Макаров Артур

Азарьев Олег

Подрезов Виктор

Нефф Ондржей

Искатель. 1988. Выпуск №2

Артур Макаров

АУКЦИОН НАЧНЁТСЯ ВОВРЕМЯ

Повесть

Художник Анатолий Гусев

Прогулочный катер обогнул мыс с чёрными клыками скал, и здесь, за прикрытием, сразу перестало качать. На спокойной воде белыми пятнышками и скоплениями пятен колыхались чайки, некоторые, поднявшись, кружили над катером, выпрашивая подачки.

— Господи, до чего красиво! — вздохнула Русанова, глядя на город, обнимавший залив. — Всё-таки в северной красе есть что-то необычайно милое.

— Старый город всегда хорош, — со снисходительной улыбкой одобрил её эмоции Самохин. — И новое они пристраивали со вкусом, не тяп-ляп… Нейтралы убеждённые! Столько лет не воевали — было время изысками заниматься. А ведь в древности какими воителями числились… Викинги! Сколько стран при этом слове трепетали! А затем взяли и изменили политику в корне, вот парадокс необъяснимый.

— Не такой уж необъяснимый, если вспомнить хотя бы Полтаву, — усмехнулась Русанова и посетовала, наблюдая близко спикировавшую чайку. — Жаль, что ничего не захватила для птиц… Смотрите, как они трогательно выпрашивают.

— Ну, по-моему, просто нахально, — возразил Самохин, приняв её напоминание за упрёк в исторической неосведомлённости. — Жадные, прожорливые и крикливые! Зато изящны и этим создают впечатление. Как в жизни часто бывает.

Во время командировки он пытался осторожно приволокнуться за Русановой, получил вежливый, но предельно категоричный отпор и теперь относился к ней с досадливым уважением.

— И всё равно: голодных надо кормить, — упрямо сказала женщина. — Зато и не оскудеет рука дающего.

Пожав плечами, Самохин обернулся, кивком указал на чаек стоявшему неподалёку юному розовощёкому матросу, и тот вскоре же принёс два аккуратных пакета.

— Пожалуйста, у них всё предусмотрено, — Самохин заплатил за корм, и матрос, улыбаясь, поблагодарил его. — Только бросайте подальше, их сейчас столько над головами завертится, огадить могут.

Множество птиц действительно с пронзительным гамом затолклось в воздухе. Русанова, смеясь, бросала им корм, и пакеты быстро пустели.

Вроде бы неторопливо стуча мотором, катер тем не менее быстро приближался к причалам, прямыми полосками выдвинувшимся в море, и на одном из них его поджидали двое одинаково высоких, представительных мужчин, но один был много моложе другого.

— Всё, птички, больше нету. — Русанова отбила ладонь о ладонь, стряхивая крошки. — Теперь рыбу ловите.

— Ну, эти явно предпочитают жить подаянием, — снова счёл нужным сбить её настрой Самохин. А увидев приближавшийся причал и двух мужчин на нём, озабоченно взглянул на часы. — О, нас встречают, а мы и верно запаздываем… На десять минут! Шеф наверняка волнуется.

Пассажиров на катере было немного, русские в числе первых поднялись на причал, и младший из встречавших улыбнулся Русановой:

— Как вам понравилась прогулка?

— Благодарю вас, мистер Лундквист, было чудесно! И почти совсем не качало.

— Вот именно, что «почти», — уточнил Самохин с дежурной улыбкой, сопутствующей любому его разговору с иностранцами. — Просто моя спутница — прирождённый морской волк, чего совсем не скажу о себе… Мы едем, да? Катер опоздал на десять минут.

— Столько же у нас в запасе, и мы успеем, — заверил тот из шведов, что был постарше. — Прошу вас…

Машина стояла неподалёку, перед гостями предупредительно распахнули дверцы, и вскоре поток разнообразных лимузинов на магистрали принял ещё один.

Лицо Русановой, глядевшей сквозь боковое стекло, выражало простодушное любопытство, Самохин смотрел прямо перед собой, человек рядом с Лундквистом вежливо улыбался, вполоборота развернувшись к заднему сиденью, а Лундквист вёл машину с расчётливой лихостью, и путь оказался недолог.

Здание фирмы было многоэтажным, но, построенное с учётом рельефа местности, не казалось высоким. В просторном вестибюле при виде входящих поднялся из кресла дородный мужчина, не то похвалил, не то вежливо укорил с начальственной снисходительностью:

— Ну знаете, точность просто отменная: минута в минуту… Однако ведь у нас и отбытие сегодня, а дела ещё не закончены. Вы, Елена Андреевна, займитесь образцами, а мы с Леонидом Петровичем отправимся к коммерческому директору. Вы пойдёте с нами, господин Эдстрем?

— О, разумеется, господин Харлампиев, — заулыбался старший из шведов. — Я провожу вас. Мой коллега моложе, ему я предоставлю удовольствие сопровождать госпожу Русанову.

И, разделившись, они разошлись в разные стороны.

* * *

В полутёмном зале была высвечена лишь круглая площадка, ограниченная амфитеатром уходящих вверх рядов кресел.

Несколько манекенщиц с манерной развязностью и деланно-утомлёнными лицами похаживали в освещённом пространстве, демонстрируя шубы, палантины и меховые жакеты поверх повседневных и вечерних туалетов.

— Нет-нет, минуточку! — Русанова что-то отметила в блокноте, оставила кресло и подошла к просмотровой площадке. — Н-нет… С песцами, по-моему, всё хорошо, а соболь — мех строгий, при всей импозантности… Его лучше подавать с менее броскими туалетами.

— Хорошо, я вас понял, — кивнул Лундквист. — Магда! Попробуем третью модель… Переоденьтесь и возвращайтесь. Очень жаль, что вы нас покидаете, — снова обратился он к Русановой. — С вами я бы чувствовал себя уверенней, демонстрируя образцы заинтересованным лицам.

— Не скромничайте, вы отлично знаете дело. А наши меха такого качества, какое само по себе гарантирует успех. — Сделав ещё одну пометку, она убрала блокнот в сумочку. — Возвращаться необходимо: аукцион открывается через три недели, и предстоит уйма работы. Вы приедете, конечно?

— Боюсь, что нет, — с сожалением вздохнул Лундквист. — Я всегда с удовольствием посещаю Ленинград, но на этот раз в поездку снова намечают Эдстрема… Магда, вы готовы? Прошу.

— Это, пожалуй, лучше, — оценила новый туалет Русанова. — Если можно — помедленней…

— Медленней и с частыми поворотами, Магда! — приказал Лундквист. — Начали!

Девушка поплыла по площадке, повернулась раз и другой, поплыла дальше. Томно опустив ресницы, задержалась перед ними, и опять последовал разворот. Магда отменно знала дело, была хороша собой, и мех шёл ей.

Наблюдавший за всем этим из верхнего, невидного с площадки ряда седоголовый человечек не обернулся, услышав, как кто-то появился сзади него, только бросил коротко:

— Ну?

— Они готовы продать лишь несколько видов клеточных мехов, — сказал Эдстрем, склоняясь пониже. — А в остальном ссылаются на незыблемые принципы аукционных торгов: всем равные возможности.

— А подарки?

— Их шеф повёл себя, как японец: улыбался, делая вид, что не понимает, о чём идёт речь! Его помощник от негодования совсем забыл английский, на котором с трудом объясняется, а к женщине я не рискнул подступиться — судя по всему, она из фанатичных патриоток интересов дела и государства.

— Тогда нечего было за ними так ухаживать… Садитесь. Ваше доверенное лицо в России действительно заслуживает доверия?

— Оно готово на всё, если мы выполним его условия.

— Мы их выполним, — кивнул человечек. — Внесите требуемую сумму на банковский счёт, по прибытии в Ленинград — покажете ему чек. А вручите, когда станет принимать товар… О путях вывоза я позабочусь сам, понятно? Эта партия соболей должна быть нашей, я так хочу! Торговля всегда предусматривала известный риск, и мы рискнём. Но свести разумный риск к минимуму — ваша задача. Поэтому соблюдайте крайнюю осторожность, чек при расчёте лучше вручать не вам самому, а через посредника с дипломатическим прикрытием… Надеюсь, вы всё уяснили?

— Да, конечно.

Внизу появились Харлампиев и Самохин, сели в кресла рядом с Русановой.

— Они научились торговать, ничего не скажешь, — откинулся на спинку седоголовый. — К тому же у них есть что продать. Но и мы не потеряли хватки… Проводите русских с возможной любезностью и начинайте готовиться к поездке. Для напутственной беседы я вас вызову.

Он встал, едва возвышаясь над спинками кресел, не спеша двинулся вдоль ряда, ушёл.

* * *

В начале осени на Ленинград навалилась жара.

Кудесники из бюро прогнозов объясняли стремительное повышение ртутного столбика нежданным вторжением воздуха из знойной Сахары, подсчитывали, случалось ли нечто подобное в прошлом, а ленинградцы и гости города на Неве сначала обрадовались, а затем несколько подустали от каждодневной жары.

На взморье, на островных пляжах и на пляже под стеной Петропавловской крепости не то чтобы яблоку — семечку от него негде было упасть. Завезённое в киоски мороженое расхватывали тотчас, возле цистерн с квасом загодя выстраивались вереницы жаждущих, автоматы с газированной водой не успевали глотать монеты.

Но вообще-то жизнь шла своим чередом, и Пассаж тоже торговал по обыкновению бойко. В обувной отдел завезли модные босоножки, и уже на подходе к отделу образовалась толпа.

— Неужели будем стоять, Светочка? — демонстрируя тоску во взоре, обозрел столпотворение модниц молодой человек в безрукавке с эмблемой фирмы «Адидас». — Ты только взгляни, что делается!

— Ну конечно, если бы давали какие-нибудь кроссовки или мокасины на каблуке — так тебя бы очередь не испугала, — обиженно возразила Светочка. — А мне нужны, нужны босоножки, и я буду стоять сколько надо! Ты бы лучше узнал, достанется ли, чем настроение портить.

— Это туда сунуться? — Приподнявшись на носках, молодой человек с испугом взглянул поверх голов. — Так там задавят или в клочья разорвут, пока доберёшься… Да и не поверит никто, что я спрашивать лезу.

Смерив его уничтожающим взглядом, подруга отвернулась, и тут же кто-то осторожно тронул её за локоть.

— Вам босоножки, прошу прощения, молодая-интересная? Спрашивал мужчина неопределённого возраста, с лицом в пятнах от облезшей кожи.

— Да… У вас есть? — тоже шёпотом спросила Светочка, косясь на соседок.

— Самого товара нет, а очередь могу уступить, если желаете.

— Как очередь?

— Ну что ты, не понимаешь? Гражданин где-то впереди стоит и хочет нас поставить, — обрадованно вмешался молодой человек. — Сколько просишь за услугу?

— Красную, — последовал быстрый ответ.

— Это десятку? Да они, наверно, и сами того не стоят! Ты даёшь, дядя!..

— Хозяин — барин, я на горло не давлю.

Мужчина уже повернулся, чтобы отойти, но, взглянув в лицо Светочки, обладатель фирменной безрукавки шагнул следом.

— Погоди… А где твоя очередь?

— Так щас моментом подойдёт… Поставить? — оживился мужчина. — Двигайте за мной, я на доверии… Человек — человеку друг, товарищ и брат, а положенное в карман тиснете, как место укажу.

Троица исчезла в гудящей толпе, вскоре из неё выбрался продавший очередь, отойдя в сторону, перевёл дух, а затем вынул и проверил достоинство оказавшейся в кармане купюры. И услышал рядом тихий смешок.

— Полинял ты, Боря, полиняал, — укорил, покачивая головой, старик в старомодной соломенной шляпе. — Это ж надо, какой промысел подыскал: люди со смеху помрут… А кто и осудит!

Последние слова он произнёс всё так же посмеиваясь, но со значением, и лицо Бори цветом подравнялось под светлые пятна на нём.

— Ты… откуда взялся? Никак меня пасёшь, колода трухлявая! Так ведь я тебя и уронить могу, где базара поменьше.

— А вот теперь узнаю Архитектора, — подобострастно умилился старик. — Думаешь, я не в понятии, что Боря Архитектор за так к земле гнуться не станет? Что ты! Ну, пошутил на радостях, поскольку прежнего товарища встретил, а ты сразу рожки в пупок упираешь… Пошли лучше холодной окрошечки хлебнём, у меня в «Неве» племянник сегодня работает. Он и угостит за мой счёт.

— Н-ну, пошли, — недолго пораздумав, согласился тот, кого теперь величали Архитектором. — Однако не вздумай… Когда чего кому трёкнешь про то, что видел, — я тебе ботало на горле заместо галстука затяну!

— Да ни боже мой, ты ж меня знаешь! Пойдём, Боренька, только ты приноравливайся, забыл небось, какая моя ножка увечная?

Старик и верно заметно приволакивал при ходьбе правую ногу, но, радуясь встрече, ковылял быстро, и вскоре они оба вышли из Пассажа и растворились в потоке прохожих.

* * *

Вечер не принёс желанной прохлады, скорее напротив — стало душно. Однако и в эту пору старик в соломенной шляпе довольно бойко шествовал по делам, заведшим его в район проспекта Ветеранов.

Выйдя из троллейбуса, он прошёл улицей Добровольцев почти к самой железнодорожной линии, и здесь замедлил шаги на подходе к строениям индивидуальных гаражей. А потом и вовсе остановился, сняв шляпу, обмахнул несколько раз лицо; использовал передышку, чтобы осмотреться вокруг.

Сумерки ещё не сгустились, но в двух открытых гаражах уже зажгли свет. Старика заинтересовал тот, что был с самого края, однако сначала старик неторопливо прошёл мимо, заглянул за угол и, лишь удостоверившись, что там безлюдно, повернул обратно и ступил за порог пропахшего маслом и бензином помещения. Капот старенького «Москвича-402» был открыт, проходя мимо, он краем глаза видел человека, согнувшегося над мотором, а сейчас рядом с машиной никого не было…

Решив, что работавший где-то в глубине гаража, заранее изобразив улыбку, старик продвинулся дальше, и в это время позади с лязгом захлопнулись створки въездных ворот.

— И кого ты тут смотришь, папаша? — поинтересовался мужчина в испачканной майке, с чернью щетины на скуластом лице. — Будто мы и не знакомы.

Как бы желая удостовериться, не ошибся ли он, хозяин гаража приблизился, держа в правой руке разводной ключ, легонько постукивая им о ладонь левой.

— Так мы, верно… Я вот зашёл на свет, а хотел спросить насчёт в Выборг съездить, — сначала растерялся, а затем уверенней произнёс старик. — Подвезти кой-кого требуется.

— У-у, туда дорога не всякому, — внимательно разглядывая пришельца, протянул скуластый, всё ещё постукивая ключом, — А кого везти надумал?

— Родственника одного. Такой человек, знаешь, что и мне и тебе за добро отзовётся… Саней зовут, не слышал?

— Да у меня в библиотеке не один Саня записан… Ты-то сам его откуда узнал?

Теперь старик совсем взял себя в руки, и на его лицо вернулось обычное умильно-ласковое выражение.

— Так ведь другой человек, из хороших, знакомством помог! В архитекторах он числится, из командировочки прибыл и своё слово сказал…

На заднем сиденье «Москвича» распрямилась чья-то фигура, дверца приоткрылась и, как ни успокоился было старик, но теперь прянул в сторону. А тот, что объявился в машине, так и остался на сиденье, только дверцу ногой оттолкнул.

— Видно, пора Архитектору бубну выбить, чтобы таких ползунков не присылал, — сказал он, закуривая. — Да и быстро он чего-то в дела вошёл, а хотел отлежаться… Так с чем ты заявился, улитка родненькая?

Когда прикуривал, вспыхнувшая спичка высветила такое опасное лицо, что старику впору было потеряться совсем. Тем не менее он повёл себя иначе.

— Эх, милый: с моё повидав, ты не ползать, лежать смирно будешь и глазки зажмуришь! — сказал он безбоязненно. — Двинься-ка, Саня, я рядом сяду… А дверку прикрыв, и поговорим шепотком.

— Да я тут и так потом изошёл, — мрачно возразил Саня. И, высунувшись, бросил скуластому в майке: — Выйди да постой на ветерке… Послушаю я деда, вдруг он дельное скажет.

Оба дождались, пока дважды проскрипели петли металлических ворот, выпустивших хозяина гаража, и, выбравшись из машины и разогнувшись в невысокий рост, тот, к кому пришёл старик, предложил:

— Кажи свои козыри. Но раз меня кликал — значит, сорт людей понимаешь… Без темноты дело обрисуй, нынче время дорого.

— Это точно: с тобой темнить — себе в убыток, — согласился старик. — Только было б что мелочное, я бы к Сане Шмелю за просто так не сунулся. — Он огляделся, увидел, что сесть некуда, и со вздохом прислонился к верстаку, заваленному деталями. — А дело такое, что исполнишь и до-о-олго всякое разное без интереса будет… И чище некуда!

* * *

Ранним утром в одной из квартир ленинградского дома заверещал будильник, и его сразу привычно прихлопнула рука, обрывая трель звонка.

Мужчина средних лет, стараясь не тревожить жену, вылез из постели, постоял, сонно покачиваясь, и вышел в коридор. Вскоре в туалете шумно сработал сливной бачок, мужчина вернулся в комнату и прошёл на балкон. Поёживаясь от утреннего холодка, проснулся окончательно. Обозрев знакомый пейзаж, несколько раз развёл руками, начиная делать гимнастику, затем вдруг, нахмурившись, опустил руки и ещё раз посмотрел вниз.

Двор напротив был пуст, всё там было, как каждый день в это время суток, но в низком каменном строении одна из дверей оказалась открытой.

— Нина! — позвал мужчина, войдя в комнату. — Нина, ты спишь?

Жена спала, и, не дождавшись ответа, он взглянул на часы. Стрелки показывали десять минут седьмого.

Пройдя в прихожую, мужчина ещё пораздумал, стоя у телефона, решившись, снял трубку.

— Алё, милиция? Тут такое дело… Это просто один гражданин говорит. Я, понимаете, встал, а напротив нас склад открыт… Нет, не видел… Но он всегда закрыт, а щас двери настежь! Вы извините, конечно, но странно всё-таки… Что? А-а, Михайлов моя фамилия. Олег Ефимович… Так мне ведь на работу идти, как же я? Ну ладно, обожду…

Повесив трубку, вновь прошёл на балкон, посмотрел вниз, в соседний двор.

Там всё было, как раньше: пусто, тихо, и загадочно темнел квадрат открытого входа.

Мчавшаяся по улице «Волга», заложив рискованный вираж, с разворотом въехала во двор, остановилась, противно завизжав тормозами.

— Ты что, иностранных фильмов с автогонками насмотрелся? — ворчливо спросил Бутырцев водителя. — Гоняешь, как этот…

К машине спешил капитан Сенчаков, и, не определив до конца, как гоняет водитель, Бутырцев вылез, захлопнул дверцу.

— Товарищ подполковник! При осмотре места происшествия обнаружено…

— Стоп! Пройдём-ка на место и доложишь с наглядностью, — остановил подчинённого подполковник. — Эксперты работают?

— Заканчивают. Но уже определили кое-что, — шагая рядом, пояснил Сенчаков.

— Кое-что — это лучше, чем ничего, — оценил Бутырцев. — Но с другой стороны, опять-таки всего кое-что… Сюда, да?

— Сюда, товарищ подполковник.

Бутырцев остановился у входа в склад, бегло оглядел двор и шагнул вовнутрь.

В складском помещении работали сотрудники. Эксперты возились у дверей специальных боксов, старший лейтенант Таганцев осматривал короткий коридор, ведущий в остальные службы склада. Коридор заканчивался запертой металлической дверью.

А у стены напротив боксов, на бетонном полу, мелом нанесено очертание человеческого тела, и рядом застыл сержант.

— Сигнализация была отключена, сторож исчез, а вот здесь лежал труп неизвестного… Документов при нём не обнаружено, убит предположительно ударом тяжёлого предмета в область затылка, — негромко давал пояснения Сенчаков.

— Этот неизвестный, он что же, и работникам склада неизвестен, да? — спросил Бутырцев.

— Вот именно. Заведующий складом его видел, он сейчас находится там, — кивнул Сенчаков на металлический заслон в глубине коридора. — Осматривает другие помещения, волнуется очень… Опустошены два бокса, причём они не взломаны, не вскрыты, а отпёрты ключами, идентичными тем, что хранятся у заведующего. У них порядок такой: в конце дня все ключи сдаются.

— Порядок хороший, — произнёс Бутырцев. — А дело скверное… Давно не было такого чепе. — Он ещё посмотрел на меловые очертания на полу и подошёл к экспертам. — Чем порадуете, товарищ Исраэлян?

Тщедушного большеглазого Исраэляна уважительно величали алхимиком и кудесником, его главным увлечением была графология, и он всерьёз считал, что из-за небрежения к этой области криминалистики теряется многое.

На вопрос ответил по обыкновению обстоятельно и, как всегда, действительно порадовал важным наблюдением:

— Ну что можно сказать по первому впечатлению… Оба бокса открыты аккуратно, сигнализация не сработала потому, что была отключена. Обращают на себя особое внимание два обстоятельства… Во-первых, сигнализацию отключили не в коммуникациях, а на щите, а щит находится за тремя запирающимися перекрытиями. Отсюда, стало быть, — это сделал человек, знающий местное хозяйство, может быть, даже из доверенных лиц… Во-вторых, дверцы опустошённых хранилищ и вообще всё вокруг них тщательно протёрто, словно чистоту наводили перед самым ограблением. Поэтому отпечатки пальцев ночных грабителей чётко просматриваются. Мы их зафиксировали, разумеется…

— Вы сказали — грабителей? — прищурил один глаз Бутырцев, словно брал на прицел тех, о ком шла речь.

— Именно так. Отпечатки, по первой примерке, принадлежат двум разным лицам, — констатировал Исраэлян. — Не исключено, что убитый один из них.

С улицы вбежал молоденький лейтенант, вытянулся:

— Товарищ подполковник! Вас начальник управления вызывает…

— Хорошо, иду… Спасибо, Ревик Гургенович, обстоятельней побеседуем в родных стенах.

Вернувшись к машине, Бутырцев сел в неё, взял трубку рации.

— Здравия желаю, товарищ генерал… Докладываю: судя по первому осмотру, кража произведена подготовленно, сигнализация нейтрализована, сторож исчез… Нет, не обнаружен… Да, значительное количество шкурок отборного соболя, намеченного к распродаже на Международном аукционе. Что вы? Простите, я не понял… Ах, так! Ясно. Буду докладывать. Есть.

Положив трубку, он так и сидел некоторое время, глядя сквозь лобовое стекло, а к машине подошли Сенчаков и Таганцев. Бутырцев закурил и, повернувшись к помощникам, сообщил:

— Наше самое высокое руководство уже тревожило торговое ведомство. Очень обеспокоены случившимся: исчезнувшие меха включены в программу распродажи, аукцион открывается через пять дней, скандальная назревает ситуация… Нам решительно указано возвратить всё похищенное к началу торгов.

— Раз надо, значит, вернём! — бодро сказал Таганцев.

— Ишь ты! С этакой исполнительностью как раз и попадём пальцем в небо, — нахмурился подполковник. — А твои соображения какие, Иван Гаврилович?

— Надо в первую очередь сторожа искать, — Сенчаков говорил, обдумывая каждое слово. — И, как я понимаю, на похищенное всегда должен найтись покупатель… Если только он заранее не был намечен! Уж больно товар… своеобразный. И в большом числе, значит, очень денежное лицо его ждёт.

— Да, если ждёт, — кивнул Бутырцев. — Так. Таганцев, ваша задача как можно быстрее установить личность убитого… Здесь специалисты сами разберутся, так что ты, Иван Гаврилович, займись следующим: возьми под наблюдение комиссионки, скупки, всякого рода людные торговые точки. Конечно, разослать сводки-ориентировки, как полагается, и прочее… Спокойной работы не ждите, товарищи. Раз международным скандалом пахнуло, нам начальство ежечасно хвосты подкручивать будет!

* * *

Стремительно двигающийся состав поезда номер два Москва — Ленинград прогрохотал мимо первой пригородной платформы, и за окнами замелькали домики ленинградских предместий.

В служебном купе мягкого вагона проводница надела форменный пиджак, поправив причёску, вышла в коридор. И пошла по нему, стучась в каждое купе, осторожно отодвигая двери.

— Скоро прибываем. Билетики, пожалуйста… Скоро прибываем! Извините… Чаю кто желает? Кофе есть, растворимый.

Поездной радиоузел тоже начал работу, и в одном из купе лежавший пассажир накрыл голову подушкой, спасаясь от бодро вещавшего репродуктора. Но тут же понял, что время вставать, сел, свесил ноги в лёгких тренировочных брюках.

А его сосед безмятежно спал, закинув руки за голову.

Пассажир в брюках длинно, со сладким потягом зевнул, ещё раз с завистливой неприязнью оглядел спящего и, нащупав ногами туфли, присел у портфеля под столиком. Замок поддался не сразу, наконец щёлкнул…

…И тут же открывшего портфель рвануло вверх и в сторону, сильно швырнуло на полку, запрокинуло. Заломило стиснутое правое плечо.

Затем его отпустили.

— Прошу прощения, — сказал сосед по купе, холодными глазами разглядывая ошалело моргавшего человека. — Видимо, я был чересчур резковат. Но дело в том, что это не ваш портфель.

— Что? Как же… Ох, правда! Мы ведь садились в последний момент, — залепетал пассажир в брюках. — Мой попутчик в другом купе, я там вещи оставил и спросонья перепутал, знаете… Поскольку мой совершенно такой же. Вы убедитесь, пожалуйста, я принесу…

— Зачем, я вам верю, — беглая улыбка сделала почти приятным жёсткое лицо владельца портфеля. — А поскольку я реагировал тоже со сна, вы должны меня извинить.

— Да, конечно… Я понимаю. Я как раз сейчас туда пойду, там умывальные принадлежности, знаете, бритва и всё такое…

Опасливо передвинувшись на полке к двери, он шмыгнул из купе, а его обидчик, оставшись один, задвинул дверь, посмотрев на себя в зеркало, проворчал: «А нервишки-то стали тонковаты, братец!» Потом сдёрнул с вешалки над изголовьем махровый халат и вскоре прошествовал по коридору в туалет.

Когда проводница начала разносить чай, он вышел в коридор уже одетый, глядя в окно, закурил, а из ближнего купе показался тоже успевший сменить тренировочные брюки сосед, нырнул обратно и опять показался с портфелем в руке.

— Простите, что отвлекаю… Вот! Точно такой, а вы уже легли, когда я вошёл. Вещи заносить, излишне шуметь постеснялся просто. К тому же товарищ рядом, мы, знаете, слегка отметили одно событие, ну и с утра внимание, конечно, ослабло… Вы извините!

— Да оставьте, право, — усмехнулся куривший. — Недоразумение оно недоразумение и есть. И вы не обижайтесь.

— Ни в коем случае! — Человек с портфелем потоптался рядом, улыбнулся искательно. — Мы с товарищем бутылочку сухонького открыли… Не присоединитесь?

— Благодарю. С утра пью напитки не ниже сорока градусов. А вино — ни в коем случае, и вам не советую. Да и подъезжаем уже, слышите?

Радио звучно объявило о прибытии. Раздалась бравурная музыка, вскоре за стёклами потянулся перрон.

Встречающие ожидали и у начала перрона, ближе к выходу в город. Среди них, зябко нахохлившись, похаживал длинноволосый и долговязый малый в линялом джинсовом костюме, исподлобья оглядывая выходивших с поезда.

— Сева! — В руках, у любителя крепких напитков сейчас, кроме портфеля, был ещё и чемодан, глаза усмешливо щурились. — Здравствуй, Сева… Этак ты меня долго встречать будешь.

— Виктор Сергеевич, дорогой, — не вдруг, сначала ещё присмотревшись, расплылся долговязый Сева, разводя руки. Но не обнял, а поспешил взять чемодан. — Как это я тебя не увидел? Идём сюда, я машину поближе подогнал… Понимаешь, собрался ехать, а она не заводится! Боялся, что опоздаю.

— Опаздывать нехорошо. Что бы я тогда стал делать? Сел на чемодан, заплакал, так бы и сидел в ожидании обратного поезда…

* * *

Люся Баканова приступила к трудовой деятельности месяц назад — если считать совсем точно, то двадцать восемь дней, — и каждый день дарил ей радости и огорчения.

Всякий раз, отправляясь на службу, она радовалась, что нашла место, о котором можно только мечтать: рядом изысканнейшие меха, демонстрации мод, навещающие её шефа иностранные гости — и всё это при самых необременительных обязанностях, плюс множество новых и очаровательных подружек. Но к вящему сожалению, человек, особенного внимания которого она добивалась, нимало не был склонен его оказывать. Нет, заместитель заведующего отделом внешних сношений Сергей Александрович Воронцов неизменно любезно и без тени начальственного высокомерия общался со своей секретаршей. И это была именно та любезность, какая служит для установления точно определённой дистанции, как между сослуживцами, так и между мужчиной и женщиной.

В свои девятнадцать лет Люся успела кое-что узнать про жизнь в разных её проявлениях. Хотя и без этого, уже в силу одной своей принадлежности к лучшей половине человеческого рода, была способна понять, что в её огорчениях повинна другая представительница той же половины. А вскоре новые подружки не преминули точно назвать имя счастливой соперницы. К этому времени стены проходной комнатки секретарши перед кабинетом Воронцова были сплошь увешаны фотографиями манекенщиц, среди коих наличествовало и фото Виктории Лоховой, или Вики, как называли её подруги. И узнав, что именно она якобы пользуется особыми симпатиями Сергея Александровича, страдающая секретарша переместила фотографии соперницы из угла у окна на стену против двери Воронцова. То ли для того, чтобы чаще видел, привык, и привычка родила неприятие, то ли для того, чтобы мог сравнить холодную красоту Лоховой с живым и пикантным очарованием близкой помощницы… Кто знает?

Каждый день, придя на работу, Воронцов по заведённому регламенту проводил час в своём кабинете. Затем, если не был занят посетителями, покидал кабинет, оставляя точные указания, что кому отвечать и где можно его найти в случае надобности. И сегодня, ровно в десять тридцать, он вышел от себя и с неизменно радушной улыбкой попросил:

— Люся, будьте любезны, приготовьте кофе к двенадцати. Я зайду к Харлампиеву, навещу старшего товароведа и спущусь в зал. Там и буду, если что.

— Хорошо, Сергей Александрович, я поняла, — Баканова вспомнила, о чём просили узнать нетерпеливо ждущие новостей манекенщицы, и решилась спросить: — Простите, Сергей Александрович, а что с этой ужасной кражей? Выяснилось что-нибудь?

— Когда выяснится — вы узнаете одной из первых, я вам обещаю, — сказал Воронцов, ничуть не выдав, насколько забавляет его изысканная поза, избранная секретаршей при разговоре на этот раз. — Пока могу сообщить только то, что знают все: милиция ищет преступника.

А вообще из-за этой кражи всё летело вверх тормашками! На международных рынках русские соболя по-прежнему ценились дороже других мехов, несмотря на стремительное вхождение в моду таких полноволосых мехов, как рысь, волк и лисица. Представители фирм и корреспонденты, прибывшие на аукцион, каким-то образом тотчас пронюхали о печальном событии, и для многих из них оно явилось скорее сенсационным, нежели огорчительным. А вот устроителям аукциона предстояло выкручиваться: соболя числились в списке распродажи, предпринимались отчаянные усилия подсобрать ещё часть шкурок из разных запасов, но это всё равно был уже не тот товар и не в том количестве.

К главному своему начальнику, Евгению Николаевичу Харлампиеву, попасть не удалось. Его многолетний цербер Софья Григорьевна сообщила, что у начальства с утра засел милицейский чин и тревожить Евгения Николаевича она не может, не хочет, не будет! Всё это было подано с соответствующей миной и категоричным потряхиванием седыми завитушками.

Старшего товароведа Самохина тоже не оказалось на месте, но он вскоре появился в холле перед конференц-залом, стоял, как надгробие самому себе, в горестной задумчивости. Было, ох было от чего впасть в задумчивость Леониду Петровичу Самохину, поскольку в списке немногих доверенных лиц, имевших доступ к ключам от хранилищ, он значился одним из первых!

Воронцов постарался выглядеть как можно безмятежней, дабы не усугублять невесёлое состояние товарища, подойдя, спросил:

— Ты что тут в одиночестве, Петрович? Я думал, тебя иностранцы на части рвут, весь в делах, а ты прохлаждаешься… Могу поделиться своими проблемами, если скучаешь.

— Не трудись, проблем хватает… А иностранцы уже рвали: правда ли, что похищены все продажные меха и налётчики были вооружены автоматическим оружием, обоснованы ли слухи об отсрочке открытия аукциона, почему не видно Харлампиева, не сослали ли его в Сибирь за случившееся. Вон Мартенс, видишь? Полчаса мне душу мотал, теперь к кому-то ещё прицепился.

— А-а, ну конечно, Мартенс, старый лис, ловец сплетен и душ, — пригляделся Воронцов. Пригляделся он и к тому, с кем разговаривал западный журналист, и стал серьёзен. — А с кем это он беседует, Леонид Петрович?

— Судя по карточке, корреспондент из АПН, — пожал плечами Самохин. — Я его впервые вижу.

— Я тоже. Я поэтому пойду, подмогну бедняге: он Мартенса не знает, тот ему быстро мозги запудрит, выудит лишнее слово и из него в своей газетёнке сенсационный подвал развернёт…

Лица, получившие доступ в аукционное святилище, наделялись пластмассовыми карточками, которые носили на груди. И на каждой, под эмблемой аукциона, красовалась фамилия владельца карточки.

«Мальцев В. С, АПН», значилось на пластмассовой карточке у высокого мужчины, беседующего с Мартенсом. Воронцов отметил сразу, что лицо совершенно незнакомое, и встал рядом.

— Здравствуйте, извините… Гуд морнинг! Хау ду ю ду, мистер Мартенс?

— Оу, мистер Воронцоф! Я рад видеть опьять… Имею вопросы, отшень многоу, хочу получать ответы, да! Мистер Мальтсев, он молчит, он сфинкс, он не может помогать коллегам, это плохо, очень плохо, не-кон-так-тно, вот…

— По-видимому, мистер Мальцев сам неосведомлён в той области, куда стремятся ваши интересы, — рассмеялся Воронцов, — А я удовлетворю любопытство в полном объёме… Кстати, может, в чём-нибудь могу помочь мистеру Маль-тсе-ву, поскольку он у нас новичок, по моему разумению?

— Можете, — отозвался Мальцев без улыбки, из чего Воронцов заключил, что этот человек редко общался с иностранцами. — Мне надо позвонить… Откуда бы?

— Телефон в холле, внизу. Если там очередь — выше этажом, по коридору направо наши службы. В каждой комнате телефон, а сотрудники — сама любезность.

— Благодарю.

Мартенс мёртвой хваткой вцепился в Воронцова, зачастил возбуждённо, а Мальцев спустился в холл нижнего этажа. Вокруг столика с телефоном толклось множество людей, он ещё постоял, оглядывая разномастную, говорливую толпу, а затем решительно поднялся на третий этаж, в коридор, указанный Воронцовым.

И первая и вторая двери оказались запертыми, на стук в третью никто не ответил, но она приоткрылась. Мальцев вошёл и с удивлением увидел, что комната не пуста: в кресле у окна сидела женщина, а поза её выражала такую безысходность, что стал понятным неотмеченный стук.

— Прошу прощения… Вы не разрешите позвонить? Здравствуйте.

— Что? — Спрашивая, женщина глядела мимо. Глаза не сразу нашли его. — Простите, я не поняла…

— Мне нужно позвонить. Правда, я могу и в другом месте.

— Звоните, отчего же…

Она отвернулась к окну, а Мальцев, набирая, нет-нет да и взглядывал на неё. Набирать пришлось дважды.

— Сева, ты? Да, никак не мог раньше… Вхожу в режим, увидимся только завтра. Что слышно у тебя? Понятно… Понятно… Это обязательно! Ну хорошо, до завтра, привет.

Положив трубку, пошёл к двери, но у порога постоял, оглянулся, вернулся к креслу у окна.

— Ещё раз простите… Мне кажется, у вас что-то стряслось. Не сочтите за самонадеянность, но, может, я могу быть полезен?

— Вы? С какой стати? — искренне удивилась она. — Впрочем, если у вас есть сигареты…

— Прошу, — он достал, протянул и встряхнул пачку. Когда тонкие, вздрагивающие пальцы вытянули-таки сигарету, щёлкнул зажигалкой и закурил сам.

— Спасибо, — женщина взглянула на разжёгшийся табак и вдруг рассмеялась. — Фу, глупость какая! Теперь неловко вас выставлять отсюда, а говорить… Стряслось у нас всех: вы ведь тоже наверняка знаете о пропаже?

Наслышан, если вы так мягко называете ограбление… А сами работаете здесь? Я спрашиваю оттого, что не замечаю карточки.

— Карточка бирку напоминает, а я каждый день их вижу на шкурках. — Она затянулась дважды подряд. — Понимаете, сегодня утром меня вызывали… Я впервые имею дело с милицией и очень боялась. И сейчас боюсь!

— Ну, во-первых, говорят, что невинность не знает страха, — усмехнулся Мальцев несколько иронически. — А во-вторых, и в милиции иногда попадаются разумные люди, если судить по кино- и телепродукции.

— Да, наверное, попадаются… Со мной тоже беседовали вежливо. А всё-таки гадко ощущать себя подозреваемой! Хотя…

Она осеклась, и, не дождавшись продолжения, Мальцев подвинул стул и уселся напротив.

— Послушайте: мне кажется, что выговориться вам и необходимо и… некому. Гоните в шею, если я назойлив, но верьте, что ни минуты не сомневаюсь в вашей порядочности. Не берусь объяснить — почему, но это так! Хотя вы явно не договариваете…

— Елена Андреевна, — прервала женщина вопросительную паузу. — Вы правы: я не договариваю, и правы, что надо выговориться. Что некому — опять верно! И ещё, я почему-то не люблю этот термин «порядочность». Часто слышишь: «он порядочный человек». А он, оказывается, порядочная дрянь… Понимаете, получается, что я последняя видела Лохова, а в милиции об этом не сказала. Плохо, да?

— А кто это — Лохов?

— Да сторож, который исчез! — Елена Андреевна досадливо съёжила брови. — Он без того был странный такой, а тут совсем не в себе казался… И главное, — она растерянно посмотрела на Мальцева, — я не последняя его видела, хотя получается так.

— Попробуем разобраться, хотя у вас не вдруг поймёшь, — он крепко прижал нос кулаком. — Вы хотите сказать, что кто-то ещё видел его после вас? Где это было?

— Ну на складе же… Конечно, видел! Я услышала шаги, и Лохов туда пошёл, где человек был, которого услышала… Но всех спрашивали, никто в это время не приходил, и получается, словно я там оставалась одна! А я даже разговор их слышала, не слова, а как они говорили. Если бы в милиции сказала, стали бы спрашивать, кто и что, но я ведь не знаю! У них, говорят, так путают людей, мне не хочется запутаться и повредить кому-то, понимаете?

— Понимаю, — серьёзно кивнул Мальцев. — И не надо ничего говорить. И терзаться не надо.

— Вы считаете, не надо? — посветлела Елена Андреевна, радуясь, как радуется нерешительный человек, чьё намерение подкрепили со стороны.

— Разумеется. Путать они и впрямь мастера, им за то деньги платят. Давайте лучше пойдём на пресс-конференцию, я, в общем, за этим пришёл. Вам не нужно быть?

— Нужно… Только теперь я позвоню, а вы идите. Мы всё равно там увидимся. — И сразу спохватилась, удивившись себе, — Правда, это совершенно не обязательно! До чего глупо сказала…

— Зато искренне, — рассмеялся Мальцев, пошёл к двери, от неё обернулся. — Меня зовут Виктор Сергеевич. Сообщаю на всякий случай.

Оставшись одна, Елена Андреевна пересела к телефону, набрала номер.

— Димитрий это я, — сказала обрадованно. — Значит, ваша вылазка не состоялась? Ну, я рада… Нет, я ещё не знаю — когда но ты и сам помнишь, что где лежит. Вот и распорядись… Конечно, приду, что за вопрос? А об этом — когда увидимся. Хорошо, хорошо, у меня дела. Чао!

* * *

Даже те, кто прибыли специально, чтобы освещать то или иное событие, зачастую не ходят на пресс-конференции, зная, что после всё равно получат все материалы. Разумеется, если у них нет заготовленных вопросов. И если, конечно, не пахнет сенсацией.

На этот раз сенсация наличествовала, заготовленные вопросы были, и в небольшом зале, несмотря на многолюдность, царила та тишина, какая образуется при выступлении оратора, от которого ждут малейшей промашки. Но Харлампиев говорил, как обычно, спокойно.

— …Надо сказать, что в этом году мы уже участвовали в трёх международных аукционах, где выставляли и, за малым исключением, почти полностью продали все виды пушно-меховых товаров. Но, как известно, около восьмидесяти процентов мехов мы реализуем здесь, на ленинградском аукционе, и нынешний не станет исключением из правила…

Сидящий за столом неподалёку от выступавшего Воронцов увидел в зале Мальцева. Разглядывая его, вдруг подумал, что этот человек из тех, с кем хочется познакомиться поближе.

— …В заключение, — продолжал Харлампиев, — хочу объявить, что завтра в демонстрационном зале начнутся просмотры моделей готовой одежды из мехов различных наименований. А теперь прошу задавать вопросы!

По залу разом прокатился гул, и первым поднялся красавец в седоватых кудрях.

— Вопрос фирмы «Джакомо Ваннуци». В каком объёме будут предложены шкуры рыси?

— В объёме, как минимум, вдвое больше против прошлогоднего.

— Фирма «Мацуда и Мацуда». Объявленная программа торгов не претерпела изменений? Я хочу сказать…

— Простите, я вас понял. Нет, программа торгов изменений не претерпела, — в наступившей опять тишине произнёс Харлампиев.

Тишина затянулась и была нарушена вопросом, поставленным без обиняков.

— Гэвин Саксон, «Дельта Трейдинг Корпорейшн». Скажите, по-прежнему ли вы хотите представить на продажу соболей баргузинского кряжа?

— Да, по-прежнему.

— Вы хотите сказать, что они обязательно поступят в продажу и поступят именно в указанном объёме? — напористо переспросил Саксон.

— Я хотел сказать именно это, вы меня поняли правильно, — кивнул Харлампиев. Воронцов взглянул на него с лёгким недоумением. — Объявленная партия соболей полностью пойдёт на торгах!

* * *

Как ни истерзала город жара, но бытующее мнение, что летом легче и выгоднее купить зимнюю одежду, заставляло комиссионный магазин меховых изделий и в эту пору работать с неизменной нагрузкой.

Пожилая женщина протолкалась к прилавку, несмотря на протесты приглядывающихся и приценивающихся возле него, выждала, когда продавщица оказалась рядом, и обратилась просительно:

— Девушка, милая, вы не окажете любезность…

— Окажу, как только освобожусь, — без особой любезности в тоне отреагировала продавщица. — Вы же видите, что я товар показываю!

— Так тут вас двое, а она уйти может. Я вам буду очень признательна! — со значением пыталась настаивать женщина.

— Кто — уйти? — недоумённо свела брови продавщица. — Я не понимаю… Вы что хотите?

— Видите ли, мне одна гражданочка шкурки предложила, говорит, это соболь, а я сомневаюсь, — взволнованным шёпотом зачастила просительница. — Она здесь рядом, в подъезде стоит, у неё ещё одна желающая смотрит… Вы бы поглядели: соболь это или нет, раз специалистка, а я отблагодарю! Мне дочке подарочек хочется.

— Ну знаете! Я с рабочего места по подъездам ходить не могу… — Запнувшись, продавщица ещё посмотрела на уговаривающую и неожиданно радушно улыбнулась. — Хорошо, ради вашей дочки схожу. Подождите у выхода.

— Спасибо вам, милая… Только вы не задержитесь, пожалуйста, а то вдруг уйдёт.

Быстро пройдя за прилавком в служебное помещение, продавщица оказалась у двери с надписью «Заведующий», распахнув её, крикнула с порога:

— Серафима Евгеньевна, звоните в милицию! Тут рядом в подъезде шкурки продают… Я туда побегу!

