Всеволод Шимов

Западнорусская Атлантида

Белоруссия на картах Русской цивилизации

ВВЕДЕНИЕ

После развала СССР Россия оказалась перед необходимостью выстраивать с нуля отношения со своими восточнославянскими соседями — Украиной и Белоруссией. С советских времен сложился стереотип об особой близости трех восточнославянских народов, ведущих свою родословную от общей древнерусской колыбели. Если взять российскую дореволюционную историографию и этнографию, то там все восточные славяне и вовсе трактовались как единый русский народ, подразделяющийся на три «племени» (этнографические группы) — великороссов, малороссов (украинцев) и белорусов.

Тем удивительнее выглядит случившаяся в постсоветский период вспышка белорусского и украинского национализмов, направленных на отмежевание от России и противопоставление ей. В первую очередь, это касается украинского национализма, который проявил себя ярко и громко, и так или иначе привлекал к себе повышенное внимание. Споры, являются ли русские и украинцы одним народом или «никогда мы не будем братьями», оставались фоном российско-украинских отношений на протяжении всего постсоветского периода.

Особенно обострилась украинская проблема после 2014 года. В ответ на «евромайдан» в юго-восточных областях Украины поднялось мощное русское движение. Воссоединение Крыма с Россией, война на Донбассе, трагедия в Одессе — таковы последствия конфликта идентичностей на Украине. «Русская весна» была подавлена, а украинский национализм окончательно обрел уродливые и гротескные формы и уже совершенно перестал стесняться своей русофобской сущности.

Белоруссия всегда оставалась в информационной тени своей южной соседки. Более того, на поверхностный взгляд могло казаться, что здесь все в порядке: белорусский национализм слаб, а «батька Лукашенко» вернул русскому языку статус государственного и начал строительство совместного с Россией Союзного государства.

События 2020 года пошатнули эту благостную иллюзию.

Протестные толпы, заполонившие улицы белорусских городов под националистическими бело-красно-белыми флагами, наглядно продемонстрировали, что под личиной видимого спокойствия скрываются глубокие социально-политические противоречия, затрагивающие в том числе вопросы национальной идентичности и геополитического выбора — те самые вопросы, которые привели к драматическому расколу на Украине и загнали российско-украинские отношения в кажущийся безвыходным тупик.

В 1991–1994 годах в Белоруссии происходило примерно то же, что и на Украине. Идеологический тон в государстве задавали националисты, русский, повседневный язык общения подавляющего большинства белорусов, был лишен государственного статуса и стремительно изгонялся из официального документооборота, образования, СМИ и других сфер общественной жизни. При этом националисты внушали населению, что все это является «национальным возрождением», что Белоруссия веками страдала под «московским гнетом», что русские белорусам никакие не братья, а извечные враги, а русский язык — чужой и навязанный.

В 1995 г. по инициативе Александра Лукашенко был проведен референдум, по итогам которого русский язык получил статус государственного наравне с белорусским, а принудительная белорусизация была свернута. Более того, молодой президент взял курс на интеграцию с Россией, и в 1996–1999 годах была подписана целая череда многообещающих документов, дававших надежду, что Белоруссия так или иначе вернется в общее с Россией государственное пространство.

Венцом этого процесса стало подписание Договора о создании Союзного государства России и Белоруссии, которое состоялось 8 декабря 1999 года.

Весьма символично, что произошло это в день, когда восемью годами ранее были подписаны Беловежские соглашения, положившие конец СССР.

Однако строительство Союзного государства так и не сдвинулось дальше отдельных точечных проектов. 2000–2010-е годы стали временем стагнации и нарастающей конфликтности в белорусско-российских отношениях.

Белорусские элиты, понимая важность и нужность тесных интеграционных связей с Россией, тем не менее, всегда опасались излишнего сближения с Москвой, полагая, что это может привести к фактическому поглощению Белоруссии, чего молодой политический класс республики, только вкусивший суверенного существования, очень не хотел.

В конструкцию Союзного государства был изначально заложен принцип полного равноправия Белоруссии и России, реализовать который на практике оказалось невозможно из-за колоссальной разницы в масштабах двух интегрирующихся субъектов. В результате Союзное государство так и осталось в большей степени декларацией о намерениях, нежели политической реальностью.

При этом белорусской стороне удалось обеспечить себе систему экономических льгот и преференций в рамках этого во многом виртуального союзного строительства. Однако с точки зрения России эти преференции, не имея политической отдачи со стороны Минска, становились все более проблемными. С конца 2000-х гг. Москва начинает постепенное сокращение дотирования своего белорусского союзника. Это вызвало целую череду нефтегазовых «войн» и иных «споров хозяйствующих субъектов» и способствовало дальнейшему ухудшению белорусско-российских отношений.

В ответ на это Белоруссия начала проводить политику многовекторности, смысл которой сводился к наращиванию связей с западным миром с целью сбалансировать опасное и избыточное, по мнению белорусского правящего класса, влияние России.

Следует отметить, что президент Лукашенко, который в 1996 г. одолел во внутриполитической борьбе оппозиционный Верховный совет и установил автократическую суперпрезидентскую модель правления, надолго испортил свои отношения с Западом, став в его глазах «последним диктатором Европы».

Однако после 2014 года в отношениях официального Минска с западным миром начинается настоящая политическая оттепель, а Белоруссию наводняют западные фонды и координируемые ими общественные инициативы.

Меняется и политика в сфере исторической памяти и национальной идентичности. Следует отметить, что государственная политика в этой сфере при Лукашенко никогда не отличалась особой последовательностью.

В первые годы правления белорусский лидер зарекомендовал себя как противник белорусского национализма. Такие шаги, как придание русскому языку статуса государственного и начало интеграции с Россией, полностью шли вразрез с идеологическими установками националистов.

В то же время, хотя русский язык и получил государственный статус, сама его роль в жизни белорусского общества никак не была осмыслена. По сути, в Белоруссии продолжала воспроизводиться укоренившаяся с советских времен схема, в соответствии с которой «родным» языком белорусов может являться только «титульный» язык — белорусский. Это схема никак не была пересмотрена после референдума 1995 года. Установив формальное двуязычие, белорусские власти сочли языковой вопрос решенным и отказались от каких-либо дальнейших обсуждений этой темы.

Однако языковая практика — формальное двуязычие при фактическом полном господстве русского языка, — входила в противоречие с этими устоявшимися и не пересмотренными представлениями о белорусском как о единственном «родном» языке. Это противоречие становилось удобной мишенью для критики со стороны националистов и создавало предпосылки для напряженности и конфликтности на языковой почве.

Аналогичным образом, интеграция с Россией не привела к какому-то концептуальному осмыслению отношений двух стран и народов, в том числе в аспекте культурных и исторических связей. Отношения в рамках Союзного государства всегда строились на подчеркнуто прагматической, приземленной основе, затрагивающей аспекты сугубо экономического взаимодействия. В лучшем случае политики обоих государств ограничивались общими фразами о «братских отношениях», а из истории вспоминали разве что совместную борьбу с нацизмом в годы Великой Отечественной войны.

С началом многовекторного курса, расцвет которого пришелся на вторую половину 2010-х годов, государственная политика в области национального строительства вновь сместилась в сторону построения белорусской идентичности, максимально дистанцированной от России и русских.

По сути, в этот период происходит постепенная реабилитация белорусского национализма, пусть и в сильно смягченном виде. В области исторической памяти основной акцент делается на периодах Великого княжества Литовского и Речи Посполитой. В национальный исторический пантеон включаются представители польско-литовских шляхетских и магнатских родов (Радзвиллы, Сапеги и др.), чья жизнь и деятельность была связана с территорией Белоруссии, а также такие персонажи, как Адам Мицкевич или Тадеуш Костюшко — деятели польской культуры, но родившиеся на территории Белоруссии, что позволяло говорить о них как о «белорусах». Понятно, что подобные трактовки истории и культуры Белоруссии делают ее максимально не похожей на Россию, способствуя формированию у белорусов чувства отчужденности и обособленности от восточного соседа.

По всей республике открываются многочисленные магазины, торгующие «национальной символикой», в том числе бело-красно-белыми флагами и гербами «Погоня». В 1991–1995 годах они были государственными символами Белоруссии, впоследствии использовались в основном националистической оппозицией, которая настаивает на том, что эти символы — национальные и имеющие давние исторические корни. После событий 2020 года националистическая символика оказалась под негласным запретом.

В языковой сфере в этот период проводится так называемая «мягкая белорусизация». Она практически никак не повлияла на реальное распространение белорусского языка, но способствовала существенному повышению его символического статуса по отношению к русскому. Среди прочего, «мягкая белорусизация» включала в себя планомерный перевод на белорусский язык уличных вывесок и дорожных указателей, внедрение так называемой белорусской латинки (под предлогом удобства навигации для иностранцев).

Пролоббированный Обществом белорусского языка (одна из старейших националистических организаций, действовавших с конца 1980-х и ликвидированная в 2021 г.) Закон о наименовании географических объектов предполагает транслитерацию топонимов только с белорусского языка, благодаря чему в русскоязычном обиходе Белоруссии стали появляться такие нелепости, как улица Гаспадарчая (Хозяйственная) или Будавников (Строителей). Ряд компаний (например, сеть заправок А-100 или белорусское подразделение Samsung) принудительно внедряют обслуживание на белорусском языке. В школах и других учебных заведениях также проводятся регулярные кампании по популяризации белорусского языка.

События 2020 года положили конец этому скоротечному «националистическому ренессансу» и всей политике многовекторности. Александру Лукашенко так и не удалось приручить белорусский национализм, который остался оппозиционной и враждебной ему силой. Несмотря на то, что сами по себе уличные протесты изначально были далеки от националистической повестки, именно националистам удалось оседлать протестную улицу, вооружив ее необходимыми символами и смыслами.

Сегодня националистическая сеть влияния в Белоруссии подвергается жесткой зачистке, на фоне которой становится очевиден идеологический вакуум, в котором оказалась белорусская власть.

Приходится признать, что белорусский национализм оказался единственной целостной и хорошо проработанной идеологией национального самоопределения, а руководство страны так и не смогло предложить ему какой-то внятной альтернативы, лишь препятствуя или потворствуя националистическим тенденциям в зависимости от текущей конъюнктуры.

На фоне непоследовательной и противоречивой политики государства белорусские националисты продолжают вести свою пропаганду, особенно среди политически активной молодежи. Кроме того, белорусский национализм, будучи естественным союзником и орудием Запада в его политике «сдерживания» России, имеет надежный тыл и постоянные источники финансирования.

Поэтому перспектива нового, и уже гораздо более глубокого реванша белорусского национализма выглядит вполне реальной.

Есть ли альтернативы белорусскому национализму и возможна ли белорусская идентичность, дружественная России и ориентированная на нее? Как представляется, вполне.

Сам по себе белорусский национализм возник на рубеже XIX–XX веков как антитеза такому течению общественно-политической мысли, как западнорусизм. Это течение, развивавшееся среди белорусской православной интеллигенции в дореволюционной России, исходило из того, что белорусы наравне с великороссами и малороссами образуют единый русский народ, а сама Белоруссия является самобытной, но неотъемлемой частью исторической Руси.

В рамках западнорусской традиции был создан масштабный исторический нарратив, доказывавший, что, несмотря на века обособленного от Великороссии существования в составе Великого княжества Литовского и Речи Посполитой, белорусы не утратили русского самосознания и культуры, хотя и испытали заметное польское влияние{1}.

С точки зрения западнорусизма, Белоруссия является частью более широкого исторического региона — Западной России, или Западной Руси, т. е. той части исторической Руси, которая после распада древнерусского государства оказалась под многовековым литовско-польским владычеством. С этой точки зрения, к Западной Руси относится не только Белоруссия, но и значительная часть территории Украины. Однако в узком смысле понятие Западная Русь закрепилось именно за белорусскими землями, а западнорусистами стали называть белорусских сторонников общерусского единства.

В советский период большевики сделали ставку на белорусских националистов и выделение Белоруссии в отдельное национально-политическое образование. Западнорусизм был осужден как проявление «русского великодержавного шовинизма» и надолго предан забвению.

Пробуждение интереса к западнорусизму произошло уже в постсоветский период. К этой идеологии приходили те, кого не устраивал ни антирусский белорусский национализм, ни обанкротившаяся советская идеология интернационализма и дружбы народов.

К сожалению, западнорусизм по-прежнему остается в информационной тени. Его негромкий голос заглушают немногочисленные, но шумные белорусские националисты, по-прежнему сохраняющие влияние в информационном, образовательном и идеологическом пространстве Белоруссии. Власти Белоруссии относятся к западнорусизму настороженно, поскольку считают, что он может представлять угрозу белорусскому суверенитету и государственности. В России же о нем в принципе мало что известно.

Задача этой книги — открыть белорусскому и российскому читателю эту «западнорусскую Атлантиду», ведь западнорусизм актуален до сих пор. Он способен не только вернуть многие забытые страницы исторического прошлого, но и разрешить многие проблемы белорусской общественно-политической жизни, связанные с вопросами национальной идентичности, языка и цивилизационного выбора.

Западнорусизм способен стать надежной идеологической основой белорусско-российских отношений и избавить их от той деструктивной конфликтности, которую неизбежно провоцирует белорусский национализм.

В основу книги положены тексты, написанные в разное время с 2008 по 2021 год. Одни писались для научных изданий, другие — как публицистика, поэтому читатель может заметить некоторые стилистические различия. Тем не менее, весь этот массив текстов, в конечном счете, сложился в единый замысел.

Книга состоит из трех частей.

Первая часть посвящена борьбе идентичностей в Белоруссии — противостоянию западнорусизма и белорусского национализма и причинам возникновения последнего. Особое внимание уделяется языковому вопросу, ведь белорусский национализм возник как языковой, то есть направленный на лингвистическое обособление белорусов от русского мира.

Вторая часть посвящена особенностям регионального устройства Белоруссии. В отличие от Украины, в Белоруссии нет такого кричащего антагонизма регионов и жесткой поляризации на Запад и Восток. Тем не менее, разные исторические регионы, входящие в состав современной Республики Беларусь, имеют определенные особенности, влияющие на формирование национальной идентичности. Особое внимание уделяется проблеме белорусского «литвинизма», а также тому, как менялось представление о том, что такое Литва и каковы ее границы.

В третьей части рассматривается место Белоруссии в рамках русского мира как особой цивилизационной общности. Именно особенности этой общности и характер ее взаимоотношений с Западом определяют многие трудности белорусско-российских отношений, а также создали предпосылки для возникновения белорусского национализма, отрицающего саму принадлежность белорусов к русскому миру.

Благодарности. В первую очередь, хочется поблагодарить главного редактора аналитического портала RuBaltic.Ru Александра Носовича и генерального директора Центра изучения перспектив интеграции (ЦИПИ) Сергея Рекеду, поддержавших идею этой книги и внесших неоценимый вклад в ее публикацию.

Отдельная благодарность Игорю Федоровичу Зеленковскому, главному редактору сайта «Западная Русь», объединившему вокруг себя единомышленников-западнорусистов. Именно на этом портале было опубликовано большинство материалов, которые легли в основу данной книги. Все, кто заинтересуется западнорусской проблематикой, могут найти на этом сайте большое количество источников по теме, включая классические западнорусские тексты.

ЧАСТЬ 1. БОРЬБА ИДЕНТИЧНОСТЕЙ В БЕЛОРУССИИ

ГЛАВА 1. ТРИЕДИНЫЙ РУССКИЙ НАРОД

Интеграция против сепаратизма: как рождаются нации

Классик западной общественной мысли, британский социолог и политолог Бенедикт Андерсон определяет нацию как «воображаемое сообщество»{2, c. 31}, существующее как продукт коллективного «воображения» своих членов. Любая нация, даже численно относительно небольшая, является неконтактной социальной группой, большинство участников которой лично не знают и никогда не узнают друг друга. Поэтому такое сообщество может существовать только как воображаемое, то есть посредством воспроизводства образов, представляющих данное сообщество как внутренне интегрированную целостность — нацию.

Эти образы могут быть самыми разнообразными — представления об общности происхождения и истории, государственная символика, географические карты, обозначающие национальную территорию, некие неформальные символы. Например, неформальные символы Белоруссии — аист и зубр.

Важным элементом этого образного ряда является национальный язык. Большинство национальных движений Европы носили именно языковой характер. Этим Европа отличается, например, от Америки (как Северной, так и Южной), где формирование наций происходило на основе гражданского противостояния колоний и метрополий, говоривших на одном языке: английском, французском, испанском или португальском. В Европе, где на малом пространстве сконцентрировано большое разнообразие этнических групп, язык закономерно становился символом национальной особости.

Говоря о нации как о продукте «воображения», то же самое можно утверждать и в отношении национального языка.

Следует различать язык как живую речь, средство непосредственной коммуникации между конкретными людьми, и образ языка как атрибут того или иного национального сообщества. Национальный язык не является некой объективной реальностью — он является продуктом концептуальной обработки этой реальности.

В ряде случаев оказывается достаточно сложным провести границы между близкородственными наречиями и диалектами, а также обосновать либо принадлежность тех или иных наречий к одному языку, либо их лингвистическую обособленность.

В зависимости от политической конъюнктуры, близкие диалекты одного языка могут называть разными языками, а два непохожих друг на друга языка общей языковой группы — одним языком.

Кроме того, нередко национальным активистам приходится противостоять тенденциям языковой ассимиляции, когда население, язык которого по тем или иным причинам оказался социально непрестижным, постепенно переходит на более «престижный» язык. Во всех этих случаях речь идет о создании образа языка, который служит для национальной консолидации и мобилизации, а также для обособления от соседних, зачастую близкородственных, этнических групп{3}.

В европейской истории были нередки случаи, когда определить границы «воображаемых» и соответствующих им языковых сообществ оказывалось непросто. В таких ситуациях речь обычно шла об этнически и лингвистически близкородственных группах, тесно связанных друг с другом исторически. Как следствие, определить статус таких групп часто оказывается затруднительным.

В результате возникают конкурирующие национальные проекты, включающие одни и те же территории и население в состав разных «воображаемых сообществ». В предельно общем виде эти проекты можно разделить на два типа: интеграционные и сепаратистские.

Интеграционные проекты предполагают включение в состав единого «воображаемого сообщества» нескольких близкородственных этноязыковых групп. При этом этноязыковые различия между ними рассматриваются как местное историко-культурное, этнографическое и диалектное своеобразие. Подобная модель предполагает формирование единого литературного языка, который представляет собой либо «искусственное» наддиалектное койне, либо литературно обработанную форму диалекта этнической группы, «доминантной» в данном национальном сообществе.

Существование прочих диалектов и наречий также допускается (причем они также могут получить определенную степень литературной обработки и найти применение в публичной сфере), но они занимают подчиненное положение по отношению к «общенациональному» языковому стандарту. Интересный случай представлял собой интеграционный проект «чехословацкой нации», где чешский и словацкий литературные языки допускались в качестве двух вариантов нормы единого «чехословацкого языка».

Сепаратистские проекты, напротив, стремятся к национальному обособлению подобных этноязыковых групп.

В таком случае все этнографические, лингвистические и историко-культурные особенности рассматриваются как признаки национального отличия, а на основе местных наречий и диалектов формируются отдельные национальные языки, причем, как правило, формирование этих языков идет таким путем, чтобы максимально отдалить их от близкородственных языков соседей.

В качестве классического примера интеграционного проекта может рассматриваться пример германской нации, которая возникла в результате консолидации нескольких этнических групп германских племен. Аналогичным образом возникла французская нация, сформировавшаяся в результате интеграции на базе единой франкоязычной культуры нескольких исторически и этнически достаточно разнородных регионов. Примеры можно множить и дальше, поскольку практически каждая крупная европейская нация возникла в результате «собирания» воедино нескольких регионов с большей или меньшей степенью этнокультурных и исторических отличий{4}.

Нацию принято рассматривать как феномен Нового времени, возникающий не раньше XVII–XVIII вв. (Западная Европа) и XIX–XX вв. (Центральная и Восточная Европа). Вместе с тем, очевидно, что в Новое время нации возникают не на «пустом месте» — их возникновение во многом подготавливалось предшествующим историческим развитием той или иной территории.

Историческая и культурная связанность тех или иных территорий формируется задолго до появления самой «национальной идеи» и является обязательным условиям возникновения последней.

Например, возникновение единой немецкой нации было бы невозможным без тесной историко-культурной связанности немецких земель, сложившейся в предшествующие исторические периоды. Такая связанность далеко не всегда предполагает политическое единство — немецкие земли (как и итальянские) вплоть до середины XIX в. существовали в форме обособленных образований, что, однако, не «отменяло» интеграционных тенденций, приведших к возникновению идеи единых германской и итальянской нации.

Франция, напротив, уже в донациональный период была объединена в единое государство в форме абсолютной монархии, что значительно облегчило и ускорило национальную интеграцию этнически очень разнородных территорий. В любом случае, историко-культурная связность, в той или иной форме возникшая в донациональный период, является необходимой предпосылкой возникновения национальной идеи в Новое время.

Отсутствие подобной исторической связности может привести к формированию разных национальных общностей на базе этнически близкородственного материала. Так, формирование двух конкурирующих политических центров на Пиренейском полуострове привело к появлению на близкородственной диалектной основе двух языков — испанского и португальского — и двух национальных сообществ. Аналогичным образом произошло разделение т. н. нижненемецкого этноязыкового пространства. Реализация успешного политического, экономического и культурного проекта в Нидерландах привела к формированию здесь самостоятельной нации и выработке нидерландского языкового стандарта, в то время как остальная часть нижненемецкой зоны вошла в общенемецкий национальный проект и языковое пространство с доминированием верхненемецкой литературной нормы.

Нередки ситуации, когда грань между двумя выше описанными ситуациями провести оказывается достаточно сложно, то есть определенная историко-культурная связанность сопровождается наличием региональных «сепаратистских» проектов, и победа интеграционных или дезинтеграционных тенденций зависит от конкретного стечения исторических обстоятельств, вмешательства внешних заинтересованных сил и других факторов.

Например, зона проживания сербов, хорватов и боснийцев является единым диалектным, исторически связанным пространством. Вместе с тем, перемежающиеся политические, культурные и религиозные влияния привели к конфессиональному разделению и формированию достаточно глубоких культурных отличий, что способствовало конфликтности отношений между близкородственными этническими группами.

Тем не менее, в XIX–XX вв. предпринимается попытка снять эти противоречия и сформировать единый югославский культурно-политический проект. Однако внутренние противоречия в сочетание с неблагоприятной внешней конъюнктурой привели к трагическому и кровавому краху. В результате произошел не только политический распад Югославии, но и предпринимаются попытки демонтажа культурно-языковой связности этого пространства. Вместо единой сербскохорватской языковой нормы (на основе кириллической и латинской графики) сегодня формируются отдельные сербская, хорватская, боснийская и даже черногорская нормы, причем очевидной задачей этих лингвистических новаций является максимальное отдаление новых языков друг от друга.

В чем-то аналогичная, хотя и без такого налета трагизма, ситуация имела место в чешско-словацких отношениях. Существование древней Великоморавской державы, в состав которой входили земли нынешних Чехии и Словакии, в Новое время породило идеологию чехословакизма, в соответствии с которой чехи и словаки являются единым народом — чехословаками. «На руку» этой идеологии играло не только общее историческое прошлое, но и объективная лингвистическая близость чешских и словацких диалектов.

Вместе с тем, долгая историческая изолированность чешских и словацких земель (после падения Моравского государства Чехия была тесно связана с германским миром, а Словакия оказалась под властью Венгрии) осложняла национальную интеграцию чехов и словаков. Параллельно идет формирование двух литературных норм — чешской и словацкой, — в Словакии развивается национальное движение, не разделяющее идей чехословакизма.

Тем не менее, чехословакизм становится официальной идеологией при создании первого Чехословацкого государства; чешский и словацкий признаются двумя вариантами единого чехословацкого языка. Однако межвоенная Чехословакия оказывается слишком слабой для реализации курса на полномасштабную чехословацкую национальную интеграцию; вмешательство внешних сил (Германия, Венгрия) способствует обострению отношений между двумя частями государства. Все это ведет к упадку идей чехословакизма; послевоенная Чехословакия организуется уже не как государство чехословацкого народа, а как федерация двух национальных республик. Закономерным итогом этого процесса становится окончательный «развод» Чехии и Словакии в 1993 году.{5}

Еще одним примером подобной «игры» интеграционных и дезинтеграционных тенденций могут служить болгарско-македонские отношения. Македония, в языковом отношении тяготеющая к болгарской диалектной зоне, в историческом отношении была тесно связана с Сербией, которая всячески препятствовала реализации идеи «большой» болгарской нации, включающей македонцев в качестве одной из этнолингвистических групп. Результатом этих усилий стало создание македонской республики в составе Югославии и кодификация отдельного от болгарского македонского языка, который является самым молодым литературным славянским языком, если не считать современных попыток создания новых югославянских языков вместо единого сербскохорватского.{6}

Восточные славяне? Просто русские…

Ситуация в отношениях между Белоруссией, Украиной и Россией также во многом напоминает описанные выше примеры борьбы интеграционных и дезинтеграционных, или сепаратистских, тенденций.

Интеграционная тенденция здесь олицетворяется идеей большой русской нации, включающей в себя все этнические группы восточных славян, и «большого» русского языка как совокупности всех восточнославянских наречий, объединенных общей литературной формой (что, как и в случае с чехословацким языком, допускает бытование региональных литературных вариантов на базе местных диалектов).

При этом определение «русский» выступает как совокупное, собирательное обозначение восточных славян.

Собственно, понятие «восточные славяне» и было введено в оборот для вытеснения этого собирательного значения слова «русские».

Соответственно, сепаратистское начало олицетворяют белорусский и украинский национальные проекты, выступающие за формирование белорусской и украинской наций с отдельными литературными языками и противостоящие общерусской идее. Понятие «русский» в этой парадигме сужается до обозначения одной из (хотя и крупнейшей) этнических групп восточных славян, в дореволюционной традиции определявшихся как «великороссы».

Как и в случае с чехословакизмом или югославянским проектом, большой русский проект сегодня обычно рассматривается как несбывшаяся историческая альтернатива, в то время как в качестве «объективной реальности» рассматривается существование белорусской и украинской наций и соответствующих им национальных государств.

Между тем, подобный подход продиктован не столько «объективной реальностью», сколько утвердившимися с советских времен нормами политкорректности, не позволяющими рассуждать о «русскости» белорусов и украинцев, а также представлениями о завершенности национального строительства в восточнославянском регионе и в Европе в целом.

Отказ от идеологических шор превратно понятой политкорректности, а также взгляд на национальный генезис восточных славян как продолжающийся и далекий от завершения процесс позволяет утверждать, что считать карту общерусской идеи битой, по меньшей мере, преждевременно.

Идеи национального единства большого русского народа, включающего в себя всех восточных славян, восходят к представлениям о древнерусском государстве — Киевской Руси, — положившем начало той историко-культурной связности, которая привела к консолидации близкородственных славянских этнических групп в единый русский народ. Соответственно, основной задачей сепаратистских проектов является оспорить эту историко-культурную связность.

Радикальные белорусские и украинские националисты в своем стремлении к этому нередко доходят до полного отрицания какого-либо родства между восточнославянскими народами. Например, в украинском национализме популярна «теория», в соответствии с которой «истинной Русью» является только Украина, в то время как русские-великороссы являются инородцами, «похитившими» у настоящих русских — украинцев — их имя. В 19 в. концепция, противопоставлявшая «Русь» (восточнославянские земли, входившие в состав Речи Посполитой) и «Москву» была разработана поляком Франтишком Духинским{7}. Впоследствии эта идея была адаптирована и переосмыслена для нужд украинского национализма историком М. Грушевским в его многотомном труде «История Украины-Руси», ставшим основой философии истории «сознательных украинцев»{8}.

В Белоруссии, напротив, местными националистами нередко отрицается не только русская, но и славянская этничность белорусов (белорусы как славянизированные балты). Эта идея возникла в связи с концепцией, отождествляющей Белоруссию и белорусов со средневековой литвой и литвинами, у истоков которой стоял историк-любитель Н. Ермолович{9}. В постсоветский период популяризатором концепции о балтском этногенезе белорусов выступал Вадим Деружинский{10}, главный редактор газеты «Секретные расследования», специализировавшейся на псевдонаучных сенсациях.

Помимо данных, весьма экстравагантных, концепций, на бытовом уровне и в научном сообществе сохраняет популярность советская концепция этнического генезиса восточных славян, в соответствии с которой существовавшая в киевский период древнерусская общность впоследствии распалась на три народности — (велико)русскую, украинскую и белорусскую, — давших впоследствии начало трем соответствующим нациям. В концентрированном виде эта концепция представлена, например, в капитальной монографии 1982 года с говорящим названием «Древнерусское наследие и исторические судьбы восточного славянства»{11}.

Таким образом, «национальные» концепции истории либо полностью отрицают существование историко-культурной и даже этнической связности между Белоруссией, Украиной и Россией, либо признают такую связность в далеком прошлом, постулируя ее полный распад к Новому времени.

Одной из ключевых проблем, ставящих под сомнение правомерность этих концепций (даже в наиболее вменяемых версиях, признающих этнополитическую общность восточных славян в древнерусский период), является существование в XIX — начале XX вв. общерусского движения, выступавшего за национальное единство белорусов, малорусов и великорусов.

Этот факт заставляет усомниться в правомерности вывода о распаде древнерусской общности (и тем более о ее несуществовании даже в далеком прошлом) и отсутствии предпосылок для консолидации великоросов, малоросов и белорусов в большую русскую нацию по немецкой или итальянской модели.

Сторонники «национальных» концепций истории либо полностью игнорируют факт существования общерусского движения в Белоруссии и на Украине, либо рассматривают его как сугубо искусственное и фантомное явление, порожденное «русификаторской» политикой Российской империи. Однако и это утверждение не выдерживает поверки историческими фактами.

Достаточно вспомнить факт существования в XIX веке. русофильского движения в Галиции — на территории, входившей в состав Австрии и России не подконтрольной. Объяснить русофильское движение в Галиции внешнеполитическими интригами России, якобы «выращивавшей» в австрийской провинции свою «пятую колонну», также вряд ли получится. Против этого говорят как свидетельства самих галичан русской ориентации (в массе своей лояльных австрийских подданных), утверждавших, что Россия гораздо больше внимания уделяет поддержке Болгарии, нежели русофилов в Австрии, так и крайне слабая осведомленность российского общества, в том числе императорского двора, о делах в австрийской провинции. К примеру, вот как характеризовал известный галицко-русский деятель рубежа 19–20 вв. О. А. Мончаловский редакционную политику современной ему российской либеральной прессы: «У русских закордонных (т. е., с позиции жившего в австрийском Львове Мончаловского, российских — Прим. авт.) публицистов, за малыми исключениями, заметна какая-то неохота, если не другая причина, к более подробному изучению западно-славянских земель и Червонной Руси с Угорскою Русью и Буковиною (ныне эти земли в совокупности образуют то, что принято называть Западной Украиной — прим. авт). Особенно это заметно у так называемых „либералов“, которые или относятся к западнославянским землям и зарубежной Руси (т. е. входившим в состав Австро-Венгрии территориям современной западной Украины — Прим. авт.) совсем отрицательно, или повторяют о них взгляды польских, немецких, мадьярских, французских и др. газет. Из этого выходит, что <…> русские, когда говорят о западных славянах, то рассуждают о чехах, как немцы, о хорватах, как мадьяры, о болгарах, как греки и даже как турки. „Сытый голодного не понимает.“ Кроме этого в русских либеральных газетах видно, что там пишут поляки, армяне, немцы, жиды (нужно понимать, что в устах галичанина Мончаловского это слово не несло какого-то подчеркнуто негативного значения и было нормой словоупотребления того времени — Прим. авт.), но русских не видно. Это вообще, а что касается „Санкт-Петербургских Ведомостей“, то мы не раз с удивлением встречали в этой газете статьи, в которых поляки, и то сторонники воссоздания „ягеллонской Польши“, особенно во время эры „примирения“, и армяне, сторонники армянского сепаратизма, „ничтоже сумняшеся“ выражали свои сепаратистские стремления»{12}.

Примечательно, что основными локомотивами русского движения в Галиции были униатские священники, принадлежавшие к церковной организации, контролируемой Ватиканом, на которую Россия практически никак повлиять не могла. Как отмечает современный российский историк Алексей Миллер, придерживающийся по белорусскому и украинскому вопросам вполне «политкорректных» взглядов, «в XIX веке настолько значительная часть униатских священников была в лагере русофилов, что Вена и Ватикан в начале 1880-х годов были вынуждены организовать тотальную чистку униатского духовенства и провести реформу местных семинарий»{13}.

Подобное поведение Вены и Ватикана говорит о том, что они рассматривали русское движение в Галиции как серьезную для себя проблему. Таким образом, данное движение, очевидно, имело существенный размах, что вряд ли было возможным, будь оно исключительно искусственным продуктом внешнеполитических интриг России.

О внутренних источниках русского движения в Галиции и о значении для этого процесса униатской церкви писал О. А. Мончаловский: «Именно в русской церкви, хотя и униатской, и среди ее верных, под соломенными крышами, тлела искра национальной мысли; церковь отделяла русский народ не только от костела, но и от польской национальности, церковь сохраняла русский язык и русское письмо и оберегала национальные предания. В церковных службах св. Владимиру, св. Ольге, св. Борису и Глебу и другим нашим национальным святым и священники, и народ читали и слышали о „русском роде“, а это с живыми преданиями и рассказами, ходившими в народе о Киеве, о Почаеве и других русских городах и местах благочестивого паломничества, о казацких войнах с Польшею и т. п. создавало в умах галичан образ Руси и утверждало их о племенной к ней принадлежности».{12}

Таким образом, запрос на общерусскую идеологию формировался в первую очередь внутренними закономерностями развития Белоруссии и Украины. Политика России могла способствовать развитию этого движения, но не была его первоисточником и «творцом».

Это позволяет говорить о том, что историко-культурная связность восточнославянских земель, сложившаяся в древнерусский период, сохранялась и после упадка Киевской Руси и вхождения ее отдельных частей в разные государственные образования.

Культурный и информационный обмен между частями Руси продолжался, несмотря на многовековое политическое разделение. Давние традиции историко-культурной связности, выдержавшие испытание временем и политикой, закономерно сформировали запрос на объединительную национальную идею в Новое время.

В то же время, разрушение Киевской Руси под ударами монгольских орд и вхождение отдельных русских земель в состав разных государственных образований закономерно способствовали зарождению дезинтеграционных тенденций. Однако эти тенденции не носили того плавного и поступательного характера «от древнерусской народности к трем восточнославянским нациям», как это представляла советская концепция истории. С распадом Киевской Руси исторический процесс на западнорусских (белорусских и украинских) землях обрел нелинейный и турбулентный характер, когда интеграционные и дезинтеграционные тенденции развивались параллельно, что вело к их неизбежному столкновению.

Природа белорусско-украинского сепаратизма

Говоря о дезинтеграционных тенденциях, не следует забывать, что эти тенденции были, прежде всего, связаны не с неким «особым путем», отличным от России, выбранным Белоруссией и Украиной, а с попаданием Западной Руси в зону польско-католического геополитического и культурного влияния. Именно это влияние и было основным фактором, оказывавшим «возмущающее» воздействие на самосознание предков белорусов и украинцев. Причем это воздействие было двояким.

С одной стороны, польско-католический экспансионизм порождал сопротивление западнорусского православного населения и побуждал его искать помощи и поддержки у набиравшего силы Московского государства. Таким образом, польская экспансия парадоксальным образом стимулировала контакты между Западной и Восточной (Московской) Русью и не давала «угаснуть» идее общерусского единства. Более того, нарастающее давление со стороны католиков способствовало росту престижа и авторитета Московского государства — защитника православных — в глазах западнорусов. Благодаря этому общерусская идентичность из «киевоцентричной» постепенно становится «москвоцентричной».

Итогом этих тенденций и стала общерусская национальная идея, причем, как было показано выше, свое развитие она получила не только на западнорусских землях в составе Российской империи, но и в Галиции и Карпатской Руси, подконтрольных Австро-Венгрии.

К этому времени окончательно оформляется «москвоцентричный» характер русской идентичности. Неслучайно именно в XIX веке Александр Сергеевич Пушкин Пушкин произнесет сакраментальную поэтическую фразу «Москва! Как много в этом звуке для сердца русского слилось». Великороссия становится геополитическим и культурным лидером русского мира. Созданные здесь культурно-языковые стандарты начинают восприниматься как образцы людьми русской ориентации в Западной Руси.

Белорусский и украинский (малорусский) языки воспринимаются как провинциальные региональные варианты общерусского языка, литературным стандартом которого становится созданный на преимущественно великорусской основе язык «московско-петербургского» периода. Подобное восприятие не несло в себе ничего обидного и унизительного для белорусов и украинцев/малорусов, отражая объективное для того времени соотношение культурных потенциалов трех частей исторической Руси.

Особо следует подчеркнуть, что общерусская идея вовсе не отказывала белорусскому и малорусскому/украинскому языку в праве на существование и развитие и вполне лояльно относилась к существованию региональных литературных норм.

В отличие от белорусского и украинского национализма, видевших в распространении русского литературного языка в Белоруссии и Украине угрозу местным языкам, общерусская идея рассматривала сосуществование общерусской литературной нормы наравне с местными наречиями как органичное и взаимодополняющее.

В чем-то общерусская языковая доктрина перекликалась с чехословакизмом и его концепцией чехословацкого языка, включающего два варианта литературной нормы.

Вот как, в частности, формулировал свой взгляд на соотношение белорусского и русского литературного языков западнорусский лингвист и этнограф Ефимий Федорович Карский: «Литература белорусская, отличающаяся жизненностью, как провинциальная, будет существовать и развиваться. Что же касается белорусского языка, которым говорит простой народ, то, желая ему всякого процветания в будущем даже до мирового значения, я по вопросу о введении его сейчас в науку как языка высшего и даже среднего преподавания держусь приблизительно такого же взгляда, какой был высказан в последнее время и одним беспристрастным поляком (проф. И. А. Бодуэном-де-Куртенэ), именно, „что белорусский язык столь близок к языку великорусскому, что ему вряд ли удастся удержаться рядом с этим последним. Для нужд изящной литературы и для нужд науки, белорусы будут, вероятно, пользоваться и впредь языком, выросшим на великорусской почве“ — прибавим от себя — не без участия других русских наречий, в том числе и белорусского»{14, c. 648}.

Таким образом, общерусская национальная идея была объективным следствием этнополитических процессов на пространстве исторической Руси, свидетельствующим, что культурная связность этого пространства никогда не прерывалась.

С другой стороны, длительное господство Польши в Западной Руси способствовало упадку и ослаблению западнорусской культуры, вытеснению людей русской ориентации из политической и культурной жизни государства, стимулировало польскую ассимиляцию местного населения, прежде всего, аристократии.

Рост католического экспансионизма способствовал оттоку значительной части русских православных элит в Московское государство. Так, после Кревской и Городельской уний, зафиксировавших привилегированное положение католиков, произошел массовый исход русских князей, включая обрусевших Гедиминовичей, в Москву. Впоследствии многие видные западнорусские православные деятели, такие, как Симеон Полоцкий, также предпочитали эмиграцию в Москву политической борьбе с польско-католическим экспансионизмом у себя на родине.

Все это снижало «иммунитет» западнорусского общества, подрывало его способность к сопротивлению культурной и политической экспансии с Запада. Кроме того, ситуация в Великом княжестве Литовском и Речи Посполитой способствовала выдвижению на первые позиции в западнорусском обществе конформистов, готовых пожертвовать ради политического благополучия традиционной религиозной и культурно-языковой идентичностью.

Все это способствовало глубокому упадку западнорусской культуры в XVII–XVIII веках.

Западнорусская культура низводится на уровень «попа и холопа», облик же «высокой» культуры определяет полонизированная аристократия и мелкая шляхта.

Имена многих видных деятелей польской культуры и истории этого периода связаны с территорией нынешних Белоруссии и западной Украины, что порождает в польском сознании восприятие этих земель как «своих». Кардинально преобразуется культурный ландшафт — в этот период архитектурный облик Западной Руси в значительной степени определяется католическими костелами и монастырями, помпезными зданиями иезуитских коллегиумов, усадьбами польских помещиков и тому подобным. Большинство архитектурных памятников, сохранившихся на территории Белоруссии, относятся именно к «польскому» периоду, что нередко создает искаженное представление об истории и культуре страны.

Мощное польское присутствие существенно осложняло и тормозило интеграцию Западной и Восточной Руси в рамках Российской империи. Поляки грезили о возрождении Речи Посполитой в ее «исконных» границах и стремились заручиться поддержкой среди западнорусского населения, агитируя его в пропольском и антироссийском духе. Несмотря на то, что в XIX веке. Западная Русь уже входит в состав России, здесь по-прежнему идет ожесточенная борьба за умы и сердца западнорусов.

Помимо собственно поляков и ополяченных, в Западной Руси сложились группы с деформированной «переходной» идентичностью, явившиеся продуктом неполной, незавершенной полонизации.

Они во многом утратили связь с русской традицией, но в то же время все еще сохраняли особую «местную» идентичность, отличную от общепольской.

Формированию подобной «переходной» идентичности, в частности, поспособствовало униатство. Уния в свое время была попыткой компромисса определенных западнорусских кругов между лояльностью польско-литовскому государству и сохранением русской идентичности. В конечном счете, уния превратилась в очередной инструмент полонизации, в то же время, сохраняя многие элементы православной обрядовости и старой русской идентичности и не давая униатам окончательно слиться с поляками. Это, в свою очередь, способствовало по мере ослабления Польши возникновению в униатской среде русофильского течения, лидеры которого во главе с епископом Иосифом (Семашко) осуществили в 1839 году воссоединение унии с православием.

В то же время, очевидно, что последствия унии сказывались еще долго после ее формальной ликвидации. Сохранялась определенная отчужденность и напряженность между «древлеправославным» и бывшим униатским населением. Поэтому неудивительно, что бывшая униатская среда становится весьма благодатной для сепаратистских белорусского и украинского проектов, направленных против как русского, так и польского присутствия.

Помимо бывших униатов, к этой группе следует отнести и определенную часть мелкопоместной шляхты, сильно полонизированной, но сохранившей связь с местной «почвой». Эта группа впитала в себя все предубеждения польской культуры против России; в то же время, увлекшись местным этнографическим и фольклорным своеобразием, многие ее представители начали противопоставлять себя и полякам. Именно из этой социальной категории вышли многие отцы-основатели белорусской литературы — Викентий Дунин-Марцинкевич, Франциск Богушевич, Янка Купала и прочие.

Появлению белорусского и украинского сепаратизма способствовала также и социально-политическая обстановка в Российской империи, связанная со сложностью и запутанностью «крестьянского вопроса».

Разрешение антагонизма между малочисленным, однако наиболее влиятельным дворянским сословием, составлявшем опору самодержавия, и бесправным положением крестьянского сословия, к которому принадлежала основная масса населения империи, было основной болевой точкой российской общественно-политической жизни XIX — начала XX веков. Реформа 1861 года несколько сняла напряжение, но так и не смогла снять сам «крестьянский вопрос» с повестки дня. Как следствие, в среде интеллигенции начинают развиваться всевозможные радикальные течения народнического и социалистического толка, направленные на «освобождение» крестьян от имперского самодержавного «гнета».

