Александар Михаилович

«Митьки» и искусство постмодернистского протеста в России

© 2018 by the Board of Regents of the University of Wisconsin System. All rights reserved,

© Н. Ставрогина, перевод с английского, 2021,

© Д. Черногаев, дизайн серии, 2021,

© ООО «Новое литературное обозрение», 2021

* * *

Посвящается Хельге и Нику

БЛАГОДАРНОСТИ

Любую книгу, явившуюся результатом крупного научного проекта, принято начинать со слов благодарности, однако настоящее исследование располагает к выражению особенно сердечной признательности широкому кругу лиц. Написание книги, посвященной здравствующим современникам, которые вот уже более тридцати лет продолжают интенсивно творить в двух разных странах (сначала в Советском Союзе, затем в Российской Федерации), сопряжено с рядом специфических проблем. Кажется закономерным, что «Митьков» я открыл для себя в 1998 году, купив пиратскую аудиокассету с их первым музыкальным альбомом на Киевском вокзале в Москве. Как и многие, кто узнал о группе до широкого распространения в России интернета, своим открытием я обязан чистой случайности и любопытству, вызванному обложкой работы Дмитрия Шагина. Мне захотелось узнать: кто таки4е эти художники, граверы и музыканты, работающие в нарочито «любительском» сатирическом стиле? Подобно шуту из стихотворения Уильяма Батлера Йейтса, оставившему королеве яркий «колпак с бубенцами»[1], «Митьки» демонстрировали свою коллективную социальную раскрепощенность публике, которая как раз силилась осознать собственное внезапное превращение в граждан новой страны. К тому моменту «Митьки» уже не были локальным явлением; слава о них проникла и в другие части обширного комплекса российской популярной культуры 1990-х годов, хаотичность которой, казалось, соответствовала названию «лихие девяностые», позднее закрепившемуся за десятилетием. Прежде всего я благодарю Сергея Цыцарева, профессора факультета психологии Университета Хофстра. Он познакомил меня с Александром Тарелкиным, впоследствии представившим меня на Манхэттене Евгению Зубкову — близкому другу многих «митьков», которому я бесконечно обязан. На протяжении всей моей карьеры исследователя никто не относился ко мне более великодушно и щедро, чем Евгений: он помог мне связаться с участниками группы, одалживал книги из личной библиотеки и неоднократно со мной встречался. Также я благодарю Светлану и Константина Вайс из галереи «InterArt Gallery» (в то время располагавшейся на Манхэттене), которые в 2008 году пригласили меня на две устроенные ими замечательные выставки работ Дмитрия Шагина, а также предоставили важную информацию о гравюрах и картинах.

Все члены группы, с которыми я общался в Санкт-Петербурге, любезно отвечали на мои вопросы, не жалея времени и охотно показывая свои мастерские и текущие проекты. Дмитрий Шагин много раз встречался со мной, давая прочесть издания из своей библиотеки и знакомя с другими выходцами из ленинградских/санкт-петербургских нонконформистских художественных движений. Наши разговоры с Владимиром Шинкаревым, умным и тонким собеседником, всегда оказывались чрезвычайно поучительны, включая те из них, которые не были непосредственно посвящены «Митькам». Никакими словами не описать всей доброты Ольги и Александра Флоренских, которая очень согревала меня вдали от дома. Их пояснения по поводу развития движения с середины 1980-х по середину 1990-х годов сообщили моей работе столь необходимый фокус, став, образно выражаясь, закваской, благодаря которой проект смог подняться. Часы, проведенные в беседах с Виктором Тихомировым в его мастерской, помогли мне лучше осознать размах движения. Бесценны живые впечатления, которыми охотно делился со мной Тихомиров: они открыли мне окно в художественную жизнь города, показав свойственное ей пересечение литературы с изобразительным искусством. А эффектный вид из окна — уже настоящего — мастерской Тихомирова на храм Спаса на Крови произвел на меня столь неизгладимое впечатление, что я отдельно пишу о нем в главе 5 настоящей книги. Немало полезного почерпнул я и из московских бесед с художниками Константином Батынковым и Николаем Полисским, которые помогли мне понять контекст ранних этапов развития движения; я признателен им обоим за время, выделенное из плотных рабочих графиков для встречи со мной. Я благодарю всех «Митьков» за терпение и неоценимую помощь на протяжении всей моей долгой работы. Без их участия эта книга не была бы написана. Кроме того, благодарю Ирину Васильеву, Вячеслава Долинина и Алексея Митина за уделенное мне время и высказанные важные мысли, а также Наталью Семкину, предоставившую дополнительные сведения о двух полотнах Виктора Тихомирова.

Очень важным для многих частей моего проекта было содействие, оказанное сотрудниками петербургских галерей, музеев и других организаций. Я благодарен Александру Боровскому, заведующему отделом новейших течений Государственного Русского музея; Александру Невскому из музея «Царскосельская коллекция» в Пушкине; Татьяне Федотовой из галереи «С. П. А. С.» и Татьяне Шагиной из музея «Митьки-арт-центр» за их щедрость и помощь. Любовь Агафонова, арт-директор московской галереи «Веллум», чрезвычайно помогла мне в поиске информации об отдельных картинах, представленных на выставке «Арефьевцы и Митьки», которую она организовала в феврале 2017 года. Владимир Рекшан, один из ключевых деятелей российской рок-музыки, основатель и куратор музея «Реалии Русского Рока», расположенного в здании санкт-петербургского Музея нонконформистского искусства по адресу Пушкинская, 10, помог мне составить впечатление о ленинградской рок-сцене 1980-х годов и показал свою замечательную коллекцию самодельных гитар, плакатов и советских альбомов с вырезками. Я благодарю Виктора Немтинова за ответы на мои вопросы о его прекрасных фотографиях Ленинграда 1980-х годов и за разрешение воспроизвести три из них в настоящей книге. Особо благодарю Светлану Моисееву, директора «Дома надежды на Горе». Доктор Моисеева была необыкновенно любезна во время моего визита в этот благотворительный центр, расположенный в деревне Перекюля к юго-западу от Санкт-Петербурга. В настоящее время «Дом надежды на Горе» является единственным в России некоммерческим центром реабилитации алкозависимых.

Гвен Уокер, мой редактор в издательстве Висконсинского университета, всячески поддерживала меня на всех этапах работы над книгой. Весь издательский коллектив проделал невероятный труд, и я безгранично признателен Саре Капп, Терри Эммричу, Анне Лоре Мюнхрат, Райану Пингелю и Адаму Мерингу за помощь с техническими аспектами подготовки книги. В 2016 году, когда я работал научным сотрудником Центра гуманитарных и социальных наук Окли в Уильямс-колледже, Криста Берч предоставила необходимые средства для печати изображений, а Мика Хираи из отдела информационных технологий колледжа виртуозно преобразовала некоторые из них в нужный формат. На ранних этапах исследование спонсировалось Национальным советом по евроазиатским и восточноевропейским исследованиям (NCEEER) при поддержке грантовой программы «Титул VIII» Государственного департамента США. Ни NCEEER, ни правительство США не несут ответственности за мнения, высказанные в настоящем исследовании.

Коллеги и друзья, читавшие или слушавшие отдельные части книги, давали мне бесценные советы. За проницательные замечания и предложения, высказанные по поводу ранних редакций, я благодарю Касю Пепшак, Дженнифер Френч, Кэти Кент, Александра Левицкого, Яну Савики, Светлану Евдокимову, Эмили Джонсон, Кэрил Эмерсон, Ксану Бланк, Джейн Шарп и Элиота Боренстейна. Также хочется поблагодарить Нину Ставрогину за ее замечательную работу над русским переводом книги и Галину Ельшевскую за ее блестящую редакторскую работу над этим изданием для серии «Очерки визуальности» в НЛО.

Некоторые коллеги из Санкт-Петербурга великодушно предложили мне свою помощь. Колоссальные познания Любови Гуревич в области ленинградского неофициального искусства и вдохновляли меня, и бесконечно помогали в работе. Виктор Аллахвердов, профессор факультета психологии Санкт-Петербургского государственного университета, помог мне получить разрешение на работу в архиве, а также представил меня Иосифу Гурвичу. Благодаря профессору Гурвичу я смог составить более полную картину современных исследований алкоголизма в русской культуре.

Также благодарю Ростислава Евдокимова и Говарда О’Брайена, двух моих ныне покойных близких друзей, которые ободряли меня на ранних этапах моего проекта. Вечная память!

Никто так не вдохновлял и не воодушевлял меня на упорную работу над книгой, как моя жена Хельга Драксиз. Ее ум, безупречное редакторское чутье и всесторонняя поддержка помогли мне осуществить проект, ставший для меня первым в своем роде: исследованием о людях, которые продолжают жить и творить в настоящее время. Оптимизм нашего сына Николаса, чье взросление в значительной степени пришлось на период создания книги, служил мне неизменной опорой. Именно помощь жены и сына, примеров которой не счесть, позволила мне довести этот проект до успешного завершения.

ВВЕДЕНИЕ

ПОСТ — МОДЕРН, ИЛИ «МИТЬКИ» И ПРОБЛЕМА ЛИДЕРСТВА В РОССИИ

Вообще «Митьков» невозможно рассматривать вне контекста русского авангарда, который независимо от всяких идеологических обстоятельств всегда оказывался чуть впереди европейского. <…> Нам в этом смысле сильно помогало идеологическое встряхивание: запрет порождает обход, запертая дверь вынуждает лезть в окно. Все, что в России было свободным, всегда надевало маску. Кто смел говорить вольно? Шуты, скоморохи и юродивые.

Андрей Битов. Митьки на границе времени и пространства (1999)

Начиная с восьмидесятых годов прошлого века политическое инакомыслие в российской художественной среде приобретает динамичные социальные формы. Открытия несанкционированных квартирных выставок, устраивавшихся в Ленинграде на исходе советской эпохи, явились одним из первых примеров искусства политического перформанса, при котором на первый план выходит подвижность сменяемых равноправных идентичностей, нарушающих пуританский социальный этикет[2]. Нестоличные представители «неподцензурной» живописи и скульптуры собирали частные коллекции, становившиеся узлами целой сети альтернативного восприятия искусства. Сеть эта существовала параллельно системе домов-музеев и исторических обществ, которая смягчала противоречия между советским культурным нарративом и локальными идентичностями путем распространения его на города и села. На территории Москвы демонстрация неофициального искусства порой принимала форму уличных выставок (например, знаменитая «бульдозерная выставка», организованная в 1974 году, устроители которой не могли не думать о возможной карательной реакции со стороны властей). Московские художники, а также близкие к ним теоретики и искусствоведы (в частности, члены организованной Андреем Монастырским группы «Коллективные действия») стремились создать интерактивное концептуальное искусство, решительно ломавшее «четвертую стену» между художниками и присутствующими здесь и сейчас зрителями. Чем менее однозначной оказывалась реакция публики: недоуменной, ошеломленной и даже явно враждебной, — тем лучше. Живопись, скульптура, рисунок, гравюра — все эти виды искусства превращались во вспомогательные средства создания Gesamtkunstwerk, подчас подразумевавшего фактическое нарушение закона.

Важную, но до сих пор недостаточно изученную страницу бурной, театрализованной жизни российского нонконформистского искусства составляют роль и значение художественного объединения, известного как группа «Митьки». Творчество «Митьков» охватывает сатирическую поэзию и прозу, поп-музыку, кино и концептуальный перформанс. Именно «Митьки» открыли ту форму политически поливалентного диссидентского искусства, которая легла в основу современного российского протестного активизма. В середине 1980-х годов наивный стиль «митьковской» живописи, резко порывавшей с натуралистическими принципами советского искусства, воспринимался как провокация. В своей книге «История культуры Санкт-Петербурга» (1995) Соломон Волков пишет о «Митьках»: «<…> эта группа дала специфически ленинградский, тонко стилизованный вариант культуры западных хиппи, но с сильным русским акцентом. <…> главным художественным достижением группы стал ее ритуализованный стиль жизни <…> „Митьки“ одеваются как люмпены: в морские тельняшки <…>, старые ватники, русские валенки и комичные облезлые треухи»[3]. Сочетая в своем творчестве графику, пародийные литературные манифесты и эстетику перформативного искусства, «Митьки» обнаруживают заметное сходство с американскими контркультурными группами, например с «Веселыми проказниками» (лидером этой группы был Кен Кизи). Конечно, направленная против политической власти пацифистская сатира «Митьков» роднит их и с такими европейскими авангардными движениями, как дадаизм и ситуационизм. Однако значение группы существенно превышает сумму возможных сближений и испытанных влияний. Так, антипутинская панк-группа «Pussy Riot», участниц которой в августе 2012 года приговорили к тюремному заключению за устроенную в московском храме Христа Спасителя акцию протеста, не возникла бы без поданного «Митьками» примера гибридной эстетики образа, звука и действия. Так, использование масок-балаклав, изобретенных британскими военными в годы Крымской войны (1853–1856), перекликается с «митьковским» политизированным подходом к одежде. Подобно «Митькам», участницы «Pussy Riot» выбрали головные уборы, напоминающие о крупных военных и дипломатических поражениях, в данном случае — о провальной крымской кампании XIX века. И «Pussy Riot», и Петр Павленский (этот художник, стремясь говорить правду в лицо авторитарной власти, использует в качестве холста собственное тело, нанося себе шрамы) обращаются к «митьковской» практике костюмированных или телесных провокаций, направленных против патриотизма в нормативном понимании и используемых для осуществления публичных актов риторической амбивалентности.