* * *

Группа Бутырцева получила сигнал о продаже шкурок в 18.15, Уже в 18.36 старший лейтенант Таганцев был на месте, и очень испугавшаяся появления милиции блондинка, сбывавшая шкурки, сразу сказала, что товар дал продать знакомый, который ждёт у неё дома, но домой она ни с кем не поедет, потому что убьёт он её, если милицию приведёт!

Машина проехала по мосту через Фонтанку и ходко помчалась по набережной.

— Успокойтесь и поймите, что с нами вам ничего не грозит, — с сиденья рядом с шофёром увещевал Таганцев плачущую блондинку. Та сидела сзади, между Калинниковым и Сагарадзе, опухшее лицо зачернили потёки туши. — Перестаньте плакать.

— Не грози-ит, скажете-е! А он Нинке такой мордоворот устроил, когда она с военным танцевать пошла-а… Пять дней на работу показаться не могла.

— А вот и Нинка, — удовлетворённо кивнул Таганцев. — Это кто такая и где они танцами занимались?

— Так в ресторане, где же? В «Баку-у»… Только это давно было, Нинка три года как за лётчика замуж вышла, в Орске живёт… А он на прошлой неделе объявился и ко мне напросился, — рассказывая, блондинка всхлипывала реже. — Всё денег ждал, откуда с работы приехал, каждый день уходил… А тут говорит: знаешь, я зверюшек привёз, для себя берёг, да раз деньги нужны, ты сходи толкни кому-нибудь, только не в скупку, а так, раз тебя в скупке обманут. Я и пошла, идиотка непутёвая-а-а…

— Откуда он приехал, говорите? Да успокойтесь вы!

— С этими… с нефтяниками на Севере работал. Там, рассказывал, этих соболей дополна, они их с собаками ловили. Да куда вы? Здесь перерыто всё, ремонтируют… Направо надо.

— Сдай назад, Костя… Или нет — объезжай тротуаром, живенько! — Таганцев озабоченно взглянул на часы и снова обернулся к женщине. — Этаж у вас какой?

— Второй… Только я ни в жизнь с вами не пойду, режьте, мучайте, а не пойду! Убивайте!

— Перестаньте кричать, тогда не будем резать… Этот двор? Окна куда выходят?

— Это-от… И окна сюда.

— Стоп! Калинников, останешься с ней. Сагарадзе, пошли! Сзади остановилась ещё одна машина, из неё выскочили трое, тоже спешили к подъезду. Но вошли в подъезд именно они и Таганцев, а Сагарадзе остался на улице.

Женщина в машине опять всхлипнула, тихонько заскулила в платок.

— Тише, не терзайтесь, гражданочка, — сказал шофёр, напряжённо вглядываясь через стекло в синеву сумерек, сгустившихся в колодце двора. — Слёзы жизни не в помощь.

Стоявший под стеной Сагарадзе услышал, как наверху стукнули рамы, и почти в тот же миг на земле оказалась человеческая фигура. Человек трудно разгибался после прыжка…

А от въездной арки вспыхнули фары двух машин, чётко высветив его.

— Стоп! — сказал успевший оказаться за спиной этого человека Сагарадзе. — Руки вверх и в дальнейшем без цирковых номеров!

— А я и не стану, — подняв руки, ответил задерживаемый и неожиданно опустился на землю. — С ногой у меня чего-то, начальники…

* * *

Подполковник Николай Афанасьевич Бутырцев, если бы его пришлось характеризовать кратко, был, что называется, «службист», то есть вменил себе в обиход и требовал от других неукоснительного выполнения уставных положений, соблюдения субординации и так далее. Однако при всём при том взял себе также за непреложное правило, занимаясь делом, работать так, словно не было пристального начальственного надзора, непрестанных подстёгиваний, напоминаний о срочности задания, а иногда и довольно суровых упрёков в медлительности. «Торопиться надо медленно!» — такое присловье стало его девизом. Но два-три раза на дню устраивал короткие оперативные совещания, и это тоже было правилом.

Заканчивая одну такую оперативку, он разглядывал лежащие перед ним на столе фотографии, на которых одно и то же лицо было снято живым в разных ракурсах и мёртвым, тоже в разных. Ещё были фотографии тела убитого и увеличенные снимки отпечатков пальцев.

— Значит, Шмелёв Олег Борисович, — отложил Бутырцев одну из фотографий, — двадцать восьмого года рождения, не единожды судимый, последний раз освобождённый из колонии строгого режима месяц назад. Кличка — Шмель… Ну-ка, ещё раз справку экспертизы?

— Причиной летального исхода явился удар головой о стену складского помещения. Смерть наступила практически мгновенно, чему способствовала старая черепная травма… Произошло это по времени в пределах трёх-четырёх часов ночи, — заглянув в свой блокнот, зачитал Сенчаков.

— Спасибо. Что мы имеем по сторожу?

— Пока ничего, — мрачно констатировал Таганцев. — По показаниям соседей, Лохов в конце того дня, как обычно, ушёл на работу. С тех пор его больше не видели… Фотографии размножены и разосланы, поиски ведутся, дана заявка на полную проверку.

— Как только будет готово, полученные данные немедленно ко мне… Сейчас все свободны, в том смысле, что продолжайте работать, — оглядел сотрудников подполковник. — Распорядитесь, чтобы доставили задержанного и всё, что на него имеется. Как его фамилия?

— Томилин, — назвал, вставая, Таганцев. — Мужчина ловкий, при задержании пытался бежать.

Через полчаса напротив Бутырцева сидел человек с почти неуловимым взглядом и светлыми пятнами не то от солнечных ожогов, не то от обморожений на коже лица.

— Значит, Томилин Борис Игнатьевич, так? — утвердительно спросил подполковник.

— Так, — согласился Томилин. — Я считаю, что фамилия тоже значение имеет, гражданин начальник. Ведь сколько томиться в жизни пришлось, кошмар вспомнить! И вот опять, чистое недоразумение, а чувствую, будут большие неприятности мне — и вам лишние хлопоты.

— Нам — лишние хлопоты, вам — казённый дом, дальняя дорога и пиковый интерес, — легко поддержал разговор Бутырцев. — А что это у вас за псевдоним, Архитектор?

— За точный расчёт и капитальные соображения люди наградили, — не без самодовольства сообщил Томилин. — Планы строю, так сказать, на прочной основе… Не то как щас дома ставят: его приняли досрочно с оценкой «отлично», а он через месяц на бок хилится! Сплошной обман Госплана.

— За качество болеете душой? Это хорошо. А судимостей у вас многовато. Не находите?

— Действительно, есть грех. Как пишут в газетах — верность избранной профессии, — Томилин сокрушённо развёл руками. — Но хотел, чтобы всё было в прошлом, уверяю. Прибыл с намерением переквалифицироваться, да попутала нечистая сила!

— Ну, предварительное знакомство состоялось, так вы теперь попонятней излагайте. Где взяли шкурки, часть из которых была передана вами для продажи Зинаиде Гоголевой?

— Украл, гражданин начальник. Бродил по городу с целью трудоустройства, за-ради любопытства зашёл в Пассаж, и у солидного человека аккуратно отвернул свёрточек… Я же говорю — нечистая попутала.

— Солидный был свёрточек, с тридцатью двумя шкурками, — уточнил Бутырцев. — Может быть, сразу начнём деловой разговор, Томилин?

— А может, сразу и кончим? — впервые прямо посмотрел тот на подполковника. — Ну пораскиньте сами: инцидентик плёвый, невольная, можно сказать, кража, вызванная ротозейством неизвестного лица… Моё чистосердечное признание подписываю с ходу, и дело в суде проскакивает, как намыленное. Получается роскошный довесок к вашему авторитету!

— Получается, что кличка у вас не очень правильная, Томилин: версию вы строите ловко, да фундамент хиловат… А как провели ночь с одиннадцатого на двенадцатое августа, не вспомните?

— Очень даже помню: кошмарно! Первую половину страдал от перегрузки, а к утру маялся дрожанием всего организма с похмелья… Зинка с ночной пришла и как раз застала меня в разобранных чувствах. Она подтвердит.

— Уже подтвердила. Так, — Бутырцев выключил магнитофон, нажал кнопку, и у дверей возник конвоир. — Вы сейчас чересчур перебираете с юмором, Томилин, расстанемся до следующей и скорой встречи. И мой вам совет: постарайтесь быть к ней готовы!

Оставшись один, Бутырцев некоторое время сидел, откинувшись на спинку кресла и закрыв глаза. Затем поднял трубку, когда ответили — попросил:

— Сагарадзе? Мне нужны показания сотрудников отделения Союз пушнины, имеющих доступ в складские помещения. Да-да, Завьялова, Самохина, Русановой… Именно сейчас. Жду.

* * *

Служащие гостиницы «Советская» никогда не могли пожаловаться на отсутствие постояльцев, а в дни, предшествующие аукциону, тем более.

— Постойте-ка, минуточку, куда вы? — Швейцар на входе догнал быстро прошедшего человека, загородил дорогу. — Попрошу карточку. Вы у нас проживаете?

— Обязательно. Вот — убедитесь.

У лифта была толпа. Мальцев подошёл к киоску «Союзпечать». Сзади кто-то сказал:

— Ну как, не скучаем после столицы? Добрый вечер, — Воронцов приветливо улыбался. — Днём я не представился и мог показаться бестактным, зато хотел спасти вас от пройдохи Мартенса. Воронцов, Сергей Александрович.

— Мальцев, Виктор Сергеевич. Я всё понял и не в претензии. Вы и здесь не оставляете гостей без внимания?

— Только некоторых, — рассмеялся Воронцов. — Как раз собрались компанией, а мужского контингента недобор. Не присоединитесь?

— У меня рабочий режим, — покачал головой Мальцев. Но через плечо Воронцова увидел двух мужчин и Елену Андреевну рядом с тремя рослыми девицами. И добавил раздумчиво: — Хотя чем чёрт не шутит, когда бог спит… Надо же день прибытия отметить!

— И чудесно. Давайте я вас представлю.

Воронцов подвёл его к стоявшим поодаль и, хотя Мальцев резковато освободил панибратски прихваченное плечо, объявил радушно:

— Наш московский гость любезно согласился провести вечер вместе с нами! Прошу любить и жаловать: Мальцев, Виктор Сергеевич, золотое перо всемирно известного агентства печати «Новости».

— Зоя.

— Вика…

— Тамара…

— А это коллеги из Польши: Збигнев Данецкий, Лешек Охыра, мои давние друзья, — пояснил Воронцов. — Лена, вы и словечка не пророните?.. Елена Андреевна Русанова, наш скромный сотрудник с решительным характером.

В тоне Воронцова или в молчании Русановой Мальцев ощутил нечто такое, что не позволило ему упомянуть о дневной встрече. Он лишь слегка поклонился:

— Мальцев. Очень рад знакомству.

Вскоре поднялись на десятый этаж, где Данецкий занимал люкс. Хозяин принимал широко, хорошо владел русским и вообще оказался весёлым и приятным мужчиной. Охыра улыбался, всем подливал и был не очень речист, в силу того что не обладал столь объёмным словарным запасом. А Воронцов сыпал прибаутками и анекдотами, являя собой ту самую душу общества, какая способна объединить самое разнородное собрание.

Два очень вежливых официанта успели не раз навестить номер, ни в закусках, ни в напитках недостатка не ощущалось, а кассетная магнитола выдавала всё, на что была способна.

— …Стоит посмотреть обязательно! Такие невозмутимые, респектабельные господа, всё на свете они видели, а совершенно меняются на торгах, — танцуя с Мальцевым, пышноволосая Зоя говорила с мстительным удовольствием. — В раж войдут и друг на друга злобными волками смотрят!

— Коммерция — дело нешуточное. Кто как, а я серьёзного коммерсанта уважаю… Вы завтра участвуете в показе? Обязательно приду на вас посмотреть.

— Буду ждать, — обласкала взглядом девушка. — Только, знаете, везде одинаково… Конечно, у Гальки лучшие ансамбли и музыка для выходов подобрана специально!.. Её подают особо, раз Воронцов старается.

— Кто-кто подаётся так роскошно?

— Да Вика же… Вон с поляком танцует. Она вообще Галина от рождения, но теперь — Виктория, для звучности. Виктория Лохова, Советский Союз, первая беговая дорожка! Умора.

— Где-то я слышал эту фамилию, — постарался припомнить Мальцев. — А может быть, в журналах или в аукционном проспекте читал.

— В журнале мод её часто снимают. Только сейчас она бы и фамилию свою сменить рада в связи с этим случаем… Вы же знаете, конечно?

— Знаю, разумеется. А что я знаю?

— Ну-у, какой, — охотно рассмеялась Зоя. — Сторож, который исчез, ведь он тоже Лохов был… Такое несчастье, собольки просто роскошные пришли, все ахали!

И оба поляка танцевали, а Воронцов, налив в фужер минеральной воды, выжимал туда лимон. Когда Мальцев посадил свою даму и подошёл к столу взять пепельницу, Воронцов спросил негромко:

— Разведка произведена? Она ничего, правда, злючкой бывает… А в женщине ценна доброта. Как считаешь?

— И доброта тоже, — согласился москвич. — Мы уже на «ты»?

— Конечно, если нет возражений. Давай чокнемся, только я водичкой… Не представляешь, до чего пить надоело! А с иностранцами иначе никак, входит в распорядок общения. Ты в Москве где обитаешь?

— Звёздный бульвар знаешь?

— Там, у киностудии, что ли?

— Нет, у кинотеатра «Космос». Эта Русанова, она всегда сидит мраморной нимфой?

— С ней в компании нечасто приходилось общаться. Её Охыра пригласил, консультировался у неё насчёт партии песцов… А штучка с секретом! Живёт без мужа, одевается хорошо, хотя зарплата не ахти, обводы корпуса сам видишь какие… И ни на кого в упор не глядит! Попробуй, но если хотя бы разрешит проводить — я обязуюсь всухую сжевать собственный галстук!

Данецкий был в приподнятом настроении, подойдя с бутылкой, сразу налил в ёмкости беседующих.

— Не можно отделяться для деловых контактов. На то будет срок завтра… Панове, прошу поднять бокалы за здравие сиятельных дам, красящих наше собрание!

— Виват! — поддержал Охыра воодушевлённо.

Мужчины выпили, дамы тоже не остались безучастными к тосту.

В магнитоле хрипловато напевала про амор итальянка. Мальцев поставил бокал, пересёк комнату и остановился перед Русановой.

Та вздохнула и поднялась.

— Накал веселья повышается, — отметил Мальцев, когда повёл в танце партнёршу. — Вы не устали?

— Я плохо танцую или у меня понурый вид?

— Танцевать с вами удовольствие, а вид — радующий глаз… Просто это я несколько сник от обилия впечатлений. Может быть, нам уйти потихоньку? Через часок.

— Уже нам? — усмехнулась она. — Не знаю, нам ли, но я уйду очень скоро.

Кружа с Викой Лоховой, Воронцов нет-нет да поглядывал на Русанову и её партнёра. Пара оставляла отменное впечатление, этого нельзя было не признать. Но что-то ёжилось внутри, когда он смотрел на Мальцева: вот танцует себе человек и танцует, с партнёршей беседует, а обвались сейчас потолок, он и к этому будет готов… Постоянная готовность ко всему, что бы ни произошло, вот что в том чувствовалось! Это что же, журналистская практика такое вырабатывает? — подумал Сергей Александрович, удачно ответив на очередной и довольно коварный вопрос Вики.

* * *

Ветер раскачивал на столбе фонарь под жестяным колпаком, и жёлтое пятно света то и дело выхватывало из полутьмы угол дощатого забора.

За забором залаяла собака, услышав чьи-то шаги, двое человек, пройдя вдоль него, пересекли световое пятно, направились к продуктовой палатке поодаль.

— Привет, Любушка, пивца не осталось? — искательно спросил один, облокотясь на узкий прилавок перед оконцем.

— Откуда бы? Хватился на ночь глядя, — продавщица убирала с витрины перед стеклом какие-то банки, передвигала картонные ящики. — Закрылась я давно, зато тут торчу, что завтра хозяйство сдавать… Другая теперь хозяйничать будет, а я отмучилась с вами, слава богу, ханыги несчастные! Иди домой, жена ждёт сидит, а он всё-о пиво к ночи ищет.

— Да я так, вдруг осталась бутылочка. Веселее б стало до остановки топать…

— Ну и пошли, Вить, — позвал жаждущего его спутник. — Чего зря ля-ля разводить.

— Ладно, счастливо, Люба!

— Идите-идите… Ох, мужики! И без вас скушно, ну и с вами маета.

Продавщица обозрела оставляемое хозяйство и, переставив ещё поглубже одну из коробок, опустила навесную раму на оконце.

И в это время оттуда, где лаяла за забором собака, вышел ещё один человек.

Сгорбившись, приволакивая ногу, он подошёл к палатке, постучал в стекло.

— Простите, мне бы пачку чая, если можно.

— Ну закрыто же, видите! — вознегодовала Люба из-за стекла. — Одним — пива, этому — чаю, что я вам, всю ночь дежурить буду? Да и нету его, один кофейный напиток… — И вдруг сжалилась, рассмотрев за стеклом лицо старика. — Будете брать? Мне ждать некогда.

— Нет-нет, я бы чаю… Извините.

Старик отошёл от палатки, на самом краю колеблющегося фонарного пятна остановился, сунув в рот сигарету, охлопал карманы — искал спички.

Рука с зажигалкой выдвинулась из темноты, огонёк вспыхнул после щелчка, погас на ветру, и зажигалка щёлкнула снова.

— Н-ну? — спросил поднёсший огня. — Будешь тут прикуривать или к себе позовёшь? Ловко ты нырнул, да теперь дошла коза до воза: хотим послушать, кто Шмеля прибрал!

Увидев, что за спиной говорившего темнела другая фигура, старик невольно обернулся к палатке: продавщица уже навешивала замок.

— Я… Да как вы меня поразнюхали? — Лицо старика передёргивалось от волнения, потом окаменело, и глаза расширились в ужасе. — Как прибрал? Кто? Я ничего не знаю, ребятки, обождите… И худо мне, сердце дрыгает.

— А кому хорошо? Только птичке-ласточке, пока зима не пришла… Ты не придуривайся, темнила, а шагай к месту, где занорился, пока прямо тут не оставили. Ну!

С противным повизгиванием качался фонарь на столбе, светилась запертая палатка. Не очень далеко раздался низкий сигнал электрички.

Старик, сгорбившись ещё больше, поплёлся в сторону забора, за которым лаяла собака, и две тени двинулись за ним.

* * *

Русанова сама предложила идти пешком, и, охотно согласившись, Мальцев сразу вспомнил краткую характеристику, данную ей Воронцовым: «Живёт без мужа, одевается хорошо, хотя зарплата не ахти…» Вспомнил и поймал себя на том, что подосадовал, ибо таилось в сказанном нечто бросающее тень на женщину, идущую рядом, а эта женщина ему нравилась, что было совсем некстати.

— …Самые высокие цены обычно итальянцы дают, — рассказывала Елена Андреевна. — Особенно когда доходит до модных мехов.

— Это какие же?

— Рысь, волк, серебристо-чёрная лисица, норка по-прежнему… И, конечно, пресловутый соболь, он только нами представляется. Входит в моду светлый хорь.

— Хорёк? — удивился Мальцев. — Вот никогда подумать не мог… А вы какой мех любите?

— Белку, — рассмеялась она. — Нет, правда. Я ведь когда гляжу на шкурки, почему-то вижу самих зверей. Рысь, волк, лиса, хорёк — одна кровожадная шатия. А белка никого не трогает, славная такая.

— А соболь, значит, вам тоже не нравится?

— Ну, этот никому спуску не даст! Ночной хищник, не брезгует никем. Из одного семейства куньих: соболь, куница, хорёк, норка, выдра, барсук…

— И барсук из этих? — в удивлении приостановился Мальцев. — Он не похож на них совсем и спит зимой, как медведь… Вы меня не морочите?

— Зачем же? — опять засмеялась Русанова. — Просто все пальцеходящие, а он из стопоходящих и тоже хищник, правда, не столь активный, раз только на земле охотится и зиму спит. А на Дальнем Востоке живёт куница-харза, такая крупная, что даже на косуль нападает.

— Экая дрянь! Но шашлык из косули — вкусно, приходилось пробовать… Ну вот, теперь вы остановились, вы против шашлыка из косули?

— Я против того, чтобы проходить мимо дома. И остановилась, потому что пришли, — Елена Андреевна заглянула в подворотню. — Только, знаете, проводите чуть дальше, у нас двор жутковатый.

Старый двор и впрямь казался недобрым в эту пору, у подъезда Русанова вздохнула с облегчением.

— Спасибо, что проводили.

— Подождите, — Мальцев взял её руки в свои. — Ведь мы ушли с изысканного ужина как раз перед кофе с мороженым… Мороженое, ну его, а кофе хочется. Не пригласите?

— Вот это да! — сказала она, и в лице было одно любопытство. — Самое удивительное, что нет желания возмутиться. Вы всегда так напористы?

— Всегда, — сокрушённо признал Мальцев. — И действительно, душа просит хорошего кофе, а я знаю, что вас никто не ждёт.

— Всё-то вы знаете, — нахмурилась Русанова, высвободив руки. — Я видела, как вы беседовали с Воронцовым, и поняла, что речь шла обо мне… Он-то очень прост в обращении с женщинами, а о вас я думала иначе.

— Значит, всё-таки думали… Это хорошо. Чем же провинился Воронцов?

— Ничем особенным. Мужчина как мужчина: пригласил на прогулку на своём катере, потом других гостей высадил и был очень предприимчив… По-моему, с тех пор сердится на меня, — она снова вздохнула. — И вы ещё обидитесь, что прогоню… Идёмте, напою вас кофе, пусть и ни к чему это к кочи.

На второй этаж поднялись молча, Елена Андреевна повозилась с ключом, отворила дверь.

— Проходите и не судите, гостей не ждали.

Мальцев шагнул в освещённый коридор, а из комнаты вышел мальчик лет десяти.

— Вот хорошо! — сказал, окинув гостя взглядом с материнским прищуром. — Я сколько раз в окно смотрел, всё нету и нету… А тебя проводили.

— А меня проводили… Уже поздно, но ты здоровайся и веди человека к себе, я на кухне разберусь.

— Здравствуйте. Я Дима Русанов, прошу сюда.

— Виктор Сергеевич, вечер добрый.

Озадаченный Мальцев последовал за ним в небольшую комнату. Письменный стол освещала настольная лампа, на шахматной доске застыли фигуры. Он подошёл, заглянул в запись ходов, лежавшую рядом.

— А почему конь на це-шесть не сыграл? Хотя да — тогда ладья выходит на седьмую с угрозой. И потом третьим ходом можно выиграть качество. Понял.

— Вы мастер? — с уважением посмотрел на него мальчик.

— Нет, я дилетант. Но с большим стажем.

На кухне Елена Андреевна зажгла газ, поставила чайник. Достав из шкафчика кофемолку, засыпала зёрна, но не включила её. Застыла в задумчивости, держа её в руках, и рассеянно улыбалась чему-то.

* * *

Воронцов с презрением относился ко всем, кто выказывал хотя бы маломальское подобострастие перед иностранцами, называл таковых «обшарашками», и уличённый в этакой слабости интересовал его с той поры только как мишень для злых насмешек. Но кодекс джентльменства чтил, хотя не без своеобразных отклонений. Во всяком случае, всегда выглядел безупречно, прилагая к тому немало стараний.

И в утро после пирушки у поляков встал, как обычно, рано, и гимнастику проделал полностью, а после долго отмокал под душем.

Одевшись, пораздумал, заходить ли в спальню, но именно там остался телефон, и пришлось войти.

— Тебя когда ждут, сокровище? — спросил он, разглядывая прихваченные с собой галстуки.

— В двенадцать, — не открывая глаз, ответила Вика. — Разве нельзя собираться потише? Голова разламывается.

— А ты пей больше… Смотришь в телевизоре про алкоголиков? Очень поучительно.

— Ты мастер поучать, — она открыла глаза, и в них была открытая неприязнь. — Поучал Татьяну, потом наставлял Элку, образовал, как мог, меня и теперь, кажется, заскучал… Ну сунься опять к этой скромнице, к Русановой, давно вокруг кружишь! Хотя к ней твой новый приятель неровно дышит: весь вечер глаза пялил. И что там нашёл!

— Да уж нашёл, по-видимому, — Сергей Александрович остановил свой выбор на одном из галстуков и, застегнув рубашку, ловко повязал его. — Ты хороша, спору нет… Но если судить строго и здраво, то представляешь из себя не более чем роскошную куклу. А она — женщина. Большая разница, заметь… За тобой заехать?

— А пошёл ты… — Вика села и взяла с тумбочки у кровати сигареты. — Что же ты шьёшься со мной? Обещал, чего ни обрисовывал про роскошную жизнь, пока обхаживал… А я проживу и без тебя!

— Вряд ли, ума не хватит, — он тоже достал и размял сигарету, но раздумал курить натощак. — Всё, что я обещал, — сделано. Ты одета и обута на зависть многим трудящимся, имеешь работу, о которой мечтала, и свою зарплату, как мне известно, откладываешь на книжку… На большее я не рассчитан, по-видимому, характером слаб. А воровать в наше время опасно, милочка: год воруешь — десять кукуешь! Что касается нашего брака, то позиция моих предков тебе известна. По ряду веских причин приходится с ней считаться. И запомни…

Накрытый подушкой телефон на полу заверещал жалобно и глухо. Воронцов присел, послушал, решая, брать или не брать трубку, но тихие трели продолжались, и подушка была отброшена.

— Говорите. Ну я, я, разумеется. Что у тебя голосок вибрирует? И на службу заявился до времени. А-а-а… Понятно. Кого — всех? Это, брат, не всех, а ответственных! Ясненько, сейчас выезжаю… Я сказал — сейчас. Положи под язык валидол и жди.

Повесив трубку, понаблюдал мрачно за курившей Викой, усмехнулся.

— Самохин бурлит: снова милиция нагрянула, затеяли очередной опрос… Чует кошка неладное, где-то, что-то и как-то он напортачил в сём дельце, по-видимому.

— И пусть бы его прижали, активиста противного! — злорадно пожелала Вика. — Терпеть таких не могу.

— Так ведь и он тебя, вполне заслуженно причём… Яришься, что характеристику на поездку не подписал? Правильно сделал; пусти такую Дуньку в Европу, после стыда не оберёшься… И каков бы ни был — он мой товарищ, значит, помогу, чем смогу.

— Ох, на здоровье, только отваливай скорее! Да, — вспомнив, она подалась вперёд агрессивно. — Ты хотел что-то напомнить… Не забыл — что?

— Как можно! Я хотел напомнить, что тебе сегодня надо выглядеть обворожительно. Салют!

Живя на шестом этаже, Воронцов никогда не пользовался лифтом и теперь сбежал вниз, прыгая через ступеньку. На дворе привычно обошёл-оглядел своего «Жигулёнка», а через двадцать минут уже был возле работы.

Со всего хода лихо вогнал машину в узкий просвет меж другими, запирая дверцу, увидел идущего к подъезду Мальцева, взмахнул рукой.

— Виктор! И шествуя важно, походкою чинной… Ты к нам прямо как на службу являешься. Привет!

— Привет. А зачем я приехал? Не одними кутежами заниматься.

— Фа, фа, фа, какие мы деловые. Кстати, зря вы так рано ушли. Ну и как провели вечер? Или он закончился утром?

— Вот что, — Мальцев, подступив ближе, взял его галстук, накрутил на палец цветастый лоскут материи, слегка дёрнул. — Если хочешь остаться приятелем — придержи язык! Откусишь.

— Всё так серьёзно? — сочувственнно кивнул Воронцов. — Тогда извини. Вообще я не пошляк, это наносное. Развилось в результате общения с представителями разлагающегося общества. Идём?

— Сначала пожуй галстук, поскольку Русанову я всё-таки проводил.

— Попозже, ладно? Там, понимаешь, пинкертонов понаехало для бесед, и каков я буду с отъеденной частью туалета! Ещё решат, что оторвал, перебираясь через забор склада… Пожалей.

— Просьба уважена. Но! — поднял палец Мальцев. — Скажи ты мне: что это многие обиняками насчёт Вики Лоховой прохаживаются? Девушка, по-моему, славная, а мало понятные намёки слышу.

— А это, видишь, Вике не повезло: сторож, который исчез, ей родным дядей приходится. Ну как людишкам не использовать столь удобный повод для болтовни?

— Да, подарочек бедняжке… Тогда пошли. События событиями, но я не оставил надежды у вашего главного босса интервью заполучить.

И они оба вошли в подъезд.

Подполковник Бутырцев беседовал с Леонидом Петровичем Самохиным в кабинете старшего товароведа, справедливо решив, что вызовами к себе в управление можно понапрасну взбудоражить людей. Начал разговор, интересуясь распорядком аукциона, и лишь потом, как бы походя, стал задавать более прицельные вопросы.

Дошло и до вопроса о том, где находился Самохин в вечер, предшествовавший ограблению. Оказалось, что Леонид Петрович с женой был на даче у Воронцова, в Репине.

— …То есть она не его, родителей, но у него там флигелёк свой, хотя родные тоже милейшие люди, и собрались мы все в большом доме.

— Простите, кто — все? — полюбопытствовал Бутырцев.

— Ну, сами родители, Сергей Александрович, из наших сослуживцев были Гамбарян с женой, Русанова Елена Андреевна. Она вечером на электричке подъехала, а возвращалась оттуда с нами.

— Когда?

— На следующий день, — Самохин очень волновался. — Да, конечно, на следующий день, утром… Дача большая, я выпил, и жена за руль не пустила. Мы там заночевали.

— И Воронцов тоже?

— Ну разумеется. Он утром выехал позже нас, а у города обогнал.

— Понятно, — задумчиво посмотрел на него подполковник. — А почему вы так волнуетесь, Леонид Петрович? Ведь ничего предосудительного в вашем поведении нет.

— Я не знаю… А волнуюсь очень! — искренне признал Самохин. — Я, товарищ Бутырцев, со дня кражи всё время волнуюсь и ничего с собой поделать не могу!

— С ночи кражи, — поправил Бутырцев мимоходом. — С ночи, в которую вас в городе не было… Скажите, Русанова — дельный работник? Я интересуюсь у вас, как у непосредственного начальника.

— Работник — да. Знающая, толковая и исполнительная.

— Ваш ответ заставляет задать другой вопрос: а что она за человек?

— Ну как вам сказать, — едва замялся Самохин. — Некоторые странности есть: например, не сразу замечаешь, что очень интересная женщина, а заметив, понимаешь, что — очень… Я несвязно, да? И не о том?

— Продолжайте, продолжайте!

— Несколько высокомерна, что ли… Нет вкуса к общественной работе и чересчур прямолинейна!

— А как это проявляется?

— Недипломатична она с людьми, я, например, считаю, что по правилам хорошего тона людям надо прощать некоторые незначительные промашки и проступки. И в лицо высказывать, что о них думаешь, не всегда тактично. При том необщительна, не помню, чтобы кого-то домой пригласила…

— Но в гостях появляется, судя по вашему рассказу, — напомнил Бутырцев.

Самохин позволил себе несколько загадочно улыбнуться, прежде чем продолжить.

— Тут, видите, особый случай. Воронцов за ней ухаживал — это и другие пробовали, — а его родителям Елена Андреевна очень по сердцу пришлась! Что-то у него с ней произошло, и встречаться они перестали, а тут он попросил обязательно приехать, чтобы старикам удовольствие доставить. Он мне сам это объяснил.

— И приехала она на электричке, хотя и вы с женой, и сам Воронцов отправились в Репино на машине!

— Да. — Самохин обвёл взглядом свой кабинет и лишь потом посмотрел на Бутырцева. — Дело в том, что она решила ещё раз просмотреть соболей перед скорой распродажей. И задержалась на работе.

— То есть задержалась на складе, решив просмотреть ту самую партию, которая пропала, так?

— Так, — подтвердил Самохин. — Именно ту.

— А вы не давали никаких указаний на этот счёт? Или, может быть, просто обмолвились, что хорошо бы ещё раз всё проверить как следует… А поскольку из вашей характеристики явствует, что она сотрудник исполнительный, — могла принять замечание, как руководство к действию.

— Нет, ничего подобного не было, — твёрдо возразил Леонид Петрович. — И у меня немалый стаж работы, отсюда и опыт, и возможность полагаться на собственное мнение. А я проверил всю партию досконально! Вместе с нею, с Русановой, между прочим…

* * *

Прождав Харлампиева больше часа и получив заверение суровой секретарши, что ранее полудня аудиенции у него не добьёшься, Мальцев решил немного прогуляться. Проходя мимо небольшого холльчика возле кабинета старшего товароведа, увидел Елену Андреевну.

— Добрый день! — присел он рядом обрадованный. — Прождал понапрасну высокое начальство, решил навестить вас, а вы здесь… Очень рад видеть.

— Здравствуйте. Виктор Сергеевич… Только день не слишком добрый получается, поскольку сижу и жду, когда опять вызовут для беседы с милицией. Омерзительное ощущение!

— Да перестаньте нервничать. Какая-нибудь формальность, что-то забыли уточнить, проверить алиби лишний раз. Доверяя — проверяй, зачастую руководствуются и таким правилом. Если хотите, я буду ждать тут, и только свистните, немедля явлюсь на помощь.

— Но какую вы окажете помощь? — Она неожиданно улыбнулась. — Я ведь действительно умею свистеть. Умела, во всяком случае… В детстве никогда с девчонками не играла, всё с мальчишками и с мальчишками! А что касается алиби, как вы говорите, так оно у меня наивернейшее, — Русанова уже без улыбки посмотрела на него. — В тот вечер я была на даче с Воронцовым. Нет-нет, не с ним, а у его родителей, и там ещё наши сотрудники были.

— Вы, оказывается, и с родителями его дружны, — холодно удивился Мальцев. — Тогда алиби и впрямь превосходное.

— Не говорите так. Я с ними не дружна, хотя они славные, и не знаю, зачем ему так понадобилось меня приглашать! Мне кажется, что родные недовольны его близким знакомством с одной… ну неважно, с кем. У них юбилей был, он пригласил не только меня, ещё наши поехали, показалось неудобным отказать. И я утром не с ним, а с Самохиным вернулась.

— Понимаю: юбилейные торжества затянулись…

— Я поздно приехала, старики меня специально ждали, и вскоре попрощаться постеснялась… Тем более что остались все. Фу, получается, будто я оправдываюсь, как глупо!

— Действительно, совершенно ни к чему. Вы все эти детали не мне, а там изложите, — кивнул Мальцев в сторону двери. — И раз поведение ваше безупречно и опасаться вам нечего — я пойду, займусь своими делами. Счастливо побеседовать.

Он удалялся по коридору, и Елене Андреевне отчаянно захотелось окликнуть и вернуть его, но из кабинета вышел Самохин, закрыв дверь, покрутил шеей, поправляя галстук, а увидев Русанову, бодро сказал:

— Заходите, подполковник ждёт. Я вам такую аттестацию выдал, просто как к награде представлял! И вообще он очень любезен, хотя положение их тоже незавидное: о пропаже ни слуху ни духу.

* * *

Капитан Сенчаков, вернувшись из ателье индивидуального пошива, сразу зашёл в буфет подкрепиться.

В ателье пришлось выезжать дважды. Сначала оттуда сообщили, что некий заказчик уговаривал мастера сшить шапку из шкурок без государственного клейма. Потом основательно встревоженный беседой с представителями органов мастер припомнил, по чьей рекомендации к нему приходили, изобразил запоздалое согласие принять шкурки в работу — и состоялось знакомство с заказчиком. И хотя сразу было известно, что речь шла о крашеной ондатре, проверить показалось нелишним.

Сенчаков взял сосиски и кефир, успел очистить сосиски от плохо сдирающейся плёнки, даже намазал одну горчицей, и в это время в буфет вбежал Калинников.

— Нашёл время заправляться, я ищу, а ни Таганцева, ни тебя… Давай срочно к Гусевой, она два раза звонила, я пошёл и такое выяснил! В общем, надо Бутырцева оповестить, только сначала сам к Гусевой лети, она ждёт.

— Ты бы в дикторы пошёл: у тебя дикция замечательная и строчишь без запинки, — печально посоветовал Сенчаков, глядя на сосиски. — Садись ешь, пока горячие… И нетронутые, заметь. Закуси волнение, а мне, может быть, новости как раз аппетит перебьют.

Сотрудники информационно-вычислительного центра работали в белых халатах. Придя к Гусевой, Сенчаков почувствовал себя пациентом на приёме у врача.

— …Идентифицированные отпечатки пальцев позволили установить личность сторожа Лохова, — Гусева подвинула к Сенчакову папку, и тот начал бегло рассматривать её содержимое. — Досье получено не без хлопот, но, как видите, весьма обширное.

— Вижу, — сказал Сенчаков. Лицо у него стало несколько обескураженное, а аппетит действительно пропал. — Солидный, оказывается, дядя… Но как он на такую работу попал? Хотя это уже дело второе. А сейчас мне срочно надо позвонить. Я прямо от вас, хорошо?

* * *

Её страхи давно отлетели, но, помня, каково было их переживать, Елена Андреевна не сказала Бутырцеву о разговоре сторожа с невидимым и неузнанным ею человеком в тот злополучный день. А о показавшемся странным поведении Лохова всё-таки упомянула.

— В чём вы её усмотрели? — последовал немедленный вопрос подполковника. — В какой форме выразилась эта странность?

— Понимаете, обычно он разговаривал очень приветливо, даже чересчур, меня, например, эта ласковость иногда коробила. Но пожилой человек, таким всегда неприбранным, неухоженным выглядел, наверное, искал общения. А в этот раз я его спросила о чём-то, так он ответил, как огрызнулся!

— О чём вы его спросили, припомните, пожалуйста, — предложил Бутырцев. — Не торопитесь, и если не вспомните, то лучше не додумывайте предположительно.

— О чём… А-а, да: я собиралась прямо после работы ехать в гости — я уже говорила куда, — и на руке часов не было, часы-медальон лежали в сумочке, а я её оставила в нашей комнате при складе. Я задержалась дольше, чем предполагала, и спросила у него, сколько времени. Он буркнул что-то в том смысле, что иные чересчур усердие показывают, хотя давно по домам пора. Точного выражения я не помню, но смысл был такой.

— Спасибо… Теперь скажите откровенно: у вас нет подозрений в отношении кого-либо из работающих с вами?

Внимательно наблюдая за женщиной, Бутырцев увидел, как побелело её лицо и гневно сузились глаза.

— У нас работают сотрудники с разными характерами, и наши отношения друг с другом складываются по-всякому, — тихо сказала Русанова. — Но всё это, по-моему, честные люди, и вы сами выясняйте, кто и что из себя представляет!

— Вас понял, — бесстрастно сказал подполковник и снял трубку, когда зазвонил телефон. — Бутырцев слушает. Сенчаков, ты? Так… Что? Это проверено? Понятно… Правильно: изучай, затем найди Таганцева, я немедленно выезжаю! Вот видите, Елена Андреевна, что-то всё равно прояснится, а вы горячитесь… Благодарю за беседу, до свидания.

* * *

Выходы манекенщиц сопровождала приглушённая музыка. Художник-модельер с микрофоном держался в стороне от выходивших девушек, комментируя наряды.

Мальцев не сразу узнал Тамару, настолько изменила лицо обильно применённая косметика.

— …Новые, лёгкие и практичные материи, интересные, необычные фасоны плюс гармонирующий с ними мех делают женщину особенно привлекательной, — доверительно сообщал модельер. — Важна именно гармония ткани, фасона и меха. В данном случае на Тамаре жакет простого покроя из тёмно-коричневой норки. В нём удобно вести машину, выйти за покупками…

Тамарина манера поведения на площадке Мальцеву не понравилась. Девушка больше пыталась демонстрировать себя, нежели изделие, принимаемые ею позы были слишком вычурными.

Неподалёку от демонстрационной площадки он увидел Воронцова рядом с Охырой, затем к этим двоим, пользуясь паузой перед следующим выходом, подошёл Данецкий.

— Этот ансамбль крайне прост: элегантная хлопчатобумажная блузка и юбка в складку из бежевого набивного искусственного шёлка. Но пелерина из рыси позволит появиться в нём в любом собрании…

А вот Зоя знала своё дело: для неё как бы не существовало ни зала, ни сопровождающего её света юпитеров, ни воркования модельера. Вышла себе на прогулку красивая молодая женщина, а понадобится — так можно на званый вечер зайти между делом, раз этакая пелерина и греет и украшает!

У площадки вспыхивали блицы, щёлканье и стрекотание камер заглушались аплодисментами зрителей.

— Вечерний наряд с манто из меха серебристо-чёрной лисицы продемонстрирует Виктория! Пожалуйста, Вика, прошу…

Снова сменилась музыка, лучи света сошлись к дорожке, выводящей на полуокружье площадки, но манекенщица не появлялась. С застывшей улыбкой модельер-комментатор переместился по дорожке к драпировке, закрывающей выход, протанцевав обратно, объявил:

— Прошу прощения: эта модель будет демонстрироваться позже. А сейчас Валентин покажет полупальто из волчьего меха. Свободный покрой не стесняет движений…

Поднимавшаяся по лестнице к демонстрационному залу Русанова увидела, как оттуда спешно вышел Мальцев, быстро взбежал по пролёту на следующий этаж. Её он не заметил. А войдя в помещение, где готовились манекенщицы, подошёл к успевшей сменить наряд Зое, восторженно развёл руками:

— Недаром я хотел вас увидеть, нет слов… Выступали, будто пава.

— Спасибо, очень рада, что пришли… Хотя в последний момент опять всё переиначили, нам с Викой выступление переставили, сбили настрой. Через два номера опять выходить. Нравится этот наряд?

— Очень, — искренне признал Мальцев. — А что за накладка с выходом Вики? Надеюсь, она здорова…

— Здорова-то здорова, но сейчас ей выдают бенефис! — хихикнула Зоя, указав на соседнюю комнату. — Слышите? Я пошла от греха.

Из соседней комнаты доносились взволнованные женские голоса. Мальцев не мог разобрать слов, но накал диалога ощущался и без того.

А затем дверь в ту комнату распахнулась, и моложавая дама, остановившись на пороге, бросила назад в заключение:

— Предполагала, что вы просто расчётливая… дрянь. Но никак не думала, что можно столь далеко зайти в беззастенчивой наглости!

Подождав, пока дама вышла за порог, Мальцев подошёл к порогу оставленной ею комнаты, и взбешённая девица, в которой трудно было узнать холодно-церемонную Вику, выкрикнула злобно:

— Сама ты стерва старая! Подумаешь, кольцо фамильное, у вас сундуки от таких ломятся…

А увидев Мальцева, закрыла лицо руками, разразилась злыми, сухими рыданиями.

— Ну стоит ли расстраиваться по пустякам, — успокаивающе сказал Мальцев. — Что-нибудь с выходом перепуталось, да?

— С выходом… замуж! — взорвалась манекенщица. — Он мне всё плёл, что подождать надо, я одному физику известному отставку, как дура, дала, а его мамаша из-за ерунды, словно крыса, в меня въелась. Муж дантист-миллионер, обоим в могилу пора, а паршивого кольца пожалели! Дружная семейка, а мне из всей родни одного дядьку чёрт поднёс, да и тот оказался…

— Да перестань ты выть! — закричал Воронцов от двери. Лицо его исказило такое бешенство, что Вика задавилась словами. — А ты-то почему здесь ошиваешься? Твоя мадонна там, внизу, глазами шарит, ищет, куда её рыцарь делся!

— Просто поднялся выразить Зое благодарность за удовольствие, услышал, что здесь плачет женщина, и не мог не зайти, — Мальцев смерил его взглядом. — И я предупреждал, что не выношу базарного лексикона: с этого момента можешь считать, что мы не знакомы.

Вика, спешно пудрясь, смотрела на Воронцова, а лицо того выражало странную смесь чувств, когда он глядел в спину уходившему. Но уважение в этой смеси наличествовало.

* * *

Старший сержант ввёл в кабинет Томилина, чётко повернулся через левое плечо, вышел.

— Садитесь, Томилин, — предложил Бутырцев, и тот сел. — Приступим к общению. На этот раз прошу отнестись к нашей встрече со всей серьёзностью.

— А я вообще несерьёзно только с дамочками общаюсь, — усмехнулся Томилин. — Поскольку они от серьёзного подхода скучные становятся.