Белорусско-украинский сепаратизм стал во многом одним из проявлений этого протестного народнически-социалистического движения. Характеризуя механизмы зарождения украинского национализма, российский историк Олег Неменский отмечает, что «именно на идее „хождения в народ“ и вырос в Малороссии свой сельский национализм. Этому способствовало и то, что оторванная от городской среды старая сельская культура сохраняла заметное своеобразие различных исторических регионов, в культуре верхов почти не выраженное. А в условиях продолжительного господства крепостнических отношений село было более архаичным, чем где-либо в Западной Европе. Именно ситуация сильнейшего отрыва городской культуры от деревенской, общего признания необходимости „идти в село — искать корни нашей культуры“ позволила увидеть в региональном сельском диалекте нечто „исконное“ и требующее возрождения, а к городской культуре отнестись как к чему-то искусственному и наносному. Само слово „народ“ в русском языке обрело значение „сельского люда“, что разительно отличает русскую культуру от, например, польской, в которой слово „naród“ закрепилось за шляхтой. И если русское общество было озабочено вопросом, как вернуть в „народ“ культурные верхи общества, то польская мысль одновременно с этим трудилась над вопросом, как включить в „naród“ большие сельские массы, проявившие свою пассивность и безразличие к национальным задачам во время польских восстаний»{15}.

Сказанное в полной мере может быть отнесено и к Белоруссии.

Таким образом, идея «освобождения» крестьянства, увлечение региональным сельским этнографическим колоритом, общий протестный и негативистский настрой в отношении империи определенных слоев интеллигенции породили в Белоруссии и на Украине сепаратистские движения.

Эти движения вслед за Неменским правомерно охарактеризовать как «сельский национализм», основанный на поэтизации местного сельского фольклорно-этнографического своеобразия и противопоставлении этого своеобразия общерусской городской культуре. На первых порах оба национальных движения, «левые», «социалистические» по своей сути, концентрировались преимущественно на текущей социальной проблематике, будучи мало озабоченными конструированием национально-исторических мифов. В фокусе как белорусской, так и украинской литературы, возникших в этот период, был простой крестьянин, «мужик», и его бытовые трудности, порожденные несправедливым социальным порядком империи. Эта особенность — концентрация на «тяжкой доле мужика» — позволила охарактеризовать западнорусскому лингвисту и этнографу Евфимию Карскому современную ему белорусскую литературу как «ноющую».

Впоследствии, осознав необходимость создания собственного исторического мифа, белорусское и украинское движение столкнулись с серьезными проблемами.

В отличие от общерусского национального мифа, опиравшегося на солидную научную доказательную базу, обосновать многовековое бытие самостоятельных белорусского и украинского народов, было практически невозможно.

Тем более было невозможно обосновать стремление этих народов к государственному суверенитету.

Украинское движение имело определенную историческую мифологию, связанную с казачьим движением XVI–XVII веков, однако закономерно буксовало, пытаясь продлить «украинскую» историю еще дальше в прошлое, где «Украина» неизбежно «растворялась» в Руси. Это привело к неуклюжим попыткам объявить древнерусское прошлое исключительным достоянием Украины, предпринятым исторической школой Михаила Грушевского и «творчески» развиваемых на современной Украине.

В советское время эту проблему попытались решить посредством концепции распада древнерусской народности на три самостоятельных восточнославянских этноса, примерной датой распада был объявлен XIV век.

В белорусском национальном движении дела с исторической мифологией обстояли еще хуже.

Об этом свидетельствует вся ранняя белорусская литература, бывшая абсолютно неисторичной и сконцентрированной исключительно на сельском микрокосме «мужика».

Собственно, само использование этнонима «белорусы», заимствуемого из общерусской триады великорусы-малорусы-белорусы, говорит об «исторической нищете» белорусского национализма.

Одной из первых ярких попыток создания белорусского исторического мифа можно считать известное стихотворение Максима Богдановича о «литовской Погоне», в котором обосновывается преемственность Белоруссии по отношению к Великому княжеству Литовскому. Однако проблема литвинского мифа заключалась в том, что в тот период он являлся «панской» идеологией, то есть региональной идеологией местных польских помещиков, чья идентичность выражалась по формуле «роду литовского, нации польской». Учитывая, что в образе «польского пана» воплощалось чуждое для белорусского «мужика» угнетающее социальное начало, перспективы усвоения белорусским крестьянством «литвинской» мифологии были, по меньшей мере, сомнительными.

Кроме того, «литвинскую» мифологию активно использовал и адаптировал к своим нуждам литовский этнический национализм. «Литвинский» миф, неразрывно связанный с местной традицией католицизма, был вполне органичен как для поляков, так и для литовцев; для белорусов, несмотря на многовековое пребывание в составе Великого княжества Литовского (ВКЛ), «литвинская» идея так и осталась чуждой.

Тем не менее, поскольку помимо ВКЛ русской идее в Белоруссии ничего больше противопоставить нельзя, белорусские националисты с маниакальным упорством возвращаются к «литвинским» мифам, пытаясь присвоить историческое наследие этого государства примерно так же, как «свидомые украинцы» пытаются «украинизировать» Древнюю Русь.

Наконец, еще одним фактором, подпитывавшим как белорусское, так и украинское движение, была своеобразная психологическая мотивация. Белорусское и украинское движения наибольшую активность проявили в литературно-художественной сфере. Однако их критики из общерусского лагеря всегда отмечали низкое качество литературных произведений на белорусском и украинском языке. Они объясняли это тем, что побудительным мотивом к созданию белорусской и украинской литературы явилась именно посредственность литераторов, не выдерживающих конкуренцию в общерусском культурном пространстве.

Вот как это сформулировал российский общественно-политический деятель, белорус по происхождению Иван Солоневич: «Я — стопроцентный белорус. Так сказать, „изменник родине“ по самостийному определению. Наших собственных белорусских самостийников я знаю как облупленных. Вся эта самостийность не есть ни убеждение, ни любовь к родному краю — это есть несколько особый комплекс неполноценности: довольно большие вожделения и весьма малая потенция — на рубль амбиции и на грош амуниции. Какой-нибудь Янко Купала, так сказать белорусский Пушкин, в масштабах большой культуры не был бы известен вовсе никому. Тарас Шевченко — калибром чуть-чуть побольше Янки Купалы, понимал, вероятно, и сам, что до Гоголя ему никак не дорасти. Лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме. Или — третьим в деревне, чем десятым в Риме.

Первая решающая черта всякой самостийности есть ее вопиющая бездарность. Если бы Гоголь писал по-украински, он так и не поднялся бы выше уровня какого-нибудь Винниченки. Если бы Бернард Шоу писал бы на своем ирландском диалекте — его бы никто в мире не знал. Если бы Ллойд Джордж говорил только на своем кельтском наречии — он остался бы, вероятно, чем-то вроде волостного писаря. Большому кораблю нужно большое плавание, а для большого плавания нужен соответствующий простор. Всякий талант будет рваться к простору, а не к тесноте. Всякая бездарность будет стремиться отгородить свою щель. И с ненавистью смотреть на всякий простор»{16}.

Возможно, Солоневич излишне резко оценил литературные дарования Янки Купалы и его соратников, однако то, что мотив «лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме» был весьма привлекателен для многих литераторов «средней руки», представляется вполне правдоподобным.

Таким образом, возникновение белорусского и украинского движений в Новое время было обусловлено рядом причин. Это и «возмущающее» воздействие со стороны Польши, стремившейся сохранить Западную Русь в зоне своего геополитического влияния, и неразрешенность «крестьянского вопроса», региональным проявлением которого был в том числе белорусско-украинский сепаратизм, и, наконец, субъективные причины психологического свойства, побуждавшие отдельных региональных деятелей (прежде всего, литераторов «средней руки») противопоставлять себя как империи, так и большой русской культуре в целом.

Следует отметить, что само по себе наличие автономистских и сепаратистских тенденций, а также напряженность в отношениях между центром и регионами — явления вполне нормальные и закономерные для такого крупного и внутренне разнообразного государства, как Россия. Белорусский и украинский сепаратизмы в этом отношении не были уникальны и стояли в одном ряду с другими русскими региональными сепаратизмами, заявившими о себе к началу ХХ века — сибирским областничеством или сепаратизмом донского казачества, который убедительно описал в своем выдающемся романе «Тихий Дон» Михаил Шолохов.

Украинский и белорусский сепаратизмы отличались от двух последних лишь тем, что заявили о себе гораздо громче в связи со специфическим положением Западной Руси на геополитическом и цивилизационном пограничье. «Возмущающее» воздействие со стороны внешних сил — не только Польши, но также Австрии и Германии — оспаривавших геополитическое лидерство России на этой территории, было важным фактором, подливавшим масло в огонь местных сепаратизмов. Это придавало им большую значимость и заметность в сравнении с аналогичными по своей сути сибирским или донским сепаратизмами, подобной «подпитки» не имевшими.

Таким образом, белорусский и украинский национализм можно рассматривать как «обычные» русские региональные сепаратизмы, получившие в силу стечения исторических обстоятельств гипертрофированное развитие.

Но даже несмотря на эту гипертрофию они, очевидно, не обладали должным конкурентным потенциалом, чтобы на равных бросить вызов большой русской культуре. В том числе по причине того, что «игры в национализм» нередко становились уделом посредственностей, неспособных реализоваться в масштабах русской Большой культуры.

Если бы сбылось известное пророчество Петра Столыпина о 20 годах покоя для России, белорусский и украинский сепаратизм, скорее всего, остались бы на уровне безобидных региональных движений, вполне характерных для крупной внутренне неоднородной страны. Однако 20 лет покоя, которые стали бы залогом успешного, мирного и эволюционного развития, Россия не получила. Ввязывание страны в Первую мировую войну обострило все внутренние конфликты и противоречия, что привело к скатыванию в катастрофу революции. Революционные потрясения привели к кардинальной смене политико-идеологического фона в России, что непосредственно отразилось и на решении национального вопроса в Западной Руси.

Советский инкубатор наций

В результате Февральской революции к власти в Петрограде приходит фрондерская интеллигенция левых взглядов, видевшая в царской России «тюрьму народов» и мечтавшая о ее переустройстве в федерацию национальных республик. Благодаря этому обстоятельству украинские и белорусские националисты получили неожиданную поддержку из Центра в лице нового революционного правительства.

Кроме того, революционеров и националистов объединял общий страх возможной контрреволюции, что делало политический союз между ними еще более прочным и закономерным.

Поэтому власть на «национальных окраинах» России после Февральской революции быстро переходит в руки местных националистических деятелей. И если белорусское движение так толком и не смогло воспользоваться предоставленным ему революцией шансом, заявив о «государственном самоопределении» Белоруссии только в 1918 году, уже в условиях немецкой оккупации, то более сильное и организованное украинское движение, к тому же, имевшее мощный плацдарм в австрийской Галиции, развернуло кипучую политическую активность уже в 1917-м.

Февральская революция, существенно усилив позиции украинских и белорусских националистов, вместе с тем, не означала окончательной победы отстаиваемых ими национальных проектов над общерусской идеей. Как представляется, полная суверенизация Украины и Белоруссии в этот период была маловероятна. Националисты, воспользовавшись благоприятной конъюнктурой и получив определенные властные полномочия, вместе с тем, по-прежнему не пользовались массовой и безоговорочной поддержкой.

Если предположить, что Временному правительству удалось бы взять под контроль ситуацию в стране, созвать Учредительное собрание, Украина и Белоруссия, скорее всего, получили бы ту или иную форму автономии в составе новой демократической России. Однако в случае создания стабильной демократической системы здесь сохранялась бы значительная прослойка общерусски ориентированной интеллигенции, которая не позволила бы националистам осуществить программу тотальной украинизации и белорусизации. Соответственно, общерусский дискурс по-прежнему присутствовал бы в поле публичной политики и общественного сознания, а общерусская культура своим «гравитационным полем» гасила бы попытки националистической сепарации.

Реализация националистических чаяний требовала максимально возможного устранения «гравитационного поля» общерусской культуры и создания тепличных условий для нежизнеспособных в естественной конкуренции белорусского и украинского проектов.

Такие условия могли быть созданы только насильственным путем в случае полного государственного коллапса России и установления над Белоруссией и Украиной жесткого контроля авторитарной внешней силы, способной изолировать их от русского влияния.

Очевидно, именно на такой сценарий рассчитывали белорусские и украинские деятели, посылая верноподданнические депеши немецкому кайзеру; этот же расчет лежал в основе националистического коллаборационизма во время второй мировой войны.

Однако в реальности случилось иначе.

Силой, обеспечившей националистам тепличные условия, стало не иностранное государство, а российская партия большевиков.

Большевики, пришедшие к власти после Октябрьской революции, отличались крайним неприятием общерусской идеи, рассматривая ее как форму «великодержавного шовинизма» господствующей нации, осуществляющей колониальное угнетение прочих народов России, включая белорусов и украинцев. В своей позиции по национальному вопросу большевики руководствовались классовой теорией, перенося концепцию классовой борьбы и на национальные отношения [17.

Как и классы, нации подразделялись большевиками на угнетаемые (т. е. объекты колониальной эксплуатации) и угнетающие (империалистические нации, эксплуатирующие колонии в своих эгоистических интересах). В связи с этим национальные движения «угнетаемых» наций оценивались как по определению прогрессивные и ориентированные на социалистическую революцию, поскольку основной задачей таких движений является устранение капиталистической эксплуатации со стороны наций-угнетателей.

Соответственно, национализм «угнетающих» наций был в большевистской трактовке явлением сугубо реакционным, направленным на поддержание и укрепление колониальной эксплуатации. Исходя из этого, задачей социалистической революции является поддержка национальных движений угнетенных народов и борьба с реакционным национализмом империалистических наций.

Применительно к бывшей Российской империи данная схема выглядела так: существует единственная угнетающая нация — великорусская, которая притесняет и эксплуатирует все остальные народности. Исходя из этой схемы, основной задачей большевиков становилась борьба с русским «великодержавным шовинизмом» и стимулирование национального развития «угнетенных» народностей.

Советский Союз рассматривался ранними большевиками как прообраз будущей мировой социалистической федерации: свободного объединения национальных республик, связанных общими социально-политическими идеалами и социалистическим (впоследствии — коммунистическим) способом производства. Создание социалистического государства, в котором «угнетенные» народности получили свободу национального развития, по мысли большевиков, должно было стимулировать развитие освободительного движения угнетенных народов во всем мире и, таким образом, приблизить мировую социалистическую революцию.

Подобная национальная доктрина закономерно обусловливала поддержку большевиками белорусского и украинского национальных движений, а также борьбу с общерусской концепцией как проявлением российского «великодержавного шовинизма», направленного на национальное угнетение и ассимиляцию белорусов и украинцев.

В республиках разворачивается политика «коренизации», направленная на форсированную литературную обработку и кодификацию белорусского и украинского языков, а также на внедрение этих языков во все сферы жизни вместо русского. Несогласные с подобной политикой шельмуются как «великодержавные шовинисты». Сторонники общерусской идеи, расцениваемые как «контрреволюционный элемент», либо выдавливались в эмиграцию, либо физически уничтожались, либо сами добровольно уходили с публичного поля в целях личной безопасности.

Таким образом, общерусская доктрина практически вытесняется из публичного пространства и массового сознания. Общерусская идея получает свое дальнейшее развитие в белой эмиграции, где выходит немало работ, критикующих с общерусских позиций национальную политику большевиков, а также белорусский и украинский национализм{18; 19}. Однако внутри СССР эта концепция становится табуированной и предосудительной, более того, высказывать общерусские взгляды становится опасным для жизни. Вся культурно-просветительская и информационная сфера Белоруссии и Украины оказывается под контролем националистических деятелей; широкомасштабная индоктринация населения в национальном духе осуществляется посредством официальной пропаганды и системы школьного образования.

Таким образом, мировоззрение большевиков и основанная на этом мировоззрении национальная политика советской власти открыли невиданные ранее возможности для реализации белорусского и украинского проектов, устранив из политико-идеологического пространства основного их конкурента — общерусскую идею.

В то же время, «победа» национальных активистов оказалось пирровой.

Авторитаризм и склонность к насилию большевистской власти, сыгравшие им поначалу на руку, в 1930-е годы обернулась против них самих.

В этот период происходит переход от доктрины «экспорта революции» к доктрине «построения социализма в одной стране». Собственно, вся предыдущая политика в национальной сфере и была ориентирована на «экспорт революции». Обуздывая «великодержавный шовинизм» господствующей нации и поощряя развитие «угнетенных» народностей, СССР должен был служить путеводной звездой для всемирного освободительного движения порабощенных народов.

В 1930-е годы СССР перестает рассматриваться как модель Мировой федерации — идея «построения социализма в одной стране» требовала максимальной консолидации и централизации советской государственности, а также выработки особого советского патриотизма, превалирующего над национальными и региональными идентичностями. Чувство исторического оптимизма, связанное с ожиданиями скорой мировой революции, сменяется мрачным ощущением осажденной, угрожаемой со всех сторон крепости.

В этих условиях проведение дальнейшей «коренизации», стимулирующей развитие локальных национальных идентичностей в ущерб общегосударственной, начинает расцениваться как противоречащее и угрожающее общесоюзным интересам.

Как следствие, партийные и национально-культурные элиты, связанные с осуществлением «коренизации», в духе времени подвергаются чисткам и репрессиям.

Трагическому финалу национальных элит способствовало и изначальное несовпадение интересов центрального руководства компартии и национальных деятелей на местах. Если для центрального руководства национальный вопрос имел во многом второстепенное значение и рассматривался как одно из средств решения глобальной задачи построения социализма/коммунизма, то для национальных активистов на местах, напротив, национальный вопрос выходил на первое место, а создаваемые большевиками государственно-политические структуры использовались как инструмент «национального строительства».

В 1920-е годы. в руководство Белоруссии и особенно Украины нередко попадают люди, входившие до революции в социалистические партии небольшевистской направленности (т. н. «боротьбисты», «укаписты» и прочие). Кроме того, весомую роль играют и многие национальные активисты, ранее в принципе не замеченные в активной поддержке социалистических идей, но пошедшие на компромисс с советской властью. Все это создавало серьезный конфликтный потенциал между Центром и национальными партийными организациями, однако в условиях относительной внутрипартийной демократии 1920-х годов он более или менее успешно гасился.

В 1930-е годы, с возобладанием централизаторских тенденций, подобное положение признается нетерпимым, что приводит к масштабной «чистке» республиканских партийных аппаратов и интеллигенции от «националистических элементов». Целью этой «чистки» становится выдвижение на местах новых элит, безусловно лояльных Центру и ориентированных на выполнение задач, поставленных перед ними центральным руководством.

СССР как оплот и крепость мирового социализма в бессрочной осаде вражеских сил требовал принципиально иной легитимации, нежели СССР как, по сути, временное образование, прообраз мировой социалистической федерации, которая должна возникнуть после мировой революции, ожидаемой со дня на день. СССР превращался в долгосрочную геополитическую реальность, которая должна была обрести самоценность в глазах собственных граждан.

Иными словами, возникает запрос на советский патриотизм.

Вполне закономерно, что советское руководство не стало изобретать подобный патриотизм с чистого листа, а обратилось к смыслам и символам Российской империи (разумеется, адаптируя их под коммунистическую идеологию), на геополитической базе которой и возник СССР.

Постепенная реабилитация многих символов, традиций и обычаев дореволюционной России, а также знаковых персонажей российской истории (Суворов, Кутузов, Петр I) начинается в 1930-е годы и достигает своего пика в период Великой Отечественной войны, само название которой напрямую указывает на преемственность советской освободительной эпопеи событиям 1812 года, знаменовавшим собой воинский триумф Российской империи.

В послевоенную эпоху державническая идеология, основанная на памяти о войне, фактически заменяет собой утопическую коммунистическую идею, вера в которую слабеет год от года.

Все эти идеологические изменения отразились и на национальной политике в отношении восточных славян, в совокупности составлявших около 80 % жителей СССР.

С определенными оговорками можно говорить о том, что в послевоенном СССР произошел частичный возврат к общерусской доктрине, рассматривавшей восточнославянское население как основной оплот государства.

Формируется доктрина «трех братских народов», связанных общими этнокультурными корнями и внесшими свой ключевой вклад в советское государственное строительство. Свою лепту в концепцию «восточнославянского братства» внесла и мифология Великой Отечественной войны: основной кадровый резерв Советской Армии составляли именно восточные славяне, основной театр военных действий и «культовые» места боевой славы были также связаны прежде всего с тремя восточнославянскими республиками.

Сворачивание политики «коренизации» значительно ослабило искусственную поддержку националистических проектов в Белоруссии и на Украине. Благодаря этому поборники национализма во многом утратили возможность сопротивляться естественной «гравитации» русскоязычной культуры.

Интенсивная индустриализация и урбанизация, формирование единого народно-хозяйственного комплекса СССР, в рамках которого основным средством коммуникации был русский язык — все это способствовало массовому овладению белорусами и украинцами русским литературным языком. Учитывая прозрачность и размытость языковых границ, обусловленную близостью восточнославянских наречий, переход с сельского разговорного белорусского или украинского языка на русский литературный проходил безболезненно и незаметно.

Это является очередным свидетельством в пользу общерусской лингвистической доктрины, рассматривающей восточнославянские наречия и говоры как элементы единого языкового пространства.

В пользу этого говорит и возникновение таких явлений, как трасянка и суржик: разговорных просторечий, возникших в результате смешения русского и, соответственно, белорусского и украинского языков. Сама возможность такого смешения является наглядным доказательством отсутствия выраженной границы между этими языками.

Белорусский и украинский языки, само существование которых поддерживалось замкнутостью и изолированностью сельского образа жизни, стремительно утрачивали почву в условиях урбанистической цивилизации, жившей в ритме Большого культурного пространства. Эту печальную для себя ситуацию вынуждены были признавать и поборники «национальной идеи».

Вот что, в частности, писал «корифей» белорусской литературы Василь Быков о судьбе белорусского языка: «Будучи рожденным на сельских, лесных просторах, многие столетия выражавший душу и дух белорусского крестьянства, этот язык плохо адаптируется к новым, далеко не крестьянским условиям. Великолепно приспособленный к сельской природе, крестьянскому быту, он оказался чужим среди каменных громадин города, в бензиновом чаду урбанизированного общества» [цит. по 20, с.70].

Таким образом, в СССР происходила фактическая национальная интеграция восточных славян по общерусской модели.

Однако процесс этот шел во многом спонтанно, «самотеком», не будучи концептуально осмысленным, осознанным и признанным, что не позволило ему обрести логически завершенной формы. Несмотря на отказ от «коренизации» (то есть поддержки национализма в союзных республиках) в ее радикальных формах, советская власть так никогда окончательно и не отошла от «ленинской национальной политики», неотъемлемой частью которой и была эта самая «коренизация».

В отношении Белоруссии и Украины советская национальная политика пыталась сочетать две, по сути, несочетаемые вещи. С одной стороны, способствовать этнополитической консолидации восточных славян. С другой стороны, оберегать «национальную самобытность» белорусов и украинцев, понимаемую во вполне националистическом духе. По сути, это была попытка «скрестить» общерусскую идею с белорусским и украинским национализмом.

Так, идея «трех братских народов» несла в себе националистическое представление о русских, белорусах и украинцах как о трех отдельных этносах.

Понятие «русский», исконно бывшее общим, собирательным для всех восточных славян, сужается до обозначения только одной из этнических групп, в дореволюционной традиции известной как «великороссы». Называть белорусов и украинцев русскими отныне считается предосудительным и оскорбляющим их национальные чувства. Каждому из трех народов предписывалось иметь самостоятельную национальную культуру на основе «своего» языка. В то же время, все три народа объявлялись «братскими», т. е. стремящимися к политическому единству в рамках общего государства, «братство» обосновывалось во вполне общерусском духе апелляцией к Киевской Руси как общей исторической колыбели.

Результатом этой политики была продолжавшаяся на протяжении всего советского периода поддержка деятелей националистической ориентации, которые воспринимались как носители «братских» культурных традиций и в силу этого получали полное доминирование в сфере культуры.

Между тем, под маской творческих союзов «братских» писателей, театральных деятелей, художников и т. п. продолжала развиваться все та же националистическая, антирусская по своей природе традиция. Наиболее красноречиво она себя проявила в годы перестройки, когда ведущие белорусские писатели (В. Быков, А. Адамович, Р. Бородулин, Г. Буравкин и пр.), еще вчера клявшиеся в верности идеалам коммунизма, оказались в рядах Белорусского народного фронта — одиозной националистической организации, антисоветизм которой органически переплетался с русофобией.

Таким образом, возникал разрыв между объективно протекавшей интеграцией восточных славян на общерусской национальной основе и декларируемой государством национальной обособленностью, пусть и «братских», белорусского, русского и украинского народов. В результате происходила изоляция, геттоизация националистической гуманитарной интеллигенции, которая фактически оккупировала культурно-просветительскую инфраструктуру Белоруссии и Украины, однако совершенно не была востребована основной массой населения, ориентированной на пространство русскоязычной культуры.

Это способствовало усугублению фобий и комплексов, агрессии и ксенофобии в среде националистов: они винили Россию в ассимиляции и русификации белорусов и украинцев и одновременно видели себя в качестве этаких национальных «мессий», призванных возродить якобы погибающие нации.

В то же время, самосознание русскоязычного большинства оставалось размытым и неопределенным, поскольку открытое манифестирование русскости в Белоруссии и на Украине оставалось фактически под запретом.

Современность Западной Руси: что делать русским белорусам и украинцам?

Этнополитическая ситуация в восточнославянском регионе не может быть описана через аналогию с испано-португальской или немецко-нидерландской ситуацией, где происходило разделение связного этноязыкового сообщества между конкурентными и примерно равнозначными политическими центрами. Распад Древней Руси также привел к выделению двух новых геополитических пространств — Восточной и Западной Руси, однако взаимоотношения между этими двумя пространствами носили характер, принципиально отличный от испано-португальской или немецко-нидерландской ситуации.

Восточная Русь выдвинула новый политический и духовный центр — Москву. Этот центр начал претендовать на роль новой общерусской столицы вместо Киева. Со своей стороны, Западная Русь не смогла выработать устойчивых государственных и культурных форм, альтернативных восточнорусским, и, в конечном счете, оказалась в поле цивилизационного притяжения Москвы. Таким образом, можно говорить не о распаде Древней Руси на новые обособленные этнополитические образования, а о ее геополитическом переформатировании: место древней, первой столицы, Матери городов русских Киева занял новый политический и духовный центр — Москва.

В то же время, возмущающее воздействие со стороны Литвы и Польши (шире — всего западного мира), под властью которых длительное время находилась Западная Русь, не давало осуществиться взаимной интеграции двух половин Руси быстро и безболезненно. Результатом этого возмущающего воздействия стало зарождение сепаратистских белорусского и украинского движений, которые, однако, не обладали потенциалом, способным противостоять геополитическому и культурному притяжению России.

В советское время эти националистические проекты получили искусственную поддержку со стороны государства, в результате чего возникли белорусская и украинская республики, после распада СССР ставшие независимыми.

Однако само по себе образование белорусского и украинского государств вряд ли правомерно рассматривать как торжество национализма.

По большому счету, обе республики остаются государственными формами без национального содержания.

Цивилизационное притяжение России по-прежнему сильно, что серьезно ограничивает ресурсную базу изначально слабых националистических проектов, хотя потенциал их на Украине и в Белоруссии неодинаков.

Украинский национализм был изначально успешнее и сильнее белорусского, который, как полагают некоторые исследователи, во многом возник именно в подражание «украинскому брату». Очевидно, это связано с тем, что интеллектуальная жизнь на Украине изначально отличалась большей оживленностью в сравнении с Белоруссией.

В XIX веке на территории малороссийских губерний имелось два университета — Киевский и Харьковский. В Белоруссии в тот же период не было ни одного. Кроме того, на Украине, прежде всего, на Левобережье, имелась собственная интеллектуальная и политическая элита в лице потомков казацкой старшины, тогда как высшие слои белорусского общества были тотально ополячены. Благодаря этому условия для «вызревания» сепаратистской интеллигенции на Украине были изначально более благоприятны. Кроме того, мощным плацдармом украинского движения стала Галиция, где украинство поддерживалось австрийскими властями в пику как русофилам, так и полякам. В сочетании с репрессиями по отношению к местному русскому лагерю, это со временем превратило Галицию в оплот украинского национализма.

В советское время украинство, проигрывая русскому культурно-языковому влиянию в крупных городах, тем не менее, смогло укрепиться в малых городах и на селе. Как отмечалось выше, основным средством интеграции в русскоязычное культурно-языковое пространство широких масс белорусов и украинцев в советское время была индустриализация и урбанизация. Прежде всего, это касалось крупных промышленных центров, живших в ритме большого экономического и культурного пространства СССР. Однако малые города и особенно сельская местность все еще могли сохранять относительную патриархальную замкнутость, стимулы к интеграции в Большое пространство здесь были гораздо слабее.

Индустриальное освоение Украины было весьма неравномерным. Наиболее индустриализированным и урбанизированным еще со времен Российской империи был юго-восточный регион, историческая Новороссия. Соответственно, интегрированность в русскоязычное культурно-языковое пространство здесь была самой высокой. Центральная Украина была индустриально освоена гораздо слабее, большие массы населения здесь по-прежнему концентрировались в сельской местности и малых городах. Наконец, наименее индустриально освоенным регионом была Западная Украина. Именно эти слабо индустриализированные и относительно изолированные районы, опираясь на поддержку советской власти, и «освоил» украинский национализм.

Однако даже несмотря на наличие, на первый взгляд, внушительной базы в Центральной и особенно Западной Украине, украинство остается слабым неконкурентным проектом, живущим в постоянном страхе перед угрозой «русификации».

И этот страх вполне обоснован, поскольку, как отмечают многие исследователи, в том числе вполне украинской ориентации, востребованность русского языка на Украине продолжает расти, несмотря на все попытки государства повысить престиж и обеспечить доминирование украинского языка{21}.

В Белоруссии ситуация еще более однозначная. Советская индустриализация здесь имела гораздо больший охват, чем на Украине (в том числе за счет территориальной компактности и относительной малочисленности населения Белоруссии). В сочетании с изначальной слабостью белорусского национализма даже в сравнении с украинским это не оставляло данному проекту практически никаких шансов на успех. В результате националистический проект фактически так и не вышел за рамки «творческой» гуманитарной интеллигенции, сконцентрированной преимущественно в Минске.

Основная масса населения Белоруссии и более половины населения Украины, несмотря на «национальный суверенитет» своих государств, остаются в зоне цивилизационного и культурно-языкового тяготения России. В то же время, самосознание этих людей остается размытым, неструктурированным и мозаичным — советская и постсоветская национальная политика не дают оформиться полноценной русской идентичности. Ситуация «двоемыслия», когда декларируемая национальная (белорусская или украинская) идентичность сочетается с фактической принадлежностью к русскому культурно-языковому пространству, стала рутинной.

Таким образом, общерусская идеология остается объективно востребованной в Белоруссии и на Украине. За ней стоит историческая правда, объективные симпатии большинства населения, сила, мощь и широкий спектр возможностей, которые может дать только Большое культурное пространство.

Перед общерусски мыслящей интеллигенцией Белоруссии и Украины, которая сохранилась и выжила, несмотря на десятилетия гонений и запретов, стоит масштабная задача по возрождению полноценной западнорусской идентичности, сочетающей местное культурно-историческое своеобразие с принадлежностью к Большому русскому пространству.

ГЛАВА 2. ЯЗЫКОВОЙ СЕПАРАТИЗМ БЕЛОРУССИИ

Slavia Latina и Slavia Ortodoxia: католические и православные славянские языки

Языковой вопрос является одним из самых спорных и запутанных для белорусского общества. Запутанность эта, как представляется, объясняется той драматической ситуацией цивилизационного пограничья, в которой пребывают белорусские земли на протяжении многих столетий. Ситуация цивилизационного пограничья здесь развивается в двух основных плоскостях: этноязыковой и конфессиональной.

С точки зрения этноязыковой здесь происходит столкновение восточнославянской (русской) и западнославянской (польской) языковых стихий. С конфессиональной точки зрения Белоруссия является ареной взаимодействия и противостояния двух основных ветвей христианства — православия и католичества. Очевидно, что этноязыковые и конфессиональные факторы здесь взаимосвязаны и взаимообусловлены. Польское начало однозначно отождествляется с католицизмом, русское — с православием: недаром на бытовом уровне обе ветви христианства имеют четкие этнические маркеры, выступая как польская и русская вера соответственно.

Русские и поляки — народы, в наиболее концентрированном виде выразившие два противоположных цивилизационных начала в славянском мире. Поэтому их столкновение не могло не обрести острого и драматического характера.

Белоруссия, изначально входившая в восточнославянское (русское) языковое и конфессиональное пространство, оказалась на передовой этого конфликта, превратившись в пограничную, буферную зону, где происходило не только столкновение, но и взаимопроникновение, диффузия русского и польского начал.

Такая гибридизация могла носить сугубо внешний, поверхностный характер. Примером может служить архитектура многих белорусских православных церквей, которые в условиях политического доминирования католицизма были вынуждены «мимикрировать» под костелы (как, например, собор Петра и Павла в Минске или церковь Святого Духа в Вильне). Однако оба названных храма оставались оплотами православия, несмотря на отсутствие характерных признаков конфессиональной принадлежности в своем внешнем облике. В то же время, возникали и более глубинные по своей природе гибриды, как, например, церковная уния, появление которых вызывало дополнительные конфликты и противоречия.

Ситуация пограничности сказалась и на развитии языковых процессов, где также происходило сложное взаимодействие и гибридизация языковых систем.

Прежде, чем говорить о взаимодействии восточнославянской (русской) и западнославянской (польской) языковых систем в Белоруссии, следует сказать несколько слов о самом разделении славянских языков на восточные и западные, а также об эволюции славянских языков в целом.

В соответствии с современными представлениями, все славянские языки имеют общего предка — так называемый праславянский язык. Причем распад этого праславянского языка не был завершен даже в историческую эпоху, когда существовало древнерусское государство.

Как отмечает современный российский лингвист А. Зализняк, «языковые различия между всеми славянскими племенами, скажем, в XI в. с чисто синхронической точки зрения не выходят по своему масштабу за рамки междиалектных различий, существующих внутри любого современного языка. Взаимное понимание между всеми славянами в это время еще не составляло особых трудностей. С этой точки зрения мы вправе говорить еще и в XI в. о позднем праславянском языке и его диалектах»{22, c. 7}.

Таким образом, говорить о членении славянских языков на восточные, западные и южные в тот период не имеет смысла, так как все они были, по сути, диалектами единого праславянского языка. Это подтверждают и летописные источники, зафиксировавшие факты общения между древними русичами и поляками без посредства переводчика.

Что означало праславянское языковое единство? Оно означало наличие у всех славян более или менее единообразной лексики, фонетики (звуковой строй языка) и грамматики. Распад праславянского языка был связан с неодинаковым развитием этих пластов у разных групп славян. В результате этого процесса выделилось три группы славянских языков — восточная, западная, и южная.

Изменение лексики было связано как с наплывом иностранных заимствований, неодинаковых для разных славянских народов, так и с трансформацией древней общеславянской лексики. Так, часть такой некогда общеславянской лексики отдельными славянскими языками могла быть попросту утрачена, вытесненная иностранными заимствованиями. Другие слова меняли смысловые оттенки, вплоть до того, что одно и то же слово в двух славянских языках могло приобрести прямо противоположное значение.

Например, слово «черствый», обозначающее в русском языке несвежий, в чешском имеет обратный смысл (т. е. черствый хлеб по-чешски — это свежий хлеб). Слово «овощи» в чешском и польском означает то, что в русском называют заимствованным словом «фрукты» (овощи в русском смысле чехи называют zelenina). Слово «вонь», обозначающее в русском резкий неприятный запах, в праславянском имело нейтральное значение, обозначая просто запах (рудиментом этого древнего значения в русском языке является слово «благовоние»). Примеры можно продолжать.

Происходили изменения и в грамматическом строе. Так, праславянский язык имел сложную систему прошедших времен глагола, аналогичную германским языкам. Большинство славянских языков, за исключением болгарского, ее утратили. Болгарский и, в меньшей степени, другие южнославянские языки развили черты аналитизма — появление артикля, утрата падежных форм существительных. У западных и восточных славян язык сохранил синтетический строй.

Наконец, фонетика — в звуковом строе у разных групп славян также происходили достаточно глубокие изменения, способствовавшие фрагментации славянского языкового пространства.

Внутри праславянского языкового единства предки западных и восточных славян были особенно близки. Собственно, в тот период они представляли собой единый этнический массив, на западе ограниченный германским миром, и постепенно растекавшийся по Восточно-Европейской равнине на восток, юг и север. По распространенной версии, ряд племен, легших в основу древнерусской народности (вятичи, радимичи, кривичи) имеют лехитское (то есть западнославянское в современном понимании) происхождение, что также указывает на отсутствие значимых различий между западными и восточными славянами.

Вполне возможно предположить, что в случае образования государства, которое бы контролировало весь ареал обитания западных и восточных славян или большую его часть, само это деление не возникло бы.

Однако по мере интеграции древних славянских варваров в цивилизованный христианский мир происходит их политическое и конфессиональное размежевание. Собственно, именно конфессиональная граница положила начало размежеванию западных и восточных славян.

Таким образом, понятие западных и восточных славян — не только сугубо языковое, но и цивилизационное, причем языковое размежевание было тесно переплетено и во многом обусловлено более общими процессами размежевания между Slavia Latina и Slavia Orthodoxa.

Конфессиональное размежевание обусловило взаимное отчуждение между славянами, принявшими разные номинации христианства. Конфликт между католицизмом и православием закономерно переносился и на славянскую почву. В среде католиков-славян формировался взгляд на православных единоплеменников как на «схизматиков» (со всеми вытекающими отсюда негативными коннотациями); православные отвечали «латинянам» взаимными чувствами.

Появившееся чувство отчужденности между славянами-католиками и православными характеризует возникшая на древней Руси поговорка «сгинуть между ляхом и чехом» (именно так, по летописному преданию, сгинул Святополк Окаянный), то есть «ляхи и чехи» были для православного русича воплощением чего-то чуждого и далекого.

Этот культурный барьер закладывал предпосылки и для языкового размежевания. Языковая эволюция у славян-католиков и православных пошла разными путями. Это касается как внутриязыковых изменений, обусловленных логикой развития самого языка, так и изменений, обусловленных нелингвистическими факторами.

К первым, как отмечалось выше, относятся в первую очередь трансформации общеславянской лексики, грамматики, а также звукового строя. Так, среди отличительных фонетических особенностей у восточных славян можно назвать развитие полногласий оло/оро/ере (молоко, ворота, берег), подвижное ударение, отсутствие различения гласных по долготе. У западных славян (как и у южных) на месте восточнославянских полногласий — неполногласные звукосочетания.

Проиллюстрировать это различие можно на примере восточнославянских и польских наименований белорусских городов. Восточнославянские полногласные топонимы Городня, Берестье, Новогородок, Дорогичин трансформировались под польским влиянием в неполногласные Гродно, Брест, Новогрудок, Дрогичин. У западных славян сохранились дифтонги (в первую очередь, у чехов), имеются носовые звуки (у поляков), характерно фиксированное ударение, присутствует различение коротких и долгих гласных. Разумеется, это далеко не полный перечень восточно— и западнославянских языковых особенностей, однако для общего представления этого достаточно.

Не менее, а в символическом плане — более значимыми являются языковые различия, обусловленные культурно-цивилизационными факторами. Христианство на протяжении столетий было для славян, как и для других народов Европы, основным культурообразующим фактором, что не могло не сказаться и на развитии языка. Причем для Slavia Latina и Slavia Orthodoxa эти процессы имели сущностную специфику.

Принятие католицизма западными славянами означало их погружение в мир латинской культуры. Наиболее наглядным следствием этого становилось принятие латинского алфавита. Латинский язык, который для западного мира долгое время оставался основным «языком цивилизации», оказал большое влияние на формирование всех западноевропейских языков, в том числе и славянских. Поэтому латинские заимствования, прежде всего, в сфере богословско-религиозной, абстрактных, юридических, научных понятий в таком культурном контексте были неизбежными.

Не менее значимым источником заимствований для западных славян становился немецкий язык. В отличие от латыни, заимствования из которой были связаны преимущественно с абстрактными, «высокими» понятиями, немецкие заимствования касались, в первую очередь, экономической, финансовой, военной, бытовой сферы, городского управления. Это было связано с высоким уровнем экономического, технологического и военно-политического развития немецких государств, бывших гегемонами в центрально-европейском и балтийском регионе. Формы немецкой общественной организации и быта оказывали большое влияние на западных славян, что и обусловливало соответствующий характер лексических заимствований.

Примеры такого рода немецких заимствований: Mauer (у славян «мур» — стена), Ziegel (у славян «цэгла» — кирпич), Rat (у славян «рада» — совет, отсюда же «ратуша»), Rest («решта», остаток), rechnen («раховать», считать), Dach («дах», крыша), Draht («дрот», проволока) и т. п. «Приземленный», обыденный характер немецких заимствований привел к тому, что некоторые из них проникли в весьма глубокие слои лексики: например, немецкое danke (спасибо), принявшее у славян форму «дякуй», или модальный глагол долженствования müssen, калькированный славянами как «мусить».

Восточнославянская (русская) языковая модель формировалась под влиянием православия и качественно отличалась от западнославянской.

Если в западнославянском мире роль сакрального, «высокого» языка играла латынь, то у восточных славян эту роль играл церковнославянский — особый язык, разработанный специально для славянского богослужения. Вследствие этого наиболее символичным отличием Slavia Orthodoxa от Slavia Latina в языковой сфере стало использование особого, разработанного специально для славян алфавита — кириллицы.

Положение церковнославянского в языковой системе восточных славян отличалось от положения латыни у западных славян. Сфера функционального применения латыни не ограничивалась религиозной сферой и была весьма широка: это был язык средневековой науки, литературы, делопроизводства и прочее. Связано это с тем, что латынь как продукт античной римской цивилизации не была изначально связана с христианством и лишь по мере экспансии последнего адаптировалась католической церковью для религиозных нужд. Латынь в западнохристианском мире (в том числе и в его славянском сегменте) играла роль универсального языка высокой культуры, языка цивилизации. Доминирование латыни в эпоху Средневековья привело к достаточно позднему формированию западноевропейских литературных языков, которые громко заявляют о себе только в эпоху Возрождения.

Кроме того, как отмечает белорусский лингвист Н. Мечковская, в силу генетической удаленности латыни, у западных славян «книжно-письменное развитие пошло по пути создания двух относительно автономных литературных традиций — на латинском и на народном языке (Н. И. Толстой назвал такую ситуацию „двулитературность“){23, c. 263}. При этом латинская литература и письменность на народном языке не смешивались, подобно тому, как нельзя было смешать латынь и славянский и построить нормальное (не комическое, не пародийное) высказывание на „латинско-польском“ или „латинско-чешском“ языке». В силу этого влияние латыни на западнославянские языки было хоть и существенным, но все же весьма ограниченным.