Пожалуй, наилучшей отправной точкой для анализа разнообразного и многогранного «митьковского» творчества станет аналогия с современным Петербургом, хранящим память о политических переворотах, коллективных травмах (тяжелейшей из которых стала блокада Ленинграда) и нарративах ленинградского политического и художественного андеграунда, впоследствии мифологизированных не меньше, нежели история пережитых городом больших трагедий. Покойный диссидент, историк и поэт Ростислав Евдокимов писал, что миф о «неофициальном» Ленинграде следует рассматривать в диалектическом единстве с дореволюционным «петербургским мифом», который предполагал завороженное любование этим городом, возникшим по воле харизматического самодержца[4]. «Митьки» подчеркивают в своем творчестве неослабевающее напряжение между двумя упомянутыми мифами-ориентирами. Исследуя места, так или иначе связанные с этим конфликтом, мы должны обратиться за указаниями к творчеству самих «Митьков». Учитывая экспансивную словоохотливость, столь важную для мифологии группы, и памятуя о предложенном Эдвардом Саидом подходе к анализу литературных текстов на основе многочисленных метакритических намеков, которыми они нередко изобилуют, представляется методологически уместным избрать позицию удивленного вопрошания, сделав ее своего рода «компасом», который поможет не заблудиться в изобразительном и литературном творчестве группы — этой мультимедийной панораме городской жизни. В одной из глав книги «Митьки», созданных в 1984–1985 годах, Шинкарев пишет: «Вот в последнее время много говорят о митьковской культуре, дык а как вкусить ее плодов?»[5] Во вступлении мы не колеблясь зададим вопросы, которыми задается о себе само движение.

Что означает само слово «Митьки»? Ответ на этот вопрос прольет свет не только на этимологию названия, но и на задачи коллектива. Самоназвание группы представляет собой форму множественного числа забавного, несколько инфантильного слова «Митек», образованного от распространенной уменьшительно-ласкательной формы имени Дмитрий — Митя. Слово это отсылает к одному из наиболее активных участников группы — художнику Дмитрию Шагину, время от времени выступающему и как поэт. Сатирическим литературным голосом «Митьков» стал писатель-абсурдист Владимир Шинкарев, к тому моменту уже успевший прославиться в андеграундной среде самиздатской повестью «Максим и Федор» (1980). В книге увлекательно прослеживаются неожиданные лирические и мифопоэтические возможности, открываемые пьянством в стране, чья власть похвалялась высоким уровнем гражданской адаптации, соответствующим «поздней» стадии социализма. «Лицом» группы, много и охотно выступавшим на публике, стал Шагин. Мифологию движения описал Шинкарев в книге «Митьки», выходившей по частям — в разных форматах и разных самиздатских журналах — с 1984 по 1987 год. В соответствии с крепнущей в ленинградской андеграундной среде «митьковской» репутацией толстовцев и пацифистов Шинкарев строит повествование как поток непринужденной болтовни, напоминающий скорее частную хронику жизни нонконформистского сообщества, нежели обширный манифест оппозиционной политической программы.

Как можно интерпретировать движение «Митьков»? Один из возможных подходов — рассматривать их деятельность как пародию и на сталинский культ личности, и на диссидентские кружки брежневской эпохи. Последние, с их бурными политическими дискуссиями за кухонным столом и c особым, непонятным для посторонних жаргоном, носили сугубо частный, самореференциальный характер. В представлении «Митьков» о самих себе отчетливо просматривается образ диссидента как бездельника, постоянно рискующего быть арестованным за тунеядство. Ленивая праздность, исповедуемая художниками на ранних этапах движения, вступала в конфликт с советской этикой, числившей самоотверженный труд среди важнейших гражданских добродетелей. «Митьки» словно презирали советский коллективизм, противопоставляя ему свой собственный. Однако их этический выбор не был сменой одной формы деиндивидуализации или самоотречения на другую. В одной из первых глав своей книги Шинкарев писал: «<…> движение митьков вовсе не предполагает обезлички и унификации выразительных средств: будучи митьком, ты вовсе не должен мимикрировать к Дмитрию Шагину»[6]. К коллективному духу арт-группы применимо суждение ее участницы Ольги Флоренской о художественно-поэтическом круге Александра Арефьева (1950–1960-е годы), к которому принадлежал отец Шагина Владимир: при всей самомифологизации «арефьевцев» как культурных аутсайдеров главным героем их графического и литературного творчества был скорее сам город, нежели живущий и работающий в нем человек (или, вернее, художник)[7].

Движение «Митьков» сложилось в середине 1980-х годов, когда советская власть предпринимала первые пробные шаги на поприще политических реформ. Подобно другим «аутсайдерам», поэтам Роальду Мандельштаму и Иосифу Бродскому, «Митьки» отличались сознательной творческой многогранностью: выступая с критикой советской экспансионистской геополитики, они вместе с тем обращались к военному символизму города, некогда бывшего столицей империи, а впоследствии, в годы Второй мировой войны, так страшно пострадавшего от гитлеровской Германии. Без сомнения, парадоксальный христианско-пацифистский лозунг движения — «Митьки никого не хотят победить и этим завоюют весь мир» — отсылает к тому, что петербургский рок-поэт Юрий Шевчук, время от времени сотрудничавший с «Митьками», язвительно именует «несправедливостью добра», иными словами, к самопровозглашенной лицемерной добродетели советских военных кампаний в таких странах, как Чехословакия и Афганистан[8]. Отличительной приметой жизни ленинградских диссидентов в 1970–1980-е годы были неофициальные провокационные «хеппенинги». Художники-экспериментаторы, к которым принадлежали «Митьки», нередко устраивали подобные «хеппенинги» в подвалах и котельных — местах, казалось бы мало располагающих к общению и формированию коллективов. Сам воздух этих пространств, нередко служивших рок-группам, в частности Виктору Цою и музыкантам «Кино», для репетиций и сочинения песен, был пропитан творческой испариной. В главе «Митьков», написанной в 1991 году, Шинкарев рассуждает о котельной: «<…> атмосфера здоровой тревоги и некоторой опасности обостряет все чувства и потенции. Эта атмосфера сродни монастырю, а не производству. Впрочем, „монастырь“ — слишком сильно сказано: устава-то нет, можно даже девушек в гости приглашать»[9]. В стихотворении «Подвальная сказка», отражающем социальную динамику ленинградского андеграунда, Ольга Флоренская сначала описывает проникновение в запертый подвал, а затем излагает фантастическую, слегка пугающую утопию о жизни людей с «кошками, котятами и даже котами»[10]. Использование местоимения «мы» делает пол рассказчика этой истории неопределенным, что можно расценить как естественное следствие человеческого единения с существами другого вида. «Митьки» придерживаются неоднозначной и подчас на удивление прогрессивной гендерной политики, а их постмодернистские политические пастиши изображают трудный, многоступенчатый переход от последних лет существования СССР к экономическим и идеологическим (нередко неблагоприятным) реалиям путинской России.

Мое исследование основано на литературных, искусствоведческих и политических источниках, а также на обширных интервью, взятых мною у Дмитрия Шагина, Владимира Шинкарева, Виктора Тихомирова, Ольги и Александра Флоренских, Ирины Васильевой и других «митьков». Я анализирую «митьковский» проект, обманывающий идеологические ожидания значительной части российской публики. Ввиду своей чувствительности к оттенкам разных идеологических жаргонов «Митьки» как никто другой подходят на роль сатириков, критикующих язык путинской России, где конкурирующие политические силы нередко вступают в абсурдные альянсы из соображений политической необходимости.

Как «Митьки» понимают «постмодернистскую» миссию своего движения? Ряд критиков и художников уже отмечали, что термин «постмодернизм» нередко слишком поспешно применялся к самым разным формам нонконформистского и постсоветского авангарда[11]. По мнению искусствоведа и критика Бориса Гройса, творческая практика постмодернизма складывается из использования таких стратагем, как повторение, словесный коллаж и агрессивная деконтекстуализация. Если дополнить гройсовское определение тем важным акцентом на присущем «состоянию постмодерна» иконоборчестве, который делает Жан-Франсуа Лиотар, то можно определить постмодернизм как «размышление о желании, направленном на Другого», сопровождаемое «процессом делегитимации» (Лиотар). Те художественные приемы и стилизованные формы поведения, которые Гройс определяет как «игру с цитатами, „полистилистику“, ретроспективность, иронию и „карнавальность“»[12], вырастают из парадоксального сочетания страстного скепсиса со стремлением к интимности. «Митьки» с их тщательно отделанными, внутренне противоречивыми пастишами российской националистической и патриархальной идеологии — наиболее значительное российское движение политического постмодернизма. Их сатирические тексты и картины 1980–1990-х годов критикуют бездумное приятие реставрированной автократии, сегодня ставшее обыденностью. Владимир Путин сказал в одной из своих известных ранних речей, прибегнув к тяжеловесному «черчиллевскому» обороту: «Кто не жалеет о распаде СССР, у того нет сердца. А у того, кто хочет его восстановления в прежнем виде, нет головы». Именно этими соображениями он и руководствовался, создавая то, что журналист Дэвид Ремник метко назвал «„постмодернистским“ собранием символов новой России: частью царских, частью советских, частью sui generis — [одной из составляющих] стратегии всего-для-всех»[13]. Стремление «Митьков» заново интегрировать советские идеологические артефакты, в частности форму одежды и жаргон российского флота, в ритуалы повседневной жизни провидчески коррелирует с явлением, которое Маша Гессен назвала в 2015 году путинским «тоталитаризмом в стиле ретро»[14].

Поразительный эклектизм «митьковских» источников (жития православных святых, живопись Поля Сезанна, мелодраматические советские детективные фильмы, например «Место встречи изменить нельзя», неореалистический кинематограф Лукино Висконти) — пример использования постмодернизма в качестве инструмента радикальной демифологизации, которая позволяет увидеть современность без прикрас. Для описания этой «митьковской» стратегии, состоящей в развеивании культурных иллюзий путем обрушения на аудиторию целой лавины идеологических «шибболетов», я предлагаю термин «постмодернистский реализм». А для описания радикального остранения — ключевой составляющей пересмотра и переосмысления «Митьками» традиционных представлений о национальном характере — можно применить понятие «расщепления „я“», разработанное критиком Лео Берсани и психоаналитиком Адамом Филлипсом в книге «Интимность» (2008)[15]. Доводя те или иные режимы клишированного мышления, речи и ви2дения до предельной концентрации, «Митьки» стремятся избавить личность от ложного сознания, помочь ей занять позицию более аутентичного восприятия и документирования настоящего, более искреннего отклика на современность. В центре «митьковского» постмодернистского реализма находится идея расширения политической активности путем переоценки физического взаимодействия акторов, в которых мы превращаемся при вступлении в область публичного. Речь идет и об эстетическом сценарии, помогающем людям прочувствовать физические аспекты существования наперекор идеализированным представлениям о принадлежности к коллективу, и о призыве заново оценить материальную природу жизни и собственную телесность.