— Тогда начнём, — подполковник включил магнитофон. — Откуда у вас шкурки?

— Я же сказал: взял у одного лопуха в Пассаже.

— Ясно. Когда?

— За пару дней до того, как меня ваши мальчики замели.

— Хорошо. Вопрос второй: вы давно знакомы с Лоховым Алексеем Витальевичем?

— Не знаю такого, первый раз слышу, — отвернулся Томилин.

— Вы не забыли, какая мера наказания предусмотрена за дачу заведомо ложных показаний?

— Эту азбуку помним, да сейчас она ни к чему.

— Но ведь в своё время вы отбывали с ним срок в одной колонии и даже в одном бараке. Вот его фотография, узнаёте?

— Не имею чести, — мельком глянув на фото, покачал головой Архитектор,

— Несолидно, Томилин. Было это давно, но жили вы бок о бок что подтвердить не составит труда. — Бутырцев встал, прошёлся по кабинету и остановился за спиной сидящего. — А со Шмелём знакомы?

__ Это ещё кто? У меня в знакомцах насекомых пока не числится.

— Это Шмелёв, Александр Борисович, убитый в ночь с одиннадцатого на двенадцатое августа при ограблении склада Союз-пушнины, — тихо сказал Бутырцев. — Могу предъявить его фотографии.

Томилин вскочил, развернулся к нему, и некоторое время его губы шевелились беззвучно.

— Не-ет… Не убивал я, христом-богом клянусь… Не было такого, гражданин начальник! Темно было, правда, столкнулся я с кем-то, с перепугу толкнул его и рванул оттуда. За что мне мокруху шьёте? Я этим отроду не марался, поверьте!

— Сядьте, Томилин. И расскажите всё по порядку. Я буду верить вам, пока не соврёте.

Тяжело опустившись на место, очень изменившись лицом, Боря Архитектор начал хрипло:

— Я с этим, с дедом, про которого спрашивали, случайно встретился…

— Где?

— В Пассаже, это точно! Чего-то не хотелось мне обратно делом заниматься, так я очереди за дефицитом желающим уступал… Не за так, конечно.

— Понимаю, дальше.

— Он, видно, слыхал про меня, а когда на этом занятье наколол, сперва стыдить стал, намекнул, что людям разрисует, как я дешевлюсь. А после пригласил культурно посидеть и предложил меха взять. Сулил чистую работу, себе долю малую спросил, сказал, будто всё подготовит, склад откроет и без никого, — Томилин потёр лоб, вздыхая. — Я порыпался, порыпался и согласился.

— Минуточку. Как вы с ним условились встретиться после дела?

— Договорились, что он назавтра к моей Зинке на квартиру придёт. И телефончик один он мне оставил…

Бутырцев достал из папки и показал квадратик бумаги.

— Телефон — этот? Изъято у вас.

— Этот, — всмотрелся Томилин. — Он, значит, сказал, чтобы я туда в три ночи заявился… Я, правда, малость задержался, но дверь была отперта, как обещано, кругом никого. Только в подсобке всего двадцать три шкурки оказалось. Гляжу, ещё рядом дверца этакая открыта, и там шкурки, но тоже мало. Я и те собрал. Убираться намылился, к выходу тяну, — Томилин облизал губы, — из-за угла кто-то и вывернулся… Ну, я его вгорячах за грудь и в сторону кинул! А сам — ходу. Верьте, гражданин начальник, при мне, кроме фонарька, ничегошеньки не было, ну чем я мог заделать кого? Чистодел я, убеждения у меня такие.

— Вы говорите: «в сторону кинул»… Сильно кинули?

— Я же вгорячах был, и темновато ещё, — лицо Томилина задрожало. — А вы думаете…

— Я пока ничего не думаю, а суммирую факты, Томилин. Убитый Шмелёв, ваш коллега по… профессии. И умер он в результате удара затылком о стену складского помещения. Допускаю: неумышленное убийство и чистосердечный рассказ вам на пользу. Но сейчас и нам, и вам, главное, встретиться с Лоховым… Он не появлялся у вашей сожительницы?

— Звука не подал… Я ему по этому номеру звонил, а там сказали: не туда звоните, он тут не бывает никогда, — Томилин с отчаянием посмотрел на Бутырцева. — Что мне теперь будет, a?

— Вы успокойтесь, Томилин. Вспомните ещё хорошенько свою встречу с Лоховым, его как следует вспомните и разговор с ним, всё имеет значение. А припомнив что-либо существенное — проситесь ко мне, — Бутырцев нажал кнопку. — Уведите задержанного!

* * *

На завтрак в доме Самохиных всегда собирались всей семьёй.

Появившись из кухни с фырчащим двухсекционным кофейником, Нина Георгиевна подвинула чашки, осторожно разлила кофе.

— Тебе молока сколько? Лёня… Да Леонид же! Оставь ты свои газеты, у вас политчас по понедельникам.

— Извини, мамочка, я чтобы отвлечься, — Леонид Петрович отбросил газеты на диван. — Хватит, не лей больше… Понимаешь, не идут эти соболя из головы! И дёрнула шефа нелёгкая заявить со всей торжественностью, будто они обязательно будут на торгах. Три с половиной дня осталось, а мы в той же луже…

— Значит, у него имелись основания, — авторитетно рассудила жена. — Олег Изотович ничего спроста не бухнет, не возьмёт ответственности.

— Это всё так, — Самохин поднял чашку от блюдца, но, глядя поверх неё, забыл отхлебнуть. — Однако если что — позору не оберёмся… Русанова тоже говорит, что ей не по себе, словно должно случиться что-то.

— А ты с ней всё-о разговоры говоришь, да? Хотя, — Нина Георгиевна утёрлась салфеткой, — когда ехали с дачи, она мне понравилась… До того я и её не знала почти. У неё, говорят, с мужем какая то романтическая история вышла?

— Хорошая романтика! Ухлопали человека браконьеры, картечью из двух стволов… На Дальнем Востоке убили, она там вместе с мужем после окончания пушного института работала.

— О-ой, бедная! — Самохина взглянула на часы и, на ходу перекалывая волосы, спешно вышла в соседнюю комнату. — А с Серёжей Воронцовым у неё что было? — донеслось оттуда.

— Ну что было, — насторожённо подобрался Леонид Петрович. — Что ты, Сергея не знаешь? Он юбку не пропустит, если под ней ножки соответственные, как собачка у каждого столбика задержаться готов! Да тут и обжёгся… Ты мне рубашку выстирала?

— А ты мне вчера стиральный порошок купил?

— Я? Да купил же, купил! — хлопнул себя по лбу Леонид Петрович. — Специально заехал, купил и в багажнике оставил, сейчас принесу.

Переодеваясь, она слышала, как хлопнула входная дверь, и, мурлыча несложный модный мотивчик, занялась лицом.

Успела привести в порядок, полюбоваться, подправить и опять полюбоваться. Потом вышла в комнату, где завтракали, снова взглянула на часы и села, нога на ногу, покачав головой осуждающе.

Замок в передней тихо щёлкнул, но муж оттуда не появлялся.

— Господи, где ты там? — Нина Георгиевна решительно вышла к нему.

Самохин стоял, прислонясь к вешалке, и прижимал к груди объёмистый пакет.

— Это столько купил? — изумилась она, всплеснув руками. Его лицо показалось ей болезненным, и она встревожилась. — Да что с тобой, сердце?!

— Посмотри, Ниночка…

Нетвёрдо ступая, он вошёл в комнату, развёл руки, и паркет мягко устлали выпавшие шкурки. Мех заиграл под солнечными лучами, и они оба не могли отвести от него глаз.

— Что это, Лёня?! Где ты взял? Когда?

— Сё… сейчас. Открыл багажник, а они тут, — пролепетал Леонид Петрович. — Лежали завёрнутые.

— Где тут? Где лежали?.. Откуда? Ты думаешь, я тебе поверю? — отбежав от него, закричала жена. — Ты угробить нас хочешь? Славику жизнь испортить? Ну нет!

Но когда он закрыл лицо руками и осел на стул — бросилась рядом на колени, затормошила, приговаривая:

— Прости, прости, Лёня, я, не подумав, брякнула, от испуга, Я ведь знаю тебя, знаю, что ты никогда… Верю, слышишь? Откуда только… Кто мог? Знаешь что: мы это выбросим куда-нибудь, поедем за город и выбросим!

— Как — выбросим? — отведя руки от лица, Самохин смотрел укоряюще. — Что ты говоришь? Они же есть, кто-то их подложил ко мне, а значит, имел цель… И про это должны знать те, кому положено. Я сейчас поеду… Минуточку посижу и поеду, И если ты хоть одной душе скажешь — смотри, Нина!

— Я не скажу. Я на работу не пойду, буду ждать тебя, — Нина Георгиевна заплакала. — Только ты сразу домой, если отпустят, или хотя бы позвонить попросись…

* * *

Комиссионный магазин фото- и радиотоваров, как обычно, открывался в одиннадцать, но уже к десяти вокруг него собралась разношёрстная публика.

Мальцев пришёл сюда в самом начале двенадцатого, со скучающим видом всё имеющего, интересующегося лишь экстратоваром человека прошёлся по отделам.

Разнообразная музыка наслаивалась одна на другую, поскольку страждущие опробовали и кассетную, и плёночную аппаратуру, проверяли транзисторные приёмники. Вскоре Мальцев выбрался из толкучки, образовавшейся вокруг новенького Устройства «Акаи», а от стены отделился плотный детина в больших квадратных очках со стёклами фиолетового цвета и басовито предложил:

— Канадский «хамелеон» нужен? Всего полтинник.

— Это тот, что на тебе? — приостановился Мальцев. — Проснись, внучок, это формы вчерашнего дня. Носи сам на здоровье.

И пошёл дальше, но опять приостановился, потому что лохматый Сева в неизменной джинсовой униформе подсунулся близко, сказал в никуда:

— Стерео-хром «Агфа», блоком в упаковке, интересует?

— Пожалуй, — согласился Мальцев. — Только пойдём отсюда на воздух. Там и поговорим.

Они порознь прошли сквозь толпившихся у магазина; завернув за угол, Мальцев закурил, опёршись о стену спиной. Вскоре появился Сева.

— Послушай, апостол сомнительных операций, меня вот что интересует, — Мальцев подождал, пока их минует компания юнцов, спешащих к ближайшему подъезду. — Как бы ты поступил, став владельцем очень большой партии мехов?

— Я бы на них спал, но спал плохо, — ответствовал Сева, не задумываясь. — Потому что если мех грязный, то деть его некуда… Будь я глупый и больной, то мог попытаться разбазарить по мелочи, через знакомых. Но я здоровый и умный, поэтому с таким делом не свяжусь, даже под угрозой произвести меня в участковые.

— Стало быть, что мне остаётся после того, как я сдуру согласился этот мех заиметь?

— Искать солидный выход на туда, — Сева неопределённо махнул рукой. — И прилежно молиться каждый вечер, чтобы всё обошлось… Кое-какие гости из чужих краёв рискуют вывозить ценности. Особенно если прикрыты неприкосновенностью.

— До чего приятно советоваться с умным человеком, — усмехнулся Мальцев, — Теперь ещё одно: меня интересует твоя тачка. Она где?

— Недалеко, у кафе. Надо подбросить? Могу вообще одолжить на время.

— Нет, только подбрось. Откуда у московского корреспондента вдруг взялась машина с ленинградским номером? — укорил Мальцев. — Подозрительно я стану выглядеть в глазах интересующихся мной людей.

— А такие наметились? — внешне безучастно поинтересовался Сева.

— Я не теряю иллюзии, что мной интересуются всегда, — отщёлкнул окурок Мальцев. — Пойдём к твоей стоянке. Об остальном ещё поразмыслим, пока совместно прокатимся.

* * *

Б. И. Томилин, он же Харитонов, он же Любецкий, одно время Боря Нырок, а теперь Боря Архитектор, в сопровождении конвоира шёл коридором управления. И не сразу можно было узнать в пожилом, покорёженном жизнью человеке того балагурящего, с которым в их первую встречу беседовал подполковник Бутырцев.

И Бутырцев почуял перемену, едва к нему ввели конвоируемого. Отодвинул бумаги, облокотился на стол.

— Садитесь. Вы просили встречи со мной. Я слушаю.

— Разговор будет простой: мне зазря гореть неохота, — сказал Томилин. — Хоть и наше дело сидеть, где укажут, а годочки стали с весом, тяжело государственные харчи отрыгиваются.

— Насчёт годочков согласен, — отозвался Бутырцев. — Каждый, кому к пятидесяти, по-своему их вес ощущает, а нам с вами больше.

— Оно и то-то! И получается, что столько лет берёгся, а теперь чуть не под вышку пойду из-за вонючих зверушек… Я того гада давно знаю!

— Кого? — быстро спросил Бутырцев. — Старика из Пассажа, да?

— Его. Годочков с четвертак в Казлаге вместе отбывали, ваша правда. Только он по другим статьям числился, за военные грехи… У немцев будто служил. Сам, конечно, кричал, что это ошибка, да я и тогда на веру не брал.

Подполковник обошёл стол, пододвинул себе стул, сел близко к Томилину.

— Слушайте, а вы не помните, под какой фамилией он тогда значился?

— Нет, не помню начисто. А гадать да врать не хочу.

— Врать нехорошо, — согласился Бутырцев и взял со стола из-под бумаги фотографию. — Он?

— Его хохотальник, точно. Я ещё в тот раз уличил, да по привычке в отказ вломился… Так думаю, что он сам тот складик заделал, а нас, как фрайеров, прокатил. Зря он со мной нехорошо обошёлся, когда бог есть — ещё встретимся!

— Вы сказали — «нас», — сразу поймал его на слове Бутырцев. — Почему вас, если вы были один?

— Потому что про Шмеля этому порчаку я брякнул. Он в серьёзных числился, Шмель, мы с ним на пути в Питер встренулись, полялякали и разбежались. Оставил он мне наводку на себя, про всякий случай, — Томилин смотрел на подполковника, говорил медленно, как бы доразмышляя в процессе разговора. — Когда с этим гадом в кабаке сидели, я сперва не соглашался и сдуру совет дал, чтобы он лучше Шмеля на это дело агитнул. Ну, после уломал он меня, под «Сибирскую», так ведь где Шмеля найти — я обмолвился!

Заметив, что Томилин несколько раз облизывал губы, Бутырцев встал, подойдя к столику, что стоял в углу, открыл бутылку «Нарзана», принёс со стаканом.

— Благодарю, — залпом выпил, утёр рот ладонью Архитектор. — Я нынче на койке всё прикидывал, кости ворочая… Он ведь как мог сделать, этот сторож подлючий? Меня навёл и Шмеля, скажем, навёл. Оставил шкурок с пустяк, остальное сам взял и ушёл с концами. Кто-то из нас по его расчёту обязательно на дело выходил! Значит, в случае чего, с нас и спрос, раз мы подучётники. Вспо-омнил я, как он всё напирал, чтоб я ровно в три на дело выходил… А когда Шмеля он на позже подначил? Мы и сшиблись, как псы на кости! Вот истинный крест, — Боря Архитектор расстегнул рубаху, под которой синело выколотое распятие, перекрестился. — Не хотел я чужой жизни вредить… Сами посудите: ну зачем мне своего грабить? Да ещё со Шмелём лоб в лоб стукаться! Не-ет, старик всё это обтяпал, верное слово. Его, гниду, ищите.

— А вы не предполагаете, Томилин, где он может укрыться?

— Вот не скажу… Знал бы — не утаил, верное слово, гражданин начальник! Даже признаю: по нашим захоронкам его бесполезняк нюхать, успел я на волю крикнуть, какой он мне подарок угадал.

— Успели, это я знаю. Та-ак… — поразмыслив, Бутырцев вернулся в кресло за столом. — Учтётся вам, Томилин, ваше заявление. Сейчас в соседнем кабинете другой товарищ всё запишет с ваших слов, а вы поточнее, поподробней всё изложите.

— Теперь темнить нечего, — поднимаясь, сказал Томилин. — В открытую я пошёл, такое моё решение.

Когда его выводили, в кабинет вошёл Таганцев и положил перед начальником лист протокола.

— Прямо сто пятьдесят шкурок? — прочитав, посмотрел на старшего лейтенанта Бутырцев. — Щедрее становятся наши партнёры, забеспокоились… Как он выглядит, волнуется, да?

— Очень, Николай Афанасьевич! Я на всякий случай даже врача пригласил: вдруг давление или с сердцем что.

— Правильно сделали. Попросите его сюда. Именно попросите, вежливо.

Таганцев вышел и очень скоро вернулся вместе с Самохиным.

— Здравствуйте; гражданин подполковник, — тихо сказал Самохин.

— Здравствуйте, товарищ Самохин, — улыбнулся Бутырцев. — Ждал я вас, Леонид Петрович, и рад видеть. Усаживайтесь,

— Ждали? Почему?.. Не понимаю.

— Сейчас, сейчас… Вот, — протянул изъятый у Томилина листок бумажки Бутырцев. — Тут записан ваш номер телефона?

— Да… мой. Но как он к вам попал? — изумился Самохин. — Почему?

— Сложным путём. Шкурки-то к вам тоже непросто попали, кто-то очень надеется, что вы виноватым выявитесь! Поможем им, Леонид Петрович?

— Если необходимо, то как сочтёте нужным… В интересах дела я готов, но прошу, чтобы моё руководство знало истину.

— Узнает обязательно, — заверил Бутырцев, — Но пока мы вас якобы арестуем.

— Я уже сказал: поступайте как нужно для дела, — стоически отреагировал Леонид Петрович. — Но как аукцион без меня? Столько вопросов, много сложностей, вы не думайте, что у нас, как в магазине: выбросили и раскупили…

— К началу аукциона и партия соболей, и вы будете на месте. — Будете, или мне головы не сносить!

* * *

В небольшом номере царил беспорядок, который позволяет себе человек, живущий один.

Завершив дневной душ, Мальцев вышел из ванны, причесал перед зеркалом шкафа мокрые волосы, надел чистую рубашку. И, на ходу накидывая пиджак, вышел из номера.

Забирая ключ, моложавая дежурная по этажу кокетливо улыбнулась:

— А что говорить, если вас станут спрашивать?

— Принимаю по субботам и воскресеньям, с шести до одиннадцати. Но не станут, к сожалению.

Войдя в кабину лифта, оказался между тремя очень высокими неграми в спортивных костюмах. Негры оживлённо болтали, посмеивались.

Вестибюль пересекал спешно и не сразу остановился, услышав:

— Мальцев! Виктор Сергеевич… Минутку! — Воронцов, подходя, загодя протягивал руку. Заговорил раскаянно: — Слушай, прости меня, обалдуя. Ну попал в аховое положение между родными и девицей, взвинтился сгоряча! Разве приятно, когда тебя в этаком компоте застают? Пойми.

— Я пойму, положим, а вот человечество не переживёт потери закоренелого холостяка, если женишься-таки… Имею в виду слабую половину человечества, — рассмеявшись, Мальцев хлопнул по протянутой руке. — Ладно, мир!

— Мир — дружба, хинди — руси пхай, пхай… Хорошо, что ты меня не отпихнул, — Воронцов благодарно посмотрел на Мальцеза. — Беда у меня, Виктор, Лёню Самохина арестовали, а он честнейший человек, хотя и сухарь! Дурью там мучаются, раз хватают таких, как Самохин… Или для престижа, лишь бы лишь бы стараются.

— Престиж тогда появится, когда меха вернут, верно? Но и дыма без огня не бывает! Я его мало видел, и не очень он мне показался, ваш Самохин.

— Да что ты о нём знаешь? — возмутился Воронцов. — А я с ним нюх в нюх какой год…

— Шуми тихо, на нас внимание обращают, а я этого не люблю, — потянул его к выходу Мальцев. — У тебя здесь дела, не подбросишь меня к своей конторе?

— Дела прикончил, хотя вообще-то надо в одно место заехать, — прикинул Воронцов. — Но я по дороге заскочу. Едем!

Закуривая в машине, Мальцев протянул пачку спутнику, но тот замотал головой.

— Бр-р, не буду. Вчера и перебрал, и перекурил: во рту словно полк солдат ночёвку произвёл. Травись сам.

— Догуливаешь перед семейной жизнью? Думаешь, она переменится после свадьбы, вето наложит на пирушки?

— Какая там свадьба! Папахен на что кроткий человек — и тот встал, как крепость, и грозит отлучением. Вика, как баба, хороша, не скрою, но дура непроходимая. Мало что я ей без дозволения одно колечко от своих позаимствовал, так она матери такое наговорила — богородица взбесится! Видно, пора наши амуры кончать.

— Дабы получить возможность начать новые, — подсказал Мальцев.

— Именно так, — Воронцов резко взяв вправо, прижался к тротуару, затормозил. — Посиди минутку, я скоро.

Вылез из машины, завернув в ближний переулок, скрылся за углом здания. И Мальцев вышел. Постоял, прогуливаясь, подошёл к угловому дому, потоптался на углу. Чуть поодаль, на другой стороне переулка, увидел вывеску: «Стоматологическая поликлиника». Когда Воронцов плюхнулся на сиденье рядом, вид у него был озабоченный.

— Ты сам-то женат? — спросил он, выруливая от тротуара.

— Нет. Разъездная работа не для семейной жизни. А что? Хотел перенять опыт?

— Хотел по-дружески спросить, как у тебя с Еленой.

— С кем, с кем?

— Ну, с Русановой… Если проводились и разошлись, так я бы сам опять подкатился. Уж больно мои старики пленились её обаянием! Ты снова не взовьёшься?

— Зачем, раз мужской разговор… Подкатиться, Сергей Александрович, никому не заказано, для этого разрешения у приятелей не спрашивают, я так эти дела понимаю, — открыв косое боковое окошечко, Мальцев дал ветру сдуть пепел с сигареты. — Свои личные дела строй по желанию, а я свои не обнародовал бы даже родне, пусть и нет её у меня.

— Усвоено и предано забвению, — покосился на него Воронцов. — Ты сейчас зачем к нам жалуешь?

— Пропуск на открытие получить. Что у вас так строго, ведь я аккредитован!

— Дипломатов набежит… Я с тобой схожу, мигну кое-кому, а то проволынишься. И повод будет вечером за это коньяк потревожить.

— За мной не пропадёт. В чём, в чём, а в этом можешь быть уверен, — усмехнулся Мальцев.

«Жигулёнок» подкатил к знакомому зданию, оба вышли и направились к подъезду.

* * *

Будучи вызван к начальнику управления к шестнадцати тридцати, подполковник Бутырцев появился неподалёку от служебных аппартаментов генерал-майора Вавилова в шестнадцать двадцать пять и, верный укоренившейся привычке, три минуты прогуливался в отдалении от полированных дверей. Доразмышлял.

То, что предстоящий разговор обещал совсем не радостные минуты, ему было понятно. Поэтому размышлял совсем не о том, как оправдываться и вести себя, а лишний раз сводил воедино всё, что накопила к настоящему моменту группа сотрудников, работавшая под его руководством. К ним у Бутырцева не было ни малейших претензий: каждый делал всё, что мог, что было нужно делать, и все целиком отдались нелёгкой задаче. А себя, свою сметку, собственные расчёты и ходы перепроверить казалось не лишним.

Ровно в шестнадцать тридцать он вошёл в знакомый кабинет. Генерал-майор сидел один и, выслушав положенные слова прибывшего по вызову, досадливо поморщился:

— Хорошо-хорошо, вижу, что прибыли, садитесь… А больше всего хочу услышать, как у вас с этим делом, ведь открытие на носу, я отговариваться устал, что мы работаем, стараемся и всё возможное делаем. Ну и как мы работаем, какие новости?

— Разрешите сесть? — Генерал махнул рукой, и подполковник сел. — Главная новость: мы вышли на человека, который навёл Архитектора и Шмеля на склад. Архитектор, то есть Томилин, опознал его по фотографии — когда-то отбывал с ним наказание в Казлаге.

— Кто он?

— Сосновский Мечислав Давыдович. Удалось установить следующее: во время войны сотрудничал с оккупантами, по отбытии наказания сменил документы. Шесть лет назад приехал в наш город под фамилией Лохов. Выдал себя за родственника девочки — сироты Галины Лоховой, а два года тому назад устроился сторожем на склад.

— Лихо! — оценил Вавилов ворчливо. — И мы молодцы, хорошо службу ведём… Девочка знает обо всём?

— О том, что он ей никакой не родственник, не знает. Сейчас ей девятнадцать, Пётр Кузьмич. Виктория Лохова, работает манекенщицей. Имя Виктория у неё как псевдоним.

— Ну-ну, бывает… Лохов этот до сих пор не обнаружен, я так понимаю?

— Нет, не обнаружен. Хотя есть основания полагать, что из города ему выбраться не удалось, — Бутырцев помедлил, ожидая реакции. Не дождался и продолжил. — В целях его скорейшего обнаружения подключили новых сотрудников. Принимаем все меры.

— Ещё варианты были в проверке?

— У Томилина при задержании обнаружена бумажка со служебным телефоном старшего товароведа Самохина. Это принялось нами во внимание, но сегодня Самохин по собственной инициативе сдал сто пятьдесят соболиных шкурок, обнаруженных им утром в багажнике лично ему принадлежащей автомашины. Самохина мы намеренно задержали.

— Ага, предполагаете, что на него тень наводили? — оживился Вавилов.

— Уверены. Я уверен, — поправился Бутырцев. — Но так же считает Пионер.

— Кстати, я всё хотел спросить, почему вы его именно этаким образом зашифровали? — впервые за весь разговор разрешил себе улыбнуться начальник управления. — Мужчина серьёзный.

— Ну, наш передовой разведчик, поэтому… Мы его сразу включили в работу, но работает он обособленно, поддерживая связь с нашей группой.

— Передайте, чтобы чересчур не зарывался, я его по делу с валютой помню! Лихость, она иногда боком выходит. Аукцион открывается через два дня, Николай Афанасьевич, а положение сложное и неясное. Может быть, нуждаетесь в помощи, так скажите, тут стесняться не к месту. Подошлём ещё людей.

— Людей достаточно. Толкотня тоже делу не подмога, — рассудил подполковник. — Сделаем всё возможное, товарищ генерал. И часть невозможного, если необходимость заставит, Очень важно найти Лохова-Сосновского. Очень!

— Так это вы не мне объясняйте, — снова нахмурился Вавилов. — Я не рассуждений жду, а результатов!

— Тогда разрешите идти добывать результаты? — приподнялся Бутырцев. — Здесь я их не найду.

— Идите. И почаще меня информируйте, чтобы в полном курсе я был! Такие секреты развели, будто отдельную службу организовали.

— Слушаюсь, почаще, товарищ генерал!

* * *

Из подворотни на проезжую часть слишком резко выехал фургон, водитель троллейбуса отвернул, и слетевшая штанга с лязгом ударила по проводам. Посыпался сноп искр.

Елена Андреевна невольно отскочила подальше, а потом на другой стороне улицы увидела Мальцева.

— Виктор Сергеевич! — Она взмахнула рукой. — Виктор!

Не слыша её, Мальцев разговаривал с лохматым парнем в джинсовом костюме, затем тот сел в «Волгу» и уехал.

А Мальцев пошёл по другой стороне улицы и, подойдя к углу дома, уже собирался свернуть за него, и Русанова поднесла согнутые пальцы ко рту. Свистнула.

— Нет, это ни на что не похоже! — отшатнулся, вздрогнув, стоявший рядом прохожий.

И на той, и на этой стороне обернулись несколько человек, Мальцев тоже, и она опять помахала ему.

— Между прочим, подача звуковых сигналов в городе-герое Ленинграде запрещена, — перейдя улицу, сказал Мальцев. Теперь они стояли рядом. — Здравствуйте.

— Извините за такой способ окликать, но я крикнула, а кругом шум стоит. Уже два дня вас не вижу, только один раз и то издали. Вы… решили совсем меня не замечать? — тихо закончила Русанова.

— Я решил на вас жениться, когда минует эта катавасия с аукционом, — сказал Мальцев и, взяв её за плечи, отодвинул, давая дорогу стайке ребят, ломившихся против течения толпы. — Но если я сейчас не поем, то рухну у ваших ног, и вам станет неудобно.

— Не надо рушиться, — попросила Елена Андреевна. — И опрометчиво говорить ничего не надо. Я тоже шла пообедать, но я в столовую шла. Как она вам покажется, не знаю.

— Мне сейчас всё покажется. Далеко столовая?

— Не близко, две остановки. Правда, рядом ресторан, но там всегда очередь в это время.

— Пойдёмте в ресторан, если рядом. Осилим, я думаю.

У ресторана томились ожидающие. Мальцев отвёл Русанову в сторонку, решительно протиснулся к двери и постучал.

— Куда? Мест нет, — приоткрыл створку привратник пище-рая.

— Да ты что, не узнал меня, хозяин? Я к метру.

— А-а… Проходите. Вон он стоит.

Метрдотель был среднего роста, ему пришлось смотреть на вошедшего снизу вверх, и это сразу обеспечило Мальцеву некоторое преимущество.

— День добрый, я от Иванова, — небрежно оглядел зал Мальцев. — Мне с переводчицей необходимо быстро поесть: через час у нас пресс-конференция с Анри Бейлем.

— Всё понял. Катенька! Посади товарищей, обслужи экспрессно, — распорядился метрдотель. И когда Мальцев возвращался к дверям, придержал официантку. — Всё внимание! Поняла?

Проведя Русанову в зал, Мальцев придвинул ей стул, сел напротив. Сразу подошедшая официантка положила меню, поставила тарелочку с хлебом.

— До чего она прытко… Как вам удалось? — спросила Елена Андреевна, когда та отошла.

— Мы от Иванова. И торопимся на пресс-конференцию с Анри Бейлем.

— С кем, с кем? — прыснула Русанова. — А кто такой Иванов?

— Понятия не имею… Метрдотель тоже. Но приём срабатывает безотказно, плюс иностранная фамилия. Что будем есть?

— Всё равно, — если бы она видела со стороны, как глядит на него, то застыдилась бы наверняка. — Что хотите.

— Тогда лангеты, это в любом случае мясо… Мы готовы, Катенька! Нам минеральную воду, овощные салаты, холодную рыбу, лангеты и после всего кофе-гляссе. Крепкого ничего не будем, поскольку алкоголь — яд… Чему вы смеётесь, Лена? И у вас шрамик над бровью, а я и не замечал.

— Это память о Ялте. Море слегка штормило, на стоянке катеров садились до Симеиза, подвернула ногу на трапе и о поручень… А смеюсь сама не знаю чему. Просто хорошее настроение.

— И прекрасно, что хорошее! И Ялта — прекрасно, и стоянка катеров. Стоянка… Стоянка — обманка… — Он ещё посидел с отсутствующим видом, глядя в одну точку, отпил из бокала. А вернувшись из откуда-то, попросил: — Извините меня, бога ради… Забыл, что надо обязательно позвонить в гостиницу, я сейчас.

В маленьком закутке-кабинетике метрдотель попивал чай, увидев Мальцева, отставил стакан.

— Что-нибудь не так? Я распорядился…

— Всё прекрасно, мерси. Но мне срочно надо выдать важный звонок.

— Прошу, о чём разговор!

Отхлёбывая чай, поглядывал уважительно, а клиент, набрав номер, говорил повелительно, не ожидая ответов, и это тоже действовало.

— Сева? Немедленно нужен транспорт к ресторану «Центральный». Оставь машину у входа, ключи в ящичке щитка… Есть интересный материал, как только возьму интервью, поставлю в известность. Всё! — Трубка брякнула о рычаг. — Благодарю вас, вы очень любезны.

— Ну что вы, — приподнялся со стаканом метрдотель. — Такая малость, знаете…

Русанова ждала, оборотившись к окну. Сев на место, Мальцев долго смотрел на женщину против себя.

— Что-нибудь произошло? — не выдержала она… — Или… Мы не будем есть? У меня аппетит не пропал.

— У меня тоже. Просто, как бы ни кончился этот аукцион, я рад, что попал на него и встретился с вами.

— И я рада, что вы на него попали.

Они продолжали сидеть, не притрагиваясь к приборам, затем Елена Андреевна проговорила задумчиво:

— Открытие у нас послезавтра, начнётся самая суетня, а долго ждать не хочется… Приходите к нам завтра, Виктор. В шесть я освобожусь, а часов в восемь мы будем ждать.

— Спасибо большое, Лена. Я приду обязательно.

* * *

Кабинет Сергея Александровича Воронцова был не роскошный, но уютный, на столе жужжал, поводя тупым рыльцем, вентилятор.

— Нет, нет и нет! — запальчиво кричал в телефонную трубку хозяин кабинета. — Я не могу этого отменить… Что — как? Вот так и раздавайте программы! Да-да, с упоминанием о соболях, ничего от руки не вычёркивать. Слушайте, любезный мой: раз руководство объявило, что они будут, значит, они будут! Что же — согласовывайте с ним, коли есть желание, а моё мнение известно, и я ни к кому объясняться не пойду…

Бросив трубку, он закурил, полистал семидневник, громко позвал:

— Люся! Ты здесь?

— Иду, Сергей Александрович.

— Я просил Самохиным позвонить. Просил узнать, что нужно, чем могу помочь… Звонила?

— Уж лучше бы нет! У жены голос замогильный, только «да», «не знаю» и всё. А в финотделе говорят, что у него на чужое имя две дачи были: одна на Кавказе, а другая где-то под Ригой.

— Делать им нечего, в своём финотделе! Одни побрякушки собрались… У нас «Нескафе» остался?

— Только индийский, сейчас заварю.

— Сделай милость. И ещё одно: на работу надо ходить в юбках… — Воронцов поискал определение, — менее ошеломляющих, что ли! А у тебя фиговый листок.

— Вы бы поглядели, какую одна датчанка тут носит, — обиженно скривилась Люся и показала, приподняв свою. — Вот!

— Будешь датчанкой, тогда приходи хоть наряженная Евой, я первый ахну от восхищения. Неси кофе.

— Сейчас. А когда приходить? — прищурилась Люся.

— Куда?

— К вам, наряженной Евой…

— Знаешь что… — внимательно осмотрев её, Воронцов сдержался и повторил: — В общем, неси кофе. Остальное обсудим позже.

Люся вышла в соседнюю комнату, где уже находилась переводчица с поджарым мужчиной.

— Сергей Александрович у себя?

— У себя. К вам гости, Сергей Александрович, — вернувшись к порогу кабинета, пропела секретарша. — Пожалуйста, проходите.

Воронцов встал навстречу, после рукопожатий иностранец произнёс длинную фразу и выжидательно уставился на переводчицу.

— Господин Эдстрем в восторге от ваших проспектов промысловой пушнины. Он хотел бы получить необходимое количество экземпляров для распространения в Швеции.

— Я рад высокой оценке нашей деятельности, — улыбнулся Воронцов. — Но сегодня не могу выполнить пожелания господина Эдстрема. И завтра… Лучше всего это сделать через два дня, Переводчица перевела, и швед сразу ответил тирадой.

— Но послезавтра открытие, день очень хлопотливый… Господин Воронцов не упустил это из вида? После открытия тоже будет много хлопот.

— Господин Воронцов обычно всё помнит, — ещё шире улыбнулся Воронцов. — Открытие ещё не торги, у нас будет время пообщаться.

Респектабельный посетитель осклабился, выговорил нечто.

— Господин Эдстрем заранее благодарит. Он просит извинения, если отнял драгоценное время.

— Ну зачем он так… Скажите, что я рад быть полезным нашему общему делу. Всего доброго.

Воронцов прошёл с ними не дальше двери кабинета, вернувшись, уселся в кресло.

— Люся, ушли они?

— Ушли! — Девушка отсыпала в чашки из баночки. — Я забыла сказать. С обеда пришла, а у вас приятель сидит. Симпатичный такой, строгий и вежливый. Из Москвы.

— Мальцев? — Сергей Александрович быстро вывел фломастером на бумаге знак вопроса. — Он ничего не просил передать?

— Ничегошеньки, — Люся разлила кипяток, подхватила подносик, появилась в дверях. И больше несла себя, нежели кофе, — Я с вами выпью, можно?

* * *

Тем, кто впервые попадает на стоянку катеров и яхт, предоставляется возможность получить массу новых и разнородных впечатлений.

Во-первых, они понимают, что в огромном городе рядом с ними живёт романтическое племя людей, для которых водная стихия составляет главную притягательную силу. Во-вторых, поражает разнообразие типов судов малого флота, соседство изящных и тяжеловесных деревянных парусников с быстроходными, мощномоторными катерами из металла. И в-третьих, не может не оставить угнетающего впечатления и местоположение, и качество этих стоянок, оттеснённых в самые заброшенные уголки берега, выходящего к загрязнённой и мелководной акватории.

На одной из стоянок, сидя на продырявленном днище не один год назад вытащенного из воды ялика, седоусый сторож дымил самокруткой, поджидая возвращающегося по берегу Мальцева.

Под вечер из тёплой воды вздымался туман, близко поставленные катера и яхты, покачиваясь на мелкой воде, звучно тёрлись бортами.

— Ну, нашёл? Э-э, говорил я тебе… Мало чево в бумагах записано, ты всегда гляди, что есть! У нас ведь с этим полное безобразие, со стоянки на стоянку посудины гоняют.

— А зачем тогда пункты приписки, регистрация? — достав сигарету, прикурил от пахнущей махрой самокрутки Мальцев.

— Как это — зачем? Для отчёту, для виду, штоб всё казалось заведено с порядком, — показал редкие жёлтые зубы сторож. — Хотя людям и лучше, свободней, коли порядка меньше. Вот ты, к примеру, с залива идёшь, неохота к своему месту гнаться, завернул сюда. Сунул мне троячок, а я к вину слаб. Приму с душой и тебе швартовку разрешу. Понял?

— Понял. Только теперь совсем не знаю, где мне своего дружка искать… Он, понимаешь, с женой не поладил и на катере ночует. Я, наверное, все такие порты объездил — и нигде. А нужен позарез!

— Знаешь, сгоняй на Голодай, — решительно посоветовал седоусый охранник. — Там такой Петя по надзору заведует, скажешься от меня, от Палыча, стало быть. Прошлый раз я его навещал, так мы шибко гуляли! Малость самую недобрали, он и сбегай на одну лайбочку, которая у ево в укромном закутке стоит, принёс полбутылки. Не иначе твой дружок в той лайбе ховается.

— Ну, спасибо, Павлович… Подал надежду. Заторопившись, Мальцев хотел уйти, но Палыч придержал его за полу пиджака, сокрушённо поцокав, потёр пальцем о палец.

— Ку-уда? А самую благодарность и забыл… За спасибо, милый, ныне и воробей не чихает.

— Держи, — сунул ему в руку Мальцев. — Чихай на здоровье.

Горючего оставалось полбака, торопиться он торопился, но, давно проверив, что гонки в городе выигрыш во времени не дают, вёл машину расчётливо, следя лишь за тем, чтобы не делать лишних остановок, по возможности постоянно находиться в движении. И всё же однажды специально остановился, позвонил из автоматной будки.

Приблизившись к району предполагаемой стоянки, едва не запутался в лабиринте различных проездов, не все из расспрашиваемых могли подсказать, куда надо свернуть, а между тем постепенно темнело. Наконец подросток лет пятнадцати наиболее толково разъяснил, как подъехать к искомому месту. А до него оставалось немного.

Грунтовый участок дороги был сильно разбит тяжеловозами с близкого строительства, и Мальцев медленно вёл «Волгу» между забором и проволочной оградой. Проехав мимо продуктовой палатки, оставил машину за ней и, приблизившись к забору и немного пройдя вдоль него, вышел к деревянному строеньицу за воротами. В оконце будки горел свет, от дверей встала и грозно взлаяла лохматая шавка. Мальцев двинулся прямо на неё, и собака, жалобно рыча, заметалась на крылечке, а затем нырнула под него, негодующе взвыв из укрытия.

— Цы-ыть! — прикрикнул загорелый мужчина неопределённого возраста, поднимаясь с топчана. — Кто там, Боцман?

— Свои, — Мальцев, нагнувшись, пролез под низкую притолку, — Привет от Палыча, если вы — Петя.

— Кому Петя, а кому Пётр Фадеич… Чего надо? Я спать решил.

— Такое дело, — не замечая его ворчливой неприязни, гость сел на табурет у стола. — Сказал мне Палыч, что у вас в тихом углу катер стоит. Это моего дружка катер… А я завтра в командировку лечу и должен ему деньги передать. Знаете, наверное, что он от хозяйки скрывается, не поладили они.

— От кого и почему — дело не моё, — уверил Петя. — А Палычу язык бы подрезать за трёп, да мы с им на одном красавце служили… Иди, навещай дружка. А ежли вдруг што не допьёте — сюда неси, понял?

— Понял. А позвонить от вас можно?

— Не работает, — кивнул сторож на телефон. — Напротив стройка, там в диспетчерском вагоне телефон есть, да шагать далеко.

— Ну что же, обойдусь. Катер как найти?

— Пройдёшь причалы, за ними баки при воде. Там и стоит, к борту доска с песка положена заместо трапа.

Когда Мальцев под ворчание Боцмана отошёл от будки, стемнело изрядно. Вдоль берега тянулись мостки, к ним рядком приткнулись разнообразные суда малого флота.

Увидев массивные туши металлических баков, он замедлил шаги, обойдя последний, остановился.

Неподалёку стоял катер, на котором светились круглые оконца каюты.

Сдвинув рукав, Мальцев посмотрел на мерцающий циферблат. И не успел разглядеть стрелки, потому что на палубе катера застучали шаги и едва обозначилась тёмная фигура.

— Толик! — позвали с катера, — Толик, ты чего? Где застрял?

— Здесь, — сказали совсем рядом с Мальцевым. — Будто гость к нам, да сомневается, стоит… Долго мы тебя ждали!

Оказавшись в пространстве между водой и одним концом уходящим в неё баком, Мальцев ещё не решил, как ему поступать, а с катера сошёл и приблизился окликавший Толика.

— Чего ты стоишь, пора это дельце приканчивать… Выложил нам старичок про ваши фокусы, так что давай по-хорошему поделимся, — подошедший придвинулся ещё. — Идём-ка на твой корабль, там потолкуем. Ну… а-ап!

Пинок ногой в живот сломал его пополам, не увидев ни движения, ни замаха Толика, лишь предвосхитив обязательную угрозу, Мальцев отпрыгнул, и нападавший провалился с ударом. Развернувшись, бросился снова, но теперь он был на фоне отдалённых огней стройки и стал виден лучше. Резкий встречный в подбородок остановил бросок, удар ребром ладони по шее — и противник оказался у бака, что-то звякнуло о камень…

…И в тишине стало слышно, как залаял Боцман, заглушая близящийся стрекот мотоцикла.

Мотоцикл гнали вовсю, вспыхнула фара, и, увидев в световом луче, как тяжело поднимается с песка упавший первым. Мальцев пригнулся и побежал к забору.

— Стоять! — послышалось сзади. — Руки вверх! Тягусов, осмотрите второго.

Двое подъехавших милиционеров занялись делом, но тот, кто приказывал, услышал шум у дощатой ограды стоянки.

— Сто-ой! — крикнул он, пытаясь развернуть мотоцикл, чтобы высветить фарой. — Буду стрелять, остановитесь!

Бросив мотоцикл, на ходу передёргивая ствол пистолета, кинулся к забору, и Мальцев, поняв, что так не уйти, метнулся навстречу.

Сблизившись, нырнул в ноги, поймав на себя грузное тело, резко распрямился, помогая броску руками, и милиционер, ударившись оземь, ещё пытался привстать…

…А бросивший его уже был у забора. Перемахнув его, бежал и бежал, пока совсем рядом не захрипела собака. Услышал выкрики Пети, но палатка светилась близко, дверца машины предусмотрительно оставалась незапертой, и Мальцев впрыгнул в неё.

«Волга» рванулась с места, с заворотом выскочила в проезд, и красные пятна задних габаритных огней, подпрыгивая, начали удаляться.

* * *

Оперативная машина подъехала к самой воде. Катер освещался фарами тех, что подъехали раньше; к хлопнувшему дверцей Бутырцеву подскочил милиционер.

— Старший наряда старшина Ерлашов! По вашему приказу выехали немедленно, удалось задержать двоих, третий ушёл, товарищ подполковник. Один из задержанных получил телесные повреждения, подобраны нож типа финки и ломик. — Ерлашов понизил голос. — А на катере обнаружен труп.

— Труп?

— Так точно… Там сейчас ваши люди работают.

