключенным общаться друг с другом. Сторонники «безмолвной» системы утверждали, что могут достичь этой цели без затрат на строительство камер и без риска свести заключенных с ума. Их оппоненты считали, что хранить молчание в коллективе физически невозможно. Попытки принудить к нему приведут лишь к еще одному наказанию – в дополнение к первоначальному приговору суда[617]. Поэтому лучше исключить всякий соблазн разговаривать, поместив заключенных в специально построенные камеры.

В конечном счете новые режимы наглядно проиллюстрировали неудержимое стремление человека к общению. Быстро выяснилось, что основной принцип – безмолвная изоляция – не работает. «Находясь в тюрьме, – писал в 1850 году Хэпуорт Диксон о заключенных, – они не должны видеть или знать друг друга. Это невинное заблуждение они и сами пытаются поддерживать. Но дело в том, что они прекрасно знают друг друга и общаются как устно, так и письменно»[618]. Стало ясно также, что не только «безмолвная», но и одиночная система создает огромную дисциплинарную проблему. Например, в 1854 году, когда пентонвильский эксперимент был в самом разгаре, в перечне тюремных правонарушений преобладали активные попытки заключенных вступить в контакт друг с другом. Было можно лишь ожидать несколько нарушений, ожидаемых в любой тюрьме, – например, девять случаев нападения на сотрудников и еще девять попыток побега. Но начальник тюрьмы тратил время на энергичные и изобретательные попытки подопечных вырваться из мира молчания. 37 заключенных были наказаны за «общение в письменной форме»; 95 – за «разговоры на зарядке и в коридорах»; 39 – за разговоры «через водопроводные краны и посредством стука и т. д. через стену»; 73 – за «разговоры, свист, крики и другие ненадлежащие действия в классе»; 32 – за «непристойные сообщения, непристойные фигуры и рисунки в книгах и на сиденьях в часовне»; 33 – за «плохое поведение в часовне во время богослужения, разговоры вслух, смех и передразнивание капеллана»; еще двое – за «попытку тайно послать письма из тюрьмы»[619].

В рамках «безмолвного» режима такие правонарушения могли наказываться периодами одиночного заключения. В Пентонвиле же такой возможности не было. «Точка отсчета в режиме молчания – камера, – отмечал сэр Питер Лори, – поэтому ужесточение сводится к темноте и ограниченному питанию; ибо, разумеется, чем строже обычная дисциплина, тем суровее должна быть чрезвычайная»[620]. Единственный способ сделать одиночество более неприятным – лишить света и пищи. В середине 1950-х почти 90 % внутренних дисциплинарных взысканий выражалось в заключении на несколько дней в «темной камере», более половины – в содержании на хлебе и воде. Это своеобразное возвращение к средневековому подземелью не имело большого сдерживающего эффекта. Маски и тесные камеры надлежало убрать из часовен, поскольку они лишь помогали скрыть от надзирателей, чем заняты заключенные и с кем разговаривают. Последние с самого начала сопротивлялись режиму молчания, разрабатывая собственные системы телеграфирования[621]. В мемуарах и исследованиях оставшейся части столетия описывались попытки наладить связь – хотя бы путем постукивания по водопроводу или по стенам камеры[622]. В одной из самых надежных тюрем – Дартмурской – неизменно актуальной была проблема, связанная с материалами, из которых сооружены камеры. В 1879 году Кимберлийской комиссии докладывалось:

Помимо прочих несовершенств железных камер, перегородки у них столь тонкие, что через них заключенные могут слышать друг друга; как представляется, общение таким способом, несмотря на постоянный присмотр надзирателей, до некоторой степени имеет место. Пресечение же подобных попыток приводит к увеличению числа мелких нарушений и усложняет поддержание дисциплины[623].

Одиночество и молчание сочетались друг с другом не так хорошо, как это представлялось когда-то тюремным реформаторам.

В начале пентонвильского эксперимента духовенство надеялось, что сможет освоить язык цифр, который начал тогда характеризовать инициативы правительства[624]. Законодательная деятельность парламентов после Избирательной реформы сопровождалась, по выражению Иэна Хакинга, «лавиной цифр»[625]. Термин «статистика», который в XVIII веке обозначал все сведения, характеризующие государство, приобрел более узкое значение. Цифры превратились в органы чувств правительства, сообщающие как о необходимости вмешательства, так и о его последствиях. Способность считать отделяла старый порядок с его неподготовленными чиновниками и филантропами-любителями от нового режима профессиональных государственных служащих[626]. Поэтому в ранних докладах капелланы старались измерить эффективность своего труда. «Мы рады привести, – писала комиссия по Пентонвилю в 1848 году, – следующий факт о влиянии религиозного наставления: из 1500 заключенных число допущенных до Святого причастия составило около 300, а из этих 300 человек менее 20 совершили какое-либо правонарушение и менее 10 совершили какой-либо аморальный поступок после того, как покинули наши стены, насколько смог установить капеллан»[627]. Однако такие цифры было трудно собрать во временны´е ряды, и они имели в лучшем случае косвенное отношение к центральному процессу покаяния и исправления путем уединенного общения с Богом. Цифры о Святом причастии отражали некий путь по правилам англиканской религии, но не учитывали ни духовного состояния заключенного до тюрьмы, ни того, как номинальное соблюдение религиозных обрядов соотносится с истинным покаянием.

Спрос на цифры подорвал авторитет капелланов. В то время как их доклады вскоре стали ограничиваться описательными рассказами, другие должностные лица отреагировали на новую культуру государственного управления публикацией все более подробных таблиц с показателями работы. Измерялся прогресс в обучении грамоте, составлялись списки продуктов труда в камерах – от фартуков до носовых платков и конвертов[628]. Многое считалось ради счета, но это создавало впечатление целенаправленных, последовательных усилий соответствующих чиновников. Что касается принудительного одиночества, то здесь систематически регистрировались только одни неудачи. Пентонвильские медицинские работники – а не капелланы – ежегодно учитывали и пытались объяснить одно-два самоубийства; три-четыре попытки самоубийства (большинство из которых считались фиктивными); переводы в Бетлем, а позднее и в другие лечебницы; и двадцать-тридцать случаев, когда заключенных возвращали в тюремный «коллектив», обеспокоившись влиянием одиночества на их психическое или физическое состояние. По мере совершенствования методов диагностики они смогли составлять таблицы телесных или психологических недугов и нарушений среди заключенных. Эти данные были призваны демонстрировать заявленную эффективность одиночного режима. В результате регулярных посещений камер благополучие их обитателей отслеживалось по медицинским стандартам того времени, и тех, кто был признан неспособным выдержать суровые условия длительного одиночества, переводили. Однако эти же цифры сделались оружием в руках критиков. В 1846 году председатель Бетлемской больницы сэр Питер Лори воспользовался официальными отчетами для своей блистательной атаки на режим, получившей название «Убийство без убийства, или Влияние раздельного содержания под стражей на телесное и психическое состояние заключенных в правительственных тюрьмах». «Я утверждаю, – заявлял он, – что эта система отправила множество заключенных в Бетлемскую больницу в качестве сумасшедших и что ее применение сопровождалось такими смертностью и заболеваемостью, каких нет в тюрьмах, работающих по системе безмолвия»[629].

Со временем капелланы отказались от любых попыток дать количественную оценку покаянию заключенных, достигнутому благодаря их уединенному духовному общению с собой и с Богом. «Отразить с какой бы то ни было степенью уверенности результаты усилий, предпринятых для понуждения преступника к осознанию своих грехов и для исправления его жизни, едва ли возможно; допущения и догадки представляются бесплодными», – писал капеллан в «Докладе тюремного начальства» за 1862 год[630]. Чем пристальнее рассматривали они заключенных, тем больше их поражала разница между ними. В основе статистического движения лежал поиск того, что самый влиятельный его сторонник, бельгиец Адольф Кетле, назвал l’ homme moyen – «среднего человека», в котором «под влиянием определенных причин возникают регулярные эффекты, колеблющиеся как бы вокруг фиксированной средней точки, не претерпевая никаких существенных изменений»[631]. Во многом дискуссия о реформе пенитенциарной системы была сосредоточена на фигуре стандартного заключенного, который предсказуемым образом реагировал на конкретный режим, будь то одиночный или надзорный режим, режим молчания или режим раздельного содержания. Однако чем больше капелланы пытались понять последствия одиночества, тем большее разнообразие они обнаруживали. Некоторые заключенные в силу своих физических данных или характера, очевидно, больше других могли противостоять изоляции – путем упрямой стойкости или активного сопротивления. И наоборот, у неудач было много причин. «Чем дольше период разделения, – предупреждал Джошуа Джебб, архитектор тюремно-камерной системы, – тем более бдительным должен быть медицинский надзор, чтобы не допустить нарушения психического или физического здоровья, которое всегда нужно иметь в виду как возможный результат в случае с заключенными определенных темпераментов и склонностей и в соответствии с тем, насколько остро переживают они наказание»[632].

Все яснее капелланы и врачи видели, что результат наказания определяется взаимодействием периода заключения в камере с историей и предполагаемыми перспективами заключенного. «Таким образом, – гласил «Доклад управляющих тюрьмами для осужденных преступников» за 1854 год, – разница в нравственном характере объекта раздельного содержания, продолжительности его наказания, характере перспектив, ожидающих его после освобождения, продолжительности его жизни и степени его физической силы и произведет, как можно ожидать, если смотреть в масштабе больших чисел, соответствующую разницу в воздействии на разум»[633]. Тюремные специалисты осознали, что плохое психическое здоровье – настолько же причина, насколько и следствие заключения в тюрьму. Будь то в результате генетической или приобретенной болезненности, осужденные за тяжкие преступления приносили в камеры огромное количество уязвимостей[634]. «Религиозное и нравственное состояние 1515 заключенных, – писал капеллан в «Докладе управляющих тюрьмами для осужденных преступников» за 1869 год, – будь оно тщательно и статистически упорядочено, заняло бы много листов»[635].

Любой данный набор заключенных сопротивлялся обобщению, тем более после того, как в 1849 году Пентонвильская тюрьма стала принимать уже не специально отобранные группы заключенных, а «поперечный срез» всего осужденного населения. Это был вопрос времени в нескольких смыслах. Хотя они сами работали до изнеможения, даже с помощниками и с чтецами Священного Писания из мирян капелланы, как правило, лишь кратковременно посещали каждую камеру раз в несколько недель – ведь они должны были навещать сотни заключенных[636]. Идеал долгой духовной беседы с каждым из заключенных, проходивших суровые испытания одиночного самоанализа, был недостижим[637]. Там же, где контакт устанавливался, капелланы сталкивались со множеством биографий, не умещавшихся в их поле зрения, и множеством возможных перспектив. Даже для современных исследователей оценка опыта одиночного тюремного заключения связана с большими методологическими проблемами, поскольку воздействие социальной изоляции, утрата контроля над повседневной жизнью и отсутствие стимулов внешней среды должны оцениваться в контексте разнообразных и зачастую серьезных заболеваний, наблюдающихся в любой группе заключенных[638]. Эта проблема была еще сложнее для капелланов середины XIX века, потому что в основе их предприятия лежала отчетливо светская концепция душевных страданий. Хотя режим принудительной изоляции был основан на идее открытости Бога для частного общения, но начиная с Хэнуэя уже не было ощущения божественной защиты для тех, кто подвергся ужасам одиночного заключения. Группа профессиональных христиан пришла к оценке опасности этого опыта, мало чем отличавшейся от той оценки, которую давала зарождавшаяся в то время психология. Когда споры о пентонвильском эксперименте уже достигли кульминации, Джон Бакнилл и Дэниел Тюк опубликовали краткое «Руководство по психологической медицине», в котором обобщили современные исследования в этой области для использования практикующими врачами. Будучи далекими от идеи долгой духовной молитвы как лекарства от этого заболевания, они, вслед за авторами предыдущих руководств, вычленили «религиозную меланхолию» как отдельную форму безумия, особенно распространенную среди тех, кто обособил себя от коллективного отправления веры ради осуществления личного плана спасения[639].

Оказалось, что избавиться от ассоциации одиночного (или раздельного) содержания с безумием невозможно. «Тишина, глубокая и ужасная, в основном угнетает их, – писал в 1879 году один критик Пентонвиля, – и порой заставляет искать спасения в смерти»[640]. Появлялось все больше мемуаров заключенных. Как и в случае с войнами, воспоминания писали выжившие. Многие из этих осужденных были хорошо образованными служащими[641]. Пережившие из-за режима содержания полный психический коллапс были не в состоянии ясно описать свой опыт. Единственной группой, которая последовательно обосновывала неприятие системы, было новое поколение политических заключенных. Фении, впервые попавшие в тюремную систему в конце 1860-х годов, продемонстрировали истину, которой суждено было повторяться на протяжении всего ХХ века: лучшая защита от ужасов одиночества лежит в том душевном состоянии, которое привело к тюремному заключению. Как заметил Томас Кларк в своем «Кратком знакомстве с тюремной жизнью ирландского преступника», «человек, попавший в тюрьму с хорошим умом и здоровыми мыслями, не сломается так быстро, как плохо образованный человек или тот, у кого сравнительно мало мыслей»[642]. Если заключенный страдал за высокие цели, а карательный режим понимался как еще одно орудие противника, можно было и пройти через это испытание, и обратить его в большее преимущество.

Майкл Девитт был арестован в 1870 году после налета на Честерский замок (1867) и приговорен судом к одиночному заключению в Дартмуре и Милбанке. После освобождения он сочетал дальнейшую борьбу за независимость Ирландии с публичными выступлениями в качестве знатока тюрем, опубликовав ряд текстов и дав показания Комитету Гладстона (1895)[643]. Он мог спокойно относиться к очень коротким периодам изоляции, но в случае с длительным одиночеством усматривал лишь один исход:

Еще один очень важный аргумент против девятимесячного одиночного наказания – это то, что оно, как я думаю, ведет к безумию. Во время моего девятимесячного пребывания в тюрьме Милбанка я наблюдал, как несколько мужчин сходили там с ума, и я отношу это на счет ужасного наказания, состоявшего в том, что их держали в холодных глухих камерах по 23 часа в сутки в течение всего этого периода[644].

Другой ирландский республиканец, Иеремия О’Донован Росса, отбывая свой срок, вступил в борьбу с надзирателями и их правилами и провел четыре месяца на хлебе и воде в одиночной камере, наказанный за отправку писем из тюрьмы[645].

Одиночное заключение как мера наказания просуществовало в Британии дольше, чем во многих других европейских странах[646]. В 1910–1911 годах оно было сокращено (Черчиллем) до трех месяцев для рецидивистов и до одного месяца для преступивших закон впервые, а в межвоенный период и вовсе было выведено из системы. Но связь с религиозно ориентированным исправлением заключенного оно утратило задолго до того. Уже во время учреждения в 1856 году специального комитета палаты лордов стремление к моральному преобразованию путем длительного размышления сходило на нет[647]. К 1860-м власть капелланов ослабела, и формально они подчинялись начальникам каторжных и местных тюрем. Функция одиночного заключения все чаще ограничивалась второстепенными целями – предотвращением вредных разговоров между заключенными, сдерживанием тех, кто еще не совершил преступлений, и наказанием тех, кто уже совершил. «Доклад тюремного начальства» за 1886 год демонстрировал стремление сохранять оптимизм:

С одной стороны, с переходом на менее строгую изоляцию и меньшие сроки не последовало никаких пагубных результатов; с другой же, хотя полное моральное преобразование уже не ожидается в качестве обычного результата, раздельное содержание, несомненно, предотвращает взаимное дурное влияние заключенных, а благотворное влияние может быть оказано; такое заключение признается наиболее действенным как тренировка и дисциплина в рамках подготовки к последующим этапам исполнения приговора к каторжным работам[648].

Сохранялось лишь влияние страха. Эдмунд Дю Кейн, игравший руководящую роль в пенитенциарной политике последней четверти XIX века, заверил Комитет Гладстона, что «раздельное содержание, которому в первую очередь подвергаются приговоренные к каторжным работам, по-видимому, воспринимается большинством из них с сильной неприязнью, и особенно теми, которые являются профессиональными преступниками»[649]. Когда их грандиозные амбиции уже угасали, священнослужители держались за свое богословие не столько как за проект, сколько как за утешение. «Действительно удручающей, совершенно безнадежной была бы эта попытка, – писал капеллан в «Докладе тюремного начальства» за 1875 год, – если бы не наша вера в силу и милость Бога, наше знание, что для Него нет ничего невозможного и что „Он помышляет, как бы не отвергнуть от Себя и отверженного“, и с усердием мы воплощаем эти помыслы в жизнь и предоставляем этот вопрос Ему»[650]. В конце концов, не дело простых смертных – знать итог одиноких личных бесед со Всевышним.

Наедине с Ним

Из всех сект и деноминаций XIX века наиболее последовательно об уединении и духовном служении думали квакеры. В своих «Наблюдениях о религиозных особенностях Общества друзей» (1824) Джозеф Джон Гёрни, брат и соратник реформатора тюремной системы Элизабет Фрай, изложил отличительные черты своей веры. В центре квакерской практики был отход от шума домашней и коммерческой жизни. Гёрни объяснял, что «ожидание Бога, равно как и поклонение и подчинение Его Божественному Величеству, поставлено в Священном Писании в прямую связь с состоянием молчания»[651]. В то время как добропорядочный христианин должен искать моменты тихого размышления в течение рабочего дня, было непрактично предполагать, как это делали современные евангелисты, что домохозяйства среднего класса, в которых живет большинство квакеров, удобны для домашней версии монашеского ритуала. Спальня и задняя комната оставались слишком открытыми для окружающей жизни, чтобы соответствовать таким ожиданиям. Невозможно было также предполагать, что частное созерцание как таковое было достаточно суровым занятием. Мысли блуждали, мешали плотские заботы. Как писала в конце XIX века квакерша Кэролайн Стивен, «чтобы ясно слышать Божественный голос, говорящий нам, мы должны быть неподвижны; чтобы быть наедине с Ним в тайном месте Его Присутствия; чтобы вся плоть молчала перед Ним»[652]. Одинокое созерцание было, по сути, трудом. Как объясняла Стивен, «молчание, безусловно, является искусством, которым нужно овладеть, дисциплиной, которую нужно неуклонно практиковать, прежде чем это станет инстинктивной привычкой и неиссякаемым ресурсом души»[653]. Оно требовало строгого социального контекста еженедельных Собраний, на которых то, что Стивен назвала «единым покоем» собравшихся Друзей, помогало кающимся направить свои мысли в духовное общение с Богом[654].

Необходимость в надлежащем балансе между одиночеством и общением делали очевидной усилия Элизабет Фрай, самого компетентного критика тюремной системы начала XIX века[655]. Она разделяла убеждение современных ей реформаторов в том, что христианское учение, которое преподают заключенным профессиональные капелланы и простые посетители, имеет решающее значение для процесса исправления преступников. Она заверила Специальный тюремный комитет 1818 года в том, что чтение Библии заключенным и простые разъяснения ее учения оказывают «поразительное воздействие» на закоренелых преступников[656]. Однако она не считала, что принуждение заключенных-женщин к самостоятельному духовному путешествию в тиши одиночной камеры гуманно и продуктивно. «Одиночное заключение, – писала она в своей программе реформы, – полезное в крайних случаях, является, на мой взгляд, слишком суровым наказанием, чтобы прибегать к нему по всякому простому и банальному поводу»[657]. В дневное время нужно было обеспечить коллективный опыт религиозного образования, подкрепленный общинным трудом по выполнению таких задач, как шитье. В нерабочее же время заключенных следовало держать взаперти в одиночестве, чтобы они в ходе безнадзорного общения не оказывали пагубного влияния друг на друга. Фрай объясняла:

Я предпочла бы видеть тюрьму, где женщинам разрешено работать вместе под надлежащим руководством, вместе питаться под надлежащим руководством и так же отдыхать; но я всегда содержала бы их раздельно в ночное время; я верю, что это будет способствовать здоровью как тела, так и разума. Их дневное пребывание в компании приведет при надлежащем управлении к укреплению моральных норм и к прилежанию, ибо даст им стимул. Одиночное заключение я нахожу правильным лишь в самых тяжелых случаях[658].

Фрай также настаивала на моральном характере реформ. «Я беспокоюсь, – говорила она специальному комитету палаты лордов 1835 году, – о том, чтобы наказание всегда соответствовало общему духу этой страны. Надеюсь, мы всегда будем доброжелательным народом, и мы должны показывать это правонарушителям»[659]. В данном случае заключенные видели лишь частичную доброжелательность, и еще меньше ее было между разными группами участников кампании. Так и искавшие новых институциональных форм добровольного духовного отстранения в XIX веке подвергались ожесточенной враждебности. Невыполнение квакерских предписаний, которые сами родились из долгой истории борьбы с преследованиями, отчасти было предопределено природой отстранения от общества. Одиночество находится на границе, разделяющей приватность и секретность. Оно может служить человеку мощным средством исследования и развития собственного «я». Также оно может быть способом отстранить других от того, что человек думает или делает или что делается с ним. Баланс определяется доверием, оказанным человеку и его обстоятельствам. В атмосфере непримиримой враждебности, характерной для народного антикатолицизма того периода, одиночество легко интерпретировалось как арена умышленных ненадлежащих действий или навязанных страданий[660]. Отсутствие прямых доказательств (которое приписывалось сопротивлявшимся инспекции церквям и запертым дверям их учреждений) стало причиной для дальнейших подозрений, а не предостережением от осуждения.

Ожесточенность тех дебатов была также вызвана трудностью одиночного заключения. Различие, проведенное нами в первой главе между одиночеством как дополнением к успешному общению и одиночеством как патологией неудавшегося социального взаимодействия, отнюдь не было устойчивым. Управлять быстро урбанизирующимся обществом было нелегко, так что неясно, какое из условий превалировало. Церкви пытались использовать одиночные духовные размышления в качестве основной защиты от нарушения общинной дисциплины, но от этого лишь становилась очевиднее глубокая неопределенность относительно последствий одиночного созерцания.

Историю уголовно-исполнительной реформы XIX века лучше всего рассматривать как затяжное экспериментальное исследование, в ходе которого выяснилось много нового о последствиях насильственного лишения какой бы то ни было компании. Непосредственным результатом стало отступление организованной религии от переднего края государственных реформ. Только квакеры сохраняли уверенность относительно функции общинной и одиночной медитаций, хотя даже в их случае те чаяния, которые они когда-то связывали с тюремными капелланами и читающими Библию посетителями, к концу столетия во многом оказались беспочвенны.

5. Уединение и досуг в XX веке

Покой и тишина

Одной из респонденток исследования о женах рабочих, которое провела в 1939 году Марджери Спринг Райс, была тридцативосьмилетняя «миссис И. из Форест-Гейта (Восточный Лондон)». Труд по воспитанию шестерых детей оставлял ей мало времени для сознательного расслабления. «Она твердо заявляет, – сообщала Спринг Райс, – что у нее нет досуга до вечера, когда дети ложатся спать, а затем „я просто спокойно сижу и говорю себе: наконец-то немного покоя и тишины“»[661]. Просто улучить момент для себя посреди ежедневного цикла труда – вот все, на что могли рассчитывать многие работающие бедняки. Особенно это касалось замужних женщин, которым, как утверждает Клэр Лангхамер, опыт непрерывной, неоплачиваемой работы по дому не позволял даже помыслить об упорядоченном досуге, не говоря уж о том, чтобы наслаждаться им[662].

Одним поколением позже, в период послевоенного экономического бума, Пёрл Джефкотт посетила восточную часть Лондона. «В таком бедном районе, как Бермондси», – обнаружила она, –

женщины всегда исходили из того, что будут слишком заняты. По-прежнему в новинку иметь регулярный отрезок свободного времени, и едва ли они знают, что с ним делать. Как и прежде, досуг приравнивается к физическому отдыху, а работа – к физической нагрузке. «Просто посидеть», «поднять ноги», «задремать», «прилечь» – такими фразами жены описывали свой досуг[663].

У их мужей был паб или клуб, куда можно было пойти в нерабочее время, но там, где не было ни работы, ни денег, которые можно было бы потратить на какое-нибудь развлечение, дело по умолчанию состояло в том, чтобы более или менее ничего не делать самостоятельно[664]. «Невежество и бедность, – писал Роберт Робертс в «Классических трущобах», – вместе порождали по большей части тоску, тупую вялость закоулков. ‹…› Как знакомо это тому, кто рос рядом с этими молчаливыми фигурами, которые, прислонившись к дверному косяку и уставившись в пустоту, ждали, когда же наступит время ложиться спать»[665]. Э. Уайт Бакке уделил особое внимание незанятым рабочим 1930-х годов, которые сильно беспокоили представителей среднего класса тем, что стояли в общественных местах без дела. «На самом деле, – настаивал он, – одной из выдающихся особенностей бездельничанья в Гринвиче было отсутствие разговора. Мужчины чаще стояли поодиночке, чем в группах. Молодые люди были более общительны, равно как и более старшие мужчины – как я полагаю, пенсионеры. Мужчины же среднего возраста вполне охотно вступали в разговор, если я обращался к ним, однако чаще я заставал их одних»[666].

В условиях нарастающих шума и энергичности популярного отдыха в ХХ веке не следует недооценивать живучесть и ценность уединенного «покоя и тишины». Именно так большинство людей в большинстве случаев в прошлом стремились оправиться от физического труда и подготовиться к предстоящим задачам. Вне дома, как обсуждалось во второй главе, такую же функцию выполняли случайные прогулки по соседним улицам или полям. Когда это было возможно, «общительную» альтернативу составляла столь же неструктурированная и незначительная беседа. И все же были кое-какие изменения. Конкретные виды рекреационной деятельности, рассмотренные в третьей главе, начали распространяться на верхние слои рабочего класса, а затем – неравномерно, по доходам, возрасту и полу – и среди трудящегося населения в целом. Как правило, расширение спектра увлечений и хобби было связано с затратами. Деньги приходилось тратить на материалы и инструменты, на соответствующие журналы и книги и, возможно, на членство в обществе единомышленников-энтузиастов. Косвенно все эти практики требовали определенного уровня домашнего комфорта и надлежащего управления временем и пространством в доме или за его пределами. В XX – начале XXI века стремление к неструктурированному покою, как будет показано в следующей главе, не исчезло полностью, однако все большая доля населения сочетала его со все более широким спектром отдельных увлечений.

В процессе изменений на первый план выдвинулась первая из трех функций одиночества как ответа на модерн. В целом он и сопровождал, и делал возможным распространение форм личного выбора и дружеской домашности. И тот и другая были движимы двойными силами перемен: бытовыми стандартами жизни и массовой коммуникацией. Все чаще становилось возможным перемещение между различными формами общения и одиночного отдыха по своему вкусу. Были знаковые виды деятельности, которые велись всегда в одиночку или в компании. Пример первых – карточная игра пасьянс, новые варианты которой продолжали появляться и после 1900 года, а пример вторых – командные виды спорта. Но во многих случаях можно было перемещаться между противоположными регистрами общения в соответствии с характером времяпрепровождения и желанием человека, который его практикует. Некоторые давно устоявшиеся коллективные занятия приняли более уединенные формы, например потребление алкоголя – вследствие стремительного роста домашнего потребления баночного пива с 1960-х годов и большей доступности вина и крепких спиртных напитков в винных магазинах и супермаркетах[667]. Дома различные виды досуга образовали территорию для совместных усилий – в таком масштабе, какой прежде был редко достижим на любом уровне общества. В то же время они создали пространство, в котором муж и жена, родитель и ребенок могли бы покидать компанию друг друга и находить возможность для самовыражения и самореализации. Происходило дальнейшее расширение сетевого уединения, начало которому было положено в предыдущем столетии. Массовая коммуникация сначала в традиционной, но в высшей степени инновационной форме печатного слова, а затем в формах кинематографа и электронных медиа расширила и реконфигурировала способы, с помощью которых человек мог в потреблении удовольствий соединяться с более широким сообществом. Заключительное преобразование в этом отношении – цифровая революция – станет темой последней главы.

Комфорт и коммуникация

Перспективы одиночного досуга после 1900 года возросли благодаря двум длительным и зачастую неравномерным изменениям. Наиболее очевидное из них касалось домашнего пространства. В знаменитом эссе 1929 года Вирджиния Вулф проницательно писала не только о необходимости «комнаты на замкé», но и о затратах, которые, по подсчетам писательницы, составляли как минимум «пятьсот фунтов в год»[668]. Это делало такую привилегию недосягаемой для любого домовладельца, чье положение было ниже верхнего слоя среднего класса. Кэтлин Дэйас, выросшая в эдвардианском Бирмингеме, описала свой опыт семейной жизни, втиснутой в два спальных пространства с единственной комнатой внизу для всех повседневных дел как родителей, так и детей:

Мама и папа спали в главной спальне над гостиной, а братья, Джонатан и Чарли, – в другой кровати в той же комнате. Мой второй брат Фрэнсис, или Фрэнки, сестра Лиза и я спали на чердаке над спальней, а кровать старшей сестры, Мэри, стояла в другом углу чердака, напротив нас. Мэри было двадцать, и она собиралась вскоре выйти замуж – в двадцать один[669].

В ее мире лишь в короткие бездетные периоды – в начале и в конце супружеской жизни – могло быть комнат больше, чем жильцов. Частное, запираемое на ключ пространство было мечтой не только начинающих писателей, но и всех юношей и девушек. В начале века лишь немногие подростки имели возможность захлопнуть дверь своей спальни перед лицом возмущенного родителя.

Если постоянное пользование личным помещением было недоступно, то возможности для побега из компании других людей расширялись. Доклад Тюдора Уолтерса от ноября 1918-го обобщил достижения в жилищном обеспечении населения после 1875 года и определил стандарты для предстоящей программы жилищного строительства. В нем была утверждена норма: две комнаты внизу плюс буфетная и две-три спальни, а также было предварительно рассмотрено использование гостиной для целей, не связанных с формальными собраниями. Это пространство, говорилось в докладе, может быть использовано «в случае болезни – как тихая комната для выздоравливающих членов семьи или для любого, кто может страдать от длительной болезни или слабости»[670]. В более позитивном варианте, учитывающем полную номинальную грамотность среди тех, кто недавно достиг брачного возраста, и расширение системы образования, предусматривалось, что гостиная может использоваться «для домашних занятий детьми школьного возраста или же для аналогичных занятий – обучения, серьезного чтения, письма – любым другим членом семьи»[671].

Последующие преобразования определялись как бытовыми удобствами, так и демографией. Государственные и частные застройщики возвели четыре миллиона домов, отвечающих основным стандартам, в межвоенный период и еще семь миллионов за четверть века после 1945 года[672]. В то же время семьи с шестью детьми, в одной из которых жила Кэтлин Дэйас, становились все более редкими. К концу межвоенного периода рабочий класс начал демонстрировать такое же репродуктивное поведение, как и вышестоящие на социальной лестнице. Размер полной семьи быстро упал до текущего среднего показателя в 1,91. По мере сокращения периода брака, посвященного воспитанию детей, и увеличения средней продолжительности жизни доля домохозяйств, в которых насчитывалось не более двух человек, стала расти. К 1961 году чуть более двух пятых домохозяйств насчитывали менее трех человек, а по данным переписи 2011 года эта доля возросла до двух третей. Самое же существенное изменение, которое больше, чем какое бы то ни было другое, отделило современную домашнюю жизнь от любой предшествующей эпохи, касалось количества людей, живущих в одиночестве. В начале XX века, в соответствии с установившейся традицией, из одного человека состояло не более одного домохозяйства из двадцати, что соответствовало 1 % населения. К середине 1960-х доля одиночных домохозяйств выросла до 17 %, а к 2011 году – до 31 %, что составляло около восьми миллионов человек[673].

За графиками изменений скрываются существенные вариации в опыте и поведении, наблюдаемые в этот период. Социальные инспекторы продолжали выявлять перенаселенность и неадекватное предоставление основных услуг вплоть до третьей четверти XX века. Электроснабжение стало почти повсеместным лишь в 1970-е годы[674]. Жены представителей рабочего класса, чей образ жизни исследовали Марджери Спринг Райс в 1939 году и Ханна Гаврон в 1966-м, испытывали тот же уровень домашнего дискомфорта, что был типичен для поколения их бабушек и дедушек[675]. После внедрения программ по ликвидации трущоб лишь меньшинство горожан осталось ютиться в жилье, официально признанном негодным, – в таком, например, рос в 1950-х будущий министр труда Алан Джонсон[676]. В середине века диапазон условий жизни рабочего класса был, вероятно, шире, чем когда-либо в истории: устойчивое число людей продолжало жить в нищете, достойной пера Диккенса, тогда как их более удачливые современники наслаждались пространством, теплом и бытовыми приборами, которые для вышестоящих на социальной лестнице стали правом по рождению[677].

Поворотным моментом стал доклад Паркера Морриса от 1961 года, в котором были установлены новые официальные стандарты как для частного, так и для государственного жилья. Главная рекомендация, содержавшаяся в «Доме сегодня и завтра», заключалась в том, что при любом уровне доходов домашнее пространство должно позволять как совместную, так и одиночную деятельность. Послевоенное процветание породило «социальную и экономическую революцию», которая, в свою очередь, выдвинула на первый план то, что в докладе было названо «двойной тенденцией семейной жизни»[678]. Было уже недостаточно обеспечить кров для коллективного домохозяйства. Суть современного дома заключалась в перемещении между разными степенями социальности в зависимости от личных наклонностей и жизненного цикла семьи. Правильно спроектированное и отапливаемое пространство должно позволять жильцам выбирать, когда и как они взаимодействуют друг с другом. «Семейная жизнь является как общинной, так и индивидуальной, – пояснял автор доклада. – Есть процесс объединения для деятельности, в которой семья участвует как единое целое, – для приема пищи, разговора, общих занятий и т. д., и есть необходимость уединения для осуществления индивидуальных видов деятельности, таких как чтение, письмо или занятие определенным хобби»[679]. Изменения были направлены в сторону больших возможностей для ухода из общества других людей. Это касалось не только растущего числа домохозяйств из одного или двух человек, но и родителей с растущими детьми. «Это желание жить своей жизнью все большую часть времени, проводимого дома, распространяется на всю семью», – писал Паркер Моррис.

Подростки хотят слушать пластинки; кто-то другой хочет смотреть телевизор; кто-то решает попробовать себя в самоделках; все это наряду с домашней работой означает, что отдельные члены семьи все больше нуждаются в возможности переместиться от камина в какую-то другую часть дома – если только (во всяком случае зимой) они смогут при этом не замерзнуть[680].

Общей нитью, проходящей через формирующуюся структуру отдыха, было потребление массовой коммуникации. На одном уровне это было дальнейшее развитие практик, которые, как мы видели в третьей главе, становились в XIX веке обычным явлением в домах среднего класса, а благодаря процветающему рынку подержанных товаров их можно было нередко наблюдать и в более бедных домах. Отчасти это изменение было обусловлено недавним достижением всеобщей грамотности. Успехи викторианской школы привели к тому, что в составе населения остались группы пожилых мужчин и женщин, чье владение письменным словом определялось прежними недостатками в возможностях получения образования[681]. Необходимость читать родителям или бабушкам и дедушкам не исчезала до конца межвоенного периода. После 1945 года пожилые люди уже все чаще проводили время за чтением[682].

Дальнейшее снижение стоимости полноформатных текстов в сочетании с продолжающимся ростом числа публичных библиотек окончательно склонило чашу весов от коллективного потребления литературы к личному. Газетная пресса достигла пикового национального тиража в 1951 году, а еженедельная периодика стала охватывать широкий круг читателей перед началом и по окончании Второй мировой[683]. В той или иной форме письменное слово было теперь доступно каждому члену семьи, желающему развлечься или духовно обогатиться, пусть даже уделив этому несколько мгновений. В то время как меньшинство серьезных мужчин и женщин занимало себя продолжительным чтением полноформатных текстов, для большинства потребителей печатной продукции, особенно для чрезвычайно занятых глав семейств, наиболее привлекательным в ней было то, что ее можно взять и отложить в те моменты, которые в «Социальном исследовании Мерсисайда» были названы «минутами, оставшимися после выполнения прочих дел»[684]. Электрическое освещение, которое все еще было новинкой для богатых в начале века, устанавливалось в качестве стандарта в межвоенных муниципальных домах и к началу послевоенной программы по ликвидации трущоб охватило три четверти населения. Чтение больше не требовало сконцентрированного абстрагирования от шумной жизни дома, сосредоточенной вокруг камина. С улучшением отопления, которое считал столь важным Паркер Моррис, становилось все проще найти личное пространство, где можно было бы с головой погрузиться в мир печатного слова. Массовая коммуникация также продолжала развивать симбиотическую связь с домашним времяпрепровождением и тем, что все чаще называли «хобби». Устоявшиеся механизмы поддержки отдельных любителей с помощью публикационных сетей стали более обширными. «Литература об этом хобби, – гласило одно руководство 1915 года, – несомненно, является самой обширной и полной из всех, когда-либо посвященных научному увлечению, хотя филателии, в лучшем случае, всего-то чуть больше шестидесяти лет»[685]. По мере того как рынок становился все более коммерческим, предприниматели делались издателями: они уже не только рекламировали свою продукцию в известных периодических изданиях, но и запускали собственные, чтобы продвигать свой бренд, представлять новые товары и соединять потребителей, трудящихся в уединенных уголках своих домов. Первый журнал под названием «Хобби» был запущен в 1895 году восточно-английским производителем инструментов и принадлежностей для работы лобзиком. К началу века его тираж достиг 50 000 экземпляров, а в сферу его внимания вошли коллекционирование монет и марок, переплетное дело, электрические приборы, экспериментальная химия и «новые виды вышивки» для женщин[686]. Великий инноватор в области игрушек для детей и их родителей Фрэнк Хорнби вложил деньги и силы в литературу о своей продукции, начав с журнала Meccano в 1916 году и продолжив еще одним, когда его деятельность распространилась на модели поездов[687]. Его периодические издания были задуманы не только как каталоги товаров и не только как рекламные площадки для поставщиков смежной продукции, но еще и как способ создания самосознательного сообщества энтузиастов. Хорнби ценил свой «орган» за «предоставляемую читателям возможность обсуждения не только моделей, но и собственных целей и амбиций с редактором и его сотрудниками, чей интерес к их жизни придал журналу большое социальное значение»[688]. Его аудитория должна была чувствовать, что у нее есть личные отношения с самим Хорнби и с его командой авторов.

Схожая амбиция послужила толчком к расширению выпуска журналов для женщин, продолжавших давать советы и сведения по целому ряду вопросов, связанных с домашними увлечениями. К концу 1950-х тираж журнала Woman достиг трех с половиной миллионов экземпляров – благодаря сознательной стратегии, направленной на «идентификацию читателя»[689]. Сочетая определенные тон и тематику статей с активной публикацией переписки, журнал стремился говорить с каждым читателем как с особым другом. Общение с голосом автора и участие в обширной сети читателей как бы воссоздавало тесные связи семейного круга и соседских отношений.

Повсеместному присутствию печатных материалов предшествовали столетия усилий. Электронная коммуникация имела гораздо более короткую историю и, на первый взгляд, оказала гораздо более существенное влияние на социальную организацию домашнего хозяйства. К 1939 году радио присутствовало во всех домах, где было электричество, хотя приемники были слишком массивными и дорогими для большинства домохозяйств, чтобы поставить их в нескольких комнатах. Эксперименты по передаче движущихся изображений были приостановлены с началом войны, но возобновились с возвращением мира. К середине 1950-х годов телевизоры стояли почти в половине домов, а к началу 1960-х их охват был уже близок к абсолютному[690]. Новые медиа, очевидным образом, переместили отдых с улиц и из общественных мест в дома, а дóма они создали виртуальный камин, вокруг которого собирались члены семьи, чтобы насладиться своим развлечением.

Телевидение продемонстрировало самый драматичный сюжет. Его внедрение было очень быстрым, так как покупка телевизоров была связана с послевоенным потребительским бумом. И влияние его было очень заметным: некогда самая популярная форма общественного отдыха – кино – сразу перешла в долгосрочную фазу упадка[691]. По своей природе это был медиум, требующий внимания – в большей степени, чем радио. Последнее может легко использоваться для сопровождения, а не для вытеснения более одиночных практик. Работа по дому и регулярные досуговые занятия, такие как вязание, шитье или мелкий ремонт, сочетались с прослушиванием радиопередачи. Музыка могла играть во время чтения или другой подобной деятельности, требующей большей концентрации. Телевидение же приковывало к себе и взгляд, и слух, что помещало его в принципиальное противоречие с любым другим делом или отдыхом. В первые годы телевизор был настолько редкой и захватывающей вещью, что соседи и друзья собирались дома у тех, кому посчастливилось им обладать, особенно во время коронации 1953 года, трансляцию которой посмотрело в десять раз больше людей, чем число имевших лицензию[692]. Когда же телевидение, будь то собственное или арендованное, получило повсеместное распространение, а средние цифры просмотров возросли до двадцати четырех часов в неделю, оно уже грозило эпохальными изменениями в пространственной и социальной организации досуга[693].

Но, оглядываясь назад, следует отметить, что эффект был и менее радикальным, и более преходящим, чем казалось на первый взгляд. К 1980-м годам, с появлением конкурирующих телеканалов, социальные исследователи стали присматриваться к тому, что же на самом деле происходило в гостиных. Лори Тейлор и Боб Маллан одними из первых обнаружили, что внимание, уделяемое экрану, во многом не соответствовало как ожиданиям вещателей, так и опасениям критиков. Телевизор, как правило, работал постоянно, обеспечивая того же рода общее тепло, что и камин, но в остальном на него не обращали внимания, если только особенно популярная телепередача не собирала вокруг него всю семью. По большей части жизнь семьи продолжалась так же, как и раньше, а ее члены занимались своими делами. Тейлор и Маллан привели такой ответ на свою анкету, данный тридцатиоднолетней домохозяйкой:

У нас он есть, но мы не сидим и не смотрим его. Мы первым делом включаем его утром, когда спускаемся, и он не выключается до позднего вечера. Я иду в сад, работаю там, хожу туда-обратно – я не смотрю телевизор все время – он просто есть, и он включен[694].

Как это и было всегда в домохозяйствах до появления электричества, получение любого доступного удовольствия отчасти определялось возможностью абстрагироваться от того, что говорилось или делалось вокруг. Суть домашней жизни заключалась в перемещении между альтернативными состояниями коллективной и индивидуальной активности. Мерцающий экран лишь добавил к этой задаче еще одну степень сложности. «Все это, – заключали Тейлор и Маллан, – весьма далеко от молчащих рядов людей, сидящих в полумраке в своих телевизионных креслах. Сегодняшнему телевидению еще повезет, если оно удостоится взгляда хоть кого-то из тех, кто проходит мимо него, занятый своими делами»[695]. Когда один из членов семьи следил за какой-то конкретной телепередачей, это не обязательно происходило в ущерб другим интересам. В первые годы существования телевидения такие популярные телеведущие, как Филип Харбен (передача о готовке), Барри Бакнелл (передача из категории «Сделай сам») и Перси Троуэр (передача о садоводстве), не ограничивали, а расширяли личные интересы отдельных членов семьи.

Кроме того, эпоха единственного радиоприемника в гостиной уже подходила к концу, когда его воздействие еще только оценивалось. В конце 1950-х годов появилось портативное радио, позволившее слушать передачи на кухнях, в спальнях и вне дома[696]. Автомобиль переставал быть привилегией среднего класса и становился новым местом для частного пространства, все чаще оборудованным радиоприемником. К моменту проведения исследования Тейлора и Маллана в середине 1980-х треть домохозяйств имели четыре или более транзисторов, а на дорогах насчитывалось одиннадцать миллионов автомобильных радиоприемников. Телевизоры становились достаточно маленькими и дешевыми, чтобы можно было поставить их и в разных комнатах дома. В середине 1970-х в продажу поступили видеомагнитофоны, освободившие зрителей от тирании программы передач. Самое революционное нововведение последней четверти века решительно сместило баланс отдыха в сторону одиночного потребления. В 1979 году Sony Walkman открыл мир полностью мобильного, полностью персонализированного, высококачественного развлечения. Будь то дома или на улице, окружающие шум и разговоры теперь можно было уменьшить: владельцы плееров погружались в собственный звуковой пейзаж. И наоборот, использование маленьких наушников позволяло делать так, что удовольствие одного человека не мешало удовольствию другого. Название торговой марки указывало на старинное удовольствие от пешей прогулки и вскоре стало ассоциироваться с растущим увлечением пробежками. Walkman можно было использовать и сидя дома, и в саду. Он позволял слушать любую музыку в любое время и в любом месте, и в этом смысле это был поистине инновационный продукт – продававшийся миллионами экземпляров предшественник iPhone и других портативных цифровых носителей. Но в другом смысле это было всего лишь техническое решение задачи, стоявшей перед обитателями переполненных жилищ в течение нескольких поколений: как приглушить шум, исходящий от других людей, и сосредоточиться на личном способе отдыха; теперь это было намного проще, пусть пока еще и недешево.

Радости одиночества

В середине 1920-х годов одно увлечение совершило трансатлантическое путешествие из Соединенных Штатов, где незадолго до того успело превратиться в самое настоящее помешательство. Изначально его описывали как «новый вид головоломки в форме словесного квадрата»[697]. Разные виды игры в слова были давним развлечением у образованных людей, в особенности акростих, который так любила королева Виктория[698]. Кроссворд быстро зарекомендовал себя как важнейшее литературное занятие. Британским вкладом в него стал зашифрованный ключ, который представил в газете Observer в 1926 году Эдвард Поуис Мэтерс, взявший себе в качестве псевдонима имя Томаса де Торквемады – доминиканца и великого инквизитора Испании конца XV века, который запытал и сжег около двух тысяч так называемых еретиков, не сумевших правильно ответить на его вопросы. В 1930 году газета «Таймс» наконец признала популярность головоломки и начала публиковать свой кроссворд – который в дальнейшем станет самым известным. Как и многие другие виды отдыха, кроссворд был одновременно и одиночным делом, и социальным предприятием. Решающий головоломку по природе своей – одиночка с карандашом в руке и газетным листком или же подборкой игр, собранной в одну книгу. Решение кроссворда – личное достижение, и неважно, было ли оно выполнено в рамках знаменитого ограничения, якобы установленного бывшим ректором Итонского колледжа: уложиться в четыре минуты, пока варится яйцо. Однако в случае затруднения приходилось и поговорить – с членами семьи или коллегами. В растущей газетной индустрии ежедневный или еженедельный кроссворд был самым интерактивным элементом, превосходящим в этом смысле колонку с письмами читателей[699]. Игры преподносились в виде конкурсов с небольшими денежными призами или соответствующими литературными подарками вроде словаря. Подобно коллекционированию марок, новая страсть получила королевскую печать одобрения в лице королевы Марии, и, как и в случае с популярными увлечениями начиная с поздневикторианской эпохи, растущее число энтузиастов стало обретать организованные формы (например, возникла Национальная ассоциация любителей кроссвордов).

Кроссворд соответствовал ритмам зрелого капиталистического общества. Это был вызов, требующий образованного ума, способного к концентрации и эффективному целеполаганию. Не до конца решенная головоломка означала поражение. Решение финальной загадки требовало многих навыков из числа тех, что были необходимы для успешной профессиональной, предпринимательской и даже, как оказалось, шпионской карьеры[700]. В то же время все это по природе своей было необязательным и непродуктивным. Это занятие имело экономическую ценность для газет и книгоиздателей, но в остальном относилось к сфере безделья. Хотя оно и могло демонстрировать сходство с литературной культурой, в нем не было ни творческой, ни интеллектуальной пользы, извлекаемой из серьезного чтения. Решенный кроссворд – это личное достижение, не имеющее дальнейшего смысла после того, как он проверен по следующему номеру газеты. Как заметил Стивен Гелбер, подобные развлечения одновременно отражали растущий разрыв между работой и игрой и поощряли дисциплину, ассоциирующуюся с экономической деятельностью[701]. Как и другие увлечения, связанные с умственным трудом или с физическим, они ознаменовали достижения экономики ХХ века, предоставившей больше возможностей для того, чтобы избежать труда, и больше доходов для того, чтобы инвестировать в альтернативные виды деятельности. Они демонстрировали свободный выбор в потреблении досуга, но вместе с тем были ориентированы на регулярный, дисциплинированный результат[702]. Кроссворд был одним из целого ряда способов развлечься, оформлявших собой часы, которые, по крайней мере для мужчин, окружали все более четко определенный рабочий день. И в отличие от более практичных видов времяпрепровождения головоломка была по сути своей портативна. По мере того как все больше времени тратилось на дорогу до работы и все больше заработанных денег – на отпуск в дальних краях, кроссворды не давали скучать.

От других популярных развлечений кроссворд отличался тем, что был почти бесплатным. Газету и так покупали, а пока переписка все еще была основным средством общения на расстоянии, несмотря на постепенное наступление телефона, в любом доме непременно имелись и письменные принадлежности. В других случаях одиночные удовольствия все чаще были символической формой потребления. Они представляли собой площадку, на которой люди выражали свое «я» путем приобретения товаров. В коллекционировании покупка материальных вещей и вовсе была основной целью. Хотя, как мы видели, целый ряд второстепенных целей можно приписать, скажем, коллекционированию марок, однако в основе этой деятельности лежало потенциально безграничное вложение денег, которое, если все хорошо продумать, само может стать источником дохода. Еще лучше это видно на примере коллекционирования самих денег. «Собирание монет, – объяснял автор соответствующего руководства, – одно из немногих увлечений, которое может приносить удовольствие долгие годы и оставаться при этом возможным источником прибыли»[703]. Но и там, где главная цель не имела финансового характера, карман энтузиаста был мишенью, по которой то и дело наносились удары. Журналы, посвященные тем или иным хобби, заполняла реклама не только конкретного продукта, но и длинного ряда инструментов и сопутствующих принадлежностей. Предприниматели вроде Фрэнка Хорнби быстро поняли, что ключ к коммерческому успеху – добиться того, чтобы никакой набор никогда не был полным. Всегда можно приобрести еще одну модель поезда, еще одно дополнение к схеме рельсовых путей или же дополнительные модели для создания зданий и ландшафтов.

В более экстремальной форме, особенно в случае с занятиями на свежем воздухе, такими как рыбалка, наблюдается фетишизация предметов – удовольствие от владения инструментами или одеждой по той причине, что они самые новые, самые высококлассные или самые дорогие; или же потому, что самим фактом обладания ими любители могут показать, как хорошо они в них разбираются. Это был и способ показать себя, и способ охранять границы коллективного занятия. Например, многие мемуары о рыбалке в начале XX века включали в себя описания водных соревнований, которые, вероятно, были непонятны современникам, не разделявшим этого увлечения, не говоря уже о более поздних читателях. В книге Джона Уоллера Хиллса «Лето на Тесте», впервые вышедшей в 1924 году, речь шла об одном-единственном человеке, о ручье и о снаряжении человека. «Наконец я заметил движение под берегом, – писал он, – это могла быть и крыса, но попробуем-ка мой темно-оливковый киль; размер его был 0, а леска у меня – 3x. Первый заброс увел в сторону ветер, зато на втором был уверенный подъем, и хорошая рыба понеслась вниз по течению»[704]. Вязание и отбор мушек для ловли лосося и форели стали самостоятельным литературным жанром[705]. Во всех этих одиночных занятиях, будь то в помещении или на улице, обвинение в простом баловстве снималось целенаправленным характером деятельности и – в отличие, например, от пьянства – отсутствием явного вреда для самих любителей и для окружающих.

Расширение возможностей персонального потребления, содействовавшее одиночному времяпрепровождению, отражало растущую специализацию досуга. Занятия, которые когда-то были частью ежедневной работы по дому или заработка, все чаще рассматривались как отдельные формы поведения. Так, садоводство на протяжении веков было одновременно и источником удовольствия, и важнейшим средством поддержания дефицитной семейной экономики. И эта тенденция сохранялась, принимая новые формы, однако в период Великой депрессии выделение участков под огород достигло своего пика, а после Второй мировой войны с ее (вдохновленной правительством) установкой на самодостаточность огородничество постепенно перестало быть материальной необходимостью[706]. К началу XXI века, согласно подсчетам, регулярно им занимались около двадцати пяти миллионов взрослых[707]. Оно вошло во все более обширную категорию хобби, охватывающую как проверенные временем увлечения, так и новые, технически сложные занятия, такие как химия или радиостроение. За первое десятилетие послевоенного бума поддающиеся подсчету расходы на разнообразные увлечения возросли на 50 %[708].

«Спектр увлечений, известных под общим названием хобби, – отмечал Фердинанд Цвейг в исследовании «Британский рабочий» (1952), – огромен и удовлетворяет самые разнообразные интересы»[709]. «Полезные ремесла, – сообщал автор проведенного тогда же опроса семей из рабочего класса, – находят удивительное количество поклонников. Большое удовольствие получают от „гончарства“, „жестяных работ“, „мелкой работы“»[710]. Задачи, требующие серьезной индивидуальной концентрации вдали от остальных членов семьи, освещались в растущей периодической литературе[711]. Главным материалом в Hobbies Annual за 1959 год была подробная инструкция по изготовлению «музыкальных швейцарских часов». Они показывали время, играли мелодии, обладали подсвечиваемым циферблатом и могли использоваться для хранения «безделушек или сигарет». «Их может сделать любой, – заверял автор журнала, – при помощи всего лишь нескольких простых инструментов, и они станут прекрасным подарком»[712]. С появлением в середине 1950-х движения «самодельщиков» («do-it-yourself») создание чего бы то ни было своими руками приобрело новые черты. Как и в случае со смежным понятием «хобби», в деятельности, охватываемой этим термином, присутствовал элемент преемственности. Новым же было ощущение исторического изменения в отношении к своему дому. Жители финансируемых государством домов не ждали, пока муниципальные работники что-то отремонтируют или облагородят, а брались улучшить свое жилое пространство сами[713]. Обладание собственным, а не съемным жилищем вело к росту расходов на мебель и сопутствующие товары. В октябре 1955 года издательство Newnes запустило журнал Practical Householder, предназначенный для обслуживания этого рынка. Менее чем за два года его тираж превысил миллион экземпляров[714]. Что же до быстро развивающегося телевидения, то штатный эксперт в области «сделай сам» Барри Бакнелл получал от зрителей до тридцати пяти тысяч вопросов в неделю; ему требовалось десять секретарш, чтобы успевать на них отвечать[715]. На иллюстрациях Practical Householder часто изображались целые семьи, включая детей, «мастерящие и ремонтирующие вещи и выполняющие работу по дому»[716]. Во все более домоцентричном обществе крепло ощущение коллективного дела в затратах времени и денег на такие задачи, как изготовление «садовых стульев и садовых качелей» или, например, дивана-кровати[717]. Принимаемые решения все чаще были общими, равно как и удовольствие от выполненной работы; однако, за исключением, возможно, живописи и декорирования, фактический труд в большинстве случаев оставался раздельным и гендерно обусловленным.