В коллективном творчестве «Митьков» (под которым я подразумеваю всю совокупность их произведений, а также изображения и тексты, где отразились общие принципы движения) содержится попытка выйти за пределы застывших предубеждений и предрассудков при помощи «мозаичной», по выражению искусствоведа Любови Гуревич, эстетики, характерной для ленинградского авангарда. Эта эстетика, считает Гуревич, определяется концепцией динамичного «освобождения от своего бытового „я“» в результате попыток «пересотворить себя»[16]. Особенно важным для ленинградского андеграунда было разыгрывание различных ролей, театрализация повседневной жизни; ярчайшим примером служит творчество художника и скульптора Михаила Шемякина и фотографа Бориса Смелова. Тот факт, что последний приходился отчимом Дмитрию Шагину, лишь указывает на преемственность и богатство культурной продукции андеграунда 1970–1980-х годов[17]. На смеловском снимке 1979 года, отпечатанном на бромосеребряной бумаге, молодой Шагин и его невеста Татьяна, подняв бокалы с шампанским, смотрят в камеру вполоборота, с лукавым выражением; Дмитрий держит перед собой чайник, демонстрируя его зрителю странно многозначительным жестом, а на коленях у Татьяны, одетой в обшитое узорчатой тесьмой свадебное платье, стоит миска яблок[18]. Сидящие выступают в равной мере «составляющими» натюрморта (излюбленный жанр Шемякина и Смелова) и самостоятельными акторами. Для творчества «Митьков» вообще и мультимедийной продукции Ольги и Александра Флоренских в частности характерна предметная избыточность, напоминающая о гоголевской эстетике, которую Андрей Синявский описывал так: «Декорация представляет собою как бы множество поочередно выдвигающихся ящичков, набитых жизненным сором и снабженных в свой черед всевозможными перегородками, полочками и тайничками»[19]. Тяготение ленинградского андеграунда к многогранной перформативности — к свободному взаимодействию людей и арт-объектов — тоже сказалось на становлении и развитии «митьковского» коллективного кинестетического проекта.

Какова политическая позиция «Митьков» в несвободных условиях путинской России? Сознательно сочетая воинствующий патриотизм с интересом к преступному миру и советскому диссидентству, «Митьки» создали тщательно отполированное зеркало, где в более ясном свете предстает, преломляясь, российская конвенциональная журналистика (особенно принимая во внимание правительственный контроль над медиа). В 2008 году Шинкарев, воспользовавшись площадкой российских медиа, объявил, что пишет книгу под названием «Конец митьков», повествующую об исчерпании богемных, аполитичных принципов группы. Это был чрезвычайно необычный шаг — анонсировать выход новой книги, едва начав над ней работать. За время, прошедшее до публикации в ноябре 2010 года этого провокационного текста, Шагин и Шинкарев не раз спорили (преимущественно в интервью интернет-изданиям) о значении и наследии движения[20]. Утверждая, что «Митьки» стали социальным и политическим «брендом», Шинкарев указывал, помимо прочего, на открытую поддержку Шагиным, лицом группы, политики и общественных инициатив тогдашнего президента Российской Федерации Дмитрия Медведева. Одновременно объявив о своем разрыве с движением и о публикации новой книги о «Митьках» (первой с момента выхода в 1997 году последней главы «Митьков»), Шинкарев продемонстрировал проницательное понимание возможностей публичности в эпоху интернета. В ходе полемики и Шинкарев, и Шагин выстраивали публичный имидж художника как общительной знаменитости, использующей разные медийные каналы, информационные и социальные, для наведения лоска на и без того уже тщательно отделанный образ. Обнаруженный Шинкаревым и Шагиным талант к изобретательной саморекламе кажется весьма необычным для людей, выросших и сформировавшихся в Советском Союзе, а виртуозность, с которой они манипулируют общественной реакцией, затмевает аналогичные попытки современных писателей, таких как Владимир Сорокин или Захар Прилепин.

Настоящая книга представляет собой попытку понять «Митьков» как представителей перформативного по своей сути искусства в целом ряде контекстов. Она не является ни хронологическим описанием, ни историческим очерком выделения группы из пестрого мира ленинградского андеграунда. Творчество «Митьков» представляет собой критическое исследование современной культуры и вероятного наследия российской интеллигенции. Используя целую гамму неоднозначных терминов, которые можно расценивать как литературный эквивалент промежуточных тонов и нарочито неопределенных границ их «фовистских» композиций, «Митьки», разыгрывая свой живой театр демонстративной социальной неприспособленности, ставят ряд взаимосвязанных вопросов о социальной справедливости в России. Вопросы эти, в значительной степени унаследованные от русского общественного сознания XIX века, можно интерпретировать как звенья стройной причинно-следственной цепи: «Кто виноват?», «Кому на Руси жить хорошо?» и «Что делать?». Изначально движение «Митьков» основывалось на демократическом горизонтальном принципе; неудивительно, пожалуй, что оно прекращает свое существование именно тогда, когда два участника-основателя начинают притязать на явную роль лидера или рупора.

В свете всего этого становится очевидным серьезный диссидентский аспект движения, избравшего объектом своей пародии как ленинградские диссидентские кружки, так и советский послевоенный милитаристский этос. Среди прочего «Митьки» выдвигают «контрнарратив», противоположный государственному нарративу контроля и авторитарного лидерства. Несомненно, идея демократического порядка, узурпируемого одним из тех, кто призван его обеспечивать, чрезвычайно созвучна контексту современной России, которая весной 2017 года решительно вернулась в лоно автократии. Сложившийся к 1991 году сатирический миф «Митьков» о самих себе свидетельствует о ясном понимании ими механизмов ситуативного или случайного зарождения групповых идентичностей и социальных движений при произвольных и на первый взгляд неблагоприятных обстоятельствах. В 1984 году художники, путешествуя на автобусе, придумали в ходе «шутейного разговора» название «Митьки» и условную групповую идентичность, которая породила целое движение, выступившее противовесом воинствующему национализму; спустя тридцать два года иронической эмблемой протеста станет зеленка, выплеснутая в лицо оппозиционеру Алексею Навальному. Впоследствии молодые участники протестов из крупных российских городов станут красить лица в зеленый цвет, отмечая таким образом свои первые шаги в качестве политических акторов и одновременно выражая солидарность с человеком, который, подобно Дмитрию Шагину в контексте «Митьков», не столько является лидером, сколько способствует росту обширной сети социальных взаимосвязей — или служит одним из ее узлов.

Проведенная Шинкаревым параллель между борьбой за наследие «Митьков» и большой политикой дополнительно подчеркивается тем обстоятельством, что они с Шагиным — тезки двух наиболее могущественных (тогда, в 2010-м) кремлевских деятелей. В «Конце митьков» Шинкарев намекает, что упрочение автократии в Российской Федерации служит поучительным примером, показывающим все безумие и несправедливость подкрепленных демагогией притязаний на ведущую роль в обществе. И художественные движения, и целые нации утрачивают сплоченность, распадаются и прекращают свое существование именно тогда, когда некто беззастенчиво присваивает себе роль и звание вождя. Ставя под сомнение нравственность любых (включая собственные) притязаний на славу основателя движения, автор «Конца митьков» одновременно создает иронический некролог группе и убедительно критикует возрождение авторитаризма в российской политической культуре. Это последнее на данный момент литературное произведение Шинкарева — один из самых бескомпромиссных демократических документов сегодняшней России, который, указывая на абсолютную несовместимость коллективного действия и лидерства как такового, вместе с тем утверждает радикальное понимание равенства как распределения власти между всеми социальными и гендерными категориями, потенциально способного покончить с интерсекциональным угнетением. У истинного политического движения либо есть номинальный лидер — человек, выступающий в роли скорее координатора или посредника, нежели создателя, — либо вообще нет лидера. В этом смысле шинкаревское понимание «Митьков» как художественной группы и вместе с тем молодежного движения приближается к идее «коллективно осуществляемого лидерства», которую не так давно высказала афроамериканская активистка Анджела Дэвис. По мысли Дэвис, роль лидера должна носить подчиненный, второстепенный характер по отношению к самому движению, а возвеличение отдельных людей в качестве вождей является ловушкой; необходимо «отнестись к общепринятым представлениям о лидерстве критически»[21]. Тот факт, что многие работы самой Дэвис обнаруживают заметное влияние постсталинских моделей коллективного действия, а также идей неортодоксальных советских ученых-марксистов, эмигрировавших в США в 1970-е годы, объясняет и специфику ее концепции лидерства (отделяющей индивидуализм и героические биографии лидеров от социальных движений, на ведущую роль в которых эти люди претендуют), и сходство этой концепции с критикой сталинского культа личности художниками ленинградского и московского андеграунда. Шинкаревская критика шагинских притязаний на роль лидера подчеркнуто антииерархического движения во многом созвучна идеям советского марксистского теоретика Михаила Лифшица, писавшего в 1968 году, что органичное лидерство не может возникнуть ни в результате борьбы за власть, ни в условиях государства, охваченного культом личности лидера — строгого пастыря, без которого рабочий класс подобен беспомощному скоту[22]. Несмотря на то что Шинкарев время от времени декларирует идеи культурного элитизма и одобрительно ссылается на loci classici современной консервативной мысли, в частности творчество Г. К. Честертона, в сегодняшней политической ситуации написанное им носит принципиально антиавторитарный и имплицитно антипопулистский характер.

Хотя Шинкарев в целом открещивается от роли лидера, обе его книги о «Митьках», 1980–1990-х годов и 2010 года, несомненно знаменуют собой начало и конец движения. В главе 1 («Мерцающие близнецы ленинградского андеграунда: Дмитрий Шагин как творец и творение в книге Владимира Шинкарева „Митьки“») я рассматриваю его художественную и литературную творческую эволюцию, сосредоточиваясь на пародийном образе Дмитрия Шагина как «самовластного правителя» из первой, самиздатской версии «Митьков» (1984–1990). В марте 2008 года Шинкарев заявил, что движение «Митьков» себя исчерпало. Это было сказано в ходе нескольких неформальных пресс-конференций для российских интернет-изданий (включая базирующиеся в родном городе художников — Петербурге)[23]. Уже в 1984 году он стал задумываться о последствиях постмодернизма как творческой практики (проявляющейся в культивировании повторов, словесного коллажа и агрессивной деконтекстуализации) в области как изобразительного искусства, так и литературы. «Митьки» как молодежное движение решительно отмежевывались от любых партий, политических философий и идеологий; по мнению художников, такая позиция являлась самой, быть может, чистой формой политического сопротивления. С этой точки зрения мрачный взгляд Шинкарева на культурный упадок в современной России повторяет его же критику советской официальной культуры, высказанную в середине 1980-х годов. Конечно, графическое и литературное творчество Дмитрия Шагина носит самостоятельный характер и не зависит от своего отражения в работах Шинкарева. Однако каждый из них неизменно учитывает культурную продукцию другого; оба позиционируют себя как непохожих братьев-близнецов в контексте личных и творческих внутригрупповых отношений. Если и можно говорить о первостепенной роли отдельных людей в «митьковской» среде, то лишь приняв во внимание принципиальную важность взаимосвязанности и интимности, естественным образом возникающих из непохожести и разнообразия.

Почему «Митьки» уделяют так много внимания собственной публичной деятельности, определяемой личным травматическим опытом? В главе 2 («„Кто этот героический человек?“: Дэвид Боуи и размывание границ маскулинности в творчестве „Митьков“») я исследую проблемы гендерной идентичности и сексуальной ориентации в работах группы. Самих себя «Митьки» выводят в сниженном и сексуально неоднозначном образе, пародирующем квазивоенных героев официальной советской культуры. Описывая русского «Икарушку», Ольга Флоренская, Дмитрий Шагин и Владимир Шинкарев подчеркивают опасность ностальгии и ревизионизма с их грузом ложных представлений, накапливаемых в ущерб памяти о подлинном историческом прошлом. Фигура «Дэвида Бауи» в творчестве «Митьков» воплощает героическую модель изменчивой, как Протей, беспокойной самоидентификации. Мужчина я или женщина, человек Востока или Запада, ортодокс или противник нормативности? Уже сам факт возникновения таких вопросов, всерьез задаваемых себе художниками, важен не менее, чем те или иные промежуточные ответы.