На борт катера с берега вела широкая доска, взбежав по ней, Бутырцев обогнул возвышение каюты и спустился вниз.

Майор Исраэлян, Таганцев и Сенчаков отступили от узкой койки под круглыми оконцами, измождённое лицо Лохова-Сосневского на подушке оказалось белей наволочки.

— Ещё тёплого застали, — сказал Сенчаков хмуро. — По-видимому, сердце отказало, врачей я вызвал… На теле обнаружены следы физического воздействия. В частности, ожоги от сигарет.

— Пытали, значит, — подполковник вгляделся в лица задержанных, глубоко посаженные глаза одного сверкнули в ответ. — Всё обыскали?

— Досконально, — подтвердил Таганцев. — И ничего не обнаружено. Две авоськи с пустыми бутылками.

— Не ищи зря, начальник, — выдавил короткий смешок тот, скуластый. — Мы сами искали — верней некуда! И этого гада поспрашивали… Глухо!

— Каким образом вы его обнаружили? Лучше отвечать сразу. Надеюсь, вы это понимаете.

— А чего на такое не ответить? Шмель пошёл на дело, а за этим указал присмотреть, не доверял ему, значит. Этот тем вечером со склада убрался и сюда забился, как крыса! Переждать хотел, да не вышло… Вы запишите, что он сам зажмурился, нашей вины нет.

— А что пытали — не в счёт? — сдерживаясь, тихо спросил Бутырцев.

— Так разве мы позволим старичка огнём жечь? Пока за припасами ходили, тут такой ухарь побывал, его б вам ловить и надо! Да сами старайтесь, наше дело теперь терпеть, сопеть и парашу нюхать.

— Ну что же, выводите задержанных, — пошёл по ступеням наверх Бутырцев. — Здесь терять время нечего.

* * *

По лицу генерал-майора Вавилова, вошедшего в его кабинет, Бутырцев понял, что и на этот раз ласки от начальства ждать не приходится.

— Докладывайте обстановку, — коротко сказал Вавилов.

Он не сел, не смотрел на подполковника, и тот старался излагать сжато:

— Обстановка сложная. Лохов-Сосновский скончался от острой сердечной недостаточности, усилия прибывших реаниматоров ни к чему не привели… Из двоих задержанных один нам знаком: рецидивист Хуснутдинов по кличке Алим. Он и его напарник — личность которого устанавливается — обнаружили Лохова с ночи кражи, выпытывали местонахождение мехов, но, по их словам, не узнали ничего.

— И мы не знаем ни-че-го! — вспылил генерал. — Где они? И находятся ли в городе хотя бы… Я удивлён вашим самообладанием, подполковник Бутырцев. Завтра открытие аукциона, осталось менее суток, а вы ведёте себя так, как будто впереди всё ясно. Надо действовать быстро и срочно брать подозреваемого Пионером!

— Прошу прощения, товарищ генерал-майор, — упрямо нагнул голову Бутырцев. — Работать быстро — это значит не торопясь и всегда совершать тщательно обдуманные действия… Не торопясь и обдуманные! А нам пока нечего или почти нечего предъявить тому, кого вы предлагаете брать. Можете отстранить меня от ведения дела. Но пока я им занимаюсь, готов ответить за план проводимых операций.

— Хм… Вашу неторопливость я давно отметил, — Вавилов сел и расположился в кресле удобнее. — А что намерены предпринять обдуманно и согласно вашему плану?

— Мы ждём очередной связи с Пионером. Вся группа находится в состоянии готовности, продолжаем работу с Хуснутдиновым и его сообщником.

— Да сядьте вы наконец, — предложил начальник управления. — Так и буду я смотреть на вас, голову задрав? И предупреждал ведь, что ваш любимец зарываться начнёт, свой характер показывать! Прикрывает его кто-то хотя бы?

— Так точно: с ним вплотную контактирует капитан Панин,— Бутырцев и сидя держался подчёркнуто прямо.

— Опять они вместе… Ну Панин, хотя бы, на рожон без нужды не полезет, — предположил Вавилов. — Давайте-ка ещё раз обсудим всё по порядку.

* * *

В отделении Союзпушнины заканчивался рабочий день.

Проходя коридором, Мальцев видел, как готовятся покинуть служебные помещения сотрудники, кое-кто из них спускался по лестницам; и на этажах, и внизу, в вестибюле, то и дело хлопали двери.

В воронцовских владениях обворожительная Люся тоже успела убрать свой стол и, сидя перед раскрытой сумочкой, наводила предвыходной лоск на лицо.

— Салют! — приветствовал её Мальцев. — А шеф когда испарился?

— У-у, он ещё до обеда… Сказал, что его сегодня больше не будет, к завтрашнему открытию готовится. Так что не ждите зря.

— И не буду. Можно позвонить от него?

— Спрашиваете! Прямой телефон — красный!

Войдя в кабинет Воронцова, Мальцев прижал трубку плечом к уху и начал раз за разом прокручивать диск. Свободной рукой он дотянулся до верхушки шкафа, из-под рулонов плотной бумаги извлёк и положил в карман небольшой предмет.

— Занято и занято! — бросил трубку в сердцах. — Ну и мастерицы вы говорить.

— Конец дня, всё решаем, быть или не быть, — рассмеялась Люся. — А если быть, то где и с кем… Вы ещё попытаетесь?

— Нет, пожалуй. Спасибо — и до завтра!

Выйдя из здания, скорым шагом дошёл до стоянки. Сев за руль, открыл портфель, достал магнитофон и, подсоединив к нему извлечённый из кармана предмет, тронул машину с места. Затем нажал клавишу магнитофона.

«…Я рад высокой оценке нашей деятельности, — говорил Воронцов, пока «Волга» перестраивалась в потоке машин. — Но сегодня не могу выполнить пожелания господина Эдстрема. И завтра… Лучше всего это сделать через два дня».

Пошёл перевод переводчицы, затем проговорил своё швед.

«Но послезавтра открытие, день очень хлопотливый… Господин Воронцов не упустил это из вида? После открытия тоже будет много хлопот».

«Господин Воронцов обычно всё помнит… Открытие ещё не торги, у нас будет время пообщаться…»

Впереди образовался затор, регулировщик, размахивая жезлом, выборочно пропускал машины.

«…Ну зачем он так… Скажите, что я рад быть полезным общему делу. Всего доброго…» — пожелал Воронцов в магнитофоне.

А после шумов последовал вопрос:

«Люся, ушли они?»

«Ушли… Я забыла сказать… С обеда пришла, а у вас приятель сидит…»

Мальцев нажал на «стоп», и магнитофон смолк.

Левой рукой поворачивая руль, правой убрал аппаратуру в портфель, щёлкнул замком. И «Волга» въехала в переулок.

Недалеко от стоматологической поликлиники скрытый с улицы двор позволил оставить машину не на виду. Перейдя на другую сторону, Мальцев вошёл в поликлинику и подошёл к окошечку регистратуры.

В это время совсем близко раздался отчаянный вопль. Так же неожиданно оборвался, но женщина в белом халате и шапочке, сидевшая по ту сторону стойки, спокойно спросила медлительного пациента:

— Вы к кому? У вас лечащий врач или просто выписать талон?

— Мне нужно к Воронцову, — ответил Мальцев. — Он принимает?

— Александр Ионович? Он с завтрашнего дня в отпуске и сегодня не принимал и не консультировал, по-моему…

— Здесь он, — сказала позади неё другая сотрудница регистратуры. — От заведующего шёл, я видела. Но не примет, не надейтесь, всем к нему надо, все его просят!

— Благодарю. А на каком этаже его можно найти?

— Ох, да на втором же! Семнадцатый кабинет.

Спустя две минуты, открыв дверь семнадцатого кабинета, Мальцев нашёл, что, укрыв пол-лица за дымчатыми стёклами очков, Александр Ионович очень походит на мафиози из итальянского фильма. И жестом, разрушающим это впечатление, старший Воронцов испуганно вытянул руки навстречу вошедшему.

— Нет-нет, никакого приёма! Я, по сути, уже на отдыхе… Вы застали случайно.

— Совсем нет, Александр Ионович, я — Друг Сергея, и дело не терпит отлагательств. Что с ним? Он сам не свой и сегодня исчез с половины дня…

— Ну милый, ну душечка, что я могу? — заёрзал в кресле знаменитый врачеватель. — У моей жены ангельский характер, но её терпение лопнуло, а здоровье настолько ухудшилось, что я срочно бросаю всё и везу её отдыхать. Э-э, как вас зовут, я не расслышал?

— Виктор Сергеевич… Виктор просто. Сергей мучается, поверьте, а сейчас столько работы, я боюсь, как бы его долгое отсутствие не было замечено и дурно воспринято начальством.

— Вот именно! Серёжа слишком часто манкирует работой, и я удивился, что сегодня так рано ему понадобилось уехать на дачу! Подождите, — испуганно привстал Александр Ионович. — А он не может быть опять с этой кошмарной девицей?

— С Викой? — понимающе улыбнулся Мальцев. — Нет, не беспокойтесь. Насколько я знаю — а у него от меня нет секретов, — там разорваны все отношения, и он даже обмолвился, что хочет восстановить дружбу с Еленой, хоть и не вполне уверен в её согласии на то.

— Ах, как было бы замечательно, ведь такая достойная женщина! И умница, и, знаете, с чисто внешней стороны, да… И всё-таки боюсь, боюсь, что в его отношениях с манекенщицей есть нечто роковое. Нет-нет, не смейтесь. И я был молодым, Да! — заверил Александр Ионович. — Тоже, знаете, не без грешков, молодость временами берёт своё, и нельзя удержать водород в банке… Но увлечься до такой степени, такое позволять! Пригласить на наш юбилей друзей очаровательную Елену Андреевну и ночью сбежать к своей пассии — это чересчур, еть же пределы!

— Боюсь, что вы ошибаетесь. Хоть он и шалопай и был действительно увлечён Викой до крайности, но вам могло показаться!

— Шалопай? Показаться? Да, шалопай. Да, да, да, именно! Но я сам, слышите, сам видел, как он крался по дорожке к машине… И ведь специально оставил её вне участка, лукавец, мотивируя тем, что для лучшего сбережения к нам следует загнать машины гостей, — Александр Ионович приложил руку к сердцу. — Ну милый, ну солнышко, я — отец, и я бы промолчал из мужской солидарности… Но мать тоже заметила, а перед тем он так некрасиво поступил, что она вспылила и скандал разразился!

— Ах идиот! — возмутился Мальцев. — Значит, той ночью он всё же навещал свою Вику… И мне ничего не сказал. Я был приглашён, не смог приехать к вам и после очень жалел, поскольку Гамбаряны говорили, что всё было чудесно. Ах он паршивец! А я ещё хлопочу о нём!

— И прекрасно, и хлопочите, мы его любим, и всё устроится расчудесно, если он бережнее станет относиться к матери! — Экспансивный стоматолог вскочил, обежав стол, заплясал перед Мальцевым, протягивая руку. — Я рад, очень рад знакомству… У нас, представьте, через три часа поезд, прилетайте к нам с Серёжей. Море и фрукты — это очень целительно! Хотя нет. Нет и нет, пусть работает, соответствуя занимаемому положению… Пусть на даче осторожно обращается с газом, и вы проследите, душенька, чтобы та девица ногой не ступила! Вы понимаете, да? Вы всё понимаете?

— Не беспокойтесь, Александр Ионович, — Мальцев бережно пожал мягкую ладошку, — берегите себя и жену. До свидания.

Выражение его лица и интонации голоса растрогали Воронцова-старшего, он снова заплясал, порываясь сказать ещё что-то, но нечаянный посетитель прошёл к выходу, дверь за ним закрылась.

* * *

Елена Андреевна закрыла духовку, переставила кастрюльки на конфорках и сбросила передник.

— Дима! — позвала она, выйдя из кухни. — Сбегай, пожалуйста, в булочную… Как всегда, забыла хлеба купить. Много не бери, опять зачерствеет.

— Хорошо, мама, — мальчик скинул тапочки, втиснул ноги в туфли. — Деньги на кухне?

— Да, под кувшином. Через дорогу осторожнее!

В своей комнате сбросила домашнее одеяние, надела взятое с постели платье, изогнувшись перед зеркалом, застегнула на спине «молнию». И прозвенел звонок.

Повязывая пояс, подошла к двери, сначала повернула замок не в ту сторону и досадливо прикусила губу.

— Это вы, — радостно улыбнулась она Мальцеву. — Уже восемь, да? Всегда у меня время пролетает…

— Семь тридцать, здравствуйте, — войдя, он взглянул на часы, потянул носом запахи из кухни. — До чего пахнет заманчиво! И всё же… Лена, вы мне очень помогли один раз в важном деле, сами того не ведая. А теперь необходимо, чтобы поехали со мной.

— Поехать? Куда? Ведь мы собрались… И Димы нет.

— Послушайте, пока я не стану ничего объяснять… Но мне крайне нужен Воронцов, а я не знаю, где его дача. У нас почти нет времени, важно там быть как можно скорее, Лена!

Она хотела спросить ещё, посмотрела на него и не спросила.

— Я ничего не понимаю и жалко, что так… Но я поеду.

— Возьмите плащ, кажется, собирается дождь. Куда вы?

— Диме записку… И плиту выключить надо.

* * *

Лохматый, сильно горбящийся Сева еле переставлял длинные ноги, пока его вели к кабинету Бутырцева, войдя, распрямился, и лицо потеряло сонно-флегматичное выражение.

— Как вы могли ему это разрешить? — быстро подошёл к нему подполковник. — Мы не знаем куда и зачем он отправился… То есть не знаем ничего! Как вы могли разрешить, я вас спрашиваю?

— А как я мог не разрешить? — устало потёр глаза капитан Панин. — Вы его знаете не хуже меня, а кроме того, он просто сказал, что ситуация изменилась и требует энергичного действия. Добавил, что даст знать о себе, и весь разговор на том кончился.

Сагарадзе и Сенчаков смотрели на Бутырцева, ожидая дальнейшей грозы, Таганцев сочувственно посматривал на Панина.

Подполковник подошёл к окну, выбил пальцами дробь по подоконнику.

— Он хотя бы вооружён? — спросил он, оборачиваясь.

— Нет, не думаю, — медленно ответил Панин. — Его оружие у меня.

— Может быть, опять решил что-то довыяснить, товарищ подполковник, — осторожно предположил Сенчаков.

— Он вот так довыяснял на стоянке катеров! — резко развернулся Бутырцев. — И тоже, как вы помните, безоружный. Тогда всё, правда, обошлось.

— Я передал ему все ваши пожелания, в ваших выражениях, после той истории, — сказал Панин. — Он обещал…

— Исправиться, да? — подхватил Бутырцев. — И, как наблюдаем, держит своё слово. Простить себе не могу, что согласился с ним и за Воронцовым не велось наблюдение!

— Я считаю, что в этом случае его мнение справедливо, — Панин подошёл к дивану. Таганцев подвинулся, и капитан сел, с облегчением вытянув ноги. — Воронцов не чета остальным, меха мы, может быть, и нашли бы, но по тому, как всё сложилось с Лоховым, сам мог вполне выкрутиться… Да и наблюдение засечёт с ходу, настолько умная и осторожная бестия!

— Да, не откажешь, — согласился подполковник и сел за свой стол. — А пока у нас ни мехов, ни Воронцова… Таганцев, распорядись насчёт чая капитану Панину. Я бы тоже выпил горячего.

* * *

Ветер гнал тучи с залива, на лобовом стекле густо множились капли. Мальцев запустил стеклоочистители.

— Выключите радио, — попросила Русанова. — Я не люблю оперетту… Слишком много страстей понарошку.

Он послушно выключил приёмник.

— Вам не дует? Я прикрою…

— Нет-нет, как раз хорошо. Совсем другой воздух, дышится легче… У вас есть сигареты?

— Конечно, вот, — Мальцев протянул пачку и усмехнулся. — Чтобы дышалось совсем легко, да?

— Я почти не курю. Только иногда. От волнения.

— Мне очень жаль, и я всё объясню при случае. Если бы не обстоятельства…

— Оставьте, Виктор. Раз надо, значит, надо… Думаю, без крайней нужды вы меня не вывезли бы. Хотя и мне жаль, что всегда разрешаем обстоятельствам диктовать свои условия.

«Волга» обходила одну машину за другой. Грузовики отставали с протестующим гулом.

— Я не знала, что вы из Москвы на машине.

— Она местная. Взял у товарища. Сам ещё не скопил.

— А вы способны копить? Не думала.

— Я и не умею, — светлые «Жигули» упорно не давали обойти себя, он утопил педаль газа поглубже, обошёл всё-таки. — Скажите, вы… часто думаете обо мне?

— Всё время, — сразу и спокойно ответила Елена Андреевна. — Мы не слишком быстро? Могут остановить.

— Я слежу, не притаились ли где, если замечу, успею сбросить… Или удеру. Вы говорили, когда поворот?

— Так не объясню. Но определю, как только увижу, — она засмеялась. — Не хватало ещё, чтобы за нами гнались, а мы удирали! Я умру от страха.

— Разве вы трусиха? Совсем не похоже.

— Это как когда… Когда злюсь, мне всё нипочём. А вообще трусиха скорее. Ой, тише, тише: во-он за той будочкой направо!

— Это остановка автобуса. И налево здесь нельзя вовсе… Повернём вправо.

Вскоре съехали и с этой дороги, узкая, намокшая от дождя полоска бетонки, петляя, привела к тупичку.

— Эта дача?

— Да.

Очень большой дом за деревьями виделся тёмным. Мальцев ещё вгляделся за ограду и выключил мотор.

— Посидите, пожалуйста… И я вас прошу ни в коем случае не оставлять машину! В ней и права, и техпаспорт, и прочее. Думаю, что не задержусь.

— Я подожду, разумеется, но выйду на воздух.

Петли калитки оказались смазанными, жёлтый песок на дорожке тщательно утрамбован.

От машины Русанова видела, как, взойдя на веранду, Мальцев подёргал дверь и спустился по ступеням назад. Постоял, зашагал неспешно, огибая дом.

Она открыла дверцу, взяла с сиденья сигареты, но не закурила и бросила обратно. Ещё посмотрев вокруг, захлопнула дверцу, мысль, что кто-то в столь безлюдном месте попытается угнать или обокрасть машину, показалась напрасной.

За открытой калиткой у низкого серого флигеля пестрела цветами круглая клумба. Русанова вошла в калитку, двинувшись по жёлтой дорожке, оглянулась на «Волгу», пошла дальше… Каменный флигель окружали кусты жасмина и сирени, два окна светились. В тамбуре за первой дверью царил полумрак, открыв вторую, Мальцев попал в кухню, и туда, из глубины флигеля, вошёл Воронцов с тарелкой в руках.

— О! Явление Христа… Ты какими судьбами? Один? Доброжелательное удивление выражало его лицо, и Мальцев кивнул:

— Пока один… Не очень надеялся, что застану. А местечко хоть куда! Зачем пропал? Я весь день проискал.

— Проходи… Зачем? А что там делать сегодня… Завтра тарарам начнётся, завтра и поработаем.

— Я думал, нет никого. Зашёл в тот дом — не зашёл, а подошёл — так он заперт… И каталки твоей не заметил.

— Она в гараже, — Воронцов поставил на стол коньяк и рюмочки. — Гараж за деревьями, посмотри из окна. Не гараж — дворец! Как всё здесь. Но меня в целях воспитания всегда держали на скудной выдаче… Давай выпьем, заодно расскажешь, какое дело принесло.

— Верно, тут роскошно, — подошёл к окошку Мальцев. — На дачах вкусно пьётся, да? Хотя и на воде неплохо… Чтобы хороший катер, комфортная каюта и бар обязательно! С разнообразным набором спиртного, правда, Серёжа?

— Подними руки! — сказал Воронцов.

— Поднял, — Мальцев не только проделал требуемое, но ещё повернулся к нему, продолжая улыбаться. — Что теперь?

— Теперь упрись в стену, ноги дальше от неё… Ну? Я буду стрелять!

— А ведь будешь! — всмотревшись в него, согласился Мальцев. — Хотя всё бесполезно, бал не начнётся, учти.

— Живей! Без болтовни, — Воронцов нетерпеливо повёл рукой с пистолетом. — Хаханьки кончились.

Пистолет был маленький, а кисть, сжимавшая его, крупная. Но вошедшая Елена Андреевна сразу поняла, что оружие настоящее, и глаза её испуганно распахнулись.

— Виктор!!

Сергей Александрович Воронцов не то чтобы обернулся на её отчаянный вскрик, лишь дёрнул головой, а этого было достаточно…

И хотя он сразу выстрелил, Мальцев уже летел к нему, вытянувшись в прыжке, сбил с ног, и оба покатились по полу.

Даже не глядя, на боровшихся, по лицу женщины можно было бы понять, как ожесточённо проходила схватка. Покачнулся стол, сбрасывая посуду, отлетело к стене плетёное кресло, хрустели давимые телами черепки.

И этот хруст сопровождался хрипами и стонами боровшихся.

— Всё… — раздалось с пола очень тихо и отрешённо. — Руку сломаешь… Пусти!

Мальцев встал, опустил в карман пистолет, поднял Воронцова на ноги. Ногой подвинул ему кресло.

— Садись. Пушное хозяйство где?

— Там. В гараже… Ах, до чего глупо. — Сергей Александрович левой рукой положил на стол правую. — И ведь я тебя в упор видел! Зато и старался быть на глазах.

— Значит, перестарался.

Русанова всё ещё стояла на пороге, Мальцев за руку подвёл её к креслу.

— Извините, Лена. И сядьте, теперь скрывать нечего. А кое о чём надо побеседовать… Меха добывал для Эдстрема, да? Он бы всё равно не сумел их вывезти, мог сообразить.

— Он? Он бы вывез, — Воронцов, держа бутылку в левой руке, зубами выдернул пробку, налил в уцелевший стакан. — Если будешь пить, посуда во-он, в шкафчике.

— Я за рулём… Лохова, судя по всему, шантажировал прошлым. Это ты его устроил на работу?

— Старик сам жаден до фанеры, особо шантажировать не пришлось. А устраивал отдел кадров… Вы не выпьете, Леночка?

— Немножко.

Русанова встала, достав из настенного шкафчика ещё два стакана, поставила на стол. Её колотило, и она застегнула плащ на все пуговицы.

Воронцов щедро плеснул ей в стакан.

— Спасибо…

— На здоровье! — засмеялся Воронцов, поднимая свой. — За ваш союз… Мой расстроился, так хоть за людей порадоваться. Не оттолкни вы меня тогда, Елена Андреевна, вдруг бы и я хорошим стал! А? Не мучает сожаленьице?

— Перестань паясничать! — нагнувшись над столом, потребовал Мальцев. — Не стал бы ты другим, не прикидывайся. А почему — тебе разбираться.

— И разбираться нечего! — выпив, Воронцов так крепко поставил стакан, что тот раскололся. — Я хотел жить, понимаешь? Жить, чтобы жить, а не пахать для других… Чтобы не симулировать великой деятельности, не торчать на совещаниях, не изображать изо всех сил идейно-непорочную чистоту. И я жил! — Он подмигнул слушателям. — Вкусил и свободу, какую деньги дают, и удобства опробовал. Я знаю все курорты страны, помню наизусть меню лучших заведений, как их ни мало, и в моей записной книжке полсотни телефонов скорой половой помощи… А что видел ты, цербер от закона, на свою зарплату? У тебя и власти-то нету, гоняют гончим псом, а состаришься, и нищую пенсию дадут!

Он пододвинул к себе другой стакан, налил снова. Выпил.

— Мне впаяют, ладно… Но когда-то я выйду и снова заживу человеком! Потому что у своих я один наследничек, ваши законы, ударив по мне, доконают их, и меня будут ждать суммы, какие тебе не снились!

— Возможно, — согласился Мальцев, потрогав горло, сглотнул и поморщился. — Хотя следует учесть одно обстоятельство. Зажить человеком тебе не удастся и при деньгах от родителей. Для этого надо человеком быть, согласись. А перевоплотиться не дано! Так и закончишь дни мелким ночным хищником семейства куньих… Хорьком! Пора кончать болтовню. И ехать пора. Хотя… Лена, вас не затруднит заварить кофе? — Он виновато улыбнулся ей. — Что-то я обмяк… А дорога сейчас мокрая.

— Кофе навалом в кухонном столе, — подсказал хозяин. — Не забудьте и на мою долю.

Русанова молча встала и вышла на кухню.

Воронцов посмотрел на неё, выходящую, опять подмигнул, однако сказать ничего не успел, потому что раньше сказал Мальцев:

— Если ты, пользуясь положением и немощью, позволишь хоть что-то в её адрес… Сейчас — нет, но я даю слово, что дождусь новой встречи и тогда изуродую, чего бы мне это ни стоило!

— Ладно, не стану. В таком случае давайте переходить на «вы», а то тянет пообщаться напоследок, — предложил Воронцов.

— С удовольствием! — последовал немедленный ответ.

* * *

К утру ветер усилился, разнёс тучи, и небо светлело, снова обещая погожий день.

Из своего застеклённого возвышения дежурный инспектор ГАИ заметил приближавшуюся «Волгу», она подъехала и затормозила рядом с постом.

— Доброе утро, — приветствовал поднявшийся к инспектору человек, под глазами которого густо темнела синева. — Майор Мальцев, спецгруппа УВД… Мне нужно позвонить. Срочно.

— Прошу, — инспектор вспомнил, что хорошо бы спросить документы, но назвавшийся майором успел соединиться с кем-то.

— Кто у аппарата? Таганцев? Я Мальцев… Ты не удивляйся, ты слушай: следую к городу Приморским шоссе… Со мной задержанный и вся партия мехов. Что почему? А-а, отказал мотор, пришлось чиниться. Хорошо. Хорошо… Жду встречи.

— Вы один, товарищ майор? — Инспектор с уважением поглядел на него, потом на машину внизу. — Может быть, я вызову патруль?

— Всё в порядке, лейтенант. Спасибо.

На переднем сиденье «Волги», положив на колени руки в наручниках и полуоткрыв рот, спал Воронцов. На заднем, прикорнув у одного из чемоданов, не вошедших в багажник, — Елена Андреевна.

Мальцев обошёл капот, сел за руль, бросив в рот сигарету, с отвращением закурил и двинулся дальше.

В очередном населённом пункте, там, где неподалёку от платформ станции шоссе сблизилось с железной дорогой и стало многолюдней, пришлось замедлить ход, и Воронцов проснулся.

— До чего пить хочется… Скорее — выпить, но и просто рот прополоскать не мешает. Слышите, вы? Я пить хочу!

— Сейчас вряд ли что-нибудь открыто, — притормаживая, Мальцев поглядывал по сторонам. — Ещё рано.

— Ну так на станции, у дежурного, где-то есть вода! В кране просто или из лужи. Дайте воды!

В зеркальце Мальцев увидел, что Русанова тоже проснулась, провела рукой по лицу, поправила волосы.

— Разве мы не можем остановиться на минуту? — сказала она тихо. — Я берусь пойти и поискать, если вам нельзя.

«Волга» остановилась у бровки шоссе. Мальцев ещё раздумывал, как поступить, а женщина сразу вышла, оглядела ближайшие дома.

В это время три спецмашины, мчавшиеся по встречной полосе, были совсем недалеко, сидевший в первой Бутырцев брюзжал скорее благодушно, чем недовольно:

— Уже давались ему выволочки и не раз! Всё сам и сам… Ну где была гарантия, что на лихую компанию не наскочит? Не было. Это я для тебя говорю, Таганцев, у тебя с языка Мальцев не сходит, слышишь?

— Слышу, товарищ подполковник, — радостно отозвался Таганцев. — А всё-таки хорошо, когда человек смелый!

— Хорошо, когда он умный… И опытный. А такой и про смелость всё знает. Как там у Толстого? «Смелый это тот, кто всегда поступает, как надо…» За точность не ручаюсь, но смысл таков.

Сидящий сзади Сенчаков встрепенулся, прижался лбом к боковому стеклу.

— Вон его «Волга»… На той стороне, у деревьев! Разворачивайся, Костя.

Развернувшись, все три спецмашины тормозили неподалёку от стоявшей «Волги», одна подъехала вплотную.

— Товарищ подполковник, — начал Мальцев, обращаясь к подошедшему Бутырцеву, — задержанный Воронцов…

— Знаю, что Воронцов, вижу, что задержан, отставить рапорт. Молодец! — сжал его плечи подполковник. Люди группы споро перегружали чемоданы из «Волги». — Сейчас скорей в город, до открытия аукциона три часа, может, им что подготовить надо… Садись ко мне, твою другой поведёт.

— Разрешите самому? Я следом, — Мальцев обернулся, глядя на стоявшую в отдалении Русанову.

Бутырцев посмотрел туда же, насупился недовольно.

— Ладно, езжай сам. Но учти, что я жду… Всё разместили, Сенчаков?

— Всё, товарищ подполковник!

— Тогда едем. Ты только рули поосторожней, — сказал Мальцеву напоследок Бутырцев. — Ведь устал, вон как осунулся!

В отъезжавшей машине на заднем сиденье мелькнуло окаменевшее лицо Воронцова, и Мальцев отвернулся.

Русанова подождала, пока отъехала милиция, и подошла к «Волге».

— Садитесь, Лена, поедем. Я вас отвезу.

— Не надо, я не хочу!

— Подождите… Что случилось?

— Случилось? Почти ничего. Просто всё встало на свои места: один из обаятельных мужчин оказался сыщиком, а другой уголовником. И оба всё время врали! Нет, — она торопливо положила руку на его локоть и сразу отдёрнула, — не врали, а играли. Каждый свою роль. Теперь маски сброшены.

— Трагичный рассказ, — Мальцев достал сигареты. — Кстати, моя фамилия действительно Мальцев. Имя-отчество те же. И когда я был с вами, то…

— Не надо, пожалуйста, — передёрнула плечами Русанова. — Я так поняла с ваших слов, что в чём-то помогла, не ведая сама?

— Да. Когда рассказали о прогулке на катере. Он был очень общителен, делился со мной самым сокровенным, но ни разу не упомянул, что завзятый катерник. Из всех форм лжи люди чаще всего выбирают умолчание, это обычно. Но ведь всякая ложь имеет цель, и я взял на заметку… Ещё он постарался привлечь побольше свидетелей его присутствия на даче в ночь ограбления. Ну а дальше было проще.

— И опасней! Не знаю, возможно, эта работа и благородна, но мне кажется, человек с вашими данными мог выбрать другое дело.

— Если дело — твоё, то это оно тебя выбирает, — Мальцев осторожно улыбнулся. — Видите, я начал изрекать красивые сентенции… Наверно, от зажатости, хотя она мне не свойственна. Давайте поедем! Дорогой поговорим, а вечером я позвоню, с вашего разрешения.

— Я не поеду с вами, Виктор Сергеевич, — тихо сказала Елена Андреевна, и он понял, что да, не поедет ни за что. — Вернусь в город на электричке. Хватит красивой жизни: лихих кутежей, разъездов на машинах, дачных пикников и комедий плаща и шпаги. Пора жить дальше. Прощайте.

Солнце начало припекать. Мальцев этого не чувствовал, стоял и смотрел, как она уходила, сунув руки в карманы плаща, удалялась из его жизни, и он знал, что она не оглянется.

Олег Азарьев

ДОЛЖНИК

Фантастический рассказ

Клочья тумана плавно плыли вдоль улицы. Было сыро и холодно — как и должно быть поздней осенью. Пасмурное небо быстро темнело. По мокрому, со свежими лужами асфальту проносились автомобили, оставляя позади себя мутный шлейф брызг.

Владимир Павлович Маликов стоял на троллейбусной остановке. Чтобы хоть немного согреться, он поднял воротник, поглубже надвинул старую шляпу, подбородок закрыл заношенным кашне. Стынущие руки спрятал в карманах неопрятного пальто из чёрного драпа.

Сегодня Маликов чувствовал себя нездоровым: тупая боль временами сдавливала сердце, ноющей ломотой отдавала под лопатку. За день он успел уже принять несколько таблеток нитроглицерина. Но боль не утихала совсем — лишь ослабевала ненадолго. К вечеру она стала сильней. Маликова познабливало. Троллейбуса всё не было. Маликов медленно прошёлся по остановке, потом повернул голову и внезапно натолкнулся на пристальный пытливый взгляд. На него в упор смотрела пожилая женщина в недорогой чёрной шубе и вязаном пушистом платке. Она морщила лоб, будто силилась припомнить что-то. Внешность женщины была ему незнакома.

Чтобы избавиться от её назойливого внимания, Маликов решился идти пешком, хоть в его возрасте это было уже не так легко, но тут женщина порывисто подошла к нему.

— Из-звините, — промолвила она, запинаясь от волнения. — Ваша фамилия случайно не… не Маликов?

Брови старика поползли вверх. Он растерянно кивнул.

— Володя? — спросила она.

— Владимир Павлович. — Его растерянность не проходила. — Только, простите, не припомню вас что-то…

— Не удивительно. — В голосе женщины прозвучало огорчение. — После войны сколько уж лет прошло… Я — Зина. Зина Лукьянцева. Партизанский госпиталь помните? Медсестричку Зину… Почти девчонкой тогда ещё была… Помните?

Из глубин памяти постепенно выплыли воспоминания о партизанском отряде Верещака, в который он попал, выбираясь из окружения. И он вспомнил…

* * *

Маликов так явственно представил себе подвижную медсестричку Зиночку, будто лишь вчера она осторожно меняла повязку на его воспалённой ране. Он тогда был ненамного старше Зиночки. И увлечение у него было юношески возвышенное, сильное и… короткое.

Теперь, встретив Маликова через столько лет, Зина засыпала его вопросами и наконец задала тот, который был неизбежен и который Маликов ждал и одновременно боялся.

— Володенька! Жив-то ты как остался? Мы ж всё прикрытие загинувшим считали.

«Так оно и должно было произойти на самом деле», — подумал Маликов мрачно и спросил с вызовом:

— Тебя огорчает, что я остался жив?

Лукьянцева всплеснула руками, укоризненно возразила:

— Володенька! Что говоришь-то? Я наоборот, рада так!.. Это, может, самый лучший день в моей жизни. — Она часто заморгала. Глаза её заблестели.

«А у меня, может, самый худший, — подумал с угрюмой усмешкой Маликов. — Вот уж верно, ирония судьбы».

— Володенька! Так как же всё-таки?.. А? Как удалось-то тебе? Остаться? А?

— Как? — повторил за ней Маликов. — Чудом, можно сказать. Чудом. — Внимательно разглядывая газон, полный грязной воды и палых листьев, он в который уже раз пожалел, что на самом деле никакого чуда не было.

Что рассказывать, он придумал давно. Свидетелей, которые могли бы уличить его во лжи, не осталось — в этом он был твёрдо уверен. Но оставалась другая проблема: как говорить. И тут он боялся выдать себя.

Люди бывают хорошими или плохими актёрами. Маликов был плохим. От волнения у него свело живот. Он старался, чтобы его объяснение звучало убедительно.

— Многие подробности уже забылись, — начал он. — Ну, отбивались мы, как мне показалось, долго. Но карателей было не сосчитать. Потом к ним на подмогу подошёл бронетранспортёр. Тогда нам пришлось совсем туго. Сзади меня взорвалось… наверное, граната… меня отбросило… Потом ничего не помню. Пришёл в себя вечером. Обнаружил, что лежу в щели между валунами. Контуженный. Едва оттуда выкарабкался. Немцев, конечно, давно нет. Меня они, вероятно, не заметили в этой щели. Подполз я к позиции. Смотрю, лежат ребята, — Маликов помедлил и глухо добавил: — Все убиты.

Губы Лукьянцевой дрожали. Она жалостливо кивала головой. Маликов тяжело вздохнул и продолжал:

— Пополз я тогда к лесу, а там — подальше от этого места. Полз, пока не выключился. А на следующий день набрёл на сторожку лесника. Помнишь, старичок был? Он укрыл меня, выходил. Немцы у него не появлялись. Потом через него же я наладил связь с другим отрядом. Иванченко.

— Иванченко? Слышала, как же, — подтвердила Зина. — У них база была с той стороны гор.

— Там я и партизанил, пока наши не пришли. А потом с регулярными частями дошагал рядовым до Берлина.

Главное — позади. Неприятный ком в животе медленно рассасывался. Маликов чувствовал, как громко стучит его сердце, будто кто-то размеренно, с силой бьёт кулаком по столу.

Рассказ его был правдив во всём, кроме спасения. Но как в действительности он спасся, Маликов не рассказал бы ни при каких обстоятельствах.

— А что потом случилось с отрядом, с тобой? — спросил он Зину, уводя разговор от лишних вопросов.

Она живо, но путано рассказывала, как отряд уходил от карателей… Ну вот и лады, умиротворённо думал Маликов, вполуха слушая её и понимающе кивая.

— Ой! — спохватилась вдруг Лукьянцева. — У меня ведь муж дома голодный! Пора бежать.

Она протянула руку, коснулась его плеча, провела ладошкой по лацкану пальто — будто погладила. Видно, хотела сказать что-то, но только вздохнула и смущённо убрала плотно сжатые сухонькие пальчики с его груди.

Маликову неожиданно стало тоскливо. И сейчас же перехватило вздох, заломило в затылке. Боль в сердце начала нарастать. Маликов зажмурился, глубоко вдохнул сырой воздух. С тревогой вспоминая, куда запрятал нитроглицерин, он поспешно зашарил по карманам, дёргая за петли, расстегнул пальто. Нашёл, сжал в кулаке тонкую, как карандашик, пробирку. Чувствуя озноб, запахнулся. При Зине таблетки принимать не хотелось.

— Что с тобой? — тревожно спросила она.

— Ерунда, — пробормотал он сдавленно. — Старость, что ещё?

— Ну, Володенька, побегу я? — сказала она просительно.

— Да, конечно… пора… иди… — согласился он, прислушиваясь к своей боли.

Лукьянцева порылась в сумочке, достала записную книжку и шариковую ручку, затем, старчески щурясь, торопливо начеркала адрес. Неровно вырвала листок и отдала Маликову.

— Заходи завтра.

— Завтра не смогу, — озабоченно сказал Маликов.

— Тогда послезавтра.

— Н-не знаю, право… — Маликов пошевелил сведённым болью плечом. — Но на днях буду непременно, — пообещал он, зная, что визит этот не состоится никогда.

На остановке почти никого уже не было. Полупустой троллейбус с освещёнными в сумраке окнами, грузно покачиваясь и мигая поворотным огоньком, подруливал к остановке. Маликов сказал, что ему не на этот.

— Жаль, — сказала Лукьянцева. — Значит, на неделе ждём. — Она быстро пошла к дверям троллейбуса.

Когда Зина вошла в салон и поглядела в окно, он помахал ей рукой.

* * *

Провожая троллейбус взглядом, Маликов почувствовал облегчение. Он избегал этих встреч, потому что они напоминали ему о его вине, сознание которой было тем сильнее и мучительнее, что ничего изменить было невозможно. Многое меркло и исчезало в стареющей памяти, но тот эпизод не тускнел. Ни до, ни после него он не заслужил укоров совести. Одним из первых поднимался в атаку, не щадил себя, тысячу раз мог быть убит, но ни на миг не дрогнул. Честно носил немногочисленные награды. Но и это было слабым утешением. Память упорно возвращалась к тому бою, и он заново переживал всё, что, тогда произошло. Это стало для него самым тяжёлым наказанием — наказанием без конца и снисхождения за давностью лет.

К Лукьянцевой в гости он, разумеется, не собирался. Он скомкал в кармане бумажку с адресом, достал из пиджака полупустую пачку «Беломора», размял папироску, слабыми пальцами долго чиркал спичкой по коробку, закурил. Не успел докурить и до половины, как боль снова запульсировала в сердце. Он бросил папиросу и торопливо вынул пробирку, откупорил, принял сразу две таблетки нитроглицерина. Он чувствовал, что дрожат руки, а ноги ослабели, и его слегка пошатывает. Таблетки во рту быстро таяли, голова от них медленно тяжелела, боль постепенно отпустила, но он уже знал — только на время. Он вытер со лба испарину. Ладонь оказалась холодной и неприятно мокрой. Такой же она была в тот день в лесу, когда они остались прикрывать отступление отряда.

* * *

Они устроились в русле пересохшей речки — между белыми гладкими валунами, покрытыми кое-где пятнами мха. Глядели на невысокий, бывший некогда берегом обрывчик, деревья над ним, на вершины гор, освещённые высоко стоящим солнцем. Они смотрели на сентябрьский лесной пейзаж — когда в тёмной зелени проглядывают уже жёлтые и багряные крапинки — и ждали появления карателей. Позади был пологий лесистый склон, но укрытие за камнями выглядело прочнее и надёжнее, чем за деревьями. Однако, несмотря на удобную позицию, все пятеро знали, что ни один из них живым отсюда не уйдёт. Необходимо хоть ненадолго задержать карателей. Какой ценой — неважно.

Двое крайних должны были простреливать фланги — каменное дно было прямым в этих местах и естественной просекой разрезало лес до группы скал слева, там русло сворачивало крутым изгибом, а справа кончалось высоким обрывом.

В лесу было тихо. Володя Маликов лежал на левом фланге, смотрел на ближние буки: слабый ветерок, пробираясь меж ветвями, теребил листья. Неподалёку, в мшистой ложбинке между каменными горбами, застыл Женя Сосновский, недавний студент университета, любитель поэзии, человек застенчивый, добрый и умный. За ним облокотился на плоский обломок, большими грубыми пальцами поглаживал поцарапанный ствол пулемёта Степан Панкратов, желчный худой мужик, никогда не соглашавшийся ни с кем и ни с чем, кроме приказов, да и то после неразборчивого ворчания. Рядом с ним Михаил Селиванов покусывал зелёный стебелёк. Немногословный и спокойный в жизни, он в бою становился бешеным до безрассудства. Рассказывали, что на его глазах немецкие лётчики забросали зажигательными бомбами и расстреляли из пулемётов эшелон с детьми. Правый фланг прикрывал Андрей Гавриленко, человек в отряде новый, но бывалый и прошедший с боями ещё гражданскую.

Они лежали молча, неподвижно, каждый думал о своём, все вместе — ждали…

Вдруг Сосновский глухо сказал: «Вон они. Идут»,

Маликов осторожно поглядел в щель между камнями. Цепь немецких солдат — с автоматами поперёк груди и небрежно подвёрнутыми до локтей рукавами — жарко, — приближалась к руслу. Они шли неторопливо, не скрываясь, без опаски, словно это была обычная прогулка. За первой цепью показалась вторая, затем — третья, четвёртая… Засады, верно, не ждали. Надеялись захватить лагерь врасплох.

Когда первая цепь подошла к обрывчику и солдаты начали спускаться и, прыгая с камня на камень, переходить русло, — засада открыла огонь: мерно заработал пулемёт, затрещали трофейные «шмайссеры». Первая цепь была полностью уничтожена. Остальные залегли, открыли ответный огонь. Эхо разносило теперь по оцепеневшему лесу только трескотню очередей, низкий рокот пулемёта и яростное взвизгивание рикошетирующих пуль. Затем на стороне немцев раздались резкие команды, и огонь прекратился. Зато появился и стал нарастать новый звук — можно было разобрать, что работает мотор.

— Та-ак. Плохо дело, — процедил Сосновский. — Кажется, бронетранспортёр подтянули. Этого только не хватало!

— Ну, держись, ребята! — громко сказал Панкратов. — Сейчас хреново будет!

Вскоре бронетранспортёр неуклюже выкатил нз редколесья, угловатый, тяжёлый, размалёванный серо-зелёными маскировочными пятнами. Описал замысловатую кривую, выбирая удобную позицию, и остановился. Сразу же басовито, с металлическим отзвуком, будто застучали по железной бочке, заработал его пулемёт. Пули густо щёлкали о камни вокруг, взметая фонтанчики каменной пыли. Маликов, с силой сдавливая голову руками, вжимался лицом в сухой мшистый ворс.

Обстрел длился долго. Немцы патронов не жалели. И вдруг бухнул взрыв, отголосками раскатился по лесу. Пулемёт на бронетранспортёре замолк. Сосновский сказал сквозь зубы:

— Жаль. Помянем Селиванова. — И почти сразу — зло! — Маликов, что спишь? Обходят!

Маликов поднял голову, вглядываясь, сжал автомат. Переползти русло незамеченным было невозможно. И он увидел среди глыб спину в немецком мундире. Мгновенно нажал спуск. Зазвенели о камень отработанные гильзы. Спина выгнулась и пропала.