Под рубрикой «хобби» можно было обнаружить и пешие прогулки. Старые формы ходьбы медленно сходили на нет. Случайные выходы на прогулку становились все более доступными для женщин, особенно с увеличением числа муниципальных парков[718]. Несмотря на использование поездов и автобусов, путь на работу в городах и поселках еще долго не утрачивал связи с физической нагрузкой. Исследования организации под названием «Массовое наблюдение», проводившиеся во время и сразу после Второй мировой войны, показали, что около трети мужчин-кормильцев отправлялись по утрам на работу пешком, а одна пятая – на велосипедах. Лишь те, кто зарабатывал больше десяти фунтов стерлингов в неделю, ездили на работу на собственном автомобиле[719]. К концу послевоенного бума доступность личного транспорта выглядела иначе. В 1950 году на дорогах было два миллиона автомобилей, а два десятилетия спустя – почти десять миллионов[720]. Владение собственностью стало достаточно распространенным явлением среди работников физического труда, которых ликвидация трущоб рассеяла по пригородам, в результате чего они получили возможность наслаждаться самыми личными и одинокими из всех поездок – поездками на работу в автомобиле, где нет никого кроме водителя и где играет (или не играет) радио[721].

В одном из своих направлений характерная для XIX века практика одиночных прогулок продолжала набирать обороты. Неуклонный рост показал выгул собак в городах: в 1960-х гулять просились четыре миллиона животных, а к 2012 году – уже восемь миллионов[722]. По сути, это были одиночные прогулки, хотя они и могли быть поводом для общения между владельцами собак на улицах и в парках[723]. В остальном же перемены шли в направлении такого мира, который описала Ребекка Солнит, – где «ходьба выпала из континуума человеческого опыта, превратившись в предмет сознательного выбора»[724]. Это могло означать принципиально социальную активность. Пешие прогулки как организованная активность по выходным дням получили еще большее распространение благодаря городским клубам и улучшенному железнодорожному сообщению[725]. Существовало классовое различие между путешественниками, у которых был самый минимум специализированной одежды, и любителями походов, унаследовавшими высокое интеллектуальное стремление Лесли Стивена и его коллег и наряжавшимися для экспедиций в бриджи и куртки, сшитые по индивидуальному заказу[726]. Какой бы ни была одежда, дальнейшее распространение печатных путеводителей позволяло выбравшим компанию самих себя безопасно добраться до места назначения пешком. Сольная прогулка, не являвшаяся необходимым элементом повседневной жизни и не имевшая целью достичь определенного места, приобрела большее значение.

В 1927 году Вирджиния Вулф приветствовала появившуюся у женщин возможность присоединиться к устоявшейся традиции городского фланерства. Она описала поход, предпринятый как будто бы с целью покупки карандаша. «Едва лишь одним прекрасным вечером – между четырьмя и шестью – мы выходим из дома, – писала она, – как тут же сбрасываем личину, под которой знали нас наши друзья, и становимся частью той огромной республиканской армии анонимных бродяг, чье общество так приятно нам после одиночества нашей собственной комнаты»[727]. Как и у Диккенса, удовольствие в данном случае заключалось в бесконтактном контакте с чужими людьми. Знание составлялось путем сознательного бриколажа. В беспорядочном движении раскрывались мимолетные биографии, которые обогащали и развлекали без ущерба для частной жизни самого прохожего. Оно выявляло структуры городской жизни, скрытые за формальным языком проектировщиков и объективным рисунком на карте. В наши дни Уилл Селф с неудовольствием отмечает здесь явный упадок по сравнению с началом XX века, когда «90 % путешествий меньше чем на шесть миль совершались пешком»[728]. Если в молодости он ходил пешком, потому что не мог себе позволить других средств передвижения, то сейчас он отправляется в долгие походы исключительно ради удовольствия. Иэн Синклер, ведущий современный практик этого способа исследования городов, настаивает на синтезирующей функции прогулки без конкретного направления. «Прогулка, – пишет он, – лучший способ исследовать и использовать город; перемены, сдвиги, разрывы в облачном куполе, движение света по воде. Рекомендуется дрейфовать целенаправленно, бродя по асфальтированной земле в бдительной задумчивости, позволяя вымыслу скрытой закономерности обнаружить себя»[729].

Хобби, благоустройство дома и другие домашние развлечения были добровольной деятельностью, осуществлявшейся в свободное от работы время. Они одновременно служили празднованием растущего благосостояния и компенсацией за скуку, ценой которой этот возросший доход зачастую добывался. «Часто работа – это просто то, чем он зарабатывает на жизнь, – писал Фердинанд Цвейг о послевоенном работнике, – то, что ему не нравится и что он не стал бы делать, если бы его к тому не принуждали. Зато в своих увлечениях он вновь обретает свободу; во многих случаях они – последнее, что осталось у современного человека, чтобы на время стать свободным»[730]. Но был у разрастающихся форм проведения досуга и не столь позитивный аспект. В 1925 году газета Manchester Guardian опубликовала статью об «эпидемии» кроссвордов, которая охватила Соединенные Штаты и начала распространяться в Европе. В статье цитировалось суждение Рут Хейл, президента недавно созданной Национальной ассоциации любителей кроссвордов. «Когда жизнь совсем лишена удовольствий, – объясняла она, – как обычно и бывает даже с лучшими из нас, то ничего не остается, как покинуть ее – разумеется, на время, но полностью. И здесь подойдет игра в бридж, еще лучше – игра в мяч, а лучше всего – кроссворд»[731]. Решение ежедневной головоломки служило защитой от ничем не заполненного времени или от неинтересной компании. К нему прибегали, когда не было ни пользы от разговора, ни близкой перспективы вступить в схватку с полчищем неприятностей.

Другим широко распространенным способом отвлечься стал в межвоенные годы пазл. В отличие от новой игры со словами, это занятие имело в британской культуре долгую историю. Восходит оно к разрезанной на части географической карте, изобретенной Джоном Спилсбери в 1769 году в качестве познавательного развлечения для детей из богатых семей[732]. В XIX веке им увлекались женщины из высших слоев общества (в том числе королева Виктория), искавшие приличного способа заполнить бездну пустого времени. Вырезанные вручную из дерева головоломки оставались дорогой игрушкой, но технический прогресс между войнами, особенно в массовом производстве штампованных картонных версий, сделал это развлечение более доступным – как раз тогда, когда рабочие оказались вынуждены то и дело «простаивать»[733]. После этого оно пользовалось популярностью, не ограниченной ни возрастом, ни классом, ни полом. Для маленьких детей головоломка была игрушкой, но к ней активно обращались и все те, у кого имелась под рукой плоская поверхность, которую можно было в течение какого-то времени не трогать. Как и в случае с коллекционированием марок, она продолжала пользоваться покровительством королевских особ, в том числе герцога Виндзорского и королевы Елизаветы, но и в целом отвечала широкому спектру вкусов, начиная от фотографий праздничных видов и заканчивая репродукциями лучших произведений мирового искусства, разрезанными на тысячи мелких кусочков.

Как и в случае с другими долгосрочными занятиями, такими как вязание, составление пазлов могло сопровождаться спорадическими разговорами. Другие члены семьи могли принять участие в решении задачи или даже, желая развлечься, вступить в состязание по составлению пазлов. Но по существу это был персональный проект – форма сосредоточенного ухода от общества или же заполнение долгих периодов времени, когда никакой компании не было. Когда Маргарет Дрэббл перешла от художественной прозы к мемуарам, она структурировала изложение вокруг своей давней страсти к пазлам. Их притягательность, как и притягательность кроссвордов, отчасти заключалась в конечности этого занятия. В отличие от более серьезных жизненных задач, здесь были рамка, заданная картина и, при достаточном усердии, гарантия завершения. Вязание может оказаться неудачным из-за какой-то ошибки, в ремесле может проявиться нехватка навыков, но не было такой причины, чтобы начатый пазл невозможно было закончить. В то время как иные профессиональные писатели любили отдыхать, играя в слова, Дрэббл нашла облегчение от работы именно в невербальном характере этой головоломки. Отдельное удовольствие доставляли высококлассные коробки с познавательными сведениями из истории искусства. Вместе с тем погружение в то, что она называла «одиноким убийцей времени», имело и более глубокую цель[734]. «Составление пазлов, – объясняла Дрэббл в предисловии к воспоминаниям, – а также письмо о них – одна из моих стратегий по преодолению меланхолии и избеганию печали»[735]. Во все времена личные отношения – настолько же причина депрессии, насколько и лекарство от нее. Дрэббл вернулась к прежнему увлечению пазлами после смерти родителей. Быть одной часами напролет, ставить рамку и создавать узоры, ни на кого не отвлекаясь, – все это было необходимо ей для управления настроением и поддержания своего социального «я».

Подобные возможности терапевтического сосредоточения предоставляли и многие другие одиночные увлечения. Страсть Хантера Дэвиса к собиранию марок продолжалась на протяжении всей его напряженной писательской жизни. Суть притягательности филателии заключалась в замкнутом характере этого занятия. «До сих пор, – писал он, – я получаю бесконечное удовольствие от марок и не могу представить себе другого хобби, которое было бы таким же безобидным, так же легко организуемым, таким же чистым и опрятным и которое тоже никого не огорчало бы и не пугало бы лошадей»[736]. «Большой профессиональный мир марок» его пугал, но зато он любил уединение, в котором можно было упорядочивать и рассматривать свою коллекцию[737]. Саймон Гарфилд в мемуарах «Мир ошибок» также настаивает на притягательности вселенной, из которой исключены запутанные, порой неуправляемые социальные отношения. Когда обычные проблемы подросткового возраста усугубились безвременной смертью старшего брата и матери, он нашел утешение в безопасной тишине коллекции марок. «Что бы ни происходило вокруг, – вспоминает он, – разлад в семье, бремя экзаменов или, позднее, работы, романтические перипетии – это была утешительная и надежная константа. Плоская, компактная, тайная. Марки редко разочаровывали и никогда не покидали меня»[738]. Обычное для многих школьников хобби обрело дополнительный смысл, когда Гарфилд сосредоточился на марках с дефектами печати. «Период наибольшего увлечения этими ошибками и наибольших расходов на них, – пишет он, – совпал с сильнейшим чувством скорби из-за утраты семьи»[739]. Он все чаще пользовался услугами торговцев, но от более широкого сообщества коллекционеров держался на расстоянии. Это был частный ответ на личные потребности. Во взрослой жизни его страсть угасла, но затем вспыхнула вновь после того, как распался его брак; бегство в это дорогостоящее увлечение было одновременно и причиной, и решением проблем в отношениях.

Большинство умножающихся видов одиночного досуга требовали, как мы видели, затрат как на сами материалы, так и на необходимые для них время и пространство. Как бы ни были важны их увлечения для таких любителей из среднего класса, как Дрэббл и Гарфилд, можно утверждать, что выгода была обратно пропорциональна возможностям. Есть разница между теми, кто тратил свободные деньги (которых в целом стало больше) на рыбалку в Хайленде или же свободные часы в загородных домах на пазлы и гобелены, и малоимущими женщинами из рабочего класса, отчаянно пытающимися найти хоть какую-то возможность отдохнуть в одиночестве. В интервью, собранных Марджери Спринг Райс, вырисовывалась «картина, главные элементы которой – однообразие, одинокость, подавленность и тяжелый и грязный труд»[740]. Главу «Дневная работа» она начала с истории женщины, дошедшей до полного истощения здоровья в результате отсутствия какого бы то ни было отдыха от воспитания пяти детей в одиночку[741]. В подобных условиях наибольшее значение для физического или умственного выживания имели как раз мимолетные моменты личного досуга. Некоторые из них включали в себя общение – в виде встреч с другими женщинами на крыльце или в магазинчике возле дома. Но многие из них ценились за отсутствие компании – в лице плачущих детей или неразговорчивого мужа, вернувшегося с работы. Одиночество превращалось в уединение, когда женщина могла наслаждаться собственной компанией во время произвольной прогулки, или получасового чтения книги или газеты, или рукоделия, не имевшего целью поддержание скудного семейного запаса одежды в рабочем состоянии. Даже на этом социальном уровне стали появляться дополнительные развлечения: респондентки Спринг Райс добывали дешевые пазлы и разгадывали кроссворды, составленные не столь требовательными авторами, как Торквемада[742].

Самым значительным из этих новых видов досуга было кино, которое в межвоенный период значительно расширило возможности временного побега из домашней жизни. Мужчины, женщины и дети из всех слоев общества – все покупали билеты во вновь построенные дворцы грез, ежегодная посещаемость которых к 1939 году приблизилась к миллиарду человек[743]. Почти треть населения ходила в кино хотя бы раз в неделю, причем более высокая доля приходилась на рабочий класс, а также на женщин[744]. Причины провести часть дня или вечер перед экраном были разные. При том что многие зрители покупали билеты независимо от программы и в некоторых рабочих кварталах целая четверть жителей ходила в кино дважды в неделю или чаще, его привлекательность не сводилась к привлекательности конкретных фильмов или актеров. Матери брали с собой детей, чтобы развлечь или успокоить их; влюбленные предавались ухаживаниям вне поля зрения родителей. Пары хотели побыть вместе там, где им никто не мешал. Не столь желательный контакт инициировали мужчины, охотившиеся в темноте на одиноких женщин. Глэдис Лэнгфорд, спасаясь от «черной собаки меланхолии», вторгавшейся в ее одинокую жизнь дома, регулярно становилась жертвой грубых приставаний, которые продолжались даже тогда, когда она говорила нападавшему, что если бы он видел, сколько ей лет, то едва ли стал бы ее беспокоить[745].

За социальными аспектами покупки билета скрывалось нечто более глубокое – стремление отвлечься от насущных проблем. Чтение всегда ценилось как средство спасения от окружающих обстоятельств и от компании. «Это большое блаженство, – писала Нелла Ласт в дневнике для «Массового наблюдения», – когда, погрузившись в книгу, получается пусть ненадолго, но забыть о времени и обо всех заботах»[746]. Эту же функцию выполнял отдых, связанный с однообразным ручным трудом. «Я сижу и обдумываю разные вещи, – писала Ласт, – пока мои пальцы порхают над шитьем»[747]. Такое абстрагированное уединение нигде не было так доступно, как в окружении кинозрителей. Многие из женщин, ходивших в кинотеатры (зачастую богато оформленные), желали всего лишь отдохнуть от своего одинокого труда. «Она сидит в очень удобном кресле, – писала Маргарет Эйлс, вспоминая первое поколение кинозрителей, – и слышит неплохую популярную музыку. ‹…› Так мама отдыхала»[748]. Помимо секса, кино было единственным популярным видом отдыха, для которого была принципиальна темнота. Этим оно отличалось от занятия, распространившегося в 1950-х годах, – просмотра телепередач. Едва гасили свет, границы реального мира растворялись. В обволакивающей темноте, освещенной лишь мерцающим проектором, все домашние невзгоды, все проблемы в отношениях с семьей и соседями на время отступали. Расслабленный зритель мог погрузиться в мир, показанный в фильме, а мог блуждать по персональным ландшафтам, созданным его воображением.

Мой спутник в одиночестве

Послевоенное восстановление проходило в тумане сигаретного дыма. В период строительства государства всеобщего благосостояния заядлыми курильщиками были четыре пятых мужчин и две пятых женщин[749]. В отличие от большинства других развлечений, практиковавшихся в определенное время или в определенном месте, курение было повсеместным и почти неизбежным[750]. Оно стирало все более строгую границу между рабочим и домашним пространствами, а также между временем работы и временем отдыха. Некурящие подвергались воздействию дыма по всему дому, в поездах, трамваях и автобусах, в офисах и магазинах, в кинотеатрах и танцевальных залах. В больших домах потребление сигар ограничивалось специальными комнатами для курения, но маленькие и «быстрые» сигареты преодолевали и это ограничение. Единственным выходом был выход на улицу: садоводство или рыбалка, уединенная прогулка за городом или одиночная поездка – для тех, кто мог позволить себе автомобиль.

Повсеместное распространение табака отражало две ключевые характеристики уединенного отдыха в современную эпоху. Во-первых, это был продукт экономических перемен и массовой коммуникации. Сигары, вересковые и глиняные трубки имели долгую историю, но все это изготовлялось вручную. Переломным моментом в потреблении табака стало применение в 1883 году бристольской фирмой У. Д. и Г. О. Уиллов американского станка, способного скручивать триста сигарет в минуту[751]. Так в 1888 году появились бесфильтровые, «высокосмолистые» Woodbine ценой один пенни за пять штук. За следующие шестьдесят лет курение утратило всякую связь с доходом или классом и все больше теряло связь с полом. Продажи росли за счет энергичной рекламы, использующей и финансирующей растущий рынок чтения. Была задействована и страсть к коллекционированию – путем повсеместного выпуска в конце XIX века сигаретных карточек, рассчитанных, в частности, на спрос среди тех, кто в силу возраста еще не мог быть курильщиком.

Второй характеристикой была принципиальная двойственность этой деятельности. Курение принадлежало к большой группе развлечений, которые в зависимости от контекста и наклонности практикующего могли быть как социальными, так и одиночными. Прогулка, игра в карты, собирание пазлов, рукоделие, уход за домашними животными, собирание марок, походы в кино, чтение – у всего этого была своя персональная и своя коллективная форма, причем между ними можно было перемещаться – или же концентрироваться скорее на одном конце спектра, чем на другом. В курении, как и в других увлечениях, важна была свобода выбора между модусами действия. Печально известный рекламный провал: в 1959 году была запущена новая марка под названием The Strand с изображением одинокого человека, который мог привлечь к себе внимание, лишь открывая пачку. Потребитель хотел видеть себя не вечным аутсайдером, а субъектом действия, который может сам выбирать, в чьей компании ему находиться[752]. Степень, до которой никотиновая зависимость угрожала свободе воли, не признавалась до 1980-х годов. Зато все знали о социальной привлекательности курения. Подраставшие мальчики хотели подражать в этом отцам[753]. Согласно большому исследованию «Массового наблюдения», проведенному в период расцвета потребления табака, начиналась эта привычка как форма имитации:

Примерно каждый второй курильщик приписывает свои первые эксперименты какому-то социальному мотиву: желанию подражать или произвести впечатление, обрести умение держаться в обществе, уверенность в себе или же избежать ощущения оторванности от коллектива. Не более трети называют схожие причины, говоря о продолжении курения в дальнейшей жизни. Женщины, которые, как правило, начинают курить в более позднем возрасте, чем мужчины, особенно подвержены социальному давлению; их первым шагом в курении часто является принятие предложенной сигареты, вторым – покупка пачки для ответного предложения; их инициация, как правило, проходит на вечеринках, общественных собраниях, а в военное время – в бомбоубежищах или медпунктах[754].

Переход от эпохи сигар и трубок к пачкам по двадцать сигарет демократизировал социальную функцию. Курительная комната в зажиточном доме или в лондонском клубе была местом мужского общения[755]. Она определяла мужскую сферу в противоположность женщинам, которые должны были быть не в состоянии терпеть клубы табачного дыма. Временное уединение ради сибаритского наслаждения ритуалом подготовки и выкуривания трубки или сигары одновременно определяло привилегированное положение этих мужчин и заряжало их энергией для новых достижений в общественной жизни. Писатель Джеймс Барри описал важные мелочи, характерные для таких практик. «Когда-то я был членом клуба для курильщиков, – вспоминал он, – где мы тренировались выпускать колечки. В конце года самый успешный из нас получил приз – коробку сигар. Да, были времена. Я часто думаю о них с тоской. Мы встречались в уютной комнате на Стрэнде. Как хорошо я до сих пор это вижу; всюду лежат расписания, с помощью которых мы могли раскуривать наши трубки»[756]. В эпоху Woodbine такие групповые ритуалы чаще проводились в кафе и пабах. Как заметил Стивен Грэм, «нет сомнений в том, что курение в компании – это этикет. Оно дает ощущение единства и вместе с тем является источником определенного удовольствия»[757].

Такой доступный жест, как предложение сигареты, помогал преодолеть разрыв между знакомством и дружбой. Моменты неловкости скрадывались паузой в разговоре для прикуривания или затяжки. В отличие от трубки, которую нельзя разделить, или дорогостоящей сигары, сигарета легко превращалась из личного удовольствия в социальное[758]. К середине XX века она была частью ритуального действия на всех уровнях экономики и в любом месте отдыха. «Курение, – отмечали в «Массовом наблюдении», – является эффективным средством в завязывании знакомств, в облегчении контактов как в деловых, так и в формальных случаях, создающим общую атмосферу расслабленности»[759]. Потребность в таких жестах возросла в военное время. На фронте сигареты были валютой и инструментом, укрепляющим товарищеские отношения в условиях скуки и опасности[760]. В тылу они возмещали разнообразные угрозы сетям близости и дружбы. «Многочисленные текущие опросы, – сообщали в «Массовом наблюдении» в 1941 году, – показывают, что в настоящее время многие люди особенно нуждаются в социальных контактах и социализированных интересах, которые стали менее доступными и более желанными из-за войны. Здесь курение вновь выступает как своего рода разрешение или замена»[761].

Эти опросы почти не предвещали эпидемиологических исследований, которые Ричард Долл и его коллеги начали публиковать в 1950 году. Уже давно продолжались протесты и врачей, и некурящих, говоривших о запахе, гигиене и различном воздействии на здоровье, но ни зависимость, ни рак в исследованиях масштабов военного и послевоенного потребления табака не фигурировали[762]. «В глазах врачей, – гласил доклад «Массового наблюдения» за 1949 год, – …сигарета представляет собой возможный источник плохого самочувствия и инфекционной болезни, и были проведены многочисленные эксперименты, чтобы доказать или опровергнуть возможные пагубные последствия вдыхания, сверхкрепкого табака и т. д. По большей части такие эксперименты не привели к существенным выводам, по крайней мере консультанты страховых компаний не считают, что курение вредит здоровью»[763]. Долгая борьба за признание связи курения с раком легких и другими смертельными заболеваниями в конце концов привела к сокращению потребления табака до нынешних показателей: чуть менее 20 % мужчин и 15,3 % женщин[764]. Существовавшая в середине XIX века связь с доходами поменялась на противоположную: те, кто зарабатывает меньше 10 000 фунтов стерлингов в год, курят в два раза чаще, чем те, кто зарабатывает свыше 40 000 фунтов. Растущее медицинское и социальное неодобрение, подкрепленное законами 2006 и 2007 годов о запрете курения в общественных местах, повлияло на дух содружества среди курильщиков[765]. Кучкующиеся в дождь и ветер на специально отведенных для них площадках под открытым небом, они связаны теперь общим ощущением преследования.

Тем не менее, несмотря на аспекты социальной связанности, сигару, трубку или сигарету всегда курили в одиночку. На протяжении всей современной эпохи в культуре потребления табака отмечалась связь между ним и одиноким потребителем. «Люблю тебя, – признавался капитан Марриет в 1832 году, – неважно, предстаешь ли ты в форме сигары или в сладком благоухании растворяешься в миршамовой чаше; моя любовь к тебе сильнее, чем любовь к женщине! Ты – мой спутник в одиночестве»[766]. В отличие от многих других развлечений, здесь не было и речи о создании чего-то нового, что можно было бы затем вместе с кем-то использовать. От курения остается лишь пепел. Эту активность можно рассматривать в противопоставлении умножающимся формам социальности. Рост курения сигарет происходил параллельно с расширением коллективных форм досуга. «Во все более контактном мире», – сообщали в «Массовом наблюдении»,

где все меньше и меньше привычек и увлечений являются полностью индивидуальными – мы отдыхаем в больших кинотеатрах и театрах, едим в больших ресторанах и даже склонны жить со все большим числом людей в одном и том же здании, – сигарета остается для большинства людей удовольствием, которое, независимо от его социальной значимости, можно получать и в полном одиночестве и которое остается полностью индивидуальным[767].

Курение было наглядным примером абстрагированного уединения, способности изъять себя из наличной компании. Так было, даже когда собиралась целая группа специально для того, чтобы разделить это удовольствие. Один автор, воспевая одну из первых клубных комнат для курения, описал ее обитателей, затерянных каждый в своем собственном мире. «Когда эти кудрявые облака медленно подымаются вверх», – объяснял он, –

они, быть может, на миг затуманивают несчастье, или скрывают на время заботы жизни; а может быть, курильщик, откинувший голову назад и устремивший взор в небо или в потолок, созерцает целую панораму великолепных воздушных замков. Но они возникают в дыму и в дыму кончаются[768].

Дрейфующий, меняющий форму дым от горящего табака представлял собой визуальное изображение порожденных им ментальных процессов. Чем быстрее выкуривалась сигарета, тем короче был этот сон наяву, но все же она оставалась самым доступным способом уйти от общества других, не отвергая его в открытую.

На физическом уровне курение позволяло занять руки и рот, не мешая беседе с другими людьми в комнате. На более высоком уровне, как и в случае с прочими видами досуга, такими как рыбалка или коллекционирование, получать удовольствие можно было не только от табака, но и от всевозможных аксессуаров, включая разные виды трубок, чистящие средства, зажигалки, футляры, подставки и хьюмидоры, мешочки и банки, пепельницы и специальную одежду[769]. Увлечение подобными вещами уже было уклонением от социального обмена. Общение происходило между человеком и предметом. Хорошо раскуренная трубка, которую можно поглаживать в кармане, когда она не используется, или вытряхивать и чистить между сеансами курения, была приятным способом отвлечься. Очередная сигарета давала занятие пальцам, неважно, курили ее при этом или нет. «Другой вид чувственного наслаждения от сигареты, – писало «Массовое наблюдение», – который должен скорее предполагаться, чем словесно обосновываться, – это удовольствие от манипуляций с сигаретой. Курильщикам, похоже, нравится вид сигареты, нравится ощущать ее, вертеть в руках спички, портсигар и зажигалку… и держать в губах сигарету, даже незажженную»[770].

Здесь не было четкой границы между абстрагированием как релаксацией и терапией перед лицом трудностей. «Для одинокого человека, – заключал автор первой социальной истории курения, – хорошо раскуренная трубка – бесценный компаньон. Если ему случается время от времени не иметь никакого особенного дела и при этом располагать достаточным временем, он, естественно, наполняет трубку, придвигает кресло к очагу и – не чувствует себя одиноким»[771]. Это был способ настроиться на предстоящее дело или, как признавались некоторые писатели, лучше сосредоточиться на работе[772]. Кроме того, наряду с алкоголем, который тоже можно употреблять и в компании, и в одиночку, это было широко признанное средство снятия стресса. «Для кого-то курение, – заключало «Массовое наблюдение», – могло быть, очевидно, не столько роскошью, сколько компенсаторным удовольствием, одинокой слабостью, возмещающей неудовлетворительные моменты жизни; кто-то должен подсластить пилюлю – если не трактирщик, то табачник»[773]. Женщины нашли в сигаретах более доступное, чем алкоголь, средство справиться с тяжестью ведения скудного и зачастую одинокого домашнего хозяйства[774]. В послевоенный период все более пессимистические эпидемиологические исследования последствий курения вступили в конфликт с растущим интересом к психологии стресса – там курение считалось действенным лекарством[775]. Считалось, что сигареты помогают достигать результатов, связанных с духовной рефлексией, о которой пойдет речь в следующей главе. «Они служили поколениям людей в периоды сильных страданий, – пишет Ричард Кляйн, – как ни с чем не сравнимое орудие для обуздания и уменьшения тревоги и как разновидность молитвы»[776].

Во времена, когда человеческая компания и материальные условия были неудовлетворительны, курение выполняло целый ряд функций. В часто цитируемом пассаже из Чарльза Кингсли описан подвиг ранних индийских первооткрывателей табака: «Табак – это товарищ одинокому, друг холостому, пища голодному, утешение печальному, снотворное страдающему бессонницей, огонь замерзающему…»[777] Он выступал как укрепляющее средство перед лицом социальной депривации. Чарльз Диккенс использовал термин, обозначавший в XIX веке депрессию, при описании выживания Мэгвича в австралийских пустынях: «И без курева я тоже никак не могу. Когда меня там, на краю света, определили пасти овец, я, наверно, сам с тоски превратился бы в овцу, кабы не курево»[778]. Когда глиняная трубка была вытеснена сигаретой, а в урбанизирующемся обществе участились случаи временного уединения, курение оставалось доступным и недорогим ответом на одинокость. «Массовое наблюдение» опрашивало женщину, недавно переехавшую в мегаполис: «Я провела одна в Лондоне несколько месяцев, – отвечала она. – Я была очень несчастна и больна и совсем не знала городской жизни, чтобы уметь сойтись с подходящими мне людьми. ‹…› Я сидела одна в своей комнате и курила, наблюдая за людьми из квартир напротив, как они сновали туда-сюда в своих машинах, с собаками, детьми и друзьями. Вот так и пристрастилась к курению»[779].

Рыбалка и Вселенная

В 2016 году ведущая Би-би-си Клодия Хаммонд совместно с благотворительным фондом Wellcome Trust провела «Изучение развлечения», в ходе которого более восемнадцати тысяч человек из 134 стран мира попросили назвать лучшие, с их точки зрения, виды отдыха. В десятку лучших вошли (в порядке популярности): «чтение»; «сон или дремота»; «любование природой или пребывание на природе»; «пребывание в одиночестве»; «прослушивание музыки»; «ничегонеделание»; «прогулки»; «принятие ванны или душа»; «мечтание о приятном»; «просмотр телевизора»[780]. Большая часть этих занятий и составляла ежедневные способы расслабления. «Ничегонеделание» всегда было основным вариантом в часто очень небольшом промежутке между работой и сном. Прогулка, как утверждалось на протяжении всего нашего исследования, была обычным, невоспетым видом активного отдыха. Современный водопровод, музыкальные записи и телевидение обогатили программу, но большинство способов провести свободное время в этом международном исследовании не зависело от технологических инноваций. Примечательно, что все эти тихие занятия либо были полностью одиночными, либо могли быть легко осуществлены в отсутствие компании (одиннадцатым занятием была «медитация или практика осознанности», о которой пойдет речь в шестой главе). Взаимодействие с людьми требует определенных усилий.

В Великобритании возможности для спокойного отдыха множились на протяжении ХХ века, постепенно (пусть и не равномерно) привлекая все более широкие слои общества. Выделение времени для себя накладывалось на историю потребления, движимого теми же силами – располагаемым доходом, технологическими усовершенствованиями в производстве и в быту, средствами массовой коммуникации и разделением домашней и профессиональной сфер. Расширяющееся понятие хобби подразумевало приватность занятия, ценность которого и достижения в котором определяются тем, кто его практикует. Оно также отражало его структурную идентичность, в которой все виды деятельности поддерживаются энергичной экономикой товаров и услуг и сами поддерживают ее. В этом смысле курение в период своего расцвета в середине XX века было одновременно эмблемой общества массового потребления и прямым наследником самой базовой формы абстрагированного уединения.

Более структурированные занятия, включая потребление табака, были активно действующими факторами. Руки и разум работали над поставленной задачей. «Одно из основных ощущений при курении, – резюмировало «Массовое наблюдение», – заключается в том, что сигарета делает с курильщиком нечто»[781]. Эта практика давала практикующему что-то такое, чего можно было бы ожидать от интимного знакомства: «…это успокаивает нервы, прогоняет депрессию и дурное настроение, замещает то, чего не хватает, – и в то же время наполняет целеустремленностью, способностью – реальной или воображаемой – справляться с жизнью и рубить головы»[782]. Глубина погружения в то или иное увлечение стала конструктивной силой, ценной там, где случайный социальный обмен не мог удовлетворить насущных телесных или эмоциональных потребностей или где душевное спокойствие требовало временного ухода от общества других людей.

До тех пор пока зависимость от употребления алкоголя и табака не стала определяться с медицинской точки зрения, уединение для отдыха можно было рассматривать как иллюстрацию предписания Циммермана: одиночество полезно лишь тогда, когда человек может легко вернуться в общество. У многих из рассмотренных в этой главе видов деятельности были свои персональные и коллективные формы. Ассоциации, которые начали возникать в последней четверти XIX века, множились, а в некоторых случаях даже приобретали международный характер. Печать, а затем телевидение и цифровые средства коммуникации позволили всем, кто предавался своим занятиям в одиночестве, всегда чувствовать себя «подключенными» к более широкому сообществу. В конце концов, значение, придаваемое тому или иному занятию, было скорее вопросом душевного состояния, чем физического взаимодействия.

Как раз таким случаем была рыбалка. Здесь существовали своя литература, расходы на оборудование, клубы и соревнования, особенно по пресноводной рыбной ловле, но в момент забрасывания лески человек оставался один на один с самим собой[783]. «Некоторые утверждают, – писал романист Морли Робертс в 1932 году, – что они не рыбаки, а толпа. ‹…› Но я утверждаю, что истинный рыбак – по сути своей одиночка»[784]. Как и в случае со многими другими видами отдыха, в этой культуре присутствовала большая доля мизогинии: изоляция воспринималась как бегство от компании другого пола. «Мы хотим побыть одни, – замечал Робертс. – У нас могут быть жены, возлюбленные, любовницы. Но они перестают существовать, когда мы ловим рыбу. Если кто-то из них будет столь отчаян, что явится к нам и заговорит с нами, мы должны строго пресечь это. Иначе их вмешательству не будет конца»[785]. Однако дело было не в людях и их временном отсутствии, а в сознании фигуры, стоящей на берегу реки. «Наша философия – своего рода солипсизм, – объяснял Робертс. – Когда я рыбачу, я – целая вселенная. Нет никого, кроме меня. Мы можем иногда собираться вместе, но на воде мы порознь»[786]. Так было со всяким видом уединения, требовавшим навыков, концентрации и, каким бы ни был клев, определенного результата.

6. Духовное возрождение

Беспредельное равнодушие мира

В 1904 году вышел роман Джозефа Конрада «Ностромо». Действие романа разворачивается в Сулако, столице Западной провинции вымышленной южноамериканской республики Костагуана, отдаленно напоминающей Колумбию. История эта – высокая драма. Чарльз Гульд развивает компанию по добыче серебра в Сан-Томе, что близ Сулако, и использует свое растущее богатство сперва для поддержки диктатора Рибейры, который пытается принести стабильность в страну, раздираемую на части раздором и беспорядками, а затем для содействия отделению провинции. Политические и личные страсти переполняют повествование. В кульминационный момент на территорию молодого независимого государства из-за гор и по морю вторгаются правительственные войска. Заговоры – повсюду. Жизни – под угрозой насилия. И вот неожиданный поворот сюжета: центральный герой, журналист Мартин Декуд, умирает от одиночества.

Вместе с Ностромо, старшим среди портовых рабочих и мастером на все руки на предприятии Гульда, Декуд загружает добычу с рудника на лихтер, чтобы увезти ее подальше от наступающих войск. В темноте на лодку налетает правительственный пароход. Ностромо удается вытащить сокровища на Большую Изабеллу – остров в бухте Сулако, после чего он плывет обратно на материк, оставив Декуда дожидаться спасения. В полном одиночестве душевное здоровье Декуда быстро ухудшается, и на одиннадцатый день он раскладывает по карманам четыре серебряных слитка, направляет шлюпку лихтера в залив и стреляется. Конрад не оставляет читателю никаких сомнений относительно причины трагедии: «…он погиб от одиночества – противника, с которым сталкиваются лишь немногие на нашей земле и противостоять которому способны лишь самые примитивные из нас»[787][788]. Это объяснение шло вразрез с тем мнением прежних авторитетов, будто образованным мужчинам можно доверить их собственную компанию, тогда как женщинам и работникам ручного труда, напротив, не достает глубины духа для того, чтобы справиться с опасностями одиночества. Декуд уязвим, потому что его скептический, лишенный ориентиров ум не способен противостоять отсутствию общества и беседы[789]. Проблемы начинаются, как только его покидает Ностромо:

К концу первого дня на Большой Изабелле Декуд, ворочаясь в некоем подобии шалаша, которое он соорудил себе из жесткой травы в тени дерева, сказал:

– За весь сегодняшний день я не видел ни одной птицы.

Он и звука ни одного не услышал за день, не считая этой фразы, которую сам же пробормотал. День полного безмолвия – первый в его жизни. И при этом он ни секунды не спал[790].

Журналист был уроженцем Костагуаны, но вырос в Париже. Он вернулся на родину «пухленьким денди», как его описывает Конрад, не верящим ни во что, кроме своего ума и прогресса[791]. Его приверженность революционному делу изображается как притворство ради самоутверждения, а не как верность фундаментальным принципам или политическому сообществу[792]. «Блестящий Декуд-сын», – пишет Конрад, –

любимец семьи, возлюбленный Антонии и первое перо Сулако, не смог справиться сам с собой один на один. Одиночество из чисто внешнего обстоятельства очень быстро превращается в состояние души, при котором ни ирония, ни скептицизм невозможны. Оно сковывает разум и загоняет мысли в тупик глубокого неверия[793].

Ностромо, напротив, лишен как «интеллектуального существования, так и морального напряжения» и без труда переносит свои одинокие приключения[794]. «Только активная деятельность, – заключает Конрад, – поддерживает в нас благотворную иллюзию независимости от системы мироздания, в которой наша роль, увы, невелика»[795].

Хотя место действия в романе – Южная Америка, Конрад писал его для западной аудитории, частью культурного наследия которой было восстановительное пространственное одиночество. Пустынный пейзаж был местом, куда неспокойный ум мог отступить перед лицом разрушительной суеты городской цивилизации. Там обретал он духовное утешение, которое могло помочь со временем вернуться в жизнь общества морально цельным и целеустремленным. Однако к началу XX века поддерживать такое представление становилось все труднее. Дарвиновская революция породила описание природного мира, безразличного к благополучию любого отдельного представителя того или иного вида. Слепая репродуктивная борьба благоприятствует выживанию лишь тех, кто может выжить. Кроме того, продолжала угасать традиция отцов-пустынников. В четвертой главе мы описали неудачу, которой закончилось характерное для начала XIX века стремление задействовать формы религиозного одиночества, добровольного или принудительного, для восстановления власти церквей в секуляризирующемся обществе. В результате искавшие покоя в дикой природе обнаруживали лишь собственную неадекватность. Это «беспощадное одиночество», как описал его Конрад, могло уничтожить не способных поверить в себя или в какое-то большое предназначение[796]. У Декуда в его бессонном пребывании на острове не было средств для спасения. Вот как Конрад завершил некролог, посвященный герою:

Жертва душевной опустошенности и усталости, которые так часто служат карой для смелого и дерзкого ума, чьи планы потерпели крах, блестящий дон Мартин Декуд, отягощенный четырьмя серебряными слитками, исчез бесследно, поглощенный беспредельным равнодушием мира[797].

Однако жажда бегства из-под давления современных общественных отношений не исчезла вместе с журналистом-самоубийцей. Новый век стал свидетелем поиска новых путей к одиночеству, во многом в отсутствие объединяющего религиозного авторитета или всеопределяющего представления о мире природы. Был восстановлен баланс между личным паломничеством, как бы оно ни понималось, и массмедиа, в которых оно все больше воплощалось и транслировалось. От пессимизма Конрада остался лишь акцент на духовной или идеологической вере как на средстве ориентирования в переживании одиночества. Чем ограниченнее выбор способов сбежать из компании, тем важнее внутреннее ощущение цели. Чем выбор шире, тем опаснее бездна самопознания, в которой это чувство цели будет испытываться на прочность. В этой главе непреходящая привлекательность одиночества как, по сути, противодействия давлению современного общества будет исследована в пяти следующих контекстах: новые контакты с миром природы; одиночное кругосветное плавание; сохраняющаяся тюремная практика одиночного заключения; возрождение монашеского обета; переосмысленные формы духовного уединения.

Исследование природного мира

На обыденном уровне давняя традиция искать утешения в пустынной сельской местности продолжалась и в новом столетии – и как практика, и как литературная форма. Любовное воссоздание жизни пастуха У. Г. Хадсоном в 1910 году было исполнено наслаждения, которое он находил в одиноком исследовании сельского пейзажа, среди которого его герой добывал себе средства к существованию:

Эта пустота казалась полезной и для ума, и для тела. Я мог проводить долгие часы, прогуливаясь, сидя или лежа на дерне, не думая ни о чем, разве только о том, как это хорошо – ни о чем не думать. Но нет, все время что-то тайно говорило мне, что нечто большее, чем то, о чем я сказал, влекло меня к этому пустынному месту, – большее, чем простое облегчение от возвращения к природе, и к уединению, и к широкому простору земли и неба[798].

Поскольку сельское хозяйство было вытеснено на поля городской жизни, оно сохраняло очарование для тех, кто больше не жил на земле. Рэймонд Уильямс пишет, что «в ХХ веке существует почти обратная пропорция между относительной важностью работающей сельской экономики и культурной важностью представлений о сельской жизни»[799]. Летними вечерами и в выходные дни пешеходы устремлялись прочь из городов, часто организованными группами, но также и в качестве одиночек, ищущих приватного контакта с тем, что они воображали себе как неподвластные времени пейзажи[800]. В «Благородном искусстве бродяжничества» (1927) журналист и плодовитый автор книг о путешествиях Стивен Грэм прославлял сопутствующее им духовное преображение:

Так что, надев старую одежду и отправившись в путь, вы поступаете правильно. Вы занимаете должное место в мире должным образом. Даже если ваша пешая вылазка – всего лишь шутка, шалость, увеселительная прогулка, вы все равно можете почувствовать пользу от правильного отношения к Богу, Природе и ближнему. Вы попадаете в освежающую и свободную среду. Освобождаете себя от молчаливого принятия вашей повседневной жизни[801].

Были, однако, и те, для кого «правильное отношение к Богу, Природе и ближнему» требовало фундаментального переосмысления общения и его антитезы в современном мире. Самым громким был здесь голос Джона Каупера Поуиса, который сам был большим любителем одиноких прогулок и который в 1933 году опубликовал крупный философский труд об одиночестве – первый такой труд на английском языке с конца XVIII века, когда был переведен трактат Циммермана[802]. В отличие от швейцарского врача, Поуис не искал надлежащего баланса между модусами общения. Любые формы повседневного социального взаимодействия он осуждал. «Дрейфующая, безмозглая стадность столь многих человеческих существ, – настаивал он, – подражающих и угождающих друг другу, восхваляющих и желающих друг друга, завидующих, соперничающих, досаждающих друг другу, есть попытка вырваться из этого заложенного природой одиночества»[803]. Некоторые из этих идей он развил спустя три года в работе «Защита чувственности», в которой отвергал «некоторые стадно-человеческие наши традиции, которые, кажется, медленно убивают спокойно-экстатическое счастье, единственный вид счастья, действительно достойный организмов с такой долгой историей и такими видами на будущее, как наши»[804]. Он пытался перевернуть то, что считал доминирующим уклоном в социальной теории. «Есть много современных мыслителей, – писал он, – которые подчеркивают зависимость индивида от общества. Напротив, лишь культивирование внутреннего одиночества в нашей многолюдной жизни делает общество сносным»[805].

При разработке своей концепции Поуис обошел препятствия, создаваемые «беспредельным равнодушием мира»: свою философию он основывал на дохристианской эпохе и на некоей форме пантеизма, где естественный отбор не имел ценности. Он создавал собственную интеллектуальную традицию, уводя читателя к Вордсворту, Руссо, средневековым схоластам, отшельникам-пустынникам, Марку Аврелию, Эпиктету и стоикам, Гераклиту – вплоть до китайского даосизма. Даосы импонировали Поуису из-за своего акцента на бессистемном созерцании вместо индивидуального или коллективного действия и из-за желания преодолеть границу между «я» и «не-я», достигнув, таким образом, полной гармонии с природой[806]. Организованная религия или концепция антропоморфного божества Поуиса не интересовали. Он отвергал общинную составляющую церковного отправления веры и считал, что традиция одиноких мистиков себя изжила. «Что нам сейчас нужно, – утверждал он, – так это культивирование некоего определенного заменителя отшельнической жизни»[807]. Его заменой христианству стало то, что он назвал «планетарным элементализмом»[808]. Он стремился установить новую связь между «твердым, стойким, нерушимым „я“» и пережитками «того таинственного, первозданного духа Земли», что проявляется в ветрах, траве и скалах»[809]. Источник духовного обновления лежал за пределами человеческого существования. Его природа была по сути своей безлюдной. «В английском пейзаже, – писал Поуис, – вы находите задумчивое неодушевленное присутствие первобытных стихий, переплетенных со всей сложной атмосферой многовековой местной истории»[810]. Долг современных граждан – стараться не разговаривать друг с другом и практиковать вместо этого молчание, в котором нуждается душа, чтобы «стал слышим шепот долгих веков, чтобы тайна космического шествия дала себя почувствовать»[811].

«Философия одиночества» охватывает прошлое в таком масштабе, который очищает его от всякой хронологической специфики. Поуис наследовал традиции письма о природе, заложенной в начале века поэтами-георгианцами. Она сочетала в себе пристальное наблюдение за сельской жизнью и все возрастающее увлечение мифами, легендами и языческими традициями, которые, как они себе представляли, все еще можно было в ней застать. Разрастающиеся большие и малые города замостили эту древнюю историю, и вернуть ее могли только классически образованные наблюдатели, способные улавливать ее культурные и физические следы. Такой подход отводил внимание в сторону от конкретного момента как городской, так и сельской жизни первых десятилетий XX века. Критика современности в «Философии одиночества» была изложена в самых общих выражениях. Поуис осудил «исполинские уродства и дантовские ужасы наших крупных современных городов»[812]. Хотя он и отвергал институциональную религию, его анализ современных недугов обладал эмоциональной силой и временной туманностью, характерной для какой-нибудь проповеди о геенне огненной. «Текучее, невинное, древнее спокойствие» природы он противопоставлял «амбициям, жадности, ревности, неверности, горячему неистовству человеческой расы»[813]. Его критика современных социальных отношений начиналась и кончалась всеохватывающим пороком «стадности», представлявшим весь спектр поверхностного человеческого взаимодействия. Он ничуть не касался специфики городской жизни в эпоху зрелого индустриального капитализма или сельской жизни в тот (межвоенный) период, когда перед работниками стояли проблемы низких зарплат, недостаточных инвестиций и истощенных ресурсов. Вместо того чтобы прояснять настоящее, история окутывала его апокалипсической тьмой.

И напротив, сохранившиеся свидетельства тех, кто в тот период зарабатывал себе на жизнь на земле, дают представление о перемещениях между одиночеством и общительностью, одновременно характерных для той эпохи и тесно связанных с ценностями и принципами поведения викторианской Британии. Это был мир, в котором ходьба все еще оставалась основным средством передвижения. Железнодорожная система достигла своего пика примерно в 1911 году, однако для основной массы трудящейся бедноты путешествия на дальние расстояния оставались редкой привилегией. Автомобили были игрушкой богачей – и источником опасности для тех, кто использовал дорогу по ее первоначальному назначению. Большая часть пеших путешествий по делам и для отдыха совершалась по дорожкам в непосредственной близости от домов и мест работы[814]. Механизация сельского хозяйства началась в последней четверти XIX века, а бензиновые тракторы стали появляться в эдвардианский период. Но настоящее движение по замене лошадиной силы на земле не начиналось еще три десятилетия. Даже в 1940 году на каждый трактор на британских фермах приходилось десять лошадей[815]. Работники так и продолжали брести по полям за плугами и ухаживать за стадами. В лучшем случае они ездили в конных повозках, перевозя в них продукцию и случайных пассажиров.

Управление границей между одиночным и социальным модусами поведения имело много общего со стратегиями Джона Клэра и его преемников, описанными во второй главе. Суть заключалась в легкости перехода от одного состояния к другому. От многолюдного общества домашних можно было сбежать, просто выйдя за дверь – в сад или в поле. И наоборот, к одиночной прогулке могли присоединиться вышедшие на воздух соседи или же другие работники, направляющиеся на все еще требующие большого труда фермы. Независимо от того, планировались пешие прогулки или нет, степень взаимодействия, которую они в себе воплощали, редко была фиксированной. На полях рабочие переходили от выполнения коллективных задач, таких как прополка или уборка урожая, к задачам более изолированным, таким как пахота или уход за овцами. Как и всегда, самым одиноким в сельском обществе был мальчишка, который во время или после школьных занятий стоял в поле и отпугивал птиц. В 1940 году сельский работник Фред Китчен, воодушевленный коллективной работой на занятиях Товарищества по обучению рабочих, написал мемуары – «Брат быка». В них запечатлен особый момент в истории сельского хозяйства, когда участие в низкооплачиваемом труде было поставлено под вопрос: в сфере промышленного труда, в данном случае – добычи угля в близлежащих поселках, предлагалась более высокая заработная плата. Однако большую часть взрослой жизни Китчен оставался верен своим замечательным навыкам всадника, и он убедительно пишет о том, как работа в тесном контакте с животными может компенсировать отсутствие человеческой компании. Как и для многих сельских жителей XIX века, природа была для него одновременно и ежедневным источником семейного дохода, и легкодоступным источником уединенного эстетического удовольствия. В конце своего рассказа Китчен описывает момент, возникший из совершенно практической задачи выращивания пищи для своей семьи:

У дедушки был участок земли под плуг, прямо на болотах. Он был слишком далеко от дома, чтобы нормально на нем работать, и слишком далеко от навозной кучи, чтобы много на нем выращивать; но тем летом я засаживал его картофелем – брал с собой обед и проводил в поле целые дни. Когда я в обеденный перерыв сидел под каменной стеной, что за вид открывался мне – мили и мили непрерывного вида на поле и луг, на мягко поднимающиеся холмы, усеянные тут и там сельскими домиками. За спиной у меня был мрачный и могучий холм, весь покрытый пурпуром, и хотя в деревне не было кудрявых лесов, но зато там был ручей, который производил музыку, единственную в своем роде[816].

По мере того как после Второй мировой войны тракторы и прочая техника все больше вытесняли лошадей, даже сельскохозяйственные рабочие, добывая себе средства к существованию, переставали ходить пешком. Все больше становилось автовладельцев, и вместе с этим все меньше приходилось ходить, чтобы добраться до работы или до магазина, до школы или до места отдыха. Хотя случайные прогулки оставались обычным повседневным развлечением[817], пешие походы на любые расстояния становились все более самосознательным занятием, которым занимались – если занимались вообще – с определенной целью. Такая ходьба стала статистически невидимой в Национальных туристических обзорах, в которых путешествия на расстояния меньше мили не учитывались[818]. Чем более искусственный характер имела практика долгой ходьбы, тем больше она становилась предметом специального описания, особенно в последние три десятилетия[819]. Имела место реакция на общительные формы ходьбы в сельской местности, которая была теперь наиболее заметной формой путешествия. Возродился характерный для конца XIX века акцент на уединении. «Всегда ходи один», – гласило первое правило в книге Джона Мэрилла «Идти моим путем» (1984):

Только ты сам знаешь свои возможности. Идти с кем-то, чей темп медленнее или быстрее твоего, – значит делать ходьбу более утомительной. Пять миль (8 км) – вот самое большое расстояние, которое можно с кем-то пройти. Спутник мешает твоей концентрации и не дает наслаждаться пейзажем[820].

В конце концов этот вид активности обрел собственную развитую философию в творчестве Фредерика Гро. В его предписаниях слышались отголоски поуисовского пантеизма, а точнее – в его недоверчивом отношении к разговору между целеустремленными пешеходами. Человеческий голос не позволяет прислушаться к ритмам природы. Он писал:

В тишине прогулки, когда ты в конце концов утрачиваешь дар речи, потому что из всех действий остается одна ходьба (здесь следует остерегаться прогулочных гидов, которые перекодируют, детализируют, информируют, прерывают ходьбу названиями и объяснениями…), – в этой тишине ты начинаешь слышать лучше, ибо слышишь наконец то, что не подлежит переводу, перекодированию, переформатированию[821].

Несмотря на то что современные системы массовой коммуникации приблизили природу к дому каждого потенциального ее исследователя, география была столь же актуальна в этом дискурсе, как и в XIX веке[822]. «Мы направились на запад, – писала Люси Эллманн в дебютном романе, – на что в Америке уходит неделя, а в Британии может хватить и трех часов»[823]. В Соединенных Штатах и Канаде еще была дикая природа (хотя она подлежала законодательной защите и активному сохранению), а также управляемые сети протяженных маршрутов. Встреча одинокого пешехода с безмерными пустынными пространствами вызывала духовный резонанс, который трудно было воспроизвести среди одомашненных пейзажей, типичных для большей части Западной Европы[824]. «Дикие пейзажи, – писал Белден Лейн из пустынь на юге Соединенных Штатов, – сулят странное утешение, но при этом требуют от явившегося молчания и уединения, а также дисциплины (или привычки), без которой нельзя постичь смысла»[825]. Отказ от общения был и предварительным требованием, и ожидаемым результатом. Как бы хорошо ни были обозначены пути, расстояния были настолько велики, что избежать компании других ходоков не составляло труда. В бестселлере Шерил Стрэйд, рассказывающем о предпринятом ею в 1995 году путешествии по отрезку 2650-мильной Тихоокеанской тропы, протянутой вдоль западного побережья от Мексики до Канады, поражает то, как быстро она оказалась наедине со своими мыслями, несмотря на популярность этого маршрута и наличие там организованных привалов[826]. Ее целью было найти время и место для того, чтобы наладить жизнь, расстроенную тяжелой утратой и неудачными отношениями.

На внешних границах этого жанра под названием «ходьба на природе» находились случаи полного отказа от того, что воспринималось как политический порядок. В 1960-х годах Эдвард Эбби опубликовал (с большим успехом среди читателей) историю о том, как он работал сезонным смотрителем в Национальном парке Арчес, что в штате Юта. В его реакции на пустоту, охватившую его мир после возвращения туристов в их городские дома, отразилась непреходящая притягательность досоциальной природы. «Я воображаю себе жесткий и жестокий мистицизм, – писал он, – в котором голое „я“ сливается с нечеловеческим миром и при этом сохраняется неким образом – как целое, индивидуальное, отдельное»[827]. Но это было вооруженное одиночество, наследующее памфлету Генри Торо «Гражданское неповиновение» (1849) и содержащемуся в нем тезису: «Лучшее правительство – то, которое правит как можно меньше». Эбби рассматривал сеть национальных парков как «убежище от авторитарного правительства, от политического угнетения. Большой Каньон, Биг-Бенд, Йеллоустонский парк и Хай-Сьерра, быть может, послужат базами в партизанской войне против тирании»[828].

Была какая-то безрассудная невинность в большой части этой литературы, которая простиралась от Шерил Стрэйд, набившей рюкзак для первого одиночного похода в пустыню таким количеством снаряжения, что не смогла его поднять, до Криса Маккэндлесса (его биографию написал Джон Кракауэр), в одиночестве умершего от пищевого отравления в жалкой лачуге на Аляске, а перед этим отказавшегося от использования карты, которая могла бы показать ему дорогу к ближайшему врачу[829]. Британский путь был скорее путем управляемого дискомфорта. Wilderness была существенно сокращена до wildness – пространств в пустотах современной жизни, не тронутых организующим человеческим умыслом. Найти это можно было на границах Великобритании. «В такой густонаселенной стране, как Британия», писал Роберт Макфарлейн в своем бестселлере «Дикие места»,

найти открытость бывает непросто. Трудно добраться до мест, где горизонт воспринимается как длинная непрерывная линия или где можно увидеть бесконечное море пространства. Открытость встречается редко, но столь же велика ее важность. Постоянная жизнь среди улиц и домов вызывает ощущение замкнутости, близорукости. ‹…› Вид непрерывного пространства – это не только удобная метафора свободы и открытости, порой он может и вызывать сильнейший наплыв этих чувств[830].