Какова возможная связь между пьянством и авторитаризмом в русской культуре? Предпринятый «Митьками» скрупулезный анализ алкоголизма — в частности, роли алкоголя в формировании их собственной субкультуры — являет собой одну из самых продолжительных хроник злоупотребления опьяняющими веществами в русской литературе. Хроника эта тем более красноречива и увлекательна, что вели ее художники и писатели, которые на момент создания своих главных работ являлись алкоголиками в полном смысле слова. По мнению «Митьков», государственная политика борьбы с пьянством (в частности, горбачевский сухой закон) лишь усугубила проблемы, которые призвана была решить. Впрочем, к трезвости «Митьки» относятся так же неоднозначно, как и к пьянству. Здесь важно понимать, что между запоями и периодами трезвости они усматривают неожиданную симметрию, поскольку оба состояния представляют собой попытку разрушить общепринятый, нередко весьма репрессивный и нездоровый, взгляд на самих себя. Что общего может быть между пьяной несдержанностью и встречами групп, работающих по программе «12 шагов»? В главе 3 («Огненная вода: алкоголизм и реабилитация „Митьков“ в Санкт-Петербурге») показано, что члены движения рассматривают алкоголизм как социальную практику, направленную против существующих в обществе проблем. В глазах «Митьков» социальный аспект излечения от алкоголизма связан с тем, что можно было бы назвать творческой раскрепощенностью. В девяностые годы несколько участников арт-группы присоединились к набиравшему силу российскому реабилитационному движению и стали деятельно участвовать в работе благотворительного центра реабилитации «Дом надежды на Горе», расположенного в Ленинградской области. Разработанная в Соединенных Штатах программа «12 шагов», устанавливающая баланс между личной ответственностью и взаимной поддержкой в контексте интенсивного общения, переосмысливается «Митьками» как практика непосредственной телесности и свободного диалога, характерная для ленинградского андеграунда 1970–1980-х годов. Ги Дебор пишет в «Обществе спектакля» (1992), что спектакль в эпоху массмедиа «есть то, что ускользает от деятельности людей, от пересмотра и исправления их творчества», а следовательно, враждебен самому принципу диалога[24]. По ряду причин когнитивного характера (связанных с важностью групповых обсуждений и проговаривания проблем в рамках двенадцатишагового лечения зависимости) «Митьки» в последнее время подчеркивают главным образом оппозиционные, кинестетические возможности алкоголизма и перекидывают мост между языком и визуальностью, способствующий более широкому распространению социальных движений в обществе.

В главе 4 рассматривается современное творчество «команды» Флоренских — Ольги и Александра. Подобно британскому художественному тандему Гилберта и Джорджа, Флоренские используют артистический «бренд», вызывающий ассоциации с семейным предприятием или нотариальной конторой. Эксцентричный глиф «О & А Флоренские» призван подчеркнуть размывание границ мужской и женской идентичности, а также привлечь внимание к захватывающим возможностям взаимодействия и игры гендерного и индивидуального, открываемым общей художественной «маркой». Факт участия в одной из выставок четы их дочери Кати Флоренской лишний раз подчеркивает полифоническую природу практикуемого Флоренскими совместного творческого труда. Анонсируя в социальной сети выставку работ Флоренских, посвященную их размышлениям о природе и письменности Черногории, а также об изменчивой истории черногорско-российских связей, эмигрировавший в Черногорию галерист Марат Гельман иронически заметил: «Да, мы имеем не трех, а четырех разных художников. Саша, Оля, Катя и „Саша и Оля“»[25]. Флоренские стремятся представить сотрудничество художников — в контексте социального движения, такого как «Митьки», или в условиях, которые шотландский психоаналитик Р. Д. Лэйнг называл внутрисемейной или внутриклановой тиранией, — как тесное и многогранное взаимодействие между личной независимостью и коллективным самоопределением.

Для современного творчества «Митьков» характерна отчетливая связь между усиленным интересом к визуальности в самых разных формах (просмотр, чтение, наблюдение) и излечением от зависимости. Особенно ярко это проявляется в чрезвычайно разнообразной творческой продукции Виктора Тихомирова (глава 5: «Сатира, секс и случайность: творческий дневник Виктора Тихомирова»). Будучи наиболее продуктивным «митьком», работающим в нескольких областях искусства (живописи, политической карикатуре, литературной сатире, кинематографе и социальных медиа), Тихомиров достигает высокого уровня синтеза, обращаясь к общим для всей группы проблемам коллективных заблуждений и потакания желаниям. В мультимедийном творчестве Тихомирова выражено своеобразное понимание автократии как социальной и институциональной практики, представляющей собой зависимость сродни алкогольной. Давая мне интервью в 2005 году, Владимир Шинкарев признал оппозиционность «Митьков», подчеркнув разницу между «миром реклам» и популярной культурой. По его словам, творчество «Митьков» во многом задумывалось как «пародия на популярную культуру», принципиально отличную от «мира реклам» и притом чрезвычайно многогранную[26]. Тихомиров документирует преемственность несправедливости, усматриваемую им между политическими культурами ленинизма и сталинизма. Вместе с тем, однако, советская обыденность в период с конца оттепели до начала 1980-х годов представляется Тихомирову разрывом с ленинско-сталинским идеологическим континуумом. Позднесоветские же институции, по мнению художника, поразил глубокий склероз, заставивший их оставить в покое граждан с их повседневной жизнью. Это оригинальное представление о неожиданном нравственном богатстве обыденной жизни в последние тридцать лет существования СССР — с характерными для нее порядочностью и доверительностью взаимоотношений, свидетельствующими о возникновении внутри страны своеобразного «глубинного государства», — позволяет говорить о Тихомирове как о противнике самой категории политического. Однако вместе с тем он искренне обеспокоен все большей вольностью нравов в постсоветской России. Изображая возможность этичных и свободных отношений между полами, художник одновременно указывает на сопутствующие проблемы и предлагает задуматься о взаимосвязи личной вседозволенности с приятием авторитаризма.

В заключительной части («Взлет Икара, или „Митьки“ и современность») я возвращаюсь к обсуждению, теперь уже более подробному, критики «Митьками» внутригрупповой однородности, начатому в главе 2 и продолженному в рассказе о многогранной творческой продукции Виктора Тихомирова. Характерная для группы пестрота источников вдохновения (диссидентских и ортодоксально советских, русских православных и еврейских, наивно-фольклорных и принадлежащих к абсурдистскому течению высокого модернизма) свидетельствует о неприятии представления об идеальной группе как о такой, все члены которой одинаковы. «Митьковская» дискурсивная модель гораздо важнее соответствующего «бренда». Группа ясно сознает опасность превращения в харáктерных актеров в действе, которое Валерия Новодворская назвала путинскими «комедиями национального примирения»[27]; Дмитрий Шагин открыто поддержал панк-группу «Pussy Riot».

Представляется, что произведения «Митьков», созданные в период расцвета движения (середина 1980-х — середина 1990-х годов), предвосхитили противоречивое положение художника в стране, которая вступила на путь консюмеризма и вместе с тем идеологизации, выражающейся в непрестанных апелляциях к национальной славе и гордости. В «митьковском» творчестве тех лет обыгрывался образ парадоксальной утопии, пацифистской в вопросах поведения и квазимилитаристской с точки зрения одежды и пародийных ритуалов. Многие авторы указывают на принципиальный эстетический разрыв между московскими и ленинградскими/петербургскими художественными течениями. Эндрю Соломон выразил эту точку зрения в емком пассаже:

Никто в Ленинграде не интересовался ни концептуализмом, ни перформансами, ни инсталляциями и арт-объектами. Ленинградские художники занимались живописью, и, хотя они всегда заботились о смысле, они в равной мере заботились о красоте. Представители этого раннего ленинградского авангарда верили в идею шедевра, в уникальность художественного произведения, в природу, в жизнь, в природную правду. Хотя по своему характеру эти художники несколько напоминали лианозовцев, они были более серьезными, более искренними в своих поисках утопии — совершенного произведения искусства[28].

Несмотря на убедительность этой характеристики московского и ленинградского/петербургского арт-миров как антиподов, представляется возможным утверждать, что интерес «Митьков» к перформативным арт-объектам как узловым точкам на пути самопознания во многом сближает их с московскими концептуалистами — ввиду общности целей. В интервью 2013 года Андрей Монастырский рассказал автору этих строк о зарождении своего интереса к акционным объектам в проникнутую ощущением герметизма брежневскую эпоху, когда каждый человек являл собой как бы отдельный обнесенный стеной город, космос невыражаемых чувств и невысказываемых мыслей[29]. Хотя концептуалистский акционный объект предлагает возможность размыкания замкнутого «я» (личности в закрытом обществе), он, как и групповые акции «Митьков», имеет мало отношения к более крупным формам художественного вмешательства в действительность. Но вместе с тем и творчество «Митьков», и работы московских концептуалистов прямо-таки кричат о жажде человеческого общения! Обе группы подчеркивают способность акторов, разобщенных в обширном пустом пространстве, к участию в хеппенинге. В недавно опубликованных мемуарах Виктор Пивоваров рассказывает о своих отношениях с московскими концептуалистами, научившими его «новому пониманию картины» как чего-то «разомкнутого». Картина, пишет Пивоваров, обретает смысл лишь постольку, поскольку вступает в диалог со зрителем и другими художниками. Согласно этой точке зрения, рамы лишь отделяют, отрезают картину от остального мира[30]. В романе Виктора Тихомирова «Евгений Телегин и другие» (2017) описывается бурная, полная определяемых «коллективным поведением» событий жизнь молодых деятелей ленинградского андеграунда конца 1970-х годов. Роман этот — высказанный спустя почти два века после пушкинского «Евгения Онегина» свежий взгляд на неудовлетворенную привилегированную прослойку — воссоздает эпоху пьянящих экспериментов и ярких чувств, предлагая выход из ситуации социальной аномии, недоступный пушкинскому герою, чье сердце в итоге оказалось разбито. В романе Тихомирова джем-сейшены и неофициальные выставки живописи соревнуются за внимание в пределах одного и того же «арт-пространства», а молодым людям удается, преодолев сильную разобщенность и отчужденность, наладить между собой коммуникативные связи, отражающие стилистический эклектизм окружающих картин и музыки[31]. Сопоставляя два в остальном очень разных движения, «Митьков» и московских концептуалистов, мы начинаем понимать, каким образом арт-объект трансформируется в событие или даже в коллективное действие.

Виктор Тихомиров, Владимир Шинкарев в «Конце митьков», художница Ирина Васильева и тандем «О & А Флоренские» стремятся сохранить и расширить «митьковское» наследие, дополнив его теорией артефакта как катализатора «жажды повторения» (если воспользоваться выражением Милана Кундеры), на первый взгляд противоположной идеям прогресса и просвещения. Обсуждая в одной из своих ранних работ отношения симбиоза между постмодернизмом и обществом потребления, Фредрик Джеймисон указал на значительный потенциал углубления рефлексии, присущий постмодернизму с его обращением к пастишу как мощному усилителю читательских и зрительских ожиданий и общей ностальгии[32]. Однако у «Митьков» жажда повторения прошлого оборачивается еще и желанием заново его пережить, а значит, потенциально пересмотреть. По мнению петербургского искусствоведа Екатерины Климовой, воспринятые Ириной Васильевой «„митьковские“ идеи» повлияли на графический язык художницы, который сочетает в себе «первобытно-низовую эстетику лубка и примитива» с лаконичностью и гротесковой монументальностью, акцентируя внимание на «страшной и прекрасной обыденности»[33]. Делая ставку на зрительский интерес к обыденному, ничем не примечательному материальному объекту как к своеобразному порталу, парадоксальным образом позволяющему нам увидеть в самих себе агентов социальных изменений, Шинкарев-теоретик приближается в эстетическом отношении к преднамеренно неопределенному эмпиризму московских концептуалистов вообще и Монастырского в частности.

В противоречивой полемической книге Шинкарева «Конец митьков» утверждается, что «Митьки» начинались как движение, имевшее номинального главу, однако (что подчеркивалось) лишенное лидера. В ряде документов, вошедших в «Поездки за город», Монастырский и другие участники «Коллективных действий» отмечают, что ритуализованная, тщательно срежиссированная деятельность их группы словно бы исключала интимную доверительность, отводя публике роль изумленных наблюдателей[34]. Нечто подобное высказывает в своем пародийном сатирическом памфлете «Митьковские пляски» (2005) и Владимир Шинкарев. Это «краткое руководство для хореографических кружков художественной самодеятельности» отсылает к творчеству Дмитрия Пригова и подражает шутливой педагогической манере «Коллективных действий». Шинкарев отмечает, что «митьковские» «хеппенинги» 1980-х годов нередко представляли собой тщательно инсценированные пародии на самих «Митьков», на других художников и на сам «принцип конкуренции»[35].