В этот момент немцы бросили несколько — одна за другой — гранат. Две из них накрыли пулемёт Панкратова, оглушив и осыпав остальных партизан каменной крошкой и пылью. Маликов несколько секунд ничего не соображал. Придя в себя, оглянулся. На месте Панкратова увидел какое-то бесформенное, красно-чёрное страшное месиво. Белый камень вокруг него был залит кровавыми брызгами. Искорёженный пулемёт отбросило назад.

Сосновский был жив, он тяжело завозился рядом, чертыхаясь и постанывая. Автомат Гавриленко тоже молчал недолго.

Маликов увидел ещё двух немцев, ползущих среди камней, и длинной очередью скосил обоих. Потом заметил, что четверо пробрались всё-таки в тыл к ним. Он уложил двоих, а двое поползли к деревьям за спиной партизан. Когда они показались на склоне, Маликов хладнокровно расстрелял и их.

Отбросив опустевший рожок в медную россыпь гильз, он нащупал за поясом другой, вставил его в автомат и дал две очереди. Третья была очень короткой — осечка. Он подёргал заклинивший затвор. Всё ясно: перекошенная пуля застряла в стволе. Он отшвырнул в сторону автомат, ставший теперь бесполезной железкой. Полежал немного, растерянно озираясь. Где взять оружие? Иначе — конец. У своих взять? Не у кого. Значит, у карателей. И тут он вспомнил, что в тылу, на краю русла, возле деревьев — четверо только что убитых им немцев. Маликов подполз к Сосновскому, сильно дёрнул за пиджак, Тот на мгновение оглянулся.

— Чего тебе?

— Автомат заело. Я пошёл за другим.

— Куда ещё?

Маликов махнул рукой в сторону леса позади них.

— Там фрицы валяются. У них и заберу. Сосновский кивнул.

— Давай! Только быстро! И патронов прихвати.

Маликов пополз, огибая крупные камни, вжимаясь в дёрн…

На краю русла, в траве, лежал на животе немец в каске. Его потухшие и остановившиеся глаза безучастно смотрели в никуда. Очередь прошла наискосок через спину. Поодаль в разных позах застыли ещё трое.

Маликов, брезгливо морщась, перевернул солдата — тяжёлого, вялого — на спину. Стащил с его шеи ремень автомата, закинул автомат за спину себе, забрал запасные рожки. Осталось забрать рожки у остальных трёх. Маликов приподнялся на локте и осторожно огляделся.

На противоположном склоне, накренившись, сильно дымил взорванный бронетранспортёр. Рядом нелепо скорчился Селиванов. В русле, среди камней, распластался, выронив автомат, Гавриленко. Только Сосновский, прижавшись к валуну, отстреливался метко и коротко.

Вперёд немцы не продвинулись. Они как будто и не торопились подавить сопротивление партизанской засады. Они прятались за деревьями, изредка обнаруживая себя беспорядочными очередями. Отсюда, со стороны, это показалось Маликову подозрительным. Немцы явно задумали что-то. Маликов снова поглядел вокруг и вздрогнул. Тотчас лихорадочно заколотилось сердце. Он испуганно напружинился. Слева, вдалеке, у изгиба русла, перебегали по камням крошечные фигурки в ненавистных мундирах. Ещё немного, и он с Сосновским окажется в кольце.

Сейчас он был в стороне от боя и воспринимал всё совсем по-другому, чем там, среди камней. В перестрелке некогда было думать о чём-либо ином, кроме самого боя. Здесь же, на склоне, можно было расслабиться, дать себе короткую передышку. И тут Маликовым внезапно овладел страх.

Страх, — а вернее, инстинктивное желание выжить, превратившееся в страх, — сокрушая преграды, завладел Маликовым целиком, страх, подгоняемый ощущением близкой, неотвратимой смерти. Ужасная гибель Панкратова стала для Маликова единственной мерой событий. Он полежал, потерянно прижимаясь щекой к упругой, шершавой траве склона; бездумно, расширенными глазами глядел на маленький жёлтый цветок рядом с сапогами мёртвого немца. Ослабевшие руки отказывались поднять его с земли. Казалось, он всем телом ощущает, как каратели приближаются к их позициям с тыла. Страх был уже беспредельным и неуправляемым. Он подавил другие чувства, заполнил все уголки сознания. И Маликову с непреодолимой мучительной силой захотелось во что бы то ни стало вырваться из кольца, отступить от гибельной кручи. Во что бы то ни стало!

Он больше не думал о Сосновском, не думал ни о чём, ему безумно хотелось жить. Жить!

Голову стискивало в висках, до звона заложило уши, расстёгнутый воротник давил шею. В голове у Маликова будто что-то сломалось, будто рассыпался какой-то сложный механизм. Раздирая руки и колени, Маликов торопливо пополз вдоль русла, потом, цепляясь за скрывающий его кустарник, полез вверх, к деревьям, а добравшись до них, побежал изо всех сил — только бы подальше от этого места.

* * *

Остановился он возле ручья. С удивлением обнаружил, что всё ещё держит в руках автомат. Прислушался. Стрельбы не было слышно. Куда теперь идти, где прятаться, Маликов не знал. Чувствуя какую-то опустошённость, он медленно побрёл вдоль ручья.

Ручей оборвался в нескольких километрах от места боя, в гуще деревьев, под скалой, нелепым мёртвым наростом торчащей из травы.

Маликов обошёл скалу кругом. Из скрытой колючим жёстким кустарником вертикальной трещины в скале, глубокой и довольно широкой — человек вполне мог спрятаться, — била прозрачная тугая струя источника. Радостно стукнуло сердце: эта щель и была сейчас его единственным спасением.

Хлюпая сапогами по воде, в кровь расцарапывая руки о колючки, Маликов продрался сквозь кусты и втиснулся между гранитными стенками в тёмный грот, в мягкую липучую паутину. С омерзением вытер лицо рукавом.

Так он и замер: стоя в полусогнутой, неудобной позе, почти по колено в ледяной воде источника. Автомат повернул дулом к выходу. Потом ещё раз выглянул — не осталось ли следов?

Ручей уносил замутнённую воду, пружинистая трава быстро распрямлялась, кустарник по-прежнему неприступно заслонял вход.

За ночь, проведённую в укрытии, он передумал многое. Да, никто не знал о его бегстве и вряд ли узнал бы когда-нибудь. Он был уверен, что Сосновский живым в руки немцев не дастся. Однако всё это не помешало ему к утру возненавидеть себя. Мысли о Панкратове, Селиванове, Гавриленко, Сосновском не давали ему покоя. Мысли об остальных.

Отныне он обречён жить, жить и помнить.

Всё остальное было так, как он рассказывал Лукьянцевой.

Подошёл его троллейбус. Маликов поднялся в салон. Он сел рядом с полной женщиной в коричневом пальто и вязаной шапочке, обтягивающей голову.

По-прежнему беспокоила боль в сердце. Маликов сунул руку за пазуху, прижал ослабевшую ладонь к груди и ощутил частые неровные толчки. Он закрыл глаза и остался наедине с болью.

Троллейбус неторопливо катил от остановки к остановке, а боль становилась нестерпимой. Маликов сжимал зубы, чтобы не стонать. Левая рука казалась чужой, непослушной. Холодная испарина проступила на лбу. Обрывки мыслей мешались в голове. Сквозь пелену полузабытья он понимал только, что необходимо принять ещё нитроглицерин — и немедленно на воздух. На следующей остановке.

Он распрямился, чтобы достать пробирку с таблетками. Всё поплыло перед глазами, слабость не дала удержаться прямо, и он медленно повалился на плечо соседки. Троллейбус покачивало, и вместе с ним, то приближаясь, то отдаляясь, весь мир уплывал в темноту. Маликов задыхался, в горле громко клокотало. На лбу дрожали крупные капли пота.

Женщина скорчила брезгливую гримасу и раздражённо отпихнула его. Маликов как бы издалека услышал:

— Нажрался, чёрт старый!

— Не пил, нет, — сдавленно пробормотал он, — Сердце… Мужской голос проговорил над ним:

— А ведь и верно, плохо человеку. Смотрите, какой бледный. Эй! Держись, не падай, дед… Водитель! Остановите троллейбус! Человеку плохо!..

* * *

Очнулся Маликов в машине «скорой помощи». Он лежал на носилках. Рот и нос закрывала упругая, треугольная маска. Маликов вдыхал прохладный попахивающий резиной и пылью газ. Боль отпустила. Маликов чувствовал себя сонным, вялым. Над ним то появлялись, то пропадали, будто в расплывающейся пелене, женская и мужская фигуры в белых халатах.

— Пришёл в себя, — сказала медсестра.

— Вижу, — отозвался врач. — Давление?

— Сто десять на семьдесят.

— М-да… Неважно поднимается. Вот что, сделай ему ещё один. В той-же дозировке.

Скосив глаза, Маликов увидел в руках медсестры шприц. Он терпеть не мог уколов. Стиснул зубы. Укол в руку…

Врач снял маску с его лица. Маликов хотел приподнять голову, но твёрдая ладонь мужчины легла на холодный липкий лоб, прижала голову к жёсткой подушке.

— Лежите. Вам нельзя двигаться.

— Куда меня? — спросил Маликов слабо.

— В больницу, разумеется.

— Инфаркт?

— Разговаривать вам тоже не следует, — уклонился от ответа врач.

«Не хочет огорчать», — равнодушно подумал Маликов.

Машина замедлила ход, плавно развернулась и встала.

— Приехали, — сказал врач с облегчением, — Ну, уважаемый, сейчас за вас как следует возьмутся.

На какое-то время Маликов впал в полубеспамятство. Он не осознавал, что происходило вокруг, и не мог определить, что ему чудится, а что совершается на самом деле.

…Приёмный покой… Маликова перекладывают с носилок на каталку и везут по длинному пустому коридору. Перед глазами проплывают одинаковые плафоны на потолке. Гремят металлические двери лифта, гулко, резко, как беспорядочные выстрелы. Маликова вкатывают… в лес. Он просыпается с тяжёлой головой и пересохшим ртом. Дико оглядывается. Где он? Что это?.. Он скрючился в каменном гроте. Ноги заледенели в сапогах, набухших за ночь от воды. Затёкшие руки — на автомате. Ах да! Он вспомнил: бежал вчера с позиций, затем ночёвка в гроте у источника… Бежал. Трус! То, что за это ему полагается расстрел, теперь не имело никакого значения. Пусть. Он заслужил. Предназначенная ему пуля ждала его ещё вчера, там, в русле высохшей реки. Хуже другое. Хуже и страшнее. Вечный позор предателя и труса. Вернуться? Поздно! Он передвинул автомат за спину, нагнулся и зачерпнул воды. Два глотка шершавыми губами. Остатки плеснул в лицо, растёр рукавом. Продрался сквозь колючки и сел на траву возле ручья. Что же теперь? Он посмотрел на своё отражение в прозрачной лужице у скалы. Искупить. Ценой жизни. Конечно, ценой жизни. Но чтобы и фашисты дорого заплатили. Своими жизнями… Маликов закрыл глаза и вспомнил свой тяжёлый сон в гроте… Его поднимают в лифте. Потом везут по коридору. Это больница. Плафоны освещают потолок и коридор приглушённым светом. Он болен — сердце, инфаркт… Но откуда он всё это знает?.. Слева тёмные окна, справа двери палат, двери с цифрами. Мимо проплывает пост дежурной медсестры, освещённый настольной лампой. Стеклянный шкафчик с медикаментами. В металлическом стерилизаторе кипит вода. Специфический больничный запах здесь сильней. Остановка. Распахивают белые двери. Вкатывают в палату… Маликов думает: надо немедленно идти к сторожке лесника. Если немцев там нет и лесник ещё жив, он выведет на своих. Нет, не на его отряд. Не сможет он смотреть ребятам в глаза… По ту сторону гор действует отряд Иванченко. К нему надо присоединиться. И жизни не жалеть, не щадить. Ни к чему она теперь… Но нет, всё это — в прошлом. Сейчас — палата. Кровать здесь одна, посередине. Вокруг много всяких аппаратов. Маликова раздевают, перекладывают на кровать. Новые лица. Стены выкрашены зелёной краской… Деревья, кустарник. Живые зелёные стены по сторонам, пронизанные яркими лучами, в расплывчатых пятнах света, — они колеблются под лесным слабым ветерком… Скоро должна показаться сторожка. Надо быть начеку… быть собранным, но так, чтобы сердце не заболело снова. Врач из отделения командует: «Подключите, кардиомонитор. Готовьте смесь». Маликова опутывают проводами. В штатив у изголовья вставляют большую бутылку с жидкостью. Мягкая прозрачная трубка свисает вниз. Опять укол — в сгиб левой руки. «Запишите его в журнал, — говорит врач. — Вот паспорт…» Вокруг сторожки — ничего подозрительного. Из покосившихся дверей показывается сутулый лесник, ополаскивает миску и сливает из неё воду под бревенчатую стену. Маликов выходит из-за дерева и решительно шагает к избушке…

— Выпивали? — спрашивает врач.

— Нет.

— Волновались?

— Немного, — отвечает Маликов, поколебавшись. — Встретил знакомую. Юных, как говорится, лет.

* * *

Немного спустя в палату вошла медсестра. Она заметила напряжённый взгляд старика и сказала:

— Постарайтесь заснуть.

— А вы где будете? — с некоторым испугом спросил Маликов.

— Я — рядом… И вот ещё что. Нужно сообщить кому-то о том, что вы здесь, в больнице.

— Некому сообщать… Хотя, подождите. Если я умру… Там, в кармане пальто, остался адрес… Бумажка такая, скомканная. По нему и сообщите.

— Ну что за разговоры? — укоризненно сказала медсестра, — Вас привезли сюда не умирать, а лечиться.

Боль постепенно затихла. Маликов бездумно смотрел, как по пластиковой трубке, протянутой от штатива к руке, бежит прозрачная жидкость. Потом утомлённо закрывал глаза.

* * *

Темно. Он лежал неподвижно, вытянувшись во весь рост. Впрочем, может быть, он стоял — утверждать наверняка невозможно. Он утратил все ориентиры и не мог определить даже, где верх, а где низ. Он был словно закутан в чёрную непроницаемую пелену. Но вот в какой-то неуловимый миг пелена, словно не выдержав его массы, постепенно, по мгновениям, начала подаваться под ним… или над ним… или как-то ещё… Он погружался в рвущееся, расползающееся нечто, не имеющее признаков для определения. Ощущения пространства и времени странно нарушились. Он не знал теперь, кто он есть, где и когда находится.

Было темно и неуютно.

* * *

Почему темно? Что произошло?..

Маликов вдруг понял, что у него просто-напросто закрыты глаза. Тогда он открыл их.

И замер, ошеломлённый.

Он стоял на склоне холма между деревьями. Перед ним была та самая ложбинка, поросшая густым кустарником. Сквозь заросли он видел внизу кусочек каменистого сухого русла. Неподалёку справа трещали короткие автоматные очереди.

Как он попал сюда?

Ведь он должен лежать в палате городской больницы сорок лет спустя после этого дня. У него был инфаркт… он помнил сильную боль в сердце, слабость… И раздет он был. А сейчас… Сердце почти не болело. Он оглядел себя. Нелепый вид: больничная линялая пижама с короткими штанинами и рукавами, а на босу ногу — собственные ботинки с развязанными шнурками.

Но вскоре изумление прошло.

Собственно, какая разница, как он попал сюда? Разве изменилось бы что-то, если бы он знал ответ? Нет, конечно. Он и так понимал, что вряд ли когда-нибудь узнает, как оказался здесь. Да и не это сейчас главное.

Главным было то, что он здесь — неспроста. Ведь скоро он — молодой, ослеплённый животным инстинктом самосохранения, обезумев от страха, будет ползти по этой ложбинке вверх, прямо к себе — старику с изношенным сердцем. Ползти, чтобы потом всю жизнь проклинать эти позорные минуты. Маликов напряжённо глядел на ложбинку. Встретить, лихорадочно думал он. Надавать по морде. Погнать, как поганого щенка, обратно… Тут старик вспомнил, что тот, молодой, вооружён, и сразу остыл. Да, ему в таком состоянии пристрелить меня — дело момента. И объясниться не успеем… Пропустить мимо и схватить сзади… Не-ет, староват. Не устою… Подножку… повалить, распластать, а уж потом спокойно объясниться. Да нет, чепуха всё. Каков я в молодости-то был? Крепок, изворотлив, как ящерица. В отряде меня мало кто одолеть мог. А уж старик немощный и подавно… Всё не то. Он услышал шорох и хруст в кустарнике внизу. Ползёт. Поздно! Некогда решать. А, ладно! Как получится… Он торопливо оглянулся, выбрал ствол потолще и скрылся за ним. Вжался в серую грубую кору, чутко прислушался. По ложбинке, сипло дыша, карабкался человек.

Когда шум приблизился, Маликов присел за деревом и осторожно поглядел, в просвет между ветками. Он увидел крупного парня в мокрой от пота рубашке и грязных широких брюках, заправленных в пыльные сапоги. Автомат тог волочил за ремень. Старик хорошо разглядел его крепкие плечи и руки. Мельком увидел красное от напряжения лицо — своё молодое лицо, такое знакомое и полузабытое. Взглянул с сожалением на свои старческие слабые руки, морщинистые и дряблые. Силы были неравны.

Парень закинул ремень автомата на плечо и, не оглядываясь, неровными тяжёлыми шагами побежал вверх по склону. Маликов с горечью поглядел ему вслед.

Что поделаешь. Беги. Быть может, так и надо. Впереди у тебя долгие годы страданий и раздумий — ради того лишь, чтобы узнать то главное, что теперь известно мне, — что ты ещё вернёшься сюда. Рано или поздно. Обязательно приходит время, когда надо платить свои долги.

Маликов медленно вышел из-за дерева, миновал ложбинку и пошёл вниз по склону, наискосок, к руслу, к выстрелам. Он надеялся выйти к убитым карателям, у одного из которых парень недавно взял автомат.

Встреча с самим собой не произвела на него особенного впечатления. Мимо него просто пробежал молодой парень, который, как подсказывала холодная память, и был им, Маликовым в молодости. И всё…

От последних деревьев к камням Маликов скатился стремительно, как мальчишка, боясь, что немцы на той стороне заметят его и подстрелят раньше, чем он доберётся до оружия. Но обошлось.

Он с трудом дополз до убитых, снял с одного из них автомат. Когда добрался до валунов и занял удобную позицию, автомат Сосновского уже молчал.

Вскоре между камней замелькали зелёные каски. Потом немцы поодиночке начали вставать в полный рост. В их движениях сквозила нерешительность, но, чувствуя, что опасность миновала, они, разгорячённые ещё недавним боем, стали оживлённо обсуждать что-то друг с другом.

«Айн, цвай, драй, фир…» — считал ефрейтор тела партизан. Потом он громко, для всех, сказал несколько слов, и остальные преувеличенно громко загоготали, но смех получился неестественным, вымученным.

А всё-таки трусите, удовлетворённо отметил Маликов. Ему почему-то казалось, что всё происходит не с ним, что он лишь сторонний наблюдатель.

Солдаты неторопливо выстраивались в цепь. Потом один из уцелевших офицеров подал команду, и цепь снова двинулась через русло.

Долго выжидать было нельзя. Маликов вспомнил, что с флангов обходят каратели. Но всё же подпустил поближе, чтобы не давать маху, и затем нажал на спусковой крючок. Автомат резко задёргался в его отвыкших от оружия стариковских руках. Несколько солдат мигом пропали за камнями.

Снова перестрелка. Время от времени Маликов оглядывался назад — не подходят ли с тыла каратели? Но они просто не успели ещё дойти до того места, где он залёг.

Он сдерживал немцев всего восемь минут, а затем шальная пуля, слегка задев камень, изменила направление и, миновав распахнувшуюся пижамную куртку, вошла точно между четвёртым и пятым ребром слева.

Маликов уронил автомат, криво сполз с валуна на влажный мох и так остался лежать — лицом на покатом боку большого камня, вросшего на три четверти в землю. Последнее, что увидели его глаза, была шершавая поверхность этого камня, забрызганная кровью, и обрывок мха, разросшийся в невиданный сказочный лес.

И Маликов шагнул в заросли его…

* * *

И снова немыслимый полёт сквозь тьму. Постепенно он растворялся в ней, теряя частицы себя. Он не мог, не в состоянии был противиться этому распылению, и его оставалось всё меньше и меньше, но тут на грани, разделяющей временную тьму перехода и окончательный мрак небытия, он понял, что снова лежит на больничной койке, и облегчённо вздохнул. Теперь он спокоен. Долг отдан сполна.

Он вернулся. Небытие теперь не страшило его. Маликов был готов к его приходу…

* * *

Ефрейтор стоял над тем местом, откуда в последний раз вёлся огонь по цепи, — на самом краю русла, возле пологого склона, поросшего высокими старыми буками, на стволах которых белели свежие следы от пуль.

Он никак не мог прийти в себя. Ладонь его левой руки лежала на горячем от стрельбы стволе автомата, другой ладонью он напряжённо сжимал рукоятку. Но стрелять было не в кого. Удивлённо задрав брови, ефрейтор рассматривал брошенный у подножия валуна «шмайссер», россыпь отстрелянных гильз. На поверхности валуна — размазанная полоса крови. И никого. Отсюда до самых деревьев простиралось открытое пространство, и русский партизан не мог уйти незамеченным…

* * *

Руки патологоанатома были в толстых перчатках из жёлтой резины. Они держали сердце Маликова. Патологоанатом внимательно осматривал его и при этом удивлённо покачивал головой.

На вскрытии присутствовал врач инфарктного отделения, во время дежурства которого умер Маликов. Он заглядывал через плечо патологоанатома. Видно ему было плохо, он морщил лоб, щурился и наконец нетерпеливо спросил:

— Ну, что там?

Патологоанатом искоса глянул на него.

— Что? Очень занятная штука, вот что. — Он протянул кардиологу сердце и указал на отверстие с изъеденными краями в стенке сердца. — Здесь всё ясно. — Затем он повернул сердце обратной стороной и указал на второе, похожее, отверстие в стенке сердца. — И здесь как будто всё ясно. Не так ли? И там, и здесь следы некроза налицо — инфаркт. Но тогда как объяснить это?.. — Он ввёл в отверстие указательный палец. Кончик его показался из другого отверстия. — Какая поразительная симметрия! Она вам ничего не напоминает?

Кардиолог с сомнением покривил губы, нерешительно молвил:

— М-м-м, похоже на… след пулевого ранения?

— И форма самих отверстий не соответствует обычным разрывам ткани, — добавил патологоанатом. — Создаётся впечатление, что нашему пациенту навылет прострелили сердце.

— Но это невозможно! — растерянно воскликнул кардиолог. — Смертельное ранение в сердце без повреждений грудной клетки…

— И без пули, — уточнил патологоанатом,

— Это — сверх моего понимания!

— И моего тоже, — сообщил патологоанатом хладнокровно.

— Так что же?

— Будем считать, что это… н-ну… редчайший случай. — Патологоанатом ещё раз взглянул на сердце и, кладя его на оцинкованный стол, озадаченно пробормотал: — И всё-таки, я бы хотел знать, что же это значит на самом деле?

Виктор Подрезов

ПОТОМОК ПРОРОКА

Рассказ

Художник Владимир Неволин

Для правоверного мусульманина джума[1] день особый. Нурулла представил, как течёт сейчас нарядная толпа по улочкам его родного Шахрана. Наперебой звучат громкие возгласы торговцев, зазывно простирающих руки к прохожим. Снуют весёлые разносчики, неторопливо катятся тележки, на которых отсвечивают всеми цветами радуги огромные бутылки с прохладительными напитками. А к вечеру, когда аллах убавит фитиль у солнечной лампы, люди сядут у дастарханов, чтобы насладиться ароматным пловом или сочным люля-кебабом. Нурулла судорожно сглотнул слюну. До вечера ещё далеко, так что надо набраться терпения. Да и лепёшка с водой из родника — не слишком-то роскошное угощение. Но ничего не поделаешь, если другого нет. Ночью он не стал шарить в положенном под голову заплечном мешке. Опасался, как бы не проснулся кто-нибудь из «воинов пророка» и не поинтересовался, чего это ему не спится. А так можно было сказать, мол, прихватило живот. «Ференги на ислам поднялись издалека, кровь моет, как вода, цветы в саду пророка», — вдруг пришла почему-то на ум слышанная от Масуда мисра[2]. Нурулла зябко поёжился и поплотнее запахнул стёганый халат. Ничего, ещё несколько часов, и можно будет выбраться из этого холодного мрака, где чувствуешь себя, словно в могиле, развести костерок, погреться. А утром он перевалит хребет…

От входа в пещеру донёсся какой-то неясный звук. Нурулла вскинул голову, прислушался. Всё тихо. Видно, просто после бессонной ночи начинает мерещиться невесть что, постарался успокоить он себя. Уже полдень. Едва ли они станут так долго искать беглеца, когда утром обнаружат его исчезновение. Наоборот, поспешат побыстрее покинуть место ночёвки из опасения, как бы не нагрянули солдаты Народной армии. А про него решат, что струсил и подался домой. В последнее время такое у душманов случалось.

Нурулла совсем было успокоился, как вдруг послышался шум осыпающихся камешков, похоже, кто-то поднимался по склону к пещере. Он вскочил на ноги и осторожно двинулся дальше в темноту, держась рукой за стену. Подземный коридор, судя по всему, уходил вбок, потому что, когда Нурулла оглянулся, просвета у входа в пещеру не было видно. В подобных случаях нужно обязательно идти вдоль стены, неважно, левой или правой, иначе легко потерять ориентировку.

Неровный пол начал постепенно забирать вверх, и Нурулла пригнулся, чтобы не удариться головой о выступ свода. Внезапно стена, за которую он держался, оборвалась. Где-то высоко впереди забрезжил слабый свет. Нурулла в нерешительности остановился. Пещеру, видимо, промыла вода. Значит, могла сохраниться расселина, по которой стекают дождевые потоки. Неужели есть второй выход? Тогда почему Анвар Хак ничего не сказал о нём? Блёклый зайчик неудержимо манил к себе, но если поддаться соблазну, как потом найти вход в коридор? Нет, лучше не рисковать. Он присел на корточки в тесном проходе, не решаясь шагнуть во мрак грота.

Ему показалось, что прошла целая вечность, когда у входа в пещеру раздались голоса. О чём говорили, он не разобрал, но хриплый голос Али Хана узнал сразу. Выходит, его расчёты не оправдались: они всё-таки решили разыскать беглеца, зная, что ночью по горным кручам тот далеко уйти не мог. Так что теперь, обнаружив пещеру, обязательно обследуют её. Получается, сам себя завёл в западню.

Нурулла встал, вытянул вперёд руки и, нащупывая ногой пол, двинулся в сторону тусклого светлячка. Грот оказался гораздо больше, чем он думал. Наконец носок упёрся в груду камней. Он нагнулся, пошарил рукой. Дальше к расселине уходила намытая водой осыпь. Другого пути не было, и Нурулла начал осторожно взбираться по ней. Срывавшиеся из-под ног камешки со стуком скатывались вниз, но он не обращал внимания. Главное не нарушить хрупкое равновесие застывшего каменного потока. Свет впереди медленно приближался. Уже можно было разглядеть, что он сочился через косую расселину. Только бы она была достаточно широка, чтобы протиснуться в неё!

До спасительной отдушины оставалось метров десять, когда из подземного коридора вырвался луч электрического фонарика. К нему присоединился второй, третий. Ослепительные конусы заметались по полу, заплясали по стенам грота, затем сошлись у края осыпи. За ними угадывались силуэты трёх человек. Счёт сейчас шёл уже на секунды. Малейшее промедление могло стать роковым.

Осыпь сделалась настолько крутой, что Нурулле пришлось опуститься на четвереньки. Лихорадочно работая руками и ногами, оставляя кожу и мясо с ладоней на острых обломках, он спешил к своей последней надежде. Сзади по полу грота забарабанили посыпавшиеся за ним камни. И тут же, словно подкрадываясь к добыче, лучи фонарей неторопливо поползли вверх, пока не остановились на отчаянно бившейся в ярком свете фигуре, похожей на попавшую в паутину гигантскую муху.

— Вон он, сын шакала! — раздался торжествующий рёв Али Хана, — Клянусь аллахом, ты пожалеешь, что родился на свет! Только прежде расскажешь, кто приставил тебя шпионить за нами!

Если бы у Нуруллы была возможность оглянуться, он бы не узнал в потрясавшем от ярости кулаками человеке обычно невозмутимого предводителя «воинов пророка». К изумлению своих спутников тот вдруг бросился к осыпи и с неожиданной для такого грузного тела быстротой полез вслед за беглецом. Осыпь дрогнула, ожила. Заструившиеся ручейки в считанные секунды превратились в ринувшуюся вниз лавину.

Нурулла почувствовал, что сползает назад и, распластавшись, попытался задержать падение. Но руки и ноги тщетно цеплялись за ускользающую опору. В следующее мгновение каменная река захлестнула его и стремительно потащила туда, где уже лежал бездыханным виновник трагедии, погребённый под многотонным завалом. В эти последние минуты жизни Нурулла не испытывал ни страха, ни боли. «Масуд так надеялся на меня, а я подвёл», — промелькнуло в меркнущем сознании, прежде чем навалилась невыносимая тяжесть и погасила его.

Успев отскочить в сторону к стене грота, двое уцелевших душманов видели, как грохочущая масса неудержимо катится к низкой арке прохода. Оцепенев от ужаса, они ещё не понимали, какую страшную смерть приготовила им судьба в этом подземном склепе.

Семь лет на чужбине — срок немалый. За прошедшие годы Масуд повидал столько, сколько не увидел бы, если бы даже совершил хадж, паломничество в мать городов, благословенную Мекку. Когда-то это было пределом его мечтаний, а хаджи, человек, прикоснувшийся к священному чёрному камню в Каабе[3], казался мудрейшим из мудрых, чьим речам следует внимать беспрекословно. С тех пор жизнь преподала Масуду слишком много жестоких уроков, и он усвоил простую истину: «Сейчас такое время, когда нельзя доверять бритьё своей головы другому, даже хаджи, а не то рискуешь потерять её» — так любит повторять Анвар Хак.

Поэтому сегодня, прежде чем встретиться со стариком, Масуд решил основательно подстраховаться. Что-то слишком уж часто в последнее время стал попадаться долговязый тип с глазами-сливами. Мясистый нос на унылой коричневой физиономии с толстой отвисшей губой придавал ему сходство с усталым верблюдом, но, несмотря на измождённый вид, он был удивительно проворен. В последний раз, выбравшись в город, Масуд засёк его в лавочке цирюльника и потому долго петлял по закоулкам, а после почти бегом направился к Марданханскому парку. Там, неподалёку от входа, укрывшись за толстым стволом фикусного дерева, уже безмятежно покуривал трубку Долговязый. Тогда Масуд не выдержал и, подойдя, многозначительно посоветовал поберечь копыта и не таскаться, где не следует.

— Ты что, за ишака меня принимаешь? — притворно возмутился топтун.

— Нет, за верблюда: слюны много пускаешь.

— Да отсохнет твой язык от таких слов! — завопил Долговязый, но Масуд повернулся и ушёл, уверенный, что тот не осмелится последовать за ним.

Впрочем, если соглядатай доложил о стычке тем, кто его приставил, они скорее всего «пришьют» новый «хвост», который сразу можно и не заметить. Так что единственный выход — базар. …Первое время Масуд никак не мог привыкнуть к тому, что в отличие от гор здесь, на равнине, утро подкрадывается постепенно, несмело. Первым о нём возвещает протяжный звук, рождающийся где-то в вышине, когда на небе начинают гаснуть звёзды. Это муэдзин с минарета призывает правоверных к предрассветной молитве. Но город продолжает спать, зажмурив ставни бесчисленных лавок, и лишь с призывом ко второму намазу сбрасывает дремоту. Словно по команде, улицы оживают, и пёстрые людские ручейки устремляются в одном направлении — к базару. Раздражённо фырча друг на друга, спешат грузовики, автобусы, легковушки. Не обращая на них внимания, катят тележки торговцы зеленью.

В это утро шагал туда и Масуд. Конечно, можно было бы воспользоваться автобусом, но он предпочёл проделать весь путь пешком, изредка останавливаясь передохнуть и незаметно оглядеться. Когда ходьбы до базара оставалось минут двадцать, ему показалось, что сзади уже несколько кварталов подозрительно маячит поджарый красавец с чёрными, как смоль, усами. Чтобы проверить, Масуд подошёл к кучке зевак, глазеющих на рассерженного водителя сверкающего лаком «амбассадора», которому загородил дорогу верблюд, вёзший повозку. На рёв клаксона тот лишь презрительно косил лиловым глазом. Пока продолжался этот поединок Запада с Востоком, черноусый замешкался возле уличного сапожника.

«Так, один прилипала есть, — отметил про себя Масуд. — Посмотрим, кто ещё».

Однако других подозрительных личностей не обнаружилось: то ли он не заметил, то ли их вообще не было. Впрочем, сейчас это не играло особой роли. Чтобы уследить за человеком на базаре, нужно держать его за рукав, да и тогда нет гарантии, что не ототрёт толпа. Масуд нырнул в неё, и людской водоворот тут же поглотил, его.

Залитые солнцем, сверкали всеми цветами радуги рулоны тканей, которые наперебой предлагали разморённые жарой торговцы в таких же ярких — бирюзовых, золотистых, фиолетовых — тюрбанах. Рядом оглушительно орали японские транзисторы, стрекотали швейные машинки. Чуть в стороне благоухали ряды с цветами, фруктами, овощами. Чтобы обойти весь базар, понадобился бы целый день. Но Масуд не собирался делать этого. Потолкавшись в лавчонках, где продавали готовое платье и обувь, и приценившись к микрокалькуляторам в «техническом углу», он дал людскому потоку увлечь себя к выходу.

На улочке, ведущей к Джахангирскому шоссе, теснились харчевни и закусочные, из дверей которых доносился неумолчный стук ножей и вырывались клубы ароматного пара. В них варили, жарили, пекли на любой вкус и кошелёк, так что сюда охотно шли и гурманы, и просто проголодавшиеся люди. Ашхана Анвар Хака находилась в дальнем конце, и поэтому, пока Масуд добирался до неё, аппетит обычно разыгрывался не на шутку, заставляя постепенно убыстрять шаг. Но сегодня он не спешил, хотя давно уже подошло время обеда. На полпути Масуд вдруг почувствовал на себе чей-то тяжёлый пристальный взгляд. Чтобы разобраться, отчего возникло это неприятное ощущение, он остановился у дверей кебабханы, словно раздумывая, не зайти ли туда. Огляделся. Поблизости вроде бы ничего настораживающего не было. Обычные прохожие, занятые своими делами. Напротив, через улицу, в нише на кусок старого войлока присела отдохнуть толстая сгорбившаяся старуха, видно, страдающая одышкой. По старому обычаю она закрыла лицо и глухо кашляла под душным покрывалом. Масуд и сам не мог объяснить, но что-то в ней показалось ему подозрительным.

Он вошёл в кебабхану, из полутьмы которой было удобно наблюдать за улицей. И тут старуха выдала себя. Она сдвинула край покрывала, открыв знакомые глаза-маслины, испуганно забегавшие по сторонам. Да, в выдумке долговязому топтуну отказать было нельзя! Теперь нужно во что бы то ни стало перехитрить его. Масуд задумался. Когда он проходил подготовку в военном лагере афганских мятежников, на одном из занятий им рассказывали, как уходить от наружного наблюдения. Но здесь отработанные приёмы «обрубания хвоста» не годились. В конце концов ему пришла в голову одна идея.

Решительным шагом Масуд пересёк улицу. Встав неподалёку от старухи, задрал голову и стал разглядывать трещину, змеившуюся по стене дома. Сначала возле него остановилось несколько человек, которым он объяснил, что ещё вчера этой трещины не существовало. Значит, ночью был подземный толчок. Сразу же разгорелся спор: одни настаивали, что трещина старая; другие уверяли, что она появилась совсем недавно и поэтому в любой момент можно ждать землетрясения. Помните, в Кветте тоже началось с небольшого толчка, а что потом было, страшно подумать! Толпа быстро росла. Масуда оттеснили к нише, где съёжилась старуха. И тогда, видя, что никто не обращает на них внимания, он нагнулся и сорвал с неё покрывало.

От неожиданности старуха завопила отчаянным мужским голосом:

— Люди, спасите! Меня убивают!

После этого началось нечто невообразимое.

— О! Смотрите, смотрите! Женщину оскорбляют! Почему никто не заступится? — кричали одни.

— Это не женщина! Это шайтан, принимающий чужое обличье! — надрывались другие.

— Это переодетый бандит! Отнимите у него нож! — требовали третьи.

Окончательно растерявшийся топтун лишь испуганно втягивал голову в плечи, закрывая лицо руками. Тем временем Масуд уже выбрался из толпы и, посмеиваясь, пошёл дальше.

В ашхане Анвар Хака, как всегда, было многолюдно. Здесь обходились без помощи ложек и вилок. Пальцами брали с блюда рис, кусочками лаваша ловко подцепляли тушёное мясо с овощами, со смаком обсасывали выловленные из соуса косточки.

Заметив Масуда, Анвар Хак что-то коротко приказал юркому баче, а сам поманил гостя в проход за кухней, где спрятался его личный кабинет — каморка.

Едва они уселись на вытертом ковре за низеньким столиком, как бача внёс блюдо с дымящимся пловом, фарфоровый чайник, пиалы и тарелочку с белыми горошинами нуги.

— Насыщайся, — приказал Анвар Хак.

В таких случаях, как убедился Масуд, спорить с ним было бесполезно. Поэтому он постарался побыстрее управиться с едой и, осушив пиалу, с тайной надеждой взглянул на старика.

— Никто не приходил, — в голосе бабая[4] послышалась виноватая нотка, хотя могли быть десятки не зависящих от них и неизвестных им причин отсутствия связного ХАД[5].

Минуло уже два месяца, как ушла через границу в Афганистан группа «воинов пророка», в которую удалось включить Нуруллу. С ним Масуд отправил сообщение чрезвычайной важности. Несколько лет душманы безуспешно пытались овладеть пограничной крепостью, запиравшей ведущую на запад долину. В нынешнем году с участием американских советников был разработан хитроумный план: дождаться прихода весны, когда в долине начнёт таять снег, а ночные заморозки будут сковывать проталины и покрывать панцирем льда минные поля. Тогда-то и следует провести операцию по её захвату.

В ходе подготовки на границу были высланы особые разведывательные группы, которые ежедневно фотографировали заснеженные подступы к крепости и поддерживали по радио связь с командованием в Пешаваре. В самом начале весенней оттепели под прикрытием шквального артобстрела отряды душманов ранним утром двинулись на штурм. Однако перед стенами форта они попали на минные поля, и афганские пограничники добили их пулемётным и пушечным огнём. Лишь немногим удалось тогда унести ноги. Пытаясь объяснить провал операции, в штабе мятежников пришли к выводу, что его причиной явилась из рук вон плохая подготовка душманских расчётов 75-миллиметровых американских орудий. Во-первых, они преждевременно начали стрельбу, лишив нападающих внезапности. Во-вторых, допустили слишком много недолётов, в результате которых лёд на минных полях был разбит и мины остались необезвреженными.

Но Масуд считал, что главную роль сыграло его предупреждение. Узнав or Нуруллы о намеченной операции, пограничники приняли свои контрмеры. То, что затем произошло, должно было послужить убедительным доказательством преданности добровольных помощников. В таком случае вдвойне непонятно, почему в ХАД не захотели установить с ними контакт. Ведь Нурулла рассказал, какие у Масуда возможности добывать сведения о замыслах руководителей «Национального фронта» и его командующего Гульбеддина Хекматиара. Не может быть, чтобы в ХАД не сумели найти способ переправить сюда своего человека. Если бы не дошёл один, послали бы второго. Но к Анвар Хаку до сих пор так никто и не обратился с условной фразой. Выходит, там им всё-таки не поверили.

— Не делай поспешных выводов, сынок, — возразил ашханщик.

Масуд удивлённо посмотрел на старика, он и не заметил, что последнюю фразу произнёс вслух.

— Да-да, — закивал тот головой. — Молодость часто слишком нетерпелива. В Кабуле сидят умные люди. Если твоя весть дошла до них, они обязательно откликнутся. Сердцем чувствую, скоро мне предложат дёшево купить кохатской нуги, — ободряюще улыбнулся Анвар Хак.

— Но я больше не могу ждать. Шакалы уже ходят за мной по пятам. Едва избавился от них, когда шёл к тебе…

Бабай внимательно выслушал рассказ Масуда, однако отнёсся к нему спокойно.

— Это ещё ни о чём не говорит. Тебе поручили серьёзное дело: вызнать, что таится в душах тех парней, которых отбирают для особого задания, не так ли? А почему бы вашим начальникам заодно не проверить и тебя? Ведь все они, и Гульбеддин Хекматиар, и Юнус Халис Набихейль, и твой благочестивый Сабкатулла Моджаддади, даже из-за одного дхана[6] готовы перегрызть друг другу глотки. А здесь пахнет большими деньгами: американцы наверняка не пожалеют денег для выполнения специального задания, раз ему придаётся такое значение. Видно, это будет действительно что-то важное…

— Я знаю что, падар[7], — дрогнувшим голосом сказал Maсуд. — Поэтому-то и не могу больше ждать.

Это обращение к Анвар Хаку непроизвольно вырвалось у Масуда, хотя мысленно он давно уже называл так старого ашханщика, ставшего для него здесь, на чужбине, самым близким человеком.

Родился Масуд в небольшом пуштунском кишлаке, прилепившемся на горном склоне в узкой долине, над которой со всех сторон вздымались заснеженные горы. На жалких клочках земли дехкане выращивали пшеницу, ячмень, горох. Но каменистая почва родила плохо, и, чтобы не умереть с голоду, весной приходилось идти на поклон к заминдару[8]. Тот выручал, давал в долг, но за несколько мешков муки потом заставлял гнуть спину на его полях, занимавших всю долину. Сызмальства работал на него и Масуд — собирал с другими мальчишками хворост в горах и таскал на помещичий двор. За вязанку управляющий давал по три афгани. Деньги небольшие, но всё же подспорье семье, в которой ещё было пять голодных ртов мал мала меньше — два брата и три сестры.

В шесть лет Масуд начал ходить к местному мулле, который учил ребят читать, писать, заставлял запоминать суры из Корана. Старенький, подслеповатый, он частенько засыпал, сидя на подушках, когда ученики нараспев читали стихотворные строки, и тогда можно было встать, размяться, а то и удрать с урока из холодной доживавшей свой век мечети. Другие так и поступали, но Масуд никогда. Ведь он был саидом, избранником, как уверял мулла, хваля способного ученика. Поэтому через четыре года, когда его сверстники взялись за ручки омачей[9], отец, по совету муллы, отвёз смышлёного мальчика, знавшего наизусть почти весь Коран, в кабульское медресе, мечтая со временем увидеть сына улемом[10].

Но этим надеждам не суждено было сбыться. Когда Масуду оставалось учиться ровно год, пришла беда. Содрогнула родные горы свирепая залзала[11] и в мгновение ока похоронила под каменными глыбами их аул. Не успел Масуд пережить своё горе, о котором узнал с большим опозданием, как 7 саура 1357 года[12] небывалые события всколыхнули Кабул. Днём в городе грохотали пушки, а вечером оттуда пришло известие, что президент Дауд свергнут. В стране произошла революция. Что это такое, в медресе никто толком не знал. Говорили о каких-то декретах, которые приняла новая власть. Будто бы бедняки освобождаются от всех долгов заминдарам и ростовщикам, а безземельные дехкане получат помещичьи наделы. Только верилось в это с трудом. Разве не сказано в Коране, что чужая собственность неприкосновенна и горе тому, кто посягнёт на неё!

Да мало ли чего новые власти ещё напридумывали, чтобы осквернить Коран. Поэтому когда муалим[13] Ахмад сказал, что всем, кому дорога вера, следует уйти к соседям, в Пакистан, где свято чтут её, это прозвучало как откровение, ниспосланное аллахом.

До Хайберского перевала добрались без особых приключений. На границе паломников, за которых они себя выдавали, тоже никто не задержал. Лишь проводили их осуждающими взглядами молоденькие солдаты у пограничного поста, опуская перегораживавшую шоссе железную цепь.