У восточных славян ситуация складывалась по-другому. Церковнославянский язык не имел такого универсального характера, как латынь: он создавался как сугубо богослужебный язык, не предназначенный для светских нужд. Однако создание славянского богослужебного языка запустило у православных славян процесс формирования собственных письменных языков для светских нужд. Влияние греческого языка — языка Византии, откуда пришло православие, — на православных славян было значительно меньшим, чем латыни у западных славян, в силу того, что православные славяне не использовали греческий в качестве сакрального языка.

Церковнославянский, будучи в значительной мере «калькой» с греческого, вместе с тем, обособлял славян от греческой языковой стихии и стимулировал достаточно раннее развитие самостоятельной литературно-языковой традиции.

Причем эталоном для формирования светских литературных языков служил сам церковнославянский язык.

Как отмечает Н. Мечковская, «в ареале Slavia Orthodoxa письменно-литературное развитие пошло по пути гибридизации церковнославянского и народного языка. У сербов, болгар и у восточнославянских народов существовала своя (у каждого — своя) относительно цельная словесность, в которой церковнославянский и народный язык в течение веков ощущались как два стиля, т. е. как две функциональные разновидности одного языка. Только значительно позже языковое сознание говорящих начинает ощущать „славенский“ и „простой“ слог именно как разные языки (в Беларуси и Украине — с середины 17 в., в Московской Руси — с конца 17 в., в Сербии и Болгарии — со второй половины 18 в.). […] В произведениях средневековой словесности церковнославянская и народная языковая стихии соединялись и смешивались, при этом в разных жанрах и видах письменности смешение происходило в разной пропорции. „Удельный вес“ церковнославянского компонента был максимальным в церковной письменности, средним — в летописях, еще меньшим (но не малым!) — в произведениях светской литературы (напр., в „Слове о полку Игореве“) или в „низовой“ литературе (напр., в русской бытовой прозе 17 в.), а также в деловой письменности (канцелярской и юридической)»{23, c. 264}.

Со временем доля церковнославянизмов в литературных языках православных славян снижается. По свидетельству той же Н. Мечковской, «на Руси доля „выдержанных“ церковнославянских текстов уменьшалась в направлении от 12 до 17 в. (в Болгарии и Сербии до конца 18 в.)» [там же], что вполне закономерно. Церковнославянский — «застывший», канонизированный язык церкви, сама сфера применения которого подразумевает максимальный консерватизм и минимальную изменчивость. Напротив, светский язык по своей природе изменчив, так как должен реагировать на изменение социальных, экономических, исторических, культурных и прочих реалий.

Безусловно, сыграло свою роль и ослабление влияния церкви в Новое время. В силу этого, приняв большой пласт церковнославянизмов на раннем этапе формирования, литературные языки Slavia Orthodoxa постепенно удалялись от церковнославянского, пополняясь за счет разговорной лексики, а также заимствований из других языков. Тем не менее, многовековая ориентация на церковнославянский как на языковой эталон отложила свой неизгладимый отпечаток на все языки Slavia Orthodoxa. Забегая вперед, отметим, что отношение к церковнославянскому наследию во многом определило сложности и конфликты в языковом процессе на белорусских землях.

Формирование языковой специфики Белоруссии

Говоря о Белоруссии как о части восточнославянского языкового пространства, следует сказать несколько слов о самом понятии «восточные славяне». Термин «восточные славяне», употребляемый в одном смысловом ряду с западными славянами, несколько лукав. Этот термин был введен в оборот в ХХ веке как результат большевистской национальной политики, направленной на формирование трех самостоятельных наций — русской, белорусской и украинской. Именно в этом контексте и появляется термин «восточные славяне» как собирательное наименование. В этом собирательном значении он вытесняет понятие «русские», использовавшееся до революции.

Подобную терминологическую подмену нельзя признать удачной, так как понятие «русские» указывало на глубинные связи, которые объединяют восточных славян и которых нет у западнославянских народов. Понятие «восточные славяне», по сути, стирает этот акцент.

Западные славяне практически с самого момента своего выхода на арену истории предстают в виде нескольких самостоятельных этноязыковых общностей с собственной логикой развития. На севере западнославянского ареала формируется польская общность, на юге Великоморавская держава запускает процесс этногенеза чехов и словаков.

Восточные славяне не знали подобного разделения, выступив на историческую авансцену как языковая, политическая и конфессиональная целостность с самоназванием Русь.

Русь, русские люди, русская вера, русский язык — этими понятиями на протяжении столетий пользовались на всем пространстве восточнославянского мира; ничего подобного западнославянский мир, разумеется, не знал.

Этнокультурное единство имело и языковое измерение, связанное со складыванием общей для всех восточных славян письменной культуры. Ее основы заложило принятие православия, вместе с которым пришел церковнославянский язык и кириллическое письмо. В тесной связи с церковнославянским развивается древнерусский язык.

Как было отмечено ранее, для литературной традиции православных славян эпохи Средневековья было характерно смешение церковнославянского с местной диалектной основой. Таким гибридным языком был и древнерусский, причем степень влияния церковнославянского варьировала в зависимости от стилистического регистра (то есть характерного для современных национальных языков единообразного литературного стандарта не было).

Диалектной основой древнерусского языка, по всей видимости, служил столичный киевский говор. Однако здесь следует лишний раз подчеркнуть, что в древнерусский период еще не оформились значимые диалектные различия не только внутри восточнославянского мира, но и славянские языки в целом находились на стадии еще не до конца распавшегося праславянского единства.

Таким образом, в древнерусский период шли интенсивные процессы консолидации восточнославянских племен в единый русский народ, и если бы не исторические катаклизмы, разрушившие политическую связность Руси, этот статус восточных славян сегодня ни у кого не вызывал бы сомнения.

Однако к XIII веку древнерусское государство погружается в хаос феодальной анархии, обусловленный разрастанием династии Рюриковичей, а значение Киева как политического центра падает. Само по себе состояние феодальной раздробленности не означало разрушения культурно-языкового единства Руси — в таком состоянии веками жили германские и итальянские земли, что, однако, не помешало консолидации соответствующих наций.

Решающим событием, запустившим центробежные тенденции в восточнославянском мире, стало монголо-татарское нашествие. Оно не только разрушило остатки старого политического порядка, но и привело к тому, что разные земли Руси оказались в несходных политико-культурных контекстах. Это способствовало накапливанию этноязыковых различий между ними.

Воспользовавшись татарским погромом, на Русь начинают экспансию Литва и Польша, которые подчиняют себе западные и южные русские земли. Северо-восточная Русь постепенно объединяется вокруг Москвы.

Такое размежевание привело к выделению внутри в прошлом достаточно однородной древнерусской общности новых этноязыковых группировок.

Татарское нашествие меняет диалектную карту Руси. В результате татарского нашествия Киевская земля обезлюживает, а сам Киев хоть и сохраняет символический престиж, однако утрачивает реальное политико-культурное значение вплоть до XVI века. Большинство носителей старого киевского диалекта оказываются рассеянными среди носителей других восточнославянских говоров и ассимилируются.

Упадок киевского говора как общерусского койне (т. е. наддиалектного языка-посредника) означал исчезновение общего для всей Руси языкового эталона. В результате возрастает значение других диалектов, которые начинают оказывать влияние на письменный язык. Поскольку единого политического центра на Руси больше нет, в разных частях восточнославянского мира начинает использоваться разная диалектная основа.

Так как в результате разделения Руси ее части оказались относительно обособлены друг от друга, накопление диалектных различий становилось неизбежным.

Вкратце опишем процесс формирования трех основных этноязыковых группировок, на которые разделились восточные славяне.

Зоной начального формирования малорусских, или украинских говоров был крайний юго-запад древней Руси — Галичина и Волынь. Особенности «протоукраинских» говоров обозначились уже в древнерусский период (на это еще в начале ХХ века указывал академик А. И. Соболевский), что было обусловлено в том числе близостью и тесными контактами с западнославянским ареалом.

Татарский погром и опустошение Киевщины привели к изоляции галицко-волынских говоров от говоров восточной Руси. На севере же лежала естественная преграда — лесисто-болотистая долина Припяти (Полесье), препятствовавшая слиянию «протоукраинских» говоров с говорами Белоруссии. Все это, очевидно, способствовало дальнейшему накоплению фонетических и фразеологических особенностей галицко-волынских говоров.

К XVI веку начинается интенсивная колонизация носителями галицко-волынских говоров опустошенного татарами Поднепровья. Таким образом, малорусский ареал стремительно расширяется на восток, охватывая в том числе и сердце исторической Руси — Киевщину — и ассимилируя остатки старого киевского диалекта (который, по мнению А. И. Соболевского, звучал в Киеве еще в начале XVI века){24}.

В XVIII–XIX веках, после присоединения к Российской империи, малорусские диалекты распространяются на юг, в Причерноморье, в процессе колонизационного освоения Новороссии. Обширные малорусские «острова» также формируются на Кубани (переселение запорожцев при Екатерине II), в Поволжье, Сибири и на Дальнем Востоке (результат миграций малорусских крестьян из перенаселенной Украины на восток. В ХХ веке эти «островные» говоры ассимилировались под воздействием великорусского окружения.

Особняком стоят говоры русинов Закарпатья, принадлежность которых к украинскому языковому пространству является спорной. Так или иначе, малорусы-украинцы к началу ХХ в. стали второй по численности после великорусов языковой группой восточных славян.

Великорусское языковое пространство складывается на землях, составивших ядро Московского царства. Одной из главных особенностей великорусских говоров, отличающей их от всех прочих славянских языков (в том числе других восточнославянских наречий и древнерусского языка), стала утрата чередований согласных в основах при склонении существительных женского рода (река — реке вместо реце, нога — ноге вместо нозе и прочие).

Великорусские говоры делятся на две основные группы — северную («окающую») и южную («акающую»). Промежуточная между ними среднерусская группа легла в основу современного русского литературного языка.

Северная группа говоров складывалась при активном участии новгородских диалектов, из которых и пришла названная выше особенность. Южная группа имеет ряд черт сходства с белорусскими говорами (аканье, фрикативное «г»), что позволило некоторым лингвистам XIX века рассматривать белорусское наречие как подвид южновеликорусского. В процессе колониальной экспансии великорусские говоры распространились далеко на восток, став крупнейшим по числу носителей и территориальному охвату языковым формированием восточных славян.

Складывание белорусского наречия обычно связывают с вхождением белорусских земель в состав Великого княжества Литовского (ВКЛ), геополитическая «гравитация» которого привела к выделению местных говоров в особое языковое формирование. Однако это, как представляется, не совсем верно.

«Протобелорусские» говоры, по всей видимости, начали складываться еще в древнерусский период, и изначальным ареалом их возникновения были Полоцкое и Смоленское княжества. Здесь, где верховья Двины и Днепра близко подходят друг к другу, находится водораздел бассейнов Балтийского и Черного морей, а значит, был один из ключевых пунктов пути «из Варяг в Греки», вокруг которого строилась экономическая жизнь древней Руси. Поэтому вполне закономерно, что в регионе формировались прочные экономические связи, способствовавшие консолидации населения и формированию у него определенных этноязыковых особенностей (и которые, на наш взгляд, вряд ли имеет смысл напрямую увязывать с говорами древних славянских племен — кривичей, дреговичей и прочих).

Отличительной особенностью этой части Руси было колониальное движение на запад, к Балтике (в первую очередь, это касалось расположенного в Подвинье Полоцкого княжества). В результате «протобелорусский» языковой ареал расширялся на запад, в северо-западные районы современной Республики Беларусь (историческая Черная Русь). Колонизация славянами Черной Руси сопровождалась вытеснением и ассимиляцией местного разреженного балтского населения.

Импульс восточнославянской экспансии в Балтику постепенно угасал по мере ослабления древней Руси. Полоцку не удалось закрепиться в Литве и Латвии, а с появлением в регионе крестоносцев и политическим усилением Литвы уже сами западнорусские земли становятся объектом экспансии.

Втягивание западнорусских земель в орбиту влияния Литвы способствовало дальнейшему обособлению «протобелорусских» говоров. В отличие от украинских земель, которые тоже довольно долго входили в состав ВКЛ, но в силу географической удаленности оставались достаточно обособленными, «протобелорусский» ареал оказался непосредственно замкнутым на Вильну, которая становится новым центром региона. Поскольку белорусские земли непосредственно примыкали к литовской «метрополии», именно белорусские говоры легли в основу письменного языка ВКЛ, которым пользовались на всей Западной Руси.

На малорусских землях этот язык, однако, имел местную специфику, что позволяет говорить о его малорусской редакции. В XVII веке эта малорусская версия западнорусского языка еще больше дистанцируется от белорусской. Этому способствовал выход Малороссии из-под управления Литвы после Люблинской унии, развитие казацкого движения, возрождение Киева в качестве главного центра сопротивления польско-католической и униатской экспансии.

Естественной границей между белорусскими и малорусскими говорами становится Полесье с его болотисто-лесистой труднопроходимой местностью, осложнявшей коммуникации между двумя ареалами восточных славян.

Полесские говоры, с одной стороны, представляют собой достаточно обособленное явление, до конца не инкорпорированное ни в белорусскую, ни в малорусскую диалектную зоны, и в то же время они испытывали постоянное влияние со стороны обоих наречий, что придает им переходный характер.

Русский литературный язык — носитель общерусского единства

Очевидно, что само по себе выделение восточнославянских диалектов не означало распада общерусского единства. Диалекты, даже достаточно удаленные друг от друга, могут функционировать как части единого языкового пространства при условии сохранения его культурной связности. Так, Германия и Италия, несмотря на диалектную пестроту и многовековую политическую раздробленность, сохраняли внутреннюю культурную связность, что позволило удержать диалекты в едином языковом пространстве.

В восточнославянском мире ситуация оказалась сложнее. После распада древнерусского государства русские земли развивались в разных культурных контекстах, и это оказало свое воздействие языковую эволюцию.

Если с точки зрения «чистой» диалектологии (то есть без учета культурных факторов) восточные славяне разделились на три крупные языковые группировки, то с точки зрения культурной выделилось две зоны — восточная и западная. Восточная совпадает с великорусским ареалом, Западная включает белорусскую и малорусскую зоны.

Языковые процессы на западе и востоке Руси в «послекиевский» период развивались неодинаково, что стало поводом для конфликтов на языковой почве уже в Новое время.

Восточная Русь долгое время развивалась в условиях относительной изоляции от западного мира, что делало европейские влияния на язык сильно ограниченными. Татарское иго оказало на великорусские говоры весьма незначительное воздействие, так как власть татар носила сугубо внешний военно-политический характер и практически не затрагивала культурной сферы. Отсюда — очень небольшое количество тюркизмов в русском языке (таможня, деньги, сундук, базар, сарай и прочие).

Православие оставалось основой восточнорусской идентичности, а значит, вплоть до реформ Петра сохранялось мощное церковнославянское воздействие на письменный язык.

Еще раз подчеркнем, что сам церковнославянский воспринимался не как отдельный, «чужой» язык, а как органическая часть русской письменной традиции, ее «высокий» стилистический регистр.

Недаром в источниках этот язык нередко именуется «славенороссийским», что подчеркивает его укорененность в русской традиции.

В петровской России начинается ослабление церковнославянского влияния и инфильтрация заимствований из европейских языков. Поскольку латынь к этому времени утратила в Европе роль доминирующего «высокого» языка, удельная доля латинизмов была относительно невелика, и многие латинизмы проникали в русский посредством других языков.

Гораздо более значимыми были заимствования из ведущих европейских языков. Так, при Петре было сильно влияние нидерландского языка (прежде всего, в области морской терминологии). Впоследствии значительную роль играли немецкий и французский языки.

Немецкое влияние обусловливалось как географической близостью Германии, так и инфильтрацией в правящую элиту России немецкой аристократии из Остзейского края. О влиянии французского языка — ведущего европейского языка эпохи Просвещения — широко известно. Французское влияние в XVIII–XIX веках порой принимало уродливые формы: можно вспомнить комедии Фонвизина, высмеивавшие «галломанию» русской аристократии, «француза убогого» из «Евгения Онегина» А. С. Пушкина, а также нелицеприятную характеристику, которую дал Лермонтов в стихотворении «Смерть поэта» многочисленным французским авантюристам, наводнившим Россию.

Наконец, по мере возвышения англо-саксонского мира в качестве мирового гегемона рос и приток англицизмов в русский язык; этот процесс продолжается и сейчас.

Однако «вестернизация» русского литературного языка в Новое время не означала разрыва со старой, допетровской письменной традицией.

Пласт заимствованной лексики накладывался на уже сложившуюся в предшествующий период письменно-языковую основу. Так, несмотря на то, что многие церковнославянизмы были в значительной мере вытеснены из активного лексического оборота и стали восприниматься как архаизмы, церковнославянское влияние на общий строй русского литературного языка, его грамматику и орфографию, оставалось ощутимым.

После октябрьской революции гонения на церковь и реформа русской орфографии еще более ослабили церковнославянское влияние. Однако даже несмотря на это до сих пор многие церковнославянизмы остаются в лексическом обороте, причем не только как маркеры возвышенного, нарочито архаизированного стиля. Часть церковнославянской лексики вошла в повседневную речь, вытеснив собственно русские аналоги и утратив характерную для церковнославянского «возвышенную» стилистическую окраску (такие слова, как время, пламя вместо восточнославянского полымя, враг вместо ворог и прочие){25}.

Кроме того, в отличие от западных славян, которые на протяжении веков подвергались фактически монопольному воздействию латинского и немецкого языков, русский язык не знал подобного монопольного иноязычного (за исключением церковнославянского) влияния.

Это, в частности, способствовало лучшей сохранности у русских собственно восточнославянской и общеславянской лексики, которая у западных славян была в значительной степени вытеснена немецкими и латинскими заимствованиями.

Оговоримся, что это верно в первую очередь для поляков. Чехи, которые несколько веков находились под прямой властью Австрии, воспринимали немецкую культуру как культуру захватчиков. Поэтому в XIX веке, в ходе своего национального возрождения они проводили политику языкового пуризма, максимально очищая чешский литературный язык от немецких заимствований, которые заменялись нередко искусственно сконструированными славянскими аналогами. Хотя, разумеется, полной «чистоты» достичь не удалось, и немецкое влияние так или иначе ощущается как в чешской лексике, так и в грамматике, например, при образовании числительных.

Польский язык принял основную массу латинских и немецких заимствований в период политической независимости и культурного расцвета Польши, потому эта лексика не воспринималась как «враждебная» и органично вошла в язык.

Таким образом, русский литературный язык, сложившийся на почве Восточной, Московской Руси, в наилучшей степени сохранил и развил те культурно-цивилизационные основания, которые были заложены в древнерусский период.

На формирование русского литературного языка сильное воздействие оказал церковнославянский. Кроме того, относительная изолированность от Европы способствовала тому, что западноевропейские влияния, начавшие проникать в Россию в Новое время, не носили такого массированного характера, как у западных славян (в первую очередь, поляков). Это, в свою очередь, способствовало лучшей сохранности восточнославянской и общеславянской лексики.

Языковая полонизация Западной Руси

Языковая ситуация в Западной Руси, частью которой является и Белоруссия, развивалась по кардинально иному сценарию. В отличие от Московской Руси, которая в послемонгольский период долгое время развивалась в относительной изоляции, Западная Русь достаточно рано начинает испытывать на себе цивилизационное тяготение Запада посредством Литвы и Польши, под властью которых оказались западнорусские земли.

В целом, нарастающее влияние Запада — доминанта цивилизационного развития православного мира уже со времен поздней Византии. Если в раннее Средневековье цивилизационный баланс между христианским Западом и Востоком находился в равновесии и даже склонялся в пользу последнего, то впоследствии он резко смещается в сторону Запада.

Православный мир терпит цивилизационную катастрофу, связанную с гибелью Византии, а также вторжением восточных орд на земли других православных народов (монголо-татары на Руси, османы — на Балканах), следствием чего становится длительная культурная стагнация и упадок. Западный мир, напротив, вступает в полосу бурного культурного, технологического и экономического развития, превращаясь в цивилизацию глобального масштаба. Поэтому для православных стран и народов, как географически близких и цивилизационно родственных, нарастающее воздействие со стороны западного мира становится неизбежностью.

В языковой сфере это выразилось в проникновении заимствований из западноевропейских языков, что было рассмотрено выше на примере русского языка.

Особенностью этого процесса в Западной Руси стало то, что она на несколько столетий оказалась в зоне фактически монопольного доминирования польского языка и культуры. Пожалуй, столь длительного и монопольного воздействия со стороны чужого языка не испытывал больше ни один народ Slavia Orthodoxa, и в этом уникальность языковой ситуации в Западной Руси.

Не менее значимым является и факт близкого лингвистического родства, что делало польское влияние особенно масштабным.

Таким образом, отличительной характеристикой белорусского и украинского наречий становятся не только присущие им уникальные особенности фонетики и фразеологии, развившиеся по внутрилингвистическим причинам, но и мощное влияние польского языка на их лексику. Именно эта черта наиболее резко отличает современные белорусский и украинский языки от русского и, напротив, сближает их между собой (порядка 90 % общей лексики).

Полонизация письменного западнорусского языка становится очевидной к середине XVI века. Разумеется, это касается в первую очередь светских сфер применения: делопроизводство, частная переписка, летописание.

Политически привилегированное положение польских элит уже само по себе повышало значение и престиж польской культуры в глазах, прежде всего, западнорусской аристократии, стремившейся войти на равных с поляками и литовцами в политический класс литовско-польского государства.

Закономерным итогом этого стала полная полонизация высшего сословия Западной Руси, смена его национально-культурной идентичности с русской на польскую.

Этот процесс в основных чертах завершается в XVII–XVIII веках, однако он имел переходную стадию, когда западнорусская аристократия, еще не утратив русскую идентичность и даже оставаясь в православии, уже находилась под сильным польским влиянием, что, естественно, вело к массированной инфильтрации полонизмов как в разговорную речь, так и в письменный язык.

Языковая полонизация охватывала не только аристократию, но и все сословия западнорусского общества, включая простолюдинов. Как отмечал Е. Ф. Карский, «естественно, простой народ прислушивался к речи дворянства, администрации, духовенства, отчасти школы, незаметно для себя воспринимал чужие слова, строй речи, иногда даже и звуки»{26, c. 134}.

Немало способствовало этому сложное положение, в котором оказалась православная церковь на западнорусских землях.

Если в Московской Руси православная церковь оставалась оплотом и опорой государственности, что, в частности, позволяло поддерживать престиж и влияние церковнославянского языка, то в Западной Руси православные находились на правах «терпимой» конфессии, нередко материально зависимой от патронов-иноверцев.

Такое положение вело к материальному оскудению церкви, малограмотности духовенства, что также способствовало постепенному упадку старой «славенорусской» традиции, которая, таким образом, оказывалась неспособной противостоять напору полонизации. Более того, привилегированный статус польского языка к XVII веку уже воспринимался на Западной Руси как само собой разумеющийся, поэтому православные в полемике с католиками и униатами сами нередко прибегали к посредству польского языка. Введение унии, находившейся под все возрастающим воздействием польского костела, еще больше подрывало позиции старорусской письменности, основанной на традициях Slavia Orthodoxa.

Эволюцию письменного западнорусского языка в XVI–XVII веках наглядно отражают летописные источники Западной Руси. Так, памятники, созданные до середины XVI века, написаны в основном в русле древнерусской традиции. В них сильно влияние церковнославянского языка и практически отсутствуют полонизмы и белорусские диалектные особенности.

В соответствии с древнеправославными традициями, летоисчисление ведется «от сотворения мира». Для описания событий по годам используется, опять же, церковнославянская формула «в лето такое-то» (напр., в лето 6367 и т. п.). Таковы, например, Никифоровская, Слуцкая, Супрасльская, Румянцевская, Евреиновская летописи{27}.

В некоторых из них уже ощущаются те трансформации, которые происходили в западнорусской культуре под влиянием Польши. Появляются немногочисленные пока полонизмы, летоисчисление в ряде случаев приводится как «от сотворения мира», так и на европейский манер «от Рождества Христова» (в России, напомним, окончательный переход на летоисчисление «от Рождества Христова» состоялся только в 1700 году); начинает ощущаться диалектное влияние (например, характерное для белорусских говоров отвердевшее р). Тем не менее, в общем и целом эти памятники принадлежат к той старорусской традиции, естественным прямым продолжением которой сегодня является современный русский язык.

Примечательно, что и язык изданий русина-католика Франциска Скорины также находился в русле старорусской традиции с ее сильным церковнославянским влиянием. Так, по признанию современного белорусского историка Олега Дерновича, которого сложно упрекнуть в общерусских симпатиях, в лексике изданий Скорины «церковнославянские языковые черты достигают 63,4 %, белорусизмы — 36,6 %»{28}.

Причем то, что современный историк называет «белорусизмами», в большинстве случаев является полонизмами, уже начавшими проникать во времена Скорины в западнорусскую речь.

Тем не менее, все эти данные говорят о том, что, несмотря на смену конфессиональной принадлежности и многолетние скитания по Европе, Скорина оставался человеком русской культуры и в своих изданиях ориентировался на современную ему русскую письменную традицию.

Памятники рубежа XVI–XVII веков (Баркулабовская, Острожская летописи, Диариуш Афанасия Филипповича и прочие) в языковом отношении представляют совсем иную картину. Их язык представляет собой микс из церковнославянизмов, полонизмов, а также местной разговорной лексики. Летоисчисление в них идет исключительно «от Рождества Христова», что является верным признаком возросшего европейского влияния, церковнославянская формула «в лето такое-то» заменяется полонизированной формой «року такого-то» (року 1605 и т. п.).

Посредством польского языка (а в ряде случаев и напрямую) в западнорусские диалекты проникают и многочисленные заимствования из других западных языков — прежде всего, латыни и немецкого. Распространению германизмов, очевидно, немало поспособствовало введение на Западной Руси Магдебургского права, принесшего с собой и соответствующий пласт лексики.

Таким образом, и письменный западнорусский язык, и разговорные диалекты обретали все больше черт подобия с западнославянским (польским) языковым пространством.

Резко снижается значение церковнославянского языка как эталона и источника заимствований, место которого занимает польский. Западнорусская речь насыщается полонизмами, которые представляли собой как заимствования из непосредственно польской/западнославянской лексики, так и пришедшие посредством польского латинизмы и германизмы и, в меньшем количестве, заимствования из других западных языков.

Эти процессы приводят к тому, что, как писал Карский, на поздних этапах своего существования западнорусский письменный язык представлял собой, по сути, польский текст, переложенный на кириллицу.

На Московской Руси для ополяченного письменного западнорусского языка в XVII веке возникает специальный термин — «белорусское письмо» (оговоримся, что в то время под «белорусцами» в Москве понимали все русское население Польши и Литвы, поэтому ассоциировать термин «белорусское письмо» с современным пониманием белорусского языка некорректно), для которого в Посольском приказе даже существовали переводчики, перелагавшие западнорусские тексты на московский канцелярский язык.

Однако уместно ли в связи с этим говорить о распаде единого культурно-языкового пространства Руси, как это нередко делается сегодня?

Попытки увидеть языковую эволюцию восточных славян как линейный процесс распада древнерусской общности упрощают ситуацию и не учитывают сложности и многослойности языкового процесса в Западной Руси, где зачастую сочетались, на первый взгляд, прямо противоположные тенденции.

Процесс полонизации западнорусского языка носил далеко не всеохватный характер и был весьма неравномерным. В первую очередь, он охватывал светские сферы: делопроизводство, светская литература, частная переписка, разговорная речь. Неравномерна была полонизация и в социальном разрезе: разумеется, в наибольшей степени полонизированной оказывалась западнорусская речь аристократии; в речи нижестоящих социальных групп польское влияние было заметно слабее.

Нередко такая неравномерность сказывалась на языке даже в рамках одного источника. Например, язык Баркулабовской летописи в целом отражает языковые реалии православного мещанства, однако, содержит вставки на «аристократическом» языке (например, описание Брестского церковного собора), которые резко выделяются на фоне остального текста.

Кроме того, несмотря на сложное положение западнорусского православия в литовско-польском государстве и, как следствие, ослабление церковнославянского языкового влияния, говорить о полном угасании связанной с ним письменной традиции нельзя.

Полонизация языка воспринималась православными книжниками как зло: «Учение святых писаний зело оскуди, паче же словенскаго языка, и вси человицы приложишася простому несвершенному лядскому писанию, сего ради в различныа ереси впадоша, не ведуще в Богословии силы совершеннаго грамматическаго славенскаго языка» [Цит. по. 26, с. 133].

Более того, по мере усиления польско-католического давления на Западную Русь интенсифицируются попытки возродить и укрепить письменную традицию, ориентированную на церковнославянский язык. В XVII веке основным центром такого рода западнорусской православной книжности становится Киев, находившийся под защитой казаков (затем — и Московского государства) и потому избавленный от давления со стороны поляков и униатов.

Однако на протяжении XVII века традиционная русская православная книжность еще была жива и на остальных западнорусских землях, в том числе и в Белоруссии. В это время получает развитие силлабическая духовная поэзия, представленная в том числе выходцами из Белоруссии Симеоном Полоцким и Филофеем Утчицким{29}. Их произведения отличает выраженная ориентация на церковнославянский язык и традиции старой русской письменности.

Таким образом, к XVII веку на Западной Руси сложилась двойственная языковая ситуация.

Образованный православный западнорусский человек оказывался одновременно погруженным в два культурно-языковых пространства: пространство польскоязычной культуры Речи Посполитой и пространство православно-русской книжности с ее языковым консерватизмом и ориентацией на церковнославянский канон.

Между этими двумя пространствами сложилась своеобразная промежуточная зона, куда входили в большей или меньшей степени полонизированные западнорусские говоры и светский письменный язык. Эту двойственность языковой ситуации весьма ярко описывает белорусский историк Игорь Марзалюк на примере Симеона Полоцкого, который, по утверждению историка, в быту был польскоязычен: «Характер записей Симеона Полоцкого, его примечания к произведениям, позволяют, как нам кажется, довольно точно высказаться насчет того, какой язык был для него основным средством коммуникации, а также судить о степени интегрированности Симеона Полоцкого в латино-польскоязычную культуру Речи Посполитой. Показательно, что Симеон Полоцкий, когда писал свои вирши по-великорусски или по-старославянски, очень часто использовал латинскую графику. Это касается не только произведений, написанных им в конце белорусского периода творчества („Oratio“ Алексею Михайловичу (1657(?)), „Hdarini Caryci“ (1660)), но и стихов, написанных им уже в Москве с 1664 по 1667 гг. Интересно, что многие написанные кириллицей черновые тексты московского периода имеют польскоязычные названия или разъяснительные пометки по-польски, которые автор делал сам для себя. Другой москвофил — ближайший товарищ Симеона Полоцкого, могилевец Игнатий Иевлевич — писал свои автобиографические воспоминания по-польски. Однако фактом является то, что языковая полонизация при сохранении православной (или униатской) конфессиональной принадлежности, не приводила к утрате этнической самоидентификации, сознания своей принадлежности к „русскому народу“»[перевод с белорусского, 30].

Эта двойственность языковой ситуации, как представляется, и заложила основания для формирования конфликта на почве национально-языковой идентичности в Белоруссии и на Украине.

С одной стороны, общность церковно-языковой традиции поддерживала культурную связность Западной и Восточной Руси. Несмотря на то, что светские языковые регистры Восточной и Западной Руси достаточно сильно отдалились друг от друга, их церковные традиции оставались тесно связанными, а церковнославянский и производные от него формы русского языка оставались универсальным средством коммуникации между православными всей Руси. Очевидно, именно общность церковно-языковой традиции позволила тому же Симеону Полоцкому, а также многим другим западнорусским мигрантам в Великороссию (Епифаний Славинецкий, Димитрий Ростовский, Феофан Прокопович, Иоиль Быковский), найти там свое место.

Геополитическое и культурное возвышение Великороссии в XVII–XVIII веках превратило ее в нового лидера восточнославянского мира. В этом качестве она окончательно закрепляется с крахом Речи Посполитой, когда все восточнославянские земли, за исключением Галиции и Карпатской Руси, были консолидированы в рамках Российской империи. Поэтому вполне естественно, что наряду с общностью церковно-языковой традиции в Новое время оформляется идея и общего светского литературного языка для всех восточных славян — как это было в древнерусский период.

Разумеется, на эту роль выдвигается восточнорусская языковая норма, которая, как было показано выше, в наибольшей степени сохранила преемственность литературной традиции древней Руси.

Однако если в Великороссии церковная и светская языковая традиции развивались в тесном взаимодействии, то в Белоруссии и на Украине они оказались фактически в изоляции друг от друга. Русский литературный язык, сложившийся в Великороссии, представлял собой естественный синтез церковнославянских и разговорных элементов, обогащенный позднейшими заимствованиями из западных языков (прочие заимствования представляют весьма незначительный пласт лексики).

В Западной Руси светские языковые регистры оказываются под монопольным воздействием польского, в то время как церковнославянский замыкается в «гетто» церковной жизни, которая, в свою очередь также приходит в глубокий упадок за годы польско-литовского владычества.

К примеру, единственная сохранившаяся к 18 веку на территории Белоруссии православная Могилевская епархия находилась фактически на грани выживания. Основная масса белорусского населения была обращена в унию, внутри которой шло интенсивное замещение старой русско-православной традиции латино-польской. В результате большинство униатского духовенства практически не владело церковнославянской грамотой и нередко было в быту польскоязычно, а старые церковнославянские служебники изымались и заменялись польскими (это, в частности, зафиксировано в воспоминаниях старожила Могилевской губернии Якова Чеботько). Поэтому вполне понятно, что влияние церковнославянского на разговорную речь белорусов в этот период стремилось к нулю.

Западнорусская письменная традиция фактически прервалась на территории Белоруссии к концу XVII века, но и этот западнорусский письменный язык на поздних этапах своего существования фактически представлял собой переложенный на кириллицу польский текст. В качестве «высокого» светского языка к XVIII веку монопольно утверждается польский, вся повседневная, бытовая жизнь Белой Руси находится под устойчивым польским влиянием. Поэтому неудивительно, что белорусские говоры стремительно насыщаются полонизмами.

Впрочем, степень полонизации разговорного белорусского языка была неодинаковой в социальном разрезе. Наибольших размеров языковая полонизация достигала у социальных групп, находившихся в тесном контакте с польскими элитами края: у мелкой шляхты, мещанства, экономов, панской челяди. Это, в частности, отмечалось в предисловии к «Словарю белорусского наречия» Ивана Носовича. В языке крестьян доля полонизмов была ниже.

Таким образом, белорусский разговорный язык по состоянию на XVIII — первую половину XIX веков в плане лексического наполнения тяготел скорее к польскому, нежели русскому пространству. Восточнославянской оставалась фонетика и грамматический строй. Аналогичная ситуация сложилась и в украинском языковом пространстве.

Как следствие, возникал ощутимый разрыв между разговорным белорусским языком, сложившимся под влиянием польского, и русским литературным языком, который: а). имел великорусскую диалектную основу; б). сложился под сильным церковнославянским воздействием и не испытал такого обильного притока польской и германской лексики, как белорусский.

Все это, в конечном счете, породило споры о статусе белорусского языка, и привело к запуску белорусского национально-языкового сепаратизма.

Западнорусизм как курс на деполонизацию

С одной стороны, старая православно-русская языковая традиция, несмотря на свой глубокий упадок, была все же жива и закономерно начала оживляться после присоединения Белоруссии к России. Причем это касалось не только собственно православных, но и униатов. Несмотря на настойчивые попытки как светских, так и духовных властей Речи Посполитой окончательно растворить унию в католицизме (а самих униатов — ассимилировать с поляками), довести этот процесс до логического завершения так и не получилось. Внутренняя слабость Речи Посполитой тормозила ассимиляцию, а ликвидация польско-литовского государства и вовсе повернула ее вспять.

Сознание большинства униатов оставалось обособленным и основанным на русском национально-церковном предании. Униаты воспринимали себя как представителей русской восточной церкви, заключившей своего рода «федеративный» союз с Римом. Поэтому процессы полонизации и окатоличивания встречали внутреннюю оппозицию в унии, а также рождали сомнения в самой идее союза с Римом.

После ликвидации Речи Посполитой ряд униатских иерархов (Ираклий Лисовский, Иоанн Красовский, Григорий Коханович) прилагают усилия по возрождению традиционной православной обрядовости и церковнославянского языка богослужения. Эти усилия подготовили следующее поколение униатских деятелей, которые и осуществили воссоединение с православной церковью.

Языковое сознание униатов-русофилов было, опять же, двойственным. В быту они были в основном польскоязычны, тот же Иосиф Семашко в своих «Записках» признавался, что так и не научился говорить по-русски без акцента. В то же время, стремясь к возрождению русско-православной традиции, они были ориентированы на церковнославянский в качестве языка богослужения и русский — как «высокий» светский язык, а также приложили немало сил для вытеснения польского из обихода бывших униатов.

Таким образом, идея языкового единства восточных славян, восходящего к общности церковно-языковой традиции, в Белоруссии не только не угасла, но и начала активно возрождаться в XIX веке.

В этой системе координат особенности разговорной речи белорусов (в том числе большое количество полонизмов) воспринимались как второстепенные. Разумеется, ориентация на церковнославянский и на литературный русский язык должна была способствовать постепенному вымыванию из белорусской речи полонизмов и сближению ее с эталонным языковым стандартом.

Действительно, процесс вымывания полонизмов из белорусской речи вполне отчетливо обозначился к началу ХХ века, прежде всего, в восточных областях, пограничных с великорусскими губерниями и вошедшими в состав России раньше.

Вот как описывал этот процесс Е. Ф. Карский: «Воссоединение белорусов с общерусской жизнью, а после церковного акта 1839 г. и с церковью было причиной усиления великорусского элемента в западных областях. Особенно сильный прилив русских начал в край сделался после польского восстания 1863 года, когда разыгравшиеся на арене Белоруссии политические события заставили русских вспомнить о своем забытом детище. Устройство освобожденных крестьян, насаждение просвещения при посредстве народной школы, общая воинская повинность — требовали новых и новых приливов деятелей из внутренней России. Все это, начиная с бежавших сюда раскольников и заканчивая администрацией и школой последнего времени, не могло не отразиться на белорусском наречии. Оно постепенно теряет чуждые ему западные элементы, особенно заимствования из польского языка, заменяя их общерусскими словами. Этот процесс заметно совершается на наших глазах. Так восточная и северная окраины Белоруссии сильно поддались великорусскому влиянию: белорусские особенности сказываются здесь часто лишь в отдельных словах. Или возьмем „Словарь белорусского наречия“ И. И. Носовича, вышедший 34 года тому назад (1870 г.) и зарегистрировавший главным образом заимствования из польского; в настоящее время для молодых белорусов он представляет, с одной стороны, множество непонятных слов, как вышедших уже из употребления, а с другой — не имеет многих слов, которые теперь в ходу. Слова, общие с русскими литературными, не вошли в него по принципу. Язык церкви, а также довольно архаичная речь раскольников с богатым запасом церковнославянщины стали прививать белорусской речи элементы церковнославянские, которые почти совсем утратились в ней за время литовского и польского господства. Чтобы убедиться в справедливости сказанного, достаточно хотя бы бегло просмотреть „Белорусский сборник“ Е. Р. Романова, составленный из записей, сделанных главным образом в Могилевской и Витебской губерниях, где и раскольников много, да и давность общерусской жизни большая. И что особенно странно, славянизмы попадаются здесь иногда даже в фонетике (ср. нередкие у Романова — обѣщав, цилиса (тѣлеса), градъ, чадо, пярстамъ, млады, не говоря уже о таких чистых великоруссизмах, как, напр., возлюбленный, прiўкрасной, распрашаваць, дзѣствицялно, нельзя, потъ сохраненiемъ, площадзь, дзеньги, зависиць, являетца, пожалуста, дура, ленты, шкапъ, сцёклы, провизия, сундукъ, даляко, тяперыча, учицеля, приказали, обядзицялно, юношъ, господа и т. д.»{26, c.165}

В этой связи весьма показательно состояние белорусских говоров Смоленщины (как говорилось выше, именно смоленско-полоцкие земли были ядром формирования белорусских диалектных черт), которые не впитали такого количества полонизмов в силу намного более короткого пребывания в составе Литвы и Польши, а потому имели минимальные лексические отличия от великорусских говоров. Вот что писал смоленский этнограф и краевед Иван. Орловский в начале ХХ века: «Язык Смоленских белорусов чище, чем Могилевских и Витебских; именно, в нем почти нет заимствований из польского языка, испорченного латынью и германизмами» [цит. по 31, с. 542].

Белорусский язык: от языкового единства к языковому сепаратизму

Процесс деполонизации белорусских и украинских говоров шел не так быстро, так как западнорусские земли оставались под сильным польским влиянием: социально-экономические позиции польской аристократии были по-прежнему сильны, «высокая» культура края оставалась преимущественно польской, а значит, сохранялось и польское влияние на речь простого народа.

Именно ситуация «раздвоенности» между русским литературным языком и разговорным наречием, испытавшим сильное польское воздействие, сделала возможной саму постановку вопроса, какой литературный язык должен быть у белорусов: общерусский либо отдельный, созданный на основе местных диалектов.

Новое время — время формирования наций которые, по Бенедикту Андерсону, представляют собой «горизонтальные братства», в рамках которых стирается сословная стратификация и складываются сообщества равноправных граждан. Именно нация вызывает к жизни такое явление, как унифицированный национальный язык, единый для всех представителей нации. В донациональный период единого языкового стандарта как такового не существовало, а в разных функциональных нишах использовались разные стилистические регистры, нередко представлявшие собой, по сути, разные языки.

Это обстоятельство позволяло длительное время относительно мирно сосуществовать в Западной Руси церковным и светским формам языка, которые развивались в принципиально разных направлениях: первые — под церковнославянским, вторые — под польским влиянием. Обе эти традиции существовали в разных функциональных нишах, хотя жесткой границы между ними не было, что способствовало возникновению гибридных языковых форм, в которых церковнославянское и польское влияния пересекались.

Однако Новое время с его императивом национально-языковой унификации и стандартизации привело к столкновению этих двух языковых традиций. Разрыв между церковной и разговорной языковыми практиками неизбежно ставил вопрос о судьбе каждой из них в процессе национального строительства.

Общерусская идея так или иначе предполагала постепенную ассимиляцию белорусских и украинских говоров русским литературным языком, хотя и не исключала их ограниченной литературной обработки.

Но возникает и противоположная тенденция — видеть в белорусских и украинских диалектах маркер особой национальной идентичности, противопоставлять их в качестве самостоятельных языков как русскому литературному (как языку сугубо великорусскому, «московскому»), так и «мертвой церковнославянщине».

Причины этого явления кроются в самой логике формирования современных национальных языков. Возникновение унифицированного национального языка делает актуальной проблему соотношения литературного языка и диалекта. В тех случаях, когда диалектное разнообразие внутри национального пространства невелико, особых сложностей не возникает, и диалекты либо полностью растворяются в литературной норме, либо сохраняются в виде местных особенностей, само существование которых не воспринимается как проблема.

Однако в случае, когда между диалектом и литературной нормой дистанция более значительная, может возникнуть конфликт, когда сам статус диалекта (то есть это именно диалект или отдельный язык) оказывается предметом спора. Именно это произошло в восточнославянском мире.

В донациональную эпоху проблема соотношения и статусов восточнославянских наречий как таковая не осознавалась. На всем восточнославянском пространстве господствовала русская этническая идентификация; каждая из этнических групп восточных славян определяла свой язык как русский.