Или же это могло принимать форму микрообъединения с частицей дикой природы, независимо от того, находится ли она в далекой стране или нет. В удостоенной нескольких наград книге «„Я“ значит „ястреб“» Хелен Макдональд описала, как справилась со своим горем после внезапной смерти отца, взяв на воспитание ястреба-тетеревятника; она занималась им в «своеобразном монашеском уединении» – частично в кембриджской квартире, а частично за городом[831].

Взаимодействие с дикой природой расширилось в конце XX – начале XXI века благодаря открытию пограничной зоны между городом и деревней, где ландшафт отличался стихийностью и безлюдностью, которые традиционно ассоциируются с миром природы. В новаторском исследовании Ричарда Мэбея «Неформальная глубинка» (1973) отмечалось процветание флоры и фауны среди городских окраин: «Ни одно из этих мест не является собственно сельской местностью, и никогда они не предназначались для того, чтобы давать пищу и кров диким животным. Все они суть среда обитания, возникшая из потребностей человека»[832]. Однако при правильном подходе такие фрагменты дикой природы выполняли ту же функцию, что и обычные сельские ландшафты. «Эта простая прогулка вдоль канала, – вспоминает Мэбей, – была таким же хорошим противоядием от тоски рабочего дня, как и настоящая одинокая прогулка за городом»[833]. Пол Фарли и Майкл Симмонс Робертс развили этот подход, выявив то, что назвали окраинами (Edgelands), – «такие места, где переполненные микрорайоны прерываются зарослями… незамеченные части нашего общего ландшафта как места, полные возможностей, тайн, красоты»[834].

Важность пешеходных переживаний возросла с вмешательством прикладной психологии. Теория восстановления внимания (ART) показала, что к числу так называемых «восстанавливающих свойств пребывания наедине с природой» относятся укрепление памяти, повышение внимательности и улучшение восприятия. Что же до тех, кто не желает тратить силы на физические упражнения, то было обнаружено, что и простое разглядывание изображений сельской местности тоже дает заметный эффект[835]. Более энергичным нововведением стала практика психогеографии, которую один из ее ведущих сторонников описал как «подробное, многоуровневое исследование местности, воздействующее на микроскопический внутренний глаз писателя»[836]. Это движение заимствовало терминологию из социальных наук, но корни его лежали в трудах Ги Дебора, Вальтера Беньямина и, особенно в британском контексте, такого любителя дальних городских прогулок, как Чарльз Диккенс[837]. Как и скитания прославленного романиста XIX века, эта деятельность сочетала в себе физические усилия и интенсивное наблюдение с нарочитым отсутствием необходимого пункта назначения. «Целенаправленно дрейфовать – таков рекомендуемый режим», – объяснял Иэн Синклер[838]. Трудности скорее придумывались, чем возникали сами собой. Так, Уилл Селф начал свою книгу «Психогеография» с длинного рассказа о том, как ему нужно было на самолет в Хитроу и как он решил пойти от своего дома в южном Лондоне до аэропорта пешком, вместо того чтобы просто воспользоваться автомобилем или общественным транспортом[839]. Любое место сгодится, но наиболее характерная локация для бесцельного дрейфа – современный город. Задача состояла не в том, чтобы обойти то, что уже нанесено на карту, а в том, чтобы рассматривать городской пейзаж как серию вымыслов, суть которых раскрывается во взаимодействии воображения пешехода с историями, стоящими за улицами, зданиями и мелькающими в них жителями.

Был некий зазор между этим чрезвычайно литературным гулянием и тем, что оставалось истинным воплощением случайной и одиночной ходьбы, – выгуливанием собаки[840]. Чем больше поощрялись и анализировались физические упражнения, тем более фрагментарной становилась эта практика. «Разве это не удручающая правда, – размышлял Уилл Селф, – что, превратив ходьбу, эту базовую физическую активность, в специальный досуг, подобный парапланеризму или мотокроссу, лоббисты странствования – весьма неосторожно – участвуют в снижении количества ходьбы в течение рабочего дня?»[841] Остаются вне поля зрения цель и настроения тех, кто в минуты досуга выскальзывает из дома, чтобы увидеть знакомое, сделавшееся странным из-за постоянного повторения, и заняться тем, что требует настолько мало мысли, что оставляет место для самых разных размышлений. Еще меньше внимания уделяется самому плодотворному из последних нововведений в области одиночных упражнений. Фитнес-центр, по замечанию Марка Грейфа, «является атомизированным пространством, в котором человек делает некогда приватные вещи на глазах у других, при этом ощущая себя в одиночестве, действуя так, будто он все еще один»[842]. В конце прогресса мы видим человека на его личной беговой дорожке, будь то в комнате у него дома или в пузыре изоляции в тренажерном зале, – человека, который никуда не идет и ни на что не смотрит, разве что на образы, мелькающие на экране телевизора[843].

Морское уединение

Издавна существовали и книги, и журналы об уходе за животными и о физических упражнениях, но в основном их аудиторией были те, кто этим занимался. На другом конце спектра – исследование экстремальной природы: здесь зрителей было значительно больше, чем участников. В XIX веке, как мы видели во второй главе, главным театром мук и достижений была горная вершина. Это место оставалось объектом общественного интереса, особенно во время неудачной экспедиции на Эверест в 1924 году и окончательного его покорения Тенцингом Норгеем и Эдмундом Хиллари в 1953 году. Однако в более недавнем прошлом, с удлинением очередей в базовом лагере на Эвересте и в основных альпийских местах восхождения, внимание перенеслось на скалолазание индивидуальное, вне связки. Алекс Хоннольд, совершивший в 2017 году одиночное восхождение на Эль-Капитан в Йосемитском национальном парке, стал международной медийной звездой, героем нескольких книг и получившего «Оскар» документального фильма, в котором были показаны не только мастерство и смелость этого поступка, но и его влияние на личную жизнь скалолаза[844].

Крупные инновации ХХ века в сфере экстремальных одиночных занятий сказались и на том, что когда-то было обычным делом и, по сути, социальной практикой. В 1900 году Джошуа Слокам опубликовал книгу «Один под парусом вокруг света» – рассказ о первом одиночном кругосветном плавании[845]. В 1895 году он отправился из Бостона в плавание на яхте «Спрей» и завершил это путешествие за три года (часто выходя на берег). Книга мгновенно стала бестселлером, что наряду с гонорарами за лекции позволило ему купить ферму для выхода на пенсию. Приключения Слокама и рассказ о них служили источником вдохновения для следующих поколений моряков-одиночек[846]. В 1955 году для поддержки дальних плаваний на небольших судах было учреждено Общество Слокама[847]. Литературное прославление путешествия не было случайным. Как и его почти современник Джозеф Конрад, Слокам много лет проработал матросом торгового флота. Но он всегда стремился писать, дополняя свои «морские» доходы эпизодической журналистикой, а одиночная экспедиция была частично профинансирована его редактором. Слокам использовал уже возникшую глобальную информационную сеть для того, чтобы обо всех этапах его путешествия подробно сообщалось по мере их прохождения. Телеграф позволял следить за его путешествием в любое время и в любом месте. Например, его прибытия в Чили уже с нетерпением ждали. «Все они из газет, пришедших из Вальпараисо, знали о путешествии „Спрея“, – писал Слокам, – и были невероятно заинтересованы в его приключениях»[848].

Со времен Слокама одиночный парусный спорт был чрезвычайно интертекстуальным занятием. Гонка «Золотой глобус» 1968–1969 годов, положившая начало великой эпохе одиночного кругосветного плавания, была придумана журналистом и представляла собой соревнование настолько же газет, насколько и яхтсменов. В расследовании самой известной трагедии этого соревнования – смерти Дональда Кроухёрста, к которой мы еще вернемся ниже, – Николас Томалин и Рон Холл обнаружили, что судовой журнал того путешествия являлся собранием литературных тропов, почерпнутых из «книг о плавании под парусом, которые он читал с таким страстным вниманием»[849]. Это было одиночество как публичное зрелище, оформленное таким образом, чтобы его легко восприняла аудитория, которая редко решалась (или не решалась вовсе) покинуть сушу.

Шаблон был создан Джошуа Слокамом и включал в себя четыре основных элемента. Первый – это тяжелый труд. Слокам изобрел примитивный режим автоуправления, без которого одиночная навигация была бы невозможна. Все его последователи зависели от таких механизмов и постоянно что-нибудь в них настраивали, лишь бы те не сломались посреди океана. В неспокойном море удержание лодки на плаву и на нужном курсе было испытанием возможностей на их пределе. Более спокойные дни уходили на бесконечный мелкий ремонт парусов и оборудования. Лишение сна было главной темой всех рассказов – вплоть до самого известного моряка этого столетия, Эллен Макартур. «Сидя здесь сейчас, – писала она в своем журнале, – я чувствую себя хуже, чем когда-либо прежде. Физически я полностью истощена, а умственно – не так уж далека от этого»[850].

Вторым элементом шаблона была зависимость от книг в качестве компаньонов. Перед началом путешествия моряки-одиночки обычно собирали себе библиотечку. Когда они оказывались одни в открытом море, их общение с литературой представляло собой высшую точку сетевого уединения, ощущения общения с далекими людьми и умами. Слокам активно использовал издания, полученные от редактора. Позднее он вспоминал: «…при всех обстоятельствах книги оставались моими лучшими друзьями»[851]. В присутствии материала для чтения был элемент круговорота. Моряки управляли текстами не меньше, чем лодками, а их литературные соратники часто служили источниками книг, помогавших завершить путешествие. Так, участник «Золотого глобуса» Джон Риджуэй, уже прославившийся пересечением Атлантического океана на весельном судне (совместно с Чеем Блитом), сотрудничал с ведущим литературным агентом О. Д. Питерсом для заключения контрактов с газетой, телевизионной сетью, а также с Hodder & Stoughton, главным издателем книг о выдающихся одиночных путешествиях. Сотрудники агентства, в свою очередь, собрали авторов, «все – клиенты О. Д. Питерса, чтобы те составили список книг, которые могли бы рекомендовать на целый год, проведенный в одиночестве»[852].

Третьим элементом было общество морских обитателей. Суть драмы одиночного плавания заключалась в непреодолимой угрозе ветра и волн. Подготовиться к штормам, столкновением с которыми чревато столь долгое плавание, можно было лишь до известного предела. Расчет и смелость не давали никаких гарантий в плане выживания. Каждая последующая книга подтверждала, что природа не заинтересована в благополучии одинокого путешественника, каким бы количеством медийных контрактов он ни обзавелся. В то же время морякам было доступно такое простое удовольствие, как встреча с дикой природой вдали от человеческих обиталищ. Как отметили Томалин и Холл, к числу «стержневых мотивов» одиночного плавания принадлежало «общество дельфинов, морских птиц, морских свиней и прочих морских существ»[853]. Начиная со Слокама, особо приветствовалась летучая рыба – поразительное природное явление и вместе с тем легко добываемый источник свежей пищи. Как уже было известно многим на суше, присутствие других живых существ компенсирует отсутствие человеческой компании. «В таких морях не чувствуешь себя одиноким», – писал Слокам, описывая птиц и рыб, которых он наблюдал со своего «Спрея»[854]. Даже вдали от берегов и морских путей вокруг лодки кружили любопытные живые существа. «Люди часто говорят о пустынном море и небе, – писал Робин Нокс-Джонстон, победитель первой всемирной гонки, – но, по моему опыту, чаще всего та или другая форма жизни в поле зрения присутствует. Существует множество видов морских птиц, проводящих всю жизнь, за исключением периода размножения, во многих милях от суши. Мне чаще всего попадались буревестники и альбатросы»[855].

Последний элемент шаблона – само уединение. Бывали случаи непреднамеренных одиноких путешествий, такие как семидесятишестидневный дрейф Стивена Каллахэна после выхода его лодки из строя во время гонки 1982 года[856]. Однако в целом эти путешествия выражали собой сознательное стремление к длительной изоляции. «Заключенному в Дартмуре, – писал Нокс-Джонстон, – не приходится выполнять столько тяжелой работы – общественное мнение этого не одобрило бы, – и у него есть компания, пусть и неподходящая. Интересно, насколько снизился бы уровень преступности, если бы людей приговаривали не к тюремному заключению, а к кругосветному плаванию в одиночку. Ведь это десять месяцев одиночного заключения и каторжной работы»[857]. Пристальное общественное внимание сосредоточивалось на абсолютном характере этого предприятия. Одиночество было и состоянием, которое переживалось, и опытом, о котором сообщалось все более широкой аудитории. Удивительно поэтому, насколько фрагментарными и зачастую непоследовательными бывают рассказы о месяцах, проведенных в одиночестве посреди океанов. Отчасти причина кроется в первом из элементов шаблона. Противостоять одиночеству лучше всего в состоянии покоя. Но плохая погода была настолько выматывающей и настолько поглощала душу и тело, что было не до размышлений об отсутствии человеческой поддержки, – думать получалось лишь о повышенной опасности, которую оно означало. Джошуа Слокам, у которого были сравнительно короткие одинокие перерывы на многочисленных этапах его длительного путешествия, поначалу считал отсутствие компании причиной стресса. «Только в штормовую погоду, – писал он, – когда работы было по горло, чувство одиночества покидало меня, но с наступлением штиля возвращалось вновь»[858]. Для его преемников спокойное море было одновременно и долгожданной передышкой, и временем повышенного психологического риска.

Другая проблема была связана с личностью того, кто отправляется в самостоятельное путешествие. Для большинства одиночество было предусмотренным риском, подобно разрыву паруса, а не определяющей духовной целью. Это были практичные мужчины (до тех пор, пока на рубеже XX–XXI веков в гонку не вступили женщины), и их главными свойствами были физическая выносливость, познания в навигации и способность организовать себе финансирование. Моряки-британцы были воспитаны своей культурой так, чтобы не воспринимать душевные страдания слишком серьезно. Первого современного яхтсмена, совершившего одиночное кругосветное плавание, Фрэнсиса Чичестера, когда он прервал свое путешествие в Австралии, спросили на пресс-конференции: «Когда вы сильнее всего упали духом?» – «Когда кончился джин», – не раздумывая ответил он[859]. Такой склад ума инстинктивно остерегался негативных рефлексий. «Несмотря на мною написанное, я не позволяю себе сентиментального взгляда на уединение», – писал Нокс-Джонстон[860]. Яхтсмены различались по социальному происхождению и уровню образования, но лишь немногие из них обладали навыками самоанализа. Нокс-Джонстон в психиатрических тестах описывался как «болезненно нормальный», и во время путешествия его не сильно беспокоили внутренние дебаты о цели этого предприятия[861]. Чей Блит, сделавший карьеру морского рекордсмена, в восемнадцать лет бросил школу, чтобы вступить рядовым в парашютный полк. Его попытка описать ощущение одиночества убедительна явным отсутствием ясного понимания:

Эти чувства, о которых я пытался договориться с самим собой, научили меня, как мне кажется, многому – о том, почему мужчины выбирают одинокие занятия, становятся отшельниками или пускаются в погоню за одиночными приключениями. Они также научили меня, пожалуй, многому и обо мне самом. Я не был уверен, что мне все это нравится. Во всяком случае я узнал, что есть определенные вещи, насчет которых я должен быть начеку. Не хочу сказать, что был постоянно занят таким самоанализом. Нет, не был. В основном я думал о практических вещах: о том, какие паруса спустить или поднять, чтобы выжать из яхты максимум, какой выгоднее задать курс, как справиться с ремонтом, что съесть на ужин. Но человек не может оставаться наедине с собой, не погружаясь время от времени в размышления о жизни. Я не говорю, что мои мысли были такими уж глубокими. Но в протоколе моего путешествия это есть[862].

Главным исключением среди первой когорты участников соревнований по одиночному кругосветному плаванию был француз Бернар Муатесье. С самого начала он восхвалял свое одиночное путешествие по океану. «Ветер, море, лодка и паруса», – писал он в начале своего путешествия, –

компактное, рассеянное целое, без начала и конца, часть и вся вселенная… моя собственная вселенная, воистину моя. Я смотрю на закат и вдыхаю дух открытого моря, чувствую, как мое существо расцветает и моя радость парит так высоко, что ничто ее не достанет. Все другие вопросы, прежде меня волновавшие, не стоят ничего перед лицом безбрежности волны, что так близка к небу и наполнена дыханием моря[863].

Чтобы усилить чувство изоляции, он отказался оборудовать лодку современным радиопередатчиком, предпочитая поддерживать связь с миром посредством катапультной почты при встрече с другим судном. Особое удовольствие находил он в дикой природе, которая облегчала и наделяла смыслом его одиночество. «Проходят дни, ничуть не однообразные, – писал он. – Они, даже когда кажутся похожими, не бывают одинаковыми. Именно это придает жизни на море особое измерение, состоящее в созерцании и очень простых контрастах. Море, ветры, штили, солнце, облака, морские свиньи. Мир и радость жизни в гармонии»[864]. В конце концов скрытое напряжение между установлением рекорда и сопутствующим ажиотажем в прессе – с одной стороны и фундаментальным удовольствием от одиночного путешествия – с другой стало неуправляемым. Муатесье был опытным моряком и использовал хорошо оборудованное судно, и по мере того как «Золотой глобус» приближался к финальному этапу, он уже был потенциальным победителем, хотя в отсутствие радиосообщений никто не знал в точности, где находятся он и его соперники. Однако, вместо того чтобы взять курс через Атлантику в Европу, он отказался от состязания и от прибыльных контрактов с французской прессой и вновь проплыл половину пути вокруг света, выйдя на берег полгода спустя на Таити[865].

Увлечение публики одиночным парусным спортом продолжало расти. Дело было не только в том, чтобы потреблять многократно умножающиеся репортажи, не выходя из дома. Возникло страстное желание физически приблизиться к этому опыту, насколько это возможно. Четверть миллиона человек собрались на Плимут-Хоу в 1967 году, чтобы лицезреть воплощенное одиночество, когда Фрэнсис Чичестер отплывал домой, и такое же количество людей приветствовало два года спустя Робина Нокса-Джонстона, когда он пересек финишную черту в конце первой гонки «Золотой глобус»[866]. В 2002 году почти миллион зрителей пришли посмотреть на яхты участников трансатлантической гонки «Рут дю Рум» в Сен-Мало[867]. Численный перевес зрителей над участниками был здесь намного выше, чем в экстремальном альпинизме. С 1953 года на вершину Эвереста было совершено почти девять тысяч восхождений, в то время как одиночное кругосветное плавание совершили только около двухсот моряков[868]. Чем легче становятся международные путешествия, тем большего интереса удостаиваются те, кто выбирает самый трудный из возможных маршрутов по всему земному шару. Вместе с тем становится все труднее преодолевать противоречия, присущие этому предприятию. Протест Муатесье против подчинения одиночества средствам массовой информации ничем не закончился. За прошедшие десятилетия расходы на эту деятельность возросли – вместе с ростом специализации судов. В то время как Нокс-Джонстон плавал на тридцатидвухфутовой шхуне, построенной своими руками, участникам современных соревнований уже требуются многокорпусные суда стоимостью в несколько миллионов фунтов и услуги команды поддержки, как в гонках «Формулы-1». Это, в свою очередь, усугубило зависимость от спонсоров, требующих постоянной рекламы. Пришедшие на смену радиотелефону и традиционным навигационным приборам GPS-карты и цифровая связь серьезно подорвали ощущение одиночества на море в любое время дня. Раньше одинокие моряки проводили помногу времени наедине со своими мыслями: Нокс-Джонстон за все время своего кругосветного путешествия не был на связи целых пять месяцев. К концу XX века наблюдатели точно знали, где находятся моряки, и команды поддержки находились с ними в постоянном контакте. Каждая книга Эллен Макартур о ее путешествиях была рассказом о большом личном мужестве и мастерстве, но об одиночестве ей сказать было почти нечего. Она постоянно обсуждала с коллегами на суше проблемы, связанные с погодой, правильным курсом и бесконечными текущими ремонтами.

Само усилие, направленное на одиночный побег в природный мир океанов, имело двусмысленное отношение к техническому прогрессу. Это был продукт современных средств массовой информации, и для того чтобы яхты могли круглосуточно находиться под единоличным контролем, потребовались технические инновации. В конце ХХ – начале XXI века яхты стали образцами передового дизайна как в своих корпусах, так и в оборудовании. Вместе с тем рекордсмен-одиночка представлял собой возврат к тому виду транспорта, который уже в конце XIX века был не нужен. Слокам обогнул земной шар на «Спрее», потому что в торговом флоте, где он провел свою трудовую жизнь, уже не было возможности попрактиковаться в умении поставить паруса по ветру. Первое поколение британских мореплавателей, в одиночку совершивших кругосветное путешествие, открыто прославляло родную традицию морского искусства. Чичестер был посвящен в рыцари тем же мечом, что и Фрэнсис Дрейк. Нокс-Джонстон называл своими вдохновителями Дрейка, Фробишера, Гренвилла, Ансона, Нельсона и капитана Скотта: «…это продолжение тех же самых традиций, – и заметьте, что принимали вызов в основном британцы»[869]. В постколониальную эпоху англичане все еще могли покорять волны, даже если и не могли больше править отдаленными территориями. Как и в случае с альпинистами XIX века, в этом предприятии было заложено утверждение национального превосходства. Тот факт, что вначале соперничали в основном моряки из Англии, Франции и (иногда) Испании, лишь усиливал ощущение «переигрывания» давних войн. Вышло так, что первый «Золотой глобус» совпал с кульминацией космической гонки: Нокс-Джонстон вернулся в Фалмут на самодельной лодке всего за три месяца до того, как Нил Армстронг высадился на Луну. Более сильного контраста между национальными реестрами героических достижений нельзя было и придумать.

Обсуждаемая форма одиночной встречи с природой была по своей сути нестабильной. Самым известным литературным моряком межвоенного периода был еще один француз – Ален Жербо, описавший в серии книг свои одинокие путешествия на «Файеркресте». Его реакция на океаны напоминала реакцию первых альпинистов. «За все время моих путешествий, – писал он, – наиболее глубоко и ярко запечатлелись в моей памяти образы природы, не измененной рукой человека»[870]. На краю земли все еще можно было увидеть творение Божье в первозданном, неискаженном виде. К последней трети XX века поддерживать эту иллюзию стало трудно. Отказ Муатесье от самой концепции одиночных гонок отчасти был вызван резким неприятием глобального коммерческого давления, проявлением которого стали структуры спонсорства и массовой коммуникации. «Я обвиняю современный мир, он – чудовище. Он разрушает нашу землю и попирает человеческую душу»[871]. Со временем стало слишком очевидно, что водные просторы тоже становятся жертвой чудовища. Они перестали быть первозданной альтернативой экологическому ужасу городской цивилизации. Моряки все больше осознавали последствия глобального потепления и масштаб загрязнений, в частности пластиковых. Когда Эллен Макартур, выдающаяся британская морячка-одиночка своего поколения, оставила соревнования, она употребила славу и богатство на создание фонда, призванного содействовать развитию экономики замкнутого цикла с упором на экологичные производство и потребление[872].

Стал очевиден и неминуемый риск абсолютного одиночества в пустых пространствах. После Мартина Декуда самым известным морским суицидом ХХ века стало самоубийство участника «Золотого глобуса» Дональда Кроухёрста. Обнаружение его лодки, дрейфующей по Атлантике, вызвало большой общественный интерес. Этой трагедии были посвящены несколько документальных книг, романов, пьес и одна опера[873]. В 2017 году об этом событии было снято два полнометражных фильма[874]. Кроухёрст вступил в гонку в надежде на то, что успех принесет достаточно денег для спасения его провалившегося бизнеса по производству судового оборудования. Когда стало ясно, что его плохо подготовленная лодка не вполне пригодна для кругосветного плавания, он принял роковое решение имитировать лидерство, хотя и не смог продвинуться дальше Южной Атлантики. Это стало возможным благодаря определенной стадии развития коммуникационных технологий, когда можно было передавать радиосообщения, но еще не было устройств для глобального позиционирования. История явного обмана и близящегося разоблачения превратилась в высокую драму из-за духовного путешествия Кроухёрста, сюжет которого был впоследствии собран воедино по сохранившимся судовым журналам. Взгляд на скрытую опасность полного погружения в безлюдный мир дал его коллега и соперник Бернар Муатесье. «Плавая в этих водах, – писал он, – раздавленный чувством своей ничтожности, человек ободряется и защищается чувством своего величия. Именно здесь, в необъятной пустыне Южного океана, я сильнее всего ощущаю, насколько человек и атом, и бог»[875]. Одинокий моряк был одновременно крайне уязвимым и – полноправным хозяином своего мира. Все отвлекающие факторы были исключены. В этом было что-то от пантеизма Поуиса, от ощущения, что благодаря интенсивному общению с пустотой природы можно постичь ее первозданный смысл.

Питер Энсон в исследовании «современных отшельников» (1932) писал о

морских отшельниках, которым удалось найти свое «уединенное призвание». Действительно, зов «одинокого моря и неба» есть лишь голос Вечности, ибо море вытесняет человечество и время – оно не испытывает симпатии ни к тому ни к другому; ибо оно принадлежит Вечности, и оно поет свою монотонную песню Вечности во веки веков. Нигде лучше, чем на море, нельзя узнать, что значит «Одиночество Бога»[876].

В случае с Кроухёрстом долгое одинокое раздумье о своем несостоятельном будущем привело его к полному распаду, в котором атом слился со Всевышним[877]. 25 июня 1969 года, перед тем как покинуть лодку, он записал в журнале: «Я очень близок к Богу и должен доступным мне способом приблизиться наконец к пророчеству»[878]. Продление земного существования лишь задержало бы спасение.

Современное одиночное заключение

30 мая 2018 года инспектор тюрем Ее Величества направил в Министерство юстиции «Срочное извещение», касавшееся условий в Эксетерской тюрьме. Особенно его беспокоил «отдельный изоляционный блок», в котором

была специальная камера, абсолютно пустая, без мебели, туалета и кровати. Тюремные и региональные власти разрешили использовать эту камеру для тех, кто, по их мнению, был настолько уязвим, что нуждался в постоянном наблюдении, и за последние шесть месяцев она использовалась семнадцать раз. Предполагалось, что в этой камере есть надувная кровать, но сотрудники не обнаружили ее во время инспекции, а кроме того, инспекторы просмотрели видеозапись c заключенным, находившимся в камере под постоянным наблюдением без этой кровати[879].

Одиночное заключение стало символом всего антиобщественного и деструктивного в тюремной системе. Оно уже давно утратило свое место в качестве духовно нагруженного средства сдерживания и исправления. Эта практика сохранялась в Великобритании вплоть до межвоенного периода, а затем «изоляцию», как ее стали называть, было решено применять лишь к тем, кто нарушал тюремные правила или нуждался в защите от других заключенных[880]. В 2015 году в тюремном комплексе насчитывалось 1586 камер для раздельного содержания, в которых около 10 % заключенных за время содержания под стражей провели по меньшей мере одну ночь[881]. В отличие от американской системы, в которой продолжительное одиночное заключение вновь стало официальным элементом наказания (особенно в учреждениях особого режима, где сегодня содержатся в одиночных камерах более восьмидесяти тысяч заключенных), в британских тюрьмах наблюдается токсичная смесь непоследовательности и пренебрежения в том, что касается управления изоляцией[882].

В отсутствие первоначальных религиозных рамок последовательной стратегии по удалению заключенного из общества сокамерников так и не возникло. Хотя капелланы по-прежнему работали в тюрьмах и их работа получала высокую оценку у инспекторов, эффект от бесед через дверь камеры был в лучшем случае незначительным[883]. Десятилетия исследований о воздействии принудительного одиночества привели к установлению целого ряда вызываемых им психологических расстройств, и, как и в случае с новаторскими режимами 1840-х, широкое распространение имело опасение самоповреждений и самоубийств. К началу XXI века было четко установлено, что психическое заболевание – настолько же причина, насколько и следствие тюремного заключения, особенно в случае с теми заключенными, чье поведение требовало их изоляции от остальных[884]. Эта практика была осуждена совместным заявлением ведущих медицинских органов в 2018 году[885]. Было общепризнано, что периоды изоляции следует сочетать с физическими упражнениями и умственной нагрузкой, однако слишком часто их либо вовсе не было, либо они были недостаточными. «Режим в блоке был плохим, – сообщали инспекторы после посещения тюрьмы Уормвуд-Скрабс, – особенно для тех немногих заключенных, которые оставались там в течение длительного времени, не имея возможности заниматься чем бы то ни было как в блоке, так и за его пределами. Изолированным заключенным разрешалось заниматься вместе, но периоды тренировок были слишком короткими – около тридцати минут»[886]. Дело не в том, что система не знала о базовых потребностях тех, кому отказано в компании других, скорее речь шла о частых отказах в предоставлении таких услуг.

В ежегодном докладе главного инспектора за 2017–2018 годы отмечалось:

Изолированные заключенные (заключенные, содержащиеся отдельно от других, поскольку они нарушают режим или нуждаются в защите) должны ежедневно иметь доступ к телефону, возможность принять душ и время для упражнений на свежем воздухе, а кроме того, необходимо содействовать осуществлению ими целенаправленной активности. В большинстве учреждений этого не происходит, режимы и условия одиночного содержания являются плохими для многих заключенных. Лишь в четверти посещенных тюрем мы смогли убедиться в том, что была проделана реальная работа по возвращению изолированных заключенных к нормальной жизни[887].

Требование целенаправленного, последовательного режима тюремного уединения повсеместно нарушалось ввиду усугубляющейся нехватки ресурсов. После 1990 года «карательный поворот» в политическом дискурсе привел к удвоению числа заключенных в Соединенном Королевстве – до нынешнего показателя в 92 500 человек[888]. После финансового кризиса 2008–2009 годов этот рост вступил в конфликт с долгосрочным сокращением государственных расходов[889]. Неадекватное кадровое обеспечение и материальное содержание сказались на изоляции на двух уровнях. В самом прямом смысле это означало, что крайне неадекватным было содержание некоторых камер. Осенью 2018 года резкой критике в официальных докладах подверглось обращение с изолированными заключенными в тюрьме Бедфорда. «Несмотря на многочисленные попытки модернизации, – отмечал Независимый наблюдательный совет, – условия содержания в изоляторе просто ужасны. Это какое-то подземелье. Туалеты часто засорены, постоянно кишат тараканами, а летом там было нашествие крыс»[890]. Тюремные руководители как в государственном, так и в частном секторе сильно различались в возможностях справляться с ограниченным финансированием. Несмотря на активные усилия тюремных инспекций, викторианская миссия по введению единообразных норм наказания отсутствовала повсюду.

В более общем плане малорациональная политика изоляции усугублялась высоким уровнем насилия и употребления наркотиков в недофинансированных тюрьмах. Наряду с наказанными за нарушение правил или нуждавшимися в защите ввиду определенного характера их преступлений были еще заключенные, которые использовали одиночное заключение в корыстных целях или для самозащиты. Некоторые специально вели себя плохо в надежде на то, что срок в изоляторе приведет к их переводу в другую тюрьму – с их точки зрения более предпочтительную[891]. Другие в ответ на повсеместную угрозу физического насилия в тюрьмах либо пытались попасть в изолятор, либо, отчаявшись, создавали собственную форму изоляции. «Мы обнаружили, что заключенные подвергают себя изоляции в своих же камерах», – сообщали инспекторы о Бирмингемской тюрьме, –

и отказываются выходить, боясь насилия. В тюрьме не знали, сколько мужчин находится в таком положении, и фактически ничего не делали, чтобы помочь им. Все те, кого мы обнаружили, были заперты более чем на 23 часа, а иногда и на 24 часа в сутки, лишь изредка выходили принять душ. Некоторые рассказывали нам, что чувствовали себя небезопасно даже за запертой дверью камеры, и описывали непрерывное запугивание, в том числе рассказывали о том, как другие заключенные брызгались мочой или бросались фекалиями через разбитые смотровые окошки[892].

В недавнем критическом докладе детского комиссара Англии говорится о том, что рост масштабов применения раздельного содержания к несовершеннолетним правонарушителям отчасти объясняется действием банд, «что означает, что подростки могут быть не в состоянии безопасно общаться с другими детьми в этом учреждении»[893]. Если раньше одиночное заключение было новым инструментом пенитенциарной системы для перевоспитания заключенных, то теперь это сделалось последним прибежищем заключенного, позволяющим оставаться невредимым за решеткой.

Понимание того, как справляться с последствиями насильственного одиночества, пришло во второй половине XX века не из институтов либерального государства, а прежде всего от тех, кто пострадал от различных форм тоталитарного режима. В 1952 году Кристофер Бёрни опубликовал «Одиночное заключение» – знаменитый рассказ о восемнадцати месяцах, проведенных им в одиночестве во французской тюрьме, когда страна была оккупирована нацистами во время Второй мировой войны. Для Фриды Фромм-Райхман, открывшей ближе к концу 1950-х сферу одиночества как предмет психологии, опыт Бёрни, продемонстрировал ключевую функцию интенции в переживании одиночества. Способность сопротивляться длительной изоляции находилась под сильным влиянием чувства цели. «Я считаю, – писала она, – что несомненная вера в духовную обоснованность политических убеждений, которые и стали причиной его заключения, возможно, сработала как дополнительный фактор, который помог ему пережить испытание, не сделавшись психически больным»[894]. Бёрни, занимавшийся антинацистским шпионажем, справлялся со своим тяжелым положением, выстраивая собственный распорядок питания и физических упражнений в камере, а также используя вынужденное отсутствие отвлекающих факторов. «Я был предан свободе, чтобы отбросить очки близорукого, – писал он, – и просканировать горизонт существования. И я поверил, что видел нечто»[895]. Аналогичную стратегию описала Эдит Боун, врач левых взглядов, которую новый (коммунистический) венгерский режим приговорил в 1949-м к пятнадцати годам тюремного заключения за шпионаж в пользу Англии. Она провела семь лет в одиночной камере в состоянии неослабевающей враждебности к тюремщикам. «Мою жизнь в этой тюрьме, – писала она, – я рассматривала как борьбу, которую должна вести против этих людей. Я должна была убедить их, что идеи, вложенные в их головы начальством, не имеют силы в высшей сфере той цивилизации, из которой происхожу я»[896]. Она объявляла «молчаливую» забастовку, голодовку, «уборочную» забастовку и, как и Бёрни, использовала ничем не заполненное время. «В темноте, – объясняла она, – мало что можно делать, кроме как думать, а отсутствие всего, что могло бы отвлекать, придает размышлению интенсивность, редко возможную в нормальных условиях»[897]. В конце концов венгерское восстание 1956 года принесло ей свободу, и она вернулась в Лондон, где встретилась с издателем, которому не терпелось воспользоваться растущим общественным интересом к экстремальным формам одиночества.

На британском рынке самыми продаваемыми тюремными мемуарами в начале 1990-х был рассказ Терри Уэйта о четырехлетнем одиночном заключении в Бейруте (1987–1991)[898]. Его держали почти в средневековых условиях, он был прикован к полу в тесной камере и знал, что следующий, кто откроет дверь, может быть его палачом. Две особенности его опыта перекликаются с другими рассказами о длительной изоляции. Первой был сетевой эффект литературы. Как только тюремщики стали разрешать ему читать книги, он обнаружил связь с другими умами. Как и для сославших себя в море, письменное слово было для него критически важным ресурсом:

Чтение в неволе – это чистое наслаждение. У меня есть время, чтобы войти в сознание писателя, и непрерывное погружение в поток его мыслей – огромное удовольствие. Современная жизнь фрагментирована, полна отвлечений. А здесь я действительно могу читать. Здесь я могу увидеть, как превратить свое одиночество в творческое уединение. Думаю, отчасти секрет в том, чтобы сделать этот опыт своим союзником. Несмотря на то что большая часть моей жизни прошла в одиночестве, лишь сейчас становится для меня очевидной подлинная красота уединения. Если я когда-нибудь выйду из плена, то заберу этот драгоценный подарок с собой[899].

Автор шпионских романов Джон Ле Карре описал в своей автобиографии необычное событие – встречу с другим бейрутским заложником, Жан-Полем Кауфманом, у которого сложились отношения, подобные описанным выше, с самым популярным романом Ле Карре. «В те три мучительных года мне довелось пережить и минуты величайшей радости, – вспоминал Кауфман. – Одну из таких минут мне подарил „Шпион, пришедший с холода“»[900]. Вместе с текстом в его уединение проникла и личность самого писателя. «Эта книга убедила меня, что надеяться надо, – продолжал Кауфман. – Самое главное в ней – голос, ощущение присутствия. Вашего. Торжество писателя, который описывает жестокий и бесцветный мир и, изображая его таким серым и безнадежным, находит в этом удовольствие. Это присутствие ощущаешь почти физически. Кто-то говорит с тобой, ты уже не один. Я оставался в тюрьме, но больше не чувствовал себя покинутым»[901].

Второй резонирующей особенностью рассказа Уэйта была важность глубокой веры как средства, обеспечивающего выживание. За год до публикации его мемуаров Стефани Доурик размышляла о природе тюремного заключения в исследовании «Близость и одиночество». «Конечно, неслучайно, – отмечала она, – наихудшее наказание, которое может быть назначено заключенному, – это одиночная камера, хотя является ли это кошмаром, которого нельзя себе даже представить, или же чем-то терпимым, зависит не от преступления, а от внутренних сил несчастного заключенного»[902]. Однако этот ресурс был и силой, и уязвимостью. В долгом молчании в неволе он подвергался тщательной проверке. Хотя Терри Уэйт был эмиссаром архиепископа Кентерберийского, он не был ни богословом, ни даже рукоположенным священником. У него была лишь базовая вера, которую он исповедовал в начале дня. «Каждое утро, – писал он, – я просыпаюсь рано. Проснувшись, произношу молитвы. У меня нет особенных просьб, я не молю о милости. Так просто, насколько могу, я пытаюсь проникнуть в тайну, которая есть Бог»[903]. В начале заключения он получил от своих религиозных тюремщиков Библию, однако счел ее ненадежной опорой. Эпоха критики текста сделала этот труд и его истины непрозрачными и двусмысленными. «Возможно, мое стремление к осязаемой реальности приводит к тому, что я воспринимаю Библию слишком буквально, – признавался он. – Я знаю, что ее можно читать на нескольких уровнях, как историю или как литературу, но сейчас, как никогда прежде, мне нужно уметь читать ее глазами веры. Моя вера предстала такой, какая есть, – неуверенной, полной сомнений, уязвимой»[904]. Уэйт был достаточно честен, чтобы признать свои затруднения, несмотря на всеобъемлющую роль англиканской церкви в этой драме. Его камера была местом духовного испытания, не обещавшего легкого результата. «Я не чувствую присутствия Бога», – писал он. –

Не хотелось бы это говорить, но это правда. Мне доступно лишь одно: цепляться за простую надежду и веру, очень простую, очень базовую. Имея опору и поддержку внутри себя, я не буду сломлен. Если это – темная ночь души, пусть так. Однажды я отыщу свет[905].

Возрождение монашества

Как и в случае с одиночными путешествиями по дикой природе, существовал практически безграничный рынок публикаций об экстремальном одиночестве – как добровольном, так и насильственном. Идет ли речь о путешественниках или заключенных, жанр этот берет начало в XIX веке. Самое удивительное новшество второй половины XX века пришло изнутри самой христианской церкви. В 1948 году американский монах-траппист Томас Мёртон опубликовал воспоминания о своем обращении[906]. Первое издание было одобрено Грэмом Грином и отредактировано для английского рынка Ивлином Во, который позже виделся и переписывался с Мёртоном[907]. «Семиярусная гора» имела мгновенный успех. В течение года по обе стороны Атлантики было продано сто тысяч экземпляров, а за следующую четверть столетия опубликовано более трех с половиной миллионов экземпляров на английском языке вместе с полутора десятками переводов. Монах Мёртон оставался знаменитостью и плодовитым автором книг, статей и поэтических произведений вплоть до преждевременной кончины в 1968 году.

В формальном отношении мемуары Мёртона никакого особого успеха не предвещали[908]. Они следовали традиционной структуре религиозной биографии: обучение во французском лицее и в маленькой общеобразовательной школе в Англии, беспутный год бакалавриата в Кембридже, вызов в Соединенные Штаты обеспокоенными опекунами и – с началом войны в Европе – растущее осознание своего греховного состояния. «Вот он я, – писал Мёртон, – спустя почти четыре года после того, как покинул Окем и вышел в мир, который я рассчитывал обыскать и лишить всех его удовольствий и радостей. Я сделал то, что хотел, а теперь обнаружил, что это я сам опустошен, ограблен и выпотрошен»[909].

Но эту историю отличал акцент на духовной ценности одиночества и сопутствующей ему дисциплины молчания. Вот как описал Мёртон свое первое посещение цистерцианского аббатства строгого наблюдения в Гефсимании, штат Кентукки:

Я вошел в уединение, которое было неприступной крепостью. И тишина, объявшая меня, говорила со мной, и говорила громче и красноречивее любого голоса, и посреди этой тихой, пахнущей чистотой комнаты, при луне, чья безмятежность вливалась в раскрытое окно сквозь теплый ночной воздух, я истинно понял, чей это был дом, о славная Богоматерь![910]

Книга способствовала возобновившемуся после 1945 года по обе стороны Атлантики интересу к монастырям[911]. Неофиты стекались в отмиравшие до тех пор монастыри и женские обители, и Мёртон получил лавину писем от любопытствующих[912]. В мемуарах он связал личное чувство греховности с моральным крахом Запада 1930-х, приведшим к катастрофе Второй мировой войны. И наоборот, возрожденные христианские общины были образцом столь необходимого духовного восстановления. «Эти люди, – писал он, – скрытые в анонимности своего хора и своих белых капюшонов, делают для своей страны то, что не могли сделать ни одна армия, ни один конгресс и ни один президент: за это они получают благодать, защиту и дружбу Божью»[913].

Траппистский образ жизни предлагал больше, чем просто самоотречение. Он включал в себя понятие о Боге, который и сам одинок и глубочайшее общение с которым происходит в молчании[914]. В центре акта безмолвной молитвы было всеобщее состояние[915]. «Человеческая одинокость, – настаивал Мёртон, – это, в сущности, одинокость Бога»[916]. Мистический союз между Божеством и верующим был возможен лишь в том случае, если молящийся признавал свое одиночество. В давних дебатах о присущей человеческому существу общительности Мёртон занял жесткую позицию. «Всякий человек – одиночка, – писал он, – накрепко скованный суровыми ограничениями своего одиночества. Вполне ясным это делает смерть, ибо когда человек умирает, он умирает в одиночестве»[917]. Беседа внутри или вне церкви в лучшем случае была предпосылкой для молитвы, а в худшем – отвлекала от нее. Мёртон отверг все современные науки об обществе и все то, что он назвал «мертвым, эгоистичным рационализмом»[918]. «Социальная жизнь, – писал он, – стремится формировать и воспитывать человека, но, как правило, ценой одновременного деформирования и развращения»[919].

В той же мере осуждалась и постреформационная Церковь за приверженность к коллективным действиям и внешним формам организационной деятельности. Фигура пустынника, по-прежнему присутствующая в богословии, выступала извечным ответом на искушение общительности. «Отшельник, – предупреждал Мёртон, – остается нам предостережением против естественной одержимости видимыми, социальными и общинными формами христианской жизни, которые порой склонны быть непомерно активными, а зачастую и глубоко вовлеченными в жизнь светского, нехристианского общества»[920]. Не меньше отвлекала и поглощенность протестантов тем, что Мёртон назвал «дымовой завесой слов», имея в виду как печатные тексты, так и устные беседы[921]. Будучи самым плодовитым писателем в современной монашеской традиции, Мёртон едва ли мог недооценивать ценность письменной речи. Но поэзия, мемуары, богословские экзегезы, не говоря уже о горах переписки, – все это было в лучшем случае средством лучше понять тех, кто стремился выразить свою веру. Чтение и литургия были не более чем подготовкой к ключевому акту молитвы.

Хотя Мёртон и утверждал, что сразу нашел свой истинный дом в траппистской общине, он с самого начала был плохо приспособленным членом аббатства в Гефсимании. Ивлин Во написал в 1950 году предисловие к эссе Мёртона о молчании, в котором выразил свое удивление по поводу того, что цистерцианцы так спокойно отнеслись к написанию одним из монахов книги, «направленной на популяризацию идеи созерцательной жизни». «Не нам, – писал он, – живущим в миру, придираться к этому великодушному решению»[922]. Книги Мёртона, прежде чем их можно было опубликовать, требовали одобрения начальства. Хотя он все больше пользовался репутацией международного ученого, ему не разрешалось действовать в этом качестве. Адресованные ему письма вскрывали и читали, прежде чем отдать ему, словно он был заключенным в тюрьме, а просьбы о посещении конференций за пределами аббатства обычно отклоняли. На практическом уровне, как он обнаружил, его глубокое желание одинокой молитвы и созерцания постоянно противоречило объему административных и преподавательских обязанностей, равно как и потоку писем и звонков от духовных туристов, желающих вдохновиться общением с этим образцовым монахом, – так приезжали к отшельникам IV века из близлежащих городов. Если же смотреть глубже, то аббатство, как и монашеская традиция, восходящая к святому Бенедикту, безо всякого энтузиазма смотрело на исповедуемое Мёртоном стремление вести жизнь в одиночестве. Хотя они и вдохновлялись пустынными отшельниками, общежительные сообщества инстинктивно боялись позволять своим членам отрываться от структур ритуала и власти[923]. Они не доверяли способности любого кающегося неограниченно пользоваться правом на абсолютное одиночество. Один только Бог может вынести тяжесть такой изоляции. Те, кто писал и приводил в исполнение правила монашеской жизни, начиная с бенедиктинцев, опасались открыть путь к ереси или психическому упадку. Таким образом, хотя Мёртон сообщил миру о своей приверженности к одиночеству всего через год после послушничества, лишь в 1965 году ему наконец-то позволили переехать из основной общины в собственную хижину в лесу.

Мёртон не помог делу, получив почти мазохистское удовольствие от страданий, порожденных его приверженностью к одиночеству. «Ужас одинокой жизни, – писал он в своих «Записках по философии одиночества», – это тайна и неуверенность, с которыми воля Божья тяготеет над нашей душой»[924]. Речь шла не только об искусственном дискомфорте траппистского режима. Как и в случае с более широкой традицией монашества, Мёртон с настороженностью относился к неподлинному уединению. Закрытым общинам приходилось отвергать поверхностных паломников, искавших временного, эгоцентричного уединения от шума повседневной жизни. Критерием отличия истинного затворника от неистинного была готовность к духовному страданию и опасности. «Стоит ли говорить, что зов уединения (пусть даже только внутренний) опасен, – писал Мёртон. – Каждому, кто знает, что такое одиночество, это известно. Суть одиночества как раз и заключается в муках почти безграничного риска. Только ложный отшельник не видит опасности в одиночестве»[925]. Путешественник и писатель Патрик Ли Фермор опубликовал в 1953 году благосклонно принятое руководство по современному монашеству, в котором обратил внимание на «те опасные мистические путешествия души, которые завершаются – в конце очистительного и просветляющего периодов – ослепительными моментами единения с Божественным»[926]. Там, где Мёртон упивался имманентностью полного духовного коллапса, его начальство заняло более осторожную позицию. Неофитов оценивали в плане их душевного равновесия, а приняв в общину, держали под наблюдением, чтобы они не поддались опасностям, присущим напряженной одиночной молитве.

Более долгосрочной проблемой было взаимодействие Мёртона с внешним миром. Каролингская монашеская традиция повернулась спиной к светскому обществу, призвав монахов разделить свое время между духовными обязанностями и ручным трудом, необходимым для обеспечения религиозной общины едой и одеждой. Функция молитвы заключалась в единении с Богом, а не в благополучии падшего общества. Эту мысль высказал бенедиктинец Жан Леклерк в книге «Наедине с Богом» (1962): «Обращение от любви Божьей и любви к Богу (которая есть созерцание) к процессу любви к ближнему – это не движение вверх, а движение вниз. Мы не Бога любим ради ближнего своего, а любим ближнего ради Бога»[927]. В первоначальном энтузиазме обращения Мёртон упивался своим уходом из мира. Если его одиночество имело более широкую функцию, то состояла она только в том, чтобы позволить ему лучше понять сущностное одиночество всякого грешника. Но в самом же начале его неудержимое желание писать для публики, достигшей всемирного масштаба, столкнулось с частной, замкнутой природой цистерцианской общины[928].

С течением времени широкое чтение и работа Мёртона с разными литературными формами вызывали все больше конфликтов с начальством[929]. Его стал возмущать мелочный контроль над его жизнью, осуществляемый людьми, моральный авторитет которых больше не казался неоспоримым. Вмешательство в его переписку доводило его до паранойи. В дневнике он сравнил отказ разрешить публикацию статьи, написанной им о Тейяре де Шардене, с поведением советского государства в отношении диссидентов[930]. Кроме того, со временем он взял на себя обязанность заниматься проблемами светского общества. В 1962 году он написал, что «единственное оправдание жизни в добровольном уединении – это убежденность в том, что она поможет любить не только Бога, но и других людей»[931]. По мере роста его контактов с авторами и активистами спектр его работ выходил за рамки сугубо духовной сферы. Он начал высказываться о проблемах своего времени, таких как конфликт во Вьетнаме, расовые отношения, бедность, атомная бомба и экология. Попытки писать о вьетнамской войне были прямо запрещены картезианскими цензорами из-за убеждения Мёртона, что она имеет не только политическое, но и духовное значение[932]. «Я должен фактически молчать об этом, – заметил он, – по той основной причине, что это не уместно для монаха и что это „искажает послание монашества“»[933].

Новый спиритуализм

Томас Мёртон погиб в результате несчастного случая в 1968 году. Тогда он все еще жил в Гефсимании, но уже перестал придавать значение членству в религиозном сообществе ради членства как такового. Он признал, что духовное одиночество не должно быть монополией его ордена или вообще христианства. Его интересовали буддизм и индуизм, их традиции неинституционального созерцания. С момента обращения молитва занимала центральное место в его жизни, но со временем приняла форму личного импровизированного разговора с Богом. «Мёртон не предлагает нам какой-то одной верной техники молитвы, – отмечал его бывший ученик Джеймс Финли. – Нет никакого мёртоновского способа молиться»[934]. Распорядок общинной жизни давал пространство для одиночного общения, однако существовало мало строгих техник, которые можно было бы перенести в светские контексты. Такой подход оставался обычным делом в католицизме. Самый известный британский монах конца ХХ века, бенедиктинский кардинал Бэзил Хьюм, скромно высказывался об основном действии его веры: «О, я просто продолжаю корпеть. В лучшем случае это как находиться в темной комнате с теми, кого любишь. Ты не можешь их видеть, но знаешь, что они рядом»[935]. Однако и у Мёртона к концу жизни, а затем и в католицизме и за его пределами возникло увлечение восточными верованиями, на протяжении веков развивавшими целый ряд практик, которые могли осуществляться вне властных структур религиозных органов.

Поиск альтернативных форм того, что станет называться медитацией, был ответом на потерю движущей силы в послевоенном возрождении монашества как практики и объекта общественного увлечения. Поток неофитов в цистерцианские монастыри по всему миру замедлился, и после середины 1960-х годов население общин стало сокращаться[936]. В Британии численность бенедиктинцев, крупнейшего религиозного сообщества, сократилась с 530 монахов и 136 монахинь в начале 1970-х до нынешних 280 монахов и 35 монахинь, при этом обучение прошли менее десятка послушников[937]. Религиозная вера в целом продолжала терять значение, и в период с 1960 по 1985 год англикане потеряли половину своей силы[938]. Всего через три года после смерти Мёртона Филип Ларкин написал некролог самой идее одинокого духовного созерцания в стихотворении «Vers de Société»:

Отшельничество – эгоизм. Никто

Не верит схимнику в суровом одеянье,

Что с Богом говорит (и Бога нет); желанье –

Чтоб люди были к вам добры, а значит,

Им нужно чем-то отплатить за то.

Вся добродетель социальна[939].

Ларкин был одновременно проницателен и принципиально несправедлив в своем вердикте. Возродившаяся было привлекательность традиционного религиозного сообщества изжила себя. Какие бы планы ни имела католическая церковь в отношении дальнейшего возрождения закрытых институтов – в Британии или вообще в мире, – ее репутация была подорвана серией сексуальных скандалов, всплывших в начале XXI века и связанных с разоблачением поведения ее представителей в 1960–1970-х годах. Выяснилось, что секретность, на которую претендовали монастыри и их солидная воспитательная деятельность, была самым роковым образом подвержена злоупотреблениям[940]. Как мы видели, викторианские критики новых монастырей тщетно настаивали, что деятельность последних должна подвергаться такому же режиму инспектирования, как школы, тюрьмы и приюты[941]. Лишь во втором десятилетии нашего века появились признаки того, что церковные иерархи начинают реагировать на моральную катастрофу, соглашаясь с необходимостью внешнего контроля за поведением безбрачных монахов. Шарм мёртоновской драмы одиночества, напряженно переживаемой за высокими стенами, был безвозвратно утрачен.

В то же время утверждение Ларкина, что отныне всякая добродетель социальна, было несостоятельным. Уход в некую форму духовного одиночества имел определенную притягательность, которая с последней четверти XX века расширялась и диверсифицировалась. Миллионы людей, когда-то читавшие о монашеской жизни, теперь отправлялись на поиски собственных ее версий, хотя бы даже на перекрестках своей непрекращающейся светской жизни. Чего не было в новом спиритуализме, так это структур управления, тех самых, в которых разочаровался Мёртон. Одиночество становилось все более оторванным от власти. Вместе с тем путь к одинокому общению больше не рассматривался как неизбежно однонаправленный и необратимый. Отныне процветало множество форм уединения с разными уровнями трансцендентных верований, а границы между индивидуальной и общинной практиками сильно варьировались.

В традиционных церквях признаки изменения спроса проявились в контрастном опыте религиозных зданий. Посещаемость воскресных служб по соседству продолжала снижаться, а количество посещений храмов, наоборот, возросло[942]. Притягательным, как оказалось, было сочетание огромного пространства, внутри которого размышление могло расширяться за пределы непосредственного момента, и относительной анонимности отдельного верующего. Быть наедине со своими мыслями и Богом легче в соборе, чем в маленьком местном здании[943]. В иных случаях церкви были не всегда благожелательны к бессловесным разговорам с превосходящими духовными сущностями. Пятидесятнические пробуждения были, по сути, шумной коллективной деятельностью, тесно связанной с текстуальным авторитетом Евангелий. Изнутри же устоявшейся религии тем временем наиболее творческим ответом на меняющиеся требования к уединенному общению было продолжение того пути, который начал исследовать Мёртон.

«Схимник в суровом одеянье», упомянутый Ларкином, был маргинальной фигурой в христианской практике со времен Средневековья. Однако в восточных религиях существовала гораздо более сильная традиция скитания праведников, с которой западное христианство рассталось в первом тысячелетии. В экспедиции на Эверест в 1924 году был показательный момент, когда альпинисты, направлявшиеся в базовый лагерь, повстречались с тибетскими монахами, жившими в одиноких кельях в сельской местности. За этим последовала комедия взаимного непонимания: отшельники не могли понять, зачем кому-то понадобилось рисковать жизнью ради нечестивой и бессмысленной задачи взобраться на вершину, а альпинистов озадачил дискомфорт изолированной жизни монахов[944]. Однако позднее на Западе формируется новый взгляд на ценность индивидуализированного, демократично практикуемого духовного созерцания. Возник более сочувственный интерес к буддийским отшельническим практикам, в том числе к карьере англичанки Тензин Палмо, в миру – Дайан Перри из Хартфордшира, которая с 1976 года провела двенадцать лет в маленькой пещере высоко в индийских Гималаях. Здесь, пишет ее биограф,

усевшись, как орел, на вершине мира, она точно не будет потревожена шумом и суетой человеческих сношений. Она обретет абсолютную тишину, которой жаждала. Тишину, столь необходимую для ее внутреннего поиска, ибо, как и все медитирующие, она знала, что лишь в глубине тишины можно услышать голос Абсолюта[945].