И московские концептуалисты, и «Митьки» широко используют материал, псевдодокументальность которого очевидна, с целью подчеркнуть сложность запечатления жизни вне ее непосредственной среды. Члены обеих групп составляли глоссарии группового сленга, призванные ограждать художников от осуждения извне и фиксировать основы их мировоззрения. Однако в обоих случаях читатель этих филологических компиляций быстро понимает, что описанный «язык» представляет собой, в сущности, фикцию, а сам словарь — не что иное, как стеб, то есть провокационное искажение привычных коммуникативных моделей и выворачивание наизнанку общепринятых представлений. По большей части вокабуляр из шинкаревских «Комментариев к митьковскому толковому букварю» (включенных в «Материалы к истории движения митьков» — написанное в 1991 году обширное приложение к «Митькам») носит нарочито вычурный характер; например, вымышленное слово «искусствоведушко» означает «искусствовед, обслуживающий митьков»[36]. Кроме того, большинство слов не являются чисто «митьковскими»: любой носитель языка безошибочно узнает в них ленинградский студенческий сленг или знакомый по блатным песням воровской жаргон.

Во многих отношениях творчество «Митьков» 1980–1990-х представляет собой вырождение «Коллективных действий». В предисловии к «Словарю терминов московской концептуальной школы» Монастырский сравнивает рутинный труд лексикографа с интерпретирующей работой искусствоведа. Описывая современные художественные движения, отстаивающие невозможность репрезентации, оба, искусствовед и лексикограф, неизбежно выступают в роли рассеянных счетоводов, составляющих неполный инвентарный перечень экспонатов и теоретических терминов; оба создают решетку, которая столь же полезна в качестве опоры, сколь выразительна в своей эксцентричной асимметричности. В каком-то смысле представление Монастырского о концептуалистском документировании как о прихотливом самонаблюдении, уравновешиваемом добросовестностью полевой работы, можно рассматривать как развитие критических парадигм, выдвинутых американскими искусствоведами Гарольдом Розенбергом и Клементом Гринбергом, которые нередко «набрасывали» язвительную оценку тех или иных художников и выставок на холодный каркас скрупулезных описаний американского абстрактного экспрессионизма как движения. С возможной оглядкой на Шинкарева с его модернистским недоверием к так называемому «объективному» документированию Монастырский утверждает: «в московском концептуализме <…> сохраняется <…> нечто, принципиально не поддающееся музеефикации. Можно на выбор видеть в этом источник торжества и/или фрустрации»[37]. Во вторичных документальных материалах оба — и Шинкарев, и Монастырский — широко используют перечни имен и терминов наряду с рисунками, отражающими отношения между понятиями и имеющими ограниченную пропедевтическую ценность. Объяснения, даваемые обоими художниками стратегиям, которые лежат в основе соответствующих движений, нередко скорее запутывают, чем помогают; подчас оба почти с восторгом подчеркивают второстепенность роли художника-творца по отношению к совместным практикам. Структура составленных Шинкаревым и включенных в приложение к «Митькам» списков участников движения обнаруживает явное сходство с документами КГБ: сухими, недружелюбными, распределяющими диссидентские кружки по категориям (прежде всего по территориальному признаку и по предполагаемому уровню политической активности)[38]. Репрессивный голос власти как бы просачивается в рассказ хроникера о движении. «Митьки» последовательно подчеркивают возможность вырождения групповой политики под напором антидемократических тенденций. Своеобразные попытки самодокументирования, предпринятые «Митьками» и московскими концептуалистами, указывают на нечто живое и реальное, пусть подчас и выходящее за рамки кругозора обеих групп. Может ли какое-либо движение или группа в полной мере понять себя? Вероятно, ответ на этот вопрос отрицателен, а определить значение группы под силу лишь внешнему наблюдателю или читателю. Иными словами, мы, публика, являемся творческими акторами в той же мере, что и сами художники.

Возможно, современные картины Шинкарева по-прежнему рассматриваются через призму этого былого страстного стремления к идеалу артистического коллективизма. Так, одна посетительница страницы художника в сети «Facebook» отметила «бесчеловечную» (как ей показалось) атмосферу написанной в 2008–2011 годах серии петербургских городских видов под названием «Мрачные картины». Отвечая на комментарии 14 февраля 2012 года, Шинкарев риторически спрашивает: «Я удивлен: почему бесчеловечная? Бесприютная — ладно, но бесприютная — и есть самая человечная». Далее он подчеркивает преднамеренно провокационный характер серии и выделяет два порадовавших его комментария: одну посетительницу «почему-то дико развеселило название серии», а другой комментатор «от этой живописи вспомнил о мечте стать космонавтом»[39]. С учетом постмодернистского стремления полностью уравнять в правах настоящее и прошлое, высокую культуру и низовую, а также превратить в искусство сами формы вовлечения и участия можно сказать, что термин «ленинградский концептуализм», пожалуй, лучше всего описывает современное литературное творчество, живопись и публичные акции бывших участников движения.

«Митьки» — художники мимолетного жеста и подвижного жанра. В литературе они предпочитают малую форму, в изобразительном искусстве и социальных медиа — скромную, ситуативную (зарисовка, виньетка, портрет, пост в сети «Facebook»). Модель нонконформистского социального движения служит им отправной точкой для концептуализации протеста, построенной на обостренном понимании неоднозначной читательской реакции. Но можно ли считать протестным искусство, которое не несет никакого четкого политического послания? Совместима ли неопределенность с конфронтационной природой протеста? Помимо прочего, «Митьки» показывают, как идеологическая неопределенность и непоследовательность могут эмоционально приближаться к оппозиционности. Социальные сети «Facebook» и «ВКонтакте» позволяют Шинкареву комментировать и документировать собственное творчество при участии других людей, использовать живопись как повод для действия и взаимодействия. Социальные медиа стали новой динамичной площадкой для распространения антинормативного мировоззрения «Митьков». Некоторые их них, прежде всего Ольга, Александр и Катя Флоренские, выкладывают в «Facebook» свои картины, снабженные явно ненастоящими почтовыми марками разных стран мира, будто нарочно обращаясь к старым, более личным, интимным моделям коммуникации в эпоху новых технологий связи.

«Митьки» используют социальные медиа в качестве своеобразной постмодерной почты (можно назвать это явление «пост-модерном»), творя, если прибегнуть к терминологии Пьера Леви, «молекулярную политику» «умного города» в киберпространстве. В 1997 году — волей случая как раз в то самое время, на которое пришелся литературный и художественный расцвет «Митьков» как практиков, по выражению Марка Липовецкого, «наполовину пародийного, наполовину серьезного „юродства“», — Леви писал, что такая политика возникает из «детерриториализированных сетей глобальной экономики». Леви рассматривает такую импровизированную политическую ориентацию не столько как продуманное мировоззрение, сколько как образ жизни: речь идет о «ризоматических процессах», порождающих коллективное знание, которое предполагает не «формулирование [эксплицитной политической] программы», а скорее «образ действий, описание нескольких правил новой игры»[40]. Ростислав Евдокимов отмечает, что из соображений безопасности значительная часть ленинградского политического андеграунда организовывалась в наполовину автономные кластеры, каждый из которых представлял собой отдельную «ячейку» или «молекулу» в обширной горизонтальной структуре, которую можно назвать децентрализованной и лишенной руководителей[41]. Сегодняшнее присутствие «Митьков» в социальных сетях «Facebook» и «ВКонтакте» отражает и определенную интерактивность, и принципиальное размежевание с любыми официальными политическими организациями современной России, укрепляя идеал движения «без лидера», явившийся основополагающим принципом группы на заре горбачевской эпохи. В «постбрекситовскую» эпоху нативизма и идеологов одного послания, гегемонного и упрощенческого, отказ отвечать на вопросы о своей политической позиции может стать наиболее действенной формой бунта. В подлинном артистическом коллективе — как и при демократии — нет ни лидеров, ни последователей: есть только равноправные акторы.

ГЛАВА 1

МЕРЦАЮЩИЕ БЛИЗНЕЦЫ ЛЕНИНГРАДСКОГО АНДЕГРАУНДА: ДМИТРИЙ ШАГИН КАК ТВОРЕЦ И ТВОРЕНИЕ В КНИГЕ ВЛАДИМИРА ШИНКАРЕВА «МИТЬКИ»

Тогда же в моей жизни начались занятия волшебным искусством двухгитарного плетения. Тебе открывается, как много ты можешь, когда играешь на гитаре с кем-нибудь вдвоем, и то, на что вы способны вместе, — еще на порядок больше. Потом ты добавляешь и других музыкантов. В этом есть что-то приятно обволакивающее и возвышающее — находиться в компании людей, которые заняты совместным музицированием. Сказочный маленький мир, который неуязвим для окружающего.

Кит Ричардс. Жизнь (2010)[42]

Вот хитрейшие просто давно положили на все,

Налепив быстро мягкий мирок на привычных их телу костях,

Лишь смеются над нами, погрязшими в глупых страстях.

Им давно наплевать на любое твое и мое.

Я получил эту роль. Мне выпал счастливый билет.

Юрий Шевчук (1988)

Дмитрий Шагин и Владимир Шинкарев, которые символически считаются основателями группы «Митьки», известны своими нарочито противоречивыми высказываниями и лукавой, уклончивой риторикой. Вот типичный пассаж из первой шинкаревской книги о движении (глава «Митьки и эпоха НТР»): «Как митьки относятся к прогрессу? Мне приятно констатировать, что митьки и в этом вопросе занимают самую мудрую позицию: они никак к нему не относятся»[43]. Оба художника как будто не случайно живут именно на сравнительно малолюдном, похожем на перепутье Васильевском острове: этот район Петербурга обладает сразу многими, подчас размытыми историческими идентичностями. Расположенный в дельте Невы, на карте остров напоминает формой арктический шельфовый мыс, зажатый среди тающих льдов. Беспорядочная застройка одной оконечности острова зданиями XVIII века сменяется прямоугольной планировкой, которая соответствует первоначально задуманной, однако не осуществленной системе каналов. Разрабатывая в 1716 году градостроительный план совместно с итальянским архитектором Доменико Трезини, Петр I предполагал отвести Васильевскому острову роль главного порта и укрепленного правительственного редута, однако с годами идея сделать остров административным нервным центром Российской империи была оставлена. Вместо этого на острове появились тихие жилые кварталы для среднего и рабочего класса, а также научные учреждения (в частности, здание Академии наук), которыми он славится сегодня.

О «Митьках» в Петербурге напоминают многие места (так, в квартире дома по адресу канал Грибоедова, 70 состоялась в 1984 году несанкционированная выставка их картин), но есть одно, которое навевает особенно сильную ассоциацию с движением, невзирая на отсутствие прямой связи с его историей. Фасад здания Российской академии художеств, расположенного неподалеку от Стрелки Васильевского острова, фланкируют два сфинкса XIV века до нашей эры, вывезенные с Ближнего Востока. В контексте окружающего пространства их лица, представляющие собой портретные изображения фараона XVIII династии Аменхотепа III в разное время жизни, производят странное впечатление. Российское правительство приобрело сфинксов у египетского в 1832 году; Николай I распорядился установить их перед тогдашней Императорской Академией художеств, в советское время переименованной в Ленинградский институт живописи, скульптуры и архитектуры имени Репина. Вместо того чтобы установить изваяния спиной к фасаду Академии, их поставили лицом друг к другу, словно нарочно желая придать им необычное расположение. На выщербленном худом лице сфинкса с головой бородатого молодого мужчины застыло загадочное бесстрастное выражение; другой сфинкс, тоже с бородой, изображает мужчину постарше, с полным лицом и блуждающей на толстых губах улыбкой. Скульптуры контрастируют и друг с другом, и с внушительным фасадом Академии, отвлекая внимание зрителя от здания, которое призваны украшать.