Неожиданности поджидали паломников за первым же поворотом ущелья. На чёрной придорожной скале, словно серая шапка, примостился бетонный блокгауз, из узких бойниц которого в сторону Афганистана нацелились тонкие стволы скорострельных орудий. Немного дальше вдоль шоссе потянулись башенки дотов, колючая проволока и большие участки, отмеченные белыми столбиками.

— С дороги не сходить, там мины, — предупредил Ахмад, После этого все стали испуганно жаться к середине шоссе, тесня и толкая друг друга. Что ж, в каждой стране свои порядки, постарался успокоить себя Масуд. Вскоре они увидели стоявшие на обочине танки. Люки были открыты. Танкисты сидели и лениво курили, как это делают люди, изнывающие от скуки. В башне стоял офицер. Он что-то сказал, брезгливо кивнув на уныло бредущих беженцев. Солдаты громко заржали. И тут он в первый раз ощутил глухую щемящую тоску. Потом она часто накатывала на него, и чем дальше, тем труднее было прогнать её. В конце концов он понял, что просто тоскует по родине и от этого есть только одно лекарство — возвращение домой. Но сколько испытаний и жестоких ударов судьбы пришлось выдержать, сколько передумать и переосмыслить на пути к прозрению!

Всё началось с лагерей беженцев, куда попали несостоявшиеся богословы. Поскольку семьи мусульман не должны жить на виду у чужих людей, пакистанские власти отвели беженцам места для поселений. Раньше Масуду приходилось видеть, в каких условиях живут обитатели кварталов бедноты в том же Кабуле. Но то, что он встретил здесь, не шло ни в какое сравнение. Земля вспучилась, словно нарывами, безобразными серыми и коричневыми буграми, которые язык не поворачивался называть жилищами. Однако в этих земляных норах были двери — в них входили, согнувшись в три погибели, — и крошечные окна, служившие единственным источником света — даже керосиновых фонарей почти ни у кого не было. Люди спали прямо на голой земле, укрывшись изодранным одеялом или расползшейся от времени старой кошмой. На вытоптанных пятачках играли худые, голодные дети, ссорясь из-за цветной тряпицы или осколка разбитого блюдечка.

— Подняться бы да уйти назад, за перевал, в родные края. Но нельзя, убьют самого, семье тоже не поздоровится, — с болью и отчаянием в голосе сказал ему в первый же вечер пожилой пуштун, жаждавший услышать последние вести с родины.

Масуду показались странными эти слова. Как можно стремиться туда, где кафиры, подстрекаемые иблисом[14], оскверняют и попирают главное, что дал аллах человеку, — веру? Сам Масуд ради неё был готов стерпеть любые лишения. Когда же в лагерях для беженцев он вдоволь хватил горя, им овладело не отчаяние, а ненависть к кафирам, ввергнувшим правоверных в пучину страданий. Да, прав наставник, муалим Ахмад: его место среди тех, кто под зелёным знаменем пророка поднялся на джихад!

В учебном военном лагере душманов, где оказался Масуд, никто не мог сравниться с ним в знании Корана. После отбоя, лёжа в душной палатке на пыльной, кишевшей блохами кошме, он вдохновенно вещал своим новым товарищам о том, что земная жизнь — только краткий миг, испытание, которое нужно выдержать, чтобы начать затем жизнь подлинную, вечную там, где «тенисты и зелены сады и виноградники, полногруды красавицы и полны кубки».

Подвязка зарядов к мостовым фермам, жестокие приёмы рукопашного боя, от которых болело всё тело, астматический кашель гранатомётов постепенно забывались, когда по вечерам донельзя уставшие за долгие часы занятий молодые парни слушали Масуда. Его слова помогали сносить зуботычины инструкторов, заглушали страх перед тем, что ждало их там, за перевалом, куда рано или поздно придётся идти и откуда почти никто не возвращался.

Разные пути привели их сюда. Одних — лютая ненависть к новой власти, превратившей детей заминдаров в голодранцев, которым теперь оставалось самим пахать и сеять. Других «воинами пророка» сделали нужда и голод в лагерях беженцев. Третьих просто загнали сюда дубинками и прикладами: нечего прохлаждаться, когда нужно освобождать родину от кафиров. Впрочем, в лагере повстанцев между ними не делали различия. К счастью, Масуду воинская наука давалась легко. Стрелять без промаха, как и каждый горец-пуштун, он выучился ещё в детстве. Силу, ловкость, выносливость унаследовал от отца. Самое же удивительное — в нём, недавнем мирном богослове, вдруг проснулся воин. Причём больше всего Масуда захватывал рукопашный бой, где хитрость, проворство, умение поймать противника на коварный приём приносят победу. А когда его в числе двадцати отобрали в особую группу, которую инструкторы-американцы готовили по расширенной программе — агентурная работа, приёмы скрытого фотографирования, радио, шифровальное искусство, автодело, топография, — он и там был одним из первых. Во всяком случае, Длинный Билл, утверждавший, что воюет вот уже двадцать лет без перерыва, часто ставил его в пример.

«Интересно, как бы сейчас поступил мой американец, окажись он в этой ловушке?» — машинально подумал Масуд, прислушиваясь к скрипу ссохшихся половиц на галерее под чьими-то тяжёлыми шагами. Возле его комнаты они затихли. Сквозь тоненькую дверь отчётливо доносилось недовольное сопение — пришедший, видимо, осматривал замок. Потом слегка подёргал дверь. Убедившись, что она заперта, человек так же осторожно удалился. В том, что он вернётся и, скорее всего, не один, не было сомнения. Теперь, когда птичка в клетке, они постараются не дать ей улететь.

Поразительно, как быстро им удалось выйти на его след и найти в этом старом караван-сарае, называвшемся гостиницей. Не иначе благочестивый Моджаддади ещё вчера известил об исчезновении доверенного телохранителя Хекматиара, а тот поднял на ноги всех своих ищеек. Никаких доказательств у них, конечно, нет, в лучшем случае одни подозрения, но и их вполне достаточно, чтобы расправиться с ним. Вот если бы они знали, что Масуд проник в тайну предстоящей акции, гостиница уже давно горела бы жарким огнём вместе с постояльцами.

Когда вчера днём он рассказал Анвар Хаку, какое чудовищное преступление с помощью американцев задумали главари «Фронта», старик сразу же согласился: медлить больше нельзя. Решили, что Масуду лучше всего добраться автобусом поближе к границе, но не к Хайберу, а куда-нибудь южнее, например, к Парачинару, а там искать способ перейти в Афганистан. Анвар Хак, знавший те места, считал, что в долине реки Куррам это будет не так уж трудно сделать.

Ночь Масуд провёл в ашхане, в каморке бабая. За повара и юркого бачу тот ручался, а сам не сомкнул глаз, сидя в тёмном помещении и наблюдая в щёлочку из-под опущенного тента за улицей. Утром с первым намазом он разбудил Масуда и, заставив съесть целое блюдо плова и выпить добрую дюжину пиал чая, распорядился быть готовым уйти, но ни в коем случае не высовывать носа из каморки. После вчерашнего его наверняка уже ищут. Об автобусе пусть не беспокоится, это он берёт на себя. Многие заезжают в их улочку, чтобы пассажиры могли поесть перед дальней дорогой. Поэтому Анвар Хак не сомневался, что подходящий обязательно подвернётся.

Однако прошло больше двух часов томительного ожидания, прежде чем в каморку вбежал запыхавшийся ашханщик.

— Пора, сынок, — он прижал Масуда к груди и тут же, резко отстранив, вышел.

У выезда на Джанхангирское шоссе прижался к обочине большой, пёстро раскрашенный автобус. Масуд едва успел протиснуться внутрь, как из дверей харчевни появился шофёр, дожёвывая на ходу смазанную курдючным салом лепёшку.

За прошедшие годы Масуд почти нигде не бывал, кроме военных лагерей повстанцев да вилл их главарей в окрестностях Пешавара, и теперь с любопытством смотрел по сторонам. Зной ещё не завладел равниной. Чистый, освежающий ветерок веял с его родных гор, заставляя чуть шелестеть старые тамаринды, чинары, тополя, росшие вдоль шоссе. По дороге не спеша тащились допотопные арбы с деревянными колёсами; торопливо перебирая тонкими ногами, шагали навьюченные ослы, спешили в город горделивые всадники. Кучками шли дехкане, о чём-то споря и размахивая руками. Бродячие торговцы на ходу обменивались последними новостями.

Солнце уже садилось, когда автобус остановился перед длинным двухэтажным домом с галереей, на которую выходили двери комнат. К дому примыкал окружённый дувалом двор, где караванщики оставляли верблюдов и ослов. Судя по пустому загону, гостиница не страдала от наплыва постояльцев. Дальше, ближе к границе, начинались, по словам шофёра, «неспокойные места», где ночью лучше не ездить.

Что ж, торопиться теперь некуда, можно и заночевать. Вместе с немногими оставшимися пассажирами Масуд уселся на длинные брёвна возле маленькой кухоньки под навесом, заменявшие лавки. Над широким котлом поднимался пар, предвещая скорый ужин. Тут же суетился худой человек в тюрбане и чёрной жилетке, назвавшийся хозяином гостиницы. Кроме приехавших с автобусом, на брёвнах расположились несколько бродячих торговцев. Сложив в кучу тюки с немудрёным товаром, они дремали, изредка приоткрывая глаза и морщась от белого света всходившей луны. Он был настолько ярким, что деревня на склоне невысокой горы и развалины старинной крепости на высившемся за ней утёсе казались залитыми солнечными лучами.

Съев полную миску горячей наваристой лапши, разморённый. Масуд собрался было идти спать, когда к нему подсел один из торговцев.

— Куда едет эта машина? — спросил он на урду, ткнув палкой в сторону автобуса.

— Эта машина едет в Парачинар, — вежливо ответил Масуд, сочтя вопрос просто проявлением праздного любопытства.

В медресе, пока другие мучились над ста четырнадцатью сурами Корана, он выучил, кроме дари и английского, ещё и ypду, а за последние годы стал говорить на нём, как коренной лахорец. Кстати, Моджаддади взял его к себе именно поэтому: хорошие воинские навыки, знание Корана плюс весьма удобное в этой стране многоязычие.

— А куда держит путь мой ночной друг, да процветают его дела и приумножится его богатство? Тоже в Парачинар?

— Да, почтеннейший, — Масуда начало раздражать это назойливое любопытство, но он сдержался.

— В Парачинар и дальше? — усмехнулся торговец.

— Может быть, — уклончиво согласился Масуд и внимательно посмотрел на торговца.

Ничего особенного: небольшая рыжая бородка, тюрбан, широкий халат, запахнутый на правую сторону, как принято у мусульман, грязные шаровары и толстая палка с острым стальным наконечником, которая в случае необходимости могла превратиться в грозное оружие. Настораживали лишь глаза, маленькие, цепкие, словно у коршуна, высматривающего добычу.

Почувствовав холодок в словах собеседника, торговец виновато попрощался и куда-то исчез. Масуд тоже не стал мешкать и, получив у хозяина ключ от комнаты, отправился спать. Он ещё подумал, что, может быть, не стоит дожидаться утра, а прямо сейчас продолжить путь, но усталость после долгих часов тряской езды взяла своё.

Проснулся Масуд неожиданно. Уже потом он догадался, что его разбудил скрип половиц. Ещё он понял, что выход через галерею наверняка перекрыт. Что ж, действовать нужно без промедления.

Спал он не раздеваясь, снял только высокие, на шнуровке, подкованные ботинки, где-то раздобытые Анвар Хаком на случай, если придётся идти по горам. Поэтому сборы заняли считанные минуты: глотнуть тепловатой воды из кувшина да переложить из брюк в карман куртки рейнджерский нож с выбрасывающимся лезвием.

Масуд на цыпочках подошёл к окну, приоткрыл створки и осторожно выглянул наружу. К счастью, задняя стена дома отбрасывала длинную день. Из неё выныривала белая в лунном свете дорога к кишлаку. И хотя она тянулась по совершенно голому пологому склону, иного пути для отступления не было. Масуд вылез из окна, ухватился руками за подоконник и, слегка согнув ноги в коленях, как учили на занятиях, разжал пальцы.

Толчок оказался настолько слабым, что он даже не упал. Пригнувшись, подкрался к краю спасительной тени. Огляделся. Никого. Нужно рисковать, и да поможет ему аллах!

Масуд побежал вверх по склону. Он находился на полпути к кишлаку, когда сзади раздался негромкий свист. Оглянувшись, увидел, как по дороге от гостиницы, поднимая пыль, мчатся три человека. Один далеко опередил остальных. Но Масуда это не слишком встревожило: до кишлака им всё равно его не догнать, а там пусть ищут.

Однако, когда он миновал первые дома, то понял, что просчитался: перед ним тянулся узкий коридор улицы с высокими глинобитными дувалами. Ни щелей, ни просветов, одни глухие стены, перелезть через которые нечего было и думать. Оставалось только бежать дальше в надежде, что улица выведет куда-нибудь.

Улица впереди раздваивалась. Направо просматривалась пустая рыночная площадь с мечетью. Левый проулок круто поднимался вверх. Масуд выбрал его. Здесь преследователи, даже если сразу угадают, куда он направился, быстрее выдохнутся. Извилистая улочка делалась всё уже, потом внезапно кончилась, будто обрубленная саблей. Дальше карабкалась по склону чуть заметная тропинка, жавшаяся наверху к остаткам крепостных стен, а затем исчезавшая за выступом башни.

Масуд остановился, переводя дыхание и решая, что делать: спускаться по склону, рискуя покатиться и разбиться о каменные глыбы, громоздившиеся внизу, или поискать убежище в развалинах крепости. Он выбрал последнее.

Наверху, у выщербленных стен, оказавшихся вблизи слишком высокими, чтобы он мог пытаться взобраться на них, тропинка выровнялась. Теперь всё зависело от того, что скрывалось за башней. Затаив дыхание, он повернул за угол и… застыл: перед ним была пустота. Точнее — крохотная площадка с осыпавшимися краями над многометровым обрывом. Масуд осторожно ступил на неё и прижался к гладкой скале, служившей с этой стороны основанием башни.

Неужели конец? Нет, с этим он не мог примириться. Лихорадочно ощупал холодный камень. Напрасно: ни трещины, ни выступа. Единственный выход — прорываться назад.

Масуд прикинул, как поступил бы сам на месте преследователя. Если он не знает, что дальше пути нет, то из опасения упустить жертву скорее всего, не дожидаясь остальных, решит посмотреть, что там, за поворотом. Конечно, не сразу. Остановится, прислушается. Потом потянется вперёд, чтобы краем глаза заглянуть за выступ. В этот момент и нужно действовать.

Он присел на корточки. Достал нож и несколько раз взмахнул рукой, примериваясь, как будет наносить удар. До пояса или ног достать трудно. Значит, нужно изо всей силы бить в грудь снизу вверх. Тогда противник потеряет равновесие, качнётся вперёд, и собственный вес падающего тела насадит его на нож.

Всё произошло почти так, как и рассчитывал Масуд.

На него внезапно нахлынула волна предательской слабости: вот так, своей рукой, он только что убил человека!

Однако времени для переживаний не было. Масуд выполз на тропинку и посмотрел вниз. По серпантину спешили две тёмные фигуры, казавшиеся сверху странно укороченными. В ярком лунном свете в руках у них зловеще поблёскивали изогнутые клинки. Три поворота — и они будут у крепости. С двумя ему не справиться.

Масуд внимательно огляделся. От стен крепости склон уходил вниз градусов под шестьдесят. Взобраться, хотя и с трудом, ещё можно. Спуститься же и не полететь кувырком… А что если двигаться по нему наискось? Пожалуй, шанс есть…

Он выпрямился и огромными прыжками ринулся вниз. Масуд слышал, как что-то кричали находившиеся сбоку метрах в пятидесяти преследователи. Броситься с серпантина наперерез никто из них не решился. Секунда-другая — и они остались позади. В ушах засвистел ветер. Ноги уже не поспевали за стремительно мчавшимся телом. Казалось, ещё немного, и он, словно птица, взовьётся в небо.

Шестое чувство безошибочно подсказало Масуду: «Пора!» Перед очередным прыжком неимоверным усилием он выбросил вперёд ноги, одновременно разведя руки и опрокидываясь навзничь. Тело глухо шмякнулось о землю и заскользило вниз. Склон постепенно делался более пологим. Значит, камни недалеко. Теперь нужно погасить скорость. Масуд подтянул ноги и стал упираться в землю каблуками и локтями. Не сразу, но «тормоза» всё же подействовали. Он смог перевернуться на живот, а затем, цепляясь пальцами за жёсткую, как проволока, траву и вырывая её с корнем, наконец остановился. Поднявшись на ноги, он, прихрамывая, бросился к камням, до которых было метров тридцать.

Скорее всего Масуд не обратил бы внимания на раздавшиеся сзади негромкие хлопки, если бы не фонтанчики земли, брызнувшие по сторонам. Видя, что жертва ускользает, преследователи не выдержали. Впрочем, они ничем не рисковали: ночью в деревне выстрелов из бесшумных пистолетов всё равно никто не услышит. Правда, попасть из них, находясь так высоко над целью, дело почти безнадёжное. Но на всякий случай Масуд пригнулся и побежал, забирая то вправо, то влево, пока не укрылся в камнях.

Глыбы оказались такими большими, что можно было двигаться в полный рост. Вопрос только, куда? Ясно, что возвращаться к гостинице не имело смысла: с автобусом придётся распрощаться. Местность он не знал. Поэтому, чтобы добраться до границы, следует идти вдоль шоссе. Но как раз на дороге его и будут поджидать. Впрочем, луна уже убывает, так что в предутренних сумерках нужно успеть покрыть возможно большее расстояние. А там что-нибудь подвернётся.

Когда Масуд добрался до шоссе, оно уже оживало. Те, кто заночевал на обочинах, вставали, поёживаясь от утренней прохлады, совершали нехитрый туалет, готовили завтрак или просто грелись у маленьких костров из сухих веток и палых листьев. У одного из них Масуда угостили горячим чаем с половиной чёрствой лепёшки, не взяв ни пайсы. Щедрость бедняков бескорыстна.

Через час он заметил поднимавшиеся над шоссе клубы пыли и вскоре нагнал большой караван, направлявшийся к границе. Исстари повелось, что стоит подуть весеннему ветру, и огромная многоязычная лавина людей приходит в движение. Неважно, мир или война, но кочевые племена — кучи и гильзаи, вардаки и какари, барцы, африди, оркази и множество других, — уходившие на зимние месяцы в Пакистан, снимаются с места, возвращаясь на высокогорные плато в центре Афганистана.

Встреченный Масудом караван принадлежал к клану хель. «Раз они тронулись раньше обычного, лето в этом году будет жарким», — подумал он, обгоняя далеко растянувшийся пёстрый поток. Бредут шумные отары овец с впалыми боками. Семенят нагруженные узлами и тюками безучастные ко всему ослики. Важно вышагивают верблюды с позванивающими на разноцветных лентах колокольчиками. На их горбатых спинах разместилось всё нехитрое хозяйство кочевников: шерстяные пологи и каркасы для шатров, котлы, чайники, мешки с рисом и мукой. Поверх скарба восседают благочестивые бабаи в белых чалмах. За их спинами — женщины в пёстрых балахонах с шумливой малышнёй. Впереди неторопливо едут на низкорослых конях смуглолицые воины с чёрными вьющимися бородами. Оружия немного, лишь изредка блеснёт воронёноя сталь ствола, но кочевать без него в такое смутное время нельзя.

Отстав от верховых, Масуд пристроился к погонщикам отар и скоро, покрывшись пылью, ничем не отличался от них. Пусть ищейки Хекматиара попробуют разглядеть в чумазом оборванце сбежавшего телохранителя Моджаддади!

На привале он подошёл к караванбаши, поджарому, жилистому мужчине с седой бородой. Почтительно поздоровавшись и пожелав всяческого благополучия его клану, Масуд спросил, нельзя ли ему нанять какого-нибудь захудалого ишака и присоединиться к каравану. Машина, на которой он ехал, попала в аварию, а с ушибленной ногой до места не дойти.

Караванбаши оценивающе посмотрел на попавшего в беду путника. Правильные, хотя и грубоватые черты слегка удлинённого лица, прямые чёрные брови, лихо закрученные смоляные усы, наконец, спокойное достоинство, с которым он держался, производили хорошее впечатление. А широкие плечи и сильные руки говорили о том, что этот человек может постоять за себя. Конечно, Ширин Ака, как звали караванбаши, не поверил ни слову из его рассказа, но пуштунвали[15] требует в подобных случаях без лишних расспросов протягивать руку помощи.

— Хорошо. Можешь остаться. Коня тебе дадут, — махнул рукой в сторону каравана Ширин Ака, давая понять, что такому молодцу не пристало трястись на ишаке.

О деньгах не было сказано ни слова, ибо не подобает уважаемому караванбаши вести себя, как презренному ростовщику, норовящему содрать три шкуры с того, на кого свалилось несчастье.

День прошёл без происшествий. Масуд был не слишком-то искусным наездником, и неспешный ритм движения каравана вполне устраивал его. Трижды мимо проезжал потрёпанный «джип», среди пассажиров которого он без труда признал вчерашнего рыжебородого торговца. Но тот лишь безразлично скользнул взглядом по кучке всадников, видимо, не допуская мысли, что там может прятаться беглец.

Вечером караван расположился лагерем на берегу Куррама. Переход границы по договорённости с пограничными постами — пакистанским и афганским — был назначен на следующее утро. Осмотрев местность, Масуд вернулся к биваку в мрачном настроении. Дорога в ущелье была зажата между стеной гор и бурным мутным потоком. Проскользнуть мимо пограничной стражи, которой наверняка придадут людей Хекматиара — в том, что пакистанские власти всячески помогают душманам, он имел возможность убедиться не раз, — будет, пожалуй, не легче, чем верблюду пройти через игольное ушко.

Масуд заметил, что караванбаши, словно невзначай, несколько раз проходил мимо костра, испытующе поглядывая на него. Неужели он что-то заподозрил и собирается выдать чужака? Мелькнула тревожная мысль, но он прогнал её. И всё же, когда Ширин Ака поманил Масуда, он пошёл, внутренне подобравшись, как перед опасной схваткой.

Отойдя от лагеря, караванбаши остановился и, вглядываясь в лицо Масуда, спросил:

— Я вижу, тебя гложет тревога. Скажи, кого ты опасаешься, на той или на этой стороне?

— На этой, — честно признался Масуд.

Ширин Ака задумчиво погладил седую бороду, прежде чем последовал новый вопрос:

— Ты умеешь ходить по горам?

— Я вырос в них.

— Это хорошо. Тогда я дам тебе провожатого. Он покажет тропу, по ней ходят те, кто не хочет встречаться с пограничниками. Подожди здесь.

Минут через двадцать появился невысокий крепыш с хитрыми глазами, который в дороге всё время держался возле караван-баши.

— Это тебе, — протянул он небольшой заплечный мешок и тёплый стёганый халат. — Ночью в горах холодно.

Да, старый Ширин Ака умел быть великодушным!

Вслед за проводником Масуд петлял между отрогов, поднимаясь всё выше в горы. Из ущелья, где глухо рычала река, наползала чернота, одну за другой слизывая серые скалы. Наконец они выбрались на маленькую полку — нишу под нависшим утёсом, от которой вдоль отвесной стены уходил узенький, в две ступени, карниз.

— Пережди здесь до утра, а потом иди вон на ту гору со срезанной вершиной. За ней уже Афганистан… Да поможет тебе аллах! — чуть помедлив, добавил проводник и, прежде чем Масуд успел произнести хоть слово, растворился среди камней.

Человеку, знающему, как внушением и попеременным напряжением мышц согревать себя, весной замёрзнуть ночью в горах трудно. Но Масуд окоченел к утру изрядно. Поэтому, когда солнце зажгло яркие фонарики на самых высоких пиках, он прежде всего занялся зарядкой: лёжа на спине, до тех пор сгибал и разгибал ноги и руки, пока не почувствовал, что они вновь налились упругой силой и послушны ему. Потом позавтракал обнаруженным в мешке вяленым мясом с лепёшками, запивая холодным чаем.

Сизая дымка ещё скрывала ущелье, но здесь, на высоте, солнце и утренний ветерок согнали с камней ночную изморозь. Можно было выходить.

Масуд долго примерялся, прежде чем ступить на карниз. Широко раскинув руки и прижимаясь всем телом к гладкому камню, он боком, шаг за шагом, продвигался вперёд. Занятия по скалолазанию, которые входили в программу обучения в лагерях душманов, пригодились. Карниз стал шире, а затем перешёл в удобную тропу, нахоженную за века в горном лабиринте.

Неожиданно Масуд обнаружил, что Машкоб, сначала маячивший впереди, а потом сбоку, оказался за спиной. Значит, граница позади, он дома! От радости захотелось петь, кричать, целовать родную землю. Правда, это была ещё не земля, а камни да скалы, но всё равно они согревали душу.

Вскоре начался спуск. Появились альпийские травы, пестревшие пучеглазыми ромашками. Затем потянулись заросли алычи и кизила, стали попадаться чудом пробившиеся в расщелинах скал тутовые деревья. В долины пришла весна. Он представил, как пахнет цветущий миндаль, стоят в белом наряде яблони, парит по утрам земля, в которой омачи уже провели первые борозды. Страшно подумать, что сюда, в эту возрождающуюся жизнь, может вторгнуться смерть, если вовремя не обезвредить тех, кто придёт из-за перевала!

Эта мысль словно подстегнула Масуда. Он почти бежал, огибая красноватый утёс, и едва не споткнулся от неожиданности, когда впереди открылась зелёная долина с круглым холмом посредине. К подошве жалось небольшое селение, окружённое толстыми стенами с крепостными башенками. На верхушке грозно застыло мрачное здание из тёсаных глыб с прорезями маленьких окон-бойниц. Его полукольцом охватывали зелёные бронетранспортёры. «Там наши!» — обрадовался Масуд, даже не заметив, что мысленно назвал «нашими» подразделения афганской армии, кафиров, сражаться с которыми, не ведая жалости и сомнений, клялся когда-то святым именем пророка.

У окопов боевого охранения его остановил часовой. Масуд попросил отвести к командиру. Тут же появился молоденький солдат и, ни о чём не расспрашивая, кивнул в сторону замка на холме.

В большом пустом зале, куда провели Масуда, на раскладном походном стуле сидел офицер с воспалёнными от бессонницы глазами и тяжёлыми крестьянскими руками. В тени у стены пристроился огромный бритоголовый мужчина.

— Я — командир батальона. Что вы хотите нам сообщить? — сразу же спросил офицер, насторожённо буравя Масуда глазами.

— Я пришёл из-за перевала, из Пакистана… — начал Масуд и запнулся, хотя выучил наизусть то, что намеревался сказать. Заранее приготовленные слова разом вылетели из головы. — У меня очень важное сообщение. Отправьте меня поскорее в ХАД… — только и смог выдавить он из себя. Хотя инструктора в лагерях повстанцев рассказывали всяческие ужасы об этом учреждении, он решил обратиться именно в службу безопасности. — Я очень прошу поверить мне, — умоляюще добавил Масуд, с горечью подумав, что его жалкий лепет едва ли убедит этих суровых людей.

— Мы вам верим и сделаем, как вы просите. Но вы всё-таки можете сказать нам, о чём идёт речь? Я — начальник уездного царандоя, так что не бойтесь, никакого зла вам здесь не причинят, — вмешался бритоголовый.

Что ж, они правы. Нужно решаться. Не вдаваясь в детали, Масуд сообщил о готовящейся душманами операции.

— Да, дело действительно чрезвычайно важное, — озабоченно заходил по залу начальник царандоя, что-то, видимо, рассчитывая и прикидывая. Потом досадливо махнул рукой. — Нет, так ничего не получится. Можешь дать мне БТР? — навис он над столом командира батальона. — Сопровождать буду сам.

— Бери.

После этого время и расстояния будто по мановению палочки волшебника сжались до предела. Поднимая рыжий хвост пыли, бронетранспортёр домчал их до полевого аэродрома, где уже ждал вертолёт. При взлёте Масуд успел увидеть зелёный ковёр полей и похожие на клочки сиреневого тумана отроги гор. Потом всё закрыли облака. Занятый своими мыслями, он очнулся лишь тогда, когда винтокрылая машина замерла на бетонных плитах кабульского аэродрома. В воздухе стоял гул моторов. То и дело садились и взлетали грузные транспортники. Стремительно, как трассирующие пули, уносились в небо реактивные истребители. Катили во всех направлениях автомашины. Возле вертолёта остановился старенький «форд», водитель которого приветственно замахал царандоевцу.

Как только Масуд с сопровождающим уселись на заднее сиденье, машина рванулась с места. Шторки на окнах были опущены, так что он даже не представлял, в какой район города направляются. Они подъехали к обычному особняку за глухим забором. Ворота открыл паренёк в чалме и халате. Странное дело: именно эта обыденность успокоила Масуда, когда его ввели в просторный кабинет, где за большим письменным столом сидел худощавый мужчина лет сорока в пиджаке и при галстуке.

— Масуд Шавладар. Прошёл обучение в лагерях повстанцев в Пакистане. Последнее время служил в охране Сабкатуллы Моджаддади. Когда мне стало известно о готовящемся главарями душманов страшном преступлении, я перешёл границу и добровольно сдался вашим солдатам, чтобы предупредить о нём. — чётко, по-военному отрапортовал он, вытянувшись по стойке смирно.

— Не так быстро и не так официально, — улыбнулся мужчина — рафик Сарвар, как узнал он позже. — Да вы не бойтесь, садитесь и расскажите всё не торопясь, — указал он на стоявший у приставного столика стул. — Сейчас вам с дороги принесут чая.

От чая Масуд отказался, лишь попросил стакан воды. Ему показалось непростительной роскошью тратить время на пустяки, когда надвигается такая беда. Однако в самом начале рафик Сарвар жестом остановил его и, подняв трубку одного из телефонов, коротко пригласил: «Зайдите ко мне». После чего стал с любопытством разглядывать Масуда. В этом безмолвном допросе не было ничего угрожающего, скорее благожелательный интерес, как случается, когда встречают давно не виденного знакомого.

В кабинет стремительно вошёл подтянутый военный с золотыми перекрещивающимися мечами и звездой майора на красных погонах и присел за стол рядом со штатским.

— Повторите всё сначала, — попросил тот.

Судя по далеко переместившимся по стене солнечным зайчикам, рассказ Масуда занял не менее трёх часов. За это время лишь военный один раз прервал его вопросом, знает ли он, когда и где будет осуществляться переброска. Выслушав ответ — Масуд специально подчеркнул, что это только его предположения, — майор досадливо постучал кулаком по столу, но ничего не сказал.

Зато потом вопросы посыпались градом, так что он едва успевал отвечать. Однако, когда он замолкал, собираясь с мыслями, или вообще не зная, что сказать, никто не сердился и не кричал на него. Если бы это происходило там, за перевалом, его бы уже не раз били в подвале, а затем отливали водой, подумал Масуд. Здесь, судя по всему, «силовая обработка» была не принята. К концу он так устал, что с трудом ворочал языком. Правда, ободряло одно обстоятельство: оба — и начальник в штатском, и майор — скорее не допрашивали, а расспрашивали, не скрывая своих чувств, будь то сожаление, удивление или осуждение.

— Пока вам придётся пожить у нас, — поднялся из-за стола рафик Сарвар. — Сейчас вас проводят в отдельную комнату, накормят. Отдохните после дороги, а потом садитесь и опишите всё, что с вами произошло. Постарайтесь вспомнить даже мельчайшие детали. Это очень важно…

Масуд долго раздумывал, с чего начать свои… показания? А может быть, исповедь? С того, как впервые испытал сомнения, когда благочестивый Моджаддади жадно рассматривал доставленные из Афганистана фотографии? На фоне заснеженных гор полукругом выстроился отряд «воинов пророка». Перед ними лежит связанный человек: шея на обрубке дерева. На неё уже опускает топор один из душманов. На другой — трое крестьян, брошенных на бороны. Торчат, пронзив их тела, концы острых зубьев. Остальные фотографии в том же духе. Благочестивый кричал тогда, что страшная кара ждёт всех, кто предал веру. И Масуд успокаивал себя этим. Разве не записано в Коране: «С нами сбывается только то, что предначертал для нас аллах?»

Или написать, что уже давно пришёл к выводу: главари «Национального фронта освобождения Афганистана» на самом деле являются злейшими врагами его народа, и поэтому, как мог, боролся с ними? Что всё решила его поездка за перевал в район Кокари-Шаршари, в провинции Герат, вместе с Моджаддади. Там он сам увидел, как «сражаются за веру» «воины пророка». И содрогнулся. Развалины селений, в которых не щадили ни женщин, ни детей. Семьи крестьян, осмелившихся пахать землю заминдаров, вырезали до последнего человека. Трупы бросали в реку. Но ведь Коран предупреждает: «И если кто убьёт верующего умышленно, то воздаянием ему геенна огненная для вечного пребывания в ней». А благочестивый потирал руки и говорил, что когда они освободят Кабул, то по-настоящему рассчитаются со всеми предателями, «Кровь моет, как вода, цветы в саду пророка…»

Вдруг в голову пришла простая мысль, от которой тоскливо сжалось сердце. А если всё происходящее лишь умелый маскарад, чтобы до конца расколоть его? Начальник сам сказал, что Нурулла не дошёл, о предстоящем штурме крепости они догадались из радиоперехвата! В таком случае его ждёт тюрьма, а то и верёвка. Кому тогда нужны его излияния? Нужно просто описать, как ему удалось подслушать, о чём говорили Хекматиар и Моджаддади на совещании с американцем. Пусть в ХАД убедятся, что в его сообщении нет противоречий.

…К гостинице, каждый на своей машине, Моджаддади и Хекматиар подъехали одновременно, очевидно, так было договорено заранее. Поскольку оба слабо владели английским, Масуд рассчитывал, что переводить предстоит ему. Однако оказалось, американец отлично говорит на пушту. Надежда узнать, с какой целью организована конспиративная встреча, улетучилась. И только в последнюю минуту помог случай. Хекматиар решил, что у дверей номера в качестве охраны достаточно его телохранителя, а Масуда отослал в вестибюль проследить, не появятся ли нежелательные лица или газетчики. Если кто-то что-то пронюхает, всё пойдёт насмарку.

Отель «Паломник» не относился к числу новомодных. Это было солидное здание старой постройки. Поэтому в нём сохранилась прежняя планировка, имевшая одну особенность: в отделанных мрамором ванных под установленными на возвышении, как троны, унитазами вместо канализационных труб были спрятаны особые зелёные ящики, которые меняли уборщики. Чтобы не шокировать гостей, они пользовались служебным коридором, скрытым позади номеров. Впрочем, гостей это не интересовало, а на маленькие неприметные дверцы в углу никто не обращал внимания.

Масуду стало известно об этом совершенно случайно. В лагере один из афганских беженцев признался ему, что если бы не такая постыдная работа, унижающая правоверного мусульманина — другой, сколько ни искал, не нашлось, — он ни за что бы не стал «воином пророка».

Когда, утонув в глубоком кресле, Масуд рассматривал разодетых гостей «Паломника», в памяти вдруг всплыл забытый эпизод. Чтобы не привлекать лишнего внимания, он подозвал мальчишку-посыльного и приказал провести по служебному коридору к номеру американца. Там собрались важные люди, а уборщик может оскорбить их своим появлением. Такое объяснение сгодилось бы и на тот случай, если бы кто-нибудь застал там Масуда.

Однако оно не потребовалось. Приникнув ухом к ведущей из ванной в спальню двери, он слышал почти всё, что говорили в гостиной: закрыть соединяющую их дверь хозяин, видимо, не догадался, поскольку Хекматиар заверил американца, что номер под надёжной охраной.

— …Это новейший сверхсекретный яд, созданный нашими учёными, — басовито рокотал американец, словно коммивояжёр, расхваливающий новый товар перед привередливыми покупателями. — Никому и в голову не придёт, что причиной смерти является молоко. Причём — и это главное — коровы умирают не сразу, а тот, кто попробовал их молоко или мясо, отправляется в рай. Смерть будет мучительной. Сначала отравленные почувствуют дикие боли в области живота, потом начнутся судороги, сердечные спазмы, наконец, удушье. Достаточно эффективно, не правда ли? А поскольку ни один анализ не установит причину смерти, ваши люди смогут пустить слух, что это кара, ниспосланная аллахом. Впрочем, тут, уважаемый Моджаддади, вы сами продумайте, как лучше раздуть панику…

Затем стали обсуждать места будущих диверсий. Сошлись на том, что их следует проводить там, где поселились большие группы дезертировавших «воинов пророка» и вернувшихся из Пакистана «вероотступников». Американец несколько раз подчеркнул, что никто из курьеров с «препаратом» не должен знать о его назначении, так же как и непосредственные исполнители на местах. Если кто-нибудь попадёт в руки хадовцев, план операции всё равно останется в тайне.

— Но ведь наши люди на местах тоже могут отравиться, — осмелился вставить Моджаддади.

— Не имеет принципиального значения, — отмахнулся американец.

— А как быть с отрядами «воинов пророка»? — озабоченно спросил Хекматиар.

— На время операции выведите их из опасных районов.

— Это невозможно. Со многими у нас нет постоянной надёжной связи. А если пострадают и они, психологический эффект «кары аллаха…» .— «Замечательное название для операции!» — не удержался, чтобы не польстить заокеанскому гостю Моджаддади, но никто не обратил на это внимания, — …будет поставлен под угрозу, — упорствовал Хекматиар.

— Это уж ваша забота. Пошевелите мозгами, чёрт возьми! — взорвался американец.

В конце концов сошлись на том, что в качестве «дирижёра» будет задействован какой-то «Тушак»[16]. Ему поручат подобрать подходящие тайники, в которые курьеры заложат «препарат». Позднее он должен переправить его агентуре в те районы, где нет «воинов пророка».

…Когда Масуд кончил писать, в окно уже вползала предрассветная голубизна. Он прилёг на кровать, но уснуть не смог. Мысли всё время возвращались к одному и тому же: «Что со мной будет дальше?» Страшило не возможное наказание, а неизвестность. Принесённый на подносе завтрак остался нетронутым. Зато чайник он осушил целиком.

Знакомый кабинет сегодня показался ему каким-то другим. Его хозяин тоже повёл себя как-то странно. Принесённую Масудом пачку исписанных листов рафик Сарвар, не читая, отложил в сторону. Достал из ящика стола несколько фотографий, веером раскинул их в руке. Потом взял крайнюю и протянул Масуду.

— Знаете этого человека?

— Да, это Абдул.

— А этого?

— Гульям… Икрамул… Мазхар… Абдель… — Фотография одна за другой ложились на стол. — Откуда они у вас? — не смог сдержать изумления Масуд.

— Где ты познакомился с этими людьми?

— В лагере под Пешаваром.

— Когда?

— После того, как вернулся с Моджаддади из Афганистана.

— О чём ты говорил с ними?

— Мне показалось, что они хорошие парни, и я осторожно советовал им вернуться домой, а не проливать кровь единоверцев, если попадут на родину, — Масуд всё больше терялся в догадках.

— Они так и поступили. Скажу откровенно: мы знали о тебе и собирались с тобой связаться, рассчитывая на твою помощь… — Масуд не верил своим ушам. Выходит, все его сомнения напрасны! — Но ты сам пришёл к нам и принёс ценнейшие сведения.

Лицо Масуда засияло от радости. Он, видимо, сам почувствовал это, потому что тут же, как мальчишка, залился краской смущения. Рафик Сарвар помолчал, давая собеседнику возможность справиться с овладевшей им бурей чувств, потом продолжил:

— Мы задержали связника, шедшего к Тушаку. Кто этот человек, мы знаем. Связник назвал пароль. Но вот о задании, которое должен был передать резиденту душманов, толком ничего сказать не успел. Что-то о каких-то капсулах, с которых нужно снять оболочку из фольги и разбрасывать на пастбищах во время дождя. Через десять минут они будто бы исчезнут. Мы сомневались, не бред ли это. При задержании он отстреливался, был тяжело ранен, спасти его врачи не смогли. Теперь всё стало ясно: «препарат» будут доставлять в капсулах с быстрорастворимой оболочкой. Но сейчас главное, как перехватить их? — Контрразведчик вопросительно посмотрел на Масуда.

— Кое-кого я могу описать. Думаю, все они будут из числа тех, кого Моджаддади поручил мне прощупать.

— Ну а когда и куда они пойдут?

— Скорее всего в ближайшее время. Скот-то уже выгнали на пастбища. А маршруты… — Масуд растерянно умолк.

— Хочешь сказать, что перекрыть все лазейки, тайные тропы невозможно, — закончил за него рафик Сарвар. — Вот здесь ты можешь нам помочь.

— Приказывайте, что нужно сделать, — встрепенулся Масуд.

— О приказе не может быть и речи. Только твоё добровольное согласие. Нужно прийти к резиденту под видом связника. Передать задание подготовить тайники и всё остальное. Сказать, что о выполнении он должен сообщить в Пакистан по своим каналам…

— А вы возьмёте Тушака под контроль, выявите тайники и встретите у них курьеров с «препаратом», так?

— Приблизительно, — улыбнулся рафик Сарвар.

— Я согласен. Когда идти?

— Не торопись. День-другой у нас есть. Сначала отоспись и отдохни. Потом всё подробно обсудим.

Ондржей Нефф

ВСЕЛЕННАЯ ДОВОЛЬНО БЕСКОНЕЧНА

Фантастическая повесть

Где-то в начале февраля Совет решил послать коммодора Фукуду в далёкий космос — за пределы шести тысяч парсеков. Надо взглянуть на календарь, чтобы выяснить, какой это был день недели. Запомнилось, что в тот день противно моросил дождь и Милушка, моя жена, была в отвратительном настроении. Когда я сообщил ей новость, она заметила:

— Значит, опять будешь отсутствовать пять недель, и всё домашнее хозяйство останется на мне.

— Никто не говорил, что именно мы будем прикрывать Фукуду.

— Рассказывай! Не надо из меня делать дурочку. Будто я не знаю! Фукуда первым пересечёт границу шести тысяч парсеков! Трепещи, планета! А уж ликования-то будет! И чтобы ваша команда профиков упустила такой шанс? — Она говорила зло, язвительно, будто «профик» — бог весть какое ругательство. Конечно, если откровенно, то раньше так оно и было. Лет шесть назад Сеть располагала дюжиной репортёрских групп. У некоторых был номер, у других прозвища: Бродяги, Мерзляки, Неудачники, Оранжады и т. п. Мы долгое время работали в качестве Выездной группы информационного пластивидения № 8, пока кто-то не обозвал нас Профкомандой. В том смысле, что нам море по колено и куда всем до нас. Мы сначала выходили из себя. Ярда Боухач — наш осветитель — ходил весь в синяках и шишках, так как был скор на расправу, но ведь не каждый реагирует на оскорбление так прямолинейно. Когда о кличке узнал Ирка Ламач, наш режиссёр, то привёл всю нашу компанию к себе в кабинет и произнёс речь:

— Что-то нас стали называть Профкомандой. Ага, и вы в курсе. У Ярды под глазом монокль, Ирина вся зарёванная. Напудри нос, да поскорей, на тебя смотреть страшно! Так вот что я вам скажу, уважаемые: мы действительно Профкоманда!

Он, конечно, комедию перед нами ломал, но умело. Делал многозначительную паузу, впиваясь в каждого пронзительным взглядом, пока тот не опускал голову. И так по очереди. Хоть глаза у Ламача были невыразительные, серо-голубые, будто выцветшие.

— А я сегодня уже троим съездил по физиономии из-за Профкоманды, — заметил Ярда Боухач.

— Ярда прав, — всхлипнула Ирина Попеляржова, наш гримёр, — подам заявление по собственному желанию и перейду в дамскую парикмахерскую! Чтобы в моём возрасте такое выслушивать?

— Успокойся, Иринка, и я бы с радостью ушла, но какой в этом смысл? — возразила Люда Мисаржова, звукорежиссёр. Все что-то говорили наперебой, но тут Ирка Ламач снова взял слово:

— Зайдём с другой стороны. Почему Двадцать восьмая галактическая отвергла Щёголей, а коммодор Свен Хильструп лично просил Совет послать с ним нас?

— Потому что Щёголи опозорились на планете Фиолетовых призраков, — ответил Ондра Буриан.