Общим для многих вариантов буддизма был акцент на связи между телом и разумом в переживании просветления. Не считая коленопреклонения для молитвы, в скудном меню христианских медитативных техник, как правило, уделялось мало внимания телесным аспектам духовного созерцания. Те, кто в конце XX века все еще работал в рамках христианской веры, все больше интересовались методами, заимствованными у других конфессий, сочетавших физические и умственные практики. В Британии Эстер де Вааль высоко держала знамя Томаса Мёртона и, шире, католической традиции монашества как в своих публикациях, так и в контролируемых уединениях. Ее подход к молитве был основан не только на внимании к положению тела, но и на глубоком понимании его потребностей и ритмов[946]. «Есть определенные, совершенно практические вещи, которые вы можете сделать, – писала она в «Ретритах с Томасом Мёртоном». – Прежде всего решите, в каком положении вам лучше всего молиться. ‹…› Затем, когда вы полностью расслабитесь (не торопитесь, у вас полно времени!), сконцентрируйтесь на дыхании. Делайте глубокие, медленные вдохи»[947]. Окружающее пространство особой роли не играет. Все, что нужно, настаивает де Вааль, – это «место, где можно быть спокойным и предоставленным самому себе»[948].

«Разум, Тело, Дух» стали новой Троицей, распространившейся с формальных структур трансцендентальных верований на расширяющееся меню практик и наблюдений. Выросла целая потребительская индустрия, включающая в себя курсы, «ретриты» и связанные с ними литературу и цифровые медиа[949]. Она охватывает деятельность, сосредоточенную на психологическом обновлении и формах альтернативной медицины, опирающихся на состояния ума в той же степени, что и на терапевтические вмешательства. Общим для всех вариантов этого духовного поворота был взгляд, обращенный в себя[950]. Каждый человек общается со своим личным «я», чтобы осознать или переступить пределы своего эго. Аксиомой было то, что у него уже есть ресурс для обновления, ему просто не хватает техник, чтобы его задействовать. Целью, как пишет британский буддист Стивен Бэчелор, была не «сверхчеловеческая абсолютная ценность», а «оптимальный способ бытия, который способен реализовать сам человек»[951]. Вера в какую бы то ни было форму божественного начала была необязательной. Природа выжила – на границе между экологией и пантеизмом. Игнорирование мира природы, как гласит руководство по практике осознанности, «привело к тому, что мы лишили себя простой радости жизни, что повлекло за собой пагубные последствия для нашего собственного счастья и благополучия, а равно и для благополучия остальной жизни на Земле»[952]. Природа служила опорой для определенных практик. «Ретриты», как правило, проводились в сельской местности, а не в городах, но в основном по той причине, что сосредоточиться на внутреннем «я» легче, если не отвлекаться на шум городской жизни, а кроме того, учитывая нередко связанные с этим расходы, легче представить этот процесс как отдых от повседневной жизни, если он происходит в приятном месте[953].

Баланс общения и одиночества варьировался как между видами деятельности, так и внутри них самих. Во многих был какой-нибудь преподаватель или практик, а также период коллективного взаимодействия. Но в них также предполагался как минимум временный уход из повседневной жизни и в большинстве случаев подчеркивалась важность сопутствующих периодов молчания. В то время как количество письменных инструкций по каждой такой активности постоянно росло, их фактическое выполнение, как правило, было безмолвным. Неслучайно самая успешная духовная терапия последнего времени – практика осознанности – основана на сочетании уединенного созерцания и коллективной поддержки[954]. Как мы видели при рассмотрении частной молитвы в четвертой главе, желавшие отойти от все более сложного распорядка трудовой и домашней жизни и заняться духовным созерцанием сталкивались с рядом серьезных практических проблем. Практика осознанности предлагает структурное решение этой задачи. В ее основе лежит секуляризованное упражнение безмолвной медитации, которое уходит корнями как в христианское монашество, так и в буддизм. «Основная идея, – объяснял ее основатель Джон Кабат-Зинн, – в том, чтобы создать островок бытия в море постоянного действования, в которое обычно погружена наша жизнь, то есть время, когда мы позволяем всякому „действованию“ приостановиться»[955]. Начинается она с освоенной техники слушания тела и управления дыханием. Постепенно практикующие отделяют себя от множества тревог и обязательств внешней жизни и начинают глубже доверять собственным чувствам и силам.

Здесь требуются усилия. Кабат-Зинн подчеркивает, что «было бы неправильно думать о медитации как о пассивном процессе. Нужно много энергии и усилий, чтобы регулировать внимание и оставаться по-настоящему спокойным и нереактивным»[956]. Но как только ежедневные упражнения завершены, социальная жизнь может быть возобновлена. Для выработки необходимых навыков и дисциплины всегда доступны обучение и поддержка. Практикующий полностью оторван от всех внешних структур, и вместе с тем получает поддержку, участвуя в теоретизированном, документированном и организованном движении. Все, кроме самых занятых на работе или дома, могут позволить себе сорок пять минут в день на упражнения. В отличие от организованных «ретритов», требующих от участников значительных временных и финансовых затрат, для этой практики материальных препятствий почти не бывает[957].

Избегать «беспредельного равнодушия мира», убившего Мартина Декуда на Большой Изабелле, позволяла интенсивная субъективность новой духовной культуры. Структуры религиозной или институциональной власти, которые когда-то делали возможным одиночный уход от общества или служили контролю за ним, в течение следующего столетия утратили силу. Там, где дарвиновская эволюция поставила вопрос, является ли природа благоприятным источником нравственного обновления, теперь глобальное загрязнение положило конец первозданному убежищу от городской цивилизации. Поиски выхода из-под пресса социальной жизни обратились внутрь. «Осознанность» – это одиночество, приспособленное к позднему модерну, эклектичное, приватизированное и легко коммодифицируемое[958]. Сегодня на британском Amazon представлено более пятидесяти тысяч книг, в названии которых есть слово «Mindfulness» («Осознанность»). Эта практика рекламируется как дополнительный ресурс для снижения личного стресса, независимо от его причины. Его связь с конкретными структурами социального или экономического неравенства или несправедливости в лучшем случае необязательна, в худшем – отсутствует.

7. Еще раз об «эпидемии одиночества»

Одиночество на подъеме

Когда эта книга была в работе, британское консервативное правительство учредило первый в мире пост «министра по делам одиночества», назначив на него Трейси Крауч. В октябре 2018 года она опубликовала свою стратегию под названием «Соединенное общество»[959]. Тогдашний премьер-министр Тереза Мэй нашла время дать ход этому документу в день очередного кризиса из-за Брексита. В сопроводительном пресс-релизе она описала масштаб проблемы: «До одной пятой части взрослого населения Великобритании чувствует себя одиноко чаще всего или постоянно»[960]. Это было преувеличение оценки, содержащейся в самой стратегии, согласно которой «от 5 до 18 % взрослого населения Великобритании чувствует себя одиноко часто или всегда»[961]. Верхний показатель был получен в результате исследования, проведенного в 2016 году по заказу Кооперативного общества и британского Красного Креста и показавшего, что 4 % людей в возрасте от 16 лет чувствовали себя одинокими всегда, а еще 14 % – часто. Никогда не страдали от одиночества, по тем же данным, лишь 20 % взрослого населения[962]. Источником нижнего показателя было исследование самого правительства. В ходе подготовки стратегии борьбы с одиночеством Национальной статистической службе Великобритании было предложено провести повторный анализ данных, собранных для ежегодного «Обследования жизни сообществ» (Community Life Survey). На вопрос: «Как часто вы чувствуете себя одиноким?» 5 % опрошенных ответили: «Часто/Всегда»[963].

Разрыв между официально установленным значением и в четыре раза большим числом в тексте премьер-министра составлял около восьми миллионов одиноких людей. В нежелании вынести более тревожные результаты подсчета за скобки нашла отражение более общая дискуссия по этому вопросу. Цифры Кооперативного общества и британского Красного Креста были взяты на вооружение основной группой влияния в этой области – основанной в 2011 году «Кампанией за прекращение одиночества». На ее веб-сайте в разделе «Факты об одиночестве» на момент публикации «Соединенного общества» было указано, что «более 9 миллионов человек в Великобритании во всех взрослых возрастных категориях – то есть больше, чем население Лондона, – всегда или часто одиноки»[964]. Комиссия по одиночеству, созданная депутатом парламента Джо Кокс незадолго до ее убийства в июне 2016 года и продолжающая работу усилиями ее коллег, лоббировала введение поста министра по вопросам одиночества и разработку стратегии, опираясь на те же самые данные[965]. Последние опубликованные цифры – результат международного исследования, проведенного при поддержке фонда Wellcome Trust в рамках цикла передач «Анатомия одиночества», появившегося в эфире радиостанции «Би-би-си – 4» с началом реализации правительственной стратегии. Опрос произвольно выбранных 55 тысяч человек из 237 стран показал, что «треть людей часто или очень часто чувствуют себя одинокими»[966].

Статистический пессимизм сопровождался гиперболизированной риторикой дебатов. По результатам обширного обзора литературы историк Кит Снелл пришел к следующему выводу: «Одиночество сегодня широко диагностируется как современная „эпидемия“ или „чума“»[967]. Сопоставление этого состояния с кризисом здоровья населения отсылает как минимум к последнему десятилетию прошлого века; оно легло в основу документального телефильма Би-би-си «Эпоха одиночества»[968]. В этом фильме также было отмечено, что «страну стали называть европейской столицей одиночества». Этот поразительный вывод был сделан на основе другого доклада Национальной статистической службы, носившего название: «Измерение национального благосостояния: европейские сравнения, 2014 год». Авторы этого документа ограничились публикацией ряда цифр, в которых жители стран Евросоюза были ранжированы по ответам на такие пункты, как «поддержка, необходимая для решения серьезной личной или семейной проблемы», или «чувство близости к людям, живущим по соседству»[969]. Подсчитывал данные из разных таблиц журналист из солидного издания; Соединенное Королевство показало себя хуже других стран; журналист придумал выражение «капитал одиночества», и оно сразу же вошло в кровоток общественных дебатов[970]. Позднее, в 2014 году, то же повторил писатель Джордж Монбио в статье под названием «Эпоха одиночества убивает нас», в которой привел ряд данных, демонстрирующих, что «острое одиночество в Англии… растет с поразительной скоростью»[971]. Это утверждение аналогично тезису, содержащемуся в свежем опросе на тему одиночества: в Соединенных Штатах «уровень одиночества подскочил с 14 % в 1970-х годах до более чем 40 % в настоящее время»[972].

Говоря о распространении одиночества, трудно определить надежные временные критерии. Опубликованные результаты в значительной степени основаны на самооценках настроений и переживаний, притом относительно категорий, которые меняются от одного опроса к другому. Огромные вариации вызваны субъективными различиями между «всегда», «в большинстве случаев» и «в некоторых случаях». Неудивительно, что среди рекомендаций по новой правительственной стратегии значится создание «более прочной доказательной базы»[973]. Существует, однако, ряд исследований, начатых еще в 1940-е, который все же позволяет нам сделать некоторую оценку масштаба и характера изменений. Самые последовательные данные относятся к пожилым людям, которые изначально считались наиболее подверженными риску от этого типа страданий. Они дают возможность предположить, что отраженные в отчетах уровни находились в нижней части того диапазона, который фигурирует в сегодняшних общественных дебатах, и что за две трети столетия никакого значительного роста в процентном отношении не наблюдалось. Кристина Виктор и ее коллеги пришли в 2003 году к выводу, что,

по-видимому, имеется мало убедительных или неопровержимых доказательств того, что мы переживаем эпидемию одиночества в пожилом возрасте или что со временем показатели одиночества заметно возросли. … Значительное, по словам респондентов, одиночество («очень/часто одинок») испытывают примерно 5–15 % населения в возрасте 65 лет и старше, и этот показатель остается стабильным на протяжении последних 60 лет[974].

Данные по целому ряду западных стран за период с 1948 года, собранные Клэр Венгер и ее коллегами, показали аналогичные результаты[975]. В этом контексте установленный Национальной статистической службой в 2018 году показатель: «часто/всегда» – 5 %, хотя и относится ко всему взрослому населению, не выглядит как отклонение.

Возникают два вопроса. Первый – это природа растущей обеспокоенности по поводу одиночества, которое стало рассматриваться как характерный изъян нашего времени. Сочетание демографических, политических, культурных, идеологических и медицинских факторов создало категорию опыта, такую же широкую, как и патология меланхолии, столь распространенная до XX века[976]. Паника случилась и на личном уровне. «Тревога одиночества, – гласило первое полномасштабное исследование по этой теме (1961), – является широко распространенным состоянием в современном обществе»[977]. Эми Рокач в исследовании «Одиночество в прошлом и настоящем и его влияние на нашу жизнь» (2015) пишет, что «все мы испытываем его жгучую боль, социальное отчуждение и негативное воздействие на нашу самооценку»[978]. Независимо от того, удалось избежать его или нет, боязнь выпасть из компании рассматривалась как действенная сила в обществе XX – начала XXI века.

Второй вопрос, который и станет предметом заключительного раздела этой главы, – принципиально важная граница между одиночеством и уединением. Новая стратегия правительства основана на широко используемой формулировке Даниэля Перлмана и Летиции Энн Пеплау, писавших в 1981 году о «субъективном, нежелательном ощущении отсутствия или потери дружеских отношений»: «Это происходит при несоответствии между количеством и качеством социальных отношений, которые у нас есть, и тех, которых мы желаем»[979]. Преимущество этой конструкции в том, что она позволяет различать одиночество как чувственное состояние и как социальную изоляцию, физическое событие; однако она не проясняет критически важного различия между временем наедине с собой, которое ценится и приветствуется, и отсутствием душевной компании, вызывающим негативные эмоции в диапазоне от простого недовольства до сильных страданий[980]. Или, если воспользоваться выражением Стефани Доурик, – между уединением, «в котором достаточно комфортно с самим собой», и одиночеством как «некомфортным пребыванием без кого-либо»[981]. «В уединении, – пишет Томас Дамм, – каждый из нас сам по себе, но не одинок, потому что мы более или менее счастливо заняты самими собой, рядом с самими собой»[982]. Отсутствие такой поглощенности – начало одиночества. «Наш язык мудро почувствовал эти две стороны пребывания человека наедине с собой, – писал Пауль Тиллих. – Он создал слово „одиночество“, чтобы выразить боль пребывания наедине с собой, и создал слово „уединение“, чтобы выразить блаженство пребывания наедине с собой»[983]. Самое лаконичное определение одиночества – неудачное уединение[984]. Это выдвигает на первый план важнейший вопрос о том, почему практически во всех опросах, начиная с 1940-х годов, значительное большинство тех, кто временно или постоянно живет один, не говорят, что они одиноки. Учитывая резкий рост числа пожилых и одиночных домохозяйств, вопрос не в том, почему было так много острого одиночества, а в том, почему его было так мало.

Паника

Впервые одиночество было признано современной проблемой во время войны с Гитлером. В долгий период между Дюнкеркской операцией и высадкой в Нормандии тыл считался критически важным для обороны страны. Впервые в условиях либеральной демократии правительство стало систематически интересоваться тем, какой ощущают свою жизнь простые люди. Когда-то было достаточно того, что они подчиняются законам, соблюдают основные постулаты христианства и производят на свет следующие поколения дисциплинированных рабочих, – теперь же было важно иметь представление о том, что условно называлось их «моралью». Опасение состояло в том, что ранние военные поражения в сочетании с бомбардировкой населенных пунктов и нормированным распределением товаров первой необходимости подорвут волю к сопротивлению. Особую озабоченность вызывали умонастроения женщин на фоне вызванной войной социальной дезорганизации. Поскольку их мужья были призваны в армию, а дети эвакуированы, существовала опасность того, что они охладеют к национальной борьбе, что подорвет дисциплину в войсках и уменьшит их вклад в экономику военного времени.

Исследования проводились по заказу, в частности, организации «Массовое наблюдение», ресурсами и наработками которой заинтересовались обеспокоенные политики. Внимание было сосредоточено на категории опыта, которая редко упоминалась или признавалась. «В случаях, когда военный призыв сильно затрагивает женщин, – гласило исследование 1940 года, – их тревога и одиночество становятся главным предметом их мыслей. В дневниках, разговорах, письмах появляются истории о матерях, оставленных в одиночестве и, по-видимому, неспособных адаптироваться к этой ситуации»[985]. Сначала у них забрала мужчин армия, затем увезли их детей. Если они и сохранили за собой материнскую роль, им пришлось отказаться от привычных, поддерживающих связей в больших и малых городах. «Для большинства из них, – обнаружило «Массовое наблюдение», – то есть для всех, за исключением самых юных и очень хорошо адаптирующихся, это было не началом новой социальной жизни, а только разрушением старой, не ведущим ни к чему, кроме изоляции и одиночества»[986].

Однако в ходе исследования не было сделано вывода о том, что отсутствие компании привело к уклонению от участия в выполнении военных задач. Напротив, оно привело к смещению акцента с частного на общественное. «Когда мужья и сыновья ушли на фронт и многие дети были эвакуированы, – сообщало «Массовое наблюдение», – у женщин было мало причин оставаться в опустевших и неуютных домах одним, отрезанным от общества – от средоточий современной общественной жизни… находящихся в кабинетах, на фабриках и в мастерских, а вовсе не дома»[987]. Виды работ для нужд фронта варьировались от расширения функций, традиционно выполняемых женщинами, особенно молодыми, до трудоустройства вместо мужчин в тяжелой промышленности[988]. Наряду с разнообразными видами добровольческой деятельности, с 1940 года начался также призыв женщин в вооруженные силы.

Обычной реакцией на новые обязанности было ощущение бегства от монотонной изоляции домашней жизни. «Возможно, что им одиноко или скучно, – отмечалось в докладе 1940 года «Женщины в военном деле». – Желание находиться среди людей особенно заметно»[989]. Одиночество не выглядело препятствием для коллективной борьбы, скорее его избегание послужило стимулом к действию. Нелла Ласт, автор одного из самых подробных дневников военных лет, в начале конфликта пребывала во все усиливающейся депрессии. Жизнь дома была и трудной, и одинокой. Ее взрослые сыновья служили в войсках; она не получала поддержки от общения с мужем, который, по ее мнению, не должен был бросать мать; наконец, тяжесть ведения домашнего хозяйства за счет военных пайков подорвала ее дух и силы. Но затем она вступила в Женскую добровольческую службу (ЖДС) в своем родном городе Барроу-ин-Фёрнесс, которая руководила центром поддержки различных общественных начинаний в городе. Побег из домашней тишины был немедленно оценен: «Я нашла здесь дружеское общение, – писала она в дневнике в сентябре 1940 года, – и, что неожиданно, смех и веселье, понимание и сочувствие. Они принесли с собой непредвиденные маленькие подарки в виде прибыльных идей и организации. … Я нашла умиротворение и цель, которые в это же время год назад были или казались невозможными, и я благодарю Бога и молюсь, чтобы я сохранила их и чтобы они только возрастали по мере необходимости»[990]. Ласт была одной из многих, для кого окончание войны означало возвращение чувства социальной бедности. Оглянувшись назад, можно сказать, что коллективный труд в ЖДС был лучшим временем ее жизни в городе.

Открытие одиночества в военное время распространилось после 1945 года на две связанные между собой области. Планирование нового общества предусматривало обострение проблемы социальных отношений среди пожилых людей[991]. В XIX веке доля населения в возрасте 65 лет и старше была стабильной – от 4 до 5 %. В период между войнами она начала расти и к 1961 году достигла почти 12 %, а в настоящее время составляет чуть более 18 %[992]. Первое крупное исследование этой части общества было проведено Дж. Г. Шелдоном еще в 1948 году. «Одиночество, – объяснял он, – …имеет большое значение не только из-за присущего ему пафоса, но и потому, что есть, по всей видимости, основания полагать, что оно может ускорять ухудшение психического здоровья у пожилых людей»[993]. Его основное заключение было подтверждено дальнейшими исследованиями в 1950–1960-х годах[994]. Сообщавшие о своем одиночестве варьировались по интенсивности их опыта. В основе проблемы лежала тяжесть утраты. «Одиночество в какой-то его степени», – отмечал Шелдон, –

затронуло примерно одну пятую часть пожилых людей в выборке. Степень тяжести варьируется от кратковременного ощущения до исчерпания душевных сил, с которым тяжело справляться. Последнее почти всегда встречается в случаях, когда пожилой человек недавно потерял супруга или супругу и теперь вынужден жить один или же когда он единственный выживший член семьи, состоявшей из живших вместе братьев и сестер[995].

Самое влиятельное из послевоенных исследований пожилого населения провел в 1957 году Питер Таунсенд. Он обнаружил, что «основной причиной одиночества в старости является не обособленность, а опустошенность»[996]. Потеря здоровья и душевных сил была следствием необратимой утраты давнего близкого партнера. В этой группе страдания были очень сильны. «Мне бывает так одиноко, – сообщал один из опрошенных, – что я мог бы наполнить слезами чайник»[997]. В ходе последующего международного опроса было установлено, что от 2 до 3 % пожилых людей вообще не имеют какого-либо значительного контакта с другим человеком[998]. Качественное исследование было подкреплено демографическими изменениями. Как мы отметили в пятой главе, после войны наблюдался неуклонный рост числа домохозяйств, состоящих из одного человека[999]. Особенно серьезные изменения произошли среди пожилых людей. К концу 1960-х четверть мужчин и чуть более половины женщин в возрасте от 65 лет жили одни. Среди этой группы наиболее распространенным фактором, определяющим структуру домохозяйств, было вдовство[1000].

Вторым источником послевоенного беспокойства по поводу одиночества стала возобновленная программа расчистки трущоб. Когда муниципальные районы пополнились новыми жильцами, а Лейбористская партия проиграла серию выборов в 1950-х, исследователи пытались понять последствия быстрых изменений в городской жизни. Утверждалось, что переезд из старого центра города породил новые формы социальной дистанции. Центр семейной жизни сместился внутрь дома. «В обмен» на дополнительные комнаты, внутридомовой водопровод и сады жильцы новых домов, согласно наблюдениям, утратили связь с соседями. Мужчины ездили дальше к месту работы и обратно, а магазины и другие местные ресурсы развивались медленно. Опросы радикально сжали переход от уличной к домашней культуре, наблюдавшийся в больших и малых городах по крайней мере с конца XIX века, и преувеличивали коммунальную сердечность старых кварталов, в которые мало кто из новых жильцов хотел бы вернуться. Зато был определенный резон в обсуждении тяжелого положения переселенных жен, которым в течение долгих дней в их новых домах не хватало взрослой компании. Послевоенный опрос, посвященный брачной жизни в рабочем классе, показал, что «во многих домах, особенно в разросшихся пригородах, можно наблюдать одиночество и изоляцию женщин, отрезанных даже от родственников, и вытекающую отсюда монотонность их жизни»[1001]. Во влиятельнейшем исследовании 1957 года, в течение 1960-х проданном издательством Penguin тиражом полмиллиона экземпляров в мягкой обложке, Майкл Янг и Питер Уилмот обнаружили, что в референтном для них муниципальном районе Гринли (Дебден) женщины были особенно уязвимы. «Те, кто не идет за своим мужем в общество, находимое на рабочем месте, – а поступать так заставляет прежде всего одиночество, – вынуждены проводить дни наедине с собой, „глядя на себя весь день“»[1002].

Социальные исследования отражали растущую обеспокоенность тем, что силы модерна порождают непредвиденные проблемы социальности. Сочетание государства всеобщего благосостояния и послевоенного потребительского бума поставило индивидуальное удовлетворение в противоречие с интимными отношениями. То, что Марк Абрамс охарактеризовал в 1959 году как «домоцентричное общество», порождало новые риски изоляции[1003]. Одиночество рассматривалось как видимый симптом все менее управляемого напряжения между стремлением к материальному комфорту и обладанием стабильными и удовлетворяющими личными отношениями. В этом процессе государство всеобщего благосостояния было двусмысленным благом. Если задача состояла в том, чтобы возместить потери, вызванные Великой депрессией и дезорганизацией военного времени, то в результате этого возмещения возникла новая категория жертв. Комплекс реформ, начиная с разрушения давно устоявшихся общин и заканчивая созданием более крупного и мощного чиновничьего аппарата, привел к тому, что наиболее уязвимые слои общества, включая молодых матерей и престарелых, были не в силах предотвратить разрушение поддерживающих их сетей. Самым знаковым изображением этого процесса стала телевизионная пьеса «Кэти, вернись домой» (1966), поставленная Кеном Лоучем по сценарию Джереми Сэндфорда[1004]. В этой драме молодая семья Кэти постепенно распадается на части из-за сочетания нескольких факторов: безответственного мужа, все более равнодушных соседей и нескольких грубых чиновников. В финальной сцене она испытывает смятение и одиночество: ее детей насильно забирает социальная служба.

Резонанс одиночества усилился благодаря современным достижениям в развивающейся дисциплине психиатрии. Все больше подчеркивалось влияние душевных состояний на физическое благополучие. Когда медицинские достижения уже сделали возможной победу над туберкулезом и другими прежде неизлечимыми смертельными заболеваниями, врачи обратили внимание на потенциальные успехи, которые могут быть достигнуты при лечении психических заболеваний. «Когда-то заразные болезни были главной причиной смерти и инвалидности, – заявлял Дж. М. Карстерс в Рейтской лекции (1962), – теперь же угрозы для выживания и полноты бытия проистекают из иных источников»[1005]. Вместе с тем понятие психологического нарушения было расширено, чтобы охватить состояния, которые могут затрагивать большие слои общества. В основу этого дискурса был положен опыт двух мировых войн – как фронтовой, так и тыловой[1006]. Были выявлены новые виды страданий, распространенность которых была широка и истоки которых лежали в крайностях повседневной жизни. Представители профессии работали уже не только в приютах, где в 1950-х годах содержалось 150 тысяч пациентов[1007]. Напротив, во все большем количестве исследований, особенно связанных с работой Ирвинга Гоффмана[1008], утверждалось, что длительное лишение свободы само является источником страданий. И местонахождение психического здоровья, и причины его утраты кроются в семье и обществе[1009]. Необходимо было исследовать социальные отношения, которые складывались у пациентов в детстве, или структуры, в которых они жили теперь[1010].

В 1959 году благодаря посмертно опубликованной работе выдающегося немецко-американского психолога Фриды Фромм-Райхман в растущий список психических заболеваний было включено и состояние одиночества. Она утверждала, что «страх одиночества – это общая судьба людей нашей западной культуры»[1011]. Как следствие, стратегии сопротивления были включены в поддержание социальных отношений. «Одиночество, – писала Фромм-Райхман, – кажется столь болезненным, столь пугающим опытом, что люди делают все, лишь бы его избежать»[1012]. Страх перед одиночеством одновременно формировал ведение общественных отношений и препятствовал ясному видению их особенностей. Фактический охват одиночества был способен на безграничное разрушение внутренней сущности человека. «Реальное одиночество, – объясняла Фромм-Райхман, – …приводит в конечном счете к развитию психотических состояний. Оно делает людей, страдающих от него, эмоционально парализованными и беспомощными»[1013]. Новую жизнь получила принадлежащая к XIX веку категория меланхолии – в качестве смертельного состояния, которое, с одной стороны, возникает из-за отсутствия социального обмена, а с другой – не позволяет страдающему от этого состояния участвовать в эффективном межличностном общении[1014]. У психолога был пациент, которого пережитое им заставило замолчать. «Это одиночество, – писала Фромм-Райхман, – в своей фундаментальной форме имеет такую природу, которая невыразима для страдающего им»[1015]. Сама профессия психиатра была под угрозой. Пациент на кушетке не мог рассказать о собственном состоянии.

Одиночество было особым случаем нарушения социальных отношений, после войны угрожавшим горожанину повсюду. Его корни все чаще искали в развитии детей; яркий пример – влиятельная работа Джона Боулби. Многочисленные формы взрослой склонности к преступности и психологических страданий он проследил в характере привязанности младенца к матери. «К числу наиболее значительных событий в психиатрии за последнюю четверть века, – писал Боулби в 1952 году, – относится устойчивый рост доказательств того, что качество родительской заботы, которую ребенок получает в первые годы жизни, имеет жизненно важное значение для его будущего психического здоровья»[1016]. Он разделял с современными социальными исследователями вывод, что в современном укладе жизни широкие системы поддержки наиболее уязвимых слоев общества оказались подорваны. «Вероятно, только в тех сообществах, где перестала существовать большая семейная группа, – пояснял он, – проблема обездоленных детей встречается в серьезных масштабах. Такое состояние характерно для многих сообществ западной цивилизации»[1017]. Решение заключалось не в попытках чем-то заменить утраченную коллективную жизнь. Никакая социальная или медицинская служба, какой бы она ни была благонамеренной, не в состоянии воспроизвести критически важную связь с фигурой матери, которая, как писал Боулби, составляет «контраст с лишением почти всего, которое до сих пор не редкость в социальных учреждениях, детских садах и больницах, где у ребенка часто нет никого, кто бы заботился о нем лично и с кем бы он мог чувствовать себя в безопасности»[1018]. Для Боулби было важным не просто физическое присутствие матери, а интимные отношения с растущим младенцем. Выполнять эту роль мог и другой человек – при условии, что он всегда был рядом и проявлял заботу. Ущерб, который мог растянуться на всю жизнь, причинялся в тот момент, когда ребенок чувствовал себя одиноким со своей матерью, не имея той интимной среды, в которой он мог проработать рано почувствованные тревогу и вину. Возместить этот ущерб после первых шести-двенадцати месяцев уже очень трудно. Здесь психиатр столкнулся с двойной ловушкой, о которой писала Фромм-Райхман: с асоциальным взрослым, неспособным взаимодействовать ни с ровесниками, ни с профессионалом, стремящимся улучшить его состояние.

До публикации новаторского исследования Энтони Сторра в 1989 году[1019] мало кто из психологов интересовался границей между одиночеством и уединением. Главным исключением был современник Боулби Дональд Винникотт. Он выступил против акцента на негативном состоянии, преобладавшего среди коллег и в обществе в целом[1020]. «Едва ли неверно сказать, – заметил он в 1960 году, – что в психоаналитической литературе больше написано о страхе быть одному или о желании быть одному, чем о способности быть одному. ‹…› Мне кажется, давно назрело обсуждение положительных аспектов способности находиться в одиночестве»[1021]. Исследование самого Винникотта показало, что способность довольствоваться собственной компанией – нормальная и необходимая особенность растущего ребенка. Одиночество было заново определено как положительное состояние. Эмпирические наблюдения показывали, что «многие люди действительно могут наслаждаться одиночеством еще до того, как выходят из детского возраста, и могут даже ценить одиночество как самое дорогое, что у них есть»[1022]. Ключ к этому достижению был в том, как ребенок учится быть один в присутствии своей матери. В основе успешного развития лежал парадокс: ребенок может научиться быть один только в присутствии взрослого, которому доверяет. Работа Винникотта стала фундаментом для последующих исследований одиночества, но в свое время так и не смогла развеять опасения по поводу последствий отдаленного родительства. Все вращалось вокруг качества общения между близкими членами семьи. Успешное развитие оставалось «зависящим от осознания младенцем постоянного присутствия надежной матери, чья надежность позволяет ему быть одному и наслаждаться одиночеством в течение ограниченного периода времени»[1023]. Разрывы семейных отношений, особенно в важнейшие ранние годы, оставались серьезной угрозой для последующего психического здоровья взрослого человека.

Наряду с анализом психологических проблем и связанных с ними форм антисоциального поведения, в последнее время наблюдается рост исследований и о телесных последствиях одиночества. Их истоки вновь можно проследить в послевоенных десятилетиях. Создание Национальной службы здравоохранения Великобритании в сочетании с обязательством обеспечить достаточными жильем и доходами растущее пожилое население поставило вопрос (до сих пор не получивший ответа) о том, не приводит ли государство к большим затратам, чем оно когда-либо сможет покрыть. В ранних исследованиях Дж. Г. Шелдона, Джереми Тунсталла и др. был поставлен вопрос о последствиях достижения преклонного возраста для здоровья, особенно у тех, кто овдовел и живет один[1024]. В то же время эпидемиология, в конце 1940-х годов еще находившаяся в зачаточном состоянии, начала предоставлять инструменты для измерения взаимодействия между социальным поведением и медицинскими результатами для целых групп населения. Еще одним, более недавним шагом вперед стал рост интереса к взаимодействию между психологическим и физиологическим здоровьем, в частности к вопросу о том, может ли настроение вызывать специфические биологические эффекты вплоть до преждевременной смерти. То, что Джудит Шулевиц назвала «летальностью одиночества», стало предметом широкой дискуссии среди политиков, групп влияния и журналистов[1025]. К тому времени, как британское правительство приступило в 2018 году к реализации своей стратегии по борьбе с одиночеством, это состояние ассоциировалось практически с каждым современным медицинским кризисом. «Считается, что его влияние на здоровье», – гласил документ, –

находится на одном уровне с другими приоритетами общественного здравоохранения, такими как ожирение или курение. Исследования показывают, что одиночество связано с более высоким риском бездеятельности, курения и рискованного поведения; с повышенным риском ишемической болезни сердца и инсульта; c бóльшим риском депрессии, низкой самооценки, проблем со сном и повышенной стрессовой реакцией; а также со снижением когнитивных функций и повышенным риском болезни Альцгеймера[1026].

В этом алармистском языке слились воедино сразу несколько нерешенных проблем исследования. Как и все суждения в этой области, оно основывалось на самоописаниях обследуемой группы, отвечавшей на анкетные вопросы. Так, например, Джон и Стефани Качиоппо, авторы многочисленных публикаций по социальной неврологии, настаивали в статье, опубликованной в журнале The Lancet, что от одиночества страдает треть населения индустриальных стран, причем каждый двенадцатый – в тяжелой форме. Исходя из этих данных, они утверждали, что последствия «не обусловлены какой-то особенностью характера подмножества индивидов, а являются результатом болезненного состояния, поражающего обычных людей»[1027]. Более того, такое состояние «заразно» – этот тезис подкрепляет позицию тех, кто говорит об «эпидемии» одиночества. Но в отличие от прежних угроз здоровью общества, таких как курение и ожирение, с которыми был связан и новый кризис, здесь не было возможности для объективного измерения степени заболевания. Сигареты можно пересчитать, людей можно взвесить. В случае же с одиночеством различие между тяжелой степенью и менее тяжелой оставалось по большей части конструкцией исследователей, применяющих адъективированные категории для упорядочения своих данных[1028]. Шкала одиночества, разработанная в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе и с 1978 года лежащая в основе 80 % эмпирических исследований в Соединенных Штатах, требует от респондентов вписать себя в одну из четырех граф: «никогда», «редко», «иногда» или «часто»[1029]. Эта шкала является внутренне непротиворечивой и позволяет собрать статистические данные, которые могут быть измерены во времени и в сравнении с другими явлениями. Однако она не отражает сложность опыта на протяжении всей жизни. Нет причин, по которым одиночество, да и любое другое эмоциональное состояние, должно увеличиваться ступенчатым образом, вне зависимости от того, как и кем эти ступени обозначены. Кроме того, на более детализированном уровне одиночество не обязательно прогрессирует по одной шкале интенсивности. Некоторые формы одиночества – не большие и не меньшие, а просто другие.

Уединение само по себе редко подвергалось количественному измерению. В четвертой главе мы видели, как наказание одиночным заключением было скомпрометировано неспособностью капелланов подсчитать заключенных, успешно обращенных в веру[1030]. Одиночество стало и, по всей вероятности, будет оставаться предметом статистики при всех ее методологических недостатках, поскольку после Второй мировой войны оно все чаще рассматривается как предмет политических дебатов и политического вмешательства. Попытки выработать шкалу уединения пока были успешны разве что в том, чтобы показать: те из студентов, кто отдает предпочтение уединению, склонны проводить больше времени наедине с собой[1031].

Второй проблемой был вопрос о причинной связи. Если есть связь между одиночеством и плохим здоровьем, то неясно, что к чему приводит. В ранних исследованиях этой обостряющейся проблемы часто отмечалось влияние снижения мобильности на коммуникабельность[1032]. Физические ограничения, мешающие выйти из дома, проблемы с общением, вызванные плохим зрением или слухом, – все это усложняло поддержание личных контактов. Сами эти факторы, в свою очередь, усугублялись такими проблемами, как недостаточность местного транспорта, удаленность медицинских учреждений и неэффективность социальных служб. «Те, кто сообщил о длительной болезни или инвалидности, – гласило недавнее исследование Национальной статистической службы, – с гораздо большей вероятностью говорили, что испытывали одиночество „часто/всегда“ и „иногда“»[1033]. В недавнем (и наводящем на размышления) медицинском исследовании обращается внимание на прямую связь между настроением и физиологическими состояниями, которые могут повышать риск заболевания и смерти. Было установлено, что одиночество влияет на сосудистую сопротивляемость, иммунную систему, противовоспалительную активность и выработку дофамина[1034]. Формы летальности, рассмотренные Джудит Шулевиц, весьма разнообразны. «Неполный список физических заболеваний, которые, как считается, вызваны или усугублены одиночеством, – пишет она, – включает в себя болезнь Альцгеймера, ожирение, диабет, гипертонию, заболевания сердечно-сосудистой системы, нейродегенеративное расстройство и даже рак: у одиноких людей опухоли могут метастазировать быстрее»[1035].

По большей части эта работа еще находится на ранней стадии, и затрудняется она тем, что в ней используются результаты единовременных обследований, не позволяющие установить долгосрочного взаимодействия между физическими и психологическими факторами[1036]. Там же, где воздействие на организм доказано, его непосредственное влияние на смертность трудно измерить. Кроме того, неясной остается граница между поведенческими и биологическими факторами. Например, уже давно утверждается, что на плохое состояние здоровья людей, характеризующих себя как одиноких, влияет их неспособность обратиться со своими симптомами к врачу. Не имевшие никого, кто присматривал бы за ними, с меньшей вероятностью обращались за помощью, когда она требовалась[1037]. Среди одиноких было установлено множество форм «поведения в отношении здоровья», включая неправильный режим сна, чрезмерное употребление алкоголя, недостаточную физическую активность и общую неспособность заботиться о себе[1038]. В недавнем и часто цитируемом обзоре обширной литературы, проведенном Джулианной Хольт-Лунстад и ее коллегами, подчеркивается связь между одиночеством и заболеваемостью, но при этом авторы внимательно следят за тем, чтобы направление дальнейшего движения оставалось открытым. «Будущие исследователи, – предупреждают они, – должны будут подтвердить гипотезу о том, что, когда люди болеют (и, по видимости, нуждаются в поддержке), риск смертности у них значительно возрастает при нехватке социальной поддержки»[1039].

Последняя проблема касается характера публичной дискуссии. Существует путаница между фиксируемыми прямыми последствиями одиночества и привлекающими внимание аналогиями. С одной стороны, есть эпидемиологические данные, указывающие на то, что независимо от причинно-следственных связей, как пишут Джон и Стефани Качиоппо в своей статье в журнале The Lancet (2008), «риск преждевременной смерти увеличивается на 26 %» у трети из тех, кого они признают одинокими[1040]. С другой стороны, растет подверженность обоснованному беспокойству по поводу твердо установленных угроз здоровью населения, таких как сигареты, ожирение, злоупотребление наркотиками и деменция. Так, например, во Введении Терезы Мэй к государственной стратегии по борьбе с одиночеством сказано: «…сегодня исследования показывают, что одиночество наносит такой же вред нашему физическому здоровью, как и курение»[1041]. Есть широко распространенное утверждение, будто это состояние столь же опасно, как и выкуривание пятнадцати сигарет в день. Но оно относится к области риторики, а не диагностики. Диапазон возможных вариаций по обе стороны уравнения делает его бессмысленным. Его расхожесть отчасти можно объяснить активностью групп влияния. Органы, стремящиеся привлечь финансирование и повысить свой статус в обществе, ассоциируют себя с авторитетностью кампаний, которые в случае с курением продолжаются уже более двух третей столетия. Несмотря на предупреждения об отсутствии таблеток для лечения одиночества, наблюдается тенденция к медикализации протестной повестки[1042]. Группы влияния, однако, являются продуктом общего чувства паники. Постоянное впадение в крайности отрицательных оценок уходит корнями в еще более общие опасения по поводу изъянов позднего модерна.

Ощущение кризиса проявляется на двух уровнях. В правительстве опасаются, что одинокий гражданин – это непреднамеренное последствие стремления к личной выгоде, неизбежного в обществе слабеющих социальных сетей. Целесообразно уделять больше внимания тем, кто не получает достаточной поддержки от семьи или общины – или же от государственных служб, призванных восполнять подобные недостатки. Эти проблемы имеют долгую историю, но чреваты скорыми последствиями, особенно на избирательном участке. «Соединенное общество» – более чем широкомасштабный документ. В нем обобщается проблема одиночества и затрагивается еще более широкая тема – то, как люди общаются друг с другом. В число институтов, ответственных за принятие мер, входят не только органы государственной власти и местного самоуправления, но и общественные организации и общественные пространства, бизнес с его кадровой политикой и множество добровольческих и благотворительных организаций. Авторы стратегии признают, «что правительство не может осуществить эти изменения в одиночку», и ставят перед собой задачу изложить «убедительное видение того, как все мы можем участвовать в построении социально взаимосвязанного общества»[1043]. Делаются скромные инвестиции в такие предприятия, как Building Connection Fund, и есть соразмерная надежда, что общинные предприятия снизят ценовое давление на Национальную службу здравоохранения. Этот документ возродил проект Дэвида Кэмерона «Большое общество», считавшийся давно похороненным, и, возможно, именно в этом документе Тереза Мэй подошла ближе всего к реализации своего инаугурационного обещания социальной справедливости.

Перед критиками подхода консерваторов стоит более фундаментальный вызов. Одиночество – репрезентативная патология высокого модерна. Это не нишевая социальная проблема и не сиюминутный вызов государственной политике, а отражение глобальной неспособности современных форм интимности противостоять тому, что Джордж Монбио описывает как «конкурентный эгоизм и крайний индивидуализм»[1044]. Монбио запустил собственный проект по борьбе с одиночеством, задействовав ряд цифровых медиа в кампании против полного, по его словам, уничтожения того, что значит быть общительным человеком. Все данные о медицинской и психологической заболеваемости заносятся в дело против разгула неолиберализма. Одиночество – это следствие процесса, в ходе которого «мы разорвали мир природы на части, ухудшили условия нашей жизни, отказались от своих свобод и перспектив ради навязчивого, атомизирующего, безрадостного гедонизма, в котором, употребив все остальное, мы начинаем охотиться на самих себя. Вот ради чего уничтожили мы суть нашей человечности – наши связи»[1045]. Армия одиноких людей, которым грозят обнищание и преждевременная смерть, служит одновременно мерилом провала позднего капитализма и источником энергии для проведения фундаментальных реформ. Цифры в этом дискурсе имеют значение. Риск распада общества огромен; шансы избежать негативных последствий незначительны и уменьшаются. Социальная разобщенность – недомогание; коллективный протест – решение.

Одиночество и уединение

В дискурсе об одиночестве уединение предстает двойным отрицанием. Это состояние тех, кто не находится в компании и кто не чувствует себя одиноким. Этот опыт редко называют по имени, несмотря на то что он составляет большинство ответов в большинстве опросов. Кит Снелл называет его «желаемым и не одиноким состоянием, чем-то вроде результата удовлетворения желания приватности»[1046]. Как отметила Сара Мейтленд, напряженные публичные дебаты об одиночестве затуманили позитивную функцию уединения[1047]. Однако можно утверждать, что влияние позднего модерна на социальные отношения лежит на границе между уединением и одиночеством[1048]. Когда Иоганн Циммерман рассматривал этот вопрос в конце XVIII века, он подчеркивал, как мы видели, важность перемещения от одиночества к общению и обратно[1049]. Безопасное, продуктивное одиночество было функцией выбора: человек должен иметь возможность свободно входить в уединенное состояние и выходить из него. Как и большинство его современников, Циммерман не использовал термина «одиночество»; однако деструктивное уединение, которое он подробно обсуждал, во многом соответствовало современному употреблению этого слова. Ущерб причинялся тогда, когда человек отрывался от общества против его воли или же предавался такому уединению, как монашеский обет или глубокая меланхолия, – уединению, от которого нет спасения. В соответствии с преобладавшим тогда взглядом на этот предмет, Циммерман предположил, что лишь определенной категории образованных мужчин можно доверить безопасное перемещение между творческим и вредным уединением. В наше время речь идет уже о мужчинах и женщинах всех возрастов и классов, однако акцент на управлении этим переходом между двумя состояниями остается вполне актуальным. Психологи Кристофер Лонг и Джеймс Эверил сделали вывод, что «добровольность или степень контроля, которой обладает человек в той или иной ситуации, может быть наиболее важным фактором, определяющим баланс между позитивным уединением и переживанием одиночества»[1050].

Одной из причин нынешнего ощущения кризиса стал резкий рост после Второй мировой войны числа домохозяйств, состоящих из одного человека[1051]. Однако результаты ряда опросов поставили под сомнение связь между физическим фактом жизни в одиночестве и эмоциональным страданием от одиночества[1052]. Начиная с исследований Питера Таунсенда в 1950–1960-х годах и заканчивая совсем недавними исследованиями Кристины Виктор и ее коллег, было установлено, что пожилые люди, чей образ жизни поначалу вызывал тревогу из-за их социальной изоляции, в большинстве случаев пользовались возможностями, а не страдали от лишений[1053]. Летиция Пеплау, возглавлявшая исследования по этой теме в Соединенных Штатах в 1980-х, утверждала, что широко распространенное мнение, будто одинокие пожилые люди «ведут жалкую социальную жизнь», является «мифом»[1054]. Дело не в том, что после 1945 года у старшего поколения вдруг возникло желание жить отдельно от детей или других родственников как можно дольше. Скорее, как и в случае с неприкосновенностью частной жизни, набор материальных условий делал все более возможной реализацию давних устремлений[1055]. После введения в 1948 году адекватных пенсий и связанного с этим улучшения доходов на протяжении жизни, жилищных условий, медицинского и социального обеспечения стремление к самостоятельной жизни стало попросту легче удовлетворять. Супружеские пары откладывали переезд к детям, а оставшиеся в живых вдовы продолжали вести свое хозяйство до тех пор, пока были физически способны это делать[1056].

Все более сильным среди пожилых людей становится не страх перед одиночеством, а страх потерять независимость. У более молодых, чьи склонность и способность содержать семью в последнее время возросли, наблюдался более широкий спектр потребностей и обстоятельств, но общей для всех была способность самостоятельно решать, как жить. Это достижение было отмечено во всех возрастах – начиная с тех, кто в двадцать с чем-то лет не желал ни возвращаться в родительский дом, ни делить жилье с полузнакомыми людьми, и заканчивая теми, кто в среднем возрасте стремился к полной автономии в отношениях или же по своему темпераменту был склонен наслаждаться собственной компанией больше, чем жизнью с партнером[1057].

Возможность жить в одиночестве росла с повышением гибкости социальных сетей. В первые послевоенные десятилетия физическое расположение и формы эмоциональной и материальной поддержки были в большинстве сообществ тесно связаны друг с другом. Новаторский опрос, проведенный Шелдоном среди одиноких пожилых людей, показал, что «сравнительно немногие пожилые люди живут в полной изоляции, подавляющее большинство из них живут в контакте с детьми, поэтому каждого из них нужно рассматривать как часть семейной ячейки, а не как обособленного индивида»[1058]. Четыре процента из его выборки жили по соседству со своими детьми. Несмотря на последующее переселение из городских трущоб в пригородные поместья, еще в 1980-х годах пожилые люди жили в среднем не дальше от своего ближайшего потомства, чем в общинах начала XIX века[1059]. С течением времени расстояния увеличивались, однако способность семей как признавать, так и выполнять обязательства перед потенциально изолированными членами оставалась в основном неизменной[1060]. Бабушки и дедушки продолжали участвовать в жизни детей и внуков и, в свою очередь, могли рассчитывать на материальную и эмоциональную помощь, если сталкивались с трудностями[1061]. Роль членов семьи повышалась, а не подменялась ростом взаимодействия с друзьями, будь то по месту жительства, на рабочем месте или где-нибудь еще дальше[1062]. Распространение практики владения автомобилем среди рабочего класса в третьей четверти столетия означало, что физический контакт больше не ограничивался расстоянием, которое можно пройти пешком, или доступным общественным транспортом. Задолго до цифровой революции сетевое уединение – способность тех, кто физически пребывает в одиночестве, сохранять поддерживающий их контакт с далекими родственниками или друзьями – становилось все более значимым. В середине 1970-х телефон наконец обогнал переписку, и еще десять лет назад он оставался наиболее широко используемой формой связи. В 2007 году в рамках ежегодного статистического опроса «Британские социальные установки» (British Social Attitudes Survey) респондентов спросили, какими средствами они поддерживают «контакт с близким другом, родственником или другим близким человеком (кроме супруга или партнера), чтобы рассказать о своем самочувствии или просто поболтать». У женщин самым распространенным средством все еще оставалась беседа при личной встрече, 51 % из них разговаривали с близкими «каждый день или почти каждый день». Вторым по популярности каналом был телефон – 47 %. Текстовые сообщения и электронная почта по-прежнему отставали – 35 и 29 %. Во всех формах общения мужчины были худшими собеседниками, правда, в случае с цифровыми устройствами – ненамного[1063].

У тех, кто жил один, вне зависимости от того, разговаривали они с друзьями и родными или нет, имелся дома и более широкий спектр развлечений. Как обсуждалось в пятой главе, улучшение домашнего пространства, процветание домохозяйств и коммуникационные системы расширили виды досуга, привлекающие к себе внимание в отсутствие общества. Искал ли человек себе место в доме или проводил время, оставшись наедине с собой, в его распоряжении имелась насыщенная программа развлечений. В начале XXI века Крис Филлипсон и его коллеги вновь обратили внимание на сообщества, которые были предметом классических послевоенных исследований. Среди пожилых людей они насчитали в общей сложности 139 форм досуга. В их число вошел ряд давно известных занятий, ставших теперь более доступными, а также недавние нововведения, такие как просмотр телевизора или поездки на отдых. Такое традиционное времяпрепровождение, как чтение, было по-прежнему самым распространенным развлечением, а прогулка, на протяжении веков служившая основным видом отдыха как для богатых, так и для бедных, – четвертым по популярности[1064]. По мере того как домохозяйство, состоящее из одного человека, превращалось из маргинального социального явления в признанную черту все более разнообразного жизненного уклада, рынок постепенно приспосабливался к новой категории потребительского спроса. В супермаркетах стали продаваться продукты в упаковках «для одного». В кофейнях закуски и напитки продавали так, чтобы не вторгаться в «пузырь» приватности, окружающий клиента. Тем, кто не хочет есть или самостоятельно делать покупки в общественных местах, стала доступна услуга доставки на дом[1065]. Для одиноких путешественников стали организовывать «пакетные» туры (по более высокой цене).

Желание жить в одиночестве было еще более усилено тем, что Энтони Гидденс назвал рефлексивным проектом позднего модерна[1066]. Более широкий выбор форм интимной близости одновременно и способствовал повышенному вниманию к самоидентификации, и требовал его. Постоянный пересмотр личных ценностей и устремлений был условием открытой, доверительной близости. В условиях физической изоляции необходимости в такой рефлексии не было; однако, как отмечалось в предыдущей главе, все более желанным становилось обретение некоторого пространства, в котором можно было бы развить чувство собственного «я» или же провести его ревизию. Такой уход в себя может иметь временный характер, а может быть предпринят в качестве более долгосрочного плана. В рассказах, зафиксированных «Массовым наблюдением» во время Второй мировой, на фоне глубокой нужды можно заметить чувство воодушевления в связи с растущей возможностью самостоятельной жизни. «Дом для меня – это место, где я могу быть полноценной личностью, – объяснял один из респондентов. – Сейчас это целая квартира, в которой я управляюсь сам и которая отвечает моим личным потребностям: могу принимать там друзей, а могу предаться уединению и делать то, что мне нравится, могу есть, когда хочу, – короче говоря, это место, где я совершенствуюсь в искусстве благополучного уединения»[1067].

В исследовании Энтони Сторра об одиночестве главная идея состояла в том, что это состояние необходимо для такого развития личности, которое последовательно упускалось из виду его профессией – психологией. «Мне кажется, – писал он, – что то, что происходит в человеке, когда он сам по себе, так же важно, как и то, что происходит в его взаимоотношениях с другими людьми»[1068]. В частности, женщин привлекала возможность избежать всепоглощающего в прошлом труда – заботы о детях и работы по дому, с тем чтобы сосредоточиться на том, кто они и кем хотят стать. Во Введении к составленному ею сборнику статей «Центр паутины: женщины и одиночество» Делиз Уэр обнаружила, что

многие авторы думают об уединении как о передышке для размышлений о своей индивидуальности. В этих изысканиях оно часто предстает как условие/место для восстановления духа, прояснения мыслей, оценки собственной жизни, а часто и для работы – отдельное от других жизней, которыми мы живем в многообразных семьях, нами созданных[1069].

Было уделено внимание и значению одиночества при переходе ко взрослой жизни. В исследованиях, посвященных подросткам, Рид Ларсон и его коллеги подчеркивают важность для развития самоидентификации способности добровольно уходить из компании взрослых и сверстников[1070]. Уединение ли это за запертой дверью в родительском доме или проживание в отдельной комнате в колледже или в квартире, яростно утверждаемое уединение – это не отторжение общества, а ресурс, необходимый для того, чтобы научиться в нем жить.

Поэтому есть основания утверждать, что уединение – не столько патология позднего модерна, сколько прямое и зачастую высоко ценимое следствие его сильных сторон. Ключевой вопрос в том, при каких обстоятельствах уединение скатывается в одиночество. Во многих высказываниях на эту тему присутствует неявный детерминизм. Количественно измеримые демографические изменения после 1945 года, в частности старение общества и быстрый рост домохозяйств из одного человека, прямо ведут, как считается, к формам психических и физиологических страданий, связанным с отсутствием компании. Но вместо этого было бы полезно сосредоточиться на вопросе свободы воли. Как недавно утверждал Джон Лоуренс, «важно признать, что это внушительное увеличение числа одиноких людей во многом является результатом личного выбора, ставшего возможным благодаря росту благосостояния»[1071]. И стремление освободить пространство для себя в рамках отношений, и полный отказ от них – жизненные стратегии, существовавшие во все времена. Это был сознательный риск, и это не всегда приводило к запланированным результатам. Доставляющее удовольствие личное хобби, когда им занимаются дома, может создавать проблемы для партнера. Рассказ Саймона Гарфилда о его страстном увлечении филателией начинался с печальной, хотя и юмористической, преамбулы: «Я прямо рассказал жене о своем романе [с марками], когда мы гуляли по побережью Кента, – писал он, – и понеслось. Следующую неделю я спал в своем офисе, а следующий месяц – в съемной квартире»[1072]. Решение разорвать неудовлетворяющие отношения в надежде найти что-то получше могло привести к тому, что одиночество длилось гораздо дольше, чем предполагалось. В других обстоятельствах ожидаемая выгода сопоставлялась с предвиденными затратами. Рэй Паль в своем исследовании о возросшей роли дружбы обобщил анализ риска, который лежит в основе любого вступления в связь с другим человеком. Приводя в пример женщину, которая «предпочитает быть одна и иметь пространство для того, чтобы жить так, как хочется», он пишет, что

это, конечно, ее решение. Она поймет, что иногда это может вызывать чувство одиночества, но некоторое одиночество является частью человеческого удела. Застрявшие на весь день с маленькими детьми могут чувствовать себя настолько одинокими, что впадают в клиническую депрессию; другие, вступившие в брак с добрым, достойным, но скучным и хмурым партнером, могут порой чувствовать себя крайне одинокими[1073].