Подобно этим статуям, «Митьки» представляют собой культурно инородные тела, «пересаженные» в жизнь современных российских институций. Выходцев из группы все чаще приглашают на официальные мероприятия, куда для них было бы немыслимым попасть в советское время; среди таких событий — специально посвященная «Митькам» церемония в рамках торжеств по случаю трехсотлетия основания города в 2003 году. Художников «апроприировали» и поместили, точно сфинксов перед Академией, рядом с символами официальной культуры, которая теперь рассматривает их, никак с ней прежде не связанных, в качестве парадоксальных реликтов, указывающих на преемственность разных форм имперского величия. В 1960–1980-е годы почти все «митьки» получили художественное образование, но не в Академии, которая вот уже более двух веков сохраняет завидно прочную репутацию учреждения с очень строгим отбором и консервативными эстетическими принципами. В учебных заведениях и неформальных объединениях, где обучались «митьки», на художественные традиции смотрели гораздо шире; таковы, в частности, Ленинградское высшее художественно-промышленное училище имени В. И. Мухиной и Товарищество экспериментального изобразительного искусства (ТЭИИ). Конечно, «Митьки» были не первыми российскими художниками, нападавшими на ценности Академии. Еще русские передвижники восставали в конце XIX века против неоклассической эстетики тогда еще Императорской Академии художеств, демонстративно подражая энергичному бунту французских импрессионистов против эстетики Салона. «Митьки» причисляют себя к контркультурной традиции, для которой принципиально важны импровизация, открытость и отказ от единой эстетической идеологии. Неудивительно поэтому, что они считают себя в равной степени наследниками Сезанна и русских передвижников. За тридцать лет литературной деятельности (учитывая тексты явно мемуарного характера) «Митьки» сумели выстроить собственную гетерогенную творческую родословную, эклектичность которой противостоит мертвящим идеалам неоклассического изобразительного искусства и заданных иконографических традиций[44]. В то же время исключительный нонконформизм «Митьков», их открыто бунтарская позиция «симпатичного раздолбайства», олицетворяемого Шагиным (это выражение Шинкарева из книги 2010 года явно перекликается с его же характеристикой Шагина как «симпатичного шалопая» [1984][45]), стали почвой, на которой выросло движение. «Митьки» всегда упорно стремились заложить собственную традицию, которая предполагала бы (подобно напоминающим о колониализме сфинксам на Университетской набережной) взгляд художников друг на друга, а не на вход в Академию. Их подчеркнутая приверженность идее групповой обособленности свидетельствует о стремлении к творческому самоопределению, проникнутому политическим протестом хотя бы по духу.

Однако сегодня почти все «митьки» с готовностью и долей сожаления признают, что превратились в свой собственный «именной бренд», подрывающий их изначальное представление о себе как о союзе художников-нонконформистов. Сдержанная ирония и дерзкий абсурдизм картин и текстов Шинкарева резко контрастируют с живописным «фовизмом» и по-фальстафовски компанейским имиджем Шагина. Уже в 1984 году Шинкарев отмечал противоречивость собирательного образа типичного «митька», прототипом которого послужил публичный образ Дмитрия Шагина: «лик митька разнообразен», он соединяет в себе черты Гамлета, Фальстафа и неотесанного, трагически пассивного русского крестьянина Антона Горемыки[46]. В своих литературных текстах о «Митьках», писавшихся с середины 1980-х годов до настоящего времени, Шинкарев особо подчеркивает тот факт, что Дмитрий Шагин всегда относился к своему публичному образу как тщательно продуманному конструкту, а потому в разных аспектах его поведения можно усмотреть смешение русских архетипов с шекспировскими[47]. Отдельные черты поведения Шагина в реальной жизни (прежде всего его талант к саморекламе, с некоторых пор находящий выражение в совместных гастролях с журналистом и ветераном рок-музыки Владимиром Рекшаном в составе музыкального ансамбля «Рекшагин») соответствуют словам Шинкарева, который описывает собрата как неугомонного и несколько самовлюбленного трикстера. Подобно чуткому к вопросам власти шекспировскому буффону, Шагин чрезвычайно общителен и вместе с тем хитер. Хотя принц Хел, заменяющий Фальстафу сына, снисходительно называет своего подданного «ватной подкладкой» («Генрих IV, часть 1», II.iv, 326–327), в минуты непринужденного общения тот не отрицает своих сомнительных мотивов, считая их естественными для «очень представительного, уверяю тебя, мужчины, хотя и несколько дородного; взгляд у него веселый, глаза приятные», который не брезгует и легким, пусть и все равно свидетельствующим о «безнравственном поведении», обманом («Генрих IV, часть 1», II.iii, 422–423, 427)[48]. В определенном смысле можно рассматривать Шинкарева и Шагина как воплощение трагической и комической сторон «митьковского» подхода к сложной, но вместе с тем абсурдной советской действительности; как две театральные маски, скорбную и радостную, в контексте города, сама архитектура которого рождает ощущение своеобразного театра под открытым небом[49]. Однако дружбу двух художников, как и отношения принца Хела и Фальстафа, пронизывает вопрос о власти и авторитете, о распределении ролей мэтра и ученика, родительской фигуры и подопечного. Подобно сфинксам перед Академией, Шагин и Шинкарев словно олицетворяют две разные стадии развития одного и того же человека.

Хроника их дружбы изобилует вариациями на темы двойничества, обмана, «несходного сходства» двух неидентичных близнецов. История этих особых, полярных взаимоотношений двух людей в общей канве истории арт-группы как будто предлагает нам задуматься о продуктивной двойственности дружбы, о том, как различия и разногласия могут оборачиваться плодотворным сотрудничеством. Тесные, богатые анекдотами отношения Шагина и Шинкарева, а также пестрая совокупность их текстов и картин являют нам особую модель партнерства. Поразительна, в частности, взаимная асимметрия их творческой деятельности. Рядом с внушительным корпусом смелых модернистских текстов Шинкарева, многочисленных и многогранных, небольшое литературное наследие Шагина, почти полностью состоящее из шутливых стихов, рассчитанных на музыкальное сопровождение и выпущенных в виде сборника в 2002 году, кажется совсем крошечным, словно тусклая лампочка в парадной, теряющаяся в ярком свете уличного фонаря. И наоборот, в области живописи и графики Шагин оказывается плодовитее склонного к перфекционизму Шинкарева, избегающего в своих полотнах размашистых «мультяшных» линий, характерных для живописной манеры Шагина, которая напоминает технику французского художника-экспрессиониста Жоржа Руо, стремившегося к размыванию стилистических границ. Смелая, нарочито небрежная манера, в которой выполнены литографии Руо, идет вразрез с общепринятой в то время гравировальной техникой, вызывая ассоциации скорее с гуашью. Нечто подобное мы видим и на картинах Шагина: будучи написаны маслом, они производят впечатление непосредственности, более характерной для акварельной живописи с ее накладываемыми друг поверх друга прозрачными слоями краски. Ввиду разительного несходства как темпераментов, так и творческого подхода Шинкарев и Шагин всегда выступали не столько друзьями, сколько партнерами с разным личным и художественным стилем.

Эта непохожая пара, которую можно было бы назвать «мерцающими близнецами» движения (уподобив Шинкарева и Шагина Мику Джаггеру и Киту Ричардсу), воплощающими две очень разные модели мужественности, «денди» и «неотесанного мужика», перекликается с василеостровскими изваяниями сфинксов: того, что хранит таинственную непроницаемость, и того, что загадочно улыбается своими полными губами, намекающими на гендерную неоднозначность, которая всегда была отличительной чертой ведущего вокалиста «The Rolling Stones». Шинкарев и Шагин заставляют нас взглянуть на совместное творчество как на место схождения асимметричных сил, причем Шагин, как правило, выступает в роли «неотесанного» партнера, чье самовыражение осуществляется на невербальном уровне. Шагин подобен Ричардсу рядом с «Джаггером» — Шинкаревым. Последний играет роль «фронтмена» группы, который уверенно и членораздельно пропагандирует ее идеи, облекая в слова внерациональное, невербальное «митьковское» творчество (изобразительное и музыкальное). В отчете о концерте «The Rolling Stones» 1972 года один журналист описывает Ричардса как «порождение кошмаров Джаггера», «злого двойника или брата, которому формальный лидер неизменно уступает» в производстве «звука, какого нельзя добиться при помощи одних лишь энергии и разума»[50]. Кроме того, эта артистическая дихотомия выступает неожиданным залогом гетерогенности внутри группы, своеобразным выпускным клапаном, предохраняющим от напора косного конформизма и изоморфной одинаковости. В автобиографии 2010 года сам Ричардс описывает свои отношения с Джаггером как совместную работу двух «плетельщиков», на чьих общих выступлениях «дирижера тоже нет»[51]. Этот принцип взаимодействия двух непохожих артистов во многом применим и к сотрудничеству Шагина и Шинкарева в первые годы существования группы. Указанная парадигма совместного труда резко отклоняется от советского идеала групповой идентичности как коллективистской массы идентичных ячеек; не согласуется она и с дореволюционной славянофильской моделью соборности, к которой нередко обращаются современные русские националисты. Идея соборности предполагает самозабвенное растворение личности в коллективе. Дружеский союз Шагина и Шинкарева, стоящий у истоков движения, сознательно упивается расщеплением единого субъекта на разные ипостаси, создавая условия, при которых становится возможным сосуществование множества несоизмеримых идентичностей в рамках одной и той же группы. Одним из наиболее ярких изображений такой модели продуктивной асимметрии в рок-музыке стал фильм Дональда Кэммелла и Николаса Роуга «Представление» (1970), где Джаггер играет поп-идола, меняющегося личностями (частичная перекличка с «Тайным сообщником» Джозефа Конрада) с лондонским гангстером в исполнении Джеймса Фокса. Как мы увидим в следующей главе, «Человек, который упал на Землю», более поздний фильм Роуга с еще одной поп-звездой (Дэвидом Боуи) в главной роли, заметно повлиял на изложенную Шинкаревым групповую мифологию «Митьков».

Подчеркнутая театрализация этого существующего внутри группы напряжения важна для «Митьков» не меньше, нежели собственно тексты, картины, гравюры и фильмы. Недаром Шинкарев определяет типичного «митька» как «художника поведения в мире», чьи действия служат «карнавализации жизни»[52]. Однако он обходит молчанием тот факт, что и Шагин (в публичных выступлениях, текстах и полотнах) не меньше, чем он сам, поглощен этой ролью художника — увлеченного документалиста, смысл работ которого раскрывается в полной мере лишь тогда, когда автор их комментирует. Помимо прочего, и Шинкарев, и Шагин разделяют убеждение, что поведение художника — это часть его искусства. Оба решительно отвергают представление о «чистом» произведении искусства, говорящем исключительно о самом себе. С точки зрения обоих «митьков», комментарий художника и подаваемая в свободной игровой форме метакритика принципиально важны для понимания любых картин и публичных актов. В интервью 2013 года Шагин сказал: «Мы [„Митьки“] просто хотим улучшить мир»[53]. В той же беседе он провел близкую параллель между художниками своего поколения, чья карьера началась в пьянящую эпоху гласности конца 1980-х годов, и феминистической арт-группой «Pussy Riot». При всех своих эстетических и идеологических различиях, а также при всем несходстве характеров оба — и Шинкарев, и Шагин — приписывают художественным объектам перформативное измерение, а публичные акты, наоборот, считают подчиненными композиционным принципам живописи. В книге «Конец митьков» (2010) Шинкарев отмечает, что сленг и эксцентричное поведение «митьков» проистекали не из настоящего «косноязычия» или «примитивности понятийного аппарата», а скорее из «великого совершенства, так похожего на несовершенство». В свое время, говорит Шинкарев, искусно сконструированный «митьковский» образ жизни стал воплощением открытости и простоты, напоминающих композиционный лаконизм поздних гравюр и рисунков французского художника XIX века Оноре Домье[54]. Как мы увидим впоследствии, разрыв двух «митьков» быстро оформился в самостоятельный акт постмодернистского протеста.