Вместе с тем, разница условий исторического развития породила существенные диалектные и лексические расхождения. Это, в свою очередь, вело к тому, что при контактах у разных групп восточных славян мог возникать бытовой антагонизм, вплоть до того, что они не признавали друг в друге русских.

Это явление в первой половине XIX века ярко описал этнограф карпаторусского происхождения Юрий Венелин, хорошо знавший ситуацию как на западе, так и на востоке Руси: «Здесь нельзя не упомянуть о важном споре между южанами и северянами насчет их россизма (здесь подразумеваю мнение черни, простолюдия). По мнению москвитян, например, тот только настоящий русский, кто умеет гаварить па-настоящему, т. е. па-русски, а это значит: по-северному. Но горе южанину; вы можете знать в совершенстве северное русское наречие или так называемый русский язык; можете даже почти совершенно подделаться под северный выговор; но горе вам, если вы спотыкнулись в малейшем оттенении в выговоре, — вам скажут: „Вы верна из немцов?“ или „Вы верна нездешний?“, и тогда, любезный мой южанин, называйся, как тебе заблагорассудится, — испанцем, пруссаком, халдейцем или тарапанцем, — все равно, все тебе поверят, и как ты ни вертись, ни божись, все ты не русский! Но ты скажешь, что ты малоросс — все равно, все ты не русский, ибо московскому простолюдину чуждо слово росс; и будет ли этот росс велик или мал, для него все равно, только он убежден, что он не русский, а поляк, или хохол, или литва, или казак, или украинец, или что-либо похожее; словом, что он не свой. И в самом деле, можно ли человека почесть своим, который не носит красной или цветной рубашки, называет щи борщом и не гаварит харашо, а добре! <…> Мне часто случалось быть свидетелем, как иному украинскому русаку прилагалось имя хохла в противоположность русскому слову; в украинцах иной мудрено ученый северянин по нелепому мнению видит какую-то смесь беглых малороссов, татар, поляков, литвы. Так, по крайней мере, характеризовали происхождение казаков иные, которые брались о них писать. Очень естественно, что иногда учено-историческое, нелепое мнение может дать неприятное направление народному ощущению в образованном сословии. Другое дело с русаками волынскими, подольскими, гродненскими, белостокскими и люблинскими в Царстве Польском. Эти южане в глазах москвитянина ни за какие деньги не омоются от ляхизма. Правда, большая часть южан, выходящая из линии черни, чтобы сблизиться с поляками, образовала свою фамилию à la Polonaise, напр. Голембовский, Серациньский, Пржелазиньский и проч. (однако простой народ придерживается форм Илья Бабин, Гриць Иванов, Гаврило Пушкарь, Игнат Савенков). Итак, несмотря на то, что Пржелазиньский и по языку, и по происхождению, и по вероисповеданию чистый южный русак, но мой Пржелазинский в Москве будет ни более, ни менее паном ляхом, тем вернее еще, если знает мувиць по польску. Если же Пржелазиньский из числа русинов Люблинского воеводства, то уже и говорить нечего.

Но зато и южане, в свою очередь, не допускают северян участвовать в россизме; как ни называй себя он русским, все-таки он не русин, а москаль, липован и кацап. По мнению южан, настоящая Русь простирается только до тех пределов, до коих живут южане, а все прочее московщина. В том же самом мнении и какой-либо карпато-росс, живущий на берегах Тисы; его Часослов или Минея киевской печати напоминают ему Русь, но не Москву, хотя и московская печать у него не редкость. Он принял русского гренадера, северного уроженца, за чеха, но только глуховский, или воронежский, или черниговский гренадер покажется ему настоящим русским; равномерно землянин Люблинского воеводства в Царстве Польском готов биться об заклад, что он чище русак, нежели ярославский и володимирский москаль»{32}.

В эпоху национального строительства в связи с этим возникает вопрос, как соотносить эти разные формы «русскости». Для сторонников русского единства наличие этноязыкового разнообразия, а также определенные противоречия между этническими группами восточных славян не представляло существенной проблемы — для них эти различия были не более значимы, нежели аналогичные различия между этническими группами немцев или итальянцев.

В то же время, наличие подобных антагонизмов стало важным основанием для формирования сепаратистских настроений у части белорусской и украинской интеллигенции.

Свою роль здесь сыграло как влияние польской интеллектуальной традиции, для которой было жизненно важным обосновать обособленность «Руси» (то есть Белоруссии и Украины) от «Москвы», так и распространение из Европы рационалистических и атеистических учений (прежде всего, социализма), которые подрывали влияние православной церкви на умы интеллигенции. Это, в частности, позволило некоторым местным интеллектуалам отбросить церковнославянское языковое наследие как «мертвое» и «искусственное» в пользу «народного» языка, который в Белоруссии и Украине в результате многовековой полонизации практически утратил весь пласт церковнославянской лексики.

Показательно в этом отношении творчество украинского социалиста-народника М. Драгоманова, активно критиковавшего церковь (как православную, так и униатскую) и призывавшего использовать в качестве основы для литературного языка народные говоры, отказавшись от «церковнославянщины».

Вместе с тем, нельзя не отметить, что первоначально сепаратизм вовсе не предполагал отказа от идеи «русскости» как некого собирательного атрибута восточных славян.

Русь мыслилась сепаратистами не как единое национальное тело, но как сообщество трех русских народов, которые, имея общий культурный фундамент, впоследствии разошлись, сформировав три отдельных национальных общности. Однако стремление обосновать национальную обособленность белорусов и украинцев от великорусов все больше подталкивало к акцентированию различий между ними.

Весьма любопытными и показательными в этом отношении представляются публицистические сочинения Максима Богдановича, направленные на обоснование национальной самостоятельности белорусов: «Бегло выбирая и суммируя факты, по своей общепризнанности спору не подлежащие, мы убеждаемся, что белорусская культура отнюдь не является простым вариантом культуры великорусской. Наоборот, в их лице перед нами находятся два самостоятельных культурных комплекса, с самого же начала росших и развивавшихся независимо друг от друга. Разнясь между собою и по бытовым первоосновам, и по влияниям, направленным извне, и по событиям дальнейшей исторической жизни, они, естественно, пришли к далеко не тожественным конечным результатам…

Дело в том, что уже к концу XIII ст. (по авторитетному свидетельству проф. Карского) белорусская народность выступает сформировавшейся в своих основных чертах, опередив в этом отношении народность великорусскую, которая, таким образом, не могла влиять на процесс возникновения ее. Отсутствие экономических скреп между ними, географические условия, изолировавшие Белоруссию от северо-восточных земель − все это оставляло еще меньше места для какого-либо взаимодействия. Наконец, в том же XIII веке подошли они к государственному распутью, что еще резче обособило их: Белоруссия целиком оказалась в границах В.(еликого) к.(няжества) Литовского, а великорусские области сгруппировались вокруг Москвы. С этого времени жизнь обоих данных народов, равно как и исторические судьбы их, надолго утрачивает всякую общность.

Что касается великорусского народа, то ход его развития общеизвестен. Ассимилировав массу финских племен, усвоив их приспособленный к окружающим условиям бытовой уклад и, следовательно, отклонившись от исконного славянства как антропологически, так и культурно, он в довершение всего пережил эпоху татарщины и оказался почти совершенно отрезанным от Западной Европы.

Судьбы Белоруссии сложились иначе. Войдя полностью в состав В.(еликого) к.(няжества) Литовского, она ощутительно перетянула тяжестью своей культуры на весах истории Литву и, приобретя над ней приоритет, продолжала развиваться на своих древнеславянских корнях. „Писаръ земски (т. е. государственный канцлер) маеть по-руску (т. е. по-белорусски) литерами и словы рускими вси выписы, листы и позвы писати, а не иншимъ езыкомъ и словы“, − гласила знаменитая фраза тогдашнего закона (статут 1588), а это значило, что государственная жизнь В.(еликого) к.(няжества) Литовского должна была проявляться в белорусских национальных формах. На белорусском языке творился суд, по-белорусски писались акты и грамоты, велись сношения с иностранными государствами, белорусский же язык, наконец, являлся обиходным для великого князя и его придворных. Но закрепление и развитие старых культурных основ являлось лишь одной стороной в процессе поступательного движения белорусской национальности. Быть может, не менее крупное значение имело сближение ее с Западной Европой, с которой она издавна вела оживленные сношения благодаря связям как географическим, так и экономическим. Это сближение тем более следует отметить, что именно с той поры в выработке белорусской культуры участвует не только серая деревня, но и торговый город европейского типа, город, организованный на основах магдебургского права. Он сделал белорусскую культуру более красочной, многогранной, ввел ее в оборот западноевропейской жизни и стал, таким образом, передовым форпостом Западной Европы на востоке…»{33}

Богданович в своей публицистике в целом остается в русле традиции, выводящей родословную белорусов, великорусов и украинцев из общего источника — Древней Руси. Однако момент выделения белорусов в качестве самостоятельной общности он отодвигает максимально далеко в прошлое — на XIII век, и далее концентрируется на обосновании максимального взаимного обособления великорусов и белорусов.

В аргументации Богдановича присутствует весь «джентльменский набор», использовавшийся и позднейшими белорусскими национал-сепаратистами.

Так, всячески подчеркивается большая «европеизированность» белорусов в сравнении великорусами, в генезисе которых акцентируется финно-угорский и татарский факторы (излюбленнейший аргумент белорусских и украинских сепаратистов, в крайних своих формах доходящий до полного отрицания славянства великороссов).

В языковом вопросе Богданович без зазрения объявляет язык восточных славян ВКЛ белорусским, игнорируя всю сложность и неоднородность языковой ситуации в этом государстве. Разумеется, полностью игнорируются факты сохранявшейся тесной культурно-языковой связи Восточной и Западной Руси посредством общей церковной традиции.

Понятно, что при кодификации белорусского литературного языка действовал принцип его наибольшего дистанцирования от русского. За основу берутся максимально полонизированные говоры, бытовавшие среди мелкой шляхты и панской челяди и к началу ХХ века стремительно выходившие из употребления под воздействием литературного русского языка. Литературный белорусский язык в лексическом плане становился, по сути, калькой с польского, адаптированной к белорусской фонетике и синтаксису.

Новый литературный язык, таким образом, был гибридным по своей природе: в лексическом плане калькируя польский, он вместе с тем, имел восточнославянскую фонетическую и грамматическую основу.

По аналогичной схеме развивался и литературный украинский язык.

Такому навязчивому стремлению дистанцироваться от русского языка способствовало осознание его в качестве главного конкурента и угрозы.

Идею национальной обособленности белорусов и украинцев не приняла значительная часть западнорусской интеллигенции, остававшейся на общерусских позициях; не было широкой поддержки и среди простого народа. Все это вело к радикализации антирусских настроений в среде белорусско-украинских этносепаратистов.

Следствием становится формирование образа «москаля» как главного врага, а стремление дистанцироваться от великорусов обретает весьма уродливые формы, наиболее наглядным проявлением которых становится отрицание какой-либо общности между великорусами, белорусами и украинцами.

На бытовом, «народном» уровне подобные радикальные воззрения поддержки не получают, так как народное сознание, в противоположность интеллигенции, оставалось консервативным, ориентированным на церковную традицию. Однако православная церковь в Новое время выступала не только в качестве хранителя старой церковнославянской книжности, но и как агент влияния русского литературного языка.

Поскольку русский литературный язык так или иначе был тесно связан с церковнославянской традицией и воспринимался как ее светское продолжение, постольку и церковь «благословляла» его использование в таком качестве. Более того, допускалось использование литературного русского и в религиозном обиходе — в 1876 году был издан канонический («синодальный») перевод Библии на русский язык.

В связи с этим можно говорить о том, что православная церковь включалась в процесс национального строительства в качестве одного из ключевых институтов большой русской нации.

Как представляется, церковный фактор был решающим в формировании языковой идентичности белорусов.

Благодаря церкви в сознании простого народа утверждается представление о русском как о «высоком» литературном языке. При этом русский литературный и белорусский разговорный не противопоставляются как разные языки (чего добивались этносепаратисты), а воспринимаются как разные стили («высокий» и «низкий») одного языка. При этом ориентация на «высокий» язык неизбежно вела к сближению разговорной речи с литературным стандартом.

Значение православной церкви как национально-культурного фактора было осознано (хоть и со значительным опозданием в силу преимущественно социалистически-атеистической ориентации) и этносепаратистами. В связи с этим показательны их попытки создать в противовес русскому православию «национальные» церкви с белорусским и украинским языками богослужения. Не менее показательны попытки полонизировать православную церковь на западнобелорусских землях в период их пребывания в составе междвоенной Польши.

Однако, несмотря на все эти эксперименты и исторические перипетии, православная церковь оставалась основным оплотом русского самосознания. В той же межвоенной Польше православная церковь, хоть и административно обособленная, по-прежнему оставалась проводником русской национальной идеи. Красноречивым свидетельством этого являются многочисленные надгробья межвоенного периода на сельских западнобелорусских кладбищах, надписи на которых выполнены на русском языке в дореволюционной орфографии. Как представляется, это показывает, что русский язык воспринимался местным населением как «свой», причем «свой» высокий, сакральный язык.

В советский период, несмотря на погром церкви и административную белорусизацию 1920–30-х годов, переломить ориентацию населения на русский как на «высокий» национальный язык так и не удалось. В процессе урбанизации внедрение русского литературного в бытовой обиход обрело массовый характер.

В то же время, после большевистского переворота этносепаратистам удалось захватить «командные высоты» в сфере культуры и гуманитарных дисциплин, вытеснив своих оппонентов из общерусского лагеря в интеллектуальное подполье.

Как следствие, в Белоруссии сложилась крайне болезненная и противоречивая языковая ситуация. При массовом бытовом русскоязычии, общерусская идеология фактически табуирована, а усилиями этносепаратистски настроенной интеллигенции белорусам навязывается комплекс жертв этноязыковой агрессии со стороны русских.

ГЛАВА 3. РУСОФОБИЯ В ЗАПАДНОЙ РУСИ

Внешние факторы

Агрессивный русофобский национализм является фактором постоянного морального дискомфорта для любого русского человека, живущего в Белоруссии и на Украине. Здесь важно отметить, что речь идет не только о русских-великороссах, но и большинстве белорусов и украинцах-малороссах, сохранивших русское самосознание.

Дискомфорт этот усиливается недоумением и непониманием: как, откуда на коренных землях Руси взялись идеологии, столь яростно отрицающие русскость этих земель? Почему эти идеологии собирают под своими знаменами немалое количество приверженцев? Как случилось так, что на коренных русских землях возникли государства, в которых человек с русской самоидентификацией чувствует себя чужим?

Попытки осмыслить причины русофобских движений на белорусских и малорусских землях предпринимались как в дореволюционной России, так и сегодня. В основном эти объяснения сводятся к недружественным внешним влияниям — польскому и немецко-австрийскому. Действительно, и у Польши, и у немецких государств были причины желать отторжения Западной Руси от России и посеять смуту и вражду между восточными славянами.

Польское тяготение к западнорусским землям по-своему понятно и даже может вызвать определенное сочувствие.

Западная Русь стала для поляков пространством цивилизационной миссии, пространством, где превосходство польской цивилизации, как казалось, проявилось во всем своем величии и блеске.

Действительно, массовая полонизация западнорусской аристократии после поражения русского православного лагеря в ходе ряда гражданских войн в Великом Княжестве Литовском зачастую шла добровольно и обусловливалась в том числе привлекательностью польской культуры в сравнении с постепенно приходящей в упадок западнорусской. Да и религиозная уния была не только продуктом насилия и навязывания со стороны поляков, но и осознанного выбора части западнорусского общества с целью вхождения в правящую элиту Речи Посполитой.

Ополяченные западнорусы внесли немалый вклад в развитие польской культуры, Вильна и Львов превратились в мощные оплоты «польщизны» на востоке. Поэтому польская фантомная боль по утраченным на востоке землям вполне понятна — эта утрата означала отсечение значительных культурных пластов, без которых польская культура выглядит неполной.

Проблема, однако, в том, что польская цивилизация росла здесь на руинах другой цивилизации — русской, и окончательно превратить Западную Русь в навоз, удобрение для продвижения «польщизны» на восток так и не удалось.

В XIX веке под эгидой императорской России на бывших восточных землях Речи Посполитой разворачивается западнорусская реконкиста.

Естественно, поляки противились этому как могли, хотя многим уже было понятно, что удержать на польской орбите Западную Русь не удастся. Однако, как говорил известный ксендз Калинка, «если Гриц не может быть моим, то пусть по меньшей мере не будет ни мне, ни тебе». Поэтому, конечно, не подлежит сомнению то, что поляки являются основными авторами антирусских мифов и их распространителями среди белорусского и украинского населения.

Австро-немецкий след в генезисе белорусско-украинской русофобии также вполне очевиден. Вопреки распространенному геополитическому мифу о якобы естественности союза между континентальными державами, на рубеже XIX–XX веков, в Южной и Восточной Европе разворачивается столкновение между континентальными гигантами: Россией с одной стороны, Германией и Австро-Венгрией — с другой.

Россия стремится усилить свое влияние в центральной и южной Европе, поддерживая панславистское движение, расшатывающее основы австрийской монархии. Со своей стороны, быстро развивавшийся перенаселенный немецкий мир нуждался в расширении своей территориальной базы, которую он мог найти только на востоке Европы.

Накануне Первой мировой войны немецкая геополитическая мысль рождает концепцию Mitteleuropa — «Срединной Европы», пространства, зависимого от Австрии и Германии, куда бы входили балканские страны, Польша и западнорусские земли. На желательность возрождения ориентированной на Германию Польши, включавшей в том числе былые западнорусские владения Речи Посполитой, указывали даже классики марксизма. Вполне очевидно, что реализация этих австро-немецких вожделений была возможна только в ущерб интересам России, что в Германии и Австрии отлично понимали.

Таким образом, задачей австро-немецкой политики было не только устранение русофильского панславизма, но и поддержка антирусских прогерманских движений, подрывающих саму Россию.

Связь украинского и белорусского национализма с немцами со всей очевидностью обнаружилась во время как Первой, так и Второй мировой войны.

Однако представляется вполне очевидным, что объяснить расцвет русофобии на западнорусских землях исключительно внешними факторами никак нельзя. Никакие польские, австрийские или какие-то другие происки не дали бы результата, если бы внутри самой русской культуры и идентичности не было слабых мест, «ахиллесовых пят», которые позволили семенам русофобии укорениться и дать обильные всходы.

Эти «ахиллесовы пяты» порождены драматическим цивилизационным кризисом, который переживает русский мир, начиная с XIII столетия. Кризис этот связан с общим упадком православной цивилизации, к которой принадлежит Русь, и был усугублен монголо-татарским нашествием, нанесшим Руси невосполнимый урон и сокрушившим целостность ее политической структуры.

Внутренние факторы

Великий раскол 1054 года окончательно оформил разделение европейского христианства на две близкородственные, однако остро конкурентные, вплоть до враждебности, цивилизационные традиции — православно-византийскую и римско-католическую. Каждая из них понимала себя как истинного толкователя христианства и отрицала конкурирующую традицию как еретическую. Однако Великий раскол вовсе не означал железного занавеса между христианским востоком и западом. Они вели напряженный диалог с целью убедить оппонента отказаться от его ереси и восстановить христианское единство на своих условиях.

Крещение Руси св. Владимиром по византийскому обряду означало, что в этом цивилизационном споре она занимала сторону восточного христианства. Несмотря на то, что ранние русские князья и церковные иерархи старались уклониться от внутрихристианского конфликта, балансируя между Римом и Константинополем, по мере укрепления православия «восточная» ориентация Руси становилась все более очевидной.

Однако если поначалу западно— и восточнохристианский мир выступали примерно на равных, то с определенного момента восточнохристианский мир переживает драматическое падение, а западный — вырывается в цивилизационные лидеры во всемирном масштабе.

Упадок восточнохристианской цивилизации связан с внутренним разложением и геополитической катастрофой Византии, поглощенной османскими завоевателями.

Гибель Византии означала уничтожение цивилизационного ядра православной ойкумены.

Накануне окончательного краха греки пошли на унизительную Флорентийскую унию на католических условиях в обмен на так и не оказанную Западом помощь в борьбе против турок. На общем упадочном фоне это был дополнительный травмирующий опыт для всего православного мира.

Славянские народы, принявшие православие от Византии, также переживали геополитическую и культурную катастрофу. Южные славяне оказываются под многовековым турецким игом. Русь подвергается татарскому разорению, ее западные области попадают в зависимость от Литвы и Польши.

Упадок православного мира лишает его возможности быть полноценной альтернативой миру западному. Более того, со временем православные страны вынуждены идти в фарватере Европы, заимствовать ее технологические, экономические, культурные и идейные достижения.

Этот опыт — быть в учениках у цивилизационного антагониста — оказывается весьма болезненным. И особенно болезненным он становится для России.

Россия — пожалуй, самая успешная страна «поствизантийского» пространства. Ей в наибольшей степени удается возродить притязания православной цивилизации на роль альтернативы и противовеса западному миру. В то же время, ощущение и переживание собственного отставания от Европы остается постоянным фоном русской культуры.

Россия хочет противопоставить себя Европе, при этом постоянно испытывая в отношении Европы комплекс неполноценности. Это порождает ряд болезненных явлений в русской культуре, делающих ее внутренне конфликтной и неустойчивой. Россия живет с чувством постоянной неуверенности в правильности своего цивилизационного выбора.

Отсюда — явление «русской русофобии», нездорового западничества, основанного на презрении к русской традиции как отсталой, варварской и неправильной.

Ответной реакцией на западничество становится столь же нездоровое воинственное антизападничество. Причем как западничество, так и антизападничество имеют общую природу — комплекс неполноценности перед Западом. Постоянное метание между этими двумя крайностями, неспособность сформировать целостную, сбалансированную идентичность — отличительная черта русской культуры, оказавшейся в зависимости от более сильной и родственной западной цивилизации и в то же время ощущающей свою на нее непохожесть.

В Западной Руси эти негативные кризисные явления оказались усилены многовековой политической и культурной зависимостью от Литвы и Польши, оказавшей колоссальное деструктивное воздействие на западнорусскую идентичность.

Одним из следствий монгольского нашествия было разрушение символичной цельности русского пространства. Древняя Русь была киевоцентрична. Киев был зримым символом общерусского единства. Разорение татарами Киева и опустошение Киевской земли лишили Русь ее символического центра.

В условиях татарского разорения ни о каком новом «собирании Руси» не могло быть и речи: ни один из русских центров не имел для этого ни достаточного авторитета, ни реальных возможностей. Русские земли оказывались предоставлены сами себе и были вынуждены выживать поодиночке.

В этих условиях происходит подчинение Западной Руси Литве. В сложившихся обстоятельствах власть языческой Литвы выглядела меньшим злом в сравнении с татарским игом. Закономерным оказывалось и сближение литовско-западнорусских земель с Польшей. В это время над Восточной Европой, помимо татарской угрозы с востока, нависла угроза и с запада, от немецких крестоносцев, обосновавшихся в Прибалтике. Поэтому консолидация Польши, Литвы и Западной Руси для борьбы с этой угрозой была вполне оправданной.

Однако следствием политического объединения Литвы и Польши стало то, что Западная Русь оказалась под властью католических элит. С этого времени Западная Русь входит в близкий контакт с западноевропейской культурой — контакт, к которому она не была готова.

Западная Русь в этот период переживает комплексный цивилизационный кризис, обусловленный кризисом православной традиции в связи с упадком Византии и усугубленный татарским разорением и распадом общерусского единства. Западный мир, напротив, входит в фазу цивилизационного подъема эпохи Возрождения.

В этих условиях Западной Руси было весьма сложно устоять перед западными влияниями, хлынувшими сюда посредством Литвы и Польши.

Стагнирующая, потерявшая цивилизационную динамику западнорусская православная культура не выдерживает натиска этих западных влияний. Предпринимаются попытки ее реформирования на западноевропейский манер. Франциск Скорина, по всей видимости, еще в Полоцке обращенный в католичество францисканской миссией и подпавший под влияние гуситского движения в Чехии, осуществляет свои переводы Библии и других священных текстов, предваряя их собственными предисловиями в духе европейского гуманизма.

Среди западнорусского городского и шляхетского сословия распространяется увлечение разного толка протестантскими учениями. Наиболее видными представителями западнорусского протестантизма принято считать Василия Тяпинского и Симона Будного.

Возникает своего рода феномен «неправославной Руси»: эти люди манифестировали свою русскую идентичность, однако находились под сильным влиянием западноевропейской культуры и покинули русскую православную традицию.

Это была попытка внедрить в западнорусскую культуру новейшие для того времени достижения европейской религиозной и философской мысли.

В конечном счете, путь Скорины-Будного-Тяпинского оказался тупиковым. Основная масса православных не приняла их культурных и религиозных экспериментов. Для тех же, кто разочаровался в православии, закономерным становился уход от русскости вообще. В условиях возраставшего социального престижа польской культуры это означало полонизацию, которой в первую очередь было подвержено аристократическое сословие.

Польский натиск, в конечном счете, спровоцировал мобилизацию западнорусских православных сил в XVI–XVII веках. Развивается братское движение, призванное интеллектуально оздоровить западнорусское православие. К этому же времени относятся первые попытки обращаться к Москве как новому общерусскому центру, наследующему Киеву.

Однако западнорусское православное возрождение XVI–XVII веков оказалось неполным, противоречивым и, в конечном счете, потерпело поражение на большей части западнорусских земель, за исключением левобережной Малороссии, перешедшей под власть Московского государства. Братское движение встречает мощное противодействие со стороны церковной иерархии, опасающейся за свою власть. В этой среде вызревает и оформляется идея религиозной унии с Римом.

Уния стала еще одним проявлением той внутренней смуты, которую переживала «послекиевская» Русь, а также ее внутренней слабости, неуверенности в собственных силах.

В унии сочетался целый комплекс факторов. Были тут и своекорыстные побуждения церковной иерархии, желавшей избавиться от фактически изгойского статуса представителей «терпимой» конфессии и уравняться в правах с католическим духовенством. В унии выразилось и своего рода душевное расстройство многих западнорусских православных, в сознании которых боролись привязанность к вере и обычаям предков с пониманием превосходства западной культуры. Уния для них становилась своего рода компромиссом — униаты примыкали к более сильной в их глазах цивилизации, при этом сохраняя особую субъектность, наследующую предшествующей традиции русского православия.

Показательна в этом плане судьба Мелетия Смотрицкого — защитника православия, который в конце жизни принял унию. Как представляется, тут имела место не «измена», а своего рода акт отчаяния, попытка спасти православие путем «почетной капитуляции» перед лицом превосходящих сил противника.

Уния, в конечном счете, лишь дополнительно ослабила западнорусское общество, расколов его между униатами и сторонниками «старого» православия, а также способствовала дальнейшей полонизации Западной Руси и деградации местной русской идентичности.

Не было единства и в православном лагере. Наметившаяся ориентация на Москву как на новый общерусский центр разделялась далеко не всеми. Многие как духовные (Сильвестр Коссов), так и светские лица продолжали ориентироваться на Речь Посполитую, все еще рассчитывая на достижение некого компромисса между православными и католиками. Отсюда, например, проистекают многочисленные метания и измены малороссийских гетманов (Брюховецкий, Выговский, Мазепа).

Столь неоднозначное отношение к Москве православных Речи Посполитой объясняется тем, что общерусская идея в ее новой «москвоцентричной» редакции в XVII веке еще находилась на стадии формирования, и Москва все еще не обрела авторитета в качестве нового общерусского центра.

В XVII веке еще была свежа память об опричном терроре Ивана Грозного, многочисленные беженцы от которого оседали в литовско-польской Руси. Еще более свежа была память о московской Смуте, когда Московское царство балансировало на грани коллапса. Очевидно, давала свои всходы и антимосковская пропаганда поляков, распускавших слухи о «варварстве» и «азиатстве» Москвы.

Эти колебания дорого стоили православным Белоруссии и правобережной Украины: дополнительные сто лет польско-литовского господства окончательно низвели Западную Русь на уровень «попа и холопа».

Православное возрождение захлебнулось в крови казацких восстаний и польско-московских войн середины XVII века, практически полностью уничтоживших западнорусскую православную городскую культуру — авангард русско-православного сопротивления Польше. Православное население городов либо физически истребляется, либо уходит в Москву, либо обращается в унию. Опустевшие западнорусские города становятся объектами польско-еврейской колонизации и превращаются в форпосты польского господства над западнорусской крестьянской массой, окончательно утратившей свою элиту.

Это была настоящая цивилизационная катастрофа, масштабы которой адекватно не оценены поныне.

О жалком состоянии западнорусского православия уже в начале XVIII века свидетельствует следующий эпизод. Во время Северной войны, когда русские войска заняли Полоцк, Петр I предлагал местной православной общине вернуть отнятый униатами древний Софийский собор. Однако православные отказались, опасаясь мести униатов после ухода русских войск. Итогом этого стал взрыв порохового склада, устроенного в отнятом у униатов соборе, уничтоживший древнерусскую святыню, на месте которой униатами была позднее возведена барочная католическая базилика, возвышающаяся на берегу Двины и поныне.

Впрочем, свою долю вины за трагедию Западной Руси несет и Москва, для которой долгое время было характерно высокомерно-недоверчивое отношение к Западной Руси, подвергшейся в глазах московских людей «тлетворному влиянию» латинизации.

Как отмечал Александр Пыпин, «руководствуясь непосредственным соображением, что русское может быть только такое, какое оно было в Москве, московские люди не думали о том, что это западное русское издавна жило особняком от восточной Руси и тем самым могло приобрести свои несходные черты. <…> Известно, какими недоразумениями и недоверием сопровождались первые встречи московских людей с учеными киевлянами и белорусами, <…> эти недоразумения являлись и при встречах на месте с населением западного края, напр., в походах царя Алексея Михайловича в „Литву“».

Москва, воспринимая себя в качестве наследника и преемника Киева, вместе с тем, слишком мало внимания уделяла делам Западной Руси, земли которой и составляли историческое ядро древнерусского государства. Более того, в сознании московских людей, очевидно, формировалось противопоставление себя как «истинных русских» «литовцам и черкасам» (то есть белорусам и малорусам), находившимся под иноверной польской властью. Подобному отчужденному отношению, по-видимому, немало поспособствовало и распространение унии в Западной Руси.

Присоединение Малороссии было, по сути, навязано Хмельницким Москве, не желавшей ввязываться в войну с Речью Посполитой. На короткое время, когда царь Алексей Михайлович объединил почти все западнорусские земли под своей властью и принял титул «царя всея Великия, Малыя и Белыя России», казалось, что общерусская идея вновь восстала из забвения. Однако вскоре Белоруссия и правобережная Украина опять оказываются под польско-литовским владычеством, и уже до самых разделов Речи Посполитой Россия не предпринимает никаких попыток вернуть эти земли. Во время Северной войны войска Петра хозяйничают в Речи Посполитой, однако Петр не делает здесь никаких территориальных приобретений, несмотря на то, что казаки украинского правобережья просят принять их в русское подданство.

Разделы Речи Посполитой означали лишь механическое государственное соединение западнорусских земель с Россией — вплоть до середины XIX века здесь продолжают господствовать польские порядки, а русское общество смотрит на этот край как на польский.

Только в 1830-е годы, после первого польского восстания, русское правительство начинает проводить осторожную политику по поддержке русских начал в крае. Кульминацией этой эпохи становится воссоединение униатов. Однако окончательно российское общество открывает для себя скрытую волнами польского потопа западнорусскую Атлантиду после восстания 1863 года.

Таким образом, запоздалое западнорусское возрождение начинается только к середине XIX века.

К этому времени культура большей части Западной Руси (Белоруссия, правобережная Украина, Галичина и Закарпатская Русь в составе Австрии) пребывала в состоянии глубочайшего упадка. «Высокая» городская и аристократическая культура была тотально полонизирована. Крестьянство — собственно белорусы и малороссы, влачило жалкое существование в крепостной зависимости от ополяченных панов. Православие пребывало в угнетенном состоянии и во многих местностях было вытеснено унией. Внутри самой унии шли интенсивные процессы полонизации и латинизации.

Тем не менее, западнорусское самосознание было угнетено, но не уничтожено, и оно начало пробуждаться.

Несомненно, этому способствовало возвышение и усиление России, придавшей русскости имперские величие и блеск.

Русскость, капитулировавшая и отступавшая перед «польщизной» на западе, на востоке не просто сохранилась и выжила, но и пошла в цивилизационный рост. Русская цивилизация теперь не только не уступала польской, но и начинала превосходить ее. Русь и Польша поменялись ролями. Если раньше Русь падала и отступала, а Польша возвышалась и росла, то теперь все было с точностью наоборот: поляки превратились в безгосударственный периферийный народ, в то время как русские входили в зенит могущества.

Мощный цивилизационный импульс, возникший на востоке Руси, не мог не отозваться и на западе.

Пример России возвращал русскости престиж и привлекательность, именно поэтому западнорусская идентичность начала пробуждаться от летаргического сна и отвоевывать утраченные под натиском «польщизны» позиции.

Показательна в этом отношении судьба унии. Несмотря на засилье полонизации, уния все же хранила в себе русское церковное и национальное предание. Под влиянием России в среде униатов пробуждается интерес к русской старине, возникает стремление восстановить традиционную православную обрядовость. Угнетенное положение униатской церкви и русской народности по отношению к польско-католическому меньшинству вызывает все большее раздражение.

Иосиф Семашко писал, какое впечатление на него произвел контраст между богатыми и ухоженными православными храмами Великороссии и убогими бедными униатскими церквами Белоруссии. Все это, в конечном счете, приводило сознательных русских униатов к разочарованию в унии и стремлению воссоединиться с русской православной церковью.

В России этот процесс был организованно завершен ликвидацией унии в 1839 году (в Холмской Руси, пребывавшей в составе Царства Польского, несколькими десятилетиями позднее). Аналогичные тенденции имелись в среде галицких и закарпатских униатов, однако здесь организованный переход из унии в православие блокировался австрийскими властями, а впоследствии Вене и Ватикану удалось превратить унию в мощное орудие украинизации.

Однако западнорусское возрождение XIX века, как и возрождение XVI–XVII веков, оказалось противоречивым и незавершенным. Во многом это объясняется теми внутренними противоречиями русской идентичности, о которых говорилось ранее.

Послепетровская Россия парадоксальным образом сочетала в себе чувство собственного цивилизационного величия и исключительности с комплексом неполноценности перед Западом.

Наравне с патриотическими, православно-мессианскими и панславистскими настроениями развивается нездоровое, самоуничижительное русское западничество. Этому немало способствуют объективные социальные противоречия и изъяны государственного устройства Российской империи: косный громоздкий бюрократический аппарат, социальная архаика, негибкая «казенная» официальная идеология, сыгравшая большую роль в дискредитации православия и патриотизма в глазах «прогрессивной» интеллигенции. Именно фрондирующая западническая интеллигенция, впоследствии дополнительно зараженная и радикализованная революционным марксистским социализмом, в конечном счете, станет могильщиком Российской империи.

Внутренние противоречия русской идентичности, в конечном счете, сделали возможным появление русофобских национал-сепаратистских движений в Западной Руси.

Феномен «русской русофобии», хорошо известный в среде столичных московско-петербургских западников, на западнорусских землях обрел форму регионального сепаратизма.

Многовековое разделение Руси привело к объективной дифференциации восточного славянства на три этноязыковые и историко-культурные группы. Белорусов, чьи исторические судьбы оказались тесно переплетены с Великим княжеством Литовским, малорусов, сформировавшихся в юго-западной Руси, на обломках древней Киевщины и Галицко-Волынского княжества, и, наконец, великорусов — самой мощной и многочисленной ветви, связанной со становлением Московского государства, которое со временем выступит в роли нового собирателя Руси. Эта дифференциация была достаточно очевидной и привела к появлению формулы «триединого русского народа», то есть русского народа как совокупности трех основных исторических и этнографических областей Руси.

Однако выработка этой формулы триединства столкнулась с определенными трудностями. Вполне естественно, что русское триединство так или иначе оказывалось «москвоцентричным», то есть ориентированным в первую очередь на культурно-языковые образцы Великороссии, ставшей ядром Российской империи и центром притяжения для западнорусских земель.

Однако подобная «москвоцентричность» входила в определенный диссонанс с региональной идентичностью и патриотизмом, сформировавшимися в Западной Руси в период ее обособленного существования.

В первую очередь это касалось Малороссии — наиболее успешной части Западной Руси, оказавшей упорное сопротивление польской экспансии и вошедшей в состав Российского государства на договорных началах в качестве автономного субъекта. Малороссийские элиты успешно интегрировались в социально-политическую систему России, внесли немалый вклад в российское государственное строительство и становление общерусской культуры.

Оборотной стороной этого был сильный региональный патриотизм, стремление сохранить региональное своеобразие, повысить его престиж. Малороссы, сыгравшие очень значимую роль в становлении современной русской культуры, одновременно парадоксальным образом оказывали последовательное сопротивление национальной унификации на ее основании.

Особую роль сыграл языковой фактор. Малорусские говоры отличались наиболее выраженным своеобразием в сравнении с великорусскими, к тому же, впитали значительный пласт польской лексики. Региональный малорусский патриотизм обретает и языковое измерение. В первой половине XIX века в Малороссии идет двоякий процесс: наряду с формированием и распространением общерусского литературного языка предпринимаются активные попытки литературной обработки малорусских говоров. Многие малороссийские авторы пишут как на общерусском, так и на малорусском (например, автор знаменитого романса «Очи черные» Евгений Гребенка).

Это закладывает предпосылки для конкуренции двух литературных стандартов и тех языковых баталий, которые развернутся на Украине позднее.

В малорусской среде получают распространение идеи «двусоставной Руси», «двух русских народностей» — не отвергающие фундаментальное русское единство, но представляющие его в виде двух равнозначных вариантов русскости. Это был своего рода «русский федерализм», в котором угадывалась оппозиция «московскому централизму».

Белорусский региональный и этноязыковой патриотизм был выражен значительно слабее, но по мере национального пробуждения Белоруссии, ее освобождения от польского гнета пробуждается и он — в том числе под влиянием сложившихся к тому времени малорусских образцов.

Со временем этот региональный патриотизм в наиболее радикальных своих формах трансформируется в антирусский сепаратизм. Причиной тому во многом стал тот характерный для русской культуры западнический комплекс неполноценности, речь о котором шла выше.

Рассуждения об отсталости и варварстве России породили своего рода «комплекс азиата», выразившийся в гиперболизации негативного наследия монголо-татарского ига в русской истории.

Причем речь шла не только о культурно-политическом воздействии татар на русских, но и о биологическом. Расхожая фразочка «потрешь русского — найдешь татарина» была не просто метафорой. В начале XX века в моду вошли расовые теории с их скрупулезными подсчетами процентного соотношения кровей и измерениями черепов, благодаря которым широко распространяется миф о татарских и финно-угорских примесях, якобы испортивших саму природу русских.

Этот «азиатский комплекс» значительно снижал привлекательность русской культуры и, в конечном счете, подтолкнул часть западнорусских регионалистов к национальному сепаратизму.

Собственно, белорусско-украинский сепаратизм стал зеркальным отражением великорусского «азиатства».

Как украинские, так и белорусские национал-сепаратисты рубежа XIX–XX веков в большинстве своем не отказываются от концепта русскости, однако «русскость» белорусов и украинцев в данной трактовке — это принадлежность к истинной, настоящей Руси, которая, в свою очередь, является неотъемлемой частью европейской цивилизации, в противовес «отатаренной» Великороссии.

В частности, именно в таком ключе трактует «русскость» белорусский поэт-сепаратист Максим Богданович.

Впоследствии тема «настоящей европейской Руси» в противовес «татарской Москве» стала атрибутом преимущественно украинского движения, для которого было жизненно важным присвоить историческое наследие Киевской Руси.

Белорусское движение, уступая «русскую» тему украинцам, постепенно дрейфует в сторону литвинского мифа и отказа от русскости как таковой.

Примечательно, что начало белорусскому литвинизму положил все тот же Максим Богданович в своем стихотворении «Литовская Погоня». Однако литвинский миф точно так же основан на противопоставлении «европейцев литвинов» и «азиатов москалей».

Немалую роль в развитии белорусско-украинского сепаратизма, безусловно, сыграли поляки. Польская экспансия на западнорусские земли вполне закономерно требовала идеологии, оправдывавшей владение этими изначально не польскими территориями, а также пресекающей как московские притязания на Западную Русь, так и москвофильские настроения среди самих западнорусов.

Как отмечает Олег Неменский, в польской культуре сложилось специфическое зауженное представление о Руси. «Русь» для поляков ограничивается западнорусскими владениями Речи Посполитой и противопоставляется «Москве».

«Русь» воспринимается как близкородственная полякам славянская страна, добровольно вошедшая в государственный и религиозный союз с Польшей и ставшая неотъемлемой частью польского Отечества.

Важным символом единства поляков и западнорусов становится уния. Уния, по сути, означала превращение западнорусов в «поляков восточного обряда». Ликвидация унии в Российской империи была воспринята польским обществом весьма болезненно и впоследствии многие польские деятели — от ксендза Валериана Калинки до Викентия Калиновского — вели активную проунионную пропаганду, так как возрождение унии виделось им залогом возвращения Западной Руси в польское национальное пространство.

В противовес «Руси», «Москва» для поляков — это темное азиатское царство поверхностно славянизированных финно-татарских бастардов.

Польские взгляды на «Русь» и «Москву», а также антимосковские предубеждения частично проникают и в западнорусскую среду.

Для многих западнорусских текстов эпохи Речи Посполитой характерно противопоставление «Руси» и «Москвы», очевидно, возникшее под польским влиянием.

После ликвидации Речи Посполитой России так и не удается до конца устранить польское влияние на западнорусское общество. Поляки не смогли превратить Западную Русь (которая, в польской терминологии, только и есть «Русь») в одну из провинций Польши, однако польская мифология становится важным подспорьем для формирования белорусско-украинского национал-сепаратизма.

Интересно также и то, что ре-интерпретацию польского мифа о «Руси» и «Москве» в терминах белорусско-украинского национал-сепаратизма в значительной мере осуществляет местная польская шляхта. Для ополяченной шляхты белорусских и украинских земель всегда был характерен особый местный патриотизм и память о своем изначально не польском, а литовском или русском происхождении. Отсюда — известные формулы, выражавшие идентичность этих социальных групп — «роду литовского/русского, нации польской».

Кризис польской идеи, обусловленный провалом всех попыток восстановить Речь Посполитую, приводит к трансформации национального сознания у части этой социальной прослойки. Региональный патриотизм, тесная связь с белорусской и украинской крестьянской средой, народническое увлечение фольклором и этнографией, характерное для России XIX века, — все это подталкивает часть мелкой шляхты, разочарованной в «польщизне», к конструированию особой идентичности, отличной как от русской, так и от польской.

Разочаровавшись в «польщизне» и, в то же время, как выходцы из польской культуры, будучи не в состоянии признать русского характера Белоруссии и Украины, часть шляхты провозгласила идею самостоятельного белорусского/украинского народа, наполнив ее характерными для польской среды антирусскими предубеждениями.

В 1860-х годах среди шляхты правобережной Украины распространяется т. н. «хлопоманство». Белорусское народничество распространяется в мелкошляхетской среде как следствие фрустрации после поражения восстания 1863 года.