Критическим фактором является само время. Согласно одному из определений, одиночество – это уединение, которое длится дольше, чем планировалось или хотелось[1074]. Недавние исследования показали, что это состояние представляет собой U-образную кривую с пиками страдания у тех, кто находится в раннем и преклонном возрасте[1075]. Этот вывод соотносится с ростом числа переходов из одного состояния в другое в жизни большинства людей. В начале периода, охватываемого этой книгой, в социально-экономических обстоятельствах индивида было, по всей видимости, мало существенных изменений. В детстве производительный труд и то школьное образование, что было доступно, перемежались друг с другом. Мог случиться переход к ученичеству или период работы в качестве домашней прислуги в возрасте около четырнадцати лет, затем вступление в брак и вскоре семья; после того как дети их покинут, супруги в лучшем случае будут вместе еще несколько лет. Хотя отдельная работа могла быть недолгой, серьезная смена рода занятий едва ли происходила, а переехать оттуда, где родился, можно было только в близлежащие, уже знакомые города.

В период же позднего модерна наблюдается умножение того, что в недавней правительственной стратегии было названо «триггерными точками», а вместе с ним и расширение спектра доступных для выбора форм социальности[1076]. К ним относятся смена школы в детстве, уход из дома ради учебы в университете, переезд с места на место и переход с одного места работы на другое в течение всей жизни, более легкое вступление в интимные отношения и их прекращение, а также удлинение периода, находящегося за рамками воспитания детей, что, в свою очередь, может повлечь за собой дальнейшую смену места жительства или деятельности. В каждой из этих точек существует перспектива периодов изоляции по мере того, как человек рисует новую картину взаимоотношений. Их значение зависит от расчета выгод и затрат, который лежит в основе перемены: ожидаемые выгоды сопоставляются с периодами потерь или неопределенности. Результат может ощущаться как уединение, если результаты трансформации удовлетворительны, или как одиночество, если период приспособления оказывается слишком долгим или если возмещающие выгоды слишком малы. Сегодня поводов для перемен так много, что в ходе опросов бывает трудно найти респондентов, которые никогда в жизни не сталкивались с моментами одиночества. Такой опыт также обусловлен ожиданиями. Одна из причин, по которой респонденты, почти или недавно достигшие двадцатилетнего возраста, так сильно представлены в таблицах об одиночестве, заключается в том, что им труднее оценить, как долго продлится это одинокое время, и они располагают меньшим количеством инструментов для того, чтобы справиться с ним[1077]. Молодой думает, что настоящее никогда не закончится; старый знает, что почти все проходит, даже плохие времена[1078].

Во многих из этих переходных точек сама встреча с одиночеством так коротка, что страдания невелики, а контраст с тем, что Андерссон назвал «добровольным, временным, самовызванным одиночеством», не имеет большого значения[1079]. Это начинает иметь значение, когда элемент выбора ограничен необходимостью и когда нет шанса на спасение в обозримом будущем. Вот когда время становится наиболее угрожающим фактором. Одним из самых плодовитых авторов в истории «Массового наблюдения» была Глэдис Лэнгфорд, записывавшая свои ежедневные мысли и дела в период между 1936 и 1940 годами. Ее брак был расторгнут вскоре после его начала из-за ухода мужа. И вот, когда ей было уже под пятьдесят, никогда больше не вышедшая замуж и не получающая удовольствия от карьеры учителя, она с горечью описывала свое бесконечное одиночество, нарушаемое лишь случайными визитами Леонарда, женатого любовника. «Черная собака меланхолии лежит сегодня на моих плечах», – писала она. –

Мне не хватает денег, а еще меньше у меня желания выходить из дома. Я думала, что, может, Леонард зайдет сегодня, но он, конечно, не пришел, поэтому я лежала в кресле, читала или писала и сожалела о прошедшем времени и ушедших друзьях. Новых я не завожу. Да и как? Я не принадлежу ни к какой «корпорации» и если приезжаю в гости, то, как правило, других гостей там нет, тогда как ненависть, которую вызывает во мне выход из дома, становится все острее. Я чувствую себя так, будто уже наполовину мертва[1080].

Нелла Ласт, которая вела дневник примерно в то же время и с которой мы уже встречались (в годы войны она искала общества в волонтерской работе в Барроу), была замужем, но за мужчиной, с которым не могла общаться. Разлученная с детьми, она оказалась одна в полупустом доме. С помощью запоминающегося образа описала она свои попытки привлечь внимание мужа, лишь бы нарушить тишину: они «были похожи на попытку зажечь спичку о клочок сырого мха»[1081]. И Глэдис Лэнгфорд, и Нелла Ласт были бесправными женщинами, которые не могли избежать долгосрочных последствий ошибочного выбора мужа и преобладающих представлений о супружеском согласии. Нелла Ласт еще могла найти моменты приятного уединения в однодневных поездках в близлежащий Озерный край, но в основе ее жизни лежало глубокое, непреходящее одиночество.

В тех случаях, когда интимные отношения были успешными в течение долгого времени, еще сильнее была боль от возможной утраты[1082]. В этой точке всякий значимый выбор остался в прошлом. Не было ни перспективы для пересмотра, ни средств для достижения нового баланса между желательным и нежелательным состояниями одиночества. Соболезнования оставшихся в живых друзей и родственников скорее усиливали чувство скорби, чем облегчали его. Сближение с кем-то другим могло казаться предательством ушедшего партнера[1083]. Как объясняла в середине XIX века Гарриет Мартино, страдания тех, кто столкнулся со смертью, лучше всего переживаются в тишине[1084]. Максимум, доступный им, – это то, что можно назвать скорбным уединением, когда оставшийся в живых переживает самое страшное горе, продолжая разговаривать с покойным возлюбленным. Этот опыт может закончиться постепенным возвращением в общество или же еще большим ухудшением самочувствия и даже смертью, особенно в течение первых двух лет. В послевоенный период ряд организаций начали участвовать в выполнении традиционной роли церкви по оказанию поддержки тем, кто находится в трауре. Cruse Bereavement Care, основанная в 1959 году, и другие общественные организации, в том числе Национальный совет по вопросам брака, предлагали консультации тем, кто остался один в результате смерти близкого человека или вследствие разрыва отношений[1085]. Под угрозой находилось не только душевное спокойствие. На фоне утверждений о связи одиночества с физическим здоровьем влияние тяжелой утраты на смертность вполне обосновано[1086].

Рассмотрение границы, часто зыбкой, между одиночеством и уединением приводит к двум общим выводам. Первый заключается в том, что одиночество в той или иной форме не является только результатом неудач недавнего прошлого. Конец XX и начало XXI века не изобрели ни тяжелую утрату, ни ее последствия. Самое большее, они отложили это событие для основной части населения до старости. Они также первыми не стали свидетелями изоляции в рамках установившихся партнерских отношений. Напротив, рост числа «товарищеских браков», сколько бы оговорок это понятие ни требовало, по-видимому, увеличил частоту личных разговоров в большинстве домов. Главное изменение заключается в умножении «триггерных точек», порожденном образовательными, профессиональными и географическими перемещениями, а также растущим разнообразием и нестабильностью интимных отношений. В этом отношении алармистский тезис – «одиночество становится почти универсальным опытом» – имеет некоторый резон[1087]. Вопрос, однако, заключается в глубине связанных с ним страданий. Одиночество в этом смысле включено в человеческий удел и является неотъемлемым элементом жизненных стратегий, с которым всем приходится как-то справляться и с которым почти все в какой-то момент терпят неудачу[1088].

Второй вывод состоит в том, что связь между одиночеством и неудачами позднего модерна обусловлена не столько взаимосвязью между интимностью и индивидуализмом, сколько масштабами материального неравенства и сокращения госфинансирования, которые проявились после финансового кризиса 2008 года. Так или иначе, расширение форм уединенного отдыха, рассмотренное в пятой главе, было обусловлено повышением благосостояния домохозяйств, улучшением доступа к системам коммуникации и появлением государства всеобщего благосостояния: больше денег на одиночные развлечения, больше места дома, лучше технологии, выше уровень пенсий, больше помощи от местных и национальных служб социального обеспечения и здравоохранения. Изменения касались не столько появления новых желаний, сколько расширения возможностей для их реализации. Однако поиск времени, пространства и ресурсов для того, чтобы наслаждаться уединением, по-прежнему зависел от целого ряда физических и социальных факторов[1089]. Особенно это касалось женщин, способность которых наслаждаться формами одиночного отдыха, выработанными мужчинами, была одной из особенностей ХХ века, особенно послевоенного периода. Ограничения, описанные в «Своей комнате» Вирджинии Вулф, никуда не делись. В 1998 году, прославляя женское уединение, Делиз Уэр предупреждала, что рассмотренные ею авторы были в большинстве своем «белыми, привилегированными и не имели непосредственных иждивенцев»[1090].

Трудность наслаждения уединением при одновременном «сдерживании» одиночества возрастала по мере снижения уровня личного и коллективного процветания[1091]. Хотя в этой области также существуют проблемы с определением и измерением, последние данные свидетельствуют о том, что четырнадцать миллионов человек – более пятой части населения – живут в бедности, а полтора миллиона – в нищете[1092]. Обращение вспять послевоенного сокращения неравенства повлекло за собой многообразные последствия в сфере социальных отношений. Оно прямо сказалось на уединении – в смысле нехватки жилья, недостаточного количества свободных денег, которые можно потратить на личный досуг, а также ограничения физической и виртуальной мобильности, то есть возможности пользоваться транспортом и интернетом[1093]. Как утверждал недавно Эрик Клиненберг, подорванная социальная инфраструктура делает пожилых и обездвиженных людей более уязвимыми перед изоляцией и, следовательно, психическими и физическими проблемами[1094]. В лучшем случае людям приходится возвращаться к более базовым формам уединенного удовольствия, о которых шла речь в заключительной части пятой главы: прогулкам, чтению или просмотру (доступного почти повсюду) телевидения[1095]. Кроме того, бедные слои населения имеют меньше шансов получить доступ к услугам, которые могут уменьшить ощущение или угрозу одиночества. Из исследований (пока еще предварительных) взаимодействия психических и физических страданий давно известно, что причинами одиночества, особенно, но не исключительно, среди пожилых людей, являются серьезные заболевания и инвалидность[1096]. В стратегии «Соединенное общество» был поддержан тезис помогающей инвалидам благотворительной организации Scope, согласно которому 45 % ограниченных в возможностях людей трудоспособного возраста и 85 % таких же молодых людей сталкиваются в той или иной форме с одиночеством[1097]. Это сразу же поднимает вопрос о качестве доступа к хирургическим отделениям и больницам в бедных районах, а также об оказании долгосрочной поддержки на местном уровне.

Программа жесткой экономии с 2010 года поставила под сомнение любые попытки выработать государственную стратегию в этой области. В послевоенный период сформировалась смешанная экономика поддержки[1098]. Наряду с коммерческими предприятиями, такими как службы знакомств, а также с обеспечением благосостояния на национальном и местном уровнях появился ряд добровольческих организаций, которые участвуют в коллективных усилиях и настоятельно призывают к усовершенствованиям. К 1970-м годам авторы традиционных для популярных женских журналов колонок с «психотерапевтическими» советами читателям стали рассматривать жалобы не только от тех, кто не может наладить отношения, но и от тех, кто чувствовал себя одиноким в браке или же оказался в трудном положении после того, как был брошен партнером или развелся. Например, на такие жалобы регулярно отвечала в журнале Woman Анна Рэйбёрн, рекомендуя авторам писем обращаться в местные и сетевые общественные организации, такие как Национальная федерация клубов для одиноких, или Национальный совет по делам разведенных и разлученных, или Samaritans, а также в муниципальные службы, такие как библиотеки, «митинг-спейсы» и учебные курсы[1099]. Масштабы добровольческой активности с тех пор возросли благодаря развитию онлайн-средств поддержки, обеспечивающих связь одиноких людей друг с другом и с источниками помощи.

Однако в условиях, когда государство не может выделять значительные суммы на решение проблемы все еще неполного доступа к интернету и к тому же сокращает расходы на такие жизненно важные объекты, как публичные библиотеки, общественные места отдыха и социальные службы для взрослых, перспектива эффективного, скоординированного наступления на острые формы одиночества представляется неблизкой. Одиночество стало показателем не противоречий в социальных отношениях нашего времени, а обостряющегося кризиса в распределении богатств и предоставлении общественных услуг.

Заключение: Одиночество в цифровую эпоху

Те, кто пользуется сегодня общественным транспортом, часто могут обнаружить, что сидят в дистанцированной компании. Рядом с ними, через столы и проходы, едут пассажиры, поглощенные своими мобильными телефонами или использующие наушники с функцией шумоподавления, ограждающие их от внешнего шума тишиной, которая более абсолютна, если не сказать – более стерильна, чем та, что была доступна почти каждому в прошлом. Тогда пустые комнаты редко позволяли полностью изолироваться от жизни в других местах дома. Уединенного путника, гуляющего по лесам и полям, окружали пение птиц и шорох ветра в траве и листве. Пожалуй, лишь монашеская келья давала подобное отсутствие звука, хотя и там время от времени были слышны шлепанье сандалий по каменным полам монастыря и колокольный звон, обозначающий канонические часы.

Цифровая революция являет кульминацию поиска не только возможностей для коммуникации, но и, что не менее важно, для ее отсутствия. В начале нашего исторического исследования было сделано предположение о существовании трех видов уединения как практики: физического, сетевого и абстрагированного. С XIX века последние два стали более заметными. На все более переполненном пятачке все труднее найти себе место, отчего все более привлекательны альтернативные способы уйти от компании. Те, кто следил за прежними спорами об одиночестве, легко могли представить себе альтернативу городской жизни. Несмотря на стремительное укрупнение столицы, четыре пятых населения по-прежнему жили в сельской местности, созерцая поля или менее возделанные ландшафты. Последующие урбанизация и расширение транспортных сетей не могли не оказать влияния на то, что в конце XVIII века казалось самым очевидным местом уединения. Как следствие, в ходе целого ряда социальных и развлекательных мероприятий люди использовали коммуникационные технологии своей эпохи не только для связи с далекими друзьями, родственниками и другими такими же, как они, энтузиастами, но и для того, чтобы оторваться от жизни, происходящей в переполненных интерьерах и внешних пространствах, с тем чтобы сосредоточиться на собственных мыслях и занятиях.

Изобретение Всемирной паутины в 1991 году и последующая разработка программного и аппаратного обеспечения для использования ее возможностей удовлетворяли глубокие потребности как в сетевом, так и в абстрагированном уединении. Наушники с функцией шумоподавления, изначально разработанные для пилотов и пассажиров самолетов, можно было использовать как для наслаждения тишиной, так и в качестве более эффективной (и дорогой) версии Sony Walkman[1100]. Они стали частью арсенала потребительских товаров, предназначенных для обеспечения связи с далекими людьми и структурами информации и развлечений. Причина, по которой введение в оборот подобных сетей и устройств было столь быстрым и необратимым в начале XXI века, заключается в том, что они обеспечивают решение извечной проблемы, связанной с тем, как быть в одиночестве, но в то же время и в компании.

Ключевым нововведениям немногим больше десяти лет. Появление смартфона в 2007 году и растущее использование его для асинхронного обмена текстовыми сообщениями, а не для разговоров, создали символическую фигуру нашего времени, беззвучно сгорбленную над умещающейся в карман коробочкой – будь то в уединенном месте или же в мысленном побеге из-под непосредственного гнета людей. iPhone и его конкуренты как минимум помогли занять пальцы – такого занятия у них не было с тех пор, как пошло на спад курение. К 2018 году цифровая связь достигла точки насыщения среди людей в возрасте до 55 лет, а смартфоны все чаще заменяли компьютеры как средство доступа в интернет. Почти 90 % взрослого населения Великобритании находятся онлайн и в среднем проводят в своих устройствах по двадцать четыре часа в неделю[1101]. Среди молодых – по обе стороны Атлантики – их использование носит тотальный характер. В Соединенных Штатах подростки посылают в среднем тридцать и более сообщений в день, а 45 %, как было недавно установлено, «находятся в Сети почти постоянно»[1102]. Технологии и потребительские рынки были движущей силой перемен на протяжении всего охваченного этим исследованием периода. Они превратили сознательный опыт уединения из привилегии образованного мужчины во всеобщую практику, за исключением самых бедных или же безразличных к новациям позднего модерна. В этом смысле смартфон был не прорывным достижением, а скорее кульминацией путешествия, маршрутом которого были переписка, печать, телефон, кино и телевидение. Прошлые поколения могли только мечтать о таком устройстве, которое позволяло бы человеку по прихоти своей быть отдельно от общества и тут же – в контакте с избранными группами и людьми.

Скорость последних изменений затрудняет оценку их последствий. Иоганн Циммерман вступил в дискуссию с Петраркой о последствиях уединения спустя целых четыре века, а Петрарка, в свою очередь, беседовал об общих дилеммах, связанных с уходом из общества, с дохристианскими авторитетами. В этой длинной хронологии появление телефонов с функцией обмена текстовыми сообщениями произошло как будто минуту назад, а их всеохватное распространение в развитых странах – еще более недавно. Хотя уже и были проведены кое-какие исследования наблюдаемого здесь и сейчас поведения различных возрастных групп, обсуждать долгосрочный анализ влияний, оказываемых на протяжении жизни, пока еще слишком рано[1103]. Высказывается озабоченность по поводу потенциального психологического и физиологического ущерба подросткам, пользующимся цифровыми средствами массовой коммуникациями, что напоминает о давней одержимости пороком одиночества, описанной Тиссо в середине XVIII века[1104]. Мы пока не можем знать, как будут действовать рожденные в цифровую эпоху, когда вырастут, станут любовниками, родителями, пенсионерами – и столкнутся с новыми вызовами при переходах от электронной коммуникации к вербальной и обратно[1105].

Тем не менее можно провести параллель между иммерсивным присутствием новых технологий и эволюцией моделей ухода от общества. Как цифровые устройства и их использование являются сегодня обычным явлением, так же – в течение гораздо более длительного периода времени – и уход от общества перестал быть чем-то странным или необычным. Уединение стало нормой. Оно встроено в жизненные техники большинства мужчин и женщин и настолько обычно, что порой кажется, что упоминать или обсуждать его вовсе не стоит. Драма о противоборстве из трактата Циммермана трансформировалась в богатый и разнообразный набор повседневных нарративов. «Краткие интервалы случайного уединения», значение которых признавал Абрахам Каули, теперь более многочисленны и разнообразны: они стали доступны для тех, кого он называл «самыми посредственными из людей»[1106]. Мужчины и женщины, подростки и дети имеют возможность свободно и плавно перемещаться между собственной компанией и избранными социальными группами – возможность, редко доступную в конце XVIII века. У людей стало больше домашнего пространства, больше времени на то, чтобы посвятить себя собственным занятиям, и больше располагаемого дохода для того, чтобы тратить его на личное времяпрепровождение. С 1800 года среднее потребление рыночных товаров и услуг на душу населения выросло в развитых западных странах в десять раз[1107]. Это процветание многообразно проявилось в коллективном времяпрепровождении и общественной деятельности. Но оно же способствовало разного рода затворничеству в пустых, отапливаемых, освещенных домашних пространствах, где, в соответствии с рекомендацией из эпохального доклада Паркера Морриса (1961), члены семьи смогли перемещаться между совместными и одиночными занятиями.

Рост привел к сбросу полярностей уединения. В начале нашего исследования значение этого состояния было рассмотрено по отношению к его противоположности. Его заметность в конце XVIII века отражала тревоги, вызванные просвещенческой поддержкой коммуникации. Дальнейший ход событий стал свидетелем не победы одной альтернативы над другой, а скорее пересмотра того, как следует понимать отношения между ними.

На протяжении большей части этого периода сетевое уединение рассматривалось как необходимый и все более продуктивный спутник физического одиночества. Поскольку большая часть населения жила на шумных улицах растущих городов и поселков, способность коммуникационных технологий мысленно освобождать от гнета компании приветствовалась. Из всех способов одиночества, описанных в этой его истории, наиболее распространенной была, пожалуй, заместительная форма. От отцов-пустынников до Робинзона Крузо, поэтов-романтиков, Франкенштейна, историй об одиночных путешествиях, рассказов о разных видах тихого отдыха в печати, а затем и в новых медиа, руководств по одиночному досугу, текстов о возрожденном монашестве и публикаций о «разуме, теле и духе», доля населения, наслаждавшегося уединением в своих удобных креслах, намного превышает долю тех, кто на самом деле испытал его, особенно в экстремальных формах.

Цифровые данные и повествования в их наиболее креативной форме еще больше расширили возможности сетевого уединения для абстрагированных пользователей – то есть ухода из непосредственного окружения для взаимодействия с далекими людьми и альтернативными мирами. Однако растущее использование интернета вызвало две острые проблемы. Во-первых, с ростом осведомленности о возможностях цифровых медиа в плане слежки за пользователями функция уединения как последнего прибежища личной независимости была противопоставлена использованию коммуникационных систем для увеличения его досягаемости. Вместо того чтобы обогащать эту сферу, смартфон, подключенный к поисковым системам и социальным сетям, может, наоборот, полностью ее истощить. Внедряемые сегодня технологии распознавания лиц грозят упразднением самого понятия уединения. Больше не будет пространства, в котором люди смогут разговаривать сами с собой, не будучи увиденными или подслушанными корпорациями или государством.

Во-вторых, погружение во вселенную интернета возрождает опасение Циммермана, что существуют такие формы ухода от общества, которые являют собой одностороннее путешествие. Так, высказываются сомнения относительно влияния цифровой коммуникации на необходимый баланс между одиночеством и социальностью. Утверждается, что онлайн-вселенная запирает пользователя в таком месте, где не может быть ни истинного уединения, ни эффективных межличностных отношений[1108]. Использование таких терминов, как «одержимость» и «зависимость», особенно по отношению к юным интернет-пользователям, указывает на опасение, что навыки непосредственного, личного общения утрачиваются[1109]. У тех, кто отдает мессенджерам по целому дню в неделю, не будет ни времени, ни возможности поговорить друг с другом. По мнению Шерри Тёркл, последствия здесь взаимно разрушительны. Часы, проведенные в Сети, мешают развитию чувства внутреннего «я», необходимого для эффективных личных отношений, а ослабление устного общения, в свою очередь, препятствует формированию более полноценной идентичности. «Уединение, – пишет Тёркл, – укрепляет чувство собственного „я“, а вместе с ним и способность к эмпатии. Далее, разговор с другими людьми дает богатый материал для самоанализа. Как в одиночку мы готовимся к совместной беседе, так же и вместе мы учимся более продуктивному уединению»[1110].

Есть в этом анализе кое-какие проблемы, связанные с исторической перспективой. В частности, нам не хватает систематических знаний о масштабах непосредственного взаимодействия в обществах прошлого. Так, на протяжении XIX и большей части XX века домохозяйки, как мы видели, часто проводили долгие часы в вынужденной изоляции, не общаясь ни с кем кроме маленьких детей или слуг, а темы разговоров с последними были ограничены их социальными отношениями. Вернувшимся мужьям могло не хватать интереса или сил, чтобы обсудить прошедший день, или же они предпочитали выговориться в компании приятелей, встретившись с ними в клубе или трактире. Если последующий рост «товарищеских браков» и увеличил возможности социального обмена, то одновременное распространение таких явлений, как отдельные спальни для детей-подростков или приватные пространства в доме для занятий взрослых, создавало дополнительные препятствия для случайных разговоров. Кроме того, новые островки молчания в домашних пространствах создал и стремительный рост (начиная с 1945 года) числа домохозяйств, состоящих из одного человека. Вопрос о том, существовал ли в позднем модерне такой момент, когда был достигнут и пройден пик общения, требует дальнейшего изучения.

Результатом дискуссий стало повышенное внимание к более старым категориям ухода от общества. Если у одиночного и общительного поведения есть общий враг, то есть у них и общее средство обороны. В обоих случаях здоровая практика заключается в том, чтобы уметь прожить с выключенными мобильником и ноутбуком. Физическое уединение вновь обретает еще большую привлекательность потому, что его сетевая и абстрагированная формы находятся под угрозой из-за чрезмерной зависимости от цифрового общения. Лучший способ избежать слежки – отключиться от сетей и оказаться вне поля зрения камер. Но проблема в том, что в начале XXI века многие практики, связанные с физическим уходом из компании других людей, навсегда утратили свое великолепие.

Одинокую прогулку по безлюдной сельской местности, которая была одной из главных тем этого исследования, не так уж легко пережить и оценить в наше время. Последним великим литературным пешим путешествием в Британии ХХ века была прогулка В. Г. Зебальда по побережью Саффолка, вниз от Лоустофта. «Кольца Сатурна» – это размышление о закате общин, семей и империй. Самое пространное описание места в этой книге – рассказ о Данвиче, в Средние века смытом с лица земли. Постоянная тема романа – загрязнение суши и моря. «Тысячи тонн ртути, кадмия и свинца, горы удобрений и пестицидов год за годом выносятся реками и течениями в Северное море, – пишет Зебальд. – Большая часть тяжелых металлов и прочих токсичных субстанций оседает на мелях Доггер-банки, и треть рыбной популяции появляется теперь на свет со странными уродствами и заболеваниями»[1111]. Сельскохозяйственные земли, механизированные и почти полностью обезлюдевшие, утешения не приносят. В конце книги Зебальд поворачивает из Орфорда вглубь страны:

Я прошагал пешком примерно четыре часа и не увидел вокруг ничего, кроме уже почти скошенных полей до самого горизонта; кроме неба, затянутого глубокими тучами, и крестьянских дворов на расстоянии одной-двух миль друг от друга, окруженных небольшими купами деревьев. Лишь один грузовик попался мне навстречу, пока я топал по этой (как бы бесконечной) прямой. И я не знал тогда, как не знаю и теперь, был ли мой героический марш-бросок благодеянием для меня или мукой[1112].

Такие путешествия всегда требовали от странника способности сделать невидимыми тех, кто работал на земле, через которую лежал его путь. Теперь же пустота полей – мера не свободного пространства, а неостановимого замещения людей машинами.

Между тем, непоправимо скомпрометировано исследование экстремальной природы, которое долгое время было предметом массового увлечения и литературного прославления. Ни один из искателей приключений начала XXI века не полагает, будто путешествует в поисках первобытного рая. В лучшем случае они используют публичное освещение, какого только могут добиться, чтобы привлечь внимание к проблемам загрязнения окружающей среды и глобального потепления, которые не так заметны в городских обществах. Недавним вкладом в этот жанр литературы путешествий стала книга Дэна Ричардса «Форпост: путешествие на дикий край земли», которую открывает цитата из Джека Керуака: «Никому не следует проживать жизнь, ни разу не испытав здорового, даже скучного уединения в глуши»[1113]. Затем автор признает, что такое предприятие может быть оправдано лишь в одном случае: если оно используется для того, чтобы засвидетельствовать ущерб, причиняемый самым отдаленным уголкам планеты:

К добру иль к худу, homo sapiens – вид ищущий, потребляющий и уничтожающий. Сейчас мы вступили в эпоху антропоцена: люди разрушают планету. Возможно, для Земли было бы лучше, если бы мы прекратили исследования, чтобы человеческий мусор, отравляющий сейчас вершину Эвереста и морские глубины, не распространился на все части света. ‹…› Я считаю, что чем больше мы узнаём о нашем мире, чем больше мы его видим, чем глубже с ним взаимодействуем, понимаем его природу, тем больше вероятность того, что мы станем хорошими хранителями и в корне изменим свое эгоистичное деструктивное поведение[1114].

В одиночных свершениях героическое уступило место тривиальному или преднамеренно извращенному. Они уже больше не являют собой последнюю апелляцию к имперскому прошлому. Технологии постепенно лишили «Золотой глобус» большей части его первоначального очарования – именно поэтому в честь пятидесятилетия гонки были организованы ретросоревнования, участники которых были ограничены однокорпусными судами и средствами связи, использовавшимися Ноксом-Джонстоном и другими яхтсменами в 1968–1969 годах. Из восемнадцати участников завершили гонку лишь пятеро, а выиграл ее «французский моряк-легенда» Жан-Люк Ван Ден Хеде, которому потребовалось на это почти в три раза больше времени по сравнению с текущим рекордом[1115]. Приходится выдумывать и еще более странные задачи, лишь бы привлечь внимание спонсоров. Так, в 2018 году Джон Фарнуорт из Ланкашира отправился в базовый лагерь Эвереста, чеканя на протяжении всего пути футбольным мячом. Позже он, также набивая мяч, в одиночку прошел 60 миль по пустыне Сахара. Джон Кетчелл из Хэмпшира совершил в 2019-м первое одиночное кругосветное путешествие на гирокоптере, а француз Жан-Жак Савен в том же году стал единственным человеком, переплывшим Атлантику в бочке без весел и парусов.

Роль физического одиночества как реакции на модерн усложнил долгосрочный рост собственнического индивидуализма. С одной стороны, улучшения в потреблении и коммуникации во многом способствовали демократизации опыта одиночного поведения. С другой же стороны, они сохранили роль одиночества как критического ответа на материализм эпохи. Вновь обрел актуальность отказ от чрезмерных трат и «перегретого» социального обмена. Однако институциональные средства организации и поддержки такого уединения во многом утратили влияние.

Возвращение закрытых орденов в Британии середины XIX века и возрождение интереса к монашескому уединению после Второй мировой войны вызвали как очарование, так и отторжение – отчасти из-за зданий, в которых они размещались, и религиозных иерархий, которые их контролировали. Распространялись мифы о монастырях, обитатели и обитательницы которых за закрытыми для посторонних дверями давали обеты послушания начальству. Самый известный отшельник после 1945 года, Томас Мёртон, все больше сопротивлялся как аббату в своей траппистской общине, так и вообще католической системе цензуры. Тысячелетняя притягательность пустынных отшельников была в конце концов подорвана неумолимым распространением систем коммуникации, которое свело на нет долгие усилия по утаиванию сексуальных злоупотреблений, процветавших в неконтролируемых учреждениях. Вместе с тем интернет помог сделать христианские традиции открытыми для информации об альтернативных духовных практиках. Возникшая культура «ретритов» и медитаций одновременно и отражала отсутствие властей в цифровой вселенной, и поддерживалась этим отсутствием. Любой человек мог прямо на экране своего телефона или компьютера изучать заинтересовавший его способ духовного самоанализа и находить способы создания собственного набора практик или же участия в практиках других людей. Информация была одновременно эклектична и ориентирована на нужды интересующегося, свободного в выборе того, устанавливать ли ему связи с более широкими структурами власти и неравенства или нет.

Акцент в дебатах об одиночестве сместился. Тревоги, которые заполняют страницы трактата Циммермана, и ожесточенные споры последующих десятилетий о формах тотальной изоляции сегодня могут быть непонятны. Отчасти это связано с уменьшением роли общественных институтов. Напряженность дискуссий XIX века о длительном одиночном размышлении отражала стремление к власти, проявляемое организованной религией совместно с государством. Как увлечение одиночным заключением, так и реакция на него были следствием попытки правительств построить национальную систему наказаний с использованием персонала и доктрин Англиканской церкви. Богословие и архитектура монашеской традиции были приспособлены для служения насущным светским целям. Результатом длительного эксперимента, начатого в Пентонвиле в 1842 году, стала окончательная потеря уверенности в последствиях насильственной, замкнутой религиозной рефлексии. Честолюбивый замысел преображающей библейской беседы между заключенными и капелланами сменился в конце концов на постоянную заботу о базовых вопросах психического здоровья, недостатка образования, ненадлежащей гигиены и безопасности. Если прежде раздельное содержание было решением задачи сдерживания, наказания и реабилитации, то теперь оно стало характерной слабостью всей пенитенциарной системы. И даже здесь цифровая связь играет свою роль. К числу важнейших недостатков тюрем XXI века относится очевидная легкость, с которой заключенные могут тайком пронести в камеру телефон и использовать его для организации поставок наркотиков и прочей контрабанды.

Изменился реестр рисков одиночества. В пионерских текстах современной психологии религиозная мания была особенно пагубным следствием напряженной частной молитвы в отрыве от коллективных форм христианского поклонения. Сторонники возобновленной отшельнической традиции кичились опасностями, присущими их уединенным беседам с одиноким, молчаливым Божеством. Однако к началу нынешнего столетия сам по себе акт отречения от общества уже не рассматривался как патология преобладающих форм общения. Вместо этого нарастающая паника по поводу состояния межличностных отношений стала сосредоточиваться на категории одиночества, что можно рассматривать скорее как недостаток уединения, нежели как недостаток коммуникабельности. Критики цифровой революции включили в свое обвинительное заключение тезис о том, что она увеличила число случаев этой формы страданий[1116]. С одной стороны, активные пользователи могут утратить навыки поддержания интимных личных отношений или возможность практиковать их, а с другой стороны, в период перемен и неуверенности в себе они могут впасть в депрессию из-за якобы красивой и беззаботной жизни тех, кого они видят в соцсетях[1117].

Здесь, как и в случае с влиянием смартфона в целом, существует проблема измерения. В то время как уединение все еще редко учитывается, одиночество, наряду с цифровыми медиа, постоянно переводится на язык цифр. Так, согласно недавнему американскому исследованию о подростках, пользующихся интернетом, «в 2015 году одинокими чувствовали себя на целый 31 % больше восьми– и десятиклассников, чем в 2011 году, и на 22 % больше – двенадцатиклассников»[1118]. В предыдущей главе уже отмечалась ненадежность такого рода арифметики и подчеркивалась большая распространенность относительно незначительного «переходного» одиночества, когда люди обсуждают все более сложные стадии своей жизни. Есть также вводящая в заблуждение тенденция к проекции опыта узкой группы подростков на все население. Пожалуй, неудивительно, что в недавнем исследовании тех, кто пережил эмоциональный вихрь подросткового возраста и позднее сформировал долгосрочные интимные отношения, цифровым устройствам приписывается лишь второстепенная роль. В нем сообщается, что «10 % пользователей интернета, состоящих в браке или партнерских отношениях, говорят, что интернет оказал на их отношения „значительное влияние“, а 17 % – что „незначительное влияние“. Целых 72 % взрослых людей, поженившихся или начавших встречаться благодаря интернету, сказали, что интернет „вообще не оказывает никакого реального влияния“ на их партнерство»[1119].

В большинстве случаев, особенно среди пожилых людей, компьютеры и мобильные телефоны выполняют роль прежних коммуникационных технологий, помогая держаться правильной стороны линии, отделяющей уединение от одиночества. Довольствоваться отсутствием физической компании проще, если можно с легкостью установить виртуальный контакт с друзьями и семьей, что, согласно исследованиям, и является главной целью использования интернета[1120]. Цифровые медиа особенно полезны для тех, кто из-за недееспособности или других форм нездоровья не может покинуть дом и оказаться в компании других людей[1121]. Таким образом, это уже вопрос о неравенстве ресурсов: бедные и малообразованные стремятся овладеть относительно дорогим и сложным оборудованием.

Как и в случае с любыми эмоциями, одиночество приобретает со временем узнаваемую идентичность, даже если его черты меняются под влиянием исторических обстоятельств[1122]. Несмотря на действие широкого спектра культурных и материальных сил, мы все еще можем вести дискуссию с писателями, которые примерно в конце XVIII века уделили этой теме повышенное внимание. Цифровое настоящее оказывает влияние на нашу точку зрения. «По мере того как мы приспосабливаемся к развивающейся технологической среде, – отмечает Майкл Харрис в совсем недавнем исследовании на эту тему, – по мере того как мы реагируем на изменения в жилищных условиях, как вбираем в себя риторику и поэтику собственного времени, наше отношение к уединению продолжает меняться»[1123]. Эффект этих изменений, однако, заключается в возобновленном акценте на преемственностях. При всех спорах и несмотря на значительные сдвиги в полярности замкнутости и общительности, в опыте и практике уединения сохраняется узнаваемое ядро. Определение Циммермана: «склонность к самососредоточению и свободе» – верно и в нашем веке[1124].

У бегства от общества других людей есть непреходящая привлекательность. Другие люди – это все-таки работа, какой бы необходимой и творческой она ни была. На одном уровне это всего лишь вопрос отдыха, возможности поразмышлять об отношениях и о более общих взаимодействиях в нашей жизни. Момент, выделенный для уединения, дает возможность найти новую цель и набраться сил для новых встреч. За исключением тех, кто все еще привержен молчаливому разговору со скрытым Богом, существует общее осознание необходимого движения между разговором и его отсутствием. Диана Сенешаль в недавней «Республике шума» вторит Циммерману: «Самая большая сила может заключаться в гибком одиночестве, способном выдержать и компанию, и ее отсутствие»[1125]. Как однажды сказал Даниель Дефо, самая здоровая форма одиночества заключена в самой занятой жизни[1126]. Чувство меры и ценности воплощается в постоянных переходах между состояниями уединенной рефлексии и исполненной общения встречи с другим.

Со времен античных философов и пустынных отшельников одиночество – чрезвычайно интертекстуальное событие. От таких видов повседневного отдыха, как прогулка или рыбалка, до героических подвигов в экстремальных природных условиях и до глубоких духовных исследований, у практикующих все это в уме есть книга, наделяющая их амбиции смыслом и помогающая оценивать результаты. Одиночество верхнего и нижнего регистров образовало со временем сложные паттерны. Начиная с книги «Циммерман об уединении» происходил постоянный обмен между чтением в одиночестве и чтением об одиночестве. Распространение грамотности и дешевой литературы с начала XIX века, а также нынешняя цифровая революция лишь расширили эту культуру, разнообразив доступные материалы и сократив путь между печатным словом и практикой.

На одном уровне это была история ничегонеделания. Уединенные «покой и тишина» слишком легко упускаются из виду как средство, с помощью которого большинство людей в прошлом восстанавливались от своих трудов дома или на работе. Вместе с тем, если проследить за этим явлением в различных его формах, нельзя не подчеркнуть важность физической активности для целей и последствий одиночества. От Вордсворта, обошедшего на своих посредственных ногах Европу, и Диккенса – «Неутомимых башмаков», гуляющего с неясной целью по улицам Лондона, до множества людей, выходящих из своих переполненных домов с собакой на поводке или без нее, – во все времена ходьба успокаивала и приводила мысли в порядок. То же самое можно сказать и о множестве тихих видов досуга, которые наш рассказ был призван спасти от забвения историей. Делание чего-то своими руками – будь то шитье, вязание, вышивание, переворачивание игральных карт, решение словесных загадок, коллекционирование марок, разведение животных, вскапывание почвы, забрасывание удочки, изготовление предметов домашнего обихода или, до сравнительно недавнего времени, зажигание сигареты – было во многом сутью и формой одиночных практик. Подобные вещи не только требовали времени и места, но и сами создавали их. Они сигнализировали другим, что занятые ими желают побыть наедине с собой, и неважно, были ли они физически дистанцированы от окружающих или нет. Сосредоточенность на работе руками позволяла разуму совершать собственные путешествия – мгновениями или часами, в зависимости от того, были ли это мимолетные мысли и фантазии или более целеустремленное созерцание. Это был побег от организованного труда, способ оживить чувства и идеи. Если и есть где-то дуга с подъемом и спадом в этом плане, то в долгосрочном росте диапазона одиночной физической активности, кульминация которого – постоянное нажимание на кнопки мобильного телефона в присутствии других людей и использование тренажерного оборудования для отсоединения своих одиночных упражнений от пункта назначения и открытого воздуха.

Движущими силами перемен в течение этого периода были основные структурные силы. Демография, потребительский рынок, технологические инновации и системы коммуникации изменили цель и практику уединения. Однако в большинстве случаев эти процессы облегчили, а не ограничили индивидуальный выбор в отношении того, оставаться ли в компании других или выйти из нее. Люди все чаще после Второй мировой войны решали жить в одиночестве, потому что это стало практически осуществимо, а также потому, что в разное время они предпочитали собственную компанию обществу родителей, или взрослых детей, или не удовлетворяющих их партнеров. Вопрос агентности должен был бы предостеречь от того аргумента, что люди сейчас, как пишет Сара Мейтленд, «боятся оставаться наедине с самими собой»[1127]. Точнее было бы сказать, что их беспокоит утрата свободы воли в их социальных отношениях. В тех случаях, когда они могут сами выбрать одиночество, они могут найти множество способов вести настолько полноценную жизнь, насколько это позволяют их возраст и здоровье. Если же ожидаемым результатам мешает тяжелая утрата или затянувшийся неуспех в личных отношениях или если их ограничивает ухудшение положения в частном или общественном смысле, тогда наступает одиночество, и оно может сопровождаться большими страданиями.

Последнюю связь с прошлым (пусть она и находится под угрозой) можно найти в мире природы – проверенного временем места для уединенного отдыха. Ему могут грозить любые опасности, но в конце второго десятилетия XXI века он остается своего рода ресурсом самососредоточения и свободы. Несмотря на рост населения и разрушение окружающей среды с начала промышленной революции, люди все еще могут уйти от компании в близлежащие парки или в сельскую местность – или же работать в своих садах, на своем частном участке Эдема.

Сноски

1

Отмечается 11 ноября в память о подписании Компьенского перемирия, с которым завершилась Первая мировая война. – Примеч. ред.

2

The Gentleman’s Magazine. 1791. Vol. LXI. № 2. P. 1215.

3

Rousseau G. S. Science, Culture and the Imagination: Enlightenment Configurations // The Cambridge History of Science / Ed. R. Porter. Cambridge: Cambridge University Press, 2003. Vol. 4. P. 768.

4

MacPherson J. The Spirit of Solitude: Conventions and Continuities in Late Romance. New Haven: Yale University Press, 1982. P. 56.

5

Zimmerman on Solitude // The Critical Review. 1791. № 3. P. 14.

6

В основу первых английских изданий лег отредактированный перевод французского перевода, автор которого, Ж. Б. Мерсье, опустил восемь глав с критикой одиночества. Они были включены в полную версию 1798 года, которую мы здесь и используем. См.: Advertisement // Zimmerman J. Solitude Considered with Respect to its Dangerous Influence Upon the Mind and Heart. L.: C. Dilly, 1798; Wilkens F. H. Early Influence of German Literature in America (Reprint № 1, Americana Germanica, III, 2). L.: Macmillan, 1900. P. 49–50; Vila A. Solitary Identities: Perspectives on the «Contemplative» Life from 18th-Century Literature, Medicine, and Religion (France, Switzerland) – доклад, прочитанный 18 июля 2019 года на конгрессе Международного общества исследователей культуры XVIII века в Эдинбурге. Благодарю Энн Вила за консультацию по изданиям.

7

Zimmerman J. Solitude… P. 316.

8

Ibid. P. 88.

9

Lepenies W. Melancholy and Society / Transl. J. Gaines, D. Jones. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1992. P. 62.

10

См.: Petrarch F. The Life of Solitude / Transl. J. Zeitlin. [Urbana]: University of Illinois Press, 1924. Вдохновившись успехом «Уединения…» Циммермана, одно из выпускавших его издательств – Vernor & Hood – опубликовало в 1797 году новый перевод трактата Петрарки. См.: The Times. 1797. 7 Apr. P. 2.

11

Tissot S.-A. The Life of Zimmerman. L.: Vernor & Hood, 1797. P. 3–10.

12

Zimmerman J. Solitude… P. 66.

13

Rousseau G. S. Science, Culture and the Imagination. P. 768.

14

Zimmerman J. Solitude… P. 75.

15

Ibid. P. 2.

16

Klein L. E. Sociability, Solitude, and Enthusiasm // Enthusiasm and Enlightenment in Europe, 1650–1850 / Eds L. E. Klein, A. J. La Vopa. San Marino, CA: Huntingdon Library, 1998. P. 155–156.

17

Zimmerman J. Aphorisms on Men, Morals and Things: Translated from the Mss of J. G. Zimmerman. L.: Vernor & Hood, 1800. P. 40–41.

18

Diderot D. Encyclopédie (1765). Vol. XV. P. 324. См. также: Sayre R. Solitude in Society: A Sociological Study in French Literature. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1978. P. 49.

19

Цит. по: Lepenies W. Melancholy and Society. P. 65.

20

Petrarch F. The Life of Solitude. P. 125. [Петрарка Ф. Об уединенной жизни. Кн. 1 / Пер. Н. И. Девятайкиной и Л. М. Лукьяновой // Петрарка Ф. Сочинения философские и полемические. М.: РОССПЭН, 1998. С. 80. – Здесь и далее добавления к примечаниям в квадратных скобках принадлежат переводчику.]

21

Montaigne M. de. The Complete Essays / Transl., ed. M. A. Screech. L.: Penguin, 2013. P. 269. [Монтень. Об уединении / Пер. А. С. Бобовича // Монтень. Опыты: В 3 кн. М.: Наука, 1979. Кн. 1. С. 219.]

22

О контексте его статьи см.: Public and Private Life in the Seventeenth Century: The Mackenzie – Evelyn Debate / Ed. B. Vickers. Delmar, NY: Scholars’ Facsimiles & Reprints, 1986. P. X–XXXIV.

23

Evelyn J. Publick Employment and an Active Life Prefer’d to Solitude… In Reply to a late Ingenious Essay of a contrary Title. L.: H. Herringman, 1667. P. 69.

24

Ibid. P. 77.

25

Ibid. P. 118.

26

Zimmerman J. Solitude… P. 21.

27

Burton R. («Democritus Junior»). The Anatomy of Melancholy. Oxford: Henry Cripps, 1621. P. 116. [Бёртон Р. Анатомия меланхолии / Пер. А. Г. Ингера. М.: Прогресс-Традиция, 2005. С. 416–417.]

28

Zimmerman J. Solitude… P. 3.

29

The Gentleman’s Magazine. 1791. Vol. LXI. № 2. P. 1215.

30

Об эволюции автобиографического жанра см.: Mascuch M. Origins of the Individualist Self: Autobiography and Self-Identity in England, 1591–1791. Cambridge: Polity, 1997. P. 7–23.

31

Rousseau J.-J. Reveries of the Solitary Walker / Transl. R. Goulbourne [1782]. Oxford: Oxford University Press, 2011. P. 7. [Руссо Ж.-Ж. Прогулки одинокого мечтателя / Пер. Д. А. Горбова // Руссо Ж.-Ж. Исповедь. Прогулки одинокого мечтателя. М.: ГИХЛ, 1961. С. 575.]

32

Zimmerman J. Solitude… P. 165–166.

33

Ibid. P. 164.

34

Bakewell S. How to Live: Or A Life of Montaigne in One Question and Twenty Attempts at an Answer. L.: Chatto & Windus, 2010. P. 162.

35

Tissot S.-A. The Life of Zimmerman. P. 37. О дружбе Тиссо и Циммермана см.: Emch-Dériaz A. Tissot: Physician of the Enlightenment. N. Y.: Peter Lang, 1992. P. 28.

36

Zimmerman J. Solitude… P. 15.

37

Tissot S.-A. The Life of Zimmerman. P. 91.

38

Zimmerman J. Solitude… P. 3.

39

Ibid. P. 19.

40

Esquirol J.-É. D. Mental Maladies: A Treatise on Insanity / Transl. by E. K. Hunt. Philadelphia: Lea & Blanchard, 1845. P. 199.

41

Bell M. Melancholia: The Western Malady. Cambridge: Cambridge University Press, 2014. P. 54; Jackson S. W. Melancholia and Depression: From Hippocratic Times to Modern Times. New Haven: Yale University Press, 1986. P. 4–17; Esquirol J.-É. D. Mental Maladies. P. 199.

42

Shorter E. From Paralysis to Fatigue: A History of Psychosomatic Illness in the Modern Era. N. Y.: Free Press, 1992. P. 15–16; Rousseau G. S. Science, Culture and the Imagination. P. 779–780.

43

Lepenies W. Melancholy and Society. P. 65.

44

Burton R. («Democritus Junior»). The Anatomy of Melancholy. P. 119. [Бёртон Р. Анатомия меланхолии. С. 421.]

45

Trotter Th. A View of the Nervous Temperament. L.: Longman, Hurst, Rees, Orme & Brown, 1812. P. XIV.

46

Zimmerman J. Solitude… P. 156–157.

47

Buchan W. Domestic Medicine; or, The Family Physician [1769]. Edinburgh: <?>, 1802. P. 230. [Бухан В. [Бьюкен У.] Полный и всеобщий домашний лечебник […]. М.: Тип. С. Селивановского, 1813. Т. 3. С. 206.]

48

Pinel Ph. A Treatise on Insanity / Transl. D. D. Davies [1801]. L.: Cadell & Davies, 1806. P. 136. См. также: Crichton A. An Inquiry into the Nature and Origin of Mental Derangement. 2 vols. L.: T. Cadell, Junior, & W. Davies, 1798. Vol. 2. P. 229.

49

Koch Ph. Solitude: A Philosophical Encounter. Chicago: Open Court, 1994. P. 212.

50

Цит. по: Porter R., Porter D. In Sickness and in Health: The British Experience 1650–1850. L.: Fourth Estate, 1988. P. 208.

51

Zimmerman J. Solitude… P. 60.

52

Barbour J. D. A View from Religious Studies: Solitude and Spirituality // The Handbook of Solitude: Psychological Perspectives on Social Isolation, Social Withdrawal, and Being Alone / Eds R. J. Coplan, J. C. Bowker. Chichester: Wiley Blackwell, 2014. P. 559–560.

53

Zimmerman J. Solitude… P. 109.

54

Klein L. E. Sociability, Solitude, and Enthusiasm. P. 164–167.

55

Zimmerman J. Solitude… P. 30–31.

56

Цит. по: Hill M. The Religious Order. L.: Heinemann Educational, 1973. P. 51.

57

Evelyn J. Publick Employment… P. 5–6.

58

Haslam J. Observations on Madness and Melancholy. L.: J. Callow, 1809. P. 263. См. также: Pinel Ph. A Treatise on Insanity. P. 142.

59

Haslam J. Observations on Madness and Melancholy. P. 265.

60

Krafft-Ebing R. von. Text-Book of Insanity / Transl. Ch. G. Chaddock. Philadelphia: F. A. Davis, 1904. P. 302.

61

Zimmerman J. Solitude… P. 158.

62

Campbell G. The Hermit in the Garden. Oxford: Oxford University Press, 2013. P. 96–144; Harwood E. S. Luxurious Hermits: Asceticism, Luxury and Retirement in the Eighteenth-Century English Garden // Studies in the History of Gardens & Designed Landscapes. 2000. Vol. 20. № 4. P. 274–278. О том, как в 1783 году владелец поместья Хокстон-Парк нанял отшельника для проживания в обустроенном там комплексе пещер, см.: Macfarlane R. Mountains of the Mind. L.: Granta Books, 2003. P. 151.

63

Milner J. The History of the Church of Christ. 3 vols. [1794–1809; new edn.]. L.: Longman, Brown, Green & Longmans, 1847. Vol. 1. P. 554–555.

64

Peck L. F. A Life of Matthew G. Lewis. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1961. P. 11–13; Irwin J. J. M. G. «Monk» Lewis. Boston: Twayne, 1976. P. 35–59.

65

О работе над «Монахом» и его немецких источниках см.: Lewis M. G. The Life and Correspondence of M. G. Lewis. 2 vols. L.: Henry Colburn, 1839. Vol. 1. P. 73; Parreaux A. The Publication of The Monk: A Literary Event 1796–1798. P.: Libraire Marcel Didier, 1960. P. 26–31; Conger S. Matthew G. Lewis, Charles Robert Maturin and the Germans. Salzburg: Institut für Englische Sprache und Literatur, 1977. P. 12–159; Macdonald D. L. Monk Lewis: A Critical Biography. Toronto: University of Toronto Press, 2000. P. 76–80, 91–127.

66

Diderot D. Memoirs of a Nun (La Religieuse) / Transl. F. Birrell [1796]. L.: George Routledge, 1928. P. 60. [Дидро Д. Монахиня / Пер. Д. Лившиц и Э. Шлосберг // Дидро Д. Монахиня. Племянник Рамо. Жак-фаталист и его Хозяин. М.: Худ. лит., 1973. С. 70.]

67

Lewis M. The Monk [1796]. Oxford: Oxford University Press, 1998. P. 53–54. [Льюис М. Г. Монах / Пер. И. Гуровой. М.: Эксмо, 2008. С. 173–174.]

68

Ibid. P. 440. [Там же. С. 478.]

69

Lewis M. G. The Life and Correspondence of M. G. Lewis. P. 151–152. См., например, отзыв Кольриджа: [Coleridge S. T.] Lewis’s Romance of the Monk // The Critical Review. 1797. Feb. Vol. XIX. P. 195, 197.

70

Parreaux A. The Publication of The Monk. P. 63–70. О широкой и мгновенной популярности дешевых изданий романа см.: Steedman C. An Everyday Life of the English Working Class: Work, Self and Sociability in the Early Nineteenth Century. Cambridge: Cambridge University Press, 2013. P. 31.

71

Tissot S.-A. Onanism / Transl. A. Hume [1760]. L.: T. Pridden, 1766. P. 22. О дальнейших дебатах см.: Laqueur Th. W. Solitary Sex: A Cultural History of Masturbation. N. Y.: Zone Books, 2003.

72

Tissot S.-A. Onanism. P. 129.

73

Акцент Циммермана на этом вопросе обсуждается в: Wood M. M. Paths of Loneliness: The Individual Isolated in Modern Society. N. Y.: Columbia University Press, 1960. P. 6–7.

74

Zimmerman J. Solitude… P. 62–63.

75

Ibid. P. 312.

76

Ibid. P. 169.

77

Ibid. P. 162.

78

Ibid. P. 21.

79

Ibid. P. 169–170.

80

Ibid. P. 12.

81

Ibid. P. 193. О его несчастливой жизни в Бругге см.: Tissot S.-A. The Life of Zimmerman. P. 28. Население Бругга составляло тогда около тысячи человек.

82

MacPherson J. The Spirit of Solitude. P. 56.

83

Zimmerman J. Solitude… P. 90.

84

Klein L. E. Sociability, Solitude, and Enthusiasm. Р. 164–167.

85

Thelwall J. The Peripatetic; Or, Sketches of the Heart, of Nature and Society. L.: <for the author>, 1793. P. 8.

86

Harris M. Solitude: In Pursuit of a Singular Life in a Crowded World. L.: Random House, 2017. P. 7.

87

Vernon J. Distant Strangers: How Britain Became Modern. Berkeley: University of California Press, 2014. P. 19.