Явный раскол в творческом тандеме произошел во время перерыва в совместной деятельности группы. В марте 2008 года Шинкарев объявил, что объединение «Митьки», одним из зачинателей которого в середине 1980-х годов выступил он сам, себя исчерпало. Об этом он сказал в ряде неформальных пресс-конференций для российских интернет-изданий. По объему «Конец митьков» в три раза превышает предыдущую книгу Шинкарева и может с полным основанием рассматриваться как продолжение манифеста группы. Безусловно, из двух главных шинкаревских текстов именно «Конец митьков» носит наиболее полемический характер. Новая книга представляет собой увлекательное собрание заметок о разложении и упадке, явившихся результатом соединения личного тщеславия с меркантильными соображениями. Это сочетание вполне соответствует экономическому прагматизму постсоветской России, перешедшей от неприкрытого социал-дарвинизма ельцинской эпохи к гибридной парадигме государственного свободного рынка при Медведеве и Путине. Во второй шинкаревской книге присутствуют все риторические украшения, встречающиеся в «Митьках» 1986 года: здесь и фрагменты абсурдистской драмы из жизни «шалопаев» и «клошаров» позднего советского времени; и череда лукавых пародий на такие несопоставимые жанры, как детская поэзия и юнгианское литературоведение; и характерный для «Митьков» шутливый «научно-антропологический» стиль обращения к широкой публике. Как и в «Митьках», все эти элементы связываются воедино путем обсуждения изменчивых личных отношений между участниками группы; сплетня, так сказать, из приема превратилась в метод, став инструментом интерпретации, опирающимся на эстетику постмодернизма, которую Фредрик Джеймисон определяет как «трансформацию реальности в образы и фрагментацию времени в серию воспринимаемых настоящих»[55]. Вторая книга Шинкарева — пестрое собрание культурологических анализов, политических комментариев, воспоминаний и театрализованного сведения счетов — поражает остротой моральной критики и эксцентричностью отступлений. Шинкарев пишет, что как «мифическое массовое молодежное движение» «митьки с маленькой буквы и без кавычек» подобны «платоновским идеям, эйдосам, никогда не кончатся, не заболеют и не умрут»[56]. «Конец митьков» можно рассматривать и как пространную «надгробную речь», шинкаревское «прощальное слово» о движении, презревшем собственный основополагающий принцип — рассматривать молодость и бунт в качестве составляющих искусственного «имиджа», и как работу, эстетически близкую к кэмпу, который Сьюзен Зонтаг называет «растворителем моральности». В то же время такая искусственность, пишет Зонтаг в известном эссе «Заметки о кэмпе», если и не является потенциальной почвой для развития движения, то обладает убедительностью. Среди прочего «кэмп есть вид извращения, при котором используют цветистую манерность для того, чтобы породить двойную интерпретацию; жесты наполнены двойственностью, остроумное значение для cognoscenti и другое, более безличное, для всех остальных»[57]. От Шинкарева не ускользает тот факт, что разглашение им секретов группы и их истолкование ее участниками рождают по меньшей мере тщеславное убеждение в собственной способности поколебать власть когнитивной элиты. Утверждая, что «митьки <…> никого не хотят победить… Они всегда будут в говнище, в проигрыше… (шепотом) И этим они завоюют мир»[58], Шагин — и как персонаж шинкаревского творчества, и как собственная литературная маска — подчеркивает этот парадоксальный прозелитизм.

Выпустив «Конец митьков», Шинкарев окончательно возвестил о роспуске движения. Однако за этим заявлением крылось другое, вполне конкретное намерение: Шинкарев хотел отмежеваться от творчества Дмитрия Шагина, чрезвычайно преуспевшего в деле саморекламы и все увереннее притязавшего на роль единоличного основоположника движения. «Раздельное» сотрудничество Шинкарева и Шагина и сама неслиянная, будто вода и масло, природа их отношений хорошо видны уже из документов, относящихся к начальному этапу существования «Митьков» и как арт-группы, и как молодежного движения. Конечно, борьба двух художников за право публично представлять «митьковский бренд» созвучна игровому конфронтационному отношению группы к большому миру. Пожалуй, самый важный аспект этого спора — та роль катализатора, которую «Митьки» (1984–1985) Шинкарева сыграли в образовании и движения, и художественного круга. Искусствовед Любовь Гуревич убедительно показала романные достоинства шинкаревского текста. Одно дело не соглашаться с публичными утверждениями человека, послужившего прототипом персонажа вашего произведения, и совсем другое — пытаться вычеркнуть эти высказывания из истории движения, особенно учитывая то обстоятельство, что для упомянутого движения текст этот выступил очевидным vade mecum. Такой быстро обретающий аудиторию текст, как «Митьки», нельзя отменить или эффективным образом переделать: он уже успел запечатлеться в умах читателей. Один из возможных способов внести хотя бы некоторые изменения в ставшее популярным произведение, позволяющий по-новому расставить акценты между персонажами и деталями повествования и, соответственно, представить их в более критическом свете, использовал в «Дон Кихоте» Сервантес: нужно добавить нечто таким образом, чтобы противоречивая фигура протагониста оказалась помещена в метанарративную перспективу. Именно так и поступил Шинкарев, выпустив «Конец митьков»: это продолжение и завершение романа, написанного четвертью века ранее. Но если это так, возникает вопрос: где именно проходит главный нерв романного сюжета?

Ответ на этот вопрос будет дан на более позднем этапе нашего обсуждения. Сама по себе первая книга Шинкарева о «Митьках» во многом напоминает неоконченное произведение. Однако уже из нее явствует, что автор понимает «Митьков» как непрерывно развивающийся, а быть может, и совершенствующийся проект. С учетом всех многочисленных приложений первая книга создавалась на протяжении тринадцати лет, с 1984 по 1997 год, в двух разных странах. Подобно многим сооснователям молодежных объединений, будь то движение или музыкальная группа, в «Конце митьков» Шинкарев выражает обеспокоенность идеологической кооптацией и коммерциализацией. С ретроспективной точки зрения Шинкарева, появление «Митьков» в их изначальном виде позволяет нам датировать первые шаги постмодернизма в России по меньшей мере семью годами ранее распада Советского Союза. В сущности, взгляд Дмитрия Шагина на «Митьков» как на продаваемый «бренд» или ярлык подрывает предшествующую творческую практику движения, которая предполагала трансформацию идеологических артефактов, таких как сталинский культ личности, в театрализованные абсурдистские представления[59]. В этом и других местах новой книги Шинкарев вводит принципиальную и несколько неожиданную оппозицию между коммодификацией (во всех ее формах и на разных этапах развития) и самим постмодернизмом. В присущей ему своеобразной иронической манере художник рассматривает постмодернизм как помеху и для товарного фетишизма, и для культа потребления. Разве вы не видите, вопрошает он, что это мертвые, производимые ad infinitum отходы эксплуатируемого труда, а вовсе не волшебный залог целостности расколотого «я»? Повторно воспроизводимый объект утрачивает свою магию и статус вожделенного товара. Постмодернистский проект указывает на возможность демократизации, при которой статус и ценность личности уже не измеряются собственностью.

Шинкарев пишет в «Конце митьков», что «живопись митьков состоит из повторов»; нередко «даже на выставке висят оригинал и несколько повторов»[60]. По словам автора, тем самым художники стремились установить контакт с публикой, желающей увидеть конкретную картину, однако не умеющей отличить авторский вариант от заветного оригинала. Подобные легкие вариации придают серии повторов «тонкий ритм». И хотя «перекопии» создаются не ради самого этого ритма, они позволяют приобщиться к опыту повторения в том смысле, в каком его понимает Жиль Делез, для которого «неустанно повторять — значит использовать упущенные шансы»[61]. Можно добавить, что Шинкарев предлагает здесь оригинальный синтез двух разных концепций постмодернизма, которые, согласно распространенному представлению, друг другу противоречат. Шинкарев показывает, что теория постмодернизма и сама представляет собой пастиш и, следовательно, является не более истинной и реальной, чем артефакты, которые она подвергает децентрации и тривиализации. Читая «Конец митьков», мы наблюдаем «неуклюжее», спонтанное сближение идей в контексте публичной сферы; видим, как выдвинутая Делезом и Гваттари модель культуры как децентрированной ризоматической сети превращается в генератор бодрийяровских симулякров, который, в свою очередь, преобразуется в источник катализаторов лиотаровской эйфории, вызванной ниспровержением господствующих эпистемологий. Шагин в этой новой книге предстает неким демоническим хип-хоп-артистом, «микширующим» заимствованные из чужих произведений «семплы» в постмодернистском ключе, однако без характерных для постмодернизма продуктивной иронии и здоровой насмешливости[62]. В первой части «Митьков», созданной в 1984 году, Шинкарев описывает Шагина в пародийно-эпическом шутливом тоне: «как и всякий правофланговый активист массового молодежного движения, Дмитрий Шагин терпит конфликт с обществом»[63]. Иными словами, Шагин предстает лишь одним из многих деятелей движения, отошедшего от главного нарратива страны, где родились и выросли его участники. Словно желая уверить читателя, что движение отнюдь не определяется, выражаясь словами Жана Бодрийяра, «дефинитивным кодом, ничтожными терминалами которого являемся мы», в следующей части (1985) Шинкарев пишет: «движение митьков вовсе не предполагает обезлички и унификации выразительных средств: будучи митьком, ты вовсе не должен мимикрировать к Дмитрию Шагину»[64]. А в «Конце митьков» более явно выражен бодрийяровский «неразборчивый террор контроля, террор дефинитивного кода», при котором полное отсутствие сдерживающих факторов приводит к ситуации, когда «мы» уже «не играем, а упромысливаем движение митьков»[65]. Во многом перекликаясь с деятельностью французских ситуационистов, творчество «Митьков» в идеале предполагает форму игры, направляемой определенными руководящими принципами, которые призваны подчеркивать перформативные и художественные аспекты бунта; такая «игра» носит ритуализованный характер и выражает здоровый скепсис относительно истинных возможностей спонтанного действия в условиях бодрийяровского «трансфинитного мира симуляции»[66]. Помимо чрезвычайного эклектизма в выборе источников (среди которых, в частности, постструктурализм, буддистские священные тексты, американская и российская популярная культура), обе книги Шинкарева — «Митьки» и «Конец митьков» — объединяет страх перед искушением антидемократическими импульсами, возникающими внутри массовых движений.

Для Шинкарева, как будет показано, драма распада чистых «митьковских» идеалов разворачивается в общем для них с Шагиным творческом контексте. Вне всякого сомнения, меланхолический взгляд на течение времени — и на постепенное развращение многих при переходе из интимного мира социального, политического или художественного кружка в публичную сферу — это тема, отчетливо выраженная в раннем коллективном творчестве «Митьков». Так, стихотворение Дмитрия Шагина «Икарушка» (1984) представляет собой размышление о картине Питера Брейгеля Старшего «Падение Икара», беззастенчиво заимствующее строфу из «Музея изящных искусств» У. Х. Одена. Используя интонацию и образность, напоминающие о поэзии А. Э. Хаусмана и Зигфрида Сассуна с их элегическими описаниями молодого (возможно, совсем еще юного) героя, трагически гибнущего во цвете лет, Шагин рисует картину отчуждения, рассчитанную на отклик целевой аудитории — ленинградского богемного андеграунда, вместе с тем намекая на человеческую цену продолжающейся войны в Афганистане:

Все жируют спокойно с душой.

Хорошо им, и людям и птицам.

Только издали всплеск небольшой

Мужичок-землепашец услышал.

Богоносцу плевать на Икарушки вой —

Он ведь занят важной работой.

Солнце дарит земле полуденный зной,

Кораблюшка плывет за деньгой.

А у Икарушки бедного,

Всеми братками забытого,

Одни только белые ножки торчат

Из холодной зеленой воды[67].

(Шагин. Икарушка)

Шагину чужда та почти ледяная холодность, с какой описывает роковое падение Икара Оден:

In Breughel’s Icarus, for instance: how everything turns away

Quite leisurely from the disaster; the ploughman may

Have heard the splash, the forsaken cry,

But for him it was not an important failure; the sun shone

As it had to on the white legs disappearing into the green

Water; and the expensive delicate ship that must have seen

Something amazing, a boy falling out of the sky,

had somewhere to get to and sailed calmly on[68].

(У. Х. Оден. Музей изящных искусств)

Одним из достоинств «Митьков» как движения была их способность иронически переосмыслять разные литературные жанры, например советскую детскую поэзию. В шагинском стихотворении слышится мучительная горечь, рожденная социальной аномией и безвременной гибелью молодого человека. В главе «Митьков» 1985 года Шинкарев называет это стихотворение основополагающим для движения по крайней мере в двух отношениях. Во-первых, выраженное в тексте (опубликованном лишь после распада СССР) острое чувство аномии и изоляции отражает «митьковское» самосознание социальных и политических аутсайдеров. Во-вторых, цитаты из стихотворения превратились в абсурдистские формулы повседневного общения художников, не предполагающие непосредственной логической связи с предметом разговора; например, на вопрос «как дела?» отвечали «одни только белые ножки торчат». Подобные неочевидные реплики, восходящие к определенному нарративу, отчасти компенсировали поверхностность и банальность обыденных форм коммуникации. Принципиально важно здесь осознание чужой инаковости даже внутри самой группы. Делая иконографию брейгелевского полотна составляющей «митьковской» мифологии, Шинкарев вместе с тем подчеркивает, что поглощенность этой картиной — особенность именно Шагина, а не самого Шинкарева или других участников группы. В главе «Митьков» 1985 года Шинкарев иронически передает слова Александра Флоренского, заметившего однажды, что Шагин пересказал ему сюжет картины так, как если бы все произошло пять минут назад[69].