Многочисленная мелкая шляхта, проживавшая преимущественно в белорусско-литовских губерниях, представляла собой весьма взрывоопасный материал, активно пополнявший ряды революционеров и национал-сепаратистов. Значительная часть этой прослойки в свое время не прошла разбор дворянства и утратила свои сословные привилегии, вполне закономерно затаив обиду на Россию.

Еще одной группой, потенциально не лояльной России и склонной к национал-сепаратизму как форме протеста, были так называемые «упорствующие» — сильно ополяченные униаты, которые были обращены в православие, однако сохраняли тяготение к католицизму. Часть из них в открытую добивалась своего права перейти в католичество, другие, будучи формально православными, сохраняли многие бытовые привычки и традиции, сложившиеся под влиянием польско-католической культуры, в том числе и польские предубеждения против России. Как представляется, из семьи таких «упорствующих» был поэт Якуб Колас. Во всяком случае, текст его во многом автобиографической поэмы «Новая земля» заставляет так думать.

Белорусский и украинский сепаратизмы развиваются в контексте общероссийского революционного движения. Очень быстро их родовыми чертами становятся социалистическая ориентация и воинственный «освободительный» национализм, направленный как против Польши, так и против России. Вполне закономерно эти движения оказываются в своей стихии во время революции 1917 года и превращаются в попутчиков большевиков.

К этому следует добавить, что специфическая смесь национализма и социализма, характерная для белорусского и украинского национал-сепаратистских движений, привела к тому, что многие их последователи стали эпигонами нацизма и активно сотрудничали с гитлеровской Германией (бандеровщина, активный коллаборационизм белорусских националистов во время Великой Отечественной войны).

Примечательно, что культ коллаборантов как национальных героев остается хорошим тоном в белорусском и украинском национализме по сей день.

Таким образом, белорусский и украинский сепаратизмы формируются в рамках русского протестно-революционного движения рубежа XIX–XX веков. Причинами этого движения были как объективные изъяны внутреннего устройства Российской империи, так и специфический западнический комплекс неполноценности, характерный для послепетровской русской культуры. Именно этот комплекс неполноценности позволил актуализировать в Западной Руси польский миф о противостоянии «европейской» Руси и «азиатской» Москвы и создать националистические идеологии, борющиеся за освобождение белорусов и украинцев как народов, угнетенных «варварской» Россией.

Аналогичным образом белорусский и украинский национал-сепаратизмы сработали и при распаде СССР.

Внутренний кризис советского государства, усугубленный все тем же комплексом неполноценности перед Западом (который за годы советской власти приобрел еще более гипертрофированные и уродливые черты) вновь позволил выдвинуться «борцам за свободу, европейский выбор и независимость от азиатской России».

В начале XXI века кризис русской цивилизации вступил в новую стадию. Как и после татарского погрома, после большевистского погрома у нас сегодня нет привлекательного проекта, способного вернуть престижность русской идее и консолидировать разобщенное восточное славянство. Западнический комплекс неполноценности цветет пышным цветом и активно поддерживается извне.

Сепаратизмы, аналогичные белорусскому и украинскому, зарождаются уже и внутри России.

Особенно показательны в этом отношении попытки сконструировать миф Новгородской Руси как якобы европейской альтернативы «Московской Орде».

Впрочем, русский мир имеет богатый опыт по выходу из такого рода кризисов. Хочется верить, что так будет и впредь. Главнейшей задачей на этом пути является избавление от западнического комплекса неполноценности, который постоянно подтачивает наши силы и веру в себя.

ГЛАВА 4. РАСПАДАЛАСЬ ЛИ ДРЕВНЕРУССКАЯ НАРОДНОСТЬ?

Идея глубинной этнической общности тех, кого сегодня принято называть русскими, белорусами и украинцами, основана на представлении об их общем этническом предке — древнерусской народности. В соответствии с господствующим с советских времен взглядом, эта народность в позднее Средневековье разделилась на три этноса, давших начало современным русским, белорусам и украинцам.

В рамках белорусского и украинского национализма концепция древнерусской народности подвергается критике и отрицанию — в противовес этому утверждается изначальная этническая обособленность предков современных белорусов и украинцев от русских. Напротив, в рамках общерусской концепции утверждается, что русская народность, сформировавшаяся во времена Киевской Руси, никогда не распадалась, и попытки этнонационального обособления белорусов и украинцев носят искусственный и злонамеренный характер.

Отрицание белорусскими и украинскими националистами древнерусской народности носит сугубо идеологический характер и легко опровергается историческими источниками, которые подробно задокументировали процесс этногенеза на землях Древней Руси.

Складывание народности на этих землях носило вполне классический характер: интеграция славянских племен (с включениями балтских, финно-угорских и иных групп), замещение племенных наименований единым этнонимом, складывание общего письменного языкового стандарта и городской культуры.

Причины, запустившие консолидацию племен в единую народность, также достаточно очевидны. Развитие торговли между Скандинавией и Византией (путь «Из варяг в греки») способствовало оживлению хозяйственной активности в ареале расселения славянских племен, а также складыванию властной организации, взявшей под контроль важную торговую артерию и прилежащие территории.

Важным фактором древнерусского этногенеза также стало религиозное своеобразие. Христианство восточного обряда практически сразу поставило культурный барьер между формирующейся Русью и латинским миром. В то же время, православие пришло на Русь в адаптированной для славян «кирилло-мефодиевской» версии, что способствовало поддержанию культурной дистанции с «материнской» византийской цивилизацией.

Таким образом, процессы внутренней интеграции в сочетании с четко очерченными внешними барьерами определили пространство русского этногенеза и сам культурный облик русской народности, изначальный ареал формирования которой занимал территории, ныне входящие в состав современных Белоруссии, Украины и России.

Так что факт существования древнерусской народности не вызывает сомнения. А вот происходил ли ее последующий распад?

Как и большинство аграрных этносов, древнерусская народность была достаточно рыхлой. Мы можем судить о ней только по дошедшим до нас артефактам письменной культуры, то есть культуры городов и аристократии, и очень мало знаем о степени диалектных и этнических различий на уровне крестьянских масс. Однако, как уже не раз говорилось, именно культура, язык и самосознание «верхних» слоев аграрных народностей обеспечивало их внутреннюю связность. Поэтому, говоря о проблеме распада древнерусской народности, мы говорим о распаде культуры и самосознания прежде всего ее элитных групп.

В политическом плане древнерусская народность была организована в типичную конфедерацию княжеств, которую в историографии принято обозначать как Древнерусское государство. Эти княжества объединялись общим правящим домом и были встроены в иерархическую систему наследования власти, что, однако, не мешало им враждовать и соперничать друг с другом. По мере разрастания правящего дома центробежные тенденции все больше брали верх над центростремительными, однако политическое дробление не означало распада народности — ведь многие этносы могли существовать в состоянии политической раздробленности сколь угодно долго, при условии сохранения культурных и экономических связей. Классический пример здесь — Германия или Италия, которые были собраны в единые нации после столетий политической фрагментации.

Однако монголо-татарское нашествие на Русь похоронило остатки политического единства Руси вокруг Киева в качестве общерусского центра. После этого русское этническое пространство разделяется на две половины, западную и восточную, которые на протяжении нескольких столетий будут эволюционировать неодинаково.

Восточная Русь достаточно быстро консолидировалась вокруг нового политического центра — Москвы. Это новое восточнорусское государство со временем стало плацдармом для мощной этнополитической экспансии на пространстве северной Евразии, которая, собственно, и создала Россию как один из геополитических центров Нового времени. При этом была сохранена относительная культурная герметичность и внутренняя обособленность от Европы, определяющая цивилизационное своеобразие России.

Западнорусские земли оказались втянутыми в структуры под эгидой внешних политических центров, Литвы и Польши. Польско-литовско-западнорусское объединение запустило процесс формирования новой восточноевропейской империи. Как это обычно бывает, имперское строительство ознаменовало начало культурной унификации и этнической ассимиляции, и русский этнический элемент оказался в качестве ассимилируемого.

Союз Польши и Литвы, со временем переросший в Речь Посполитую, стал проектом польской этнокультурной экспансии на земли Литвы и Западной Руси. Литовские элиты, установившие контроль над Западной Русью, сперва встали на путь русской этнической ассимиляции и конкуренции с восточнорусскими центрами за доминирование в рамках русского этнического ареала. Впоследствии, соблазнившись перспективой династического союза с Польшей, не успевшие окончательно обрусеть литовские князья резко развернули вектор этнической политики в регионе. Начался процесс образования единого польско-литовского правящего класса на базе польской культуры и католицизма.

Западнорусские элиты оказались перед непростым выбором — либо интеграция в правящий класс нового объединения, что означало ассимиляцию, либо сохранить русскую идентичность, но неизбежно войти в конфликт с логикой развития польско-литовского государства.

С одной стороны, ассимиляция в данном случае облегчалась изначальной этнической близостью между русскими и поляками. Кроме того, польская культура позднего Средневековья и раннего Нового времени, будучи в целом вторичной и провинциальной по отношению к западноевропейской, выступала в качестве ретранслятора культурных и технологических новшеств, идущих с Запада, который уже вступал в стадию бурного развития, знаменовавшего переход к капитализму.

Русь, напротив, переживала глубокий кризис, обусловленный татарским нашествием и упадком цивилизационного ядра средневекового православного мира — Византии. В сочетании с привилегированным статусом польской культуры в польско-литовском союзе, это обусловливало ее престиж и привлекательность и способствовало ассимиляционным процессам на подчиненных Литве и Польше русских землях.

С другой стороны, русская народность, оказавшаяся под польско-литовским владычеством, обладала развитой культурой и самосознанием, которые были во многом антагонистичны Польше.

В первую очередь, это было обусловлено религиозной разницей — принадлежность к конкурирующим версиям христианства обусловливала и этнический антагонизм между русскими и поляками. Поэтому ситуация, когда в привилегированном положении оказались католические элиты, а православие стало подвергаться ползучей и все нарастающей дискриминации, привела к потере Литвой значительной части ее русских владений — Верховских княжеств и Смоленска, которые перешли под власть Москвы. В результате за Литвой остались только те русские земли, которые либо непосредственно примыкали к литовскому ядру (Белоруссия), либо были удалены от Москвы и находились вне зоны ее досягаемости (Волынь, Киев).

Эти земли в итоге стали основной ареной драмы польского этнокультурного наступления и русского сопротивления ему. Как это обычно и происходило в аграрных империях, в ходе польско-литовского имперского строительства, кульминацией которого стало образование Речи Посполитой, наиболее подверженной ассимиляторскому воздействию оказалась западнорусская аристократия, которая довольно быстро переключилась на престижную культуру формирующейся империи, сменила веру и тем самым успешно влилась в ряды польско-литовского правящего класса.

«Польскость» и «русскость» превращались не только в этнические маркеры, но и маркеры социального престижа, где польская этничность маркировала принадлежность к «высокой» имперской культуре, а русская — принадлежность к нижним или, в лучшем случае, средним слоям.

Поскольку Речь Посполитая была сугубо аристократическим государством, где аристократия противопоставляла себя не только крестьянам, но и горожанам, города здесь выступали в качестве во многом оппозиционного начала. Эта оппозиционность городов позволила русской идентичности удержаться в них гораздо дольше, чем в аристократической среде. Несмотря на угасание западнорусской аристократии, церковь и города еще долгое время оставались резервуарами русской этнической идентичности и сопротивлялись натиску полонизации.

Конечно, общая негативная для русской этничности динамика наблюдалась и здесь. Западнорусские города были достаточно слабы, чтобы оказывать долговременное и устойчивое сопротивление ассимиляционной политике Речи Посполитой. Православная церковь была также слаба и зависима от католической аристократии, что, в конечном счете, подтолкнуло часть западнорусского духовенства заключить унию с Римом, что спровоцировало мощный раскол и дополнительно ослабило русский этнос перед лицом наступающей полонизации.

Процессы польской ассимиляции затрагивали и те социальные группы, которые оказывали ей сопротивление. Наиболее наглядно это проявлялось в языковой сфере и выразилось в появлении такого феномена как западнорусский, или, как его называют в современной Белоруссии, старобелорусский письменный язык. Собственно говоря, появление этого языка обычно и служит доказательством того, что на восточнославянских землях под властью Литвы и Польши из русской народности стал выделяться новый, отдельный этнос.

Древнерусский язык как язык городской и аристократической культуры Древней Руси вырабатывался в результате синтеза церковнославянского языка и местных восточнославянских диалектов. Именно из церковнославянского (а через его посредство — из других языков, прежде всего, греческого) в русский язык приходила вся «высокая» лексика, характерная для развитой культуры аграрной цивилизации. В этом же ключе развивалась и языковая традиция Московской Руси, письменный язык которой оставался изолированным от западноевропейских влияний вплоть до «культурной революции» Петра I, когда поток иностранных заимствований стал ложиться на это устоявшееся «славяно-русское» ядро.

В Западной Руси эта языковая герметичность была нарушена намного раньше из-за тесного контакта с Польшей. Близкое родство русского и польского языков и привилегированный статус последнего закономерно вели к тому, что западнорусский лексикон стремительно насыщался полонизмами, а посредством польского — латинизмами, германизмами и другими западными заимствованиями.

Так называемый письменный западнорусский язык представлял собой макароничную речь, причудливо смешивавшую польские заимствования, местные диалектизмы и церковнославянизмы, причем, как убедительно показал Евфимий Карский, этот язык дрейфовал в сторону все большей полонизации, так что под конец своего существования, по сути, представлял собой польскую речь, переданную кириллицей.

Вместе с тем, сам факт появления разных языковых стандартов в разных частях Руси еще не говорит об этническом разделении, поскольку для народностей, в отличие от наций, не характерна жесткая языковая стандартизация, и наличие нескольких региональных вариантов письменного языка было обычным делом.

Не был внутренне однородным и так называемый западнорусский язык, что сегодня позволяет задним числом подразделять его на «старобелорусский» и «староукраинский».

Кроме того, нельзя забывать, что средневековая культура Западной Руси оставалась тесно связанной с православной церковью, в рамках которой продолжала развиваться консервативная традиция, остававшаяся под сильным влиянием церковнославянского. «Славяно-российский» язык оставался в Западной Руси в качестве «высокого» сакрального языка, в то время как письменный и разговорный западнорусский воспринимался как «простая мова», то есть. язык более низкого стилевого регистра.

Возникшая раздвоенность между «простой мовой» и более высоким «славянским» языком вызвала потребность в «лексиконах»: словарях, переводивших «славянскую» лексику на полонизированный «простой» язык.

С насаждением унии языковая полонизация Западной Руси усилилась, но и в ее рамках старую «славяно-русскую» традицию полностью заглушить не удалось, и даже накануне разделов Речи Посполитой типографии униатских монастырей печатали издания, по языку максимально приближенные к русскому (классический пример — «Букварь», изданный виленским Троицким монастырем в 1767 году)

Благодаря консерватизму церковной языковой традиции этнокультурная связь между Московской и Западной Русью поддерживалась, несмотря на полонизацию повседневного языкового обихода последней. Русское самосознание восточных славян Литвы и Польши не вызывает сомнений и фиксируется многими источниками.

Не вызывает сомнений и осознание своей тесной связи с Московской Русью церковными и культурными элитами Западной Руси.

По мере роста давления на православие в землях Литвы и Польши западнорусские деятели все активнее обращаются к московским царям в качестве защитников и покровителей. В XVII веке происходит массовый исход православной западнорусской элиты в Москву, где она активно включается в местную жизнь и готовит почву для реформаторской деятельности Петра I. В это же время оформляется и концепция собирания всех исторических русских земель вокруг Москвы.

Таким образом, несмотря на политическое разделение и несходство социокультурной эволюции, русская идентичность и осознание глубокой этнокультурной связи между западом и востоком Руси никуда не исчезли.

Более того, возраставшее давление полонизации способствовало обострению чувства общерусского единства и осмыслению Московского государства в качестве нового геополитического ядра всех русских земель.

В то же время, в Западной Руси происходил активный процесс польской ассимиляции, который в первую очередь охватил западнорусскую аристократию, но в значительной степени затронул городские слои и простонародье. И если на уровне аристократии полонизация обретала завершенный характер, то на уровне простонародья она вела к появлению гибридных культурных форм — макароничных полонизированных диалектов, бытовых привычек и обычаев, возникших или видоизмененных под польским влиянием. Впоследствии это приводило к многочисленным антагонизмам и взаимной неприязни при контакте с выходцами из Великороссии, что также зачастую трактуется как признак этнического раскола.

Однако в рамках аграрных народностей сознание низовых социальных групп по определению является размытым и локальным, и антагонизмы между представителями разных региональных групп не являются чем-то необычным. Кроме того, подобные антагонизмы наблюдались не только между представителями западной и восточной Руси, но и внутри восточнорусских групп.

Говорить о распаде русской народности и ее разделении на три новых этноса в XIV–XV веках, как это делает советская историография, неправомерно.

В Западной Руси русская этничность и основанное на ней общерусское самосознание, хоть и с большим ущербом для себя, пережили века польско-литовского господства. После разделов Речи Посполитой и объединения почти всех земель исторической Руси в рамках Российской империи возникли объективные предпосылки для консолидации всех этнических групп восточных славян в единую русскую нацию.

Однако сохранение на западнорусских землях мощного пласта польской аристократии, естественным образом противившейся подобной этнополитической консолидации, действий западных держав, заинтересованных в ослаблении России, а также ряда специфических особенностей развития самого российского общества, привели к тому, что в политическое пространство были выпущены альтернативные национальные проекты — белорусский и украинский.

ЧАСТЬ 2. РУСЬ И ЛИТВА: ПРОТИВОСТОЯНИЕ ИСТОРИЧЕСКИХ РЕГИОНОВ В БЕЛОРУССИИ

ГЛАВА 1. «РУСЬ, ИДУЩАЯ НА ЗАПАД»

Современный западнорусизм: опыт критики

Западнорусизм как региональная белорусская идеология получил развитие в XIX веке и был ориентирован на существование белорусских земель в рамках Российской империи. Западнорусы всегда были лояльными российскими подданными, идея белорусской независимости была им чужда. Более того, идею государственного суверенитета Белоруссии традиционно отстаивали националистические силы, ориентированные на отрыв от России и уничтожение исторической памяти о русском прошлом этих земель.

Именно поэтому идея белорусской государственности западнорусизмом так и не была освоена.

Современные последователи западнорусизма во многом продолжают жить прошлым, временами Российской империи, которая рассматривается как естественная и единственно возможная форма государственности (речь идет не о монархическом устройстве, а о принципе политического объединения восточнославянских земель вокруг Великороссии). Белорусское государство рассматривается ими как чуждое и во многом враждебное.

Это ведет к политической пассивности, нежеланию работать с существующими государственными структурами и отстаивать перед ними свою позицию. В лучшем случае, приверженцы западнорусизма находят пристанище в организациях российских соотечественников, тем самым, по сути, демонстрируя свое отчуждение от белорусского государства.

Со своей стороны, белорусское государство платит западнорусизму той же монетой, видя в нем чуть ли не ирредентистскую идеологию, угрожающую национальному суверенитету.

Несмотря на то, что белорусский президент Александр Лукашенко — человек русофильских взглядов, немало сделавший для сохранения максимально тесных и открытых отношений с Россией, — общая государственная политика направлена на формирование белорусской нации, мыслящей себя вне русского контекста.

Это неудивительно. Любое государство, раз возникнув, естественным образом формирует вокруг себя прослойку выгодополучателей, заинтересованных в сохранении этого государства и создании идеологии, это государство легитимирующей. Поскольку западнорусизм не позиционирует себя в качестве такой идеологии и, более того, нередко противопоставляет себя белорусскому государству, фору получают националисты, для которых тема белорусской государственности является ключевой «по умолчанию».

Белорусское государство является долговременной реальностью. Оно существует уже более 20 лет, и общество вполне приняло такой вариант оформления своего политического бытия. Более того, нельзя исключать и того, что Россия больше никогда не сможет стать для белорусов и украинцев тем центром цивилизационного и геополитического притяжения, каким была во времена Российской империи и СССР. Не стоит рассчитывать на Россию и дожидаться, пока она предложит некий Проект, который восстановит былое политическое единство восточных славян во всем его величии и блеске.

Это означает, что западнорусизму, чтобы выжить, необходимо адаптироваться к новым условиям.

А для этого в первую очередь нужно перехватить тему белорусской государственности у националистов, предложить более достоверный и притягательный образ белорусского государства, сочетающий в себе идеи политического суверенитета, региональной самобытности и принадлежности к Русскому Миру.

Три русских народа или триединый народ?

В 1844 году великий русский писатель украинского (малорусского) происхождения Николай Васильевич Гоголь писал: «Скажу вам одно слово насчет того, какая у меня душа, хохлацкая или русская <…> На это вам скажу, что сам не знаю, какая у меня душа, хохлацкая или русская. Знаю только то, что никак бы не дал преимущества ни малороссиянину перед русским, ни русскому пред малороссиянином. Обе природы слишком щедро одарены Богом, и как нарочно каждая из них порознь заключает в себе то, чего нет в другой, — явный знак, что они должны пополнить одна другую. Для этого самые истории их прошедшего быта даны им непохожие одна на другую, дабы порознь воспитались различные силы их характера, чтобы потом, слившись воедино, составить собою нечто совершеннейшее в человечестве».

В 1861 г. в журнале «Основа» вышла статья историка Николая Костомарова «Две русские народности». В этой работе Костомаров приходит к выводам, во многом аналогичным тем, что сделал Гоголь без малого двадцатью годами ранее. Он пишет о русских и украинцах (в терминологии того времени — великороссах и мало— или южнороссах) как о двух самостоятельных русских народностях, которые, сохраняя и развивая свои самобытные особенности, находятся в неразрывном культурном диалоге, как бы дополняя друг друга.

Неслучайно и Гоголь, и Костомаров писали о двух, а не о трех русских народностях — белорусы в то время пребывали в национально-культурном летаргическом сне, оставаясь в тени доминировавшей в крае польской шляхетской культуры. О белорусах как о третьем самобытном русском народе заговорят позднее, на рубеже XIX–XX веков, чему немало поспособствовала научно-просветительская деятельность западнорусистов, по сути, «открывших» белорусов.

Разумеется, ни Гоголь, ни Костомаров, ни белорусские западнорусисты не думали о политическом суверенитете Украины/Малороссии или Белоруссии.

Тем не менее, в их работах без труда прочитывается образ украинцев-малорусов и белорусов как вполне самобытных народов со своей логикой развития, в то же время, составляющих вместе с великорусами единое культурно-историческое целое — Русь.

Русь — это некая федерация самобытных региональных традиций, объединенных общим культурным основанием. В политическом плане такая культурная федерация может быть организована совершенно по-разному. В XIX веке это была империя, которая, не исключено, эволюционировала бы в сторону федерализма. В силу исторических обстоятельств сегодня мы получили три полностью независимых восточнославянских государства, но и такой сценарий, в общем-то, не является катастрофическим — в конце концов, немецкий мир существует в виде нескольких государств, и это, кажется, устраивает всех.

Главная проблема сегодня не в том, что Беларусь и Украина независимы, а в том, что они не признают своей русской природы.

Где настоящая Беларусь?

Поиск исторических оснований белорусской государственности натолкнул многих на ложный вывод о ее «литвинских» корнях. Действительно, Великое княжество Литовское (ВКЛ) было, пожалуй, самым ярким и долговременным опытом государственного строительства на белорусских землях. Однако зачастую забывается, что логика развития этноса и логика государственного строительства — далеко не одно и то же. Более того, эти две логики нередко могут противоречить друг другу. Отождествление народа с «чужой» государственностью неминуемо ведет и к отождествлению с чужими культурно-историческими формами, затуманивая и искажая истинную логику исторического развития народа.

Именно к этому и ведут все попытки «увидеть» в древнем литовском княжестве «белорусское» государство.

Чтобы понять логику белорусской истории, нужно сконцентрироваться на истории народа и его взаимоотношениях с окружающей средой — природой, территорией, соседями, — не зацикливаясь на тех или иных государственно-политических формах.

Подобный подход сложился в российской историографии более ста лет назад. Историки Матвей Кузьмич Любавский и Василий Осипович Ключевский рассматривали русскую историю как историю колонизации — заселения и освоения новых пространств. Действительно, колонизация, по сути, создала Россию, превратив ее из дальней восточной периферии православной ойкумены в одно из сильнейших государств мира.

Во многом колонизация создала и Украину — благодаря экспансии украинского (малорусского) этноса в степи северного Причерноморья возникло крупнейшее после России по территории государство Европы. Особо следует отметить, что полномасштабное заселение украинцами степных пространств Причерноморья стало возможным только «под сенью дружеских штыков» Российской империи.

А что же Беларусь? Из всех трех восточнославянских этносов белорусы — самый малочисленный и территориально компактный.

Белорусы традиционно воспринимаются как народ оседлый и не склонный к мобильности, веками живущий неподвижно на своей территории.

Рассматривать территорию Беларуси как продукт колониальной экспансии белорусского этноса никому не приходит в голову. Напротив, чаще Беларусь рассматривают как объект колониальных притязаний более сильных соседей — России (излюбленная тема националистов) и Польши.

Однако при более внимательном взгляде выясняется, что белорусы — это тоже народ-колонизатор. Но, в отличие от других частей Руси, раздвигавших свои пределы в восточном, южном и северном направлениях, Белая Русь продвигалась на Запад. Это и определило специфику, а также неоднозначность результатов белорусской колонизации.

Если колонизация необжитых просторов Евразии Великой и Малой Русью, в конечном счете, способствовала их национально-государственному укреплению и культурному подъему, то Белая Русь, продвигаясь на запад, столкнулась здесь с сильными конкурентами, соревнование с которыми оказалось ей, в конечном счете, не по силам.

Говоря о белорусах как о народе-колонизаторе, возникает закономерный вопрос, где находилась «метрополия» этого народа, откуда он, собственно, и начал свое колониальное движение. Определить эту «метрополию» довольно просто. Достаточно внимательно посмотреть на характер распределения восточнославянского («русского») населения на территории Беларуси в древнерусский период, и окажется, что основная масса его располагалась по верховьям двух рек, Днепра и Двины, то есть на северо-востоке нынешней Беларуси.

Собственно, именно эта территория с городами Полоцк, Витебск и Могилев, изначально и получила наименование Белой Руси. Иосиф Турчинович, автор первого систематизированного изложения белорусской истории, под Белоруссией понимал в первую очередь именно этот край.

В Российской империи Белоруссией называли совокупность Минской, Могилевской, Витебской, а также западной части Смоленской губерний. Вот как обосновывал такое понимание Белоруссии русский географ Петр Петрович Семенов-Тянь-Шанский: «Под именем Белорусских губерний разумеют обыкновенно только три губернии западной России, а именно: Минскую, Могилевскую и Витебскую, в которых действительно народные массы главным образом принадлежат к Белорусскому племени. Но, при группировке всех губерний империи, для удобства их рассмотрения в естественном культурно-историческом отношении мы отнесли к Белорусской области и губернию Смоленскую. Причины, побудившие нас к тому, заключаются не только в том, что большая половина населения этой губернии действительно относится к Белорусскому племени, которое в большей юго-западной половине губернии представляется даже почти сплошным, но и потому, что и по положению своему в верховьях Днепровской системы и по общему своему естественному типу большая часть Смоленской губернии ничем не отличается от самых типических мест Белоруссии, с которыми имеет гораздо более сходства, чем с соседними областями».

Таким образом, исторически Белая Русь — это область в верховьях Днепра и Двины.

В древнерусский период здесь находились два крупных политических центра — Полоцк и Смоленск. Расположенные на оживленном торговом пути «Из Варяг в Греки», у истоков крупных рек в зоне смешанных лесов, эти княжества закономерно тяготели друг к другу, что вело к образованию здесь единого этнического типа, впоследствии известного как белорусский. И именно отсюда начинается экспансия на запад, к Балтике, в дремучие слабо освоенные пространства бассейна Немана, где жило разреженное балтское население — последние язычники Европы. Здесь возникают новые города — Новогородок, Городня — опорные пункты восточнославянской колонизации.

Восточнославянская колонизация продвинется достаточно глубоко — русские поселения появятся не только в Понеманье и Литве, но и на территории Латвии, где возникнут Кукейносское и Герсикское княжества, зависимые от Полоцка.

Белая Русь, Черная Русь, Литва

Основным локомотивом и, по всей видимости, поставщиком людских ресурсов для колонизации в силу географического положения был Полоцк. Смоленск, расположенный восточнее, окажется в тылу этого движения, а со временем исторические судьбы двух городов окончательно разойдутся. Смоленск станет одной из первых утрат Великого княжества Литовского и рано войдет в орбиту набирающего силу Московского царства, постепенно растворяясь в нем.

Но, как видим, еще в XIX веке была жива память о Белоруссии как исторической совокупности полоцко-смоленских земель, да и сегодня кое-где по деревням Смоленщины и Брянщины слышится характерный белорусский говор.

Мощное колонизационное движение на запад могло привести к экспансии белорусского этнического ареала на территорию Литвы и Латвии, а также выходу к Балтийскому морю. Однако постепенно колонизационное движение выдыхается и начинается обратный процесс — экспансии на белорусские земли внешних сил.

Причин тому несколько. Во-первых, это упадок Полоцкого княжества, вступившего в полосу феодальной раздробленности и междоусобных войн. По мнению некоторых историков, анархические и деструктивные тенденции проявились в это время в Полоцке, пожалуй, с наибольшей силой среди всех древнерусских земель. Это оказало свое негативное влияние на колонизационный процесс, требовавший стабильной социально-государственной организации. Кроме того, в Прибалтике появляется новая грозная сила — немецкие рыцари-крестоносцы.

В то же время, в Литве, зажатой между Русью и немецкими колонизаторами, начинается процесс политической консолидации, приведший к возникновению Великого княжества Литовского. Литва, длительное время бывшая объектом колониальной экспансии со стороны Руси, теперь сама подчиняет ослабленные и раздробленные русские княжества.

Однако считать на этом историю белорусской колонизации завершенной рано. Заселение балтских земель славянами продолжалось и в рамках ВКЛ.

Более того, литовские князья, осознавая культурное и технологическое превосходство Руси, сами способствовали притоку восточнославянских поселенцев в Литву.

Это вело как к росту собственно восточнославянского населения, так и к ассимиляции местных балтов, славяно-балтская языковая граница постоянно смещалась на запад, в результате к XIX веку окрестностях Вильно доминировал белорусский разговорный язык. Это нашло свое отражение и на знаменитой «Этнографической карте белорусского племени» Е. Ф. Карского 1903 года. При этом топонимика Виленского края, в том числе той его части, которая ныне входит в состав Республики Беларусь — преимущественно балтская.

Очевидна была и тенденция к ассимиляции литовской знати — литовские князья женились на православных княжнах, нередко переходили в православие и воспринимали русский (старобелорусский) язык.

Таким образом, Литва постепенно «растворялась» в Руси, и со временем ВКЛ вполне могло стать продолжателем дела Полоцка в освоении восточными славянами балтийских земель.

Но не сложилось.

Сближение литовской элиты с Польшей и крещение языческой Литвы в католичество открыли дорогу польскому политическому и культурному доминированию в ВКЛ. Русь упорно сопротивлялась набиравшей обороты полонизации на протяжении нескольких столетий, однако не могла устоять под напором более сильной и агрессивной культуры.

Белорусское возрождение начнется в XIX веке, «под сенью дружеских штыков» России, на правах «младшего брата» великорусской культуры, претендующей на звание культуры общерусской, а во многом и бывшей таковой: достаточно вспомнить вклад, который внесли в ее развитие выходцы из Беларуси и Украины — Симеон Полоцкий, Феофан Прокопович, Николай Гоголь и многие другие.

Пространство, ставшее ареной незавершенной белорусской колонизации, под властью Литвы и Польши превратилось в регион со сложной этнической, конфессиональной и культурной ситуацией.

Территориально этот регион может быть определен как северо-западная часть современной Беларуси (большая часть Гродненской, западные районы Минской и Витебской областей) и смежные юго-восточные районы Литовской республики, включая Вильнюс.

Исторически этот регион известен как Литва. Понятие «Литва» очень лукаво и многолико, что порождает многочисленные споры и спекуляции. Изначально этот термин имел сугубо этническое наполнение и обозначал земли, населенные этническими балтами. Однако в результате интенсивной восточнославянской колонизации, а также ассимиляции коренных балтов, термин «Литва» стал утрачивать сугубо этническое измерение, обозначая регион вокруг Вильны — политическое ядро ВКЛ.

В этом смысле «Литва» нередко противопоставлялась Жмуди — этнически литовскому массиву, бывшему на периферии княжества. Примечательно, что в Российской империи произошло наложение этнического и политического измерений Литвы — в «Литву» включали жмудскую Ковенскую губернию, смешанную Виленскую и преимущественно белорусскую Гродненскую, последнюю — именно как часть политического ядра ВКЛ, тяготевшую к Вильне.

В этническом плане, как отмечалось выше, в регионе шел интенсивный процесс славянизации балтов, однако считать проживавшее здесь славяноязычное население однозначно белорусским весьма проблематично. Действительно, по языку оно мало чем отличалось от жителей Белой Руси, однако сильное влияние польской культуры и костела создавали заметные ментальные различия. Недаром жители этого региона, белорусы по языку и католики по вере, предпочитали называть себя поляками, руководствуясь конфессиональными и культурными, а не языковыми критериями.

Однако и Русь оставила здесь свой глубокий след. Помимо католиков, здесь проживало немало православных и униатов — наследников расколовшейся «русской веры», впоследствии вновь объединенной под эгидой православия.

Кроме того, часть Литвы была известна под именем Черной Руси. Это небольшой регион, расположенный примерно в треугольнике Новогрудок-Лида-Гродно. Черная Русь была опорным регионом восточнославянской колонизации в Понеманье и стала первой русской областью, вошедшей в состав Литовского княжества.

Названию «Черная Русь» не повезло. Долгое время это имя оставалось «в тени» Литвы, а потом и Белой Руси, ставшей основным этнонимом. Тем не менее, Черная Русь зафиксирована на ряде европейских карт, упоминается она в польских источниках и этнографических обзорах.

В XIX веке о Черной Руси и чернорусах писал историк Адам Киркор, связывая это название с особенностями местного костюма. А вот как уже в ХХ веке определял Черную Русь Афанасий Мартос: «Искони Новогрудчина изобиловала лесами и многоводными реками, где водилось много зверей и пернатых, а в реках и озёрах — рыбы и бобры. Дремучие леса и пущи были ее сокровищем. Отчего она названа была Чорная Русь, в отличие от Белой Руси, где лесов было меньше».{34}

Именно из этого региона, где встречались русское и польско-литовское этнические начала, вышла целая плеяда западнорусских деятелей: Михаил Коялович, Евфимий Карский, отец и сын Солоневичи. Что неудивительно: ситуация пограничья, постоянное присутствие экспансионистской польско-католической культуры заставляли переживать свою «русскость» особенно остро.

В ХХ веке западный регион, войдя в состав БССР и утратив свой естественный центр — Вильну, — получил обозначение «Западная Беларусь». Тем самым Белая Русь как бы окончательно утвердила за собой эти земли, бывшие веками спорными между Русью, Литвой и Польшей.

Полесье

Помимо Белой, Черной Руси и, если можно так выразиться, «белорусской Литвы» в составе Беларуси находится еще один своеобразный регион — Полесье. Исторически это земли Турово-Пинского княжества, изначально тяготевшего не к Полоцку и Смоленску, а к южнорусским центрам — Киеву и Волыни. Западное Полесье — Берестейская земля — становится опорным пунктом Галицко-Волынского княжества в его движении на север, в Понеманье, где оно столкнется в конкурентной борьбе за геополитическое доминирование с нарождающимся альянсом Белой Руси и Литвы.

В результате этой борьбы победила Литва, и тяготевшее к югу Полесье оказалось «в одной связке» с Белой Русью в рамках Литовского государства, что, в конечном счете, и сформировало восприятие этой земли как белорусской.

Тем не менее, Полесье сохраняет определенную обособленность от основного массива белорусских земель. Расположенная в пойме Припяти, эта страна разительно отличается от верховий Днепра и Двины, где сформировалась Белая Русь, что создает неповторимое этнографическое своеобразие этих мест.

Недаром полешуков нередко рассматривают как особую восточнославянскую народность.

Кроме того, сказывается и длительная историческая связь этих земель с югом. Западное Полесье, как и Черная Русь — это продукт восточнославянской колониальной экспансии. Однако, в отличие от Черной Руси, заселявшейся преимущественно выходцами из Полоцкого и Смоленского княжеств, Западное Полесье осваивалось выходцами из Волыни — зоны украинского этногенеза. Недаром еще в XIX веке этнографы определяли жителей Западного Полесья как пинчуков — северную ветвь «малорусского племени» (в современной терминологии — украинцев). Российская перепись 1897 года также определила жителей южных уездов Гродненской области, т. е. исторической Берестейской земли, как малорусов.

Неслучайно, что и в революционное безвременье Полесье вдруг стало яблоком раздора между Белорусской и Украинской Народными Республиками — эфемерными государственными образованиями, увлеченно делившими шкуру неубитого медведя. То есть территории, которые они считали своими.

Таким образом, Республика Беларусь — исторически молодое государство. Как белорусское государство, то есть государство белорусов оно оформляется только в ХХ веке, сначала как республика в рамках СССР, затем как независимое государство. Но белорусская история не сводится к истории белорусской государственности, как и к истории какой-либо государственности вообще. Белорусская история — это история народа и его земли: земли, на которой он жил испокон веков и земли, которую освоил в результате колонизационного движения.

Белорусы — это русский народ, наследник Полоцкого и Смоленского княжеств, состоящий в неразрывной культурно-исторической связи с другими русскими народами — малороссами (украинцами) и великороссами.

Колыбель белорусов как народа — вовсе не Литва, а Белая Русь, регион в верховьях Двины и Днепра, с городами Полоцк, Витебск, Могилев и Смоленск. Именно здесь белорусы сложились как особая русская народность, и именно отсюда они начали свое колонизационное движение на запад, в Понеманье и Литву. Современная белорусская столица Минск стоит на стыке двух исторических областей: Белой Руси, колыбели, «метрополии», и Черной, или Литовской Руси, зоны позднейшей колонизации

Современная Беларусь — продукт непростого и драматического колонизационного движения, движения Белой Руси — Руси, пошедшей на запад.

ГЛАВА 2. ДЕЗИНТЕГРАЦИЯ ВЕЛИКОГО КНЯЖЕСТВА ЛИТОВСКОГО И ФОРМИРОВАНИЕ ТЕРРИТОРИИ СОВРЕМЕННОЙ БЕЛАРУСИ

Сегодняшние интерпретации политической истории Беларуси, на наш взгляд, грешат одним серьезным недостатком — они рассматривают современную территорию Беларуси как историческую целостность уже со времен Великого княжества Литовского. Действительно, земли нынешней Беларуси входили в состав в разных государственных образованиях единым массивом (или «разделяясь» на очень непродолжительные отрезки времени, как при разделах Польши).

При этом, однако, не обращается внимания на тот факт, что эти земли имели территориальную организацию, принципиально отличную от той, которую мы видим в современной Беларуси и которая сложилась лишь во второй половине ХХ века. Между тем, учет этого факта позволяет по-новому взглянуть на политическую историю Беларуси и формирование современной белорусской государственности.

Говоря об истории пребывания белорусских земель в составе ВКЛ, следует обратить внимание на неоднородность геополитической структуры этого государства, его выраженный регионализм.

Структурным стержнем геополитической организации ВКЛ можно назвать его размежевание на два макрорегиона — Литву и Русь.

Несмотря на отсутствие политической институционализации, это размежевание, тем не менее, осознавалось современниками, о чем свидетельствуют многочисленные исторические документы.

Термины «Литва» и «Русь» могли употребляться в нескольких значениях, что впоследствии приводило к недоразумениям, а то и откровенным фальсификациям при их трактовке. В широком смысле «Литвой» называли всю территорию ВКЛ, а литвинами — подданных великого князя. Однако внутри ВКЛ под «Литвой» подразумевали лишь регион, тяготеющий к столице государства — Вильно, — в то время как восточные и южные земли, населенные славянами («русскими»), фигурируют под названием «Русь» (региональное членение уже внутри этой «Руси» здесь значения не имеет).

На основе анализа государственных и частных актов Михаил Спиридонов делает вывод, что в XVI веке «Литва в узком смысле» занимала «прежде всего этнически литовские Виленский, Вилькомирский, Ковенский, Трокский и Упитский поветы, а также следующие полностью или частично „белорусские“ поветы ВКЛ: Браславский, Виленский, Волковыйский, Городенский, Лидский, западную часть Менского, большую часть Новгородского, почти весь Ошменский и Слонимский», восточная же Беларусь наряду с североукраинскими областями относилась к «Руси». Условная граница между «Литвой» и «Русью» проходила примерно по 28˚ восточной долготы, при этом принадлежность «порубежных» населенных пунктов и земель оказывалась неоднозначной{35}.

Нетрудно заметить, что «политическая Литва» не совпадает с Литвой этнографической. Охватывая помимо этнически литовских земель территории с преимущественно славянским или смешанным населением, она не включает в себя такую этнически литовскую область, как Жемайтия. Очевидно, связано это с тем, что ВКЛ изначально формировалось как смешанное славяно-балтское государство, поэтому его политическое ядро закономерно тяготело к зоне славяно-балтских этнических контактов, включая в себя порубежные литовские и русские области.

Таким образом, «политическая Литва» оказалась в роли «парадоксальной периферии»: окраины этнографических ареалов восточных славян и литовцев образовали политическое ядро государства, в то время как «коренные» и этнографически более «чистые» славянские и литовские области — «Русь» и Жемайтия — в это ядро не вошли.

Будучи ядром ВКЛ, «политическая Литва» закономерно определяла и направление развития государства. Именно здесь формируется специфическая «литвинская» политическая идентичность; политический класс Литвы, невзирая на этническую разнородность, выступает как единое целое. Первоначально идя по пути принятия древнерусской политической культуры, «политическая Литва» после Кревской унии осуществляет католическую переориентацию, причем в этот процесс втягивается и проживающая здесь русская по происхождению аристократия и шляхта.

Окраины государства реагируют на подобный поворот политической судьбы неодинаково. Жемайтия — этнографическая Литва, не вошедшая в политическое ядро ВКЛ, — относительно бесконфликтно обращается в католицизм. Русь, имеющая давнюю православную традицию, оказывает сопротивление окатоличиванию.

Тем не менее, до Люблинской унии православному населению довольно успешно удавалось бороться за свои права, а этнополитическая и религиозная ситуация характеризовалась высокой степенью терпимости. Люблинская уния катализировала и резко ускорила процессы полонизации и западной геокультурной переориентации литовской и западнорусской аристократии. Русская культура постепенно утрачивает роль важного государствообразующего элемента ВКЛ, вытесняется на нижние этажи социальной иерархии.

В это же время приходит конец относительной религиозной и национальной терпимости, и русское население ВКЛ оказывается не просто маргинализующимся, но и активно преследуемым элементом политической системы княжества.