88

Milton J. Divorce: In Two Books. L.: Sherwood, Neely & Jones, 1820. P. 17. Оригинальное название этого сочинения – «The Doctrine and Discipline of Divorce» (1643).

89

Оксфордский словарь английского языка. См. также обсуждение в: Lewis K. Lonesome: The Spiritual Meanings of American Solitude. L.: I. B. Tauris, 2009. P. 4.

90

Песнь III, строфа LXII, строки 590–594. [Байрон Дж. Г. Паломничество Чайльд-Гарольда / Пер. В. Левика // Байрон Дж. Г. Соч.: В 3 т. М.: Худ. лит., 1974. Т. 1. С. 224.]

91

Песнь III, строфа LXVIII, строки 648–651. [Там же. С. 226.]

92

О распространении этого термина, почти неизвестного в XVIII веке, см.: Alberti F. B. This «Modern Epidemic»: Loneliness as an Emotion Cluster and a Neglected Subject in the History of Emotions // Emotion Review. 2018. Vol. 10. № 3. P. 3–5.

93

См. рождественский эпизод из «Часов мистера Хамфри» (11 апреля 1840 года) в: Dickens Ch. A Christmas Carol and Other Christmas Writings / Intro., notes by M. Slater. L.: Penguin Classics, 2010. P. 20, 22. Похожее обсуждение «уединения» как жизни без друзей в мегаполисе см. в: Hazlitt W. London Solitude // New Writings of William Hazlitt / Ed. D. Wu. 2 vols. Oxford: Oxford University Press, 2007. Vol. 2. P. 354–355.

94

Chesterton G. K. On Loneliness // Chesterton G. K. Come to Think of It…: A Book of Essays. L.: Methuen, 1930. P. 82.

95

Fromm-Reichmann F. On Loneliness // Fromm-Reichmann F. Psychoanalysis and Psychotherapy: Selected Papers of Frieda Fromm-Reichmann / Ed. D. M. Bullard. Chicago: University of Chicago Press, 1959. P. 326.

96

Storr A. Solitude [1989]. L.: HarperCollins, 1997. P. IX.

97

Cohen I. J. Solitary Action: Acting on Our Own in Everyday Life. N. Y.: Oxford University Press, 2016. P. 2.

98

Daybell J. The Material Letter in Early Modern England: Manuscript Letters and the Culture and Practices of Letter-Writing, 1512–1625. L.: Palgrave Macmillan, 2012. P. 20; Allen G. The Cooke Sisters: Education, Piety and Politics in Early Modern England. Manchester: Manchester University Press, 2013. P. 8–9.

99

Whyman S. The Pen and the People: English Letter-Writers 1660–1800. Oxford: Oxford University Press, 2009. P. 9–10. См. также: Vincent D. Privacy: A Short History. Cambridge: Polity, 2016. P. 47.

100

Éclat – здесь: помпа (фр.). – Примеч. ред.

101

Tissot S.-A. The Life of Zimmerman. P. 100.

102

Vincent D. Literacy and Popular Culture: England 1750–1914. Cambridge: Cambridge University Press, 1993. P. 32–49.

103

См., например: Senechal D. Republic of Noise: The Loss of Solitude in Schools and Culture. Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2014. P. 34.

104

[Defoe D.] Serious Reflections during the Life and Surprising Adventures of Robinson Crusoe: with his Vision of the Angelick World / Written by Himself, ed. G. A. Starr [1720]. L.: Pickering & Chatto, 2008. Роман не имел успеха и до 1895 года в полном виде не переиздавался.

105

Ibid. P. 61.

106

Ibid. P. 59.

107

Ibid. P. 66.

108

О связи меланхолии с интеллектуальными усилиями высокообразованных мужчин см.: Cheyne G. The English Malady: Or, a Treatise of Nervous Diseases of All Kinds. L.: G. Strahan, 1733. P. 181–182; Porter R. Madness: A Brief History. Oxford: Oxford University Press, 2002. P. 83–86.

109

Arnold Th. Observations on the Nature, Kinds, Causes and Prevention of Insanity. 2 vols. [2nd edn.]. L.: Richard Phillips, 1806. Vol. 2. P. 64. См. также: Crichton A. An Inquiry into the Nature and Origin of Mental Derangement. Vol. 2. P. 235.

110

Buchan W. Domestic Medicine. P. 119. См. также: Dolan E. Seeing Suffering in Women’s Literature of the Romantic Era. Aldershot: Ashgate, 2008. P. 25–27. [Бухан В. [Бьюкен У.] Полный и всеобщий домашний лечебник […]. М.: Тип. С. Селивановского, 1809. Т. 1. С. 111.]

111

Trotter Th. A View of the Nervous Temperament. P. 48.

112

Chudleigh, Lady. Essays Upon Several Subjects in Prose and Verse. L.: R. Bonwicke et al., 1710. P. 233, 234.

113

Ibid. P. 235, 237.

114

Zimmerman J. Solitude… P. 144–145.

115

Cowley A. Of Solitude // Cowley A. Poetry & Prose. Oxford: The Clarendon Press, 1949. P. 80.

116

Ibid.

117

Bloomfield R. The Farmer’s Boy: A Rural Poem. L.: Vernor & Hood, 1800. P. 31.

118

Vincent D. Privacy. P. 10–13, 48, 65–66.

119

Marx L. The Machine in the Garden: Technology and the Pastoral Ideal in America. N. Y.: Oxford University Press, 1964. P. 4.

120

Koch Ph. Solitude. P. 101.

121

Senechal D. Republic of Noise. P. XV.

122

Cohen I. J. Solitary Action. P. 2.

123

См., например: Holt R. Sport and the British: A Modern History. Oxford: Oxford University Press, 1990; Malcolmson R. W. Popular Recreations in English Society 1700–1850. Cambridge: Cambridge University Press, 1973; Davies A. Leisure, Gender and Poverty. Buckingham: Open University Press, 1992.

124

См., например, биографию знаменитого пешехода мистера Фостера Пауэлла в: The Sporting Magazine. 1792. Oct. P. 7–15. Тот же журнал дал позднее выдержку из «Уединения» Циммермана в контексте практик, связанных с днем отдохновения, при дворе Людовика XV: The Sporting Magazine. 1794. Apr. P. 5.

125

Выходившие в XIX веке переиздания были основаны, как правило, на сокращенном французском переводе Ж. Б. Мерсье, в котором были опущены многие критические замечания об одиночестве.

126

Дегвилль был так назван, предположительно, в честь Джеймса Харви Д’Эгвилля (ок. 1770 – ок. 1836), известного танцора и хореографа.

127

The Era. 1845. 30 Mar.

128

Clare J. The Letters of John Clare / Ed. M. Storey. Oxford: Clarendon Press, 1985. P. 74.

129

Ibid. P. 33.

130

Goodridge J. Junkets and Clarissimus: The Clare – Keats Dialogue // The Keats – Shelley Review. 2011. Vol. 25. № 1. P. 35; Bate J. John Clare: A Biography. L.: Picador, 2003. P. 189; Roe N. John Keats: A New Life. New Haven: Yale University Press, 2012. P. 365.

131

Clare J. The Letters of John Clare. P. 38.

132

Цит. по: Goodridge J. Junkets and Clarissimus. P. 44.

133

Clare J. Solitude // Clare J. The Village Minstrel. 2 vols. L.: Taylor & Hessey, 1821. Vol. 1. P. 200.

134

Ibid. P. 202.

135

Sales R. John Clare: A Literary Life. Basingstoke: Palgrave, 2002. P. 25.

136

Thomson J. The Seasons [1726]. L.: John Sharpe, 1816. P. 13.

137

Courtier P. L. Pleasures of Solitude: With Other Poems [1800; 3rd edn.]. L.: F. C. & J. Rivington, 1804. P. 19.

138

Clare J. Solitude. P. 206.

139

Clare J. Sketches in the Life of John Clare [1821] // Clare J. John Clare by Himself / Ed. E. Robinson, D. Powell. Manchester: Carcanet Press, 1996. P. 1–31.

140

Taplin K. The English Path [2nd edn.]. Sudbury: Perry Green Press, 2000. P. 1; Sales R. John Clare. P. 2.

141

Wallace A. D. Walking, Literature, and English Culture: The Origins and Uses of Peripatetic in the Nineteenth Century. Oxford: Clarendon Press, 1993. P. 25–26.

142

Clare J. The Village Minstrel. Vol. 1. P. 50.

143

Clare J. The Shepherd’ s Calendar, January // Clare J. Selected Poems / Ed. J. Bate. L.: Faber & Faber, 2004. P. 63.

144

Thomson J. The Seasons. P. 55.

145

Arch J. From Ploughtail to Parliament: An Autobiography [1898]. L.: Cresset Library, 1986. P. 32.

146

Howitt W. The Rural Life of England [1844; 3rd edn.]. Shannon: Irish University Press, 1971. P. 139.

147

Shaw Ch. When I Was a Child [1903]. Firle: Caliban Books, 1977. P. 54.

148

[Somerville A.] The Autobiography of a Working Man. L.: Charles Gilpin, 1848. P. 13.

149

Ashby M. K. Joseph Ashby of Tysoe, 1859–1919 [1961]. L.: The Merlin Press, 1974. P. 24. См. также: Hudson W. H. A Shepherd’ s Life [1910]. L.: Futura, 1979. P. 52; Arch J. From Ploughtail to Parliament. P. 27.

150

Thompson F. Lark Rise to Candleford [1945]. Harmondsworth: Penguin, 1973. P. 254. Об использовании извозной тележки в полусельском Ланкашире см.: Lawson J. Progress in Pudsey during the Last Sixty Years. Stanningley: J. W. Birdsall, 1887. P. 81.

151

Цит. по: Shoemaker R. B. The London Mob: Violence and Disorder in Eighteenth-Century Britain. L.: Hambledon & London, 2004. P. 3.

152

Gros F. A Philosophy of Walking. L.: Verso, 2015. P. 3; cf. p. 162.

153

Vincent D. Privacy: A Short History. Cambridge: Polity, 2016. P. 10.

154

Jebb M. Walkers. L.: Constable, 1986. P. 84–85.

155

Единственной попытке исследовать долгую историю ходьбы в низших классах – пионерской книге Морриса Марплса – исполнилось уже шестьдесят лет: Marples M. Shanks’s Pony: A Study of Walking. L.: J. M. Dent, 1959. Более свежие исторические исследования ходьбы во многом ограничены занятиями и произведениями ходоков из мира литературы. См.: Solnit R. Wanderlust: A History of Walking. L.: Verso, 2001; Wallace A. D. Walking, Literature, and English Culture.

156

См., например: Clare J. Journal // Clare J. John Clare by Himself. P. 177, 179, 193.

157

Place F. The Autobiography of Francis Place (1771–1854) / Ed. M. Thale. Cambridge: Cambridge University Press, 1972. P. 108.

158

Joyce P. The State of Freedom. Cambridge: Cambridge University Press, 2013. P. 100–143. Тем более – в Соединенных Штатах, где он являл собой наиболее заметное присутствие федерального правительства. Fuller W. E. The American Mail: Enlarger of the Common Life. Chicago: University of Chicago Press, 1972. P. 84.

159

Цит. по: The Vintage Book of Walking / Ed. D. Minshull. L.: Vintage, 2000. P. 74–75.

160

Clare J. Autobiographical Fragments // Clare J. John Clare by Himself. P. 78.

161

Jebb M. Walkers. P. 153.

162

Bloomfield R. The Farmer’s Boy [1800] // Bloomfield R. The Works of Robert Bloomfield. L.: George Routledge & Sons, 1867. P. 40.

163

Amato J. A History of Walking. N. Y.: New York University Press, 2004. P. 103.

164

Guldi J. Roads to Power: Britain Invents the Infrastructure State. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012. P. 20; Bagwell Ph. S. The Transport Revolution from 1770. L.: B. T. Batsford, 1974. P. 35–60.

165

Duby G. Solitude: Eleventh to Thirteenth Century // A History of Private Life. Vol. II: Revelations of the Medieval World / Ed. G. Duby. Cambridge, MA: The Belknap Press, 1988. P. 509.

166

Jefferies R. Jefferies’ England / Ed. S. J. Looker. L.: Constable, 1937. P. 188.

167

De Quincey Th. Recollections of the Lakes and the Lake Poets. Edinburgh: Adam & Charles Black, 1862. P. 139.

168

[Thom W.] Pedestrianism; or, An Account of The Performances of celebrated Pedestrians during the Last And Present Century; with a full narrative of Captain Barclay’s Public and Private Matches. Aberdeen: Brown & Frost, 1813. P. 46. Об азартно-пешеходной культуре XVIII века см.: Malcolmson R. W. Popular Recreations in English Society 1700–1850. Cambridge: Cambridge University Press, 1973. P. 43.

169

Radford P. The Celebrated Captain Barclay. L.: Headline, 2001. P. 1–10. Барклай достиг своей цели через шесть недель, и у него еще оставалось 23 минуты. См. также: [Thom W.] Pedestrianism. P. 122–127; Marples M. Shanks’s Pony. P. 24–29.

170

Jebb M. Walkers. P. 72–73.

171

Amato J. A History of Walking. P. 105–107.

172

Burn J. D. The Autobiography of a Beggar Boy / Ed. D. Vincent [1855]. L.: Europa, 1978. Р. 107.

173

[Somerville A.] The Autobiography of a Working Man. P. 83. Ср. пятьдесят миль, которые прошел в поисках работы Уильям Фариш: Farish W. The Autobiography of William Farish: The Struggles of a Hand-Loom Weaver. <Privately printed>, 1889. P. 21.

174

Burn J. D. The Autobiography of a Beggar Boy. P. 135.

175

Southall H. The Tramping Artisan Revisits: Labour Mobility and Economic Distress in Early Victorian England // Economic History Review. 1991. Vol. XLIV. № 2. P. 281–294; Burnett J. Idle Hands: The Experience of Unemployment, 1790–1990. L.: Routledge, 1994. P. 89–90, 111–114.

176

Shaw B. The Family Records of Benjamin Shaw: Mechanic of Dent, Dolphinholme and Preston, 1772–1841 / Ed. A. G. Crosby. Stroud: Alan Sutton and The Record Society of Lancashire and Cheshire, 1991. P. 33.

177

Wallace A. D. Walking, Literature, and English Culture. P. 8.

178

Thomson J. The Seasons. P. 153.

179

Ibid. P. 48.

180

Lucas J. Bloomfield and Clare // The Independent Spirit: John Clare and the Self-Taught Tradition / Ed. J. Goodridge. Helpston: John Clare Society, 1994. P. 63.

181

Bloomfield R. Love of the Country // Bloomfield R. The Works of Robert Bloomfield. L.: George Routledge & Sons, 1867. P. 202.

182

Clare J. Sketches… P. 14–15.

183

Ibid. P. 15.

184

В библиотеке Клэра имелись вышедшее в 1797 году издание стихов Кольриджа и вышедшее в 1820 году издание «Разных стихотворений» Вордсворта с дарственной надписью отца от 1822 года, хотя Клэр, несомненно, был и раньше знаком с его творчеством. См.: Clare’s Library // Catalogue of the John Clare Collection in the Northampton Public Library. Northampton: Northampton Public Library, 1964. P. 23–34. О Клэре и Вордсворте см.: Bate J. John Clare. P. 187–188.

185

Wordsworth W. The Prelude / Ed. J. C. Maxwell. Harmondsworth: Penguin, 1971. P. 76. [Вордсворт У. Прелюдия, или Становление сознания поэта / Изд. подгот. А. Н. Горбунов, Е. В. Халтрин-Халтурина, Т. Стамова. М.: Ладомир; Наука, 2017. С. 32.]

186

Ibid. P. 160. [Там же. С. 80.]

187

Об «Искусном рыболове» см. ниже: гл. 3, с. 129–130, 151–152.

188

См. рассказы автобиографов из рабочего класса в: Vincent D. Bread, Knowledge and Freedom: A Study of Nineteenth-Century Working-Class Autobiography. L.: Methuen, 1981. P. 183–193.

189

Clare J. Sketches… P. 18.

190

Clare J. The Progress of Rhyme // Clare J. Selected Poems. P. 122.

191

Goodridge J. John Clare and Community. Cambridge: Cambridge University Press, 2013. P. 191 passim.

192

Clare J. The Letters of John Clare. P. 38–39.

193

Clare J. John Clare and the Bounds of Circumstance. Kingston: McGill-Queen’s University Press, 1987. P. 108–109.

194

Так он был охарактеризован на титуле его первой книги стихов: Clare J. Poems Descriptive of Rural Life and Scenery. L.: Taylor & Hessey, 1820.

195

Впервые эссе «О путешествиях» было опубликовано в журнале New Monthly Magazine в 1821 году, а затем переиздано в: Hazlitt W. On Going a Journey // Hazlitt W. Table Talk; Or, Original Essays. L.: Henry Colburn, 1822. Vol. 2. P. 35–53.

196

О влиянии эссе Хэзлитта см.: Solnit R. Wanderlust. P. 19–20; Marples M. Shanks’s Pony. P. 47, 146.

197

Treveleyan G. M. Walking // The Joys of Walking / Ed. E. V. Mitchell. N. Y.: Dover Publications, 2012. P. 77.

198

Более ранний текст из этого корпуса см. в: [West Th.] A Guide to the Lakes. L.: Richardson & Urquhart, 1778.

199

Wordsworth W. A Guide through the District of the Lakes in the North of England. Kendall: Hudson & Nicholson, 1835. P. 60. См. также: Marples M. Shanks’s Pony. P. 32.

200

Holt R. Sport and the British. P. 194; Solnit R. Wanderlust. P. 117; Marples M. Shanks’s Pony. P. 32–33; Wallace A. D. Walking, Literature, and English Culture. P. 63.

201

Watson G. The Bliss of Solitude // Sewanee Review. 1993. Vol. 101. № 3. P. 343.

202

См., например, о встрече с «несчастным крестьянином» – косарем, страдающим от плохой погоды, в: Thelwall J. The Peripatetic. P. 25.

203

Solnit R. Wanderlust. P. 109–110.

204

Hazlitt W. On Going a Journey. P. 35. [Хэзлитт У. О путешествиях / Пер. С. С. Шик // Хэзлитт У. Застольные беседы / Изд. подгот. Н. Я. Дьяконова, А. Ю. Зиновьева, A. A. Липинская. М.: Ладомир; Наука, 2010. С. 203.] Конструкция «не одинок, когда один» имела давнюю литературную традицию. Ее приписывают Эдварду Гиббону. Роберт Бёртон в «Анатомии меланхолии» цитирует (по Туллию) Сципиона Африканского: «…никогда не был менее одинок, нежели когда оставался наедине с собой, и никогда не был более занят, нежели когда был наиболее празден» (Burton R. («Democritus Junior»). The Anatomy of Melancholy. P. 117.) [Бёртон Р. Анатомия меланхолии. С. 418.]

205

Robinson J. C. The Walk: Notes on a Romantic Image. Norman: University of Oklahoma Press, 1989. Р. 43.

206

Hazlitt W. On Going a Journey. P. 36. [Хэзлитт У. О путешествиях. С. 203.]

207

Ibid. P. 37. [Там же. С. 204.]

208

Ibid. P. 36–37. [Там же.] Цитата – из шекспировского «Генриха V». Более подробное обсуждение значения одинокой прогулки см. в: Gros F. A Philosophy of Walking. P. 53.

209

Stevenson R. L. Walking Tours [1876] // The Lore of the Wanderer: An Anthology of the Open-Air / Ed. G. Goodchild. L.: J. M. Dent & Sons, 1920. P. 10–11. См. также: Coverley M. The Art of Wandering: The Writer as Walker. Harpenden: Oldcastle Books, 2012. P. 90.

210

Treveleyan G. M. Walking. P. 77. См. также: Burroughs J. The Exhilaration of the Road // In Praise of Walking: Thoreau, Whitman, Burroughs, Hazlitt. L.: Arthur C. Fifield, 1905. P. 71.

211

Цит. по: Jebb M. Walkers. P. 101.

212

Treveleyan G. M. Walking. P. 66–67. Кембриджский апостол Эдвард Боуэн был известен тем, что прошел от Кембриджа до Оксфорда за 26 часов, выйдя в полночь. См.: Bowen W. E. Edward Bowen: A Memoir. L.: Longmans; Green, 1902. P. 51.

213

Jebb M. Walkers. P. 101.

214

Железной дороги, соединяющей Оксфорд с Кембриджем, сейчас не существует, но она в процессе восстановления.

215

Stephen L. In Praise of Walking // The Joys of Walking. P. 18.

216

Hudson W. H. Afoot in England. L.: Hutchinson, 1909. P. 2.

217

Taylor E. («Walker Miles»). Field-Path Rambles (Brighton Series). L.: Robert Edmund Taylor & Son, 1909. P. 185. См. также: Derry J. Across the Derbyshire Moors: Twelve Rambles Near Sheffield. Sheffield: Independent Press, 1904; Tebbutt M. Rambling and Manly Identity in Derbyshire’s Dark Peak, 1880s–1920s // Historical Journal. 2006. Vol. 49. № 4. P. 1130.

218

Taylor E. («Walker Miles»). Field-Path Rambles (Brighton Series). P. 186.

219

Jebb M. Walkers. P. 154–156; Marples M. Shanks’s Pony. P. 135–136.

220

Murray G. The Gentle Art of Walking. L.: Blackie & Son, 1939. Р. 285–286; Marples M. Shanks’s Pony. P. 181–182.

221

Оксбридж – обобщенное разговорное название Оксфорда и Кембриджа. – Примеч. ред.

222

Sidgwick A. H. Walking Essays. L.: Edward Arnold, 1912. P. 249. Впоследствии он принял участие в самой большой командной игре из всех возможных – и умер от ранений близ Ипра в 1917 году.

223

Ibid. P. 250.

224

Solnit R. Wanderlust. P. 186.

225

Gay J. Trivia: or, the Art of Walking the Streets of London. L.: Bernard Lintott, [1716].

226

Цит. по: Nicholson G. The Lost Art of Walking. Chelmsford: Harbour Books, 2010. P. 41. [Де Квинси Т. Исповедь англичанина, любителя опиума / Пер. под ред. Н. Дьяконовой // Де Квинси Т. Исповедь англичанина, любителя опиума: автобиографическая проза. Эссе. М.: Эксмо, 2011. С. 102–103.]

227

Solnit R. Wanderlust. P. 203. См., например: Sims G. R. How the Poor Live. L.: Chatto & Windus, 1883. P. 5.

228

Hare A. J. C. Walks in London. 2 vols. L.: Daldy; Isbister, 1878. Vol. 1. P. XXV.

229

Elkin L. Flâneuse: Women Walk the City in Paris, New York, Tokyo, Venice and London. L.: Chatto & Windus, 2016. P. 10.

230

Gros F. A Philosophy of Walking. P. 175–181. Об очаровании Лондона как скопления незнакомцев см.: White J. London in the 19th Century. L.: Vintage, 2008. P. 122–123.

231

Dickens Ch. Shy Neighbourhoods // Dickens Ch. The Uncommercial Traveller. Oxford: Oxford University Press, 2015. P. 94. [Диккенс Ч. Глухие кварталы и закоулки / Пер. Ю. Кагарлицкого // Диккенс Ч. Собр. соч.: В 30 т. Т. 26. М.: Гос. изд. худ. лит., 1962. С. 112.]

232

Функция прогулки в диккенсовской драме города рассмотрена в: Vincent D. Social Reform // The Oxford Handbook of Charles Dickens / Ed. R. L. Patten et al. Oxford: Oxford University Press, 2018. P. 428–429. См. также: Tomalin C. Charles Dickens: A Life. L.: Viking, 2011. P. 45, 309, 320, 375.

233

Dickens Ch. Shy Neighbourhoods. P. 94–95. [Диккенс Ч. Глухие кварталы и закоулки. С. 113.]

234

Dickens Ch. On an Amateur Beat // Dickens Ch. The Uncommercial Traveller. P. 338. [Диккенс Ч. В добровольном дозоре / Пер. Н. Новикова // Диккенс Ч. Собр. соч.: В 30 т. Т. 26. М.: Гос. изд. худ. лит., 1962. С. 410.]

235

Ibid. [Там же.]

236

Tambling J. Going Astray: Dickens and London. Harlow: Pearson Education, 2009. P. 233.

237

Цит. по: Coverley M. The Art of Wandering. P. 77.

238

Nord D. E. Walking the Victorian Streets. Ithaca; N. Y.: Cornell University Press, 1995. P. 4; Elkin L. Flâneuse. P. 11–13.

239

Edwards S. Cynographia Britannica. L.: <for the author>, 1800. P. 5. См. также: Ritvo H. The Animal Estate: The English and Other Creatures in the Victorian Age. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1987. P. 85–86.

240

Serpell J. A. In the Company of Animals. Oxford: Basil Blackwell, 1988. P. 98; Siegel J. M. Companion Animals: In Sickness and in Health // Journal of Social Issues. 1993. Vol. 49. № 1. P. 157–167.

241

Bingley W. Memoirs of British Quadrupeds, Illustrative Principally of Their Habits of Life, Instincts, Sagacity, and Uses to Mankind. L.: Darton & Harvey, 1809. P. 79–80; Jesse E. Anecdotes of Dogs. L.: Henry G. Bohn, 1858. P. 24–25; Morey D. F. Dogs: Domestication and the Development of a Social Bond. Cambridge: Cambridge University Press, 2010. P. 207.

242

Beeton’s Book of Poultry and Domestic Animals. L.: Ward, Lock & Tyler, 1871. P. 545–546.

243

Fudge E. Pets. Stocksfield: Acumen, 2008. P. 14.

244

Walton J. K. Mad Dogs and Englishmen: The Conflict over Rabies in Late Victorian England // Journal of Social History. 1979. Vol. 13. № 2. P. 226–239.

245

Howell Ph. At Home and Astray: The Domestic Dog in Victorian Britain. Charlottesville: University of Virginia Press, 2015. P. 150–173. За собак, задействованных в сельскохозяйственном труде, налог не взимался.

246

См., например, репортаж о судебном деле в: Observer. 1878. 23 June. P. 3.

247

См.: Harrison B. Animals and the State in Nineteenth-Century England // The English Historical Review. 1973. Vol. 88. № 349. P. 786.

248

Оценку числа уклонявшихся см. в: Walton J. K. Mad Dogs and Englishmen. P. 221.

249

Gros F. A Philosophy of Walking. P. 178.

250

См. ниже: гл. 3, с. 109–110.

251

Цит. по: Tambling J. Going Astray. P. 40–41. [Диккенс Ч. Мысли о людях / Пер. М. Беккер // Диккенс Ч. Собр. соч.: В 30 т. Т. 1. М.: Гос. изд. худ. лит., 1957. С. 290.]

252

Williams R. The Country and the City [1973]. L.: Vintage, 2016. P. 222–238.

253

Песнь II, строфа XXV, строки 217–225. [Байрон Дж. Г. Паломничество Чайльд-Гарольда. С. 184.]

254

Песнь II, строфа XXVI, строки 226–234. [Там же.]

255

MacCarthy F. Byron: Life and Legend. L.: John Murray, 2002. P. 157–160.

256

Holmes R. Shelley: The Pursuit. L.: Quartet Books, 1976. P. 64–65, 300–303.

257

Shelley P. B. Alastor; or, The Spirit of Solitude and Other Poems. L.: Baldwin, Craddock, and Joy, 1816. P. 6. [Шелли П. Б. Аластор, или Дух одиночества / Пер. В. Микушевича // Шелли П. Б. Избранные произведения: Стихотворения. Поэмы. Драмы. Философские этюды. М.: Рипол классик, 1998. С. 143.]

258

Ibid. P. V–VI. [Там же. С. 140.]

259

Shelley M. Frankenstein, or The Modern Prometheus [1818]. Ware: Wordsworth, 1999. P. 17, 43. [Шелли М. Франкенштейн, или Современный Прометей / Пер. З. Е. Александровой // Шелли М. Франкенштейн, или Современный Прометей; Последний человек. М.: Ладомир; Наука, 2010. С. 19, 42.]

260

Ibid. P. 73. [Там же. С. 67.]

261

Ibid. P. 126. [Там же. С. 111.]

262

Ibid. P. 78. [Там же. С. 71.]

263

Ibid. P. 94. [Там же. С. 83.]

264

Ibid. P. 89. [Там же. С. 80.] Об использовании Шелли возвышенного пейзажа в качестве потенциально целительного для монстра ресурса см.: Dolan E. Seeing Suffering in Women’s Literature of the Romantic Era. Aldershot: Ashgate, 2008. P. 71.

265

Ibid. P. 113. [Там же. С. 100.]

266

Ibid. P. 169. [Там же. С. 151.]

267

Stephen L. The Playground of Europe. L.: Longmans, Green, 1894. P. 43.

268

Coverley M. The Art of Wandering. P. 24–28.

269

Clark R. The Victorian Mountaineers. L.: B. T. Batsford, 1953. P. 18–21.

270

См., например: Tyndall J. Mountaineering in 1861. L.: Longman, Green, Longman & Roberts, 1862. P. 20.

271

Forbes J. D. Travels through the Alps of Savoy. Edinburgh: Adam & Charles Black, 1843. P. 13. См. также у Эдварда Уимпера об одиночной семидесятимильной прогулке вдоль предгорья при подготовке к серьезному восхождению: Whymper E. Scrambles amongst the Alps in the Years 1860–69. L.: John Murray, 1871. P. 13.

272

О нецелесообразности попыток одиночного восхождения в этот период см.: Peaks, Passes, and Glaciers: A Series of Excursions by Members of the Alpine Club / Ed. J. Ball [3rd edn.]. L.: Longman, Green, Longman & Roberts, 1859. P. 493–494.

273

В оригинале игра слов: party – «партия» и «вечеринка». – Примеч. ред.

274

Hinchliff Th. W. Summer Months Among the Alps. L.: Longman, Brown, Green, Longman & Roberts, 1857. P. 298.

275

О малочисленности женщин-альпинисток в этот период, таких как Люси Уокер и мисс Бреворт, см.: Clark R. The Victorian Mountaineers. P. 174–185.

276

Слова Джорджа Барнарда, цит. по: Clark R. The Victorian Mountaineers. P. 65.

277

Solnit R. Wanderlust. P. 134.

278

Stephen L. The Playground of Europe. P. 48.

279

[Swayne G. C.] Mountaineering – the Alpine Club // Blackwood’ s Edinburgh Magazine. 1859. № 86. P. 457. Альпийский клуб был основан в 1857 году. См. восемнадцать статей, собранных в кн.: Peaks, Passes, and Glaciers.

280

[Swayne G. C.] Mountaineering… 457.

281

Ibid. P. 456. См. также: Hansen P. H. Albert Smith, the Alpine Club, and the Invention of Mountaineering in Mid-Victorian Britain // Journal of British Studies. 1995. Vol. 34. № 3. P. 300–324; Cohen M. P. The Pathless Way: John Muir and American Wilderness. Madison: University of Wisconsin Press, 1984. P. 78–81.

282

Whymper E. Scrambles amongst the Alps… P. 407.

283

Джон Рёскин, цит. по: Clark R. The Victorian Mountaineers. P. 32.

284

Stewart G. T. Whymper of the Matterhorn // History Today. 1983. Vol. 33. № 2. P. 5–13.

285

The Times. 1865. 27 July. P. 18.

286

[Dickens Ch.] Foreign Climbs // All The Year Round. 14 Sep. 1865. P. 137. Мон-Сервин – французское название Маттерхорна. Подробнее см.: Macfarlane R. Mountains of the Mind. L.: Granta Books, 2003. P. 98.

287

Jefferies R. The Story of My Heart [1883]. L.: Macmillan, 1968. P. 55.

288

Miller Th. Pictures of Country Life. L.: David Bogue, 1847. P. XI.

289

Elborough T. A Walk in the Park: The Life and Times of a People’s Institution. L.: Jonathan Cape, 2016. P. 59–111.

290

Zimmerman J. Solitude Considered with Respect to its Dangerous Influence Upon the Mind and Heart. L.: C. Dilly, 1798. P. 264.

291

Ibid. P. 262.

292

См. недавний большой обзор демографических исследований по этой теме в: Snell K. D. M. The Rise of Living Alone and Loneliness in History // Journal of Social History. 2017. Vol. 42. № 1. P. 8–17. См. также: Anderson M. Family Structure in Nineteenth-Century Lancashire. Cambridge: Cambridge University Press, 1971. P. 43–44.

293

Cole Th. R., Edwards C. The 19th Century // The Long History of Old Age / Ed. P. Thane. L.: Thames & Hudson, 2005. P. 220.

294

Wall R. Elderly Persons and Members of Their Households in England and Wales from Preindustrial Times to the Present // Aging in the Past: Demography, Society and Old Age / Eds D. I. Kertzer, P. Laslett. Berkeley: University of California Press, 1995. P. 97–100.

295

См. также: Roberts E. A Woman’s Place: An Oral History of Working-Class Women 1890–1940. Oxford: Basil Blackwell, 1984. P. 172.

296

Tosh J. A Man’s Place: Masculinity and the Middle-Class Home in Victorian England. New Haven: Yale University Press, 1999. P. 5, 17–18.

297

Burnett J. A Social History of Housing, 1815–1985 [2nd edn.]. L.: Methuen, 1980. P. 156.

298

Daunton M. J. Housing // The Cambridge Social History of Britain 1750–1950 / Ed. F. M. L. Thompson. Cambridge: Cambridge University Press, 1990. Vol. 2. P. 206.

299

Об использовании гостиной см.: Daunton M. J. House and Home in the Victorian City: Working-Class Housing 1850–1914. L.: Edward Arnold, 1983. P. 263–285.

300

Ellis S. S. The Women of England, Their Social Duties, and Domestic Habits [1839; 11th edn.]. L.: Fisher, Son & Co., <n. d.>. P. 11–12. Об опасностях праздных часов см.: Farningham M. Life Sketches and Echoes from the Valley, Second Series. L.: James Clarke, 1868. P. 99.

301

Esquirol J.-É. D. Mental Maladies: A Treatise on Insanity / Transl. E. K. Hunt. Philadelphia: Lea & Blanchard, 1845. P. 211.

302

Parker R. The Subversive Stitch: Embroidery and the Making of the Feminine [2nd edn.]. L.: I. B. Tauris, 2010. P. 2.

303

Nightingale F. Cassandra [1854]. L.: Pickering & Chatto, 1991. P. 211.

304

Parker R. The Subversive Stitch. P. 6.

305

Mullin J. E. A Sixpence at Whist: Gaming and the English Middle Classes 1680–1830. Woodbridge: The Boydell Press, 2015.

306

Parlett D. A History of Card Games. Oxford: Oxford University Press, 1991. P. 159.

307

Hargrave C. P. A History of Playing Cards. N. Y.: Dover Publications, [1966]. P. 144.

308

Cadogan A. Illustrated Games of Patience [1874; 2nd ser.]. L.: Sampson Low, Marston, Searle, and Rivington, 1887.

309

См., например: Triggey J. L., Triggey J. F. The Art of Playing Solitaire, in Thirty-Three Different Ways. L.: W. Kent, 1869; Gaskin T. The Theory and Practice of Solitaire. Cheltenham: J. Lillywhite, 1881. В других частях Европы в эту игру (ее разновидности) играли на досках большего размера с 36 или более выемками. Дело еще больше осложняется тем, что карточный пасьянс известен в Соединенных Штатах как солитер, и такое же название носят современные электронные версии этой игры.

310

Parlett D. The Penguin Book of Patience. L.: Allen Lane, 1979.

311

Tarbart // Games of Patience Illustrated by Numerous Diagrams [2nd edn.]. L.: Thos. De La Rue, 1921. P. 99.

312

Wood W. The Book of Patience; or, Cards for a Single Player. L.: W. H. Allen, 1887. P. 43. См. также: Tarbart // Games of Patience. P. 62–63.

313

Dickens Ch. Great Expectations [1860–1861]. Harmondsworth: Penguin, 1965. P. 352. [Диккенс Ч. Большие надежды / Пер. М. Лорие // Диккенс Ч. Собр. соч.: В 30 т. Т. 23. М.: Гос. изд. худ. лит., 1960. С. 357.]

314

Ibid. P. 353. [Там же. С. 358.]

315

Jones W. Games of Patience for One or More Players. L.: L. Upcott Gill, 1888. P. 7.

316

Ibid. P. 8.

317

Triggey J. L., Triggey J. F. The Art of Playing Solitaire. P. V–VI.

318

Narberth C. An Introduction to Stamp Collecting. L.: Arthur Barker, 1970. P. 7; Hardy W. J., Bacon E. D. The Stamp Collector. L.: George Redway, 1898. P. 12; Mackay J. Stamp Collecting. L.: Park Lane Press, 1980. P. 68; Garfield S. The Error World: An Affair with Stamps. L.: Faber & Faber, 2008. P. 84–85; Booty F. The Stamp Collector’s Guide; Being a List of English and Foreign Postage Stamps, with 200 Facsimile Drawings. Brighton: H. & C. Treacher; L.: Hamilton, Adams & Co., 1862; Smith B. T. K. How to Collect Postage Stamps. L.: George Bell, 1907. P. 156. Годом раньше вышел французский каталог, изданный Альфредом Потике (см.: Narberth C. An Introduction to Stamp Collecting. P. 7).

319

Booty F. The Stamp Collector’s Guide. <N. p.>

320

Gray J. E. The Illustrated Catalogue of Postage Stamps for the Use of Collectors [3rd edn.]. L.: E. Marlborough, 1865. P. V. Похожие заявления о бесклассовом характере хобби см. в: Nankivell E. J. Stamp Collecting as a Pastime. L.: Stanley Gibbons, 1902. P. 4, 10–11; Phillips S. Stamp Collecting. L.: Sampson Low, Marston, [1936]. P. 4.

321

Cassell’ s Household Guide. L.: Cassell, Petter, & Galvin, 1873. P. 49; Hardy W. J., Bacon E. D. The Stamp Collector. P. 25.

322

Phillips Ch. J. Fifty Years of Philately: The History of Stanley Gibbons, Ltd. L.: Stanley Gibbons, 1906. P. 119.

323

Мировой рекорд того времени, но, возможно, и хорошая инвестиция. Двухпенсовый «голубой Маврикий» был продан на аукционе в Лондоне в 2011 году за чуть более чем миллион фунтов стерлингов. См.: Campbell-Smith D. Masters of the Post: The Authorized History of the Royal Mail. L.: Allen Lane, 2011. P. 136. О стартовом наборе см.: Beal G. The Superbook of Stamp Collecting. L.: Kingfisher Books, 1986. P. 4.

324

Nankivell E. J. Stamp Collecting as a Pastime. P. 4.

325

Ibid. P. 12.

326

Phillips Ch. J. Fifty Years of Philately. P. 21.

327

Nankivell E. J. Stamp Collecting as a Pastime. P. 44; Phillips S. Stamp Collecting. P. 266; Blair A. The World of Stamps and Stamp Collecting. L.: Hamlyn, 1972. P. 116–120.

328

Brown T. G., Sanderson R. S. A History of the Sheffield Philatelic Society 1894–1994. Sheffield: Sheffield Philatelic Society, 1994. P. 8.

329

Nankivell E. J. Stamp Collecting as a Pastime. P. 3.

330

О долгой традиции рукоделия см.: Lamb M. («Sempronia»). On Needle-Work [1815] // The Works of Charles and Mary Lamb / Ed. E. V. Lucas. L.: Methuen, 1903. Vol. 1. P. 180.

331

О берлинской вышивке шерстяным гарусом см.: Wilton, The Countess of. The Art of Needle-work [1840; 3rd edn.]. L.: Henry Colburn, 1841. P. 297–299; The Ladies’ Hand-book of Knitting, Netting, and Crochet. L.: H. G. Clarke & Co., 1842. P. 12–13; Warner P. Embroidery: A History. L.: B. T. Batsford, 1991. P. 147–149; Morris B. Victorian Embroidery. L.: Herbert Jenkins, 1962. P. 7; Jones M. E. A History of Western Embroidery. L.: Studio Vista, 1969. P. 42–43; Hughes Th. English Domestic Needlework 1660–1860. L.: Lutterworth Press, 1961. P. 27; Warren G. A Stitch in Time: Victorian and Edwardian Needlecraft. Newton Abbot: David & Charles, 1976. P. 33–36.

332

Morris B. Victorian Embroidery. P. 7–26.

333

Wilton, The Countess of. The Art of Needle-work. P. 5. О пригодности вышивки в качестве развлечения для молодых женщин см.: The Young Lady’s Book: A Manual of Elegant Recreations, Exercises and Pursuits [2nd edn.]. L.: Vizetelly, Branston, 1829. P. 291.

334

Warren G. A Stitch in Time. P. 58.

335

Lambert A. The Handbook of Needlework. Philadelphia: Willis P. Hazard, 1851. P. 15. Похожий акцент на выборе цвета как на сфере индивидуального творчества см.: The Ladies’ Handbook of Knitting, Netting, and Crochet. P. 56.

336

Townsend W. G. P. Embroidery, Or the Craft of the Needle. L.; N. Y.: Truslove, Hanson & Comba, 1899. P. IV.

337

The Ladies’ Hand-book of Knitting. P. IX.

338

Beeton, Mrs. The Housewife’s Treasury of Domestic Information. L.: Ward Lock, [1884]. P. 809.

339

Reeves M. P. Round About a Pound a Week [1913]. L.: Virago, 1979. P. 162, 166, 168.

340

См. обзор: Cooper V., Russell D. Publishing for Leisure // The Cambridge History of the Book: Volume VI 1830–1914 / Ed. D. McKitterick. Cambridge: Cambridge University Press, 2009. P. 475–499.

341

Hughes K. The Short Life & Long Times of Mrs Beeton. L.: Fourth Estate, 2005. P. 162–179.

342

Valentine R., Mrs. The Home Book of Pleasure and Instruction. L.: Frederick Warne, 1868; Cassell’ s Household Guide; Beeton, Mrs. The Housewife’s Treasury. См. также: The Young Ladies Journal [9th edn.]. L.: E. Harrison, 1892. О потреблении литературы этого типа см.: Draznin Y. C. Victorian London’s Middle-Class Housewife: What She Did All Day. Westport, CT: Greenwood Press, 2001. P. 150.

343

Beeton, Mrs. Housewife’s Treasury. P. 787.

344

Lambert O. Angling Literature in England. L.: Sampson Low, Marston, Searle & Rivington, 1881; Turrell W. J. Ancient Angling Authors. L.: Gurney and Jackson, 1910.

345

Hazlitt W. C. Old Cookery Books and Ancient Cuisine. L.: Elliot Stock, 1886; Oxford A. W. English Cookery Books to the Year 1850. L.: Henry Frowde, 1913.

346

[Rundell M. E.] A New System of Domestic Cookery; Formed upon Principles of Economy: and Adapted to the Use of Private Families [1806]. L.: John Murray, 1811. О важности этой книги для бизнеса Мюррея см.: MacCarthy F. Byron: Life and Legend. L.: John Murray, 2002. P. 148. О продажах см. предисловие Джанет Морган к переизданию 2009 года (L.: Persephone Books, 2009), а также: Oxford A. W. English Cookery Books… P. 135–136.

347

Wilton, The Countess of. The Art of Needle-work.

348

Rutt R. A History of Hand Knitting. L.: B. T. Batsford, 1987. P. 113–115.

349

Walton I. The Compleat Angler. Or; The Contemplative Man’s Recreation [1653]. L.: Arcturus, 2010.

350

Bevan J. Izaak Walton’s The Compleat Angler: The Art of Recreation. Brighton: Harvester, 1988. P. IX–X.

351

Horne B. S. The Compleat Angler 1653–1967: A New Bibliography. Pittsburgh: University of Pittsburgh, 1970.

352

О ее популярности невзирая на устаревание см.: Francis F. Angling. L.: «The Field» Office, 1877. P. V.

353

О текстуальных предшественниках текста Уолтона см.: Cooper J. R. The Art of The Compleat Angler. Durham, NC: Duke University Press, 1988. P. 167–170.

354

Walton I. The Compleat Angler. P. 67. [Уолтон И. Искусный рыболов, или Медитация для мужчин / Пер. В. А. Абарбанеля. М.: АСТ; Астрель, 2010. С. 109.]

355

Turrell W. J. Ancient Angling Authors. P. XI, 7–22.

356

The treatise of fysshynge wyth an Angle [1486] // Braekman D. L. The Treatise on Angling in The Boke of St Albans [1496]. Brussels: Scripta, 1980. P. 60.

357

Manley J. J. Notes on Fish and Fishing. L.: Sampson Low, Marston, Searle & Rivington, 1881. P. IV–V.

358

Clare J. The Natural History Prose Writings of John Clare / Ed. M. Grainger. Oxford: Clarendon Press 1983. P. 170.

359

Clare’s Library // Catalogue of the John Clare Collection in the Northampton Public Library. Northampton: Northampton Public Library, 1964. P. 23–34. Clare J. The Natural History Prose Writings of John Clare. Appendix Va. P. 258–259.

360

Tusser Th. Five Hundred Points of Good Husbandry… Together with a Book of Huswifery / New edn., with notes, georgical, illustrative, and explanatory, a glossary, and other improvements by W. Mavor [1557]. L., 1812.

361

Plumb J. H. «The Commercialisation of Leisure in Eighteenth-Century England», The Stenton Lecture 1972. Reading: University of Reading, 1973.

362

Whitmil B. Kalendarium Universale: or, The Gardiner’s Universal Kalendar. L.: J. Clarke, 1748.

363

Mawe Th., Abercrombie J. Every Man His Own Gardener, Being a New and More Complete Gardener’s Calendar and General Directory than Any One Hitherto Published [17th edn.]. L.: J. Johnson, 1803. Первые издания выходили под именем не участвовавшего в их составлении садовника герцога Лидса, Томаса Мэйва, что, по мысли Аберкромби, должно было способствовать продажам.

364

У Клэра также имелись два посмертно изданных сборника материалов Аберкромби: Abercrombie J. The Gardener’s Companion or Horticultural Calendar… Being a monthly index or remembrancer, according to the divisions of Abercrombie «Practical Gardener»… To which is annexed… The Garden-Seed and Plant Estimate… Edited from an original manuscript of J. Abercrombie… by J. Mean, Horticulturist. L.: T. Cadell, 1822; Abercrombie J. Abercrombie’s Practical Gardener, or Improved System of Modern Horticulture: Adapted either to Small or Large Gardens [2nd edn.]. L.: T. Cadell & W. Davies, 1817.

365

Maddock J. The Florist’s Directory, A Treatise on the Culture of Flowers [1792]. L.: John Harding, 1822; Smith J. E. A Compendium of English Flora [2nd edn.]. L.: Longman, Rees, Orme, Green & Longman, 1836. Ср.: Marshall Ch. An Introduction to the Knowledge and Practice of Gardening. L.: <for the author>, 1796.

366

Hogg Th. A Concise and Practical Treatise on the Growth and Culture of the Carnation… and other Flowers [1820; 3rd edn.]. L.: G. & W. B. Whittaker, 1824; Emmerton I. A Plain and Practical Treatise on the Culture and Management of the Auricula. L.: Baldwin, Craddock & Joy, 1815; [Kent E.] Flora Domestica, or The Portable Flower-Garden. L.: Taylor & Hessey, 1823.

367

В библиотеке служанки, изученной Яном Фергусом, нашлось две книги по садоводству. См.: Fergus J. «Provincial Servants» Reading in the Late Eighteenth Century // The Practice and Representation of Reading in England / Eds J. Raven et al. Cambridge: Cambridge University Press, 1996. P. 202–225.

368

Например: Loudon J. C. Encyclopaedia of Gardening: Comprising the Theory and Practice of Horticulture, Aboriculture, and Landscape-Gardening, Including All the Latest Improvements; a General History of Gardening in All Countries. L.: Longman, Hurst, Rees, Orme & Brown, 1822 (и последующие издания); McIntosh Ch. The Book of the Garden. 2 vols. Edinburgh: William Blackwood, 1853–1855; Anderson J. The New Practical Gardener and Modern Horticulturalist. L.: William Mackenzie, 1875.

369

Например: Loudon J. C. The Suburban Gardener and Villa Companion. L.: <for the author>, 1838; Hibberd J. Sh. The Town Garden: A Manual for the Management of City and Suburban Gardens. L.: Groombridge & Sons, 1855.

370

О росте числа периодических изданий по садоводству см.: Taylor G. The Victorian Flower Garden. L.: Skeffington, 1952. P. 110; Hadfield M. A History of British Gardening [3rd edn.]. L.: John Murray, 1979. Р. 303–359.

371

Worlidge J. A Compleat System of Husbandry and Gardening; or, the Gentleman’s Companion, in the Business and Pleasures of a Country Life. L.: J. Pickard, 1716. Титул.

372

The Gardener’s Chronicle. 1841. Vol. 1. № 1–2.

373

Mawe Th., Abercrombie J. Every Man His Own Gardener… P. IV.

374

Ibid.

375

Whyman S. The Pen and the People. English Letter-Writers 1660–1800. Oxford: Oxford University Press, 2009.

376

Общие итоги реформы обсуждаются в: Vincent D. Literacy and Popular Culture. England 1750–1914. Cambridge: Cambridge University Press, 1993. P. 38–49; Robinson H. Britain’s Post Office. L.: Oxford University Press, 1953. P. 155; Campbell-Smith D. Masters of the Post. P. 140.

377

Forty-Seventh Annual Report of the Postmaster General on the Post Office. L., 1901. Appendix A.

378

Vincent D. I Hope I Don’t Intrude: Privacy and Its Dilemmas in Nineteenth-Century Britain. Oxford: Oxford University Press, 2015. P. 190–198.

379

Цит. по: Bray J. The Female Reader in the English Novel: From Burney to Austen. Abingdon: Routledge, 2009. P. 10. См. также: Hints on Reading // The Lady’s Magazine. 1789. Apr. P. 178.

380

О предполагаемой склонности уединенных читателей к формам сексуальных злоупотреблений см.: Laqueur Th. W. Solitary Sex: A Cultural History of Masturbation. N. Y.: Zone Books, 2003. P. 314–315.

381

Austen J. Northanger Abbey [1818]. Ware: Wordsworth Editions, 2007. P. 33 [Остин Дж. Нортенгерское аббатство / Пер. И. Маршака. М.: АСТ, 2001. С. 54]; Radcliffe A. The Mysteries of Udolpho [1794]. L.: Penguin, 2001.

382

Trotter Th. A View of the Nervous Temperament. L.: Longman, Hurst, Rees, Orme & Brown, 1812. P. 93.

383

Flint K. The Woman Reader 1837–1914. Oxford: Clarendon Press, 1993. P. 208–209.

384

Ellis S. S. The Mothers of England. [L.], 1843. P. 338–339.

385

Tadmor N. «In the Even My Wife Read to Me»: Women, Reading and Household Life in the Eighteenth Century // The Practice and Representation of Reading in England. P. 162–174; Pearson J. Women’s Reading in Britain, 1750–1835: A Dangerous Recreation. Cambridge: Cambridge University Press, 1999. P. 170–175.

386

Williams A. The Social Life of Books: Reading Together in the Eighteenth-Century Home. New Haven: Yale University Press, 2017. P. 36–63.

387

Sewell E. M. The Autobiography of Elizabeth M. Sewell. L.: Longmans, Green, 1907. P. 16. См. также: Jackson A. H. A Victorian Childhood. L.: Methuen, 1932. P. 13; Rhondda, The Viscountess. This Was My World. L.: Macmillan, 1933. P. 35.

388

Thompson P., Lummis T. Family Life and Work Experience Before 1918, 1870–1973 (data collection). 7th edn., 2009. UK Data Service, SN: 2000, http://dx.doi.org/10.5255/UKDA-SN-2000-1. Mr Mulligan.

389

Foley A. A Bolton Childhood. Manchester: Manchester University Extra-Mural Department, 1973. P. 12, 25.

390

Thompson P., Lummis T. Family Life and Work Experience… Miss Pool.

391

Ibid. Mr. Wildman.

392

Sims G. R. How the Poor Live. L.: Chatto & Windus, 1883. P. 5.

393

Ibid. P. 7.

394

Constantine S. Amateur Gardening and Popular Recreation in the 19th and 20th Centuries // Journal of Social History. 1981. Vol. 14. № 3. P. 388.

395

Hogg Th. A Concise and Practical Treatise… P. XV–XVII.

396

Thomas K. Man and the Natural World. L.: Allen Lane, 1983. P. 236.

397

Loudon, Mrs. Instructions in Gardening for Ladies. L.: John Murray, 1840. См. также посвященную «юным леди Англии» книгу: Francis G. W. The Little English Flora or a Botanical and Popular Account of All Our Common Field Flowers. L.: Simpkin Marshall, 1839.

398

Johnson L. Every Lady Her Own Flower Gardener [3rd edn.]. L.: W. S. Orr, 1840. P. 4.

399

Loudon J. C. The Suburban Gardener and Villa Companion. P. 6.

400

Hibberd J. Sh. The Town Garden: A Manual for the Management of City and Suburban Gardens. L.: Groombridge & Sons, 1855. P. 6.

401

О ноттингемских участках см.: Howitt W. The Rural Life of England [1844; 3rd edn.]. Shannon: Irish University Press, 1971. P. 551–553. О распространенности участков в конце XIX в. см.: Gaskell S. M. Gardens for the Working Class: Victorian Practical Pleasure // Victorian Studies. 1980. Vol. 23. № 4. P. 484–487.

402

Соревновательный характер рекреационной культуры рабочего класса обсуждается в: Holt R. Introduction // Sport and the Working Class in Modern Britain / Ed. R. Holt. Manchester: Manchester University Press, 1990. P. 5; Constantine S. Amateur Gardening and Popular Recreation… P. 393.

403

Willes M. The Gardens of the British Working Class. New Haven: Yale University Press, 2014. P. 97–106.

404

Duthie R. Florists’ Flowers and Societies. Princes Risborough: Shire Publications, 1988. P. 25.

405

Worboys M., Strange J.-M., Pemberton N. The Invention of the Modern Dog: Breed and Blood in Victorian Britain. Baltimore: Johns Hopkins, 2018. P. 45–47.

406

Ritvo H. Pride and Pedigree: The Evolution of the Victorian Dog Fancy // Victorian Studies. 1986. Vol. 29. № 2. P. 227–253; Walton J. K. Mad Dogs and Englishmen: The Conflict over Rabies in Late Victorian England // Journal of Social History. 1979. Vol. 13. № 2. Р. 222–226. О зарождении культуры селекции и судейства см.: Lane Ch. H. All About Dogs. L.: John Lane, 1900.

407

Weir H. Our Cats and All About Them. Tunbridge Wells: R. Clements, 1889. P. 1–5; Simpson F., Miss. All About Cats // Compton H. et al. Home Pets. L.: Greening & Co, 1907. P. 38. О том, сколько в этот период зарабатывали на разведении голубей, см.: Bretton P. Pigeons for Profit. L.: C. Arthur Pearson, 1914. P. 13.

408

О расцвете голубеводства см.: Müller E., Schrag L., Dr. Fancy Pigeons. Hengersberg: Schober Verlags, 1985. P. 15–16.

409

Fradd M. Rabbits and Rabbit Keeping // Compton H. et al. Home Pets. P. 65.

410

«An Old Fancier». Fancy Mice: Their Varieties, Management and Breeding. [4th edn.]. L.: L. Upcott Gill, 1896.