— Верно. Полетели мы, и успех был такой, что через три месяца после возвращения об этом ещё говорили. Дальше: когда коммодор Иован увяз на планете Кипящего ила, и Неудачники утопили вдобавок всю телеаппаратуру, кого позвали на помощь?

— Нас, — сказала пластик Эва Элефриаду. — Зрители получили пластическое изображение на экранах, квадрозвук и впридачу запись запахов.

— Позвали нас, — повторил Ирка Ламач, — и так можно ещё долго вспоминать. Мы работали на планете Умертвляющего тумана. Наша команда довезла экспедицию в туманность Шутовского смеха. Все отказались от планеты Фантомов, а мы скоренько собрали чемоданы, и в результате?..

— Блестящий успех, — хором ответило несколько голосов.

— Так разве мы не заслужили название Профкоманды?

Мы молчали, а режиссёр продолжал:

— Почему нас назвали Профкомандой, а не Пачкунами, Жлобами, Обжорами, Пронырами, Занудами или как-то ещё? Я вам объясню. Потому что нам не подходит ни одно прозвище, кроме Профкоманды. Сам знаю, что нас так прозвали недруги. Но мы и тут их обойдём. Короче, я принимаю прозвище и не желаю больше видеть моноклей под глазом и красных носов.

С тех пор прозвище так и осталось за нами. Злопыхатели наверняка кусали себе локти от того, что их выдумка обратилась против них самих. Тот, кто выдумал его, вместо того чтобы навредить, на самом деле сделал нам хорошую рекламу. Мы получали лучшие заказы. Нормальный, средний зритель пласти-видения и не представлял себе, сколько закулисных интриг и зависти вызывают передачи. С каждым годом становилось всё хуже. Совет затягивал ремешки потуже. Галактические экспедиции дорожали, ведь ближний космос перестал развлекать, и каждый коммодор настаивал, чтобы его послали в неизвестную пластизрителям область. Такой полёт стоил огромных денег. Никто не хотел лететь на Сириус или Альдебаран — результат такой экспедиции умещался в двух строчках, произнесённых диктором ночного выпуска новостей. Совет сосредоточился на дальнем космосе и ограничил количество краткосрочных экспедиций. Последствия оказались неблагоприятными для Сети пластивидения: число передач убывало, как и объём работы для репортёрских групп. Галактические асы нацеливались за пределы четырёх и даже пяти тысяч парсеков, и Совет соглашался послать в такую даль не более пяти-шести лучших коммодоров: в то время элитой считались Н'Кума, Козлов, Миро, Фукуда, Петросян, а затем и Блох. Им-то и доверял Совет современные космические корабли класса люкс вроде «Викингов». В обиходе их называли пылесосами, потому что, кроме нормальных агрегатов, аккумулирующих время, на них были установлены двигатели, работавшие на межгалактической материи, которую называют ещё звёздной пылью.

У нашей Профкоманды никаких особых льгот в Сети не имелось, и мы даже пикнуть не смели, когда наш шеф заставлял нас простаивать по полгода или посылал на жалкую станцию к альфе Центавра. Если бы да кабы, на практике мы работали только на элиту, потому что первоклассные коммодоры хотели видеть именно нас и никого другого. И сегодня не знаю, что за этим крылось. Диспетчеры просто давали нам лучшие заказы.

Всё это хорошо известно моей жене Милушке, которая не зря ворчала, что я не буду дома недель пять. И недели не прошло, как вызвал Ирку Ламача диспетчер и объявил ему, что руководство Сети решило послать Выездную группу № 8 с коммодором Фукудой за границу шести тысяч, что этим «восьмёрке» оказано большое доверие, которое она должна оправдать перед Советом. Ирка слушал весь этот трёп и не сводил глаз с пиджака диспетчера: а не подсунул ли ему Фукуда взятку в нагрудный карман? Но ничего не было видно.

В тот же день я отправился на космодром посмотреть на наш репортёрский корабль. Я его любил, нашего старого верного «Поросёнка», повидавшего виды, ободранного и обгоревшего после десятков репортажей. Техники вмонтировали в него новые агрегаты, аккумулирующие время, новый двигатель — такой же, как на «Викинге», чтобы не отстать от него за границей шести тысяч. Само собой, я не из сентиментальности пошёл на космодром. Наша группа не имела права узнавать заранее дату полёта, но она была известна техникам, готовившим корабль. На этот раз мне пришлось потрудиться, прежде чем я смог выжать из старшего техника дату: в пятницу тринадцатого числа. Я пожал плечами.

— Ну и что? В приметы я не верю с пяти лет.

И всё-таки; всё-таки… Ассистент шефа на ровном месте сломал ногу, и режиссёр взял вместо него дублёра — Петра Манфреда. Как только я об этом узнал, тут же помчался к своему непосредственному начальнику Ондре Буриану.

— Ирка повредился в уме, — говорю, — разве он не знает, какой супердурак этот Манфред?

Ондра — отличный оператор, это он научил меня всему, что я умею, а я умею не так уж мало. Но я думал, что такой мастер может позволить себе роскошь иметь собственное мнение. Но он был типичным соглашателем:

— Ирка знает, что делает, — холодно произнёс Буриан, и я разозлился.

— Всё здание знает, что Пётр Манфред — супердурак, спроси кого хочешь.

— Это зависть. Всех заедает, что Пётр такой молодой, умный, способный и так быстро продвигается.

— Мы уже показали, на что способны, а он? Полгода в нашей конторе, а работает только языком!

— Потому что случай не подвёртывается. Слушай, дружище, ты, по-моему, стареешь. Сам недавно был зелёным юнцом, а теперь ревнуешь к молодым. Как старый дед. Выкинь это из головы. У Ирки Ламача нюх на людей.

Выяснилось, что только мы с Ярдой Боухачем не выносим Манфреда, остальным он по душе. Как ни пытались мы настроить против него группу, ничего не вышло. Наоборот, женщины взяли его под свою защиту. Женщины вообще любят смотреть на красивых молодых парней. Люда Мисаржова утверждала, что Пётр такой беззащитный, ранимый юноша. Она испытывала к нему почти материнские чувства. Наша секс-бомба Алёна Ланхаммерова уверяла, что никогда не встречала более интеллигентного человека, за исключением, конечно, Ирки Ламача; по мнению же Ирины Попеляржовой, Пётр был чуть ли не клубочком нервов.

Он и впрямь был красив и молод, этот Пётр Манфред. Его обаятельная улыбка, сердечный смех могли подкупить всех, кроме меня и Ярды Боухача. Густые волнистые волосы покрывали его голову жёстким чёрным шлемом. Мне даже показалось в первый раз, что теннисный мячик отскочил бы от них, не коснувшись темени. Брови и глаза у Манфреда тоже были чёрными. Сейчас я уже смутно помню его лицо. Он был атлетом, но лицо не казалось измождённым и костлявым, как у спортсменов. Наоборот, пухлые щёки скорее напоминали персики. Благодаря им и энергичному подбородку с ямочкой он выглядел совсем не слабаком.

Вы думаете, что мы с Ярдой ревновали? Да, мы не красавцы. Ярда — толстый, с перебитой переносицей и похож на медведя; я тощ и долговяз, а кроме того, с двадцати пяти лет имею плешь. Островок волос случайно остался на лбу, нос уныло свисает, как банан. Но поверьте, с ревностью наши чувства ничего общего не имели. Мы не выносили Манфреда ещё до того, как ассистент Ирки сломал ногу. И парни из операторской, электронщики и робототехники тоже. Всё это люди, знающие своё ремесло и стоящие в стороне от дворцовых интриг. С тех вообще никакого спроса, их имена даже в титрах не появятся. И всё-таки спецы не любили Манфреда, и это укрепляло мою уверенность в собственной правоте. Ведь от Петра веяло презрением к нашей конторе, он всем давал понять, что попал в Сеть случайно и не собирается тут оставаться. О нём ещё заговорят во всей Планетарной Федерации, он будет заседать в Совете, руководить Сетью раз в неделю: от половины десятого до десяти по средам. Он захохотал, увидев нашего «Поросёнка». Как это Сеть не купит вам приличную тачку? Я заметил, как побагровел Ярда. На нашем корабле мы проехали пол-Галактики и столько всего пережили, что Манфреду и не вообразить. Ирка Ламач терпеливо объяснял Петру, что средств не хватает, может, через несколько лет выделят и «Викинг», ведь Сеть собирается переходить на новый класс кораблей — типа «Садко». Ламачу импонировала самоуверенность Петра и то обстоятельство, что Манфред сумел полгода продержаться в таком осином гнезде, как наша контора.

А мы с Ярдой продолжали собирать портрет Петра из мелких замечаний, обронённых словечек, улыбок и взглядов. Он был хитёр и хорошо маскировался. Но однажды всё-таки проявил себя. Тогда, помню, Алёна, ответственный редактор, — ну та, у которой потрясающая грудь, — сказала Петру:

— Знаете, с вашей внешностью и интеллектом вы вполне могли быть космонавтом!

Манфред страшно покраснел, но тут же взял себя в руки и забормотал, что космонавтом может стать лишь человек исключительных физических и духовных качеств. Даже Алёна заметила его смущение, но, к несчастью, не сделала для себя выводов. Тогда я отвёл её в сторону и сказал, что этот придурковатый Манфред наверняка бы хотел быть космонавтом. Но Алёна рассмеялась мне в лицо.

Ах, Алёна, куда делся твой ум? Ведь ты одна сумела бы убедить Ирку, что такой тип, как Пётр, не подходит для Профкоманды. До сих пор не понимаю, как она могла настолько поглупеть! Из этого надо сделать вывод: и отличная баба — всего лишь баба, нельзя на неё положиться так, как на мужика. С другой стороны, следует признать, что самым большим идиотом во всей этой истории выступает Пётр Манфред; и отсюда, ещё один вывод: конечно, женщина может легко сделать глупость, но по-настоящему беспредельный идиотизм — всё-таки мужское дело.

Мы стартовали, значит, в пятницу тринадцатого. В 2445 году первая пятница тринадцатого пришлась на март. Не стоит и говорить о том, что перед самым носом «Поросёнка» дорогу нам перебежала чёрная кошка. На борту нас встречал Венца Мадр, обычный рейсовый пилот, никакой не коммодор или капитан первого класса. При нём была та же весёлая компания, которая возила нашу команду ко всем чертям бог знает сколько раз. На космодроме никто нас не провожал, да и с чего бы? Кого интересует старый ободранный «Поросёнок» и стая матёрых телеволков? Вот через пару дней, когда будет стартовать Фукуда, поднимется великий шум. Впрочем, «Викинги» не стартуют с такого убогого космодрома, которым располагает наша Сеть. Позднее, когда события развернулись так, как развернулись, все в один голос утверждали, что очень нервничали на старте из-за дурных предчувствий. Болтовня! Кроме меня да Ярды, все шутили и улыбались Петру Манфреду, который оказывался в пяти местах одновременно, острил, пел, играл на окарине, рассказывал Алёне о психологии растений, а Люде -— о привычках своей мамы. Только мы с Ярдой чуяли неладное.

Миновав орбиту Плутона, Венца Мадр перешёл на аккумулированное время, которое использовалось в качестве топлива. Манфред поувял, всё дивился, почему это, мол, корабль так швыряет? Чего ему стоило сохранить улыбочку на лице, когда я ехидно объяснил, что такие космолёты, как наш «Поросёнок», путешествуют по кривым времени нерегулярной сгущённости, в то время как более приличное топливо предназначено для могучих двигателей галактических крейсеров. Венца Мадр из кожи вон лез, чтобы смягчить толчки. Манфред, опытный спортсмен, вскоре приспособился к качке. Напрасно я надеялся, что новичок помучается космической болезнью и утратит репутацию стопроцентного супермена. Он проводил большую часть времени у экрана пластивидения и всё крутил старые записи. Алёна сидела рядом, касаясь Петра щиколоткой, и рассказывала ему, где мы были и что видели, Манфред оказался очень любопытным, спрашивал о славных корифеях «Галактических исследований» и пришёл в восторг, узнав, что мы начинали с Харрисоном.

— Харрисон! Это мой идеал! Я до сих пор ношу с собой его фотографию… — Вытащив из кармана портрет, он с благоговейным видом показывал всем его. Никто не сказал, что мы были с Харрисоном на «ты» и что однажды на обратном пути, сделав остановку на Ганимеде — там как раз проходил съезд эмансипированных женщин в гостинице «Голубая звезда», — мы… Ладно, оставим старые истории.

Время шло быстро и приятно, вскоре позади осталась граница четырёх, а потом и пяти тысяч, и Венца начал тормозить, поскольку на отметке шести тысяч предполагалась первая остановка. Мы с Ондрой Бурианом установили по всей трассе полёта Фукуды трансляционные автоматы. Самое трудное — закрепить такой автомат, чтобы он не затерялся в безвоздушном пространстве. Кто имел дело с этим, поймёт, о чём я толкую. Вдобавок тамошняя область не исследована в отношении гипергравитации. Но Венца Мадр — настоящий кудесник, он помог найти отличную гравитационно-временную аномалию стабильного типа, на которую можно было опереться. Сюда через пару дней прилетит Фукуда, произнесёт обращённую ко всему населению Земли речь по случаю преодоления ещё одного порога человеческих возможностей и почтит память павших героев космоса. Это будет шикарная речь. Фукуда мастак держать речи, расцвеченные изысканно-восточными оборотами. Только начнёт, и как будто водопроводный кран повернули: из глаз миллиардов пластизрителей текут слёзы. При одном условии: что трансляционный автомат будет перед этим установлен нашей Профкомандой.

Манфред высунулся было с какими-то идеями насчёт закрепления автомата, но Ирка осадил его. Впервые за весь полёт. Поумнел, что ли, видит, какую змею пригрел на груди? Лучше поздно, чем никогда, и чем раньше образумится режиссёр, тем лучше. За шеститысячной границей тянулась галактическая пустыня. Звёздные карты оказались ни к чёрту, ведь на них были обозначены лишь самые крупные и важные объекты, совершенно бесполезные для пластивидения, поскольку к ним и приблизиться-то нельзя, не то что снять весёленькое шоу. Ирка Ламач созвал всех на совещание, которое называется летучкой, а почему — никто не помнит.

— Надо бы хорошенько оглядеться. Есть идеи? — И он повернулся к Алёне — большой специалистке в этой области.

— Жуткое место, — сказала она, — пёс и тот с тоски подохнет. Мы можем действовать в пределах двадцати пяти парсеков, на большее средств нет. Но, судя по всему, в этом секторе нет ничего, что стоило бы выеденного яйца.

— А, скажем, та нейтронная звезда? — Ирка задумчиво постучал по карте, составленной компьютером наспех.

— Зрители на смех поднимут, — возразил я, — нейтронная звезда проходила минимум пять раз, последний — с Харрисоном на планете Пяти тайн.

— Отличное место — планета Пяти тайн, — подал голос Пётр Манфред, — коммодор Харрисон в тот раз получил Бриллиантового Орла Галактических исследований.

— Да, третьего по счёту, — подтвердила Алёна, — но до чего ж трудно было выбить его у Совета. Старый трюк: награда превратит провал в успех. Но Фукуде Совет просто так Орла не даст, у него их уже четыре.

— Четыре Бриллиантовых Орла, — прошептал побледневший от волнения Манфред, — обалдеть можно…

— Ладно, поехали дальше, — нетерпеливо прервал Ирка, — имеется одна чёрная дыра, облако праматерии, угасающая сверхновая система из пяти звёзд. Планеты какие-то мотаются.

Не удержавшись, я зевнул. Сонная выходила летучка.

— А как вам нравится этот белый карлик? — предложил Манфред. — Семь планет на орбите. — Голос у него слегка дрожал. Он робел. Знал, что это очень важное совещание, хоть и сонное. Таким дураком он не был, чтобы не знать. От летучки зависит успех или провал всей передачи.

— Чего ты ожидаешь от него? — холодно спросил Ирка Ламач. Мы с Ярдой обменялись взглядами. Ага, шеф просёк наконец этого сопляка. Жаль, не перед стартом.

— Может, там найдётся планета земного типа, — позорился Манфред.

— С внеземной цивилизацией, не так ли?

— Совершенно верно! — воскликнул Манфред. Люда Мисаржова добродушно рассмеялась.

— Петя-петушок, что-то тебя занесло. Не читай на ночь комиксы.

— Давайте серьёзно в конце концов, — секс-бомба Алёна на работе превращалась в настоящего мужика.

— А что, идея не из последних… Планета земного типа… — медленно повторил Ирка Ламач.

— Шеф, да ты серьёзно?! — Алёна оглянулась на нас, ища поддержки. Звукорежиссёр Петра Плавецка смеялась:

— Давно я так не веселилась. И во сне присниться не могло, что наяву ещё раз услышу бородатый анекдот о планете земного типа с внеземной цивилизацией. Галактические исследования покончили с зелёными человечками, когда я была ещё девчонкой. Эх, давненько это было, а жаль… — У неё был приятный низкий голос. В молодости она слыла красавицей, она и сейчас выглядела отлично, держала себя в форме.

— Ну и что? — настаивал Манфред. — И мне известно, что профессор Робине доказал, что внеземные цивилизации не существуют. И я знаю закон Иоганссона. Но вот вопрос: кто и когда в последний раз проверял его правильность?

— А не надо проверять, — медовым голосом ответил я, — закон есть закон. Кто полезет в ванну проверять закон Архимеда?

— При супергравитационных аномалиях закон Архимеда не действует, — парировал Пётр. Хитёр, как лисица.

— Что это за аномалии, при которых не действует закон Иоганссона?

— Не знаю. Надо разобраться.

Что на это скажешь? Тут шеф должен поставить точку, затем он и нужен. Выгнать Петра Манфреда за дверь. Летучка устраивается для взрослых, которые совещаются о серьёзных делах. К общему изумлению Ирка Ламач заявил:

— Нравится мне эта идея. Планет земного типа давным-давно никто не исследовал. Молодое поколение вообще не видело подобной передачи. Сенсация для молодёжи: проверка правильности закона Иоганссона!

Итак, шеф сказал своё слово. Алёна спросила:

— Какое название дадим передаче?

— Скажем, «Эксперимент на Третьей планете».

— Сдаётся мне, какая-то книжка так называется.

— Неважно. Итак, летим на Третью планету белого карлика. Надеюсь, Венца Мадр не расколотит нашу лохань при посадке.

Не расколотил. Посадил «Поросёнка» на узкую прогалину меж двух холмов. Мы вздохнули с облегчением, услышав, как моторы взвыли в последний раз и смолкли. Загудели холодильные агрегаты. Полуослепшие экраны мониторов в командирской секции без всякого воодушевления показывали нам, что делается снаружи. Наводящий уныние пейзаж: невысокие холмы окружают долины, плоские, как тарелки. На склонах какая-то растительность, а может, экран просто затуманился.

— Тридцать два процента кислорода, шестьдесят один процент азота, шесть процентов окиси углерода, а… — Венца сообщал состав атмосферы.

— Однако можно дышать, — заметила Алёна. — Что скажет Фукуда? У него новейший тип скафандра с парабиотическими батареями. Наверняка у коммодора чешутся руки заняться этими скалами.

— Останется в скафандре. И пусть себе на здоровье выворачивает, — сказал Ирка Ламач. — Зрители же не узнают, что тут атмосфера пригодна для дыхания.

— Да, но скал что-то не видно.

— Сделаем скалы. Веня, слушай: фукудовский «Викинг» приземляется тут слева. Долина узковата, так что снеси холмы, они мне мешают. Нужен романтический пейзаж, понятно? Справа расположим отвесные скалы и, может быть, пещерку. Зрители их обожают. Слева — пропасть, но чтоб была порядочная пропасть, ясно? Клубы тумана поднимаются со дна, пещера скалится, как череп. Передача без пещеры — нуль. Небо чересчур синее. Чёрт знает что, а не цвет, все будут смеяться над нами. Сделаем, значит, фиолетовое с коричневатым оттенком.

Венца Мадр внимательно слушал и делал пометки. В командирском отсеке царила напряжённая творческая атмосфера. Режиссёр дальней трансляции — артист, величайшим напряжением сил созидающий сцены будущей передачи. Ондра Буриан стоял рядом и посматривал на экран. Прищурившись, он пытался представить, как всё это будет выглядеть, прикидывал, куда поставить камеры. От фантазии этих двоих зависит не меньше половины успеха нашей передачи. После того, как Ирка закончил, Венца вполголоса повторил основные пункты по своим записям, затем, когда Ламач кивнул, вылез по узенькой лестнице в энергетический центр, располагавшийся в носу корабля, и принялся за дело. Я всегда с удовольствием наблюдаю за подготовительными работами. Изумительное зрелище. Вот и сейчас волны силового поля гудели в долине. Растительность сгорела от первого же их прикосновения, почерневшая земля расступилась, и на поверхности показались скалы. Небо над пляшущими холмами потемнело, и какие-то твари с длинными крыльями в ужасе улетели. Воздух звенел, и вскоре перед нами, враждебно оскалившись крутыми скалами, расстилалась дымящаяся долина, изборождённая пропастями и кратерами. Скалы были сначала белые, но Ирка приказал перекрасить их под слоновую кость. В этот раз. он явно отдал предпочтение потусторонним мотивам. Зловещее впечатление производил преображённый в мрачный и романтический пейзаж планеты под тёмно-фиолетовым небом. Я уже видел, как приземляется «Викинг». Скорее бы прилетел Фукуда. Ярда Боухач тоже ожил и занялся делом. О Манфреде мы на время забыли. Ярда был осветителем. Здешнее солнце давало достаточно света, но он оказался скучным, монотонно-белым. Однако Ярда, если хотел, умел творить чудеса. Разложив лучи энергетическим усилителем, он добился потрясающего эффекта: на фиолетовом небосводе засияли звёзды, какие-то полосы и круги заметались в безумном танце. Любой осветитель остался бы доволен. Но не такой мастер своего дела, как Ярда. У него всё излучало сияние. Даже из старого шлёпанца он выловил бы фотоны. И пропасти изрыгали огонь, по ущельям скакали огоньки. Вскоре стало казаться, что пейзаж сделан из стекла и фосфоресцирует сам по себе.

— Отлично, парни, — похвалил Ярду и Венцу режиссёр. — Теперь добавим жизни.

С этим оживлением вечно морока. Я лично считаю, что надо возить с собой всю нужную флору и фауну, но Ирка Ламач — страшный консерватор в этом отношении. Ему всё равно, что некоторые группы делают парабиотическую фауну на заказ по меркам и хранят её на складах. Наш режиссёр настаивает на использовании местных источников. Не хочет рисковать. А вдруг зритель разгадает трюк? Чёрта лысого зритель разгадает, никто не отличит парабиотического зверя от настоящего — даже если погладишь, не отличишь. Единственное, что поможет, — живой тебя искусает, а искусственный всё снесёт.

Фауна и флора — Алёнино царство. С растениями проще, они зрителя не особенно интересуют, побрызгаешь спреем — вот тебе мох и трава. Из биотической пены Алёна могла наколдовать раскидистое дерево хоть на стальной пластине. С животными труднее. Их сначала надо поймать. Этой утомительной работой приходилось заниматься всей команде. Разбившись по двое, мы начали облёт планеты на маленьких дископланах. У корабля остались лишь Ирка Ламач и Венца Мадр. Я на пару с шефом — Ондрой Бурианом — летел низко над местностью и высматривал добычу. Ондра попутно всё снимал. Он всегда так делал, якобы для себя на память. Раньше я верил ему, потому что знал: «Галактические исследования» не принимают рабочих кадров съёмки, только официальные, показанные в передаче. А потом мне сказали, что в ГИ работают несколько отпетых психов, скупающих именно эти ленты у Ондры Буриана и других операторов космических трансляций. Хобби как любое другoe. Детством отдаёт, конечно, но кому-то нравится.

Оставив позади романтический пейзаж «made in Профкоман-да», мы полетели над однообразной холмистой местностью, напоминавшей окрестности города Бенешов. Зверья всякого было предостаточно: птицы с широкими перепончатыми крыльями и стада игривых шестиногих зверей с головами, посаженными прямо на цилиндрическое туловище. С первого взгляда ясно, что повадка у них мирная. Нам же позарез нужна хищная и опасная шельма. Зрители ждут укрощения Фукудой дикого зверя, а не кроткого травоядного шестинога. Ондра спустился ещё ниже над лесом. Листья небольших деревьев были сочные, с мякотью. Вдруг что-то мелькнуло меж ветвей. «Стоп!» — закричал я. Дископлан завис: гипергравитационный агрегат собрал инерционную энергию в запасники. Шума мы не производили, и птицы с перепончатыми крыльями по-прежнему кружили вокруг нас.

В чаще прятались три больших обезьяны. Одну из них я увидел секунду назад. Я нажал на педаль, и невидимые пальцы силового поля схватили животных и подняли к нам на дископлан. Ондра не отрывался от камеры. Интересно, сколько ему платят, раз он так старается?

— Эй, сколько тебе заплатят психи из ГИ?

— Не твоё дело! Откуда ты знаешь об этом?

— Да я толком ничего не знаю. Мне интересно, для чего им нужны рабочие кадры?

— Вот это мне глубоко безразлично, поверь.

Я верил. Ондра снова стал снимать бурлившую под нами жизнь: в своей извечной суматохе мелкое зверьё бегало, верещало, спасалось бегством и нападало. Возвратившись к кораблю, мы обнаружили, что и команды остальных дископланов не теряли времени зря. Петра и Люда где-то у воды обнаружили великолепный экземпляр покрытого шерстью носорога — само собой, шестиногого в соответствии с местными обычаями. Венца поместил чудище в силовое поле, а Ирина Попеляржова по распоряжению Ламача стала перекрашивать носорога в небесно-голубой цвет. Зрители любят разноцветных зверей. Так принято. Небо не должно быть голубым в отличие от носорога. Это и есть художественное творчество. Эх, стать бы мне режиссёром!

Ирка обрадовался, увидев косматых тварей, которых мы ему продемонстрировали.

— Отлично, парни! Превратим их в парамыслящие существа.

— Да ты что?! — вырвалось у меня.

__ Чему ты удивляешься? Я тут поработал над сценарием.

События в «Эксперименте на Третьей планете» должны доказать правильность закона Иоганссона. Эти три пижона сначала выступят в роли мыслящих существ, существование которых откроет Фукуда. Потом он сразится с голубым носорогом, а в конце выяснится, что существа только казались интеллигентными, значит, закон Иоганссона действует.

— А не чересчур смело? Что скажет Совет? А ГИ? Мне кажется, ты далековато зашёл.

— Не бойся, я всё продумал. Ничего они не скажут, а если начнут возражать, Фукуда их укротит. Вот тебе наглядная польза от сотрудничества с галактическими асами. Положись на меня, всё пройдёт как надо!

Носорогу не понравился голубой цвет, и он ревел страшным голосом. Рёв заглушался гудением электрофонической аппаратуры, которую настраивала Петра Плавецка. Пейзаж должен быть озвучен — зритель это любит. А Эва Элефриаду постарается, чтобы всё вокруг благоухало пряными запахами только что открытой планеты. И это зрителю будет по нраву. Бедняжка Иринка чуть снова не пустила слезу, когда режиссёр приказал ей превратить наших гориллопавианов в мыслящих существ.

— Почти мыслящих, Иринка. Параинтеллигентных, самую малость. Всё в меру, иначе зритель всполошится.

Обезьян отправили в гримёрную и без проволочек водрузили на операционный стол. Операция длилась час, после чего Ирина представила пациентов режиссёру:

— Позволь, я познакомлю тебя с этими господами: первого зовут Ян, второго — Амос, третьего — Коменский.

— Что за шутки? Откуда ты взяла эти имена? А, вспомнил: это три комика из сериала «Три раза ха-ха-ха»!

— Добрый — день — господин — Ламач! — делая паузу после каждого слова, поздоровались обезьяны.

— Отлично, Иринка, я даже не ожидал, честно говоря. Особенно этот — как его — Коменский, хорош, бандит!

— Бан — дит, — удовлетворённо повторила обезьяна, ставшая параинтеллигентной.

— Правильно. А теперь внимательно слушай, иначе я брошу тебя на съедение вон тому, — и режиссёр показал на экран, на котором несчастный носорог упирался рогом в силовую стену безразличия. — О, кстати, это идея, надо записать, пока не забыл. Начнём со сцены боя между Коменским и Голубеньким, в разгар схватки прилетает Фукуда на своём «Викинге». Гениально, правда? Зрителям понравится. У меня не голова, а фабрика идей. Я, наверное, гений. — Ирка вздохнул и добавил: — Всё сам, помочь некому. А ведь в моём распоряжении ассистент. Куда он запропастился, этот мальчишка?

Пётр Манфред ещё не вернулся. В последний раз его видели при приземлении. Выражение лица у него было недовольное, в момент разбивки на пары он исчез.

— Этого и следовало ожидать, — подал голос Ярда, — как только началась работа, смылся и теперь сачкует. Обожаю подобных типов!

— Немедленно приведите его сюда! Сию минуту!

Похоже, Ирка Ламач всерьёз обозлился на своего ассистента. Режиссёр умел выходить из себя и метать громы. И сейчас он собирался заняться именно этим. Мы обшарили весь корабль, начиная с энергетического центра в носовом отсеке и кончая складом запчастей к двигателям аккумулированного времени в хвосте. Во время поисков нашлось множество полезных и бесполезных вещей, но бездельник Пётр Манфред обнаружен не был.

— Он где-нибудь снаружи, — сказала Алёна Ланхаммерова, порядком раздражённая, — пошёл прогуляться. Он ведь романтик. Пишет стихи. Сочиняет оду восходящему солнцу чужой планеты. Что ты с ним сделаешь, когда он изволит вернуться?

— На клочки разнесу. Домой отправлю. Нечего шляться. Или так: ты, Иринка, загримируешь его под четвёртого павиана. Обратно полетит вместе с Фукудой. На нашем «Хрюше» я его не потерплю, — повернувшись к нам с Ярдой, режиссёр пронзил нас взглядом бледно-голубых глаз и добавил: — Вы были правы, парни, и я прошу у вас прощения. Пётр Манфред — лентяй, каких свет не видел. Уклоняется от работы — значит, не наш человек. Чужой в Профкоманде.

Мы знали, что он говорит серьёзно, Ирка Ламач умел признавать собственные ошибки. С этой минуты Манфред не состоял в нашей группе. Ирка никогда не смилостивится над ним! Все молча разошлись по своим делам. К вечеру надо закончить подготовительные работы. Потом отдых. Завтра Фукуда преодолеет границу шести тысяч. Этот торжественный момент мы будем лицезреть на экранах мониторов. Вскоре после этого объявится «Викинг», и начнётся родео. Плохо, что не хватает одного человека в команде.

Вечер выдался сырой. Природа источала умиротворяющие ароматы. Даже носорог перестал реветь. Наверное, превратился в параинтеллигентного и понял, что рабочее время окончено и стараться сверхурочно нет смысла. Три обезьянки слонялись возле «Поросёнка» с таким видом, будто с самого начала были в нашей компании. Мы разожгли огонь, пели у костра и радовались, что избавились от Петра Манфреда, который добровольно прыгнул за борт. Вернёмся домой, помощник режиссёра к тому времени поправится, и будем колесить по Галактике, как прежде, чтобы людям было на что смотреть по вечерам у пластивизоров, в домашних тапочках и с бутылкой пива в руке. Приятно думать, что твоя работа нужна людям и что ты делаешь свою работу профессионально. Мы не считали себя гениями или героями космоса, каким возомнил Пётр Манфред, явно кем-то сожранный, если он по дурости не взял с собой на прогулку энергомёт. Мы не гении, мы — рядовые пластивидения. Обыкновенные трудяги Профкоманды.

Когда костёр погас, мы отправились спать. На фиолетовом небе не было видно звёзд, а эффектное освещение Ярды потрескивало в расщелинах скал. Голубой носорог снова заревел, и Ирина уверяла, что он рыдает. Наверное, так и было. Я бы тоже рыдал, если б меня перекрасили в голубой цвет. Мы договорились поискать Манфреда утром. Но всё получилось иначе. В четыре утра, когда солнце уже стояло на горизонте, нас разбудила Петра Плавецка, дежурившая в тот момент.

__ Манфред объявился! — доложила она, и её не по-женски низкий голос гулом отозвался в репродукторах, установленных на всём корабле. Держу пари, каждый думал, как я: ну и что?

Стоит ли вставать в такую рань из-за этого мерзавца? Глаза слипались, когда Петра снова заговорила:

— Идите же сюда кто-нибудь. Ирка, слышишь? Иди сюда.

Голос дрожал или дребезжали старые репродукторы? С нашей развалюхой ничего толком не поймёшь. Я влез в комбинезон, напялил тяжёлые ботинки на босу ногу и пулей вылетел из дверей. Наверное, Манфред напился, негодяй, и пристаёт к Петре. Ну, парень, держись теперь. Получишь в морду с самого утра. В коридоре бухали двери кают, по лестницам топали башмаки. Все собрались в командирском отсеке. На экране ничего не было видно. Я, видимо, опоздал. Побледневший Ламач орал на нас, чтобы мы не толпились и шли наружу. Я подумал, что ему нужны свидетели великой экзекуции, но потом увидел, что и он, и Петра очень взволнованы. Что-то случилось. Минуту спустя мы стояли у трапа корабля. Ян, Амос и Коменский дружно сказали:

— С — доб-рым — ут-ром!

Но нам было не до них. По склону одного из двух холмов, охранявших нашу посадочную площадку, к нам спускалась пёстрая процессия, которую, восседая на низкорослых шестиногих конях, составляла группа лиц, одетых в блестящие доспехи и пурпурно-голубые плащи. Некоторые несли жёлто-бирюзовые знамёна с замысловатыми серебряными орнаментами. Словно застыв, они тихо плыли по воздуху над самой травой.

— С ними Пётр Манфред… — прошелестела Алёна.

Впереди всех, рядом с могучим всадником, закутанным в белоснежный, расшитый золотом плащ, нёсся Пётр Манфред с гордо поднятой головой. Лучи восходящего солнца золотили волосы цвета вороньего крыла. Процессия направлялась прямо к нам. Приблизившись , на пятьдесят метров, человек в белом одеянии поднял руку, и пешие с конными замерли. Шестиногие кони опустили голову и начали мирно жевать сочную траву. От них шёл острый возбуждающий запах. Вельможа с Манфре-дом подошли к нам.

Пётр Манфред был неузнаваем. Он постарел и возмужал за одну ночь. Вырос и окреп в плечах. Робостью он никогда не отличался, но теперь царская самоуверенность прямо-таки искрилась в нём, словно иллюминация Ярды Боухача. Чужаки подарили ему костюм и доспехи. Грудь прикрывал серебряный панцирь с богатой чеканкой, инкрустированный чернью. Лишь плаща не хватало — этого символа власти — да шлема на голове. Наверняка сам отказался, чтобы не закрывать свою шевелюру. И ещё один подарочек достался ему от новых друзей: на правом плече восседала птица с перепончатыми крыльями — именно того вида, который мы вчера наблюдали с Ондрой на охоте.

— Приветствую тебя, Иржи Ламач, — обратился Манфред к шефу с нелепой церемонностью, — разреши представить тебя королю страны Прааль Его Величеству Виру III. Король, перед тобой — Иржи Ламач, командир экспедиции из далёких миров.

Птица с перепончатыми крыльями потопталась, взглянула на короля и что-то проверещала. Король кивнул, снял стальную рукавицу и плавным жестом коснулся лба, а затем правой стороны груди. Мы остолбенели. Надо было, наверное, пасть на колени и биться головой о землю, но такое поведение не пристало Профкоманде. Тем более что эти явно мыслящие существа грубо противоречили закону Иоганссона, всем законам природы, по которым развивалась деятельность человека в космосе последние триста лет с момента математически выверенного доказательства важнейшего из них. С законом Иоганссона шутки плохи, можно запросто полететь из Сети! Всё это видение, фата-моргана, сонный бред. Короче, спокойствие и ещё раз спокойствие, а то начнутся неприятности с Галактическим институтом! Я поймал себя на том, что наклоняю голову. Покосившись на женщин, я заметил, что они пытаются изобразить некое подобие книксена. У короля, как и его подданных, было широкое продолговатое лицо. Под маленьким носом кисточкой торчали усы, щекотавшие пухлые губы. Брови начисто отсутствовали, и большие, слегка косившие глаза золотистого цвета без белка производили жутковатое впечатление.

— Король Вир III приветствует тебя, — проскрипела птица, восседавшая на плече Манфреда, — он позволяет тебе говорить.

Всеобщее смятение прервала Петра Плавецка, по-прежнему дежурившая в командирском отсеке и наблюдавшая происходящее на мутных экранах. В репродукторе над входом раздался её голос:

— Фукуда на связи!

Мы дружно взглянули на экран ручного пластивидения. Это безусловный рефлекс пластивизионщика. Без наручных пластивизоров никто из нас не уснёт. Даже если настанет конец света, даже если появится король инопланетян, нарушивших закон Иоганссона о неповторимости развития разума в космосе, мы в первую очередь обратим взоры на ближайший экран, на котором идёт Наша Передача.

Фукуда как раз преодолевал шеститысячный рубеж. Он был великолепен, как всегда. Стоя с раскинутыми руками, являл собой совершенство в шёлковой униформе звёздного коммодора со знаменем Свободного сообщества людей за спиной, он всем своим видом излучал силу и счастье. Его речь должна была тронуть зрителей пластивидения до слёз:

— Братья и сёстры, я обращаюсь к вам из глубин космоса, куда человеческий разум донёс знамя прогресса. От имени вас всех я продолжу путь. Это вы в моём лице стоите сейчас на пороге неизведанного, смотрите моими глазами в холодные космические дали. Какие преграды ждут нас? Я пока не знаю этого. Но я заверяю вас: ваша поддержка — источник моей силы! Верьте: я готов!

Автомат переключился на камеры снаружи, и мы увидели «Викинг» в полном великолепии — этакий старинный собор, отражающийся в зеркальной глади озера и окружённый искрящимися выхлопами двигателей. Ирина Попеляржова, само собой, прослезилась от волнения.

— Коммодор в форме, — прошептала Алёна Ланхаммерова — шикарная выйдет передача. Сенсация, во всех округах с пару недель будут говорить только о ней.

Экраны потемнели, и это вернуло нас к действительности. Мы всё так здорово продумали, передача вышла бы что надо, если б не этот подарок.

— Я понял, что к нашей планете приближается ещё один ваш летательный аппарат, — сказала птица-переводчик, — мы готовы вести переговоры и об этом. Но сейчас надо заняться спорными вопросами.

— А именно? — спросил Ирка Ламач.

— В перррвую очеррредь возмещением ущерба!

Король Вир III с серьёзным видом поклонился, после чего указал на пейзаж, с таким полётом фантазии подготовленный нами для съёмок.

— Пострадавшую от вашего вмешательства долину следует привести в первоначальное состояние, заплатить за нанесённый ущерб, восстановить цвет носорога, извиниться перед обезьянами и вернуть им шерсть, — в крайнем возмущении тараторила птица. Счастье Манфреда, что он был закован в железный корсет, иначе птица растерзала бы ему плечо.

Ирка Ламач побагровел:

— Что это за разговоры? Готовится прямое включение. Мы — выездная группа информационной программы пластивидения, находимся тут по поручению Института галактических исследований. Господин Манфред, объясните же господину королю…

— Вы явно не понимаете суть происходящего, Ламач, — холодно прервал его Пётр Манфред, — Его Величество не собирается вести переговоры. То, что вы слышите, не просьба, а приказ. Всё решено.

Режиссёр повернулся к королю и усмехнулся:

— Сильно сказано, не так ли?

Бывший дублёр ассистента режиссёра прошептал что-то птице-переводчику, которая тут же перевела всё королю. Ирка Ламач бросил взгляд наверх, к носу ко,рабля, откуда сидевшая на высоте восьмидесяти метров Петра Плавецка видела и слышала всё происходящее. Наш «Поросёночек» не мог, конечно, соперничать с такой махиной, как «Викинг», но и его источников энергии хватило бы, чтобы продырявить насквозь эту жалкую планету. Петра — не новичок, она наверняка давно держит на прицеле всю местную шушеру и, когда понадобится, так поддаст жару, что королишка пожалеет о своём рождении. О ренегате Петре Манфреде я даже говорить не желаю.

И тут произошло нечто. Ни король Вир III, ни его свита даже не пошевелились, слова не произнесли, но наш корабль вдруг поднялся на стометровую высоту, перевернулся и нацелился носовой частью в землю. Потом опустился. Никому из нас не приходилось видеть, как космический корабль балансирует на носу, и я пожалел бы «Поросёнка», очутившегося в нелепой позе, если б страх не сковал внутренности. Я понял, что король Вир III и его люди — не беззащитные младенцы, а нам не сыграть в этой стране роль сахибов, раздающих блестящие зеркальца. Эта демонстрация силы опустила наше мнение о себе на нулевую отметку, и началась вторая фаза переговоров, в которой мы были не только слабейшей стороной, но вдобавок и провинившейся. Ничего путного на ум не шло, кроме мысли о том, каково там Петре в командирской секции. Что творится на борту, когда корабль стоит вверх тормашками? А наши запасные камеры на складе? Во мне нарастала злость на Петра Манфреда и Ирку Ламача, взявшего этого иуду в группу. Придётся сматываться. Профкоманда поднимет лапки кверху. В первый раз передача не состоится. Фукуда лишится пятой бляшки. Что с нами сделает Совет и ГИ, лучше не думать. Попробуй докажи им, что Вира III с его народцем мы не высосали из пальца. Всё равно вся вина падёт на нас.

— Как же передача? — робко спросил Ирка Ламач.

— И речи быть не может, — ответил Вир III устами, то есть клювом своего переводчика.

При этих словах «Поросёнок», казалось, дёрнулся, голубой носорог взвыл с упрёком, а Ян, Амос и Коменский, параинтеллигентно усмехаясь, хором повторили:

— Ре-чи быть не мо-жет.

— Может, я и знаю, как выйти из этой ситуации, — вдруг заговорил Пётр Манфред. Тон его удивил нас. Чванство исчезло, появился оттенок неуверенности. Заикаясь, этот желторотик проговорил: — За несколько часов я снискал авторитет и положение при дворе Его Величества. Ни он, ни его люди, называющие себя ямнитами, не ощущают к нам вражды. Грубое вмешательство в местную природу рассердило их, но это всего лишь недоразумение, которое легко устранить. Надо возместить ущерб и вернуть пейзажу его первоначальный вид. Да они и против передачи ничего не имеют. Правда, при одном условии.

— При каком же? — спросил Ирка Ламач.

— Вы убираете Фукуду, а на экране в качестве первооткрывателя инопланетной цивилизации выступаю я.

Размышляя сегодня об этом, я прихожу к выводу, что у Петра Манфреда была, скорее всего, тяжёлая наследственность. Мания величия параноидального типа. Проверить это невозможно, да и не нужно. Следующие эпизоды выглядели настолько комично, что я вспоминаю о них с удовольствием. Чего стоило, например, выражение лица коммодора Фукуды, кавалера четырёх Бриллиантовых Орлов, когда мы с Иркой Ламачем вошли в командирский отсек его «Викинга». Двигатели в тот момент вовсю аккумулировали время, и, если вы хоть немного разбираетесь в космонавтике, можете представить себе, что в определённом смысле корабль находился вне пространственно-временных связей. Его скорость, точнее, параскорость во много раз превышала скорость света, и пилот корабля менее всего мог ожидать неожиданного визита. Именно это мы пытались втолковать Виру III, когда он предложил переправить нас на борт «Викинга», чтобы мы попробовали там договориться с Фукудой.

— Его Величеству непонятно, зачем тррратить время на пустые ррразговоры, — изрекла птица-переводчик, — ррешение давно прринято.

Мы уже поняли, что жители Прааля обладают силами, не укладывающимися в наши физико-технические представления. Окончательно убедил нас фокус с «Поросёнком», который снова принял исходную позицию. Трюк был необыкновенный: на борту перевёрнутого корабля сохранилась гравитация! Даже вода не вылилась из вазочек с цветами, с камерами на складе ничего не случилось, в отсеках я застал тот же идеальный порядок, который оставил, уходя, Но даже самые эффектные штучки с гравитацией не сравнить с посещением космолёта в момент аккумуляции временных двигателей. Тем более что в Праале не существовало космических кораблей. Король предполагал, что мы нанесём визит не в скафандрах, а в рабочих комбинезонах, будто речь шла только о прогулке, а не о фантастическом путешествии в космосе.