Очевидно, гонения на православных ВКЛ имели глубинную историческую подоплеку. Преимущественно русский характер государственной культуры и относительная «мягкость» внутреннего устройства делали государственный проект ВКЛ на ранних его стадиях привлекательным для многих русских областей. В период максимального территориального расширения в состав ВКЛ входили земли нынешних Смоленской, Брянской, частично Орловской областей РФ, а также дальнее Подмосковье. Последующая переориентация правящих кругов ВКЛ на Польшу и Западную Европу привела к отпадению этих обширных территорий и усилению северо-восточного русского центра — Москвы.

По мнению российского политолога Вадима Цымбурского, в XVI веке Россия оформляется как особая цивилизация, обладающая относительно самодостаточным геополитическим ареалом, особой формой «огосударствленной социальности» (самодержавная монархия) и «сакральной вертикалью», то есть доктриной, легитимирующей исключительность и единственную правильность данного цивилизационного проекта{36, c. 217–218}. В Москве на первоначальных этапах в этом качестве выступала концепция Третьего Рима, представлявшая Россию в качестве острова, или последнего оплота истинной веры среди потопа ереси и безверия.

Выступая в качестве русского цивилизационного проекта, Россия, очевидно, становилась привлекательной и для значительной части населения древнерусских земель, оказавшихся в составе ВКЛ и Польши. Исповедуя православие и считая себя русскими, эти люди закономерно видели в Москве защитника и гаранта своих политических прав и свободы совести.

Отпадение от ВКЛ обширных русских вотчин дестабилизировало и те западнорусские области (Восточная Беларусь), которые остались в составе княжества. Эти территории становятся не только объектом постоянных притязаний Москвы, претендующей на собирание «всея Руси», но и сами обнаруживают серьезную политическую неблагонадежность (напр., восстание Глинского в XV веке грозило отпадением восточнобелорусских земель по Березину).

Дальнейшее усиление Москвы и политическая дискриминация православных со всей остротой ставят вопрос о политическом единстве ВКЛ.

Поскольку правящие круги государства сделали выбор в пользу католицизма и полонизма, русское население закономерно оказывается в положении изгоев.

В XVII–XVIII веках политическая Литва оформляется как регион, геополитически и геокультурно ориентированный на Польшу. Польская политическая культура и язык распространяются в среде литовского правящего класса, а «литвинская» идентичность становится местной вариацией общепольской.

Процессы полонизации охватывают и Русь, однако она по-прежнему сохраняет характер окраинного, пограничного с Россией региона, где польско-литовская традиция носит поверхностный, неустойчивый характер.

Возможно, польско-литовская ассимиляция Западной Руси была бы доведена до логического завершения, получи Речь Посполитая исторический шанс. Однако история рассудила иначе.

С ликвидацией Речи Посполитой и вхождением «политической Литвы» и «Руси» (Восточной Беларуси) в состав Российской империи наметилось усиление дезинтеграционных процессов этих двух регионов ВКЛ. Особенно заметным оно стало в результате активных деполонизаторских мер имперских властей в середине и второй половине 19 в.

Разделение Северо-Западного края на два этнокультурных региона — Белоруссию (именно в таком написании фигурировали земли Восточной Беларуси в трудах российских этнографов) и Литву — четко фиксируется в этнографических описаниях второй половины XIX века.

Характерно, что этнографы XIX века были склонны объединять под названием «Белоруссия» не только восточные земли бывшего ВКЛ, но значительную часть Смоленской губернии. Эти земли также входили в состав ВКЛ и были этнографически близки к Восточной Беларуси. Однако Смоленщина гораздо раньше перешла под контроль России, что обусловило здесь значительную нивелировку этнокультурных отличий от великорусского окружения.

Объединение Восточной Беларуси и Смоленщины в единый этнографический регион — Белоруссию — говорит о том, что во второй половине XIX века в Восточной Беларуси также шли активные процессы интеграции с Великороссией.

Сложные этнополитические процессы протекали во второй половине XIX века в «политической Литве». С одной стороны, результатом деполонизаторской политики имперских властей стало определенное отчуждение этого края от коренной Польши. Вместе с тем, «западнорусская» идеология, бывшая вполне органичной для Восточной Беларуси, в «политической Литве» не прижилась. Тому можно назвать ряд причин: и гораздо более сильную полонизацию «политической Литвы» в сравнении с Белоруссией, более пестрый этнический состав (помимо белорусов, поляков и евреев значительную долю населения составляли литовцы), а также историческую память об автохтонной «литвинской» политической традиции.

Обособление «политической Литвы» от Польши могло бы стать ренессансом «литвинизма» как апелляции к государственной традиции ВКЛ. Однако здесь возникал ряд трудностей. ВКЛ было средневековым государством, политическую жизнь которого определяло лишь высшее сословие, которое имело специфическую культуру, весьма далекую от культуры основной массы населения. Построение же современной нации требовало активного участия в политической жизни всего общества, а значит, и выработки такого набора ценностей, которые были бы близки весьма разнородным социальным и этническим группам.

В условиях же «политической Литвы», которая в XIX веке представляла собой белорусско-литовское пограничье с мощным польским этнокультурным присутствием, эта проблема стояла как никогда остро. Польский язык и культура, господствовавшие среди шляхты, были чужды белорусскому и литовскому простонародью. Кроме того, политическая традиция ВКЛ не могла удовлетворить национальные чувства этнических литовцев, поскольку литовский язык никогда не был государственным языком Княжества, а значительная часть этнической Литвы и вовсе находилась на периферии государственной жизни ВКЛ.

Вместо «литвинизма» в этнографической Литве возникает проект литовской этнонации, который, правда, активно эксплуатирует миф о ВКЛ как о литовском государстве, прямой и единственной наследницей которого является новая, этнически гомогенная Литва.

Любопытную метаморфозу переживает «литвинизм» в среде белорусской шляхты. Поскольку апелляция к польско-литовской шляхетной культуре не могла привлечь на сторону нового национального движения широкие массы белорусского простонародья, часть шляхты обращается к белорусскому разговорному языку и приступает к его литературной обработке.

Обращение к белорусскому народному языку и обычаям сопровождается постепенным, хотя и довольно болезненным, отказом от названий «Литва» и «литвины», которые закрепляются за этнической Литвой. Вместе с тем, апелляция к «литвинскому» наследию остается структурообразующим элементом данной версии белорусской национальной идеологии. Политоним «литвины» «приватизируется» как древний этноним белорусов, государственный язык ВКЛ, который современники называли русским, объявляется «старобелорусским» (соответственно, «новый» белорусский язык становится его прямым наследником), а единственным кандидатом на роль столицы будущей белорусской державы видится город Вильно.

Именно с этого времени берут начало споры между этническими литовцами и белорусскими «литвинами» о том, кому же «принадлежит» средневековая Литва.

При этом спорящие стороны совершенно не задумывались над тем фактом, что средневековая Литва основывалась на примате политической («литвинской») идентичности над этнической (литовской или западнорусской/белорусской). Отказ от политической идентичности в пользу этнической означал конец «политической Литвы», раздел ее пространства между проживающими здесь этническими группами.

Таким образом, и белорусский «литвинизм», и литовская этничность, претендуя на единоличное наследование традициям ВКЛ, являлись, по сути, продуктами распада геокультурного ядра этого государства.

«Шляхетская» интерпретация белорусской идеи претендовала на роль демократического национального проекта. Национальный миф, а также кодификация белорусского разговорного языка должны были привлечь на его сторону широкие слои населения. Вместе с тем, разработанная в среде сильно полонизированной шляхты, данная версия белорусского проекта несла в себе отпечаток специфического сознания этого сословия: мощный заряд русофобии, неприятие православия и т. п.

Белорусский проект в таком виде мог бы прижиться лишь на территории «политической Литвы», но в Восточной Беларуси он мог снискать очень ограниченное число последователей, прежде всего, среди местной шляхты.

Своеобразным «прощальным поклоном» ВКЛ можно считать кратковременное появление на политической карте Литовско-Белорусской ССР (ЛитБел). Это образование, фактически полностью вобравшее в себя земли «политической Литвы», стало как бы напоминанием о несбывшейся возможности формирования на базе этнических литовцев и западных белорусов современной гражданской нации (не важно, в советско-социалистической или восточноевропейской аранжировке), основанной на примате политической идентичности над этнической. Однако подобный сценарий мог реализоваться уже лишь в узких границах «политической Литвы», без участия Восточной Беларуси, которая в первые годы Советской власти имела все шансы окончательно слиться с Россией.

Активное противодействие советов Витебской, Могилевской и Смоленской губерний не позволило большевикам передать эти области в состав БССР, территория которой первоначально ограничилась оставшейся за Советами восточной окраиной ЛитБел. В последующие годы, с усилением партийной власти и сворачиванием советской демократии, Витебщина и Могилевщина, а также города Гомель и Речица с прилегающими территориями были в директивном порядке переданы в состав Белорусской республики.

Появление белорусского советского государства со столицей в Минске создавало качественно новую геополитическую структуру, ориентированную на принципиально новый, исторически не виданный центр. Минск, расположенный на территории, «переходной» от Восточной Беларуси к «политической Литве», никогда не был центром притяжения для этого пространства, в течение всей своей истории оставаясь городом второго плана. Превращение Минска в столицу, а также переориентация на него территорий сначала Восточной, а потом и Западной Беларуси, создавали качественно новую геокультурную ситуацию.

Новая Беларусь оформилась как компактное, централизованное территориальное образование, где безоговорочно доминировал единственный центр — Минск, — задающий образцовые культурные матрицы для всей территории.

Поскольку Минск был принципиально новым центром, не имевшим ранее политической традиции, Беларусь превращалась в полигон по формированию новой белорусской идентичности, не сводимой к традициям национально-политического самоопределения — от западнорусизма до «литвинизма» и «шляхетского» белоруссизма — бытовавшим здесь ранее.

Присоединение Западной Беларуси к БССР поставило финальную точку в процессе дезинтеграции «политической Литвы». Впервые Западная Беларусь оказывалась отрезанной «закрытой» государственной границей от Польши и административной (с 1991 г. — государственной) белорусско-литовской границей — от Вильно и литовской части «политической Литвы». Таким образом, интенсивные белорусско-литовско-польские связи, открытой площадкой для которых и была «политическая Литва», оказались оборваны.

Окончательный разгром шляхетского сословия — носителя смешанной белорусско-польско-«литвинской» идентичности, — частью выбитого в ходе войны и политических репрессий, частью убывшего в Польшу, довершает картину дезинтеграции былого геокультурнго ядра ВКЛ.

Западная Беларусь, преимущественно сельская провинция, лишенная собственных крупных городских центров, легко включается в новые социально-политические, экономические и культурные связи в рамках БССР и Советского Союза. Свою роль в интеграции Западной Беларуси, по-видимому, сыграла и административная реформа 1950-х годов, когда значительная часть западнобелорусских территорий оказалась в прямом подчинении «восточных» центров — Минска и Витебска.

Таким образом, современная Беларусь сформировалась на основе культурно неоднородных, хотя и этнографически близких регионов: Восточной Беларуси — бывшей «Руси» (Белой Руси, Белоруссии), неустойчивой окраины ВКЛ, тяготеющей к России, и Западной Беларуси, являющейся осколком «политической Литвы» — геокультурного ядра ВКЛ. Интеграция этих регионов в единое национально-политическое образование осуществлялась в рамках советского проекта.

Белорусская ССР, а затем и Республика Беларусь стала принципиально новым явлением, напрямую не выводимым из факта пребывания белорусских земель в составе ВКЛ, Речи Посполитой или Российской империи.

Современная Беларусь представляет собой компактную территориальную структуру, централизованную на новый политико-культурный центр — Минск, — в рамках которой старые исторические регионы обретают принципиально иное качество.

ГЛАВА 3. ЭТНОКОНФЕССИОНАЛЬНЫЙ СОСТАВ НАСЕЛЕНИЯ ВИЛЕНСКОГО КРАЯ: ПРОБЛЕМА ИДЕНТИФИКАЦИИ

Процесс формирования белорусской национальной государственности был неразрывно связан с проблемой определения территориальных границ проживания белорусского этноса. Современная конфигурация территории Беларуси явилась результатом сложных этнополитических процессов в ХХ веке, результат которых был изначально неочевиден и не предопределен. Привычная нам территориальная организация Беларуси возникла в результате ряда исторических случайностей и стечений обстоятельств, и при определенных условиях как территориальные контуры, так и общий этнокультурный и политико-идеологический формат белорусского государства могли быть иными.

Было ли Великое княжество Литовское белорусским государством?

Несостоявшаяся альтернатива территориальной организации Беларуси связана, прежде всего, с Вильно и Виленским краем. Белорусский национальный проект изначально был «вильноцентричным», и именно Вильно рассматривался в качестве приоритетного претендента на роль столицы «воображаемого» белорусского государства.

Подобная «вильноцентричность» была вполне закономерной, поскольку Вильно являлся безальтернативным средоточием политико-культурной активности региона, и ни один город на современной территории Белоруссии (включая нынешнюю столицу Минск) не мог состязаться с Вильно в этой роли. Столь престижный статус Вильно сохранялся вплоть до начала ХХ века со времен Великого княжества Литовского, когда этот город стал естественным центром притяжения для Беларуси и для Литвы.

Это обстоятельство закономерно спровоцировало коллизию между белорусским и литовским национальными проектами, каждый из которых стремился «присвоить» былую столицу княжества и историческое наследие ВКЛ в целом.

Конечная победа в этой «схватке» литовского проекта вынудила белорусскую сторону искать альтернативный политический центр, в качестве которого утвердился наиболее крупный и индустриально развитый губернский город — Минск.

Тем не менее, споры об «исконной» принадлежности Вильно и Виленского края продолжаются по сей день, и в среде белорусской интеллигенции до сих пор популярны представления о Вильне как об утраченной белорусской столице, якобы незаконно присвоенной Литвой.

В основе подобной аргументации лежат исторические концепции, фактически отождествляющие Великое княжество Литовское с национальной белорусской государственностью, что закономерно оправдывает притязания Беларуси как страны — наследницы ВКЛ на историческую столицу княжества. В связи с этим понятия «Литва» и «литвины» интерпретируются как «исконные» этнонимы белорусов, в то время как Литва и литовцы в современном понимании отождествляются лишь с одной из исторических областей нынешней Литовской республики — Жемайтией.

Подобная интерпретация позволяет автоматически включать Вильно и Виленский край в белорусский этнический массив и трактовать «Литву-Жмудь» лишь как периферийную «инородческую» провинцию в составе «белорусского государства Великое княжество Литовское».

Трактовки ВКЛ как белорусского национального государства неоднократно подвергались аргументированной критике, и на сегодняшний день можно с высокой долей уверенности говорить об их научной несостоятельности, несмотря на то, что они сохраняют свою актуальность в качестве идеологического концепта, используемого белорусскими националистами.

Основным свойством данных концепций, идущим вразрез с современными представлениями о генезисе наций, является перенос в далекое прошлое современных национально-политических реалий: благодаря этому приему и делается вывод о «белорусском» характере ВКЛ. Между тем, ВКЛ не могло быть «национально-белорусским» государством хотя бы по той простой причине, что в ту эпоху самого понятия «нация» в современном смысле слова не существовало.

ВКЛ было типичным феодальным государством, представлявшим собой союз этнически и культурно разнородных областей, объединенных лояльностью верховному сюзерену — литовскому князю. Подобная лояльность отнюдь не подразумевала этнокультурной однородности территорий. Вместе с тем, нужды управления обширным полиэтническим государством закономерно вызывали к жизни универсальные языки-посредники, которые, служа инструментами государственного управления, не были национальными языками в современном понимании этого слова.

В качестве таких языков-посредников в ВКЛ могли выступать латынь (бывшая одновременно универсальным средством коммуникации в западнохристианском мире), а также местная версия письменного восточнославянского («русского»{36}) языка. Несомненно, столь высокий статус «русского» языка был обусловлен как преобладающей численностью восточных славян в ВКЛ, так и общим высоким уровнем развития «русской» культуры (прежде всего, в сравнении с литовской), что, однако, не дает оснований считать этот язык «национальным» языком ВКЛ.

Кроме того, восточнославянское население, проживавшее на территории современной Беларуси в рамках ВКЛ, еще не представляло собой обособившейся этнической группы, отделяющей себя от прочих восточных славян.

Несмотря на актуальное политическое размежевание восточнославянского мира между Литвой, Московией и Польшей, здесь все еще были сильны представления о восточных славянах как о едином «русском» этнополитическом и религиозном сообществе, существующем со времен Киевской Руси.

Геополитическое соперничество ВКЛ и Московского государства, а также глубокие различия в общественно-политическом строе этих образований способствовали постепенной дифференциации восточного славянства по линии «Запад-Восток». Однако в рамках ВКЛ и впоследствии Речи Посполитой, объединявших территории современных Беларуси и Украины, восточнославянское население сохраняло высокую степень культурно-языкового единства, воспринимая себя в качестве единого «русского народа» [см. 47].

Собственно, наиболее наглядным свидетельством такого белорусско-украинского единства является наличие в ВКЛ единого для всех восточных славян письменного языка, что делает неправомерным современные попытки определить этот язык как «старобелорусский» или «староукраинский». Языковое пространство Беларуси и Украины оставалось единым, хотя в нем могли проявляться и региональные лингвистические особенности.

Процесс политико-культурного обособления Украины начинается примерно с середины XVII века и был связан со становлением казацкой гетманской государственности. Однако и в XVIII–XIX веках белорусские и украинские земли сохраняют высокую степень интеграции, о чем, в частности, свидетельствует активная деятельность в Беларуси ряда выходцев из Украины/Малороссии (Георгий Конисский, Иосиф Семашко).

К этому следует добавить, что идея общерусского единства (то есть национального единства всех восточных славян) вообще оказалась крайне живучей и намного пережила Великое княжество Литовское.

С середины XIX века данная доктрина фактически становится основой официальной политики Российской империи относительно восточнославянского населения (в особенности после польского восстания 1863 года) и поддерживается значительной частью общественности Беларуси и Украины (в Беларуси данное направление получило название западнорусизма).

Таким образом, Великое княжество Литовское не являлось белорусским национальным государством как в силу своего ненационального (донационального) характера, так и в силу того, что население территории современной Беларуси в рамках ВКЛ не оформилось в обособленную этнополитическую группу, сохраняя множественные культурно-языковые, религиозные и ментальные связи с другими восточными славянами — «русичами».

Несостоятельным представляется и утверждение о том, что понятия «Литва» и «литвины» якобы были древними именами Беларуси и белорусов. Действительно, под Литвой и литвинами в период существования ВКЛ нередко понимали всю территорию и население княжества. Однако в этом смысле «литвинами» оказывались предки не только современных белорусов, но также литовцев и — до Люблинской унии — украинцев, а также население ряда областей современной России, также длительное время входивших в состав ВКЛ (прежде всего, Смоленщины). Очевидно, что в данном смысле «Литва» и «литвины» были маркерами государственного подданства, а не этнической принадлежности. Внутри же ВКЛ и Речи Посполитой православное и позднее униатское восточнославянское население, как отмечалось выше, ассоциировались с Русью, а не Литвой.

Что же в таком случае понималось под Литвой в период ВКЛ? Размышления белорусских исследователей (М. Спиридонов{35}, В. Носевич{38}, А. Белый{39}, В. Шимов{40}) над этой проблемой позволяют сделать вывод, что изначально понятие Литва имело сугубо этническое наполнение, то есть под Литвой понималась территория, населенная этническими литовцами.

В рамках ВКЛ Литва выступала в роли политического ядра, метрополии, по отношению к которой обширные восточнославянские владения оказывались в роли лояльной провинции. Здесь находились основные владения литовских магнатских родов, составлявших привилегированный политический класс государства. Со временем политическое и экономическое влияние литовского политического класса закрепляется и на сопредельных с Литвой восточнославянских землях (нынешняя Западная Беларусь), которые к XVI веку также включаются в понятие Литвы. Таким образом, Литва утрачивает сугубо этническое измерение: теперь под Литвой подразумевается обширный регион вокруг Вильно, включая территории с преобладающим восточнославянским населением, где в политическом и экономическом отношении доминируют литовские элиты.

Распространяя свою власть на восточнославянские земли, Литва закономерно подверглась мощному влиянию более развитой восточнославянской культуры, благодаря чему впоследствии и возник миф о «белорусском» характере ВКЛ. Вплоть до Кревской унии 1385 года процессы развивались в направлении полной восточнославянской («русской») ассимиляции Литвы, когда литовская знать интенсивно усваивала язык и веру восточных славян.

Впоследствии, приняв католицизм, литовцы поставили надежный барьер между собой и восточными славянами, хотя «русский» язык еще долгое время занимал господствующее положение в государстве, оставляя бесписьменному литовскому лишь сферу бытового обихода и традиционной народной обрядовости. Таким образом, несмотря на мощное восточнославянское влияние (прежде всего, в языковой сфере), литовцы сохранили особое национально-политическое сознание, основанное на приверженности католицизму и государственной традиции ВКЛ.

Со своей стороны, восточнославянские владения ВКЛ, сохраняя лояльность литовскому сюзерену, четко отличали себя от Литвы; самосознание восточных славян ВКЛ оставалось «русским», то есть основывалось на приверженности православной церковной традиции и «русской старине»: государственно-правовым нормам и привилегиям, существовавшим здесь со времен Киевской Руси.

В обстоятельной статье А. Белого прослеживаются многочисленные различия конфессионального, административно-правового, экономического и ментального характера между «Литвой» и «Русью» в рамках ВКЛ{39}.

Вместе с тем, баланс между «русским» и «литовским» в ВКЛ со временем закономерно смещался в сторону последнего. Каков был механизм этого процесса? Несмотря на официальное привилегированное положение католицизма, литовские князья и литовско-польские короли династии Ягеллонов проводили достаточно веротерпимую политику в отношении православных «русских» подданных, что позволяло последним интегрироваться в политический класс литовского государства и занимать в нем заметное положение. Это способствовало распространению среди православных элит «литвинской» национально-государственной идеологии, основанной на восприятии литовского государства — государства Гедиминовичей и Ягеллонов — в качестве «своего».

Одновременно происходила постепенная эрозия традиционной «русской» идентичности. Интеграция православных посредством Литвы и Польши в круг западноевропейской культуры, усвоение «литвинской» национально-государственной мифологии — все это способствовало «забыванию» традиционной «русской» киево-византийской традиции. Закономерным следствием этого становится переход многих православных в более «престижные» версии христианства — католицизм и (в недолгий период литовско-польской Реформации) протестантизм.

Вместе с тем, данный процесс не был одномоментным и характеризовался множеством переходных стадий, когда православные, приняв «литвинскую» идеологию и даже сменив конфессиональную принадлежность, одновременно продолжали манифестировать и свою «русскую» идентичность. Не был данный процесс равномерным в социальном и региональном аспектах. «Литвинизации» подвергались, в первую очередь, высшие слои православного общества, наиболее тесно интегрированные в правящий класс государства, а также население регионов, непосредственно примыкавших к литовской «митрополии» и к XVI веку уже включавшихся современниками в понятие «Литва» (Западная Беларусь).

Наступление Контрреформации, когда под воздействием иезуитов литовско-польское государство переходит к политике католического экспансионизма, ускорило этот процесс: массовое обращение православных элитариев в католицизм, начавшееся в этот период, знаменовало окончательный разрыв с киево-византийской традицией — основой традиционной «русской» идентичности.

Однако целенаправленный и осознанный характер процесс ассимиляции Руси приобрел после создания Речи Посполитой. Литовская элита, и ранее испытывавшая мощное воздействие со стороны польской культуры, на протяжении XVII–XVIII веков окончательно интегрируется в польское политическое и культурно-языковое пространство, «литвинская» идентичность фактически становится региональным вариантом общепольской и интерпретируется в кодах польской культуры.

В связи с этим окончательно исчезает восточнославянское («русское») влияние на Литву, наглядным символом чего становится замена в литовском делопроизводстве «русского» языка польским. В отличие от ВКЛ, элиты которого достаточно терпимо относились к культурно-языковому и конфессиональному разнообразию подвластных территорий, в рамках Речи Посполитой формирование единой культуры по польским культурно-языковым и религиозным стандартам было негласным императивом государственной жизни.

Основным объектом этой политики становились «русские» владения государства, культурно-религиозная традиция которых составляла главное препятствие для становления унифицированной польской культуры в границах всей Речи Посполитой.

В «русские» владения ВКЛ, которые после Люблинской унии в основном ограничивались современной территорией Беларуси, польская культура закономерно приходила в ее «литвинском» варианте. Создание разветвленной сети католических монастырей и образовательных учреждений, массовое обращение православного населения в унию, которая, сохраняя многие значимые элементы православно-«русской» обрядовости, вместе с тем, становилась мощным транслятором «польско-литовского» влияния, — все эти меры в значительной мере способствовали разрушению местной «русской» идентичности и замене ее на «польско-литвинскую». Однако этот процесс не был завершен до разделов Польши, и под покровительством Российской империи на белорусских землях поднимается возвратная волна «русского возрождения».

Таким образом, «литвинизм» как национально-политическая идентичность был изначально чужд основной массе восточнославянского населения Беларуси, являясь достоянием католических балтских элит ВКЛ.

Однако по мере эволюции ВКЛ происходила закономерная экспансия «литвинизма» (в эпоху Речи Посполитой — как варианта общепольской идентичности) в восточнославянскую среду и разрушение местной «русской» идентичности.

Незавершенность этого процесса в рамках Речи Посполитой и обратная волна «русского возрождения» при покровительстве Российской империи привели к расколу белорусского национального движения, одна часть которого пыталась приспособить для нужд белорусской идеи «литвинское» наследие, а другая, стоя на позициях «русского возрождения», выступала за национальное единство всех этнических групп восточных славян в рамках России.

Состав населения Виленского края на рубеже XIX–XX веков: проблема идентификации

Проведенный обзор этнополитических процессов в ВКЛ позволяет сделать вывод о том, что в рамках этого государства на белорусских землях так и не сложилось устойчивой национально-политической общности. Напротив, произошло дробление восточнославянского населения на группы с разнонаправленными политическими и культурно-цивилизационными ориентациями. Взаимодействие и противоборство «русской» и «литвинской» традиций не привело ни к безоговорочной победе одной из них, ни к жизнеспособному синтезу на основе их обеих.

В XIX веке противоборство «русизма» и «литвинства» в Беларуси продолжилось, причем вхождение белорусских земель в состав России внесло в эту борьбу свои коррективы.

В рамках России «русская идея» обретает характер проекта национальной консолидации этнических групп восточных славян — наследников древней Руси — вокруг российских имперских центров.

Великороссия признается лидером восточнославянского («русского») мира и собирателем древнерусских земель, подпавших под власть Литвы и Польши. Поборниками интеграции белорусов в большую русскую нацию под эгидой России становятся представители общественно-политического и просветительского течения, получившего название «западноруссизм».

Со своей стороны, «литвинизм» во второй половине XIX века раскололся на два направления. Первое являлось результатом эволюции «литвинизма» в польскую региональную идеологию, то есть представители этого направления (крупная земельная аристократия и шляхта) мыслили себя как часть польской нации, а свой край — как область исторической Польши. Вторая версия «литвинства» возникла во второй половине XIX века на собственно белорусской почве. Эта идеология (обозначим ее как «белорусский литвинизм») формируется на базе тех «промежуточных», «переходных» идентичностей, которые возникли в результате противоборства и взаимного наложения «литовско-польской» и «русской» идей.

Как следствие, «белорусский литвинизм» причудливо микширует элементы «полоно-литвинизма» и «русизма» и противопоставляет себя обеим исходным идеологиям.

С одной стороны, «белорусский литвинизм» четко противопоставил белорусов великороссам, сделав акцент не только на этноязыковых различиях, но и на разных традициях государственности (белорусская традиция выводилась из ВКЛ). С другой стороны, «белорусский литвинизм» точно так же противопоставлял белорусов полякам и этническим литовцам, чем в определенной степени сближался с западноруссизмом. Более того, в конечном счете сами понятия «Беларусь» и «белорусы» были вынужденно позаимствованы из «русского» дискурса вместо «Литвы» и «литвинов», приоритетное право на которые отвоевывает национальное движение этнических литовцев.

Очевидно, для «белорусского литвинизма» как для идеологии, выводящей белорусскую государственность из традиции ВКЛ, было принципиально важным доказать исконную «белорусскость» Вильно и Виленского края, и именно среди адептов этой идеологии по сей день популярен миф о «белорусской Вильне». В «схватке за Вильно» белорусский литвинизм противостоял двум альтернативным национально-политическим идеологиям. «Польскому литвинству», то есть региональной идеологии местных поляков (в основном — ополяченных белорусов и литовцев), а также литовскому этническому национализму, который возник в среде литовской интеллигенции и крестьянства в противовес тому же «польскому литвинству» как идеологии полонизированной аристократической верхушки.

Победителем в этой «схватке», в конечном счете, оказался именно литовский национализм. Тем не менее, интересно ответить на вопрос, насколько основательными были претензии «белорусского литвинизма» на Вильно и Виленский край и каковы были шансы реализации «белорусского сценария» для этого региона.

Несмотря на ложность тезиса о «белорусском» характере исторической литовской государственности, можно предположить, что доля населения, которое в той или иной мере можно охарактеризовать как белорусское, во второй половине XIX века (то есть в период, когда «белорусский литвинизм» заявил о себе) была в Виленском регионе достаточно высока.

Исторический регион «Литва», сформировавшийся во времена ВКЛ вокруг Вильно, куда входили и славянские земли современной Западной Беларуси, представлял собой обширную контактную зону восточных славян и балтов.

Очевидно, что баланс славянского и балтского элементов в этой зоне мог со временем меняться, и менялся он парадоксальным образом в пользу восточных славян, несмотря на политическое доминирование в государстве балтских элит.

Белорусский историк Игорь Марзалюк приводит обширную подборку источников, свидетельствующих о постепенной ассимиляции в рассматриваемом регионе балтского элемента восточнославянским{45}. Основной причиной этого явления был более высокий культурный уровень восточных славян, о чем наиболее красноречиво свидетельствует тот факт, что в делопроизводстве государства был принят «русский», а не литовский язык.

Очевидно, престижность «русской» культуры и языка способствовали их постепенной экспансии в славяно-балтской контактной зоне и вели к ассимиляции литовского элемента. Особенно интенсивным этот процесс мог быть на ранних этапах существования ВКЛ, до официального принятия католичества, когда литовцы усваивали не только язык и отдельные обычаи, но и веру своих славянских соседей.

Как представляется, матрицу восточнославянского культурного доминирования долго не удавалась сломать даже после крещения Литвы в католицизм и постепенного замещения высокой «русской» культуры польской. Полонизация затронула, прежде всего, высшие слои литовского общества, в то время как в низших сословиях по инерции продолжала работать старая схема восточнославянского доминирования.

Поэтому с высокой долей уверенности можно утверждать, что расширение восточнославянского языкового ареала за счет балтского элемента продолжалось в Литве и на протяжении XVII–XIX веков.

Каков же был баланс литовского и славянского элементов в Виленском крае на рубеже XIX–XX веков, то есть в период, когда о себе заявили литовское и белорусское движения? Представление об этом балансе нетрудно составить, обратившись к Всероссийской переписи населения 1897 г. Данные переписи были систематизированы российским изданием «Демоскоп Weekly» и находятся в широком доступе в сети Интернет.

Однако прежде чем обратиться к этим данным, оговорим, что мы имеем в виду под понятием «Виленский край». «Виленский край» в интересующем нас контексте значительно уже исторической Литвы, к которой в Российской империи относили Гродненскую, Виленскую и Ковенскую губернии. В данном случае нас будет интересовать Виленская губерния, которая включала не только непосредственно город Вильно, но и тот массив территорий, этническая принадлежность которых по сей день вызывает споры. Поэтому в дальнейшем понятия «Виленский край» и «Виленская губерния» будут использоваться как синонимы.

Поскольку белорусский и литовский национализмы были, прежде всего, языковыми национализмами, то есть рассматривали язык как основной маркер этнического отличия белорусов и литовцев, мы также на данном этапе воспользуемся языком как критерием этнической идентификации (о методологической правомочности такого шага скажем несколько позднее). Перепись 1897 года достаточно детально отразила картину языкового разнообразия империи: как белорусский{41}, так и литовский языки представлены в ней в качестве самостоятельных лингвистических единиц. Это позволяет создать адекватное представление о балансе белорусского и литовского языков в Виленском крае.

Виленская губерния включала в себя 7 уездов: Вилейский, Виленский, Дисненский, Лидский, Ошмянский, Свенцянский, Трокский. На сегодняшний день территория 4 уездов (Вилейского, Дисненского, Лидского, Ошмянского) преимущественно входит в состав Беларуси, а остальных 3 (Виленского, Свенцянского и Трокского) — в состав Литвы. Данные переписи позволяют увидеть литовско-белорусский языковой баланс как по губернии в целом, так и по отдельным уездам. В обобщенном виде эти данные можно представить в виде таблицы{42}:

Приведенные цифры свидетельствуют, что в масштабах губернии белорусскоговорящее население действительно составляло крупнейшую языковую группу — 56 % от общей численности населения. Возможно, эти данные и легли в основу утверждения о преимущественно белорусском характере Виленского края. Однако даже эта цифра свидетельствует вовсе не об абсолютном преобладании белорусского населения, которое в масштабах губернии составляло лишь чуть больше половины от общей численности.

Данные по отдельным уездам и вовсе вскрывают картину, весьма отличную от «общегубернской». В тех уездах, территория которых сегодня входит преимущественно в состав Беларуси, белорусскоязычное население на рубеже XIX–XX веков действительно составляло абсолютное большинство — около 80 %. Доля литовского населения исчезающее мала в Вилейском и Дисненском уездах (менее 1 %), в Ошмянском уезде она составляет около 3 %. Несколько выделяется из общей картины Лидский уезд, где доля белорусского населения «снижается» до 73 %, а литовское меньшинство составляет 8,6 %.

В «литовских» уездах — Свенцянском, Виленском и Трокском — картина выглядит неоднозначной. Доля белорусскоязычного населения высока и здесь, однако нигде не превышает отметки в 50 %. Одновременно резко возрастает численность литовского населения. В Свенцянском уезде удельные доли белорусского и литовского населения вполне сопоставимы, хотя языковые белорусы еще составляют большинство — их 47,5 %, в то время как литовцев — 34 %. Во многом сходная картина и в Виленском уезде, хотя «зазор» между языковыми белорусами и литовцами несколько сокращается — 41 % и 35 % соответственно. Наконец, в Трокском уезде языковые литовцы (58 %) уже очевидно преобладают над белорусами (16 %).

На фоне общей картины резко выделяется город Вильно, где белорусы и литовцы составляют незначительную долю населения (4 % и 2 % соответственно), в то время как преобладающими этноязыковыми группами оказываются евреи (61 847 чел., или 40 %), поляки (47 795 чел., или 31 %) и великорусы (30 967, или 20 %).

Подобная картина была характерна для многих крупных центрально— и восточноевропейских городов того периода (Львов, Рига, Прага), в населении которых преобладали представители торгово-ремесленного и привилегированного сословий, этническая принадлежность которых зачастую отличалась от основной массы крестьянского населения региона. В этой связи вполне понятным представляется доминирование в Вильно евреев как представителей торгового сословия, поляков — как местной аристократии и великорусов — как служащих имперской администрации.

Проделанный анализ показывает, что, несмотря на относительное численное преобладание белорусскоязычного населения в Виленской губернии, непосредственно окрестности Вильно характеризуются смешанным составом населения, причем языковые белорусы и литовцы здесь представлены в сопоставимых пропорциях, а в Трокском уезде численность литовцев значительно превосходила численность белорусского населения. Иными словами, три уезда Виленской губернии — Трокский, Виленский и Свенцянский — представляли собой переходную зону от литовского к белорусскому языковому пространству.

Следует также отметить, что безоговорочное определение населения Виленского края рубежа XIX–XX веков как белорусов на основании одного только языкового критерия представляется, по меньшей мере, спорным. Необходимо учитывать, что основная масса этого населения находилась на донациональном уровне самосознания, ограничивая свой кругозор ближайшей сельской округой, и последующая инкорпорация этого населения именно в белорусский национальный проект отнюдь не была гарантирована.

На рубеже XIX–XX веков общество Виленщины (и Северо-Западного края в целом) во многом сохраняло средневековую структуру, то есть оставалось разделенным на сословия, причем специфика ситуации заключалась в том, что на разных этажах сословной иерархии оказывались разные этнические группы. Это закономерно влекло за собой и соответствующую иерархию языков. Белорусский язык, будучи языком крестьянского сословия, занимал низшую ступень в этой иерархии. Наверху пирамиды разместились польский и русский языки: польский — как язык местной аристократии, русский — как основной язык империи и ее управленческого аппарата.

Слом сословных перегородок и интеграция крестьянского сословия в национальное сообщество отнюдь не всегда означает эмансипацию простонародного крестьянского языка и его превращение в «высокий» язык национальной культуры, хотя именно этой модели и придерживался белорусский национализм. Возможна и обратная ситуация, когда «аристократический» язык высших сословий «демократизируется», то есть становится универсальным средством коммуникации широких слоев населения, вытесняя прежние просторечные диалекты.

Именно такую модель и предлагала концепция большой русской нации, рассматривавшая все восточнославянские диалекты как части единого русского языка, универсальной литературной формой которого являлся выработанный на преимущественно великорусской основе современный русский язык — язык образованного общества имперских центров.

Очевидно, что интеграция белорусов в данный национальный проект означала постепенный переход на более престижный литературный язык и отказ от белорусского как от диалектного просторечия.

Аналогичную модель для белорусскоязычных католиков могла предложить и Польша. Используя костел как мощный инструмент культурного влияния, а также создавая привлекательный образ исторической польской государственности, она вполне могла стимулировать крестьян-католиков обращаться к польскому языку как престижному языку высокой культуры и, таким образом, интегрировать их в состав польской нации. Учитывая низкий престиж белорусского языка, в том числе среди самого белорусского крестьянства, можно утверждать, что развитие национально-политических процессов по модели экспансии «аристократических» языков в народные массы было в начале ХХ века весьма вероятным.

В связи с этим особую роль в формировании национальной идентичности белорусскоговорящего населения приобретал конфессиональный фактор: православное исповедание закладывало сущностные предпосылки для интеграции языковых белорусов в русский национальный проект, католическое — в польский. Именно с этими мощными культурными традициями вынуждено было конкурировать белорусское национальное движение, поборники которого встречались как среди православных, так и среди католиков.

Исход данной конкурентной борьбы в начале ХХ века был далеко не очевиден, и гипотетически процессы национального самоопределения разных территориальных и религиозных групп языковых белорусов могли развиваться по сценариям, отличным от того, который реализовался на самом деле.

Это обстоятельство следует учитывать при попытках идентифицировать население, проживавшее в Виленском крае и исторической Литве в начале ХХ века.

Таким образом, для адекватного определения социокультурных характеристик белорусскоговорящего населения Виленского края на рубеже XIX–XX веков нам необходимо узнать его конфессиональный состав. Согласно переписи 1897 г., в Виленской губернии проживало 935 849 (59 %) католиков, 440 968 (28 %) православных и старообрядцев и 214 390 (13 %) представителей прочих конфессий{46}. К сожалению, не удалось обнаружить данных по отдельным уездам; также отсутствуют данные по конфессиональной принадлежности отдельных этноязыковых групп. Тем не менее, представляется несложным определить конфессиональную принадлежность белорусскоязычного населения в масштабах всей губернии.

Начнем с католического исповедания. Методом исключения нетрудно определить, что априорно к католическому исповеданию принадлежат поляки и литовцы; прочие этнические группы (евреи, великорусы, немцы, цыгане, татары) либо априорно не являются католиками, либо число католиков среди них настолько мало, что им можно пренебречь. Соответственно, отняв от общего числа католиков число поляков и литовцев, мы получим число языковых белорусов католического исповедания. Проведя эти несложные вычисления, мы получим цифру 526 075, или 59 % от общего числа языковых белорусов. Соответственно, остающийся 41 %, или 365 828 в абсолютных цифрах, приходится на православных.

Не имея точных данных по отдельным уездам, мы, однако, можем предположить, что основная масса языковых белорусов католического исповедания была сосредоточена в «литовских» уездах (Свенцянском, Виленском и Трокском), а также в примыкающих к ним местностях «белорусских» уездов (Вилейского, Дисненского, Лидского и Ошмянского). Данная версия основывается на том обстоятельстве, что основную массу белорусскоговорящего населения этой местности составляли славянизированные балты, далекие предки которых были обращены в католичество при крещении Литвы. Соответственно, православное население было сконцентрировано в наиболее удаленных от Вильно южной и восточной частях «белорусских» уездов. То есть там, где проживало либо изначально «русское» православное население, либо периферийные группы балтов, полностью интегрированные в «русское» этноязыковое и религиозное пространство.

В пользу подобного географического распределения белорусских католиков и православных говорит и сохраняющаяся высокая концентрация католического населения в пограничных с Литвой районах современной Беларуси. Важным свидетельством в пользу данной версии являются слова Литовского митрополита Иосифа Семашко, кафедра которого находилась в Вильно. Семашко характеризовал город как «кипящий ненавистным фанатизмом против православных — лежащий вне круга православного населения»{44, c. 159–160}.

Таким образом, основную массу белорусскоязычного населения, проживавшего вокруг Вильно, составляли католики, бывшие по своему этногенезу славянизированными балтами. Очевидно, помимо языка, с основной массой белорусов эту группу населения мало что связывало.

Православные белорусы генетически наследовали «русскому» населению ВКЛ и той культурно-религиозной традиции, которая сложилась на этих землях во времена Киевской Руси. Со своей стороны, славянизированные балты католического исповедания были продуктом «литвинской» государственно-политической и культурной традиции, которую сформировали династии Гедиминовичей и Ягеллонов и которая к началу ХХ века во многом переродилась в региональный вариант польской национальной идентичности. Это делало весьма вероятной окончательную интеграцию данной группы населения в польский национальный проект. Костел оставался мощным агентом польского культурного влияния в крае, поэтому представляется вполне закономерным, что после крушения Российской империи возрожденная Польша смело ввязалась в борьбу с Литвой за Виленский регион, рассчитывая на поддержку со стороны как языковых поляков, так и языковых белорусов католического исповедания.

Очевидно, если бы Польше удалось удержать за собой Виленский край и после перекроек государственных границ в ходе Второй мировой войны, на сегодняшний день польский характер этого региона не вызывал бы сомнений.

Таким образом, католическое белорусскоговорящее население, проживавшее в окрестностях Вильно в начале 20 в., представляло собой специфическую этнокультурную группу, весьма отличную по своему этногенезу и социокультурным характеристикам от основной массы православных белорусов, что делало далеко не очевидным объединение этих групп в рамках единого национального проекта. Поэтому мы не можем определять католическое население, доминировавшее в округе Вильно, как априорно белорусское, а значит, и утверждать «исконно белорусский» характер этого региона.

ЧАСТЬ 3. СУДЬБЫ РУССКОГО МИРА СКВОЗЬ ПРИЗМУ ЦИВИЛИЗАЦИОННОГО ПОДХОДА

ГЛАВА 1. ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЙ ПОДХОД В РОССИИ

Востребованность цивилизационного подхода в России обусловлена специфическим преломлением в русской культуре самого понятия «цивилизация», возникшего для обозначения Запада как наиболее прогрессивного сообщества, стоящего в авангарде развития человечества. Эта идея получила ряд интерпретаций, либо предполагающих подтягивание остальных сообществ до уровня авангардной цивилизации, либо в принципе отказывающих им в такой возможности.