411

Ibid. P. 1.

412

Stables G. Dogs. L.: Dean & Son, [1909]. P. 40.

413

Worboys M., Strange J.-M., Pemberton N. The Invention of the Modern Dog. P. 225.

414

Weir H. Our Cats and All About Them. P. 5.

415

Ure G. Our Fancy Pigeons. L.: Elliot Stock, 1889. P. 11.

416

Lambert O. Angling Literature in England. P. 1; Lowerson J. Brothers of the Angle: Coarse Fishing and English Working-Class Culture, 1850–1914 // Pleasure, Profit, Proselytism: British Culture and Sport at Home and Abroad 1700–1914 / Ed. J. A. Mangan. L.: Frank Cass, 1988. P. 105–127.

417

Manley J. J. Notes on Fish and Fishing. P. 71–72. О социальном диапазоне этого времяпрепровождения см.: Stewart W. C. The Practical Angler or The Art of Trout-Fishing [3rd edn.]. Edinburgh: Adam and Charles Black, 1857. P. 3.

418

Franklin A. Animals and Modern Cultures. L.: Sage, 1999. P. 111.

419

Holt R. Sport and the British: A Modern History. Oxford: Oxford University Press 1990. P. 55.

420

Ibid. P. 189.

421

Johnes M. Pigeon Racing and Working-Class Culture in Britain, c. 1870–1950 // Cultural and Social History. 2007. № 4. P. 370–371.

422

Cassell’ s Household Guide. P. 118.

423

Eaton J. M. A Treatise on the Art of Breeding and Managing the Almond Tumbler. L.: <for the author>, 1851. P. V.

424

Ibid.

425

Hippochondriasis (сегодня чаще пишут: hypochondriasis) – ранний вариант ипохондрии (hypochondria), формы психического расстройства, представляющий собой воображаемое поражение несуществующими физическими недугами.

426

Manley J. J. Notes on Fish and Fishing. P. 93.

427

Цит. по: Cooper J. R. The Art of The Compleat Angler. P. 172. [Уолтон И. Искусный рыболов. С. 117.]

428

Walton I. The Compleat Angler. P. 14. [Там же. С. 17.]

429

Ibid. P. 31. [Там же. С. 46.]

430

Пример изощренных методов рыболовства начала XIX века см. в: [Salter R.] The Modern Angler: Being a Practical Treatise on the Art of Fishing, &c. in a Series of Letters to a Friend. Oswestry: J. Salter, [1811].

431

[Kingsley Ch.] Chalk-Stream Studies // Fraser’s Magazine. 1858. Vol. 58. № 345. P. 324. См. также: Manley J. J. Notes on Fish and Fishing. P. 88.

432

Howitt W. The Rural Life of England. P. 547.

433

Как, например, в: Holt R. Sport and the British. P. 189.

434

Salter T. F. The Angler’s Guide [6th edn.]. L.: Sherwood, 1825. P. 342.

435

Lowerson J. Brothers of the Angle. P. 121.

436

The Angling Trust, «Model Match Rules» (2014), rules 2 and 6; National Federation of Anglers, «Match Rules» (2017).

437

Например: Greville F. The Rail and the Rod. № III. South-Western Railway. L.: Horace Cox, 1867.

438

Bailin M. The Sickroom in Victorian Fiction. The Art of Being Ill. Cambridge: Cambridge University Press, 1994. P. 5–35.

439

Shand A. I. The Pleasures of Sickness // Blackwood’ s Edinburgh Magazine. 1889. Vol. 145. № 882. P. 548.

440

Christian Meditations; or The Believer’s Companion in Solitude. L.: Hamilton, Adams, 1846. P. 485.

441

Mylne G. W. The Sick Room; or, Meditations and Prayers, in the Simplest Form, For the Use of Sick Persons. L.: Wertheim & Macintosh, 1850. P. 44–45.

442

The Solace of an Invalid. L.: J. Hatchard & Son, 1823. P. VIII–IX.

443

Thornton J. A Companion for the Sick Chamber: Or, The Uses of Affliction. L.: Frederick Westley & A. H. Davies, 1835. Титул.

444

Ibid. P. 86. См. также: Gleanings from Invalids: A Companion for the Sick Room. L.: The Religious Tract Society, 1875; «An Invalid». The Cup of Consolation: Or, Bright Messages from the Sickbed. L.: Hodder & Stoughton, 1880; March W., Rev. A Companion for the Sick Chamber. L.: Simpkin, Marshall, 1843.

445

Buchan W. Domestic Medicine; or, The Family Physician [1769]. Edinburgh: <?>, 1802. P. 230; Trotter Th. A View of the Nervous Temperament. P. 37–38. См. выше: гл. 1, с. 21.

446

Esquirol J.-É. D. Mental Maladies. P. 212.

447

Showalter E. The Female Malady: Women, Madness and English Culture 1830–1980. L.: Virago, 1987. P. 134.

448

Craik D. M. A Woman’s Thoughts About Women. L.: Hurst & Blackett, 1858, 13. [Крейк Д. М. Мысли женщины о женщинах. СПб.: Тип. К. Вульфа, 1862. С. 7.]

449

Дом 57 по ул. Фронт-стрит сегодня занимает гостиница «Martineau» («Мартино»).

450

О здоровье Найтингейл см.: Bostridge M. Florence Nightingale: The Woman and Her Legend. L.: Viking, 2008. P. 324–329.

451

Webb R. K. Harriet Martineau: A Radical Victorian. L.: Heinemann, 1960. P. 193–225; Pichanick V. K. Harriet Martineau: The Woman and Her Work 1802–76. Ann Abor: University of Michigan Press, 1980. Р. 121–122.

452

Цит. по: Bostridge M. Florence Nightingale. P. 326.

453

Книга была опубликована анонимно, однако вскоре личность автора была установлена. О ее написании и рецепции см.: Martineau H. Harriet Martineau’s Autobiography. 3 vols. L.: Smith, Elder & Co., 1877. Vol. 2. P. 170–172. Благосклонные отзывы (с указанием автора) см. в: Life in the Sick-Room: Essays by an Invalid // Tait’s Edinburgh Magazine. 1844. Feb. Vol. 11. P. 131–135; Moxon E. Life in a Sick Room // Westminster Review. 1844. Vol. 41. № 2. P. 608–611; Thoughts of an Invalid // Chambers’s Edinburgh Journal. 1844. 7 Feb. P. 107–109.

454

Martineau H. Life in the Sick-Room: Essays by an Invalid. L.: Edward Moxon, 1844. P. 30–31.

455

Austen J. Mansfield Park [1814]. Harmondsworth: Penguin, 1966. P. 416. [Остен Дж. Мэнсфилд-Парк / Пер. Р. Облонской. М.: АСТ, 2014. С. 373.]

456

Martineau H. Life in the Sick-Room. P. 34.

457

Winter A. Harriet Martineau and the Reform of the Invalid in Victorian England // Historical Journal. 1995. Vol. 38. № 3. P. 608. Ср. более поздние рассказы о власти, осуществляемой в отношении инвалида «всезнающим» врачом или консультантом: Ward A. B. The Invalid’ s World – the Doctor, the Nurse, the Visitor // Scribner’s Magazine. 1889. Vol. 5. № 1. P. 58; Shand A. I. The Pleasures of Sickness; Melville G. W. A Week in Bed // Fraser’s Magazine. 1864. Vol. 69. № 411. P. 330.

458

Thomson A. T. The Domestic Management of the Sick Room. L.: Longman, Orme, Brown, Green & Longmans, 1841. P. 465.

459

Martineau H. Life in the Sick-Room. P. 326.

460

Nightingale F. Notes on Nursing: What It Is, and What It Is Not. L.: Harrison & Sons, 1859. P. 54.

461

Письмо Генри Краббу Робинсону, 1842 год. Цит. по: Pichanick V. K. Harriet Martineau. P. 123.

462

Письмо датировано 28 мая 1845 года. См.: Browning E. B. Kind Words from a Sick Room. Greenock: <privately printed>, 1891. P. 6. О том, как Элизабет Барретт держала под контролем свое домашнее пространство, см.: Pickering G. Creative Malady: Illness in the Lives and Minds of Charles Darwin, Florence Nightingale, Mary Baker Eddy, Sigmund Freud, Marcel Proust, Elizabeth Barrett Browning. L.: George Allen & Unwin, 1974. P. 253.

463

Martineau H. Harriet Martineau’s Autobiography. Vol. 2. P. 151–152.

464

Martineau H. Selected Letters / Ed. V. Sanders. Oxford: Clarendon Press, 1990. P. 59.

465

Sanders V. Reason over Passion: Harriet Martineau and the Victorian Novel. Brighton: Harvester Press, 1986. P. 92.

466

Цит. по: Frawley M. H. Invalidism and Identity in Nineteenth-Century Britain. Chicago: University of Chicago Press, 2004. P. 138.

467

Martineau H. Selected Letters. P. 77; Webb R. K. Harriet Martineau. P. 195–196.

468

Цит. по: Forster M. Elizabeth Barrett Browning. L.: Vintage, 2004. P. 96.

469

Martineau H. Life in the Sick-Room. P. 32.

470

Winter A. Harriet Martineau and the Reform of the Invalid in Victorian England. P. 606.

471

Pichanick V. K. Harriet Martineau. P. 123; Webb R. K. Harriet Martineau. P. 194–195.

472

Martineau H. Life in the Sick-Room. P. 85–86.

473

Ibid.

474

Ibid. P. 6–7.

475

Linton E. L. The Girl of the Period and other Social Essays. L.: Richard Bentley & Son, 1883. Vol. 2. P. 209.

476

Martineau H. Selected Letters. P. 64.

477

Logan D. A. The Hour and the Woman: Harriet Martineau’s «Somewhat Remarkable» Life. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2002. P. 71–74.

478

Цитата из пьесы Ричарда Шеридана «Соперники» (пер. Т. Щепкиной-Куперник); в оригинале – «I own the soft impeachment». Реплика принадлежит миссис Малапроп – героине, постоянно и неправильно употребляющей «ученые» слова. – Примеч. ред.

479

Martineau H. Harriet Martineau’s Autobiography. Vol. 2. P. 414–415.

480

Мф 6: 6 (авторизованная версия). [Мф 6: 6 (современный перевод). Ср. синодальный перевод: «Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно».]

481

Stewart A. The Early Modern Closet Discovered // Representations. 1995. № 50. P. 83.

482

MacCulloch D. Silence: A Christian History. L.: Allen Lane, 2013. P. 136.

483

Green I. New for Old? Clerical and Lay Attitudes to Domestic Prayer in Early Modern England // Reformation and Renaissance Review. 2008. Vol. 10. № 2. P. 198.

484

Roberts W. The Portraiture of a Christian Gentleman, by a Barrister. L.: J. A. Hessey, 1829. P. 9.

485

Frere J. A Manual Intended to Aid the Pious Christian in the Duty of Family Prayer and Private Devotion. Cambridge, 1851. P. X–XI.

486

Ibid. P. XII.

487

[Hawker R.] Ten Minutes Recommendation of Private Prayer, Considered as to Its Pleasures and Advantages. [L., 1815?]. P. 271.

488

Frere J. A Manual Intended to Aid the Pious Christian… P. VI.

489

Evans A. B. Personal Piety, Or Aids to Private Prayer for Individuals of All Classes. L.: Longman, Brown, Green & Longmans, 1851. Рекламная страница.

490

Morris F. O. Plain Sermons for Plain People: Private Prayer. L.: Macintosh, [18-]. N. p.

491

Evans A. B. Personal Piety. P. III. См. также: Carter T. T. A Book of Private Prayer for Morning, Mid-day, Night and Other Times, with Notes, for those who would Live to God amid the Business of Daily Life. L.: Joseph Masters, 1861. P. 1.

492

[Hawker R.] Ten Minutes Recommendation of Private Prayer. P. 291.

493

Morris F. O. Plain Sermons for Plain People. N. p.

494

Bickersteth E., Rev. A Treatise on Prayer. L.: R. B. Seeley & W. Burnside, 1839. P. 22. См. также: [Hawker R.] Ten Minutes Recommendation of Private Prayer. P. 275.

495

Dawson M. L. M., Mrs. Communion with God or Aids to Private Prayer. L.: Suttaby & Co., 1887. P. V.

496

Moberly R. C., Rev. Enrichment of Private Prayer. L.: SPCK, 1897. P. 3.

497

Moule H. C. G. Secret Prayer. L.: Seeley & Co., 1890. P. 25.

498

Ibid. P. 26.

499

Stonhouse J., Sir. Prayers for the Use of Private Persons, Families, Children and Servants [18th edn.]. L.: SPCK, 1815. P. 19.

500

Harford-Battersby Ch. F. Daily: A Help to Private Prayer. L.: Marshall Brothers, 1897. P. 5.

501

Bickersteth E., Rev. A Treatise on Prayer. P. 22.

502

[Hawker R.] Ten Minutes Recommendation of Private Prayer. P. 281–282.

503

The Book of Private Prayer. L.: J. Whittaker, 1879. P. V–VI.

504

Harford-Battersby Ch. F. Daily. P. 5.

505

Carter T. T. A Book of Private Prayer… P. 1.

506

Dale A. Looking Upward; A Little Hand-book of Prayer for Private or Family Use. L.: S. W. Partridge, 1871. P. 7.

507

Morris F. O. Plain Sermons for Plain People. N. p.

508

Moule H. C. G. Secret Prayer. P. 18.

509

Ibid. P. 17.

510

Hobson E., Rev. From Strength to Strength: A Manual of Private Prayer for Home Use. L.: Roper and Drowley, 1889. P. 10.

511

Bickersteth E., Rev. A Treatise on Prayer. P. 23.

512

English Convents, What are They? L.: Macintosh, 1870. P. 3; Allchin A. M. The Silent Rebellion: Anglican Religious Communities 1845–1900. L.: SCM Press, 1958. P. 60–65.

513

Bolster E. The Sisters of Mercy in the Crimean War. Cork: The Mercier Press, 1964. P. XVIII.

514

Trench M. English Sisterhoods // The Nineteenth Century. 1884. Vol. 16. № 90. P. 340–341; Norman E. The English Catholic Church in the Nineteenth Century. Oxford: Clarendon Press, 1984. P. 220; All Saints Sisters of the Poor / Ed. S. Mumm. Woodbridge: The Boydell Press, 2001. P. XI.

515

Chadwick O. The Victorian Church, Part 1 [3rd edn.]. L.: Adam & Charles Black, 1971. P. 287.

516

English Convents. P. 3; O’Brien S. Terra Incognita: The Nun in Nineteenth-Century England // Past & Present. 1988. № 121. P. 110; Murphy J. N. Terra Incognita, or The Convents of the United Kingdom. L.: Longmans, Green, 1873. P. 338–370.

517

All Saints Sisters of the Poor. P. XI.

518

Forbes A. P. A Plea for Sisterhoods. L.: Joseph Masters, 1849.

519

Hill B. A Refuge from Men: The Idea of a Protestant Nunnery // Past & Present. 1987. № 117. P. 130; Costeras S. P. Virgin Vows: The Early Victorian Artists’ Portrayal of Nuns and Novices // Victorian Studies. 1981. Vol. 24. № 2. P. 158; Levitan K. Redundancy, the «Surplus Woman» Problem, and the British Census, 1851–1861 // Women’s History Review. 2008. Vol. 17. № 3. Р. 363–365.

520

[Mozley A.] Convent Life // Blackwood’ s Edinburgh Magazine. 1869. Vol. 105. № 643. P. 607–608.

521

Jameson A. Sisters of Charity: Catholic and Protestant: Abroad and at Home. L.: Longman, Brown, Green & Longmans, 1855. P. 10. См. также: [Craik D. M.] About Sisterhoods // Longman’s Magazine. 1883. Vol. 1. № 3. P. 308–309.

522

См. выше: гл. 3, с. 158–165.

523

Современные британские отзывы о Кайзерсверте см. в: Deaconesses or Protestant Sisterhoods // Edinburgh Review. 1848. № 87. P. 441–446; Jameson A. Sisters of Charity. P. 46–51.

524

О Найтингейл в Кайзерсверте см.: Bostridge M. Florence Nightingale: The Woman and Her Legend. L.: Viking, 2008. P. 140–147, 155–160.

525

[Nightingale F.] The Institution on the Rhine, for the Practical Training of Deaconesses, etc. L.: <for the inmates of the London Ragged Colonial Training School>, 1851. P. 8. О влиянии этого очерка на последующее учреждение сестринских общин см.: Hayne R. J., Rev. Church Deaconesses. L.: John Henry & James Parker, 1859. P. 6–9.

526

Arnstein W. L. Protestant versus Catholic in Mid-Victorian England: Mr Newdegate and the Nuns. Columbia: University of Missouri Press, 1982. P. 222.

527

Wiseman, Cardinal. Convents: A Review of Two Lectures on This Subject by the Rev. M. Hobart Seymour. L.: Thomas Richardson & Son, 1852. P. 22.

528

См., например, критику, основанную на собственном опыте: [Cusack M. F.] Five Years in a Protestant Sisterhood and Ten Years in a Catholic Convent: An Autobiography. L.: Longmans, Green, 1869.

529

Milner J., Rev. The History of the Church of Christ, 3 vols. [1794–1809; new edn.]. L.: Longman, Brown, Green & Longmans, 1847. Vol. 1. P. 555. О влиянии книги Милнера на евангельских христиан XIX века см.: Wolffe J. The Protestant Crusade in Great Britain 1829–1860. Oxford: Clarendon Press, 1991. P. 111.

530

Newman J. H. The Church of the Fathers [1840]. Leominster: Gracewing, 2002. P. 97.

531

Hill M. The Religious Order. L.: Heinemann Educational, 1973. P. 108–127.

532

The Convents of the United Kingdom // Fraser’s Magazine. 1874. Vol. 9. № 49. P. 14.

533

Deaconesses or Protestant Sisterhoods. P. 446.

534

Anson P. F. The Call of the Cloister. L.: SPCK, 1955. P. 220–479.

535

Spurrell J., Rev. Miss Sellon and «The Sisters of Mercy»: An Exposure of the Constitution, Rules, Religious Views and Practical Workings of their Society. L.: Thomas Hatchard, 1852. P. 2.

536

Jameson A. Sisters of Charity. P. VI. О размахе этой кампании в популярной литературе см.: Kollar R. A. Foreign and Wicked Institution: The Campaign Against Convents in Victorian England. Eugene, OR: Pickwick Publications, 2011. P. 21.

537

Arnstein W. L. Protestant versus Catholic… P. 212.

538

Wishart A. W. A Short History of Monks and Monasteries. L.: John Lane; The Bodley Head, 1900. 396.

539

The English Churchman. 1845. June 26. P. 403.

540

The Convents of the United Kingdom // Fraser’s Magazine. 1874. Vol. 9. № 49. P. 15.

541

Arnstein W. L. Protestant versus Catholic… P. 62.

542

О Мэтью Льюисе см. выше: гл. 1, с. 27–29.

543

The Awful Disclosures of Maria Monk: The Secrets of a Nun’s Life in a Convent [1836]. L.: World Distributors, 1965. P. 26, 37, 80. О распространении книги в Британии см.: Wolffe J. The Protestant Crusade in Great Britain 1829–1860. P. 125.

544

Цит. по: Wiseman, Cardinal. Convents. P. 5.

545

English Convents. P. 5.

546

All Saints Sisters of the Poor. P. 90.

547

Goodman M. Sisterhoods in the Church of England. L.: Smith, Elder, 1863. P. VII.

548

English Convents. P. 6.

549

Исключение религиозных орденов из сферы контроля Комиссии по вопросам благотворительности рассмотрено в: Report from the Select Committee on the Law Respecting Conventual and Monastic Institutions (1870). P. 1–10.

550

Цит. по: Kollar R. A. Foreign and Wicked Institution. P. 43. См. также: Goodman M. Sisterhoods in the Church of England. P. VII.

551

Costeras S. P. Virgin Vows. P. 158. О последствиях замены родной матери матерью-настоятельницей см.: Colles W. M., Rev. Sisters of Mercy, Misters of Misery: or Miss Sellon in the Family. L.: T. Hatchard, 1852. P. 6.

552

Phayre R., General Sir. Monasticism Unveiled. L.: John Kensit, 1890. P. 5.

553

Цит. по: English Convents. P. 15.

554

Цит. по: Arnstein W. L. Protestant versus Catholic… P. 109. О судебном деле см.: [Cusack M. F.] Five Years in a Protestant Sisterhood… P. XV. Ср. написанный в середине XVIII века роман Дени Дидро «Монахиня», о котором шла речь выше (гл. 1, с. 27).

555

The Times. 1869. Feb. 10. P. 7.

556

Она также была известна как миссис Эдит О’Горман Офре. О ее лекциях в статусе «сбежавшей монахини» см.: Agnes M., Sister. Nunnery Life in the Church of England. L.: Hodder & Stoughton, 1890. P. IX. О споре со страдалицей-конкуренткой см.: What the Escaped Nun Says About the Rescued Nun. L.: Catholic Truth Society, 1894.

557

O’Gorman E. Convent Life Unveiled [32nd edn.]. West Norwood: Truslove & Bray, 1913.

558

Протест против этого вымышленного обвинения см. в: Thurston H., Rev., S. J. Mr Rider Haggard and the Myth of the Walled-Up Nun. L.: Catholic Truth Society, [1894?].

559

Цит. по: Arnstein W. L. Protestant versus Catholic… P. 222.

560

Buchholz E. Sch. The Call of Solitude: Alonetime in a World of Attachment. N. Y.: Simon & Schuster, 1997. P. 64; Jotischky A. The Perfection of Solitude: Hermits and Monks in the Crusader States. University Park: Pennsylvania State University Press, 1995. P. 175–177.

561

Hill M. The Religious Order. P. 52.

562

О взглядах Ньюмана на монашескую традицию см.: Newman J. H. The Mission of St Benedict // The Atlantis. 1858. Jan.

563

Ker I. John Henry Newman: A Biography. Oxford: Oxford University Press, 2010. P. 328–329, 426, 430, 438; Arnstein W. L. Protestant versus Catholic… P. 63; Chadwick O. The Victorian Church. P. 288.

564

Mumm S. Stolen Daughters, Virgin Mothers: Anglican Sisterhoods in Victorian Britain. L.: Leicester University Press, 1999. P. 6; Carter T. T., Rev. Harriet Monsell: A Memoir [2nd edn.]. L.: J. Masters, 1884. P. 58; Williams Th. J. Priscilla Lydia Sellon. L.: SPCK, 1965. P. 90–98.

565

[Craik D. M.] About Sisterhoods. P. 311. О том, как Крейк поддерживала женские общины, см.: Newnum A. S. Single but not Solitary: Dinah Mullock Craik’s Vision of a Protestant Female Community // Women’s Writing. 2013. Vol. 20. № 3. P. 309–315.

566

O’Brien S. Terra Incognita. P. 112; All Saints Sisters of the Poor. P. XIII; Drane F. R., Mother. Life of Mother Margaret Mary Hallahan. L.: Longmans, Green, 1929. P. 293.

567

Trench M. English Sisterhoods. P. 351. См. также: [Mozley A.] Convent Life // Blackwood’ s Edinburgh Magazine. 1869. Vol. 105. № 643. P. 608.

568

Hill B. A Refuge from Men. P. 128.

569

Henriques U. R. Q. The Rise and Decline of the Separate System of Prison Discipline // Past & Present. 1972. № 54. P. 62.

570

Cajani L. Surveillance and Redemption: The Casa di Correzione of San Michel a Ripa in Rome // Institutions of Confinement: Hospitals, Asylums, and Prisons in Western Europe and North America, 1500–1950 / Eds N. Finzsch, R. Jütte. Cambridge: Cambridge University Press, 1996. P. 301–318; O’Donnell I. Prisoners, Solitude, and Time. Oxford: Oxford University Press, 2014. P. 5–6; Ignatieff M. A Just Measure of Pain. L.: Macmillan, 1978. P. 53.

571

Howard J. The State of the Prisons in England and Wales. Warrington: William Eyres, 1777. P. 119, 123.

572

Ibid. P. 43.

573

Hanway J. Solitude in Imprisonment. L.: J. Bew, 1776. P. 4.

574

Ibid.

575

Ibid. P. 70–71.

576

Ibid. P. 44. О пенитенциарной теории Хэнуэя см.: McGowan R. The Well-Ordered Prison: England, 1780–1865 // The Oxford History of the Prison: The Practice of Punishment in Western Society / Eds N. Morris, D. J. Rothman. N. Y.: Oxford University Press, 1995. P. 86.

577

Hanway J. Distributive Justice and Mercy. L.: J. Dodsley, 1781. P. 102–103. О христианской вере самого Хэнуэя см.: Hutchins J. H. Jonas Hanway 1712–1786. L.: SPCK, 1940. P. 11.

578

Hanway J. Solitude in Imprisonment. P. 102–103.

579

Ignatieff M. A Just Measure of Pain. P. 78.

580

Hanway J. Solitude in Imprisonment. P. 104.

581

Beaumont G. de, Tocqueville A. de. On the Penitentiary System in the United States / Transl. F. Lieber [1833]. N. Y.: Augustus M. Kelley, 1970. P. 5.

582

См., например: Simpson W. Solitary Confinement and the Silent System // The Lancet. 1840. Vol. 40. № 2. P. 370.

583

[Ferguson R.] Reports of the Commissioners for Pentonville Prison // Quarterly Review. 1847. Vol. 82. № 163. P. 181. Об обернском эксперименте см.: O’Donnell I. Prisoners, Solitude, and Time. P. 8–9.

584

О тоне дебатов по обе стороны Атлантики см.: Howe S. G. An Essay on Separate and Congregate Systems of Prison Discipline. Boston: William D. Ticknor, 1846. P. 8; Chesterton G. L. Revelations of Prison Life. 2 vols. L.: Hurst and Blackett, 1856. Vol. 1. P. 320.

585

The New Regulations for Prisons in England and Wales. L.: Shaw & Sons, 1843. P. 40. Этот устав, впервые изданный в 1840 году, был призван обеспечить последовательное соблюдение местными тюрьмами соответствующей практики в исправительных учреждениях для осужденных.

586

Vyvyan R., Sir. A Letter from Sir Richard Vyvyan, Bt, MP to the Magistrates of Berkshire, on their Newly-Established Practice of Consigning Prisoners to Solitary Confinement before Trial. L.: Ridgway, 1845. P. 9.

587

Mayhew H., Binny J. The Criminal Prisons of London and Scenes of Prison Life. L.: Charles Griffin, 1862. P. 103.

588

Их обязанности были изложены в современных правилах. См.: Regulations for Prisons in England and Wales. L.: W. Clowes & Sons, 1840. P. 40–43; Rules for the Government of Pentonville Prison. L.: W. Clowes, 1842. P. 46–49. См. также: Henriques U. R. Q. The Rise and Decline of the Separate System of Prison Discipline. P. 78; Davie N. «Nothing Kept Back, Nothing Exaggerated»: Piety, Penology and Conflict: Joseph Kingsmill, Prison Chaplain (1842–1860) // Law, Crime and Deviance since 1700 / Eds A.-M. Kilday, D. Nash. L.: Bloomsbury Academic, 2017. P. 276.

589

Crone R. Illiterate Inmates: Educating Criminals in 19th-Century England. Oxford: Oxford University Press, <forthcoming>.

590

Sixth Report of the Commissioners for the Government of the Pentonville Prison, PP 1847–1848, XXXIV, 29.

591

Beaumont G. de, Tocqueville A. de. On the Penitentiary System in the United States. P. 51.

592

Ibid. P. 93.

593

Clay W. L. The Prison Chaplain: A Memoir of the Rev. John Clay, B. D. Cambridge: Macmillan, 1861. P. 301.

594

Extracts from the Second Report of [William Crawford and Whitworth Russell Esqs,] the Inspectors of Prisons for the Home District. L.: W. Clowes & Sons, 1837. P. 27.

595

Davie N. «Nothing Kept Back, Nothing Exaggerated». P. 273.

596

Stockdale E. A Short History of Prison Inspection in England // The British Journal of Criminology. 1983. Vol. 23. № 3. P. 214–216. В Ирландии инспекция уже была.

597

Dickens Ch. American Notes [1842]. L.: Penguin, 2004. P. 111. [Диккенс Ч. Американские заметки / Пер. Т. Кудрявцевой // Диккенс Ч. Собр. соч.: В 30 т. Т. 9. М.: Гос. изд. худ. лит., 1958. С. 125.]

598

Ibid. P. 111. [Там же.]

599

Ibid. P. 113. [Там же. С. 128.] О Диккенсе и тюрьмах см.: Vincent D. Social Reform // The Oxford Handbook of Charles Dickens / Eds R. L. Patten et al. Oxford: Oxford University Press, 2018. P. 435–436.

600

Field J., Rev. Prison Discipline and the Advantages of the Separate System of Imprisonment. 2 vols. L.: Longman, Brown, Green & Longmans, 1848. Vol. 1. P. 105–108.

601

Adshead J. Prisons and Prisoners. L.: Longman, Brown, Green & Longman, 1845. P. 114.

602

[Dickens Ch.] Pet Prisoners // Household Words. 1850. 27 Apr. P. 101. О посещении Диккенсом лондонских тюрем см.: Schwan A. Crime // Charles Dickens in Context / Eds S. Ledger, H. Furneaux. Cambridge: Cambridge University Press, 2011. P. 303.

603

Ibid. P. 100.

604

Dickens Ch. David Copperfield [1850]. L.: Everyman’s Library & Alfred A. Knopf, 1991. P. 848.

605

Ibid. P. 850. [Диккенс Ч. Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим / Пер. А. В. Кривцовой и Е. Ланна // Диккенс Ч. Собр. соч.: В 30 т. Т. 16. М.: Гос. изд. худ. лит., 1959. С. 474–475.]

606

Ibid. P. 851. [Там же. С. 475–476.]

607

Ibid. [Там же. С. 476.]

608

Beaumont G. de, Tocqueville A. de. On the Penitentiary System in the United States. P. 57.

609

Laurie P., Sir. «Killing No Murder»; or, The Effects of Separate Confinement on the Bodily and Mental Condition of Prisoners in the Government Prisons. L.: John Murray, 1846. P. 42.

610

Mayhew H., Binny J. The Criminal Prisons of London and Scenes of Prison Life. P. 111.

611

Rules for Pentonville Prison. P. 48.

612

Reports of the Directors of Convict Prisons… For the Year 1854. L.: HMSO, 1855. P. 30. См. также: Kingsmill J. Chapters on Prisons and Prisoners. L.: J. H. Jackson, 1850. P. 122.

613

Sixth Report of the Commissioners for the Government of the Pentonville Prison. P. 33. См. также: Reports of the Directors of Convict Prisons… For the Year 1862. L.: HMSO, 1863. P. 16.

614

Sixth Report of the Commissioners for the Government of the Pentonville Prison. P. 33.

615

Dixon H. The London Prisons. L.: Jackson & Walford, 1850. P. 160.

616

Reports of the Directors of Convict Prisons… For the Year 1866. L.: HMSO, 1867. P. 10.

617

Extracts from the Second Report of [William Crawford and Whitworth Russell ESQS,] the Inspectors of Prisons for the Home District. P. 8.

618

Dixon H. The London Prisons. P. 156.

619

Reports of the Directors of Convict Prisons… For the Year 1854. P. 13–14.

620

Laurie P., Sir. «Killing No Murder». P. 35.

621

Ignatieff M. A Just Measure of Pain. P. 9, 178.

622

См., например: Clarke Th. J. Glimpses of an Irish Felon’s Prison Life. Dublin; L.: Maunsel & Roberts, 1922. P. 71; O’Donovan Rossa J. Irish Rebels in English Prisons. [1882]. Dingle, Co. Kerry: Brandon Book Publishers, 1991. P. 117, 119.

623

Report of the Commissioners Appointed to Inquire into the Workings of the Penal Servitude Acts. Vol. 1, Commissions and Report [Kimberley] (1879). C2369.

624

Porter Th. M. The Rise of Statistical Thinking 1820–1900. Princeton: Princeton University Press, 1986. P. 5–11; Goldman L. The Origins of British «Social Science»: Political Economy, Natural Science and Statistics, 1830–1835 // Historical Journal. 1983. Vol. 26. № 3. P. 590–591.

625

Hacking I. The Taming of Chance. Cambridge: Cambridge University Press, 1990. P. 2. См. также: Westergaard H. Contributions to the History of Statistics. L.: P. S. King & Son, 1932. P. 136–171.

626

О количественном исчислении грамотности см.: Vincent D. The Invention of Counting: The Statistical Measurement of Literacy in Nineteenth-Century England // Comparative Education. 2014. Vol. 50. № 3. P. 266–281.

627

Sixth Report of the Commissioners for the Government of the Pentonville Prison. P. 3.

628

В докладе о Пентонвиле за 1875 год двадцать страниц занимали таблицы, посвященные трудовой деятельности заключенных: Reports of the Directors of Convict Prisons… For the Year 1875. L.: HMSO, 1876. P. 318–337.

629

Laurie P., Sir. «Killing No Murder». P. 2.

630

Reports of the Directors of Convict Prisons… For the Year 1862. P. 16.

631

Quetelet L. A. J. A Treatise on Man and the Development of His Faculties. Edinburgh: William & Robert Chambers, 1842. P. VII. О поиске математических законов, управляющих обществом, см.: Poovey M. Figures of Arithmetic, Figures of Speech: The Discourse of Statistics in the 1830s // Critical Inquiry. 1993. Vol. 19. № 2. P. 268.

632

Jebb J., Lieut. Col. Report on the Discipline and Management of the Convict Prisons, and Disposal of Convicts, 1851. L.: HMSO, 1852. P. 7.

633

Reports of the Directors of Convict Prisons… For the Year 1854. P. 27.

634

McConville S. The Victorian Prison: England, 1865–1965 // The Oxford History of the Prison: The Practice of Punishment in Western Society / Eds N. Morris, D. J. Rothman. N. Y.: Oxford University Press, 1995. P. 148.

635

Reports of the Directors of Convict Prisons… For the Year 1869. L.: HMSO, 1870. P. 12.

636

Sibley J. A Letter on the Superior Advantages of Separate Confinement over the System of Prison Discipline… Addressed to Benjamin Hawes Esq., MP. L.: John Hatchard & Son, 1838. P. 72.

637

О редких визитах капелланов в Милбанке см.: [Callow E.] Five Years’ Penal Solitude, By One Who Has Endured It. L.: Richard Bentley & Son, 1878. P. 100.

638

Shalev Sh. A Sourcebook on Solitary Confinement. L.: Mannheim Centre for Criminology, 2008. P. 17–18; Smith P. Sch. The Effects of Solitary Confinement on Prison Inmates: A Brief History and Review of the Literature // Crime and Justice. 2006. Vol. 34. № 1. P. 451.

639

Bucknill J. Ch., Tuke D. H. A Manual of Psychological Medicine. L.: John Churchill, 1858. P. 166–169.

640

The Horrors of Pentonville Prison. I Life // The Examiner. 1879. 18 Jan. № 3703. P. 79.

641

См., например: «A Ticket of Leave Man». Convict Life. L.: Wyman & Sons, 1880. P. 201. См. также: Balfour J. S. My Prison Life. L.: Chapman & Hall, 1907. P. 66–72; Brocklehurst F. I Was in Prison. L.: T. Fisher Unwin, 1898. P. 22. Эти воспоминания легли в основу нескольких исследований, которые с трудом выдерживают баланс между повествованиями тех, кто пережил молчание, и теми, кто его пережить не смог. См., в частности: Priestley Ph. Victorian Prison Lives: English Prison Biography 1830–1914. L.: Methuen, 1985; O’Donnell I. Prisoners, Solitude, and Time.

642

Clarke Th. J. Glimpses of an Irish Felon’s Prison Life. P. 93.

643

См., например: Davitt M. Leaves from a Prison Diary. 2 vols. L.: Chapman & Hall, 1885.

644

Report from the Departmental Committee on Prisons (Gladstone), PP 1895, LVI, I (C7702), 384.

645

O’Donovan Rossa J. My Years in English Jails [1874]. Tralee, Co. Kerry: Anvil Books, 1967. P. 164–178; O’Donovan Rossa J. Irish Rebels in English Prisons [1882]. Dingle, Co. Kerry: Brandon Book Publishers, 1991. P. 175–263.

646

Smith P. Sch. The Effects of Solitary Confinement on Prison Inmates. P. 442. О режиме одиночного содержания в начале XX века см.: Brown A. English Society and the Prison: Time, Culture and Politics in the Development of the Modern Prison 1850–1920. Woodbridge: The Boydell Press, 2003. P. 19–20.

647

Report from the Select Committee of the House of Lords, Appointed to Inquire into the Provisions and Operation of the Act 16 & 17 Vict. Cap. 99, intituled, «An Act to Substitute, in certain Cases, other Punishment in lieu of Transportation», 26 July 1856.

648

Reports of the Directors of Convict Prisons… For the Year 1885–1886. L.: HMSO, 1886. P. IX.

649

Report of the Commissioners Appointed to Inquire into the Operation of the Acts Relating to Transportation and Penal Servitude, PP 1863 (3190), XXI, I, 40.

650

Reports of the Directors of Convict Prisons… For the Year 1875. P. 339.

651

Gurney J. J. Observations on the Religious Peculiarities of the Society of Friends. L.: J. & A. Arch, 1824. P. 235.

652

Stephen C. E. Quaker Strongholds. L.: Kegan Paul, Trench, Trübner, 1890. P. 21.

653

Ibid. P. 59.

654

Stephen C. E. Light Arising: Thoughts on the Central Radiance. Cambridge: W. Heffer & Sons, 1908. P. 68.

655

Об Элизабет Фрай и пенитенциарной реформе см.: Isba A. The Excellent Mrs Fry. L.: Continuum, 2010. P. 49–173.

656

PP 1818 (275), Report from the Committee on the Prisons Within the City of London and Borough of Southwark (1818). P. 35.

657

Fry E. Observations on the Visiting, Superintendence, and Government, of Female Prisoners. L.: John & Arthur Arch, 1827. P. 23.

658

PP 1818 (275), Report from the Committee on the Prisons. P. 41.

659

PP 1835 (438). First Report from the Select Committee of the House of Lords Appointed to Inquire into the Present State of the Several Gaols and Houses of Correction in England and Wales (1835). P. 339.

660

См., например: Walsh W. The Secret History of the Oxford Movement. L.: Swan Sonnenschein, 1897.

661

Spring Rice M. Working-Class Wives: Their Health and Conditions [1939; 2nd edn.]. L.: Virago, 1981. P. 114.

662

Langhamer C. Women’s Leisure in England 1920–1960. Manchester: Manchester University Press, 2000. P. 133.

663

Jephcott P. Married Women Working. L.: George Allen & Unwin, 1962. P. 3. См. также: Kynaston D. Family Britain 1951–1957. L.: Bloomsbury, 2009. P. 460.

664

Davies A. Leisure, Gender and Poverty. Buckingham: Open University Press, 1992. P. 35.

665

Roberts R. The Classic Slum. Harmondsworth: Penguin, 1973. P. 49–50. См. также: Winter J. London’s Teeming Streets 1830–1914. L.: Routledge, 1993. P. 67.

666

Bakke E. W. The Unemployed Man: A Social Study. L.: Nisbet and Co., 1933. P. 189.

667

Burnett J. Liquid Pleasures: A Social History of Drinks in Modern Britain. L.: Routledge, 1999. P. 137–139; Kynaston D. Modernity Britain, 1957–1962: Books 1 & 2. L.: Bloomsbury, 2015. P. 62.

668

Woolf V. A Room of One’s Own [1929]. L.: Chatto & Windus, 1984. P. 97. [Вулф В. Своя комната / Пер. Н. И. Рейнгольд // Вулф В. Обыкновенный читатель. М.: Наука, 2012. С. 517.]

669

Dayus K. Her People. L.: Virago, 1982. P. 3.

670

Local Government Boards for England and Wales, and Scotland, Report of the Committee appointed by the President of the Local Government Board and the Secretary for Scotland to consider questions of building construction in connection with the provision of dwellings for the working classes in England and Wales, and Scotland, and report upon methods of securing economy and despatch in the provision of such dwellings [Tudor Walters Report] (1918). Cd 9191, 25.

671

Report of the Committee appointed by the President of the Local Government Board. P. 25.

672

Twentieth-Century British Social Trends / Eds A. H. Halsey, J. Webb [3rd edn.]. Basingstoke: Macmillan, 2000. P. 477.

673

Snell K. D. M. The Rise of Living Alone and Loneliness in History // Journal of Social History. 2017. Vol. 42. № 1. P. 9; Hall R. et al. The Pattern and Structure of One-Person Households in England and Wales and France // International Journal of Population Geography. 1997. № 3. P. 162–163.

674

Weightman G. Children of Light: How Electricity Changed Britain Forever. L.: Atlantic Books, 2011. P. 225.

675

Spring Rice M. Working-Class Wives. P. 132; Gavron H. The Captive Wife: Conflicts of Housebound Mothers. L.: Routledge & Kegan Paul, 1966. P. 49. См. также: Roberts E. Women and Families: An Oral History, 1940–1970. Oxford: Blackwell, 1995. P. 22–27; Light A. Common People: The History of an English Family. L.: Fig Tree, 2014. P. 240.

676

Johnson A. This Boy. L.: Corgi, 2014. О лондонском жилье вообще см.: White J. London in the Twentieth Century: A City and Its People. L.: Viking, 2001. P. 235–236.

677

Vincent D. Privacy: A Short History. Cambridge: Polity, 2016. P. 79–80.

678

Ministry of Housing and Local Government. Homes for Today & Tomorrow. L.: HMSO, 1961. P. 1, 2.

679

Ibid. P. 15. См. также: Burnett J. A Social History of Housing. L.: Methuen, 1986. P. 304–308.

680

Ministry of Housing and Local Government. Homes for Today & Tomorrow. P. 2.

681

Vincent D. Literacy and Popular Culture. England 1750–1914. Cambridge: Cambridge University Press, 1993. P. 28–29.

682

Phillipson Ch., Bernard M., Phillips J., Ogg J. The Family and Community Life of Older People. L.: Routledge, 2001. P. 243.

683

White C. Women’s Magazines 1693–1968. L.: Michael Joseph, 1970; Barrell J., Braithwaite B. The Business of Women’s Magazines. L.: Kogan Page, 1988; Hoggart R. The Uses of Literacy [1957]. L.: Penguin, 2009. P. 103–111, 182–197; Curran J., Seaton J. Power without Responsibility: The Press, Broadcasting and New Media in Britain [6th edn.]. L.: Routledge, 2003. P. 69–92.

684

Green E., Hebron S., Woodward D. Women’s Leisure, What Leisure? Houndmills: Macmillan, 1990. P. 84.

685

Creeke A. B. Stamp Collecting: A Guide for Beginners. L.: Thomas Nelson & Sons, [1915]. P. 273. См. также: Mackay J. Stamp Collecting. L.: Park Lane Press, 1980. P. 74; Melville F. J. Stamp Collecting [4th edn.]. L.: Hodder & Stoughton, 1978. P. 200; Davies H. The Joy of Stamps. L.: Robson Books, 1983. P. 18–21.

686

Davy T. The Hobbies Story. Dereham: Nostalgia Publications, 1998. P. 19–25; McKibbin R. Work and Hobbies in Britain, 1880–1950 // The Ideologies of Class: Social Relations in Britain, 1880–1950. Oxford: Clarendon Press, 1990. P. 141.

687

О последующем росте литературы для любителей моделей поездов – как на национальном, так и на глобальном уровне – см.: McHoy P. The World Guide to Model Trains. L.: Ward Lock, 1983. P. 16.

688

Цит. по: McReavy A. The Toy Story: The Life of Times of Inventor Frank Hornby. L.: Ebery Press, 2002. P. 165.

689

White C. Women’s Magazines 1693–1968. P. 96.

690

Briggs A. The BBC: The First Fifty Years. Oxford: Oxford University Press, 1985. P. 278.

691

Carr-Saunders A. M., Caradog Jones D., Moser C. A. A Survey of Social Conditions in England and Wales. Oxford: Clarendon Press, 1958. P. 246–247.

692

Briggs A., Burke P. A Social History of the Media: From Gutenberg to the Internet [3rd edn.]. Cambridge: Polity, 2009. P. 213.

693

Ellis J. Seeing Things: Television in the Age of Uncertainty. L.: I. B. Tauris, 2000. P. 41; Kynaston D. Family Britain 1951–1957. P. 670–671.

694

Taylor L., Mullan B. Uninvited Guests: The Intimate Secrets of Television and Radio. L.: Coronet, 1987. P. 184.

695

Ibid. P. 183. См. также: Collett P., Lamb R. Watching People Watching Television. Oxford: Department of Experimental Psychology, 1986. P. 15; Moran J. Armchair Nation: An Intimate History of Britain in Front of the TV. L.: Profile Books, 2013. P. 272.

696

Report of the Committee on Broadcasting, 1960 [Pilkington], Cmnd 1763. L.: HMSO, 1962. P. 21.

697

Halpern J. The History of the Crossword. L.: Andre Deutsch, 2016. P. 15.

698

Arnot M. A History of the Crossword Puzzle. L.: Papermac, 1982. P. 67.

699

Balfour S. A Clue to our Lives: 80 Years of the Guardian Crossword. L.: Guardian Books, 2008. P. 4.

700

Решение кроссворда из The Daily Telegraph стало неотъемлемой частью процесса отбора в Центр правительственной связи (британскую спецслужбу).

701

Gelber S. M. Hobbies: Leisure and the Culture of Work in America. N. Y.: Columbia University Press, 1999. P. 2–5.

702

McKibbin R. Work and Hobbies in Britain, 1880–1950. P. 142.

703

Hobson B. Coin Collecting as a Hobby. L.: Oak Tree Press, 1967. P. 11.

704

Hills J. W. A Summer on the Test [1924]. Ellesmere: The Medlar Press, 2016. P. 38.

705

См., например: Skues G. E. M. The Way of a Trout with a Fly. L.: A. C. Black, 1921.

706

Bourke J. Working-Class Cultures in Britain 1890–1960. Gender, class and ethnicity. L.: Routledge, 1994. P. 86.

707

Leisure Forecasts 2011–2015. Sheffield: Leisure Industries Research Centre, 2012. P. 32.

708

Carr-Saunders A. M. et al. A Survey of Social Conditions in England and Wales. P. 249.

709

Zweig F. The British Worker. Harmondsworth: Penguin, 1952. P. 149–153.

710

Slater E., Woodside M. Patterns of Marriage: A Study of Marriage Relationships in the Urban Working Classes. L.: Cassell, 1951. P. 86.

711

White C. Women’s Magazines 1693–1968. P. 156–162.

712

Hobbies Annual, 1959. Dereham: Hobbies Ltd, 1959. P. 37.

713

Jephcott P. Married Women Working. P. 123.

714

The Practical Householder. 1957. July. P. 659.

715

Moran J. Queuing for Beginners: The Story of Daily Life from Breakfast to Bedtime. L.: Profile Books, 2007. P. 133.

716

The Practical Householder. 1955. Oct. P. 15.

717

The Practical Householder. 1955. July. Passim.

718

Elborough T. A Walk in the Park: The Life and Times of a People’s Institution. L.: Jonathan Cape, 2016. P. 228.

719

Mass Observation. File Report: Work and Leisure (1948). P. 3. См. также: Mass Observation. An Enquiry into People’s Homes. L.: John Murray, 1943. P. 200.

720

Twentieth-Century British Social Trends. 442.

721

Ср. о том, как покупка автомобиля Ford Anglia в 1959 году преобразила жизнь Алана Джонсона в его новом поместье: Johnson A. Please, Mister Postman: A Memoir. L.: Transworld Publishers, 2014. P. 124.

722

Leisure Forecasts 2011–2015. P. 38; Franklin A. Animals and Modern Cultures. L.: Sage, 1999. P. 89.

723

Bradshaw J. The Animals Among Us: The New Science of Anthrozoology. L.: Allen Lane, 2017. P. 94–96.

724

Solnit R. Wanderlust: A History of Walking. L.: Verso, 2001. P. 267.

725

Smith H. L., Sir. The New Survey of London Life and Labour. 9 vols. L.: P. S. King, 1930–1935. Vol. IX. P. 61; The Social Survey of Merseyside / Ed. D. Caradog Jones. 3 vols. Liverpool: University Press of Liverpool, 1934. Vol. 3. P. 294.

726

Holt R. Sport and the British: A Modern History. Oxford: Oxford University Press 1990. P. 199–200.

727

Woolf V. Street Haunting: A London Adventure // Woolf V. Street Haunting and Other Essays / Ed. S. N. Clarke [1927]. L.: Vintage Books, 2014. P. 225–226. [Вульф В. Долгая прогулка: лондонское приключение / Пер. А. Лобановой // Интерпоэзия. 2015. № 2 (http://interpoezia.org/content/dolgaya-progulka-londonskoe-priklyuchenie-1930/).] См. также: Elkin L. Flâneuse: Women Walk the City in Paris, New York, Tokyo, Venice and London. L.: Chatto & Windus, 2016. P. 86. Ср.: Machen A. The London Adventure: Or the Art of Wandering. L.: Martin Secker, 1924.

728

Self W. et al. «Would That All Journeys Were on Foot»: Writers on the Joy of Walking // Guardian. 2018. 18 Sept.

729

Sinclair I. Lights Out for the Territory. L.: Penguin, 2003. P. 4.

730

Zweig F. The British Worker. P. 150.

731

Epidemic in the United States: «Cross-Words» // Manchester Guardian. 1925. 21 Jan. P. 9.

732

Hannas L. The English Jigsaw Puzzle 1760–1890. L.: Wayland, 1972. P. 14–28; Tyler T. British Jigsaw Puzzles of the Twentieth Century. Shepton Beauchamp: Richard Dennis, 1997. P. 9–10.

733

McCann Ch. Master Pieces: The Art History of Jigsaw Puzzles. Portland, OR: Collector’s Press, 1998. P. 7–8.

734

Drabble M. The Pattern in the Carpet: A Personal History with Jigsaws. L.: Atlantic Books, 2009. P. 6.

735

Ibid. P. XIII.

736

Davies H. The Joy of Stamps. L.: Robson Books, 1983. P. 12.

737

Ibid. P. 13.

738

Garfield S. The Error World: An Affair with Stamps. L.: Faber & Faber, 2008. P. 91.

739

Ibid. P. 212.

740

Spring Rice M. Working-Class Wives. P. 94.

741

Ibid. О сохраняющейся домашней изоляции неработающих матерей см.: Hobson D. Housewives: Isolation as Oppression // Women Take Issue / Ed. the Women’s Study Group, University of Birmingham. L.: Hutchinson, 1978. P. 85–90.

742

Spring Rice M. Working-Class Wives. P. 109, 112.

743

Box K. The Cinema and the Public. L.: Mass Observation, 1946. P. 1–2; Richards J. The Age of the Dream Palace: Cinema and Society in 1930s Britain. L.: I. B. Tauris, 2010. P. 12–15; Davies A. Leisure, Gender and Poverty. P. 73.

744

The Social Survey of Merseyside. Vol. 3. P. 275–280.

745

Malcolmson P., Malcolmson R. A Free-Spirited Woman: The London Diaries of Gladys Langford, 1936–1940. Woodbridge: The London Record Society & The Boydell Press, 2014. P. 18, 28, 47, 49.

746

Last N. The Diaries of Nella Last / Eds P. Malcolmson, R. Malcolmson. L.: Profile Books, 2012. P. 244.

747

Ibid. P. 238.

748

Eyles M. L. The Woman in the Little House. L.: Grant Richards, 1922. P. 117.

749

Mass Observation. Man and His Cigarette (Dec. 1949). P. 1–2; Moran J. Queuing for Beginners. P. 101.

750

Kynaston D. Family Britain 1951–1957. P. 173.

751

Hilton M. Smoking in British Popular Culture 1800–2000. Manchester: Manchester University Press, 2000. P. 5.

752

Dowrick S. Intimacy and Solitude. L.: The Women’s Press, 1992. P. 159; Kynaston D. Modernity Britain, 1957–1962. P. 385.

753

См., например: Mackenzie C. Sublime Tobacco. L.: Chatto & Windus, 1957. P. 1.

754

Mass Observation. Man and His Cigarette. P. 103–104. См. также: Hilton M. Smoking and Sociability // Smoke: A Global History of Smoking / Eds S. L. Gilman, Zh. Xun. L.: Reaktion Books, 2004. P. 126.

755

Apperson G. L. The Social History of Smoking. L.: Martin Secker, 1914. P. 159–168.

756

Barrie J. M. My Lady Nicotine. L.: Hodder & Stoughton, 1890. P. 12.

757

Graham S. The Gentle Art of Tramping. L.: Robert Holden, 1927. P. 163.

758

Mass Observation. File Report 818: Smoking Trends (Aug. 1941). P. 1–2.

759

Mass Observation. Man and His Cigarette. P. 144–145.

760

Klein R. Cigarettes are Sublime. Durham, NC: Duke University Press, 1993. P. 3.

761

Mass Observation. File Report 818: Smoking Trends. P. 6.

762

Обзор негативных медицинских отзывов середины XIX века о курении см.: To Smoke, or Not to Smoke? // All The Year Round. 1865. 27 May. P. 413–418.

763

Mass Observation. Man and His Cigarette. P. 4.

764

Office for National Statistics. Adult Smoking Habits in the UK: 2015 (7 Mar 2017). P. 3–4.

765

Bauld L. The Impact of Smoking Legislation in England: Evidence Review (University of Bath and Department of Health, March 2011). P. 10; Hargreaves K. et al. The Social Context of Change in Tobacco Consumption Following the Introduction of «Smokefree» England Legislation: A Qualitative, Longitudinal Study // Social Science & Medicine. 2010. Vol. 71. № 3. P. 459–466.

766

Marryat, Captain. Newton Forster, or, The Merchant Service [1832]. L.: Richard Bentley, 1838. P. 42.

767

Mass Observation. Man and His Cigarette. P. 12.

768

The Smoking-Room at the Club // The Cornhill Magazine. 1862. Vol. 6. № 34. P. 513.

769

Hilton M. Smoking and Sociability. P. 127–128.

770

Mass Observation. Man and His Cigarette. P. 133.

771

Apperson G. L. The Social History of Smoking. P. 200.

772

Антологию писательских практик см. в: Redway G. Tobacco Talk and Smokers’ Gossip. L.: G. Redway, 1884. P. 63–91.

773

Mass Observation. Man and His Cigarette. P. 136.

774

Tinkler P. Smoke Signals: Women, Smoking and Visual Culture. Oxford: Berg, 2006. P. 62, 206.

775

Анализ конфликта см. в: Jackson M. Stress in Post-War Britain: An Introduction // Stress in Post-War Britain, 1945–1985 / Ed. M. Jackson. L.: Pickering & Chatto, 2015. P. 9; Jackson M. The Age of Stress: Science and the Search for Stability. Oxford: Oxford University Press, 2013. P. 246–251.

776

Klein R. Cigarettes are Sublime. P. 138.

777

Kingsley Ch. Westward Ho! [1855]. L.: Collins, 1953. P. 164. [Кингсли Ч. Вперед, на Запад! / Пер. под ред. М. Левидова. М.: Вече, 2009. С. 95.]