Я попытался сделать невозможное: объяснить королю принцип действия временных аккумуляторных двигателей, который и сам не понимаю. Однако король слушать не стал, а совершил какое-то действие, в результате которого мы с Иркой Ламачем оказались в помещении, ведущем в командирский отсек, где находился в данный момент Фукуда. Поистине королевский этикет: не смущать Фукуду неожиданным появлением прямо в кабинете. Вдруг коммодор занимается чем-то недостойным: зевает во весь рот или колупает в носу? Мы торчали у дверей, пока Ирка не опомнился и не постучал. Фукуда машинально произнёс: «Войдите», и вот мы уже смотрим на его перекошенное ужасом лицо. Бедняга коммодор выглядел довольно бледно. Иоширо Фукуда в трусах и в майке сидел за столом, курил дешёвую сигару и читал сказку о фее, жившей в стволе сакуры. Мы, пластивизионщики, надрываемся внизу на планете, а этот пижон устроил себе курорт! С минуту мы таращились друг на друга, потом коммодор побагровел и закричал:

— Вы за это ответите!

После чего герой космоса разразился проклятьями, из которых мы поняли, что он принял нас за «зайцев», тайком пробравшихся на корабль и спрятавшихся в машинном отделении или в костюмерной. Когда Фукуда приутих, Ирка попытался объяснить ему, в чём дело. Буря загремела с новой силой, пока коммодор не осип. С трудом успокоившись, он прошептал:

— Повторите ещё раз!

— На планете Трувия мы вошли в контакт с внеземной цивилизацией. Закон Иоганссона неправилен, шеф.

— Он должен быть правильным. Это же основа основ школьного обучения: космос лишь в малой степени бесконечен, в нём не могут существовать целых две разумных расы! Ведь Иоганссон всё подсчитал!

— Судя по всему, однако, Вселенная довольно-таки бесконечна, — возразил Ирка Ламач.

— Это вы объясняйте Совету и Институту галактических исследований, — язвительно сказал Фукуда, — наживёте кучу неприятностей.

— Знаем, шеф, — с видом мученика ответил Ламач, — но и вы наживёте. Вас ждёт в лучшем случае роль статиста, — и он рассказал всё по порядку.

— Даже мысль такую нельзя допустить! — снова обрёл голос славный покоритель космоса. — Что скажут мои поклонники? У меня есть обязанности перед зрителями! По поручению Института галактических исследований я… заключив договор с Сетью… да вы свихнулись! Ну да, вы просто сошли с ума.

Бросив погасшую сигару на пол, он вскочил с кресла и яростно растоптал её. Мы понимали обуревавшие его чувства: это нашу идею он попирал ногами. И был прав. В его ситуации нельзя отказываться от своих прав только потому, что рабочая подготовительная группа не обеспечила условий для съёмок. Ведь он исполнял свой долг образцово: преодолел шеститысячный рубеж, торжественно сообщил об этом историческом событии человечеству, теперь вот готовится к приземлению на планете — как бишь её… ах, да, Трувия. Какое ему дело до трудностей, которые нарушают нормальную работу выездной группы?

— Я полагался на вас, Ламач. Ваша команда меня никогда не подводила. Потому я вас и выбрал, ясно? Если б я знал, что вы сорвёте трансляцию, выбрал бы других, хотя бы Тройку.

— Тройку? Да они дилетанты!

— Пусть дилетанты, зато они не посадили бы меня в такую лужу, как вы.

— Мы вас в лужу не сажали. Вмешались высшие силы…

— Никакие силы меня не интересуют! Моё право остаётся за мной. Вы себя зовёте Профкомандой, дорожите профессионализмом. И я тоже. Как профессионал, я выполняю свои обязанности перед зрителями независимо от того, верен закон Иоганссона или нет. Зарубите себе это на носу, голубчики. Мы ещё не на Трувии. У вас есть шанс исправить положение и доказать, что вы и впрямь Профкоманда.

Ирка Ламач, красный, как рак, выдавил из себя:

— Мы вас не подведём.

— Это я и хотел услышать, — торжественно произнёс коммодор. — И я не разочарую зрителей. Обещаю вам.

Даже оставаясь в трусах и майке, он обрёл прежнее величие. С экранов на обтянутых бархатом стенах горели огни и бушевали космические бури, цифры пульсировали на дисплеях в ритме сердца. Нельзя не преклоняться перед человеком, управлявшим всем этим. Хотя вообще-то Фукуда никак не касался управления «Викинга». Это слишком серьёзное дело, чтобы поручать его человеку.

Коммодор кивнул нам головой в знак окончания аудиенции. Смущённо простившись, мы вышли.

И вот мы снова в тени нашего «Поросёнка», в режиссёрском кресле восседает Вир III, рядышком Пётр Манфред.

— Как дела? — спросил отщепенец, отводя взгляд. Я крепко сжал губы. Если не знаешь, что сказать, надо молчать. Посмотрев на Ирку, я увидел, что и он в растерянности. Легко Фукуде отстаивать свои права на борту галактического крейсера, а каково нам, отданным во власть необъяснимой мощи Вира III и его людей? Если они нас перевернут вверх тормашками, ещё ничего. Можно сказать, легко отделаемся. Я затрясся, и Ирка тоже. Так мы мялись, пока Алёна не сказала:

— Взвесив ситуацию, коммодор Фукуда отказался от участия в передаче.

— А вы откуда знаете? — недоверчиво спросил Манфред. — Я желаю услышать это от вашего шефа!

Птица, захлёбываясь, переводила. Казалось, король Вир III развлекается. Его свита образовала неподалёку грозную живую стену. Стояла тишина, лищь знамёна плескались на ветру.

— Алёна говорит правду: коммодор Фукуда не будет препятствовать, — подтвердил Ирка. Я в ужасе воскликнул:

— Шеф, но ведь коммодор Фукуда…

Он даже не взглянул в мою сторону. Я ничего не значил для него.

— Я режиссёр передачи, то есть главное лицо на съёмках — конечно, после вас, Ваше Величество, — Ирка поклонился королю. Тот, выслушав перевод, в свою очередь, вежливо кивнул. Я хотел протестовать. Что значит этот опереточный королишка по сравнению с Йоширо Фукудой — коммодором Института галактических исследований! Шеф должен опомниться. Но он неумолимо продолжал:

— Мы руководствуемся единственным законом: обеспечить передачу любой ценой! Приказываю поэтому подготовить трансляцию встречи патруля Института галактических исследований с первыми инопланетянами. Это историческое событие: отныне не действует закон Иоганссона об уникальности человеческого интеллекта в космосе.

Тут я отважился вмешаться:

— А не подождать ли коммодора, шеф? Господин король, вам необходимо встретиться с настоящим патрулём ГИ, с коммодором Фукудой. А господин Манфред ничего общего с ним не имеет, это обыкновенный…

— Не перебивайте режиссёра! — обрушилась на меня Алёна.

— Ещё слово, и я вычеркну вас из платёжной ведомости! — взорвался Ирка Ламач, сжав кулаки.

Вир III и подданные с интересом прислушивались к ссоре землян. Ничего себе, посланцы рода человеческого, думали они, наверное. А Пётр Манфред, негодяй из негодяев, лишь иронически улыбался. Хорошо, сказал я себе, промолчу. Хотя мне противно. Мой шеф и воспитатель, сделавший из меня профессионала, на моих глазах предал принципы нашей Профкоманды, предал Фукуду, которому совсем недавно дал слово, предал зрителей. В первый раз он сдался. Что могло заставить нас так резко изменить сценарий передачи? Разве мы не воевали с кремниевыми стоножками? Однажды пришлось даже переместить орбиту одной небольшой планеты и сбросить последнюю на местное солнце, чтобы получился нужный драматический эффект. Мы губили целые виды животных на одних планетах и вызывали их к жизни на других, выносили адские муки на дне аммиачного моря, терпели жару, радиацию и пронизывающий до костей холод. И всё ради успеха передачи. Никто не жаловался. Зачем же теперь сдаваться только потому, что пал закон Иоганссона и местный чудаковатый монарх упрямится? Признаю, он владеет техникой перемещения материальных тел в космосе без космических аппаратов. Но ведь «Викинг», если только Фукуда захочет, превратит Трувию в туманность! Вот это надо объяснить Виру III. Подождём Фукуду и раздавим этих опереточных героев.

Такие мысли проносились у меня в мозгу, пока я вполуха слушал Ламача. Лишь услышав своё имя, вздрогнул.

— Руководителем трансляционной группы назначается мой ассистент Иржи Чутта. Я остаюсь здесь, со мной — часть штаба: Ондра Буриан, Алёна Ланхаммерова, Эва Элефриаду и Ярда Боухач. Остальные переходят в распоряжение Иржи Чутты.

— Почему вы не хотите быть режиссёром передачи? — строго спросил Манфред.

— По двум причинам. Во-первых, моя гордость не позволяет мне сотрудничать с вами, Манфред. Да и вы не особенно стремитесь к этому. Во-вторых, мне надо встретить Фукуду. Я знаю его характер, в последнюю минуту коммодор может передумать, и только мой авторитет может подействовать на него. Ондра, Алёна и Эва — старые приятели Фукуды и помогут мне. А что касается Ярды Боухача… Радуйтесь, Манфред, что он не будет с вами, я за него не ручаюсь, когда он в ярости. Итак, я полагаюсь на тебя, — Ламач повернулся ко мне, — обещай, что сделаешь всё необходимое. Я тебя всему научил и знаю, что тебе по силам снять передачу, которая понравится зрителям. Если справишься с заданием, добьюсь, чтобы тебя назначили оператором!

— Ладно, шеф, — ответил я, — профессионал работает с полной отдачей, даже когда работа ему не по душе.

Мы обменялись рукопожатием. Я смотрел ему в глаза, понимая, какую ответственность он возлагает на меня. И меня охватило желание как можно лучше сделать передачу, хотя она не будет иметь ничего общего со сценарием. Это не в наших правилах, но сейчас лучше не думать о правилах.

Выяснилось, что Вир III — симпатяга, да и Пётр Манфред — вполне сносный человек, когда добьётся своего. Подготовительные работы начались в полдень. Ламач распорядился захватить необходимый материал из аварийного склада. Очень верное решение: там были новёхонькие камеры и записывающие системы в пломбированных железных ящиках. Осветительную аппаратуру и грим мы не взяли, потому что Ламач считал лишним использование световых эффектов и грима при такой зрелищной сцене, как встреча представителей двух разумных рас. Король интересовался нашей аппаратурой. Птица-переводчик, совершенно измочаленная, скрипела без остановок. Я постепенно составил себе впечатление о планете Трувия. Вир III — один из многочисленных монархов, правящих на ней. У каждой страны своя задача на планете. Судя по всему, подданные Вира отвечали за перевозки пассажиров и грузов, осуществляемые с помощью силы, которую на Земле зовут телекинезом. Монарх не смог объяснить природу своей способности перемещать материальные тела без помощи технических средств. Наоборот, Вир засыпал меня вопросами о двигателях нашего корабля и «Викинга». Я отослал короля к Венце Мадру, но и тот оказался бессилен!

— Видите ли, король, эту машину сделали на фабрике. Я знаю, куда нажимать, чтобы она летела. Если что-нибудь испортится, посылаю ремонтные автоматы. Зачем мне ломать голову по поводу её устройства?

— Ага, и мы точно так же, — обрадовался король, — я знаю, что надо сделать, чтобы отправить кого-нибудь в космос с помощью силы называемой врил. Она связана с гравитацией и временем, но конкретно я не представляю, что при этом происходит.

— Между нами большая разница, король. Наши аппараты летают по законам, открытым наукой, а ваш полёты — магия или вроде этого.

— Что такое магия?

— Противоположность науке. Путешествие без затраты сил — это фокус.

— А зачем напрягаться? — удивился король, взлетев над столом, у которого мы сидели. Трудно спорить с королём. Спросив его о птице-переводчике, я узнал, что таких птиц выводят в королевстве Тюринген на берегу Коробадского океана и они знают все языки. В свою очередь, Вир немало удивился тому, что мы научили говорить обезьян. Тут пришёл мой черёд объяснять, что гориллы остались гориллами, интеллект их кажущийся, ибо это всего лишь параинтеллект. Король не отступался: а что такое параинтеллект, спросил он. Мой ответ: биомикропроцессор, продающийся в колбах и портящийся от жары и радиации, — не удовлетворил владыку. Но мои познания этим и исчерпывались. В общем, с монархом было приятно общаться. Я пытался осторожно выяснить, какие оборонительные средства они могут применить против оружия, находящегося на борту «Викинга». Вир III не понял толком, о чём я говорю, ибо не знал слова «война». Похоже, страны на его планете не воевали друг с другом, во всяком случае, историческая память его рода не зафиксировала подобных событий.

Во время наших бесед я испытывал двойственное чувство. Я был страшно рад, что возглавляю выездную группу и делаю передачу, которая наверняка понравится зрителям. Вместе с тем, меня мучили угрызения совести от того, что мы обманули Фукуду. Какие последствия это вызовет для Сети, нашей Профкоманды, меня самого, наконец? Возьмёт ли Ламач вину на себя? Обещать-то он обещал, да ведь он и Фукуде обещал не подводить его. Возьмёт и сделает меня потом козлом отпущения. Нет, я не должен сомневаться в нём, ведь это мой учитель. Да, но он всего лишь человек. У него свои слабости и свои достоинства. Вдруг он позавидует моей режиссуре, увидев, что нет незаменимых людей? Такие мысли усиливали мою ненависть к Петру Манфреду. Это он виноват в расколе Профкоманды. Втёрся в доверие к королю, испортил всё дело.

К счастью, времени предаваться размышлениям не оставалось. Работы было по горло. Пока король с придворными осматривал наш корабль, я грузил материалы. Сначала я намеревался использовать наши дископланы, но король предложил свою помощь. По его приказу солдаты — или слуги, толком не знаю, — образовали живую цепь от дверей склада, находящегося в космолёте, до края посадочной площадки. Встав на расстоянии пяти метров друг от друга, люди короля застыли и лишь провожали взглядами ящики с реквизитом, проплывавшие по воздуху и сами собой укладывавшиеся в аккуратную пирамиду. Когда всё было готово, моя группа попрощалась с Иркой Ламачем, Венцей Мадром и остальными, ожидавшими прилёта «Викинга». Я пожелал Ламачу самообладания при встрече с разъярённым Фукудой. Король сердечно попрощался, и мы отправились в путь.

Как я и предполагал, шестиногие кони служили всего лишь декорацией и одной из многих принадлежностей парадной формы, так же как развевающиеся плащи и разноцветные перья на шлемах. Пехота вновь построилась и поплыла, не касаясь ногами травы. Все молчали, только голубой носорог ревел, да Ян с Амосом и Коменским радостно визжали. Король, Манфред и офицеры гарцевали на конях, пока космолёт не скрылся из виду. Тут они с явным облегчением спешились. Кони же мгновенно воспарили над землёй и злобно заржали, уплывая в хвост экспедиции — за пирамиду из моих ящиков, торжественно скользивших по воздуху вслед за воинами. Наша группа сбилась в кучу. Сначала мы шли пешком рядом с конниками, но, когда те избавились от скакунов, король заметил, что мы ступаем по земле. Мы тут же взлетели. Надо сказать, первые минуты были не из приятных. У меня началось головокружение, да и друзья сильно побледнели. Через переводчика король уверил нас, что всё скоро пройдёт. Он оказался прав: путешествие по воздуху было необычайно приятным. Напоминает состояние невесомости без признаков космической болезни. Гравитация продолжает действовать, и вы не теряете ориентации. Просто ощущаете внутреннюю силу, которая движет вами. Однако у меня мелькнула мысль, что Вир III поставил нас в унизительное положение тем, что несёт нас, как пакеты или как несчастных шестиногих коней, напрасно ерепенившихся где-то за нами. Я попытался изменить направление, и это удалось! С этой минуты ничто не омрачало моей радости, доставляемой здешним способом передвижения. Друзья стали подражать мне, и вскоре мы весело сновали туда-сюда вдоль процессии, которую это очень развлекало. Перестав стесняться, мы обнаружили, что можем принять любое положение в воздухе —даже сесть или лечь, — и начали проделывать номера, вроде того, когда уселись в кружок на лету. Король засмеялся и присоединился к нам, остальные, включая Манфреда, сохраняли напыщенный вид. Манфред демонстративно не замечал нас, и было ясно, что он ревнует короля, что ему не по душе наше сближение с монархом.

Местность вокруг постепенно менялась. Небо становилось голубым, белые кудрявые облачка украшали его, ведь ямниты научились управлять погодой, и дождь шёл только по ночам. Холмы, между которыми мы приземлились, словно таяли и превращались в пригорки, покрытые сочной зелёной травой. Появились первые строения — полупрозрачные, расставленные тут и там с нарочитой небрежностью. Ведь здесь в строительстве использовались те же антигравитационные силы, на которых основывались и перевозки. Местные архитекторы не знали, что такое статика, и фантазия их была беспредельной. Ямниты жили в домах, составленных из легко перемещаемых секций. Они меняли расположение домов с такой же лёгкостью, с какой мы меняем одежду и обувь. Остановившись на вершине холма, король махнул рукой вперёд:

— Трасмадом!

Перед нами расстилалась столица его Королевства. Это был невероятно высокий небоскрёб, достигающий облаков. Он напоминал стеклянное дерево с мощным стволом, обсыпанным слепившимися хрустальными пузырьками всевозможных форм, сужавшимися внизу и не касавшимися земли. Хрустально-чистый, прозрачный, вытканный серебряными жилками и переливающимися звёздами. Крона раскинулась более чем на сто метров. Кристаллы, пузырьки, мотыльковые крылья дрожали на его ветвях от дуновения ветерка, приносившего запах полевых цветов. Казалось, дерево на глазах приобретает новые очертания.

Король объяснил нам, что в Трасмадоме живёт лишь высшая административная прослойка. Бюрократический аппарат постоянно менялся, и чиновники по мере продвижения по служебной лестнице получали в соответствии с точными инструкциями новое место жительства и кабинет. Из слов скрипучего переводчика я уяснил, что свободно передвигающаяся в пространстве Трувия необычайно закоснела в обычаях, этикете, привычках и моде. По мере приближения к городу я обдумывал план великолепной передачи. Меня осенила идея. Я сделаю самый сенсационный ролик в истории пластивидения! Когда до столицы осталось не больше километра, мы поднялись повыше и набрали скорость. Ветер ударил в лицо. Облако хрустальных пузырьков росло, послышались звуки фанфар, заплескались знамёна. То, что мы издалека приняли за пыль, оказалось скоплениями людей. Они кружились в воздухе, кричали и махали нам руками.

Город обрушился на нас своим шумом, теплом, запахами. Словно уста великана, открылись городские ворота, оскалились и исчезли за ними страшные пасти хищников, стороживших вход в город, пурпурные краски били в глаза, в ушах стоял гром фанфар. Я перестал ощущать острые когти птицы-переводчика, которая заразилась общим возбуждением, бросила переводить и кричала изо всех сил. Воины, контейнеры с грузами и шестиногие кони куда-то исчезли, мы остались с Манфредом, королём и его офицерами. Какой-то сановник в чёрном бархатном плаще, с серебряной цепью и знаком на груди произнёс речь и ввёл нас в огромный зал, где горели свечи, дамы склонялись в глубоких реверансах перед королевским величеством, а кавалеры торжественно били железными перчатками в золотые нагрудники. Обряд приветствия длился утомительно долго, и когда он наконец закончился, его сменил роскошный пир, на котором выступали музыканты и танцовщицы. Трувийская музыка напоминала нашу восточную, танцовщицы заполнили весь огромный зал, и церемониймейстер вдохновенно объявлял номер за номером. Мы не знали, что делать: смотреть на зрелище или предаваться гастрономическим излишествам. Король был большой гурман и отдавал явное предпочтение радостям желудка. Пётр Манфред сел по левую руку владыки. За весь пир он не обменялся с нами ни словом.

У меня роились грандиозные замыслы. Король сначала весьма удивился, узнав о предполагаемом сносе столицы. Я объяснил:

— Ваше Величество! Первое знакомство с Трувией на экранах пластивидения должно ошеломить зрителей всех восьмидесяти шести планет нашей системы, ибо только так можно отразить величие вашей культуры и твою силу, о король.

Лесть движет миром. Король сломался, хотя ещё возражал;

— Вы, наверное, думаете, что наш способ передвижения достался нам задаром. Это не так. Залежи врила спрятаны в недрах нашей планеты, и королевство Сивма занимается добычей и обработкой редкого ископаемого…

Но я стоял на своём. Неожиданно вмешался Манфред, и это решило дело. Вскоре птица проскрипела:

— Король согласен. Город будет разобран. Я поблагодарил Петра за помощь:

— Кстати, как тебе удалось обвести Его Величество вокруг пальца?

— Сам не знаю. Чистая случайность. Когда мы приземлились, я слонялся без дела, так как шеф не дал мне задания. Поднимаюсь на холм, и вдруг на меня бросаются двое. Взмываю вверх и лечу, как воздушный шарик. Приволокли меня в город, исследовали, потом принесли птицу-переводчика, и я чуть не свихнулся, когда она заговорила по-нашему. Видимо, с помощью телепатии они вытянули из меня данные о языке и вдолбили птице в голову. Привели к королю. Тот был в полном восторге, узнав, кто я и откуда. Мы — первые гости из космоса, соизволившие посетить их планету, представляешь? Закона Иоганссона они не знают, но и сами не думали, что в космосе существует ещё какая-нибудь цивилизация. Вся штука в том, что я — первый встреченный ими землянин. Вбили себе в головы, что я — главный, попробуй разубеди их!

Я подумал, что Манфред не особенно пытался разубедить ямнитов. Вспомнив о Фукуде, я разозлился.

— Интересно, что с Фукудой, — заметил я как бы невзначай.

— Приземлился сегодня утром и бесится.

— А ты откуда знаешь?

— У короля свои источники информации.

Достаточно Фукуде пять минут поговорить с королём, и тебе конец, подумал я. Вир III понял бы, кто истинный герой космоса и кто тщится подражать орлу, будучи лягушкой.

На другой день мы принялись за работу. Я разместил штаб на невысоком пригорке возле Трасмадома. Тяжело мне было снимать и ставить одновременно, но и преимущества налицо: никто не лезет, не командует. Я — главный! Какое ощущение силы и творческого подъёма!

По приказу Вира III Трасмадом развалился. В ярких лучах солнца, точнее Мороны, как называли своё светило ямниты, бесшумно разлетались в стороны модули города. Захватывающее зрелище. Разные по размерам и форме модули, живущие каждый своей жизнью, радостно плыли в пространстве. В кажущемся хаотическом полёте их ощущались, однако, упорядоченность и ритм, соответствовавший музыке и танцам здешнего народа. Я снимал документальные кадры с тайной мыслью продать их чудакам из Института галактических исследований. Ондра подскажет, к кому обратиться. Я наблюдал за величественным распадением столицы, в ушах звенела ямнитская музыка. Нет, они не знают ритма в нашем понимании. Откуда им знать, если даже ходьбу — глубинную основу нашей земной музыки — они считают церемониальным обрядом, а не способом передвижения!

Вскоре город исчез, и посреди зелёных прерий осталась золотая колонна с площадкой наверху. Там, на высоте восьмисот метров находилась резиденция Вира III. В бинокль мне удалось разглядеть его пурпурный трон. Оттуда маленькая фигурка махала нам рукой. Король отверг рацию, уверяя, что птица позаботится о связи. Должно быть, ямниты в самом деле используют телепатию, так же как телекинез и пространственное проецирование.

— Вы готовы, Ваше Величество? — закричал я.

— Готов, — проскрипела птица.

— А ты, Петя? — спросил я по рации.

— Готов, — сдавленным голосом ответил Манфред.

— Звук?

— Запись готова, — доложила Петра Плавецка.

— Видео? — И Люда Мисаржова кивнула.

— Камера готова, — отрапортовал я сам себе. Порядок есть порядок. — Начали!

На зелёном поле переливалась золотая колонна. Морона стояла прямо над ней. Часть неба я отфильтровал, так что Морона казалась гигантским прожектором, лившим потоки золотистого света на плоскую вершину столпа. Его Величество Вир III торжественно поднялся с трона. Раздались звуки ямнитской музыки, нежные, как туманные испарения. Вступали всё новые инструменты. Зазвучала тема напряжённого ожидания кульминационного события. Из ослепительного шара Мороны вынырнул дископлан. Маленькая серебристая точка, опускаясь, быстро увеличивалась в размерах. Зритель, приготовившийся увидеть галактический корабль, будет удивлён. Но вся эта передача — цепь сюрпризов. Дископлан завис у вершины, метрах в десяти. И тут я доказал, на что способен. С помощью ямнитской антитехнической техники я наезжал на башню — причём вся съёмочная аппаратура поднялась в воздух на километр и атаковала объект, как ракетный истребитель. Эффект был потрясающий. Только теперь зритель пластивидения поймёт, насколько высока башня и над какой пропастью помещён трон короля страны Прааль.

— Открой люк и покажись, Пётр.

Он повиновался. На нём была парадная форма астронавтов — чёрная с золотыми звёздами. Выглядел в ней Манфред изумительно, и я впервые подумал, что из него, пожалуй, мог бы выйтк толк.

Для следующего трюка нужно было немалое мужество. А вдруг Манфред запнётся у выхода? Под ним — пропасть в восемьсот метров глубиной. Пейзаж развёрнут, как ковёр. Вот и настал момент истины. Если бы Пётр замешкался, всё пошло бы насмарку. Зритель захохочет. Это фиаско: хохочущий зритель в драматической ситуации. Но Манфред сохранял невозмутимость средневекового рыцаря. Выпрыгнул! Бросился в пустоту, слепо доверяя искусству ямнитов. Король явно отобрал лучших своих людей для обеспечения передачи. Они построили между дископланом и вершиной башни невидимый мост. Пётр шёл над пропастью, а мне хотелось кричать от радости, потому что такого успеха пластивидение ещё не знало. Бедняга Ламач лопнет от злости и зависти, увидев в титрах: режиссёр и оператор Иржи Чутта.

Король воздел к Петру руки, и тот, приблизившись, сжал их.

— Повернитесь лицом к камере и смотрите друг другу в глаза, — скомандовал я, одновременно давая знак королевским телекинетикам. Аппаратура стала стремительно снижаться. — Быстрее, быстрее!

Зритель переживает потрясение: башня буквально отскочит от него, одновременно дископлан исчезнет в зените. Именно в этот момент телекинетики начнут заново строить город. В кадре панорамой расстилался серебристый туман. Зритель примет его за испарения, а на самом деле к площадке приближались десятки тысяч модулей. Музыка загремела, модули усыпали небо, словно звёзды. — Быстро назад! — И мы летели обратно к башне, а модули рассыпались веером. Кристаллы, пузырьки, мотыльковые крылья стремились к башне, как пчёлки в улей. Иногда модуль попадал в кадр, и незнакомые лица смотрели на нас сквозь полупрозрачные стены. Неподвижные и смеющиеся, внимательно-насторожённые и озабоченные. Секунда — и модуль улетел, и снова открылся вид на россыпи модулей, соединявшихся и распадавшихся в пути, так как каждый летел со своей скоростью.

По лбу катился пот и слепил глаза. Скулы ныли, потому что я крепко сжал зубы. Пока всё идёт хорошо, пока… Успех зависел от последней сцены. Телекинетики обещали оставить отверстие в здании-городе, чтобы мы могли снимать Манфреда с королём внутри. Но для этого надо обладать прямо-таки сверхъестественным чувством пространства. Кто же разберётся в окружающем хаосе? Но они разобрались! Город был почти полностью достроен, запоздавшие кристаллические соцветья спешили издалека. Через отверстие мы наблюдали, как в зале для приёмов король с Манфредом, повернувшись к камере, выразительно жестикулировали. Сцена будет снабжена комментарием диктора во всех студиях всех восьмидесяти шести планет, охваченных Сетью.

Мы быстро сняли сцену аудиенции, без репетиций, той же камерой, какой снимали только что в двенадцати километрах отсюда. Я лопался от гордости. Такого пластивидение ещё не знало. Потом король представился нашим зрителям, произнёс занудную речь, синхронно переведённую птицей. Здешний аналог пластивидения показал свою программу, составленную из банальных сюжетов о красотах природы и столиц остальных государств Трувии. Эта часть передачи меня не устраивала, так как я знал вкусы наших зрителей, но Вир III настоял на своём. Заключительная сцена получилась лучше. Я уговорил короля показать выступления танцовщиц и танцовщиков и снял балет не хуже Ондры Буриана. Король с Манфредом завершили передачу, длившуюся тридцать минут — максимальное время, отведённое для трансляций из космоса. Думаю, мы заслужили это тем, что нарушили закон Иоганссона.

Колени подо мной подгибались, девушки выглядели, как после турпохода, но мы встряхнулись, поблагодарили друг друга, в то время как к нам по воздуху плыли сосуды с вином и сладостями. Люда показала королю видеозапись передачи — она была великолепна. Мы поздравляли короля, а Манфред, потрясённый, не мог произнести ни слова и лишь улыбался с отсутствующим видом. Думал, наверное, что теперь-то путь к капитанским погонам, униформе астронавта и Бриллиантовым Орлам открыт. Вир III что-то говорил, но мы не понимали ни слова, так как птица охрипла, потеряла голос и теперь грустила в углу. Я узнал от Манфреда, что Фукуда улетел обратно, видимо, жаловаться. Мне стало жарко. Наша Профкоманда нарушила инструкции, Фукуда летел зря. А ведь такой полёт за границу шести тысяч парсеков стоит бешеные деньги. Если нас заставят платить, даже наши правнуки не рассчитаются. Отвечает за всё, конечно, режиссёр, но и я влип, ведь я же его ассистент и вдобавок снял другую передачу. Но вскоре тревоги оставили меня: будь что будет!

Вечером король предложил проведать наш корабль и посмотреть, чем занят Ламач и его команда. Оказалось, они не тратили времени впустую. Венца Мадр ухитрился ликвидировать ненужные горы и покрыть местность парабиотическим пластиком. Издали трава казалась по-прежнему сочной и свежей. Носорог, с которого сняли краску, убежал к своим, из Яна, Амоса и Коменского вынули параинтеллект и превратили обратно в обезьян. Бурная выдалась ночка. Из Трасмадома валом валили гости, многие прямо в жилищах. Наш первый сопровождающий научил человеческой речи целую стаю птиц, и у каждого из нас теперь был личный переводчик. Что творилось в ту ночь! Отдельные картины мелькают в моём мозгу. Помнится, я учил ямнитов приёмам дзюдо, вёл серьёзные беседы с местной красоткой, потом где-то заблудился, и обратно меня привела одна из обезьян: то ли Ян, то ли Амос. К утру я уснул как убитый. Проснулся только в полдень. Наша аппаратура уже была доставлена из Трасмадома на корабль. Гости вернулись домой, остался лишь король со свитой. Близился момент трогательного расставания. Мы получили щедрые королевские дары — хрустальные шары. Но отнюдь не в качестве пресса для бумаг. Шарик нужно зарыть в землю, и из него вырастет дом с восемью комнатами. Король извинился за то, что модули будут неизменяемыми. Впрочем, дальнейшие встречи помогут решить и эту проблему. Похоже, он не сомневался в том, что мы вернёмся на Трувию. Бедняга не знал главной заповеди пластивизионщиков — никогда не возвращаться на место съёмки. Зритель хочет видеть новое, он порядком избалован.

Ни с того ни с сего король вдруг повернулся к Манфреду и через переводчика сказал ему:

— Я полюбил тебя, как родного сына. Останься с нами, Пётр, хоть ненадолго.

Манфред колебался. Я понимал его сомнения. Дома его ожидает триумф, слава, через десять лет он станет капитаном, потом коммодором и будет регулярно появляться на экранах пластивидения. Но ведь Вир III предлагает ему нечто вроде посольской должности, и по мере развития отношений с Трувией его положение будет упрочиваться. Трудный выбор! Наконец Пётр решил остаться. Король был счастлив, плакал от радости и обнимал друга.

Мы вошли в корабль, король со свитой и Манфредом отошли за холм, откуда они намеревались наблюдать за стартом, в котором не было ничего величественного. Наша развалина содрогалась, будто пришёл её последний час. Наконец мы одни.

— Что сказал Фукуда? Бесился? Угрожал? — спросил я.

— Не говори о нём. Чёртов Фукуда. Я сыт им по горло. Меня тошнит от него. Ну и досталось же нам!

Я оскорбился, что они не интересуются моей передачей. Слабоваты нервишки у шефа. Или он боится возвращаться домой? Неприятности, лишение премии, возможно, увольнение, если не суд. Холостой полёт «Викинга» — не шутка, органы этого так не оставят.

— Я иду на боковую, — сказал Ламач, — разбудите меня, когда пересечём шеститысячную. Начнём трансляцию. Техника, надеюсь, в порядке? — Он обращался к Люде, даже не пожелав увидеть нашу программу. Ещё бы — догадывается, что слава достанется мне, а не ему. Настроение на борту «Поросёнка» было мерзкое. Я лежал в своей каюте, натянув одеяло на нос, и лениво размышлял. Ну и что, если даже выгонят? Вернёмся на Трувию, заведём там пластивидение. И года не пройдёт, как станем звёздами первой величины. Спал я плохо. Разбудил меня назойливый сигнал из репродуктора. Мы пересекли границу шести тысяч парсеков. Сейчас начнётся трансляция. Я умылся, натянул парадную форму. Смешно, конечно, но хочется встретить славу в приличной одежде. В зал для просмотров в командирском отсеке я явился в последнюю минуту, как делают все режиссёры. Все уже собрались, только Ирка Ламач пришёл на секунду позже меня, чтобы испортить мне торжество. Но я великодушно промолчал. Стояла тишина, экран ждал, по дисплеям скакали цифры. Как только они выстроились в радующий глаз ряд — 6000 — в репродукторах проквакали позывные ГИ, экран потемнел, из этой пластивизионной ночи вынырнули мириады звёзд, похожих на огоньки далёкого города. У экранов восьмидесяти шести планет Системы застыли в эту минуту миллиарды людей. Какой восторг, ликование начнётся, едва они узнают, что не одиноки во Вселенной! Закон Иоганссона перестал действовать! Появились титры. У меня пересохло во рту. На экране я прочёл: «Эксперимент на Третьей планете. Режиссёр — Иржи Ламач». У меня помутилось в глазах. Но это было всего лишь начало. Экран показал дикую красоту ущелья. С одной стороны — отвесные скалы, с другой — пропасть. Бледно-голубой носорог хмуро скакал по камням, поглядывая на фиолетовый горизонт. Приземлился «Викинг». Фукуда вышел. Он был в фантастической форме, надо отдать ему должное. Он спас Яна, Амоса и Коменского от дикого носорога, швыряясь в него обломками скал. В самый драматический момент, когда Фукуду придавило огромным камнем, обезьяны принесли ему рацию, якобы ненароком обронённую им, и коммодор смог вызвать на помощь автоматы. Носорог удрал, Фукуда подарил обезьянам коробочку леденцов, и те завизжали от радости, облизываясь и хлопая в ладоши.

— В комментарии из студии говорится о том, что коммодор Фукуда обнаружил на планете существа, внешне похожие па людей, — сказал в темноте Ламач, — так что с законом Иоганссона всё в порядке.

Обманули меня… предали ямнитов, Вира III, Манфреда, скормили чернуху людям у экранов — проносились в голове обрывки мыслей. Я крикнул:

— Это свинство! Закон Иоганссона неверен!

— Но он должен действовать, — ответил Ирка, — это же проверенный на практике объективный закон. И ещё один закон действует в нашей Профкоманде: передачу надо снять во что бы то ни стало. Так что никаких разговоров!

Он покраснел от злости. Я чуть не бросился на него с кулаками. Всё ясно. Моя работа в Трасмадоме была для отвода глаз. Ламач сделал из меня идиота, а я одурачил остальных ямнитов.

— За профессионализм в работе надо платить, — изрёк Ирка.

Да, передача была сделана профессионально. Вскоре после возвращения на Землю нас вызвал Совет. Незнакомый строгий человек сказал:

— По поручению Совета я награждаю вашу группу орденом Бриллиантового Орла за выдающиеся заслуги в области галактических исследований, — начал он. Его речь длилась долго. Закончил член Совета так: — Высокая награда обязывает. Прежде всего — молчание и скромность. Ответственный работник Сети получит орден на хранение. А вы подойдите к столу. Вот подписка о неразглашении тайны. Никто не должен знать о случившемся на Трувии. Это вызвало бы панику среди населения, вы сами понимаете…

На следующий день я уволился. Чтобы забыть о прошлом, мы с Милушкой уехали из города на побережье. Я устроился в вычислительный центр, стал чинушей и не вспоминал о космических трансляциях.

Так прошло полгода. Закон Иоганссона по-прежнему действовал, но передачи из космоса прекратились по неизвестным причинам. Галактика исчезла с экранов. Зрители и не заметили, а я сразу понял, что начались перемены. И вскоре в один прекрасный день ко мне в ВЦ явился элегантный господин.

— Я — сотрудник Института галактических исследований, — представился он, — вы нам очень нужны.

— Чрезвычайно интересно, — грубо сказал я, но он прервал меня:

— Прошу вас, забудьте о личных обидах. Ситуация серьёзная. Все нуждаются в вас. Я, конечно, могу приказать вам следовать за мной. Но я полагаюсь на вашу добрую волю.

И я пошёл с ним. На улице собралась толпа, потому что стратоглайдер этого важного господина сел прямо на водную поверхность. Такого каждый день не увидишь. Но то было лишь началом сюрпризов. Всю дорогу мы молчали. Теперь я знаю, что он охотно пояснил бы, что к чему, но я вёл себя, как идиот. Держался гордо и неприступно. Мы прилетели в столицу. Добрались до здания Сети. Прошли по лабиринту коридоров и лестниц. Всё тут изменилось, и люди были новые. Я не встретил ни одного знакомого лица! Мы без стука вошли в кабинет директора. У журнального столика сидели Ондра Буриан, Ирка Ламач, ещё несколько человек из нашей Профкоманды и пять-шесть элегантных молодых людей, среди них и совсем молоденькие девушки. Ондра Буриан встал и протянул мне руку.

— Привет, Иржи. Садись. Переходим к делу. Помнишь материалы, которые ты снимал для чудаков из Института галактических исследований? Тайком?

Я вздрогнул. Ондра попался, и меня привели в качестве свидетеля. Ну уж нет, выдавать друга не собираюсь. До такого Профкоманда ещё не опускалась.

— Ничего не помню, — твёрдо ответил я.

— Не дури, это же они и есть, — Ондра показал на весело улыбавшуюся молодёжь за столом, — ты знаешь, кто они теперь? — голос его звучал почти торжественно. — Тор Рид — президент Академии галактических исследований; Нина Лесечкова — директор Института планирования дальних космических полётов; Йоширо Сакурагава — управляющий персональным отделом ГИ, у него под началом все коммодоры. А вот… — Ондра показал на Ламача, — новый директор Сети.

— Совет решил? — прошептал я.

— Да, Совет решил, — подтвердил новый президент, — Совет вместе с новым руководством Академии галактических исследований и при участии ваших друзей выработал план устранения недоразумения, которое имело место на планете Трувия. Взвесив все обстоятельства, мы пришли к выводу, что главную роль в предстоящих дипломатических переговорах должны сыграть вы.

И вот я сижу в роскошной кабине галактического крейсера класса «Садко». В командирском отсеке хозяйничает Венца Мадр. Наконец-то дождался новой машины! Теперь управляет небольшой командой из автоматов и с нежностью вспоминает о старом добром «Поросёнке», Только что пройдена граница шести тысяч парсеков. Венца готовится к посадке. На Трувии знают о нашем прибытии. Послали своего штурмана, чтобы помочь Мадру. Точнее, телепортировали к нам на корабль.

А я стал дипломатом. Сижу за столиком из красного дерева и рассматриваю верительные грамоты. В моём представлении дипломаты ведут себя примерно так. В грамотах говорится, что я представляю Совет и ни перед кем не отвечаю за свои решения. Даже страшно становится. Второй документ должен облегчить ход переговоров.

— Надо привлечь на свою сторону Петра Манфреда, — наставлял президент на первом же совещании, — это полезный для нашего дела человек. От него зависит успех.

Второй документ — удостоверение коммодора. Незаполненное, но с печатью. Президент инструктировал:

— Подавайте дело таким образом: будет сотрудничать с нами — сделаем его коммодором. Подействует. Пётр Манфред болезненно честолюбив. Изучив всю имеющуюся информацию о нём, мы пришли к выводу: больше всего на свете Манфред мечтает о форме коммодора. За этим удостоверением он пойдёт куда угодно.

Ловко. Хитроумно. Так и поступил бы профессиональный дипломат. Но с меня хватит профессионализма. Меня воротит с него. Я вытаскиваю из кармана ручку и каллиграфическим почерком заполняю удостоверение на имя Петра Манфреда. Подкрадывается сомнение: правильно ли я поступил? Но из репродуктора доносится голос Мадра:

— Приближаемся к Трувии. Посадка через десять минут. Ни пуха тебе ни пера, старый чёрт!

Я подошёл к зеркалу и внимательно осмотрел парадную дипломатическую форму: чёрную с золотыми солнцами. Всё в порядке, и шпага в ножнах — там, где ей полагается быть. И этот осмотр — часть дипломатического профессионализма. Профессионализма?! Нет. Обыкновенной человеческой порядочности и воспитанности. Я же собираюсь в гости, надо выглядеть прилично!

ОБ АВТОРАХ

АРТУР МАКАРОВ родился в 1931 году в Ленинграде. Окончил Литературный институт имени М.Горького. Член Союза кинематографистов СССР. Его перу принадлежат многие повести и рассказы, опубликованные в разное время в журналах «Новый мир», «Москва», «Звезда», «Смена», «Сельская молодёжь» и других. По сценариям А.Макарова снято несколько кинофильмов. В приключенческом жанре выступает впервые.

ОЛЕГ АЗАРЬЕВ родился в 1956 году в Симферополе. После окончания Крымского медицинского института работает в родном городе врачом «Скорой помощи». Опубликовал рассказ «Картина» в сборнике «Фантавры».

ВИКТОР ПОДРЕЗОВ родился в 1927 году в г.Золотоноша Черкасской области. Окончил Московский педагогический институт имени Крупской и ВПШ при ЦК КПСС. Работает в журнале «Азия и Африка сегодня». Печатался в периодике.

ОНДРЖЕЙ НЕФФ чешский писатель-фантаст. Родился в 1945 году. В 1985 году увидел свет сборник его рассказов. Известен своими литературоведческими работами в области НФ («Универсальный мир Жюля Верна», «Три эссе о чешской НФ» и др.). Переводы произведений Неффа включались в сборники «День на Каллисто» и «Весь свет», публиковались в периодике.

ХУДОЖНИКИ

На I, IV страницах обложки — рисунок Анатолия ГУСЕВА к повести «АУКЦИОН НАЧНЁТСЯ ВОВРЕМЯ»

На II странице обложки — рисунок Виталия ЛУКЬЯНЦА к фантастическому рассказу «ДОЛЖНИК»

На III странице обложки — рисунок Александра ЧЕРЕНКОВА к фантастической повести «ВСЕЛЕННАЯ ДОВОЛЬНО БЕСКОНЕЧНА»

Примечания

Д ж у м а — пятница

М и с р а — двустишье

К а а б а — в буквальном переводе с арабского означает «куб»; мусульманское святилище в Мекке.

Б а б а й — старик

ХАД — служба государственной безопасности Афганистана.

Д х а н — рисовое зерно.

П а д а р — отец.

З а м и н д а р — помещик.

О м а ч — деревянная соха.

У л е м — мусульманский учёный-богослов.

З а л з а л а — землетрясение.

27 апреля 1978 года.

М у а л и м — учитель, наставник.

И б л и с — название дьявола в исламе.

П у ш т у н в а л и — кодекс чести у пуштунов.

Т у ш а к — матрац.

Content

Макаров Артур и др Искатель. 1988. Выпуск №2

Артур Макаров АУКЦИОН НАЧНЁТСЯ ВОВРЕМЯ

Олег Азарьев ДОЛЖНИК

Виктор Подрезов ПОТОМОК ПРОРОКА

Ондржей Нефф ВСЕЛЕННАЯ ДОВОЛЬНО БЕСКОНЕЧНА

ОБ АВТОРАХ

ХУДОЖНИКИ

Примечания