В любом случае, идея прогрессивной цивилизации предполагала ранжирование этнокультурных групп по уровню развитости, а также формировала престижность этой цивилизации, не только в её собственных глазах, но и в глазах «отсталых» групп. Вот почему даже разнообразные «национально-освободительные движения» ХХ века, критиковавшие западный «империализм» и колониальные практики, тем не менее, существовали в логике догоняющего развития и были ориентированы на копирование социальных институтов и культурных парадигм Запада.

Ранжирование обществ на «передовые» и «отсталые» неизбежно предполагало определение границ между «цивилизацией» и «варварством»: какие группы считать «цивилизованными», а какие — «отсталыми»? B рамках колониальных империй (и уж тем более после их распада) эта грань между европейскими метрополиями и колониями достаточно чётко маркировалась географическими расстояниями и барьерами, этнокультурными, языковыми и антропологическими («расовыми») отличиями. В понятие «цивилизации» («Запада»), помимо Европы, также вошли зоны преимущественно англосаксонской колонизации в Северной Америке, Австралии и Новой Зеландии, где были воспроизведены жизненные стандарты «цивилизованных обществ», а в случае с США — произошло выдвижение на ведущие роли в рамках западного мира.

Однако определение границы «цивилизации» на востоке Европы встретило серьезные трудности.

Собственно, определение «границ Европы» даже в чисто географическом смысле весьма проблематично, так как сами понятия «Европы» и «Азии» как отдельных сущностей укоренились в культуре скорее благодаря курьёзу.

Так называли части света, расположенные соответственно к западу и востоку от Эгейского моря, древние греки, полагавшие, что на всём своём протяжении эти два массива суши разделены водой. Впоследствии, когда выяснилось, что к северу от Азовского моря суша смыкается, и никаких естественных границ там нет, разделение на Европу и Азию обрело условный характер, а к новому времени понятие «Европа» всё более обретало не географический, а социокультурный смысл, обозначая сообщество «цивилизованных народов». Аналогичную метаморфозу проделало и понятие Азии, которое, напротив, становилось обозначением для «варварских народов», проживающих к востоку от Европы.

Но определить, где пролегает эта граница между «цивилизацией» и «варварством», Западом и Востоком, Европой и Азией, оказалось задачей столь же трудноразрешимой, как и проведение чисто географической границы между этими условными частями света.

Отсутствие выраженной географической границы усугубляется и отсутствием такой же социокультурной границы между «Европой» и «Азией», между которыми формировалось обширное пространство, население которого как антропологически, так и культурно близко «цивилизованному миру» на западе Европы, однако в социальном плане несёт выраженную печать отсталости и «варварства». Процесс осмысления западным «цивилизованным миром» этого своеобразного региона описано в известной книге Ларри Вульфа «Изобретая Восточную Европу»{48}.

В рамках мир-системного подхода отсталость «Восточной Европы» объясняется тем, что этот регион оказался в зоне периферийного развития капиталистической мир-системы, заняв в ней подчиненное интересам стран «ядра» положение. В частности, именно поэтому здесь происходила консервация многих архаичных социальных практик (помещичье землевладение, «второе издание крепостничества»), которые, при своём видимом архаизме, позволяли эффективно извлекать отсюда необходимые «центру» ресурсы. Зависимое положение в мир-системе обернулось и длительной фактически колониальной зависимостью региона — своего рода сухопутной колониальной империей, контролировавшей большую часть «Восточной Европы», являлась Австрия, где в ходу была показательная поговорка, что Азия начинается за восточными воротами Вены.

С другой стороны, именно Восточная Европа всегда рассматривалась как первый кандидат на подтягивание до уровня «цивилизованного мира» и полноправного вхождения в его состав. Этот регион стал одним из первенцев деколонизации и строительства новых национальных государств, а вхождение восточноевропейских стран в ЕС стало символом их «возвращения в цивилизацию».

Россия в Новое время оказалась в положении ещё более двусмысленном, чем остальная Восточная Европа.

С одной стороны, Россия воспринимается как самая восточная, а значит, и самая «варварская» часть «Европы», сама «европейскость» которой оказывается наиболее проблематичной. В Средние века границу Европы обычно проводили по Дону или Днепру, и большая часть «Московии» оказывалась за её приделами. Поэтому неслучайно при Петре I и его преемниках были приложены усилия к тому, чтобы закрепить новое понимание географических границ Европы — по Уральским горам, которые тогда воспринимались и как восточная граница «собственно» России.

С другой стороны, Россия Нового времени — наиболее крупная, населенная и политически сильная (а в отдельные периоды — единственная независимая) страна «Восточной Европы», которая не могла довольствоваться ролью «просто» периферии Запада.

С точки зрения мир-системного анализа страны, подобные России, определяются как «полупериферийные»: занимающие промежуточное положение между развитыми странами «центра» и «периферией» мир-системы, сочетая в себе черты «прогрессивного» развития и «отсталости».

Применительно к России этот феномен был рассмотрен в рамках исследования Бориса Кагарлицкого «Периферийная империя»{49}. По Кагарлицкому, в России в Новое время сложилась в целом периферийная, зависимая модель экономики, ориентированная на обслуживание интересов стран «центра» (в первую очередь, поставки сырьевых ресурсов — от зерна и пеньки до нефти и газа в разные эпохи). Однако если классическое встраивание в периферию мир-системы осуществлялось путём колониальных захватов и политического подчинения «встраиваемых» территорий, то в России периферийная модель экономики сочеталась со становлением сильной государственности имперского типа, позволявшей ей претендовать на равный статус с державами «центра».

Спецификой «российской модели» (как досоветского, так и постсоветского периода) оказывается то, что «колонизацией» в интересах «центра» здесь занималось «своё» государство. Это государство, несмотря на зависимый характер экономики, перманентное технологическое отставание и сохранение черт социальной архаики, одновременно обладало возможностями для территориальной экспансии, колониальных захватов и иных форм выстраивания собственной сферы влияния, конкурируя в этом качестве с державами «центра».

Таким образом, Россия Нового времени представляла собой общество, культурно близкое Европе и связанное с ней тесными политическими и экономическими узами, которое, вместе с тем, не вписывалось по многим параметрам в понятие «европейской цивилизации».

Эта двойственность предопределила глубинное внутреннее противоречие русской культуры и политического самосознания.

С одной стороны, переживание собственной «отсталости» от Запада выливалось в своеобразный комплекс неполноценности, широко распространенный среди русской интеллектуальной элиты. Под влиянием этого комплекса сложился целый дискурс, который можно собирательно обозначить как западничество.

Впервые «западники» заявили о себе в первой половине XIX века в дискуссии со «славянофилами», и именно с тех пор понятие «западничество» закрепляется за достаточно устойчивым набором мифологем, описывающих отношение России к западному миру. В рамках этого подхода формируется представление о России как об «отсталой» европейской стране с «отклоняющимся» развитием. Причины этого отставания видятся в исторических особенностях, связанных с долгой изоляцией от «цивилизованного» мира и варваризующим «азиатским» влияниям, которым подверглась Россия.

Одной из главных причин российского отставания в рамках западнического мифа видится «монгольское иго», которое привело к экономическому и культурному отставанию, а также укоренению политических традиций деспотизма и неразвитости демократических институтов.

В некоторых версиях западничества в качестве причин «отсталости» могут называться и другие особенности русской культуры, отличающие её от западноевропейской. В частности, после появления работы Макса Вебера «Протестантская этика и дух капитализма» в «отставании» России стали нередко винить православие, которое, в противовес «веберовскому» протестантизму, тормозило развитие духа предпринимательства и рыночной экономики, которым западный мир обязан своим возвышением.

В западнической логике желаемое развитие России видится как догоняющее, направленное на старательное копирование западных социально-политических форм и институтов, изживание «азиатчины», что предполагает тесную интеграцию с западным миром.

В крайних формах эта идея предполагает частичный отказ России от своего суверенитета в пользу западных структур, которые должны взять на себя функции по «оцивилизовыванию» России.

Одновременно с этим геополитический и демографический вес России в сочетании с ростом мощи и возможностей российского государства формировали запрос на идеи величия и мировой значимости, которые закономерно входили в конфликт с западническим дискурсом России как отсталой варварской периферии Европы и самой ситуацией «отсталости», «ученичества», «вторичности» по отношению к Западу.

Полупериферийный статус России в мир-системе постоянно генерировал противоречие между зависимым характером экономики и стремлением играть роль самостоятельного и полноценного «центра». Можно сказать, что западничество становилось идеологическим выражением периферийного, зависимого тренда в развитии России. Поэтому противоположная, условно «патриотическая» тенденция, оказывалась направленной не только против западничества, но и против Запада как такового, который, занимая место «центра» в мир-системе, был заинтересован в сохранении полупериферийного положения России.

Именно в рамках этого «патриотического» дискурса и формируется русская версия цивилизационного подхода. Представление о России как об особой цивилизации помогало снять комплекс «вторичности» и «отсталости» по отношению к Западу, а культурные особенности, не вписывающиеся в «европейский» канон, превращались в маркеры цивилизационных отличий.

При этом, постулируя цивилизационную самостоятельность России, русский цивилизационный подход всегда оставался в рамках европейского и западнического контекста. Представления о цивилизационной особости России развивались в полемике с западничеством, а особенности русской цивилизации осознавались в постоянном сопоставлении и противопоставлении с Западом. Этот парадокс легко объясняется той специфической «недоинтеграцией» России в западный мир, речь о которой шла выше.

Будучи культурно близкой Западу и экономически связанной с ним, но при этом не в состоянии найти в его рамках приемлемое для себя место, Россия провозглашала себя особой цивилизацией, отталкиваясь от Запада как от цивилизационного образца.

Русский цивилизационный подход в XIX–XX веках проделал существенную эволюцию, отражавшую те геополитические и культурные метаморфозы, которые переживала Россия. В дореволюционной России цивилизационный подход был тесно переплетён с панславизмом. Это было время, когда преимущественно славянские народы восточноевропейской периферии активно добивались политического самоопределения. Россия, будучи крупнейшей страной с преимущественно славянским населением, пыталась использовать эти движения для расширения собственной сферы влияния.

Именно в панславистском контексте рождается концепция культурно-исторических типов Николая Данилевского, которую можно считать первой целостной цивилизационной теорией. Культурно-исторические типы — автономно развивающиеся территориально локализованные этнические сообщества, каждое из которых имеет свой особенный и неповторимый исторический путь. Славяне, по мнению Н. Я. Данилевского, представляют собой отдельный культурно-исторический тип, отличный от романо-германского, то есть европейского. Подражание Европе («европейничанье»), излишнее политическое сближение с ней губительно для славян, а взаимоотношения двух культурно-исторических типов определяются как остро конкурентные и нередко враждебные. Россия определяется Данилевским как ядро славянского культурно-исторического типа, вокруг которого должны будут сплотиться все остальные славянские народы.

Для русского цивилизационного подхода также всегда была характерна апелляция к православию как религиозной традиции, определяющей цивилизационное своеобразие России. У Данилевского православие представляется не просто русской, а славянской религией. Обращение западных славян в католицизм воспринимается Данилевским как результат деструктивного воздействия западной цивилизации, и их «возвращение» в православие видится в качестве одной из ключевых задач цивилизационной миссии России.{50}

Кризис панславистских идей стал заметен ещё до революции, когда даже многие православно-консервативные мыслители (например, Константин Леонтьев) начали выражать сомнения в цивилизационной общности европейских славян с Россией. Кроме того, освободительный пафос панславизма оборачивался не только против неславянских «угнетателей», но и против самой России, прежде всего, в «польском вопросе».

Борьба поляков против России также «пробудила» украинское и белорусское движения, которые бросали вызов не только идеям славянского единства под эгидой России, но и подрывали политическое единство государствообразующего субъекта — русского народа, под которым до революции понималась вся совокупность восточных славян.

Тем не менее, панславистские идеи сохраняли популярность и продолжали оказывать влияние на российскую внешнюю политику вплоть до Первой мировой войны и революции 1917 года, которые и знаменовали окончательный крах панславизма. После этого славянский мир оказался раздроблен на множество конфликтующих между собой государств, а в России к власти пришли большевики, далекие и от панславянской проблематики, и от темы локальных цивилизаций как таковой.

Поэтому дальнейшее развитие цивилизационного подхода было связано с русской эмиграцией, в которой рождается концепция евразийства. Евразийство стало результатом разочарования в панславизме, о чём писали и сами евразийцы, критикуя панславистские идеи и противопоставляя им собственную концепцию России-Евразии.

Образ России как цивилизации у евразийцев «сжимается» до границ Российской империи и СССР, которые описываются как естественное «месторазвитие» особой цивилизации, в основе которой лежит русско-тюркский синтез.

Евразийцы вывернули наизнанку традиционные представления русской историографии, представив эпоху «монголо-татарского ига» как период продуктивного синтеза двух евразийских стихий — леса и степи, славян и тюрок. По их убеждению, именно в этом синтезе ковались основы евразийской цивилизации.{51}

Следует отметить, что «монголо-татарское иго» — один из главных негативных западнических мифов о России, именно с ним западники связывают её фатальное отставание и отрыв от Европы, так что в этом сюжете снова наглядно видно, в насколько тесной связи с западничеством и евроцентризмом развивался дискурс о цивилизационной особости России. Провозглашая своим идеалом авторитарное идеократическое государство{52}, евразийцы, опять же, противопоставляют Россию буржуазно-демократическому Западу.

Классическое евразийство, возникнув на рубеже 1920–30-х годов, довольно быстро угасло, однако возродилось вновь, уже в СССР, на излёте советской эпохи, и было связано с именем Льва Гумилёва и его концепцией этногенеза{53}. Лев Николаевич Гумилев рассматривал этносы как естественные биологические популяции, а этничность — как врожденную и неизменяемую характеристику каждого человека. Этносы Гумилёв делит на комплементарные (совместимые) и некомплементарные (несовместимые). Комплементарные этносы формируют суперэтносы — по сути, аналоги локальных цивилизаций.

История человечества у Гумилёва предстаёт как история зарождения, возвышения и упадка отдельных суперэтносов.

Поскольку Гумилёв трактует этносы и суперэтносы в биологизаторских категориях, уподобляя их живым организмам, жизненные циклы суперэтносов носят жесткий и инвариантный характер, имея продолжительность 1000–1200 лет.

Российский суперэтнос Л. Гумилёв понимает в евразийском духе, как соединение комплементарных друг другу славянских и тюркских элементов, при этом Россия рассматривается как продолжатель и наследник империи Чингиз-Хана, частью которой была Золотая Орда, покорившая северо-восточную Русь. Жёсткое авторитарное государство рассматривается как евразийская специфика и «ордынское наследие» и противопоставляется западным моделям либерально-демократического устройства.

По мнению евразийцев, только подобное политическое устройство способно связать Евразию воедино и отвечает интересам развития всех евразийских народов.

Концепция Гумилёва имела определенный общественный резонанс на рубеже 1980–90-х годов, когда СССР переживал идеологический кризис, и общество искало новые основания своей идентичности. Такие понятия, как «суперэтнос» и «пассионарность» вошли во всеобщий обиход и сегодня продолжают активно использоваться независимо от первоисточника. Вместе с тем, очевидная научная несостоятельность биологизаторской концепции этносов и суперэтносов ограничила возможности развития евразийства на базе гумилевской теории.

Ещё одной вариацией евразийского дискурса стало неоевразийство Александра Дугина. Это уже постсоветская концепция, направленная на переосмысление места и роли России в мире после краха коммунистического проекта.

Дугин попытался соединить евразийство с классическими концепциями западной геополитики, основанными на противостоянии морских и континентальных держав{54}. Россия понимается им как «хартленд», «ось истории», вокруг которой должны сплотиться континентальные силы Евразии в их противостоянии «атлантистам» — морским державам Запада. Дугин порывает с классическим пониманием Евразии как «месторазивития», примерно совпадающего с границами бывшего СССР. Для него Евразия — это весь континент, для которого Россия играет роль стержня, несущей конструкции. При этом среди «континентальных» сил Дугин видит и страны континентальной Европы, в особенности Германию, противопоставляя их «атлантическим» державам — Великобритании и США.

Евразийские идеи оказали определенное влияние на интеграционные процессы на постсоветском пространстве, в частности, появление Евразийского экономического союза (ЕАЭС).

В продвижении евразийских идей, в том числе в гумилёвской интерпретации, с их акцентом на значимости тюркского элемента, важную роль сыграл Казахстан, вероятно, рассчитывая занять место альтернативного России геополитического центра бывшего СССР. Термин «Евразия», или «постсоветская Евразия» получил также распространение и в западной аналитике. Вместе с тем, пока вряд ли можно говорить о чём-то большем, чем заимствование самого концепта «Евразия» для обозначения определённого геополитического пространства, поскольку ЕАЭС позиционируется как сугубо экономическое образование и не имеет внятного идеологического измерения.

Пожалуй, последней на сегодняшний день итерацией цивилизационного подхода в русской политической мысли можно считать концепцию Вадима Цымбурского{55}. Как евразийство в своё время возникло в результате разочарования в панславизме и в полемике с ним, так же и доктрина Цымбурского отталкивается и противопоставляет себя предыдущим версиям цивилизационного подхода.

Концепция Цымбурскго складывается в начале 1990-х годов по горячим следам распада СССР, и её основной задачей становится «примирить» российское общество с теми новыми границами, в которых оказалась Россия. Вопреки ставшему расхожим убеждению о несправедливости этих новых границ, Цымбурский утверждает, что именно они соответствуют естественным геополитическим рубежам российской цивилизационной платформы.

По Цымбурскому, Россия — это не славянская и не евразийская, а русская цивилизация, то есть цивилизация, создаваемая русским этносам и определяемая границами его проживания.

Россия — это геополитический «остров», с севера и востока омываемый океанами, а с запада и юга — окруженный «территориями-проливами», или лимитрофами.

Концепция межцивилизационных лимитрофов играет у Цымбурского ключевую роль. В его трактовке «ядра» цивилизаций окружены буферными, промежуточными территориями, население и культура которых испытывают перемежающиеся влияния соседних цивилизаций. Как следствие, лимитрофы оказываются «недоинтегрированными» ни в одну цивилизацию и колеблются между соседними цивилизационными «ядрами», то присоединяясь, то отслаиваясь от них.

Распад СССР и социалистического лагеря, по Цымбускому, как раз означал отслаивание территорий-лимитрофов от цивилизационного ядра России.

Автор оценивает это положительно, поскольку полагает удержание Россией лимитрофов контрпродуктивным и высасывающим ресурсы из основного цивилизационного ядра.

Как и для других русских авторов, для Цымбурского важной темой являются взаимоотношения России и Европы. Он считает Россию самостоятельной, но «контекстно связанной» цивилизацией. Это означает, что Россия, будучи молодой и незрелой цивилизацией, оказалась захваченной в поле тяготения более сильной и развитой цивилизации — Запада. Этим объясняются многочисленные заимствования и подражательства (псевдоморфоза), характерные для русской культуры.

Отсюда же происходит русское западничество и стремление стать частью западного мира, которые Цымбурский определяет как «комплекс похищения Европы». В геополитическом плане это обусловливало стремление России получить прямой доступ к европейскому цивилизационному ядру, что вынуждало её поглощать и удерживать лимитрофы.

Распад СССР и социалистического блока, по мнению Цымбурского, открывал для России шанс избавиться от этого «комплекса похищения Европы» и сосредоточиться на освоении и обустройстве собственной цивилизационной платформы.

Концепция «острова России» носит выраженный антиимперский и изоляционистский характер. Империя, ориентированная на удержание лимитрофов, обескровливает русское цивилизационное ядро, а «комплекс похищения Европы» принуждает Россию к участию в делах чужой (западной) цивилизации, опять же, в ущерб собственным интересам. Именно поэтому в интересах России уйти за Великий Лимитроф (так Цымбурский называет всю совокупность огибающих Россию межцивилизационных «территорий-проливов» от Восточной Европы до Центральной Азии), обеспечив гарантии его нейтрального статуса.

Нейтральный Лимитроф, по мысли Цымбурского, будет играть роль буфера между Россией и Западом и обеспечивать минимальное пересечение их взаимных интересов. Аналогичным образом, Россия должна свести к минимуму своё участие в глобализационных процессах под эгидой Запада.

Весьма оригинально ученый решает вопрос о размежевании русской и западной цивилизаций. Несмотря на западническую псевдоморфозу России, по его мнению, существует набор внешних признаков-классификаторов, который позволяет достаточно чётко отделить ядра русской и европейской цивилизаций друг от друга. Цымбурский достаточно традиционно для русской геополитической мысли определяет Европу как романо-германский мир. Помимо этого, атрибутами принадлежности к Западу как цивилизации являются латинская письменность, традиционная принадлежность к западному христианству (католицизм, протестантизм), а также такие признаки, как распространенность готической архитектуры.

Русская цивилизация, соответственно, характеризуется пересечением признаков славянской этничности, кириллического письма и традиционной принадлежности к православию. Соответственно, те регионы Восточной Европы, где эти признаки тем или иным образом оказываются перемешаны (например, славянская этничность в сочетании с католицизмом и латинским письмом, романская этничность в сочетании с православием и прочие), являются лимитрофными.

За этими внешними культур-географическими признаками скрываются и более глубокие цивилизационные отличия. Цымбурский метафорически определяет цивилизацию как «особое человечество на особой земле». Что же объединяет людей в рамках локальной цивилизации в «особое человечество»? Для этого вводится понятие сакральной вертикали, под которой понимается «религия или идеология, соотносящая культуру, социальную практику и геополитику группы народов с трансцендентной высшей реальностью»{55, c. 212}.

Иными словами, сакральная вертикаль — это идеологический конструкт, позволяющий цивилизационному сообществу осознать себя в качестве особого социального субъекта и выделиться среди иных человеческих сообществ. Как правило, сакральная вертикаль содержит представления о некой высшей миссии, к которой призвана данная цивилизация.

Цымбурский не сводит сакральную вертикаль к религии, как это делает Сэмюль Хантингтон, и отмечает, что она может обретать как религиозные, так и светские (идеологические) формы или представлять собой микс тех и других. Более того, сакральная вертикаль эволюционирует вместе с цивилизацией и может подвергаться существенным метаморфозам, вплоть до видимого разрыва с предшествующей традицией. В качестве примера можно привести духовную эволюцию Запада в Новое время, когда на смену религиозному мировоззрению приходят светские концепции, основанные на идеалах прогресса и Просвещения. Аналогичным образом, победа большевизма в России также явилась индикатором трансформации её сакральной вертикали.

Именно с развитием сакральной вертикали, которая позволяет тому или иному территориально локализованному сообществу осознать себя в качестве «особого человечества на особой земле», Цымбурский связывает возникновение цивилизации как таковой. Становление сакральной вертикали России он относит к XVI веку и связывает её с доктриной «Москва — Третий Рим».

По мысли ученого, именно в это время Московская Русь выходит из тени Византии и окончательно обретает субъектность в качестве «особого человечества» с собственными смыслами существования.

Столь позднее по историческим меркам становление в России собственной сакральной вертикали позволяет Цымбурскому определить её как молодую, запаздывающую цивилизацию и объяснить этим её последующее попадание под влияние Европы и связанную с этим западническую псевдоморфозу и «комплекс похищения Европы».

Концепция Цымбурского стала свидетельством надлома и усталости от «имперского бремени» после потрясений ХХ века и попыткой найти для России новое место в мире вне традиционных парадигм.

Представляется, что нереалистичность ряда её положений была очевидной уже на момент создания, в частности, сама возможность уйти в глухую изоляцию и спрятаться от глобального мира за буфером-лимитрофом.

Тем не менее, она является важным шагом в развитии цивилизационного подхода. Основным вкладом Цымбурского можно считать понятие сакральной вертикали наравне с разработкой концепции «народов между цивилизациями». Творческое наследие этого автора ещё ждёт своего осмысления.

ГЛАВА 2. РИТМЫ РУССКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Немного теории цивилизаций

Происходящие на Украине события могут посеять мысль об окончательном расколе восточного славянства и утрате идеей общерусского единства своей актуальности. В сознании россиян нарастает отчужденное отношение к украинцам. Для россиянина Украина — расколотая страна, внутри которой сосуществуют «своя» Новороссия, вызывающая всяческое сочувствие, и впавшая в ересь бандеровского национализма «собственно» Украина (центральные и западные области). И если к жителям центральной Украины отношение в России остается двойственным и неоднозначным, то Западная Украина воспринимается как «отрезанный ломоть», носитель чуждой и враждебной идентичности. О нагнетании антироссийской истерии на Украине можно и не упоминать.

Однако происходящее, как представляется, является не неким «окончательным» расколом восточного славянства, а лишь очередным этапом — безусловно, кризисным — эволюции русской цивилизации, к которой в равной мере принадлежат и «бандеровская» Галичина, и «пророссийский» Юго-Восток, и «собственно» Россия.

Цивилизационная общность далеко не всегда подразумевает политическое и идеологическое единство — более того, любая цивилизация в процессе своего развития неизбежно проходит периоды внутренних кризисов и расколов. Хотя, безусловно, достижение внутреннего единства является идеалом бытия любой цивилизации. И в этом плане разброд и шатания, царящие в восточнославянском мире, являются индикатором глубокого цивилизационного кризиса.

Что такое цивилизация? Это — относительно самодостаточная «высокая культура», осваивающая относительно самодостаточную геополитическую нишу. Подчеркивание относительности этой самодостаточности, как культурной, так и геополитической, является принципиальным, т. к. ни одна цивилизация не существует в полной изоляции. Межцивилизационные контакты, обмен культурными, философскими и технологическими достижениями между цивилизациями являются важнейшей составляющей человеческой истории. С ходом времени эти контакты становятся всё интенсивнее, породив на современном этапе феномен глобального мира.

Тем не менее, современный глобальный мир не отменяет существования локальных цивилизаций с их внутренней логикой развития, интересами, целями и задачами, определяемыми этой логикой.

Локальные цивилизации разнятся по степени родства. Так, наиболее удаленными друг от друга, как географически, так и культурно, на евразийском материке являются цивилизации Дальнего Востока (Япония, Китай) и Западной Европы (что, повторимся, не отменяет их тесного и порой весьма плодотворного взаимодействия в современном глобальном мире). Мусульманский мир на этой шкале будет намного ближе к Западу, т. к. ислам имеет те же «авраамитические» корни, что и христианство; к тому же, арабы усвоили определенную часть культурного наследия эллинизированного Ближнего Востока.

Наконец, внутри христианского мира можно выделить еще более тесно связанные между собой цивилизационные общности. Именно такими общностями являются Западная (романо-германская, «латинская») Европа и Русский Мир. Что позволяет характеризовать их как близкородственные, но все же разные цивилизации?

Как отмечалось выше, для этого служат два основных критерия: относительная самодостаточность культуры и геополитического ареала.

В основании как западной, так и русской культуры лежат три базовых компонента: античное наследие, христианство, а также культура эры Просвещения. Однако культура Западной Европы развивалась преимущественно на базе римской, латинской версии античности (отсюда, и воспринятый народами западной культурной традиции латинский алфавит как важнейший цивилизационный маркер), в тесной связи с которой формировалось и западное христианство. Русь через принятие православия оказалась связанной с миром греческой культуры, по «лекалам» которой в значительной степени создавалась древнерусская культура. Опять же, наглядным маркером здесь становится кириллический алфавит, разработанный учеными греками специально для славян, а также созданный ими же церковнославянский язык, «синтезированный» по греческим «лекалам» и оказавший большое влияние на становление собственно русского языка. Цивилизация Просвещения, родившаяся на Западе и «импортированная» в Россию, также имела здесь сущностную специфику.

Что касается геополитической составляющей, то она еще более очевидна. Западноевропейская цивилизация формировалась в условиях геополитически «тесного», обращенного к океану Европейского полуострова. Отсюда — морская экспансия, колонизация заморских территорий как основная стратегия освоения пространства, а также многочисленные кровавые войны между европейскими народами на перенаселенном тесном континенте.

Русская цивилизация заняла по-своему уникальную геополитическую нишу во внутренних пространствах Евразии, став самой северной из великих цивилизаций. Человеческие цивилизации традиционно тяготели к зонам с тёплым или жарким климатом. Западный мир не является здесь исключением: северные и относительно редконаселенные регионы вроде Канады или Скандинавии занимают в нем периферийное положение. Изначальный геополитический ареал русских — древняя Русь — также занимал периферийную часть тогдашней цивилизованной ойкумены и характеризовался достаточно суровыми природно-климатическими условиями. Ко времени выхода на арену истории русские уже не имели возможностей для освоения более гостеприимных пространств, занятых другими народами. Поэтому их уделом становится движение на восток и север, в еще более холодные и негостеприимные пространства Евразии. Русская цивилизация — поистине «цивилизация холода». Холодные, трудные для освоения пространства стали своего рода «проклятием России» и в то же время ее конкурентным преимуществом («генерал Мороз», бывший верным союзником русских во многих войнах). В ХХ веке открытие богатых залежей природных ископаемых стало своего рода наградой русским за их «геополитический подвиг», выведя Россию в число ведущих индустриальных держав.

Рождение Русской цивилизации

Вадим Цымбурский относил рождение самостоятельной русской цивилизации к рубежу XVI–XVII веков. Дело в том, что древняя Русь не была самостоятельной цивилизацией, как в геополитическом, так и в культурном плане являясь частью средневековой православной цивилизации.

Ядром православного мира Средневековья как в культурном, так и в геополитическом смысле была Византия. По отношению к ней принявшие православие славянские народы (включая Русь) были варварской периферией — молодыми, еще незрелыми культурами, находившимися в стадии «ученичества» и подражательства цивилизационному эталону, в роли которого и выступала Византия.

Гибель Византии стала настоящей катастрофой для православных славян, лишившихся главного культурного «донора». Это дополнительно усугублялось ситуацией внешнего завоевания (на Балканах — турки-османы, на Руси — монголо-татары).

Однако именно крах Византии позволил России выйти из тени великой империи и начать собственный цивилизационный путь.

К XVI веку Россия окончательно справляется с последствиями монгольского нашествия и начинает «заполнять» свою геополитическую нишу на востоке. К этому времени Россия оказывается единственным самостоятельным православным государством, что позволяет оформить идею преемственности Византии, о чем раньше и помыслить было нельзя. Это выразилось в доктрине «Москва — Третий Рим». Россия позиционируется как катехон, «удерживающий», хранитель истинной веры в океане ересей и безбожия. Формируется русская сакральная вертикаль — «религия или идеология, соотносящая культуру, социальную практику и геополитику группы народов с трансцендентной высшей реальностью», которая, по Цымбурскому, является важным признаком цивилизации.

Контекстно связанная цивилизация

Главной трудностью становления русской цивилизации стало то, что она оказалась цивилизацией контекстно связанной (определение Цымбурского), то есть цивилизацией, оказавшейся под сильным влиянием и во многом зависимой от другой, более зрелой и сильной цивилизации.

Россия вступила на путь собственного цивилизационного строительства недостаточно подготовленной для этого. Как отмечалось выше, культуры православных славян были еще молодыми, варварскими и нуждались в мощном источнике заимствований и копирования в лице более зрелой культуры, каковой была Византия. Крах Византии лишил их этого источника, что было усугублено ситуацией внешнего завоевания. Кроме того, в случае России важным «тормозящим» фактором были неблагоприятные природно-климатические условия, борьба с которыми отнимала много сил и энергии.

В этих условиях практически неизбежным становится заимствования и подражательство русских по отношению к западноевропейской цивилизации.

Однако, если в случае с Византией заимствования осуществлялись в рамках одной цивилизационной традиции, то в случае с Западом заимствования осуществлялись у цивилизационного конкурента-антагониста, в отношении которого сформировалась давняя традиция предубеждений и недоверия.

Поэтому такая ситуация «ученичества» не могла не восприниматься болезненно.

Запад является не просто «другой», но вместе с тем близкородственной цивилизацией, с которой Россия имеет общие культурные основания. Именно поэтому ситуация «ученичества» у Запада, отставания от Запада ставила под сомнение сами притязания России на какую-то особую цивилизационую роль.

В этом коренятся причины русского западничества, основанного на отрицании самостоятельной цивилизационной сущности России и, более того, рассматривающего Россию как неправильную, искаженную версию культуры европейской.

Такое деструктивное, русофобское западничество, которым оказалась заражена значительная часть интеллектуальной элиты, остается серьезным дестабилизирующим фактором Русской цивилизации.

Показателен в этом плане большевистский эксперимент, ставший апофеозом русского цивилизационного самоотрицания. Большевики были, безусловно, продуктом русского западничества, причем западничества, вооруженного утопической доктриной строительства идеального общества (опять же, утопический тоталитаризм ХХ века сам по себе являлся продуктом западной культуры). Для них Россия была не более чем отсталой страной, волею судеб ставшей плацдармом для утопического эксперимента.

Культурный погром, учиненный большевиками, воспринимался ими как «зачистка» негодной, отсталой культуры для строительства «прогрессивного» общества нового типа. Впоследствии, правда, советское руководство осознало необходимость укоренения большевизма в местной культурной традиции, частичная «реабилитация» которой начинается с середины 1930-х годов.

После Великой Отечественной войны советский патриотизм окончательно срастается с традиционной русской идентичностью, а СССР по факту осознается как продолжатель русской цивилизационной традиции.

Однако крах советского проекта запустил новую волну разрушительного самоотрицания, с которой русская цивилизация не справилась и по сей день.

Россия и славянство

Славяне — исторически поздние народы, — на заре своего развития оказавшиеся в сфере перемежающегося воздействия двух близкородственных и в то же время конкурентных цивилизационных центров: латинского (трансформировавшегося в этническом плане в романо-германский) и греческого.

Из славянских народов только русским удалось создать собственную цивилизацию и вырваться из состояния цивилизационной периферии. Для прочих славянских народов характерна модель периферийного, межцивилизационного, лимитрофного развития.

Если в Средние века это лимитрофное положение описывалось формулой «между Римом и Царьградом», то в Новое время — «между Россией и Европой».

В ходе своего цивилизационного строительства Россия пыталась задействовать славянский фактор и втянуть славян в сферу своего притяжения, тем самым расширив свой геополитический ареал за счет населенных близкородственными народами территорий с относительно благоприятными природными условиями.

В первую очередь, это касалось православных славян, с которыми Россию связывало не только этническое родство, но и культурно-религиозная общность. Но и для славян западной традиции ориентация на Россию оказывалась привлекательной, поскольку в контексте западной, преимущественно романо-германской, цивилизации, они сталкивались с проблемой периферийности, угнетенности и униженности, маркером чего и была славянская этничность. Россия же предлагала модель цивилизации, где славянство превращалось в определяющий фактор, становилось маркером социальной и политической престижности. Вот почему XIX век становится временем расцвета панславизма, а Россия активно использует национально-освободительную борьбу славян против своих основных геополитических конкурентов — Османской и Австрийской империй.

Однако реализации идеи панславянской цивилизации под эгидой России препятствовал ряд факторов. В первую очередь, это противодействие геополитических конкурентов России. Консолидация Россией славянского мира привела бы к созданию геополитически целостного пространства от Тихого океана до Балтики и Средиземноморья, ресурсный и человеческий потенциал которого работал бы исключительно на местные интересы. Очевидно, что такой сценарий шел вразрез с интересами ведущих западных игроков, которым было выгодно максимальное разобщение славянского мира и направление его ресурсов и потенциала на службу западным интересам.

Поэтому игра на внутриславянских противоречиях, раскол славян, их ментальная и геополитическая переориентация на Запад были основой стратегии как западноевропейских держав (в первую очередь, Германии, непосредственно граничащей со славянским миром и имеющей здесь постоянные интересы), так и США, занявших место мирового гегемона со второй половины ХХ века и до наших дней.

Успеху этой линии немало способствовала и внутренняя слабость России как цивилизационного центра. Как уже отмечалась, Россия представляет собой контекстно связанную цивилизацию, которая сама испытывает постоянное возмущающее воздействие цивилизационной «гравитации» Запада, не позволяющей российской идентичности оформиться и принять завершенные формы. Следствием этого является постоянное колебание России между «особым путём», то есть развитием в качестве самостоятельного геополитического и цивилизационного центра, и западническим комплексом неполноценности, видящем в России лишь периферийную и наиболее отсталую часть «цивилизованного» западного мира.

Понятно, что такая структура мировоззрения крайне не благоприятствовала удержанию на цивилизационной орбите России лимитрофных славянских народов. Славяне, как пограничные народы, естественно колебались между Россией и Западом как альтернативными центрами притяжения. Уже в XIX веке, в эпоху расцвета панславизма, в славянском мире набирают силу и противоположные — прозападные и русофобские — тенденции. Слабость России как цивилизационного центра способствовала тому, что в ХХ веке эти тенденции возобладали окончательно, привязав большинство славянских народов к западному миру в качестве его восточной периферии.

Здесь следует сказать несколько слов о западничестве славянских и, шире, всех восточноевропейских народов-лимитрофов, которое носит весьма специфический и нездоровый характер, а также имеет много общего с аналогичным нездоровым русским западничеством. Это западничество обусловлено комплексом неполноценности, который, в свою очередь, порожден перманентным отставанием славянского мира от Запада. Однако если в России этот комплекс обрел самоедский, разрушительный характер, у народов-лимитрофов он принял иные очертания. Для России западничество стало формой цивилизационного самоотрицания, то есть результатом разочарования в своей особой цивилизационной миссии перед лицом более сильной и привлекательной с точки зрения «западников» цивилизации.

Для народов-лимитрофов «западничество», напротив, становилось формой национального самоутверждения, повышения самооценки, поскольку «западность», «европейскость» воспринимаются как маркеры престижности.

При этом, поскольку восточноевропейские лимитрофы являются относительно Запада отсталой периферией, практически не имеющей шансов стать вровень с цивилизационным ядром (которое само не заинтересовано в подобном выравнивании), утверждение своей принадлежности западному миру обретает откровенно фентезийный, мифологический характер. В силу этого народы-лимитрофы склонны к безудержному историко-культурному фантазированию, призванному обосновать не просто их принадлежность европейской цивилизации, но и исключительную роль в ее судьбе.

Кроме того, они склонны придавать непропорционально большое значение внешним, поверхностным признакам, также якобы маркирующим «европейскость». Весьма выразительно описал этот комплекс восточноевропейских лимитрофов В. Цымбурский: «На этом пространстве цивилизационные идентификации чем восточнее, тем более расплывчаты, спорны и часто претенциозны, сплошь и рядом возникают искусственные „подвижки к Европе“ через подчеркиванье неких квазиевропейских качеств — например, когда аналитизм новоболгарского языка выдается за признак, сближающий болгар больше всех славян с народами Запада. Постоянным в этом балтийско-балкано-черноморском поясе оказываются исторические драмы с чьими-то намерениями „вернуться“ или „вписаться“ в Европу, напарывающимися на экономические, психологические и иные препоны морочащую двусмыслицу „недоинтегрированности“. Практически все здешние народы, а особенно их элиты склонны себя относить к „настоящей“ Европе, — но каждый народ тут готов считать своего восточного соседа за азиата».{36, c. 217}

К слову, популярность нацизма у многих восточноевропейских народов также обусловлена этим специфическим «комплексом европейца». Ведь нацизм, апеллирующий к биологическим критериям, по сути, предлагает формулу органического, врожденного «европейства», что для восточноевропейских лимитрофов с их склонностью к паранаучному мифологизаторству было очень привлекательно.

И хотя Гитлер резервировал эти органические «европейские» черты в первую очередь за немцами, националисты восточноевропейских лимитрофов, ставшие на путь коллаборационизма, пытались применить нацистскую формулу «врожденного европейства» в первую очередь к своим народам.

Разумеется, в образе «главного азиата», в пику которому народы-лимитрофы утверждали свою «европейскость», обычно оказывалась Россия — из восточноевропейских стран и географически, и культурно, и исторически наиболее удаленная от Западной Европы и наименее соответствующая ей как цивилизационному эталону. Собственно, это во многом стало источникам и внутрироссийского самоедского западничества, для которого характерно восприятие России как глухого «медвежьего угла» Европы.

Понятно, что распространение русофобских взглядов и настроений среди славян было выгодно Западу, не заинтересованному в консолидации славянского мира вокруг России. В первую очередь, таким настроениям были подвержены католические славянские народы, для которых католицизм, латинская письменность и прочая атрибутика становились фундаментом «европейского» самоутверждения в пику не только русским, но и другим православным народам. Утверждение «европейства» через стигматизацию православия было серьёзным препятствием втягиванию православных славян в орбиту европейского влияния.

Однако в XIX–XX веках и эту проблему в целом удалось решить. Общее снижение религиозности делало Европу терпимее к православию. Провозглашение веротерпимости позволило заговорить об «общехристианских корнях европейской цивилизации», когда в качестве «европейской» может рассматриваться любая разновидность христианства, включая православие. Именно это, в конечном счете, позволило многим народам, традиционно исповедующим православие, вписаться в «общеевропейскую семью народов» и стать членами ЕС. Однако это «европравославие» так или иначе остается периферийным в европейском контексте, где тон задает западная традиция.

Именно поэтому в «европейски ориентированных» православных странах предпринимаются попытки символически приблизить местную культурную традицию к западноевропейским образцам.

Примерами могут служить переход румын с кириллицы на латиницу, экспансия латинского письма в Сербии, переход на новоюлианский календарь, приближенный к григорианскому, православной церкви Болгарии и тому подобное.

«Европравославие», таким образом, позволяет православной традиции существовать в качестве периферийной экзотики при однозначном доминировании западных цивилизационных стандартов. Нынешнее «европравославие» вызывает определённые ассоциации с унией, которая тоже была формой выживания православных славян на периферии западного мира. Однако уния всё же предполагала административное и догматическое подчинение православных Ватикану. Нынешний либеральный век этого уже не требует…

Ничего удивительного в этой «европеизации» православия нет. После гибели Византии нести бремя самостоятельной цивилизационной традиции большинство православных народов были объективно не в состоянии, и превращение их в периферию западного мира было вполне закономерным. Препятствовать этому могла Россия, попытавшаяся перехватить падающее знамя православной цивилизации. Однако внутренние слабости России не позволили реализовать эту идею. Как следствие «поствизантийский» православный мир существует в виде группы внутренне разобщенных народов на периферии западной цивилизации.

Крах панславистских иллюзий вследствие дрейфа славянских народов в сторону Запада породил в России своего рода комплекс обиды. Разочарование в панславизме уже в XIX веке высказывали мыслители вроде Константина Леонтьева, но своего апогея эта тенденция достигла в ХХ веке.

Ответом на кризис панславизма становится евразийство, которое славянской этнической солидарности противопоставляет идею русско-тюркского синтеза, пытаясь перекодировать в позитивном ключе деструктивный западнический миф о варваризующем влиянии на русских татарского ига.

Наконец, после распада СССР, когда большинство «инородческих» периферий отпало от России, Вадим Цымбурский провозгласил цивилизационное одиночество русских, создав образ «острова России», прячущегося за Великим Лимитрофом — поясом буферных, межцивилизационных народов.