778

Dickens Ch. Great Expectations [1860–1861]. Harmondsworth: Penguin, 1965. P. 346. [Диккенс Ч. Большие надежды. С. 350. В оригинале: «…I should ha’ turned into a molloncolly-mad sheep myself, if I hadn’t a had my smoke».]

779

Mass Observation. Man and His Cigarette. P. 138.

780

Hammond C., Lewis G. The Rest Test: Preliminary Findings from a Large-Scale International Survey on Rest // The Restless Compendium: Interdisciplinary Investigations of Rest and Its Opposites / Eds F. Callard et al. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2016. P. 63. См. также: Hammond C. The Art of Rest: How to Find Respite in the Modern Age. Edinburgh: Canongate, 2019.

781

Mass Observation. Man and His Cigarette. P. 140.

782

Ibid.

783

О правилах, определяющих расстояние, которое рыбаки должны были держать друг от друга на берегу реки, см. выше: гл. 3, с. 153.

784

Roberts M. A Humble Fisherman. L.: Grayson & Grayson, 1932. P. 24. См. также: Paxman J. Fish, Fishing and the Meaning of Life. L.: Michael Joseph, 1994. P. 444.

785

Ibid. P. 25.

786

Ibid. P. 24.

787

Здесь и далее цитаты из «Ностромо» даются в пер. Е. Коротковой.

788

Conrad J. Nostromo [1904]. Oxford: Oxford University Press, 2007. P. 356. [Здесь и далее цитаты из «Ностромо» даются в переводе Е. Коротковой.]

789

Watt I. Joseph Conrad: Nostromo. Cambridge: Cambridge University Press, 1988. P. 63–64; Lord U. Solitude versus Solidarity in the Novels of Joseph Conrad. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 1998. P. 209, 228–229, 242–245, 281.

790

Conrad J. Nostromo. P. 356.

791

Ibid. P. 227.

792

Marten H. Conrad’ s Skeptic Reconsidered: A Study of Martin Decoud // Nineteenth-Century Fiction. 1972. Vol. 27. № 1. P. 81–94; Oates J. C. «The Immense Indifference of Things»: The Tragedy of Conrad’ s «Nostromo» // Novel. 1975. Vol. 9. № 1. P. 11; Berthoud J. Joseph Conrad: The Major Phase. Cambridge: Cambridge University Press, 1978. P. 111; Oxford Reader’s Companion to Conrad / Eds O. Knowles, G. M. Moore. Oxford: Oxford University Press, 2000. P. 101.

793

Conrad J. Nostromo. P. 356–357.

794

Ibid. P. 300.

795

Ibid. P. 356.

796

Conrad J. Nostromo. P. 359.

797

Ibid.

798

Hudson W. H. A Shepherd’ s Life [1910]. L.: Futura, 1979. P. 34.

799

Williams R. The Country and the City [1973]. L.: Vintage, 2016. P. 370–371.

800

Murray G. The Gentle Art of Walking. L.: Blackie & Son, 1939. P. 285; Marples M. Shanks’s Pony: A Study of Walking. L.: J. M. Dent, 1959. P. 144–145, 183.

801

Graham S. The Gentle Art of Tramping. L.: Robert Holden, 1927. P. 2. Ср.: Burroughs J. The Exhilaration of the Road // In Praise of Walking. L.: Arthur C. Fifield, 1905. P. 67.

802

Nordius J. «I Am Myself Alone»: Solitude and Transcendence in John Cowper Powys. Göteborg: Acta Universitatis Gothoburgensis, 1997. P. 22–42.

803

Powys J. C. A Philosophy of Solitude. L.: Jonathan Cape, 1933. P. 39.

804

Powys J. C. In Defence of Sensuality. L.: Victor Gollancz, 1930. P. 9. См. также: Anson P. F. The Quest of Solitude. L.: J. M. Dent, 1932. P. 107.

805

Powys J. C. A Philosophy of Solitude. P. 55.

806

Krissdottir M. John Cowper Powys and the Magical Quest. L.: Macdonald General Books, 1980. P. 27.

807

Powys J. C. A Philosophy of Solitude. P. 76.

808

Ibid. P. 79.

809

Ibid. P. 49, 66.

810

Ibid. P. 12.

811

Ibid. P. 51.

812

Ibid. P. 3.

813

Powys J. C. In Defence of Sensuality. P. 278.

814

Taplin K. The English Path [2nd edn.]. Sudbury: Perry Green Press, 2000. P. 1.

815

Brassley P. Output and Technical Change in Twentieth-Century British Agriculture // Agricultural History Review. 2000. Vol. 48. № 1. P. 73–74.

816

Kitchen F. Brother to the Ox [1940]. Toller Fratrum: Little Toller Books, 2015. P. 154.

817

Gershuny J. I., Fisher K. Leisure in the UK across the 20th Century. Colchester: Institute for Social and Economic Research, 1999. P. 28.

818

Moran J. Queuing for Beginners: The Story of Daily Life from Breakfast to Bedtime. L.: Profile Books, 2007. P. 133.

819

Coverley M. The Art of Wandering: The Writer as Walker. Harpenden: Oldcastle Books, 2012.

820

Merrill J. M. Walking My Way. L.: Chatto & Windus, 1984. P. 159.

821

Gros F. A Philosophy of Walking. P. 62.

822

См. выше: гл. 2, с. 106.

823

Ellmann L. Sweet Desserts. L.: Penguin, 1989. P. 81.

824

Mahler R. Stillness: Daily Gifts of Solitude. Boston, MA: Red Wheel, 2003. P. 125–126.

825

Lane B. C. The Solace of Fierce Landscapes. N. Y.: Oxford University Press, 1998. P. 212.

826

Strayed Ch. Wild: A Journey from Lost to Found. L.: Atlantic Books, 2015. [Рус. пер.: Стрэйд Ш. Дикая: Опасное путешествие как способ обрести себя / Пер. Л. Ошеверова. М.: Эксмо, 2015.] Книга была экранизирована в 2017 году.

827

Abbey E. Desert Solitaire: A Season in the Wilderness [1968]. L.: Robin Clark, 1992. P. 6.

828

Ibid. P. 130.

829

Krakauer J. Into the Wild. L.: Macmillan, 1996. [Рус. пер.: Кракауэр Дж. В диких условиях / Пер. Д. Куликова. М.: Эксмо, 2015.] Книга была экранизирована в 2007 году.

830

Macfarlane R. The Wild Places. L.: Granta Books, 2007. P. 76.

831

Macdonald H. H is for Hawk. L.: Jonathan Cape, 2014. См. также: MacDonald H. H is for Hawk: A New Chapter (BBC Two, 19 Oct. 2017).

832

Mabey R. The Unofficial Countryside. L.: Collins, 1973. P. 12.

833

Ibid. P. 10.

834

Farley P., Roberts M. S. Edgelands: Journeys into England’ s True Wilderness. L.: Jonathan Cape, 2011. P. 5–6.

835

Korpola K., Staats H. The Restorative Qualities of Being Alone with Nature // The Handbook of Solitude: Psychological Perspectives on Social Isolation, Social Withdrawal, and Being Alone / Eds R. J. Coplan, J. C. Bowker. Chichester: Wiley Blackwell, 2014. P. 351; Berman M. G. et al. The Cognitive Benefits of Interacting with Nature // Psychological Science. 2008. Vol. 19. № 2. P. 1211; Carr N. The Shallows: How the Internet is Changing the Way We Think, Read and Remember. L.: Atlantic Books, 2010. P. 219.

836

Self W., Steadman R. Psychogeography. L.: Bloomsbury, 2007. См. также: Nicholson G. The Lost Art of Walking. Chelmsford: Harbour Books, 2010. P. 46–53.

837

См. выше: гл. 2, с. 84–86.

838

Sinclair I. Lights Out for the Territory. L.: Penguin, 2003. P. 4.

839

Self W., Steadman R. Psychogeography. P. 20–38.

840

См. выше: гл. 2, с. 89–90, 107–108.

841

Self W., Steadman R. Psychogeography. P. 157.

842

Greif M. Against Everything. L.: Verso, 2016. P. 5.

843

См. обсуждение в: Solnit R. Wanderlust: A History of Walking. L.: Verso, 2001. P. 264–265.

844

См.: Honnold A., Roberts D. Alone on the Wall: Alex Honnold and the Ultimate Limits of Adventure. L.: Macmillan, 2015; Synnott M. The Impossible Climb: Alex Honnold, El Capitan and the Climbing Life. L.: Allen & Unwin, 2019. См. также фильм «Фри-соло» (2018, реж. Дж. Чин и Э. Ч. Васархели).

845

Slocum J. Sailing Alone Around the World [1900]. L.: Century Publishing, 1984.

846

См., например: Gerbault A. The Flight of the «Firecrest». L.: H. F. & G. Witherby, 1926. P. 40, 45; Knox-Johnston R. A World of My Own. L.: Cassell, 1969. P. 130; Blyth Ch. The Impossible Voyage. L.: Hodder & Stoughton, 1971. P. 37.

847

Об этой организации и вообще о влиянии Слокама см.: Howells V. Sailing into Solitude. <?>: Landsker Publications, 2011. P. 255–259.

848

Slocum J. Sailing Alone Around the World. P. 134. [Слокам Дж. Один под парусом вокруг света / Пер. В. Блувштейна. СПб.: Амфора, 2016. С. 122.]

849

Tomalin N., Hall R. The Strange Voyage of Donald Crowhurst. L.: Hodder & Stoughton, 1970. P. 104.

850

MacArthur E. Taking on the World. L.: Michael Joseph, 2002. P. 283.

851

Slocum J. Sailing Alone Around the World. P. 141. [Слокам Дж. Один под парусом вокруг света. С. 129–130.]

852

Ridgway J. Journey to Ardmore. L.: Hodder & Stoughton, 1971. P. 193.

853

Tomalin N., Hall R. The Strange Voyage of Donald Crowhurst. P. 104.

854

Slocum J. Sailing Alone Around the World. P. 227. [Слокам Дж. Один под парусом вокруг света. С. 224.]

855

Knox-Johnston R. A World of My Own. P. 82.

856

Callahan S. Adrift: Seventy-Six Days Lost at Sea. N. Y.: Bantam Press, 1986.

857

Knox-Johnston R. A World of My Own. P. 70.

858

Slocum J. Sailing Alone Around the World. P. 51. [Слокам Дж. Один под парусом вокруг света. С. 29.]

859

Chichester F. Gipsy Moth Circles the World. L.: Hodder & Stoughton, 1967. P. 110. [Чичестер Ф. Кругосветное плавание «Джипси Мот» / Пер. Г. Н. Топоркова. М.: Прогресс, 1969. С. 139.]

860

Knox-Johnston R. A World of My Own. P. 56.

861

Nichols P. A Voyage for Madmen. L.: Profile Books, 2001. P. 255.

862

Blyth Ch. The Impossible Voyage. P. 130.

863

Moitessier B. The Long Way / Transl. W. Rodarmor. L.: Adlard Coles, 1974. P. 4.

864

Ibid. P. 62.

865

Eakin Ch. A Race Too Far. L.: Ebury Press, 2009. P. 179–201.

866

Tomalin N., Hall R. The Strange Voyage of Donald Crowhurst. P. 39; Eakin Ch. A Race Too Far. P. 212.

867

MacArthur E. Full Circle. L.: Michael Joseph, 2010. P. 15–16.

868

The Himalayan Database. 2019. 1 July // www.himalayandatabase.com/2018 Season/Lists/2018/Spring/A1.html.

869

Knox-Johnston R. A World of My Own. P. 54. Роль Нокса-Джонстона и других соревнующихся в морском патриотизме рассмотрена в: Anderson J. R. L. The Ulysses Factor: The Exploring Instinct in Man. L.: Hodder & Stoughton, 1970. P. 245–249.

870

Gerbault A. In Quest of the Sun. L.: Hodder & Stoughton, [1929]. P. 77.

871

Moitessier B. The Long Way. P. 163.

872

См., например, ее недавнюю публикацию: Reuse: Rethinking Packaging (Ellen MacArthur Foundation, 2019).

873

Обзор откликов в различных медиа см.: Renehan E. Desperate Voyage: Donald Crowhurst, The London Sunday Times Golden Globe Race, and the Tragedy of Teignmouth Electron. Wickford, RI: New Street Communications, 2016. P. 105–106.

874

«Гонка века» («The Mercy») с Колином Фёртом и «Кроухёрст» («Crowhurst») с Джастином Сэлинджером.

875

Moitessier B. The Long Way. P. 171.

876

Anson P. F. The Quest of Solitude. L.: J. M. Dent, 1932. P. 262–263.

877

Eakin Ch. A Race Too Far. P. 240–260.

878

Tomalin N., Hall R. The Strange Voyage of Donald Crowhurst. P. 249; Nichols P. A Voyage for Madmen. P. 265–274; Bender M. Yachting and Madness // Journal for Maritime Research. 2013. Vol. 15. № 1. P. 83–93.

879

HM Inspector of Prisons. Urgent Notification: HM Prison Exeter (30 May 2018).

880

Smith P. Sch. The Effects of Solitary Confinement on Prison Inmates: A Brief History and Review of the Literature // Crime and Justice. 2006. Vol. 34. № 1. P. 468–469.

881

Shalev Sh., Edgar K. Deep Custody: Segregation Units and Close Supervision Centres in England and Wales. L.: Prison Reform Trust, Oct. 2015. P. V.

882

Rhodes L. A. Total Confinement: Madness and Reason in the Maximum Security Prison. Berkeley: University of California Press, 2004. P. 21–60; Metzner J. L., Fellner J. Solitary Confinement and Mental Illness in US Prisons: A Challenge for Medical Ethics // Journal of the American Academy of Psychiatry and the Law. 2010. № 38. P. 104–107. Данные по американским заключенным, содержащимся в одиночных камерах, не включают в себя содержащихся в центрах временного пребывания иммигрантов, в окружных тюрьмах и в учреждениях для несовершеннолетних.

883

Shalev Sh., Edgar K. Deep Custody. P. 40.

884

Shalev Sh. A Sourcebook on Solitary Confinement. L.: Mannheim Centre for Criminology, 2008. P. 10.

885

Британская медицинская ассоциация, Королевский колледж психиатров и Королевский колледж педиатрии и детского здоровья. См.: British Medical Association. Our Joint Position Statement on the Medical Role in Solitary Confinement (L., Mar. 2018).

886

HM Inspector of Prisons. Report on an Announced Inspection of HMP Wormwood Scrubs, 31 July – 11 Aug. 2017 (2017).

887

HM Chief Inspector of Prisons for England and Wales. Annual Report 2017–2018 (11 July 2018). P. 15.

888

UK Prison Population Statistics (23 July 2019) // https://researchbriefings.parliament.uk/ResearchBriefing/Summary/SN04334#fullreport; Pryce V. Prisonomics. L.: Biteback, 2013. P. 249.

889

Liebling A. Prisons and Their Moral Performance. Oxford: Oxford University Press, 2005. P. 456.

890

Independent Monitoring Board. HMP Bedford – IMB Statement in Response to Urgent Notification (13 Sept. 2018). См. также: HM Inspectorate of Prisons. Debriefing Paper: Full Inspection of: HMP Bedford, 28 Aug. – 6 Sep. 2018 (2018).

891

Shalev Sh., Edgar K. Deep Custody. P. VI.

892

HM Chief Inspector of Prisons. Urgent Notification: HM Prison Birmingham (16 August 2018).

893

Children’s Commissioner for England. Report on the Use of Segregation in Youth Custody in England (L., Oct. 2018). P. 7. В начале марта 2019 года сообщалось, что учреждение для малолетних правонарушителей в Эйлсбери было подвергнуто специальным мерам, после того как было установлено, что заключенные содержатся в изоляторе до трех месяцев подряд.

894

Fromm-Reichmann F. On Loneliness // Fromm-Reichmann F. Psychoanalysis and Psychotherapy: Selected Papers of Frieda Fromm-Reichmann / Ed. D. M. Bullard. Chicago: University of Chicago Press, 1959. P. 333. О ее работах по одиночеству см. ниже: гл. 7, с. 332–333.

895

Burney Ch. Solitary Confinement. L.: Clerke & Cockeran, 1952. P. 150. О Бёрни и о том, как он использовал вынужденное свободное время, см.: Koch Ph. Solitude: A Philosophical Encounter. Chicago: Open Court, 1994. P. 107–108.

896

Bone E. Seven Years Solitary. Oxford: Bruno Cassirer, 1966. P. 101.

897

Ibid. P. 103.

898

Waite T. Taken on Trust. L.: Hodder & Stoughton, 1993. P. 117. См. также три другие его книги: Waite T. Footfalls in Memory: Reflections on Solitude. L.: Hodder & Stoughton, 1996; Waite T. Out of the Silence: Memories, Poems, Reflections. L.: SPCK, 2016; Waite T. Solitude: Memories, People, Places. L.: SPCK, 2017.

899

Waite T. Taken on Trust. P. 117. Позднее Уэйт опубликовал антологию выдержек из книг, прочитанных им в одиночном заключении. См.: Waite T. Footfalls in Memory.

900

Le Carré J. The Pigeon Tunnel. L.: Viking, 2016. P. 252–253. [Ле Карре Дж. Голубиный туннель. Истории из моей жизни / Пер. Л. Трониной. М.: АСТ; Corpus, 2008. C. 297.]

901

Ibid. P. 254. [Там же. С. 298.]

902

Dowrick S. Intimacy and Solitude. L.: The Women’s Press, 1992. P. 153. Свежий пример выживания в американской системе одиночного тюремного заключения см.: Woodfox A. Solitary. N. Y.: First Grove Atlantic, 2019. Это мемуары бывшего члена организации «Черные пантеры»; его поддерживали верность политическим взглядам и чувство несправедливости, вызванное приговором за убийство, который в конце концов был отменен.

903

Waite T. Taken on Trust. P. 108.

904

Ibid. P. 196.

905

Ibid. P. 218.

906

Merton Th. The Seven Storey Mountain [1948]. L.: Sheldon Press, 1975. О том, как книга была встречена, см.: Furlong M. Merton: A Biography. L.: Collins, 1980. P. 153–162.

907

Coady M. F. Merton and Waugh: A Monk, a Crusty Old Man, & the Seven Storey Mountain. Brewster, MA: Paraclete Press, 2015.

908

О традиционном характере их структуры см.: MacCulloch D. Silence: A Christian History. L.: Allen Lane, 2013. P. 229.

909

Merton Th. The Seven Storey Mountain. P. 163–164.

910

Ibid. P. 321.

911

Об английском возрождении затворничества и о влиянии на него Томаса Мёртона см.: Clare M., Mother. Eremitical Revival in the Anglican Church in the Twentieth Century // Solitude and Communion: Papers on the Hermit Life / Ed. A. M. Allchin. [1977; 2nd edn.]. Oxford: SLG Press, 2014. P. 78–94.

912

О послевоенном расширении цистерцианских общин см.: Lekai L. J. The Cistercians: Ideals and Reality. Kent, OH: Kent State University Press, 1977. P. 209–210.

913

Merton Th. The Seven Storey Mountain. P. 325.

914

Corbin A. A History of Silence / Transl. J. Birrell [2016]. Cambridge: Polity, 2018. P. 42–48.

915

Более недавнее рассмотрение такого подхода см. в: Muers R. Keeping God’ s Silence. Oxford: Blackwell, 2004. P. 11.

916

Merton Th. Notes for a Philosophy of Solitude // Merton Th. Disputed Questions. L.: Hollis & Carter, 1961. P. 190.

917

Ibid. P. 180–181. См. также: Merton Th. Thoughts in Solitude. L.: Burns & Oates, 1958. P. 69; Senechal D. Republic of Noise: The Loss of Solitude in Schools and Culture. Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2014. P. 22.

918

Merton Th. The Seven Storey Mountain. P. 190.

919

Merton Th. Notes for a Philosophy of Solitude. P. 183.

920

Ibid. P. 190.

921

Merton Th. Thoughts in Solitude. P. 72.

922

Merton Th. The Waters of Silence, with a Foreword by E. Waugh. L.: Hollis & Carter, 1950.

923

Allchin A. M. The Solitary Vocation: Some Theological Considerations // Solitude and Communion. P. 9.

924

Merton Th. Notes for a Philosophy of Solitude. P. 204.

925

Ibid. P. 185.

926

Fermor P. L. A Time to Keep Silence [1953]. L.: John Murray, 1982. P. 33.

927

Leclercq D. J. Alone with God. L.: Hodder & Stoughton, 1962. P. 38.

928

MacCulloch D. Silence. P. 229; Lekai L. J. The Cistercians. P. 213.

929

Furlong M. Merton: A Biography. P. 239.

930

Merton Th. Turning Toward the World: The Pivotal Years / Ed. V. A. Kramer. San Francisco: HarperSanFrancisco, 1997. P. 64. (Запись от 14 нояб. 1960 года.)

931

Merton Th. New Seeds of Contemplation. L.: Burns & Oates, 1962. P. 41.

932

Furlong M. Merton: A Biography. P. 244.

933

Merton Th. Turning Toward the World. P. 216.

934

Finley J. Merton’s Palace of Nowhere. Notre Dame, IN: Ave Maria Press, 1978.

935

Цит. по: Stanford P. Cardinal Hume and the Changing Face of English Catholicism. L.: Geoffrey Chapman, 1999. P. 196.

936

Lekai L. J. The Cistercians. P. 210.

937

Pepinster C. Crucial Test for Benedictine Monks’ New Leader as Order Faces Sex Abuse Scrutiny // Guardian. 2017. 13 Oct.

938

Davie G. Religion in Britain: A Persistent Paradox [2nd edn.]. Chichester: John Wiley, 2015. P. 37.

939

Larkin Ph. Vers de Société // The New Statesman. 1971. 18 June. P. 854.

940

Scorer R. Betrayed: The English Catholic Church and the Sex Abuse Crisis. L.: Biteback, 2014; Pepinster C. Crucial Test for Benedictine Monks’ New Leader…; MacCulloch D. Silence. P. 203–204.

941

См. выше: гл. 4, с. 190–192, 222–223.

942

О посещении храмов см.: Brierley P. The Tide is Running Out: What the English Church Attendance Survey Reveals. L.: Christian Research, 2000. P. 27; Heelas P., Woodhead L. The Spiritual Revolution: Why Religion is Giving Way to Spirituality. Oxford: Blackwell, 2005. P. 51.

943

Доклад епископа Челмсфордского на Национальной кафедральной конференции 2018 года.

944

Davis W. Into the Silence. L.: The Bodley Head, 2011. P. 279, 300–301.

945

Mackenzie V. Cave in the Snow: Tenzin Palmo’s Quest for Enlightenment. L.: Bloomsbury, 1998. P. 79. Пещера была столь мала, что Тензин Палмо не могла даже спать лежа.

946

De Waal E. Seeking God: The Way of St Benedict. L.: HarperCollins, 1996. P. 26.

947

De Waal E. A Retreat with Thomas Merton [3rd edn.]. L.: Canterbury Press, 2010. P. 14–15.

948

De Waal E. Living with Contradiction: Benedictine Wisdom for Everyday Living. Norwich: Canterbury Press, 2003. P. 13.

949

Содержательный обзор этой вселенной см. в: Heelas P., Woodhead L. The Spiritual Revolution.

950

Vincett G., Woodhead L. Spirituality // Religions in the Modern World: Traditions and Transformations / Ed. L. Woodhead et al. [2nd edn.]. L.: Routledge, 2009. P. 320–322.

951

Batchelor S. Alone with Others: An Existential Approach to Buddhism. N. Y.: Grove Weidenfeld, 1983. P. 69. См. также: Turner G. The Power of Silence: The Riches that Lie Within. L.: Bloomsbury 2014. P. 175–198.

952

Thompson C. Mindfulness and the Natural World: Bringing Our Awareness Back to Nature. L.: Leaping Hare Press, 2018. P. 8.

953

Housden R. Retreat: Time Apart for Silence & Solitude. L.: Thorsons, 1995.

954

Salmon P., Matarese S. Mindfulness Meditation: Seeking Solitude in Community // The Handbook of Solitude. P. 335–350.

955

Kabat-Zinn J. Full Catastrophe Living. L.: Piatkus, 2004. P. 20.

956

Ibid. P. 23.

957

О затратах на «ретриты» и об их популярности среди образованного среднего класса см.: De Waal E. A Retreat with Thomas Merton. P. 13; Heelas P., Woodhead L. The Spiritual Revolution. P. 93.

958

Purser R. E. McMindfulness: How Mindfulness became the New Capitalist Spirituality. L.: Repeater Books, 2019. P. 14–34; Forbes D. Mindfulness and Its Discontents: Education, Self and Social Transformation. Black Point, NS: Fernwood Publishing, 2019. P. 25–45.

959

HM Government. A Connected Society: A Strategy for Tackling Loneliness – Laying the Foundations for Change (L.: Department for Digital, Culture, Media and Sport, Oct. 2018). Стратегия была разработана только для Англии. Спустя две недели Трейси Крауч ушла в отставку по принципиальному решению, не имеющему отношения к этой стратегии.

960

Gov UK. Prime Minister Theresa May Launches Government’s First Loneliness Strategy (L.: Prime Minister’s Office, 15 Oct. 2018).

961

HM Government. A Connected Society. P. 6.

962

Co-op and British Red Cross. Trapped in a Bubble: An Investigation into Triggers for Loneliness in the UK (Dec. 2016). P. 17.

963

Office for National Statistics. Loneliness – What Characteristics and Circumstances are Associated with Feeling Lonely? (Apr. 2018). P. 2–3. Опрос проходил в Англии.

964

www.campaigntoendloneliness.org/the-facts-on-loneliness/.

965

Jo Cox Commission on Loneliness. Combatting Loneliness One Conversation at a Time: A Call to Action (2017). P. 8.

966

Впервые результаты исследования были обнародованы в программе «Все в уме» («All in the Mind») на «Би-би-си радио 4» 1 октября 2018 года.

967

Snell K. D. M. Spirits of Community: English Senses of Belonging and Loss, 1750–2000. L.: Bloomsbury Academic, 2016. См. также: Snell K. D. M. Agendas for the Historical Study of Loneliness and Lone Living // The Open Psychology Journal. 2015. № 8. Suppl 2-M2. P. 62.

968

The Age of Loneliness // BBC One. 2016. 18 Oct.; Killeen C. Loneliness: An Epidemic in Modern Society // Journal of Advanced Nursing. 1998. Vol. 28. № 4. P. 762–770.

969

Randall Ch., Corp A. Measuring National Well-being: European Comparisons, 2014 (Office for National Statistics, June 2014). Figs. 2, 6.

970

Bingham J. Britain the Loneliness Capital of Europe // Daily Telegraph. 2014. 18 June. См. также: Sanghani R. Generation Lonely: Britain’s Young People Have Never Been Less Connected // Daily Telegraph. 2014. 28 Dec. Цитируется без комментариев в недавнем обзоре по одиночеству: Sagan O., Miller E. Introduction // Narratives of Loneliness: Multidisciplinary Perspectives from the 21st Century / Eds O. Sagan, E. D. Miller. L.: Routledge, 2018. P. 1.

971

Monbiot G. The Age of Loneliness is Killing Us // Guardian. 2014. 14 Oct. См. также: Monbiot G. Why I Wrote an Album of Anthems for All the Lonely People // Guardian. 2016. 3 Oct.

972

Harris M. Solitude: In Pursuit of a Singular Life in a Crowded World. L.: Random House, 2017. P. 32.

973

HM Government. A Connected Society. P. 60.

974

Christina Victor et al. Loneliness, Social Isolation, and Living Alone in Later Life // Research Findings № 17, Growing Older Programme. Economic and Social Research Council, 2003, (www.growingolder.group.shef.ac.uk/ChristinaVic_F17.pdf). P. 1.

975

Wenger G. C. et al. Social Isolation and Loneliness in Old Age: Review and Model Refinement // Ageing and Society. 1996. № 16. P. 336. См. также: Fidler J. Loneliness. The Problems of the Elderly and Retired // The Journal of the Royal Society for the Promotion of Health. 1976. Vol. 96. № 1. P. 39–41; Peplau L. A. et al. Being Old and Living Alone // Loneliness: A Sourcebook of Current Theory, Research and Therapy / Eds L. A. Peplau, D. Perlman. N. Y.: John Wiley, 1982. P. 332.

976

См.: Hopewell-Ash E. L. Melancholia in Everyday Practice. L.: John Bale, 1934.

977

Moustakas C. E. Loneliness. Englewood Cliffs, NJ: Prentice Hall, 1961. P. 25.

978

Rokach A. Editorial: Loneliness Past and Present, and Its Effects on Our Lives // The Open Psychology Journal. 2015. № 8. Suppl 2-M1. P. 59.

979

HM Government. A Connected Society. P. 18. Источник: Perlman D., Peplau L. A. Toward a Social Psychology of Loneliness // Personal Relationships: 3. Relationships in Disorder / Eds S. Duck, R. Gilmour. L.: Academic Press, 1981. P. 32. См. также: Perlman D., Peplau L. A. Loneliness Research: A Survey of Empirical Findings // Preventing the Harmful Consequences of Severe and Persistent Loneliness / Eds L. A. Peplau, S. E. Goldston. Rockville, MD: US Department of Health and Human Services, 1984. P. 15; Heinrich L. M., Gullone E. The Clinical Significance of Loneliness: A Literature Review // Clinical Psychology Review. 2006. № 26. P. 698.

980

Russell D. W. et al. Is Loneliness the Same as Being Alone? // The Journal of Psychology. 2012. Vol. 146. № 1–2. P. 21; Weiss R. S. Loneliness: The Experience of Emotional and Social Isolation. Cambridge, MA: MIT Press, 1973. P. 15–22.

981

Dowrick S. Intimacy and Solitude. L.: The Women’s Press, 1992. P. 141. См. также: Townsend P. The Family Life of Old People. L.: Routledge & Kegan Paul, 1957. P. 166. Противоположный подход, позволяющий перемещаться между положительными и отрицательными аспектами одного и того же состояния уединения, см. в: Rubin K. H. Foreword: On Solitude, Withdrawal, and Social Isolation // The Handbook of Solitude: Psychological Perspectives on Social Isolation, Social Withdrawal, and Being Alone / Eds R. J. Coplan, J. C. Bowker. Chichester: Wiley Blackwell, 2014. P. XIII–XVII.

982

Dumm Th. Loneliness as a Way of Life. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2008. P. 40–41. См. также: Alberti F. B. This «Modern Epidemic»: Loneliness as an Emotion Cluster and a Neglected Subject in the History of Emotions // Emotion Review. 2018. Vol. 10. № 3. P. 2.

983

Tillich P. The Eternal Now: Sermons. L.: SCM Press, 1963. P. 11.

984

См., в частности: Galanaki E. The Origins of Solitude: Psychoanalytic Perspectives // The Handbook of Solitude. P. 71; Larson R., Lee M. The Capacity to Be Alone as a Stress Buffer // The Journal of Social Psychology. 1996. Vol. 136. № 1. P. 6; Turkle Sh. Alone Together: Why We Expect More from Technology and Less from Each Other. N. Y.: Basic Books, 2012. P. 288; Beach B., Bamford S.-M. Isolation: The Emerging Crisis for Older Men. A Report Exploring Experiences of Social Isolation and Loneliness among Older men in England. L.: Independent Age and International Longevity Centre, 2014. P. 3; Svendsen L. A Philosophy of Loneliness. L.: Reaktion Books, 2017. P. 107–108.

985

Mass Observation. File Reports: Women in Wartime (June 1940). P. 18.

986

Mass Observation. File Reports: The Crisis (June 1944). P. 68; cf. p. 70.

987

Ibid. P. 96.

988

Summerfield P. Reconstructing Women’s Wartime Lives. Manchester: Manchester University Press, 1998. P. 78–113.

989

Mass Observation. File Reports: Women and the War Effort (Dec. 1940). P. 28.

990

Last N. The Diaries of Nella Last / Eds P. Malcolmson & R. Malcolmson. L.: Profile Books, 2012. P. 25.

991

См., например: Samson E. D. Old Age in the New World. L.: The Pilot Press, 1944. P. 6–7.

992

Tunstall J. Old and Alone: A Sociological Study of Old People. L.: Routledge & Kegan Paul, 1966. P. 1–2; Office for National Statistics. Overview of the UK Population: Nov. 2018 (2018); Thane P. Old Age in English History: Past Experiences, Present Issues. Oxford: Oxford University Press, 2000. P. 333.

993

Sheldon J. H. The Social Medicine of Old Age. L.: Oxford University Press for the Nuffield Foundation, 1948. P. 190.

994

Ogg J. Living Alone in Later Life. L.: Institute of Community Studies, 2003. P. XII.

995

Sheldon J. H. The Social Medicine of Old Age. P. 135. См. также: Marris P. Widows and Their Families. L.: Routledge & Kegan Paul, 1958. P. 55; Essex M. J., Nam S. Marital Status and Loneliness among Older Women: The Differential Importance of Close Family and Friends // Journal of Marriage and Family. 1987. Vol. 49. № 1. P. 101; Phillipson Ch. et al. The Family and Community Life of Older People. L.: Routledge, 2001. P. 5–6; Rubinstein R. L. Singular Paths: Old Men Living Alone. N. Y.: Columbia University Press, 1986. P. 199.

996

Townsend P. The Family Life of Old People. P. 182.

997

Ibid. P. 175.

998

Townsend P. Isolation, Desolation and Loneliness // Shanas E. et al. Old People in Three Industrial Societies. L.: Routledge & Kegan Paul, 1968. P. 262.

999

См. выше: гл. 5, с. 231.

1000

Ogg J. Living Alone in Later Life. P. 26.

1001

Slater E., Woodside M. Patterns of Marriage: A Study of Marriage Relationships in the Urban Working Classes. L.: Cassell, 1951. P. 91–92.

1002

Young M., Willmott P. Family and Kinship in East London. Harmondsworth: Penguin, 1962. P. 149. Переоценку этого исследования см. в: Lawrence J. Inventing the «Traditional Working Class»: A Re-Analysis of Interview Notes from Young and Willmott’s Family and Kinship in East London // Historical Journal. 2016. Vol. 59. № 2. P. 567–593.

1003

Abrams M. Beyond Three-Score Years and Ten: A First Report on a Survey of the Elderly. Mitcham: Age Concern, 1978.

1004

В 2005 году журнал Broadcast назвал ее самой влиятельной британской телевизионной программой за всю историю.

1005

Carstairs G. M. This Island Now. L.: The Hogarth Press, 1963. P. 21.

1006

Jackson M. The Age of Stress: Science and the Search for Stability. Oxford: Oxford University Press, 2013. P. 6; Haggett A. Desperate Housewives, Neuroses and the Domestic Environment, 1945–1970. L.: Pickering & Chatto, 2012.

1007

Scull A. Madness in Civilization: A Cultural History of Insanity, from the Bible to Freud, from the Madhouse to Modern Medicine. L.: Thames & Hudson, 2016. P. 362. Данные касаются Англии и Уэльса.

1008

Goffman E. Asylums: Essays on the Condition of Mental Patients and Other Inmates. N. Y.: Vintage Books, 1961.

1009

Porter R. Madness: A Brief History. Oxford: Oxford University Press, 2002. P. 198.

1010

Andersson L. Loneliness Research and Interventions: A Review of the Literature // Aging & Mental Health. 1998. Vol. 2. № 4. P. 264–274.

1011

Статья существовала лишь в черновом варианте на момент ее смерти в 1957 году и была подготовлена к публикации спустя два года. См.: Fromm-Reichmann F. On Loneliness // Fromm-Reichmann F. Psychoanalysis and Psychotherapy: Selected Papers of Frieda Fromm-Reichmann / Ed. D. M. Bullard. Chicago: University of Chicago Press, 1959. P. 332.

1012

Ibid. P. 325.

1013

Ibid. P. 326.

1014

Эта теория получила развитие в: Hughes M., Gove W. R. Living Alone, Social Integration, and Mental Health // American Journal of Sociology. 1981. Vol. 87. № 1. P. 48–74; Heinrich L. M., Gullone E. The Clinical Significance of Loneliness: A Literature Review // Clinical Psychology Review. 2006. № 26. P. 695–696.

1015

Fromm-Reichmann F. On Loneliness. P. 327.

1016

Bowlby J. Maternal Care and Mental Health. Geneva: World Health Organization, 1952. P. 11. См. также: Bowlby J. Attachment and Loss. Vol. 2: Separation: Anxiety and Anger. Harmondsworth: Pelican Books, 1975. P. 43.

1017

Bowlby J. Maternal Care and Mental Health. P. 72.

1018

Ibid. P. 12.

1019

Storr A. Solitude [1989]. L.: Harper Collins, 1997.

1020

Dowrick S. Intimacy and Solitude. P. 141–162.

1021

Winnicott D. W. The Capacity to Be Alone [1960] // The Maturational Processes and the Facilitating Environment. L.: The Hogarth Press, 1965. P. 30.

1022

Ibid. P. 33.

1023

Ibid. P. 30.

1024

Sheldon J. H. The Social Medicine of Old Age; Tunstall J. Old and Alone. См. также: Ogg J. Living Alone in Later Life. P. 50–51.

1025

Shulevitz J. The Lethality of Loneliness // The New Republic. 2013. 27 May. P. 21–29.

1026

HM Government. A Connected Society. P. 18.

1027

Cacioppo J. T., Cacioppo S. The Growing Problem of Loneliness // The Lancet. 2018. 3 Feb. № 391. P. 426.

1028

Недостатки этой формы подсчета рассматриваются в: Svendsen L. A Philosophy of Loneliness. P. 49–53.

1029

Andersson L. Loneliness Research and Interventions. P. 265.

1030

См. выше: гл. 4, с. 212–214.

1031

Burger J. M. Individual Differences in Preference for Solitude // Journal of Research in Personality. 1995. № 29. P. 85–108.

1032

Victor Ch. R., Yang K. The Prevalence of Loneliness Among Adults: A Case Study of the United Kingdom // The Journal of Psychology. 2011. Vol. 146. № 1–2. P. 100.

1033

Office for National Statistics. Loneliness. P. 7–8. См. также: Thane P. Old Age in English History. P. 398.

1034

Luo Y. et al. Loneliness, Health, and Mortality in Old Age: A National Longitudinal Study // Social Science & Medicine. 2012. № 74. P. 907. См. также: Matthews G. A. et al. Dorsal Raphe Dopamine Neurons Represent the Experience of Social Isolation // Cell. 2016. Vol. 164. № 4; цит. в: Buist E. All by Myself // Guardian. 2018. 28 Apr.

1035

Shulevitz J. The Lethality of Loneliness. P. 24.

1036

См. обсуждение в: Hammond C. Five Myths About Loneliness // www.bbc.com/future/story/20180213-five-myths-about-loneliness.

1037

King K. Social Isolation // Cultural Sociology of Mental Illness / Ed. A. Scull. L.: Sage, 2014. Vol. 2. P. 817.

1038

Campbell D. Loneliness Among Over-50s «is Looming Public Health Concern» // Guardian. 2018. 25 Sep.

1039

Holt-Lunstad J. et al. Loneliness and Social Isolation as Risk Factors for Mortality: A Meta-Analytic Review // Perspectives on Psychological Science. 2015. Vol. 10. № 2. P. 233.

1040

Cacioppo J. T., Cacioppo S. The Growing Problem of Loneliness. P. 426. Ср.: Holt-Lunstad J. et al. Loneliness and Social Isolation… P. 232. Более широкую трактовку физиологических последствий одиночества см. в: Cacioppo J. T., Patrick W. Loneliness: Human Nature and the Need for Social Connection. N. Y.: W. W. Norton, 2009.

1041

HM Government. A Connected Society. P. 2.

1042

McLennan A. J., Ulijaszek S. J. Beware the Medicalisation of Loneliness // The Lancet. 2018. 14–20 Apr. Vol. 391. № 10129. P. 1480. См. также: Sarner M. Mindfulness by Itself Won’t Cure Loneliness – Ending Austerity is the Key // Guardian. 2018. 8 June.

1043

HM Government. A Connected Society. P. 6.

1044

Monbiot G. Neoliberalism is Creating Loneliness. That’s What’s Wrenching Society Apart // Guardian. 2016. 12 Oct.

1045

Monbiot G. The Age of Loneliness is Killing Us.

1046

Snell K. D. M. Agendas for the Historical Study of Loneliness and Lone Living. P. 63.

1047

Maitland S. How to Be Alone. L.: Macmillan, 2014. P. 29.

1048

О важности рассмотрения их отдельно друг от друга см.: Griffin J. The Lonely Society. L.: Mental Health Foundation, 2010. P. 3.

1049

См. выше: гл. 1, с. 30–31.

1050

Long Ch. R., Averill J. Solitude: An Exploration of Benefits of Being Alone // Journal for the Theory of Social Behaviour. 1997. Vol. 33. № 1. P. 31.

1051

См. выше: гл. 5, с. 230–231.

1052

См., например, обобщение в: Hall R. et al. The Pattern and Structure of One-Person Households in England and Wales and France // International Journal of Population Geography. 1997. № 3. P. 162.

1053

Townsend P. The Family Life of Old People. P. 172; Townsend P. Isolation, Desolation and Loneliness. P. 258; Victor Ch. et al. The Social World of Older People: Understanding Loneliness and Social Isolation in Later Life. Maidenhead: Open University Press, 2009. P. 209–216; Wenger G. C. et al. Social Isolation and Loneliness in Old Age. P. 334.

1054

Peplau L. A. et al. Being Old and Living Alone. P. 329, 342.

1055

Vincent D. Privacy: A Short History. Cambridge: Polity, 2016. P. 79–110; Thane P. Old Women in Twentieth-Century Britain // Women and Ageing in British Society Since 1500 / Eds L. Botelho, P. Thane. Harlow: Pearson Education, 2001. P. 215–216; Michael R. T. et al. Changes in the Propensity to Live Alone: 1950–1976 // Demography. 1980. Vol. 17. № 1. P. 40; Phillipson Ch. et al. The Family and Community Life of Older People. P. 87.

1056

Ogg J. Living Alone in Later Life. P. 5.

1057

Klinenberg E. Going Solo: The Extraordinary Rise and Surprising Appeal of Living Alone. L.: Duckworth Overlook, 2013. P. 31; Hughes M., Gove W. R. Living Alone, Social Integration, and Mental Health // American Journal of Sociology. 1981. Vol. 87. № 1. P. 48–74.

1058

Sheldon J. H. The Social Medicine of Old Age. P. 128. См. также: Roberts E. A Woman’s Place: An Oral History of Working-Class Women 1890–1940. Oxford: Basil Blackwell, 1984. P. 172.

1059

Wall R. Relationships Between the Generations in British Families Past and Present // Families and Households: Divisions and Change / Eds C. Marsh, S. Arber. Houndmills: Macmillan, 1992. P. 72–76.

1060

Phillipson Ch. et al. The Family and Community Life of Older People. P. 87, 4; Willmott P. Friendship Networks and Social Support. L.: Policy Studies Institute, 1987. P. 96–97.

1061

Wethington E., Pillener K. Social Isolation Among Older People // The Handbook of Solitude. P. 243–244.

1062

Pahl R. On Friendship. Cambridge: Polity, 2000. P. 167–168.

1063

British Social Attitudes Survey, 2007. Цит. по: Office for National Statistics. Social Trends. 2009. № 39. P. 203–204.

1064

Phillipson Ch. et al. The Family and Community Life of Older People. P. 242.

1065

Rufus A. Party of One. N. Y.: Marlowe and Company, 2003. P. 19.

1066

Giddens A. The Transformation of Intimacy: Sexuality, Love and Eroticism in Modern Societies. Cambridge: Polity, 1992. P. 184–189.

1067

Mass Observation. File Reports: Some Psychological Factors in Home Building (Mar. 1943). P. 3.

1068

Storr A. Solitude. P. XIV.

1069

Wear D. Introduction // The Center of the Web: Women and Solitude / Ed. D. Wear. Albany: State University of New York Press, 1993. P. XIV.

1070

Larson R. W. Secrets in the Bedroom: Adolescents’ Private Use of Media // Journal of Youth and Adolescence. 1995. Vol. 24. № 5. P. 353; Larson R. W. The Uses of Loneliness in Adolescence // Loneliness in Childhood and Adolescence / Eds K. J. Rotenberg, Sh. Hymel. Cambridge: Cambridge University Press, 1999. P. 244–262.

1071

Lawrence J. Me Me Me? The Search for Community in Post-War England. Oxford: Oxford University Press, 2019. P. 231.

1072

Garfield S. The Error World: An Affair with Stamps. L.: Faber & Faber, 2008. P. 2.

1073

Pahl R. On Friendship. P. 168.

1074

Rubinstein R. L. Singular Paths. P. 195.

1075

Office for National Statistics. Loneliness. P. 4; BBC Radio 4. The Anatomy of Loneliness. Ep. 1 // BBC Radio 4. 2018. 2 Oct.

1076

HM Government. A Connected Society. P. 20.

1077

Long Ch. R., Averill J. Solitude: An Exploration of Benefits of Being Alone. P. 31.

1078

О большей приспособляемости пожилых к периодам одиночества см.: Larson R. W. The Solitary Side of Life: An Examination of the Time People Spend Alone from Childhood to Old Age // Developmental Review. 1990. Vol. 10. № 2. P. 176–177.

1079

Andersson L. Loneliness Research and Interventions. P. 265.

1080

Malcolmson P., Malcolmson R. A Free-Spirited Woman: The London Diaries of Gladys Langford, 1936–1940. Woodbridge: The London Record Society & The Boydell Press, 2014. P. 49.

1081

Last N. The Diaries of Nella Last. P. 346.

1082

Killeen C. Loneliness: An Epidemic in Modern Society // Journal of Advanced Nursing. 1998. Vol. 28. № 4. P. 765.

1083

Marris P. Widows and Their Families. P. 55–67.

1084

См. выше: гл. 3, с. 158–166.

1085

См., например: Willans A. Alone Again. Rugby: National Marriage Guidance Council, 1977.

1086

См., например: Stroebe M. S. et al. Consequences of Bereavement: A Review // The Lancet. 2007. 8 Dec. № 370. P. 1960–1973.

1087

Wood L. A. Loneliness // The Social Construction of Emotions / Ed. R. Harré. Oxford: Basil Blackwell, 1986. P. 193.

1088

Deutsch E. Loneliness and Solitude // Loneliness / Ed. by L. S. Rouner. Notre Dame, IN: University of Notre Dame Press, 1998. P. 117.

1089

О связи одиночества с низким доходом в конце XX в. см.: Wood L. A. Loneliness. P. 200.

1090

Wear D. A Reconnection to Self: Women and Solitude // The Center of the Web. P. 10. См. также: Malin J. Introduction // Herspace: Women, Writing, Solitude / Eds J. Malin, V. Boynton. N. Y.: The Haworth Press, 2003. P. 6; Pugh Ch. Unknown Women: Secular Solitude in the Works of Alice Koller and May Sarton // Herspace. P. 73.

1091

Alberti F. B. This «Modern Epidemic». P. 2.

1092

Данные Комиссии социальных измерений и Института фискальных исследований, цит. по: Alston Ph. [United Nations Special Rapporteur on extreme poverty and human rights]. Statement on Visit to the United Kingdom (16 Nov. 2018). P. 1.

1093

Scharf Th. et al. Social Exclusion of Older People in Deprived Urban Communities of England // European Journal of Ageing. 2005. № 2. P. 83.

1094

Klinenberg E. Palaces for the People: How to Build a More Equal and United Society. L.: The Bodley Head, 2018. P. 1–24.

1095

См. выше: гл. 5, с. 263–264.

1096

Ogg J. Living Alone in Later Life. P. 27.

1097

HM Government. A Connected Society. P. 30.

1098

О растущей «индустрии одиночества» в послевоенные десятилетия см.: Wood M. M. Paths of Loneliness: The Individual Isolated in Modern Society. N. Y.: Columbia University Press, 1960. P. 8. Влиятельный обзор общественных и муниципальных мер, которые нужно принять в отношении одиночества, см. в: National Council of Social Services. Loneliness: An Enquiry into Causes and Possible Remedies. L.: National Council of Social Services, 1964. P. 53–57.

1099

См., например, колонки в: Woman. 1976. 3 Jan. P. 58; 17 Jan. P. 8; 7 Feb. P. 62; 14 Feb. P. 63; 28 Feb. P. 63; 5 June. P. 59.

1100

См. выше: гл. 5, с. 238.

1101

Ofcom. Adults’ Media Use and Attitudes Report (25 Apr. 2018) // www.ofcom.org.uk/__data/assets/pdf_file/0011/113222/Adults-Media-Use-and-Attitudes-Report-2018.pdf. P. 2.

1102

Lenhart A., Page D. Teens, Social Media & Technology Overview 2015: Smartphones Facilitate Shifts in Communication Landscape for Teens (Pew Research Center, April 2015). P. 4 // www.pewresearch.org/internet/2015/04/09/teens-social-media-technology-2015/; Pew Research Center. Teens, Social Media & Technology (31 May 2018) // www.pewinternet.org/2018/05/31/teens-social-media-technology-2018/. Подростки (teens) в последнем исследовании – лица в возрасте от 13 до 17 лет.

1103

См., например: Lenhart A., Duggan M. Couples, the Internet, and Social Media: How American Couples Use Digital Technology to Manage Life, Logistics, and Emotional Intimacy within Their Relationships (Pew Research Center, Feb. 2014) // www.pewresearch.org/internet/2014/02/11/couples-the-internet-and-social-media/.

1104

См., например: Lup K. et al. Instagram #Instasad? Exploring Associations Among Instagram Use, Depressive Symptoms, Negative Social Comparison and Strangers Followed // Cyberpsychology, Behavior, and Social Networking. 2015. Vol. 18. № 5. P. 247–252. См. также гл. 1, с. 29.

1105

Последние обзоры исследований о влиянии цифровых медиа на одиночество показывают, что разрешать противоречия в выводах еще слишком рано: Morrison Ph. S., Smith R. Loneliness: An Overview // Narratives of Loneliness: Multidisciplinary Perspectives from the 21st Century / Eds O. Sagan, E. D. Miller. L.: Routledge, 2018. P. 17; Miller E. D. Cyberloneliness: The Curse of the Cursor? // Narratives of Loneliness. P. 56–62.

1106

См. выше: гл. 1, с. 45–46.

1107

Offer A. Consumption and Well-Being // The Oxford Handbook of the History of Consumption / Ed. F. Trentmann. Oxford: Oxford University Press, 2013. P. 654.

1108

Amichai-Hamburger Y., Schneider B. H. Loneliness and Internet Use // The Handbook of Solitude: Psychological Perspectives on Social Isolation, Social Withdrawal, and Being Alone / Eds R. J. Coplan, J. C. Bowker. Chichester: Wiley Blackwell, 2014. P. 319; Turkle Sh. Alone Together: Why We Expect More from Technology and Less from Each Other. N. Y.: Basic Books, 2012.

1109

О ранних подходах к этому вопросу см. в: McPherson M. et al. Social Isolation in America: Changes in Core Discussion Networks over Two Decades // American Sociological Review. 2006. Vol. 71. № 3. P. 373.

1110

Turkle Sh. Reclaiming Conversation: The Power of Talk in a Digital Age. N. Y.: Penguin Press, 2015. P. 10.

1111

Sebald W. G. The Rings of Saturn [1995]. L.: Vintage, 2002. P. 53. [Зебальд В. Г. Кольца Сатурна: английское паломничество / Пер. Э. Венгеровой. М.: Новое издательство, 2019. С. 60.]

1112

Ibid. P. 241. [Там же. С. 251.]

1113

Richards D. Outpost: A Journey to the Wild Ends of the Earth. Edinburgh: Canongate, 2019. P. 8. [Источник: Керуак Дж. Одинокий странник / Пер. М. Немцова // Керуак Дж. Море – мой брат; Одинокий странник. СПб.: Азбука; Азбука-Аттикус, 2015. С. 294.]

1114

Ibid. P. 9–10.

1115

Единственная британская участница, Сьюзи Гудолл, появилась в заголовках в декабре 2018 года, когда ее лодка перевернулась вверх дном и потеряла мачту в южной части Тихого океана. Победивший в гонке Ван Ден Хеде был старейшим моряком из всех, кто когда-либо совершил одиночное кругосветное путешествие.

1116

Alberti F. B. This «Modern Epidemic»: Loneliness as an Emotion Cluster and a Neglected Subject in the History of Emotions // Emotion Review. 2018. Vol. 10. № 3. P. 9.

1117

Snell K. D. M. Agendas for the Historical Study of Loneliness and Lone Living // The Open Psychology Journal. 2015. № 8. Suppl. 2-M2. P. 64; Pea R. et al. Media Use, Face-to-Face Communication, Media Multitasking, and Social Well-Being among 8– to 12-Year-Old Girls // Developmental Psychology. 2012. Vol. 48. № 2. P. 334; Laing O. The Lonely City: Adventures in the Art of Being Alone. Edinburgh: Canongate, 2016. P. 221–222.

1118

Twenge J. M. iGen. N. Y.: Atria Books, 2017. P. 97. Речь идет соответственно о 13–14-летних, 15–16-летних и 17–18-летних.

1119

Lenhart A., Duggan M. Couples, the Internet, and Social Media. P. 2.

1120

Pew Research Center. Teens, Social Media & Technology.

1121

Siegler V. et al. Inequalities in Social Capital by Age and Sex, July 2015 (Office for National Statistics, 2015). P. 6; Amichai-Hamburger Y., Schneider B. H. Loneliness and Internet Use. P. 325.

1122

Reddy W. M. The Navigation of Feeling: A Framework for the History of Emotions. Cambridge: Cambridge University Press, 2001. P. 45.

1123

Harris M. Solitude: In Pursuit of a Singular Life in a Crowded World. L.: Random House, 2017. P. 229.

1124

Zimmerman J. Solitude Considered with Respect to its Dangerous Influence Upon the Mind and Heart. L.: C. Dilly, 1798. P. 21. См. гл. 1, с. 17.

1125

Senechal D. Republic of Noise: The Loss of Solitude in Schools and Culture. Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2014. P. 33.

1126

См. гл. 1, с. 42–43.

1127

Maitland S. How to Be Alone. L.: Macmillan, 2014. P. 15.

Content

Дэвид Винсент
История одиночества

Слова благодарности

1. Введение: Исследованное уединение

«Циммерман об уединении»

Современная история уединения

Скачки «Талли-хо»

2. «С одиночеством пойду»

Клэр, Китс и одиночество

«Как Крузо, сладко одному»

Скитальцы

Дикая природа

Жизнь, отдельная от всего другого

3. Один дома в XIX веке

Опасность безделья

Пасьянс и другие развлечения

Сетевое уединение

Вне дома

Инвалид в домашних условиях

4. Молитвы, монастыри и тюрьмы

Уединенное духовное общение

Скройся в задней комнате

Сестринские общины и женские монастыри

Ужасы одиночества

Наедине с Ним

5. Уединение и досуг в XX веке

Покой и тишина

Комфорт и коммуникация

Радости одиночества

Мой спутник в одиночестве

Рыбалка и Вселенная

6. Духовное возрождение

Беспредельное равнодушие мира

Исследование природного мира

Морское уединение

Современное одиночное заключение

Возрождение монашества

Новый спиритуализм

7. Еще раз об «эпидемии одиночества»

Одиночество на подъеме

Паника

Одиночество и уединение

Заключение: Одиночество в цифровую эпоху

Сноски