Белоруссия и Украина в координатах Русской цивилизации

Возвращаясь к основополагающему для этой статьи вопросу о статусе Белоруссии и Украины координатах русского мира, мы можем сделать вывод, что это специфическая, пограничная часть русской цивилизации, в моменты ее кризисов «отслаивающаяся» от основного ядра и соскальзывающая в лимитрофы.

Древняя Русь, прародина современных восточнославянских народов, представляла собой одну из славянских периферий ориентированного на Византию православного мира. Гибель Византии, как отмечалось выше, обусловила постепенное втягивание малых православных народов в орбиту западной цивилизации на правах периферии, когда православие перестаёт играть роль особого цивилизационного маркера, превращаясь в региональную экзотику в «общеевропейском» контексте.

Раскол между Западной и Восточной Русью во многом обусловлен разницей моделей цивилизационного выживания православных славян в поствизантийский период.

Восточная Русь, географически удаленная от Западной Европы и имевшая мощный геополитический задел на востоке, встала на путь самостоятельного цивилизационного строительства. Западная же Русь, оказавшаяся под властью Литвы и Польши, пошла по пути встраивания в периферию набиравшего силу Запада. В условиях политического господства близкородственной западнославянской польской культуры это запустило процесс полонизации и разрушения западнорусской православной традиции.

Однако культурная и геополитическая гравитация России не позволила Западной Руси окончательно угаснуть и актуализировала общерусскую идею как программу возвращения белорусов и малорусов в обновлённый русский мир.

Вместе с тем, внутренние слабости России как цивилизационного центра не позволили ей осуществить полноценную реинтеграцию Белоруссии и Украины.

Западнический комплекс России в Западной Руси обрел форму этносепаратизма. Западническое самоедство, представления о России как об отсталой варварской стране становились важным препятствием на пути реализации общерусского проекта. Украинский и белорусский этносепаратизмы становятся возможными именно в координатах русского западничества.

Если для «коренной» России западничество есть акт цивилизационного самоотрицания, то для Белоруссии и Украины оно стало стратегией «бегства в Европу» по сценарию восточноевропейских лимитрофов.

В противовес идее единой Руси, белорусские и украинские этносепаратисты выдвигают концепцию ее распада на три самостоятельных народа. Это становится возможным благодаря тому, что за период польского господство язык, бытовые привычки и культура жителей западной Руси испытали сильное польское воздействие, что и позволило в XIX веке поставить вопрос об их особом этническом статусе.

Естественно, в этносепаратистском дискурсе всячески подчеркивается «европейскость» Белоруссии и Украины, причем, по образцу других восточноевропейских лимитрофов, эта «европейскость» носит сугубо внешний, поверхностный характер, с сильной фентезийной компонентой, раздуванием собственной значимости в судьбах европейской цивилизации.

И конечно же, важной особенностью белорусско-украинского западничества является его негативная составляющая, то есть утверждение своей «европейскости» в пику «главному азиату» — России. В данном случае этот антироссийский негативизм отягощен близким родством восточных славян, поэтому дистанцирование от России превращается в поистине навязчивую идею.

Результатом становится то, что если этносепаратисты рубежа XIX–XX веков, как правило, не отрицали этнокультурное родство восточных славян, восходящее к Древней Руси, то впоследствии «мейнстримом» становится конструирование гротескных мифологем, полностью отрицающих родство между «москалями» с одной стороны и белорусами/украинцами — с другой.

Отсюда же и востребованность нацизма идеологами украинского и белорусского национализма, поскольку «расовая теория» как нельзя лучше подходит для обоснования такого рода идей.

Следует обратить внимание, что, вопреки расхожему мнению, этносепаратизм в Белоруссии и на Украине не имеет жесткой конфессиональной привязки. Конечно, нельзя не обратить внимания, что наиболее агрессивными поборниками того же украинского национализма являются униаты. Уния изначально задумывалась как стратегия «вестернизации» православия, идеологи унии стремились сформировать антагонизм между униатами как представителями «западного, европейского» мира и православными, пребывающими в «варварской» схизме. Поэтому сращение унии с прозападным национализмом выглядит вполне закономерным.

Однако такое сращение происходит только в ХХ веке, а до этого в унии сохранялось сильное русофильское течение. Именно униаты-русофилы осуществили ликвидацию унии в Белоруссии, на правобережной Украине и Волыни. В австрийской же Галиции русофильское крыло униатов удалось разгромить, сделав унию ополотом украинского национализма и русофобии.

Нельзя забывать, что и среди православных Западной Руси в ХХ веке сформировалось «евроориентированное» течение, стремящееся к отделению от Русской церкви. Особенно заметно это на Украине, где действует несколько самосвятских автокефальных церквей; сильно автокефалистское крыло и в канонической Украинской православной церкви.

Всплеск этносепаратизма в Западной Руси стал важным индикатором кризиса русской цивилизации XX–XXI веков, и украинская трагедия является одним из его проявлений.

Русская цивилизация находится на самой низкой точке своего исторического цикла за последние 300 лет. В геополитическом плане это выразилось в сжатии России до границ великорусского ядра, западническом дрейфе славян, включая историческую Западную Русь.

Циклы расширений и сжатий, экспансий и распадов характерны для многих цивилизаций. Выход России на новый цикл развития сможет вновь запустить центростремительные тенденции как в Белоруссии и на Украине, так и в других славянских странах. Впрочем, сможет ли русская цивилизация выйти на новый исторический подъём, покажет только время.

ГЛАВА 3. БЕЛОРУССКАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ И ОБЩЕРУССКАЯ ИДЕЯ

Современная белорусская идентичность существует в координатах цивилизационного выбора между Россией и Западом, где оба эти начала представляются во многом несовместимыми, и выбор в пользу одного означает фактический разрыв с другим. Подобная структура идентичности закономерно порождает раскол общества на группы с разнонаправленными геополитическими и идеологическими установками.

В отличие от Украины, идентичность которой сформирована в тех же координатах, в Белоруссии этот раскол носит пока латентный и скрытый характер и успешно блокируется властями, которые, со своей стороны, предпринимают попытки выработки некой примиряющей, компромиссной идеологии, способной консолидировать белорусское большинство. Отсюда — концепция «многовекторной политики» и идеологема «Беларусь — центр Европы», то есть место пересечения и «синтеза» цивилизационных традиций Запада и Востока, а также потенциальный узел «интеграции интеграций»: некоего сопряжения интеграционных проектов в Европе и на постсоветском пространстве.

Эти усилия государственной идеологической машины, однако, пока не смогли устранить мировоззренческий раскол внутри белорусского общества, лишь придав ему скрытый и неявный характер.

Поэтому отложенная угроза политической дестабилизации в Белоруссии существует, и один из ее ключевых факторов — позиционирование страны в координатах «между Западом и Востоком», основанное на представлениях о Европе и России как неких противоположных цивилизационных сущностях.

В белорусском идейно-символическом пространстве конкурируют два антагонистичных варианта «белорусской идеи». Первый, условно «русский», рассматривает Белоруссию как часть «русской цивилизации», «русского мира». Сами белорусы при этом могут рассматриваться либо как часть «триединого русского народа», либо как один из трех «братских восточнославянских народов».

Второй, условно «западнический», рассматривает белорусов как часть «европейской цивилизации», противопоставляя их России и русским как носителям более «варварского», «азиатского» начала.

Естественно, это предельно упрощенная схема, и каждый из этих вариантов имеет массу разновидностей, но в общем и целом идеологическое противостояние в Белоруссии может быть сведено к этим двум альтернативам.

Нетрудно заметить, что это внутрибелорусское противостояние во многом аналогично противостоянию условных «патриотов/сторонников особого пути» и «западников» в России. Россия как особая цивилизация или Россия как периферийная часть западного мира? Что такое Россия, Европа и как они соотносятся? Очевидно, отношения России и Белоруссии должны рассматриваться в контексте этого спора, в центре которого лежит понятие цивилизации.

Белорусская идентичность: между русофильством и западничеством

Белоруссия наравне с Украиной могут рассматриваться как своеобразные части русского мира («Западная Русь»), где кризис Русской цивилизации обрел специфическое региональное измерение.

Эта специфика заключается в том, что русское западничество обрело здесь форму национализма, направленного на сепарацию от России. Русское западничество как деструктивное и самоедское по своей сути формирует в русской культуре комплекс самоненавистничества, основанный на представлениях о России как о «варварской», «испорченной» части европейской цивилизации.

В этом контексте на западнорусских (белорусско-украинских) землях вполне закономерно возникает идея альтернативной, «европейской» Руси, которая в XIX веке отливается в форму белорусского и украинского национализма.

Связано это со своеобразием истории Западной Руси, долгое время развивавшейся в рамках Великого княжества Литовского и Речи Посполитой, где происходили интенсивные процессы вестернизации. В конечном счете, этот опыт вестернизации оказался неудачным, обернувшись польской ассимиляцией элит и упадком западнорусской культуры. Тем не менее, миф о «европейской Руси» литовско-польского периода в противовес «татаро-монгольской Москве» начинает свое противостояние общерусскому проекту консолидации исторической Руси вокруг Великороссии.

Этот миф развивается в двух вариантах: «украинском», основанном на мифологии «казацкого государства», и «белорусском», в основу которого легло представление о Литовском княжестве как белорусском государстве.

Повторим, белорусский и украинский национализм явились реакцией на самоедское западничество, развившееся в культуре вестернизированной послепетровской России. Это был проект утверждения собственной принадлежности Европе через бегство от «варварской Москвы».

Безусловно, свою роль в развитии белорусского и украинского национализма сыграли и внешние факторы, такие, как заинтересованность геополитических конкурентов России в ее ослаблении через дробление восточнославянского ядра на конкурентные и враждующие группы. Однако реализация этого была бы невозможна без глубинной внутренней слабости «русского мира», связанной с комплексом неполноценности перед «цивилизованной Европой».

Показательны в этом плане попытки раскрутить миф о Новгородской республике как европейской альтернативе «азиатской Москве» уже внутри современной РФ. Однако в силу намного более давней и прочей интегрированности Новгородской земли в Московское государство, а также отсутствия здесь длительных иностранных влияний (каким было для Белоруссии польское), эти попытки, думается, обречены на маргинальность.

Что касается Белоруссии и Украины, то здесь драматическое противоборство западничества и русофильства продолжается.

С одной стороны, цивилизационная гравитация России оказалась достаточно мощной, чтобы поддерживать здесь существование сил, ориентированных на общерусский проект. В то же время, внутренние слабости русской цивилизации и перманентное «возмущающее» воздействие со стороны Европы препятствуют реализации этого проекта.

После 1917 года белорусские и украинские националисты добились создания в Белоруссии и на Украине автономных национальных образований, которые, однако, продолжали существовать в общем с Россией государстве, при этом реальная вовлеченность населения в общерусское культурное пространство объективно возрастала благодаря процессам урбанизации и индустриализации.

Крах коммунизма и распад СССР знаменовали собой очередной кризис русской цивилизации, при этом триумф «западных ценностей», формирование и расширение на восток ЕС работали на рост западнических настроений в ставших независимыми Белоруссии и Украине. Вместе с тем, ситуация в Белоруссии и на Украине развивалась принципиально по-разному.

На Украине, где удалось создать плацдарм украинского национализма в западных регионах, происходила драматическая экспансия националистических настроений и западнических устремлений в центральные и юго-восточные регионы. Результатом этого стала нарастающая поляризация и фрагментация общества, вылившаяся в вооруженное противостояние в 2014 году.

В Белоруссии, где прозападный национализм так и не создал своего «региона базирования», оставшись течением, ограниченным преимущественно гуманитарной интеллигенцией, ориентация на сохранение тесных политических и экономических связей с Россией стала основой государственной политики.

В то же время, сеть неправительственных прозападных организаций и СМИ, работающих на идеологическом рынке Белоруссии, а также сильные позиции, которые сохраняются у националистической интеллигенции в сфере культуры и образования, работают в сторону трансформации белорусской идентичности (в первую очередь, у молодого поколения) в сторону западнического национализма.

Пока это лишь латентные тенденции, сохранение которых, однако, может привести к дальнейшему ослаблению и хаотизации русского мира.

Вместе с тем, деструктивный потенциал украинского национализма, не оставшийся незамеченным в Белоруссии, а также пробуксовка европейского проекта, очевидно исчерпавшего лимит расширения и столкнувшегося с серьезными трудностями, на сегодняшний день объективно ослабляют позиции белорусского западничества.

А это, в свою очередь, открывает неплохие перспективы для реализации белорусского политического проекта как части русского мира, где Белоруссия выступает в качестве западнорусского государства в тесном союзе с Россией.

Для этого потребуется переосмысление и адаптация к современным реалиям наследия западнорусизма — идейного течения в дореволюционной России, рассматривавшего белорусов как самобытную общность в рамках триединого русского народа.

Западнорусы всегда были лояльными российскими подданными, идея белорусской независимости была им чужда. Более того, идею государственного суверенитета Белоруссии традиционно отстаивали националистические силы, ориентированные на отрыв от России и уничтожение исторической памяти о русском прошлом этих земель.

Именно поэтому идея белорусской государственности западнорусизмом так и не была освоена. И до сих пор некоторые современные последователи западнорусизма во многом продолжают жить прошлым, временами Российской империи, которая рассматривается как естественная и единственно возможная форма государственности (речь идет не о монархическом устройстве, а о принципе политического объединения восточнославянских земель вокруг Великороссии).

Отдельные публицисты, относящие себя к западнорусизму, становятся даже на радикальную позицию, рассматривая белорусское государство как чуждое и во многом враждебное. Таких радикальных «западнорусистов» считанные единицы, и они чаще все проговаривают только собственное мнение. Однако, в ответ на подобную «публицистику» белорусское государство со своей стороны платит уже всему течению западнорусизма той же монетой, видя в нем чуть ли не ирредентистскую идеологию, угрожающую национальному суверенитету.

Несмотря на то, что белорусский президент Александр Лукашенко — человек русофильских взглядов, немало сделавший для сохранения максимально тесных и открытых отношений с Россией, — общая государственная политика направлена на формирование белорусской нации, мыслящей себя вне русского контекста.

Это неудивительно. Любое государство, раз возникнув, естественным образом формирует вокруг себя прослойку выгодополучателей, заинтересованных в сохранении этого государства и создании идеологии, это государство легитимирующей. Поскольку западнорусизм не позиционирует себя в качестве такой идеологии и, более того, нередко противопоставляет себя белорусскому государству, фору получают националисты, для которых тема белорусской государственности является ключевой «по умолчанию».

Белорусское государство является долговременной реальностью. Оно существует уже более 20 лет, и общество вполне приняло такой вариант оформления своего политического бытия. Именно поэтому важной задачей является встраивание западнорусской идеологии в формат современной белорусской государственности. Это важно по целому ряду причин.

Артикулируя идею тесных историко-культурных связей с Россией и Украиной, западнорусизм способствует сохранению огромного пласта культурного наследия белорусов, связанного с русской традицией и православием, — всего того, что белорусские националисты в угоду своим политико-идеологическим целям стремятся замолчать, уничтожить или исказить.

События 2014 года на Украине отчетливо показали разрушительный и конфликтогенный характер русофобского национализма. Идеология, основанная на бегстве от России любой ценой, расколола украинское общество, приведя к вооруженному конфликту, жертвам и страданиям тысяч людей.

Ориентация на Запад вопреки естественному культурному, геополитическому и экономическому тяготению к России обусловила многоплановую деградацию Украины: экономическую, демографическую, технологическую и культурную.

События на Украине наглядно подтвердили верность исторического выбора Белоруссии, пошедшей по пути сохранения тесных экономических и гуманитарных связей с Россией, что обеспечило в целом стабильное и поступательное развитие республики в постсоветский период.

Именно поэтому жизненно важно не допустить скатывания страны к белорусскому национализму, который является полным идеологическим слепком с национализма украинского. К сожалению, в последнее время мы наблюдали усиление националистического лобби в государственных структурах; с советских времен белорусские националисты удерживают командные высоты в гуманитарной сфере, формируя соответствующим образом сознание социально активной белорусской молодёжи.

Сохранение этих тенденций может привести к скатыванию республики к украинской модели. Тем самым вокруг России будет замкнут пояс недружественных буферных государств, чего давно добиваются ее геополитические конкуренты на Западе. Для самой Белоруссии это будет означать социально-экономическую и культурную деградацию, превращение в общество гастарбайтеров — все то, чем сейчас расплачивается Украина за свой противоестественный выбор.

Противостоять этому может идеология западнорусизма, ориентированная на сохранение не только политико-экономических, но в первую очередь гуманитарных, культурно-языковых связей с Россией.

Именно пространство общей идентичности является базовой предпосылкой успешной реализации экономических интеграционных проектов. В этом плане фундаментальная слабость проекта Евразийского экономического союза заключается в том, что он строится на сугубо экономических основаниях и всячески избегает идеологических и гуманитарных вопросов. Как представляется, полная непроработанность гуманитарной и идеологической сферы привела и к системным сбоям в работе Союзного государства России и Белоруссии, которое, добившись несомненных успехов по ряду направлений социально-экономического сотрудничества, в целом осталось сугубо виртуальным проектом.

Западнорусизм, артикулирующий общие культурно-исторические основания белорусов и русских, может стать идеологической основой интеграционного сближения Белоруссии и России, а также идейным стержнем белорусской государственности.

Безусловно, это должен быть обновленный западнорусизм, исходящий из факта существования белорусского государства и оформившейся национально-политической субъектности белорусов. К сожалению, в этом плане многие современные последователи западнорусизма допускают вполне понятную, однако грубую и непростительную в современных реалиях ошибку, отрицая национальную субъектность белорусов и рассматривая белорусское государство как некое историческое недоразумение. В сегодняшних обстоятельствах это будет приводить лишь к маргинализации западнорусизма, отталкивая от него многих потенциальных сторонников и вызывая подозрительное отношение со стороны государственных структур, чем с успехом пользуются наши оппоненты из националистического лагеря.

Очевидно, «отменить» опыт почти столетнего национального строительства в советский и постсоветский периоды уже не получится. Поэтому данный опыт следует не отрицать, а переосмысливать и корректировать. В этом плане Русский мир должен представляться не как жестко унифицированное национально-языковое пространство, замкнутое на Москву, а совокупность трех близкородственных национальных традиций — (велико)русской, белорусской и малорусской-украинской.

Евразийство и постсоветская интеграция

В последнее время на роль главной объединительной идеологии на постсоветском пространстве стало претендовать евразийство. Классическое евразийство возникло в среде русской эмиграции в 1920-е годы, став реакцией на крах панславистских иллюзий и ожиданий по итогам первой мировой войны, а также крах старых империй и всплеск национализма и сепаратизма на их обломках. Евразийцы отказались от идеи славянской цивилизации, центром которой должна стать Россия, выдвинув идею Евразии как особого цивилизационного «месторазвития», примерно совпадавшего с границами Российской империи и СССР.

При этом, реагируя на подъём национальных движений в России в годы революции и гражданской войны, а также на национальное размежевание СССР, осуществляемое большевиками, евразийцы отказались от понимания России как цивилизации, основанной на культурном и геополитическом доминировании славянского/русского элемента, вокруг которого консолидируются и собираются все прочие этнонациональные группы.

Евразия понимается как некий равноправный синтез славянского и «туранского» элементов, при этом Россия представляется как наследница империи Чингисхана в деле собирания евразийских просторов.

Традиционная концепция «монголо-татарского ига» в истории Руси евразийцами не просто отвергается как евроцентричная, а выворачивается наизнанку со сменой знаков с минуса на плюс. Иго представляется как практически мирный синтез Руси и Орды, а ради обоснования идеи преемственности России империи монголов всячески акцентируется и преувеличивается их влияние на Русь и русскую культуру.

Неудивительно, что после распада СССР в продвижении евразийства оказались заинтересованы тюркские республики (в первую очередь, Казахстан), не желавшие полностью рвать связей с Россией и в то же время стремившиеся повысить свой политический статус и международный вес. За неимением лучшего, элементы евразийства действительно стали использоваться для идеологического обоснования (насколько о нем вообще можно говорить) интеграционных процессов в бывшем СССР.

В частности, именно поэтому Евразийский экономический союз получил такое наименование, а понятие «постсоветская Евразия» начинает всё чаще использоваться для обозначения территории бывшего СССР, в том числе в англоязычных источниках.

В Белоруссии также имеет место определённая проповедь евразийства как идеологической основы белорусско-российских отношений.

В долгосрочном плане, однако, евразийство будет способствовать скорее дезинтеграционным тенденциям, причём не только на постсоветском пространстве, но и внутри Российской Федерации.

Геополитическая и цивилизационная консолидация того пространства, которое с подачи евразийцев обозначают как Евразия, всегда была связана с экспансией, культурным, геополитическим и демографическим доминированием русского народа и создаваемых им форм государственности.

Именно русские обеспечили пространственную, экономическую, культурную и прочую связность обширных евразийских пространств. Этим Россия принципиально отличается от той же империи Чингисхана, которая была, по сути, системой грабежа разнородных территорий, ничем не связанных между собой, кроме данничества хану.

Россия и русские стали первой цивилизационной силой, которая оказалась в состоянии по-настоящему связать это протяженное и малолюдное пространство и вывести его на арену мировой истории. В отличие от Европы, которая представляет из себя тесное и плотно населённое пространство, состоящее из нескольких конкурирующих друг с другом центров, «стягивание» Евразии в единую цивилизацию возможно только через установление этнокультурной доминанты, способной обеспечить связность обширного и редконаселённого пространства, которое без этого будет распадаться на изолированные или слабо связанные друг с другом фрагменты. Это, в свою очередь, предполагало включение других народов этого пространства в русский культурный контекст, их частичную или полную русификацию.

Русоцентричность постсоветского пространства — не его порок, как это часто пытаются представить, а системообразующая черта, без которой это пространство превращается просто в конгломерат несвязанных территорий.

Евразийство с его апологией «туранства» предполагает пересборку евразийского пространства как равноправного союза «евразийских народов», тем самым способствуя его внутренней фрагментации. Евразийство способствует не столько цивилизационному синтезу, сколько центробежным тенденциям, подталкивая в первую очередь тюркские народы к нарастающему сопротивлению объективно сложившемуся русскому цивилизационному доминированию.

Под «зонтиком» евразийства вполне могут распространяться такие подрывающие «евразийское единство» идеи, как пантюркизм или политический ислам в разнообразных его проявлениях. Для Российской Федерации это чревато всплеском сепаратизма в национальных республиках. При этом, поскольку тюркские народы распылены и не имеют явного лидера, такой сценарий чреват общим ростом конфликтности и хаотизации. Помимо пантюркизма, евразийство может стимулировать всплеск национализма или этнических панидей и у других народов, например, финно-угорских, в том числе практически полностью русифицированных.

Что касается российско-белорусских отношений, то евразийство фактически понижает их уровень.

Если в рамках западнорусизма российско-белорусские отношения оцениваются как эксклюзивные, отношения двух русских государств, то для евразийства они ничем не выделяются на общем фоне расплывчатого «евразийского братства». Евразийство не делает никаких различений между отношениями русских и белорусов и отношениями русских и тех же казахов. В практической плоскости это уже выливается в призывы перевести белорусско-российские отношения в формат Евразийского союза, который является куда более размытым и менее обязывающим образованием, чем Союзное государство.

Евразийство ориентирует Россию на воссоздание многостороннего формально равноправного союза в границах бывшего СССР, а в более радикальных версиях, восходящих к неоевразийству Александра Дугина, — на формирование панконтинентальных союзов с участием Ирана, Китая и Германии. В сегодняшних условиях эти фантомные имперские и даже глобалистские боли представляются вредными и опасными, поскольку подталкивают к политике, выходящей за рамки ресурсных, экономических и просто моральных возможностей России в её нынешнем состоянии.

Куда более реалистичными представляются сценарии интеграции, которые учитывали бы степень культурно-языковой общности, то есть вовлеченности в русский культурный контекст. В этой связи более предпочтительным выглядит не выстраивание громоздких многосторонних союзов по типу ЕС, а система более гибких двусторонних альянсов вокруг России (что, конечно, не исключает и многосторонних рамочных договоренностей в экономике, военно-политической сфере и прочем), система разноскоростной интеграции.

При этом те же российско-белорусские отношения, как отношения двух русских государств, будут существенно отличаться от отношений с Казахстаном, а отношения с Казахстаном, где всё ещё сохраняется сильное русское культурно-языковое и демографическое присутствие, от отношений с Узбекистаном или Азербайджаном, где такое присутствие сводится к минимуму.

Консолидация русского мира как пространства, объединенного русским языком и культурой, и решение его внутренних задач, должны сегодня превалировать над глобалистскими и паконтинентальными мегапроектами.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Белорусский национализм стал порождением сложного стечения обстоятельств. Длительное польско-литовское господство и стремление Польши удержать доминирование на белорусских землях способствовали формированию нарративов, отрицающих историческое и этноязыковое единство Западной и Восточной (Московской) Руси. При этом этнические и лингвистические особенности белорусов, возникшие под многовековым польским воздействием, стали трактоваться в рамках этих нарративов как признаки отдельного, обособленного от русских народа, а не региональное своеобразие в рамках большой русской общности. Наконец, особенности политического мировоззрения большевиков побудили их сделать ставку в своем государственном строительстве не на сторонников общерусского единства, а на немногочисленных, но сплоченных белорусских национал-сепаратистов, а также на выделение Белоруссии в отдельную республику.

Результаты этого политического выбора стали ясны в 1991 году. Белоруссия, как и Украина, и другие республики СССР, стала независимым государством.

Часто говорят, что история не знает сослагательного наклонения. С этой точки зрения, проигрыш общерусской идеи и формирование отдельных белорусской и украинской наций являются свершившимся фактом, с которым уже ничего нельзя сделать.

Думается, это все-таки не совсем так. История — динамичный и нелинейный процесс с множеством вероятностей и альтернативных сценариев. То, что сегодня кажется окончательным и безальтернативным, завтра может перестать быть таковым.

Кроме того, говорить об окончательной победе белорусского и даже украинского национализма как минимум преждевременно.

Драматические события 2014 года показали, что украинский национализм по-прежнему неприемлем для значительной части населения Украины, и перспективы украинского государства сегодня представляются весьма туманными и далеко не очевидными.

С Белоруссией все тоже непросто. Несмотря на то, что Республика Беларусь уже тридцать лет является независимым государством, нацией по лекалам этноязыкового национализма белорусы так и не стали. Они по-прежнему в подавляющем большинстве русскоязычны и в культурно-бытовом плане мало чем отличаются от своих восточных соседей.

Объясняется это не насильственной ассимиляцией, как пытаются представить белорусские националисты, а вполне естественными процессами. В белорусском народном сознании местные сельские говоры никогда не противопоставлялись русскому литературному языку, а рассматривались как скорее разные стилевые варианты одного языка — «простой» разговорный язык, и «высокий» язык образованного городского общества. Именно поэтому попытка создать отдельный «высокий» язык на основе белорусских сельских говоров оказалась малоуспешной, а белорусские крестьяне, переезжая в процессе урбанизации в города, переходили на «престижный» городской язык, т. е. русский.

Белорусский язык так и остался уделом узкой группы националистической гуманитарной интеллигенции.

Попытка переделать современное белорусское общество по лекалам этноязыкового национализма не может быть ничем иным, как актом массового насилия над населением страны.

Именно этим опасен белорусский национализм. Опасен он и тем, что внушает белорусам комплекс неполноценности, заставляя их стыдиться своего бытового русскоязычия и принадлежности к русской культуре и цивилизации.

Осознав себя органической и естественной частью русского мира, белорусы могут избавиться от этих комплексов. Они могут по праву гордиться своей принадлежностью к одной из ведущих мировых культур и пользоваться всеми преимуществами, которые она дает. Русская культура для Белоруссии — фактор силы и конкурентное преимущество.

Идея общерусского единства, идея нового собирания Руси должна стать основой белорусско-российских отношений.

Только вместе мы способны создать особую цивилизацию, особое человечество, которое будет способно выступать в качестве одного из ведущих мировых игроков и эффективно отстаивать свои интересы перед лицом внешних угроз и конкурентов.

Угрожает ли общерусская идея белорусскому суверенитету? Отнюдь. Общность русских земель может быть организована по-разному — как союз государств, федеративный союз, унитарная империя. В целом, не стоит «обожествлять» суверенитет и привязываться к государствам в их текущих границах. Государства появляются и исчезают, границы меняются — так было и так будет. Русский мир за свою многовековую историю пережил не одну смену форм государственной организации и, скорее всего, это далеко не последняя его политическая трансформация.

На сегодняшний день существованию Белоруссии как отдельного государства ничто не угрожает, и если уж говорить об угрозах, то такой угрозой скорее является белорусский национализм, а не общерусская идея или западнорусизм.

Все в руках белорусов. От них зависит, станет ли Белоруссия успешным политическим проектом в рамках русского мира или придет к геополитической и культурной катастрофе, как Украина.

Нужно перестать бояться называть вещи своими именами.

Мы все — русские.

Особая исторически сложившаяся общность, освоившая уникальную геополитическую нишу на севере Евразии. Наша сила — в единстве, а раздробленность — путь к слабости и гибели.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ И ПРИМЕЧАНИЯ

{1} Коялович, М. О. Чтения по истории Западной России // Западная Русь. Электронный ресурс. URL:https://zapadrus.su/attachments/koialovich/koialovich_chtenia.pdf

{2} Андерсон, Б. Воображаемые сообщества: размышления об истоках и распространении национализма / Б. Андерсон; пер. с англ. В. Г. Николаева; Ин-т социологии РАН, Моск. высш. шк. соц. и экон. наук, Центр фундам. социологии. — Москва: Канон-пресс-Ц: Кучково поле, 2001. — 286 с.

{3} Зененко, Н. В. Этническое самосознание и лингвистический национализм / Н. В. Зененко // Вестник МГЛУ. Лингвистические науки. Вып. 10 (803)/2018. — С. 60–69.

{4} Каппелер, А. Образование наций и национальные движения / А. Каппелер // Российская империя в зарубежной историографии. Работы последних лет / Сост. П. Верт, П. С. Кабытов, А. И. Миллер. — Москва, 2005. — С. 395–436.

{5} Бобраков-Тимошкин, А. Проект «Чехословакия»: конфликт идеологий в Первой Чехословацкой республике (1918–1938) / А. Бобраков-Тимошкин. — Москва: Новое литературное обозрение, 2008. — 224 с.

{6} Djokić, Dejan. Yugoslavism Histories of a Failed Idea, 1918–1992 — University of Wisconsin Press, 2003.

{7} Лихоманов, Игорь. Франтишек Духинский — «бедный родственник» евразийства // Западная Русь. Электронный ресурс. URL:https://zapadrus.su/slavm/slobsm/2037-frantishek-dukhinskij-bednyj-rodstvennik-evrazijstva.html

{8} Михайло Грушевський. Історія Украïни-Руси // Ізборник. Электронный ресурс. URL:http://litopys.org.ua/hrushrus/iur.htm

{9} Ермаловiч, М. I. Па слядах аднаго мiфа / М. I. Ермаловiч. — 3-е выд. — Мiнск: Бел. навука, 2001. — 93 с.

{10} Деружинский, В. В. Тайны белорусской истории / В. В. Деружинский. — Минск: ФУАинформ, 2010.

{11} Пашуто В. Т., Флоря Б. Н., Хорошкевич А. Л. Древнерусское наследие и исторические судьбы восточного славянства. / В. Т. Пашуто, Б. Н. Флоря, А. Л. Хорошкевич. — Москва: Наука, 1982. — 500 с.

{12} Мончаловский, О. А. Литературное и политическое украинофильство // Малорусская народная историческая библиотечка. Электронный ресурс. URL:https://malorus.ru/ukrstor/monczalowskij_ukrainofilstwo.html

{13} Миллер, А. И. Дуализм идентичностей на Украине // Отечественные записки. Электронный ресурс. URL:https://strana-oz.ru/2007/1/dualizm-identichnostey-na-ukraine

{14} Карский, Е. Ф. Белорусы. В 3 томах. Том 3, книга 2. Минск, «Беларуская энцыклапедыя», 2007.

{15} Неменский, О. Б. Национализм городской и сельский // АПН. Электронный ресурс. URL:https://www.apn.ru/publications/article22868.htm

{16} Солоневич, И. Л. О сепаратных виселицах // Киевский телеграф. Электронный ресурс. URL:https://telegrafua.com/social/11698/

{17} Ленин, В. И. О праве наций на самоопределение // Полн. собр. соч., т. 25, С. 255–320.

{18} Коринкевич, И. Белорусский сепаратизм / И. Коринкевич // Часовой. — 1955. — № 354 (6). — С. 29–43.

{19} Лосский Н. О. Украинский и белорусский сепаратизм // Грани. Frankfurt (Main). 1958. № 39. С. 188–197.

{20} Коряков, Ю. Б. Языковая ситуация в Белоруссии и типология языковых ситуаций. Электронный ресурс. URL:http://lingvarium.org/ling_geo/belarus/belorus.pdf

{21} Russian Language Enjoying Boost in Post-Soviet States // Gallup. Электронный ресурс. URL:https://news.gallup.com/poll/109228/Russian-Language-Enjoying-Boost-PostSoviet-States.aspx

{22} Зализняк, А. А. Древненовгородский диалект. Электронный ресурс. URL:https://inslav.ru/images/stories/pdf/2004_Zalizniak_Drevnenovgorodskij_dialekt.pdf

{23} Мечковская, Н. Б. Язык и религия. Электронный ресурс. URL:https://stavroskrest.ru/sites/default/files/files/books/mechkovskaia.pdf

{24} Соболевский А. И. Древнекиевский говор // «Украинская» болезнь русской нации. Москва, 2004. С. 301–310.

{25} Толстой Н. И. Церковнославянский и русский: их соотношение и симбиоз. Электронный ресурс. URL:https://elar.urfu.ru/bitstream/10995/25880/1/demprize-2006-10.pdf

{26} Карский, Е. Ф. Белорусы. В 3 томах. Том 1. Минск, «Беларуская энцыклапедыя», 2006.

{27} Iзборник. Электронный ресурс. URL:http://litopys.org.ua/

{28} Интервью с Олегом Дерновичем было опубликовано в 2013 году на белорусском информационном портале tut.by. К сожалению, после ликвидации портала, признанного в 2021 году экстремистским, перестал быть доступен и весь архив его публикаций. Однако некоторые интересные выдержки из интервью Дерновича автор предусмотрительно сохранил у себя в ЖЖ:https://shimoff.livejournal.com/199120.html

{29} Филофей Утчицкий. Стихи краесогласные. Электронный ресурс. URL:http://starbel.by/kultura/utcz.htm

{30} Марзалюк І. А. Этнічны і канфесійны свет беларускага горада XVI–XVIII стст. (Этнаканфесійны склад насельніцтва, этнічныя і канфесійныя стзрэатыпы беларускіх гараджан): манаграфія / I. A. Марзалюк. — Магілёў: МДУ імя А. А. Куляшова, 2007.

{31} Кочаненков С. С. Очерки по истории родных мест (жизнь смоленской деревни). М.: Изд-во Триумф, Лучшие книги, 2020.

{32} Венелин Ю. И. О споре между южанами и северянами насчёт их россизма // Венелин Ю. И. Истоки Руси и славянства / Отв. ред. О. А. Платонов. — М.: Институт русской цивилизации, 2011. — С. 789–804.

{33} Богданович, М. А. Белорусское возрождение: [культурологическое эссе / М. Богданович]. — Репринтное изд.. — Минск: Центральная научная библиотека, 1991. — 24 с.

{34} Мартос, Афанасий. На ниве Христовой // Царква. Электронный ресурс. URL:https://churchby.info/rus/98/1

{35} Спиридонов, М. Ф. Литва и Русь в Беларуси 16 в. // Средневековая Литва. Электронный ресурс. URL:http://viduramziu.istorija.net/etno/spiridonov-ru.htm

{36} Цымбурский, В. Л. Народы между цивилизациями // В. Л. Цымбурский. Остров Россия. Геополитические и хронополитические работы 1993–2006. М., РОССПЭН, 544 с.

{37} Мы называем этот язык «русским», поскольку именно так его определяли современники (в Литовском статуте 1588 г. зафиксировано, что «писаръ земски маеть поруску литерами и словы рускими все листы выписы и позвы писати а не иншим, езыком и словы»). Однако, чтобы отличать этот язык от современного русского, мы будем брать определение «русский» в кавычки. Точно так же мы будем обозначать все восточнославянское население ВКЛ и Речи Посполитой.

{38} Насевiч, В., Спiрыдонаў, М. «Русь» у складзе Вялiкага княства Лiтоўскага XVI cт. / В. Насевiч, М. Спiрыдонаў //З глыбi вякоў. Наш край: Гiст. — культурал. Зборнiк. — Мiнск, 1996. — Вып 1. — C. 4–27.

{39} Белы, Алесь. Як разьмежаваць Літву ад Русі? // ARCHE Пачатак. 2007, № 10. С. 128–145

{40} Шимов, В. В. Формирование территории современной Беларуси и дезинтеграция геокультурного ядра Великого княжества Литовского / В. В. Шимов // Научные труды Республиканского института высшей школы. Философско-гуманитарные науки: сб. науч. ст. — Минск: РИВШ, 2008. — Вып. 5(10). — С. 201–208.

{41} Белорусский язык рассматривается в переписи как одно из наречий русского языка наравне с великорусским и малорусским, что соответствовало принятой в Российской империи концепции триединого русского народа. В рассматриваемом контексте данное терминологическое разночтение роли не играет.

{42} В таблице использованы данные издания «Демоскоп Weekly». Первая всеобщая перепись населения Российской Империи 1897 г. Распределение населения по родному языку и уездам 50 губерний Европейской России. Виленская губерния // Демоскоп Weekly. Электронный ресурс. — URL:http://demoscope.ru/weekly/ssp/rus_lan_97_uezd.php?reg=87.

{43} Употребляя термины «белорусское» и «литовское» население, мы имеем в виду исключительно языковую характеристику и не затрагиваем вопроса национального самосознания.

{44} Записки Иосифа, митрополита Литовского. СПб, 1883. Т. 1.

{45} Марзалюк, I. Сімптомы «пажаданай гісторыі» // ARCHE. Электронный ресурс. URL:http://arche.bymedia.net/2008-03/marzaliuk803.htm

{46} Первая всеобщая перепись населения Российской Империи 1897 г. Распределение населения по вероисповеданиям и регионам. Виленская губерния // Демоскоп Weekly — Приложение. Справочник статистических показателей. Электронный ресурс. URL:http://demoscope.ru/weekly/ssp/rus_rel_97.php?reg=27

{47} Флоря, Б. Н. О некоторых особенностях развития этнического самосознания восточных славян в эпоху Средневековья — раннего Нового времени / Б. Н. Флоря // Россия-Украина: история взаимоотношений. Материалы конференции. — Москва, 1997. — С. 9–27.

{48} Wolff, L. Inventing Eastern Europe / Larry Wolff. — Standford University press, 1994. — 548 p.

{49} Кагарлицкий, Б. Периферийная империя: Россия и миросистема / Борис Кагарлицкий. — Москва: Ультра Культура, 2004. — 528 с.

{50} Данилевский, Н. Я. Россия и Европа: взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к германо-романскому / Николай Данилевский; коммент. и предисл. А. В. Ефремова, А. А. Галактионова; послесл. Н. Н. Страхова. — Москва: Эксмо: Алгоритм, 2003. — 638 с.

{51} Савицкий, П. Н. Евразийство (опыт системного изложения) / П. Н. Савицкий // Континент Евразия / П. Н. Савицкий. — Москва: Аграф, 1997. — С. 13–81.

{52} Алексеев, Н. Н. Евразийцы и государство / Н. Н. Алексеев // Русский народ и государство / Н. Н. Алексеев. — Москва: Аграф, 1998. — С. 169–186.

{53} Гумилев, Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. Электронный ресурс. URL:http://gumilevica.kulichki.net/EBE/

{54} Дугин, А. Г. Основы геополитики: геополитическое будущее России / А. Г. Дугин. — 3-е изд., доп. — Москва: Арктогея-центр, 1999. — 924 с.

{55} Цымбурский, В. Л. Остров Россия. Геополитические и хронополитические работы 1993–2006. / В. Л. Цымбурский. — М.: РОССПЭН, 2007. — 544 с.

Content

Всеволод Шимов
Западнорусская Атлантида
Белоруссия на картах Русской цивилизации

ВВЕДЕНИЕ

ЧАСТЬ 1. БОРЬБА ИДЕНТИЧНОСТЕЙ В БЕЛОРУССИИ

ГЛАВА 1. ТРИЕДИНЫЙ РУССКИЙ НАРОД

Интеграция против сепаратизма: как рождаются нации

Восточные славяне? Просто русские…

Природа белорусско-украинского сепаратизма

Советский инкубатор наций

Современность Западной Руси: что делать русским белорусам и украинцам?

ГЛАВА 2. ЯЗЫКОВОЙ СЕПАРАТИЗМ БЕЛОРУССИИ

Slavia Latina и Slavia Ortodoxia: католические и православные славянские языки

Формирование языковой специфики Белоруссии

Русский литературный язык — носитель общерусского единства

Языковая полонизация Западной Руси

Западнорусизм как курс на деполонизацию

Белорусский язык: от языкового единства к языковому сепаратизму

ГЛАВА 3. РУСОФОБИЯ В ЗАПАДНОЙ РУСИ

Внешние факторы

Внутренние факторы

ГЛАВА 4. РАСПАДАЛАСЬ ЛИ ДРЕВНЕРУССКАЯ НАРОДНОСТЬ?

ЧАСТЬ 2. РУСЬ И ЛИТВА: ПРОТИВОСТОЯНИЕ ИСТОРИЧЕСКИХ РЕГИОНОВ В БЕЛОРУССИИ

ГЛАВА 1. «РУСЬ, ИДУЩАЯ НА ЗАПАД»

Современный западнорусизм: опыт критики

Три русских народа или триединый народ?

Где настоящая Беларусь?

Белая Русь, Черная Русь, Литва

Полесье

ГЛАВА 2. ДЕЗИНТЕГРАЦИЯ ВЕЛИКОГО КНЯЖЕСТВА ЛИТОВСКОГО И ФОРМИРОВАНИЕ ТЕРРИТОРИИ СОВРЕМЕННОЙ БЕЛАРУСИ

ГЛАВА 3. ЭТНОКОНФЕССИОНАЛЬНЫЙ СОСТАВ НАСЕЛЕНИЯ ВИЛЕНСКОГО КРАЯ: ПРОБЛЕМА ИДЕНТИФИКАЦИИ

Было ли Великое княжество Литовское белорусским государством?

Состав населения Виленского края на рубеже XIX–XX веков: проблема идентификации

ЧАСТЬ 3. СУДЬБЫ РУССКОГО МИРА СКВОЗЬ ПРИЗМУ ЦИВИЛИЗАЦИОННОГО ПОДХОДА

ГЛАВА 1. ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЙ ПОДХОД В РОССИИ

ГЛАВА 2. РИТМЫ РУССКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Немного теории цивилизаций

Рождение Русской цивилизации

Контекстно связанная цивилизация

Россия и славянство

Белоруссия и Украина в координатах Русской цивилизации

ГЛАВА 3. БЕЛОРУССКАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ И ОБЩЕРУССКАЯ ИДЕЯ

Белорусская идентичность: между русофильством и западничеством

Евразийство и постсоветская интеграция

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ И ПРИМЕЧАНИЯ