Широко представленный в обеих шинкаревских книгах о «Митьках» жанр сплетни — слегка сардонического или явно насмешливого рассказа, передаваемого из вторых или третьих рук, — облекается в форму динамичного словесного пастиша, соответствующего контрапунктному звучанию обычной речи этих собеседников. Особенно важную роль играет здесь шинкаревское убеждение в полифонической природе групповой динамики, и впоследствии мы рассмотрим вытекающие отсюда демократические следствия. Задумчивая печаль шагинской эмоциональной переделки оденовского стихотворения резко контрастирует с явным отказом самого Одена от проведения каких-либо параллелей между картиной и чувствами посетителя музея. «Крадя» чужой поэтический материал, Шагин настаивает на нарциссическом отождествлении, используя собственные впечатления от Брейгеля и Одена лишь в качестве повода для размышления об абсурдном характере (нередко очевидной) невротической фиксации. Учитывая отсутствие указаний на источники «краденого» стихотворения в главе «Митьков» 1985 года, можно сказать, что Шинкарев открыто входит с Шагиным «в долю». В том же месте книги Шинкарев указывает, что другая фраза стихотворения («все жируют спокойно с душой») — это отзвук выразительной реплики из советского детективного телевизионного фильма «Место встречи изменить нельзя»: «У Васи Векшина две сестрички остались, а бандит где-то ходит по земле, жирует, сволочь…»[70]. Превращая шагинское стихотворение в «вирусный мем» среди участников движения (в своей работе о поэзии Осипа Мандельштама Омри Ронен называет это явление «лексическим повтором»[71], порождающим чрезвычайно разнообразные смыслы вопреки очевидной логике), Шинкарев предлагает задуматься о пересечении одного текста с целым множеством других. Он словно желает сказать: у текста Шагина нет единственного определенного источника — литературного, живописного или кинематографического.

Отсюда видно, что Шинкарев уже в 1985 году осознавал плодотворность постмодернизма как творческой практики (проявлениями которой выступают стратагемы повтора, словесного коллажа и агрессивной деконтекстуализации) на стыке изобразительного искусства и литературы. Можно утверждать, что в приведенном выше стихотворении, заимствующем «семплы» из Одена, обнаруживаются черты постмодернизма, перечисленные Борисом Гройсом: «игра с цитатами, „полистилистика“, ретроспективность, ирония и „карнавальность“»; в данном случае они служат выражению желания, направленного на другого (прекрасного гибнущего юношу) и по той или иной причине невыразимого иными средствами[72]. «Конец митьков» — первый текст из написанных самими «Митьками» или им посвященных, где признается факт заимствования Шагиным строк из оденовского «Музея изящных искусств». С точки зрения Шинкарева, эта «кража» стала проявлением творческой находчивости: «Митя, молодец, не поленился почитать и выписал оттуда печальное стихотворение У. Х. Одена „Музей изящных искусств“, прибавив к существительным ласкательные окончания»[73]. Однако в своей первой книге о «Митьках» Шинкарев и сам допускает пародийную «подтасовку», утверждая, что его рассуждения о шагинской поэзии основаны на очерке Александра Флоренского «Митьки и культура». Такого очерка не существует. «Борхесовская» отсылка к полностью вымышленной экстравагантной ученой интерпретации призвана напомнить читателю еще об одном основателе группы помимо тех двух участников, которые чаще всего с ней ассоциируются. Мы слышим индивидуализированный голос рассказчика, чьи страстная увлеченность повествованием и мягкая насмешливость разительно отличаются от склонности самого Шинкарева к составлению наукообразных перечней, фрагментарным наблюдениям и иронии, подчас весьма едкой. Этот воображаемый Флоренский не может обсуждать вопросы эстетики, не сбиваясь на многословные рассуждения на житейские темы. В конечном счете «Митьки» представляют собой собрание разных людей и точек зрения, объединяемых лишь недолгой игрой в простодушие. Самого себя и Шагина Шинкарев выводит виртуозными творцами литературных миров, при этом то умалчивая об источниках, то упоминая несуществующие. Скрытый эротизм оденовского стихотворения становится более явным в тексте Шагина, соединяющем «полистилистический» словесный коллаж с острым гомосоциальным желанием.

В «Конце митьков» Шинкарев рассматривает синтез коллажа, текстуальных повторов (в данном случае — оденовского экфрастического описания картины Брейгеля и эмоционального порыва как пример такого постмодернизма, который восстает против идеи любого единоличного присвоения художественной группы). «Грамотный митек», пишет Шинкарев, понимает, что постмодернизм продолжает процветать в пространстве современной российской культуры, где разнородные явления уживаются бок о бок; «так что, если кто морду воротит от тысячекратного повторения чужой шутки — от бескультурья это, от незнания». В заключение Шинкарев делает важную оговорку: вся эта аргументация правомерна лишь в том случае, если «митек» «зачем-то хочет считаться постмодернистом»[74]. Иными словами, оставаться открытым к постмодернистскому режиму важнее, нежели становиться его поборником. Подводя итог деятельности группы, Шинкарев характеризует «Митьков» как молодежное движение, преданное идее аполитичности и потому подчеркнуто отстраняющееся от любых партий, политических философий, идеологий, культов личности и даже художественных направлений.

И в «Митьках», и в «Конце митьков» Шинкарев пишет о шагинском плагиате стихотворения Одена (вошедшего в сборник поэзии англоязычных стран, распространявшийся культурным центром при американском консульстве в Ленинграде) как о постмодернистском спектакле копирования, ярком примере упразднения литературной собственности. Оден написал свой текст в 1938 году, накануне немецкого вторжения в Чехословакию. Стихотворение вызывает, помимо прочего, отчетливую ассоциацию с прогулкой по музею в компании несколько назойливого экскурсовода, всеми силами старающегося заставить равнодушных посетителей живо проникнуться картиной. Один исследователь указал на возможность отождествления говорящего с пахарем, чье призвание и специфика труда, в дальнейших плодах которого нельзя быть уверенным, напоминают работу самого поэта[75]. Присваивая оденовский текст и расставляя собственные акценты, Шагин меняет образ «землепашца» — делает его одним из ограниченных приверженцев нормативности, чье равнодушие или враждебность к тем, кто на них не похож, и приблизили гибель Икара. Любопытно, что, хотя Шинкарев обвиняет Шагина, притязающего на роль единоличного основателя движения, в интеллектуальном воровстве, в случае с рассматриваемым текстом он от такой критики воздерживается. «Икарушку» он оценивает как одно из лучших шагинских стихотворений, невзирая на сокрытый факт использования чужого текста (причем Шагин якобы посчитал автора малоизвестным английским или американским молодым поэтом). В «Конце митьков» Дмитрий Шагин представлен виртуозным художником-постмодернистом, чье умение изобретательно преобразовывать чужие произведения в собственных целях оборачивается продуманной стратегией апроприации. Отсюда нам предлагается извлечь урок: ни один человек — или группа людей — не может заявлять свои права на других.

Впрочем, автор «Конца митьков» явно стремится заявить о собственных правах на групповое наследие; в частности, он настаивает, что свое название «Митьки» получили благодаря не самому Шагину, а первой шинкаревской книге о движении[76]. Иными словами, Шагин как часть арт-группы — это прежде всего создание Владимира Шинкарева, который обращается с его текстами и картинами точно так же, как сам Шагин с поэзией Одена, то есть как с территорией, где другие художники вольны беспрепятственно заимствовать тот или иной персонаж для собственного творчества. Истинная личность Дмитрия Шагина в данном случае неважна, она не присутствует ни «здесь», в шинкаревской России, ни «там», на космополитическом христианском Западе Одена. В своем эксцентричном «переводе» зарубежного поэта Шагин создает собственную версию как самого текста, так и описанной в нем картины, которую российская аудитория, никогда не видевшая этого полотна в музее, заведомо воспринимала как нечто далекое и туманное. Рассуждая о шагинской литературной «клептомании» в целом, в другом месте книги Шинкарев отмечает, что заимствования из творчества таких поэтов, как Ольга Флоренская и Роальд Мандельштам, будучи включены в шагинскую «обывательскую» литературу, порой рождали «сильную, осмысленную фразу», «чеканный ритм»[77]. В «Конце митьков» Шинкарев рассказывает прежде всего историю создания того или иного произведения, позволяя нам, выражаясь словами русского формалиста Виктора Шкловского, «пережить деланье вещи», а не само «сделанное»[78].

При этом Шагин и Шинкарев, повторим, предстают двойниками друг друга; их ревнивые притязания на разные части «митьковского» наследия описываются в нарративе, чей полемический характер нивелируется чувством, которое Шкловский называет присущим любому художественному тексту «ощущением несовпадения при сходстве»[79]. Взаимодействие двух этих фигур заставляет вспомнить о характерных для драмы абсурда дисфункциональных парах: такие персонажи состоят во взаимно напряженных отношениях и то и дело спорят друг с другом в ситуациях явного остранения. При чтении шинкаревской хроники вспоминается прежде всего обмен репликами между Эстрагоном и Владимиром — персонажами пьесы Сэмюела Беккета «В ожидании Годо»:

Эстрагон. Возможно. Помню карту Палестины. Цветную. Очень красивую. Мертвое море бледно-голубое. От одного взгляда на него пить хотелось. Я мечтал: вот там мы проведем медовый месяц. Будем плавать. Будем счастливы.

Владимир. Тебе надо было быть поэтом[80].

Указанный подтекст обеих книг о «Митьках» дополнительно подчеркивается наличием в пьесе Беккета тезки Шинкарева, равно как и тем, что представление Эстрагона о Святой земле соответствует богатой сине-зелеными оттенками палитре шагинских картин, а также мечте уплыть из России по морю, выступающей одним из лейтмотивов шагинской поэзии. Шагин и Шинкарев не только и не столько деятели движения, сколько персонажи прозы последнего, литературное воплощение идеи партнерства как разладившейся дружбы, напоминающей распавшийся брак. Шинкарев видит в Шагине скорее виртуозного перформансиста, нежели хорошего профессионального живописца. А что такое художник-постмодернист, как не поэт, создающий словесные артефакты и сопутствующие им художественные жесты, творец, если воспользоваться словами Шинкарева, «долгого концептуального хеппенинга» в исполнении «массового молодежного движения», противопоставляемый таким претендующим на «высокое актуальное искусство» перформансистам, как московские концептуалисты или (можно добавить) Марина Абрамович?

Мы наблюдаем здесь перевернутую дихотомию «разговорчивого» и «неразговорчивого» артистов, характерную для рок-музыки (в западной популярной музыке представленную такими парами, как Джаггер и Ричардс или Дэвид Боуи и гитарист Мик Ронсон периода альбома «Hunky Dory» и Зигги Стардаста, в русском же роке — ленинградским/петербургским тандемом серьезного Бориса Гребенщикова и дерзкого клавишника Сергея Курехина раннего и среднего периодов творчества группы «Аквариум»[81]). Шагин и Шинкарев меняются изначальными ролями словоохотливого «фронтмена», представляющего группу на публике, и молчаливого художника, работающего с внерациональным. При помощи целого спектра риторических и стилистических приемов, используемых в прозе и живописи, Шинкарев и Шагин изображают самих себя как две разные грани «раздробленного субъекта» (fractured self), о котором писала в 2002 году Лоис Гордон в своей книге о Беккете. Такой прием вызывает у зрителя или читателя ассоциации с рассорившимися, подобно Каину и Авелю, братьями и вместе с тем показывает, что даже дисфункциональность может играть важную роль в едином, «сборном» по своей сути представлении. В пьесе Беккета и Владимир, и Эстрагон, пишет Гордон, «играют каждый свою четко определенную роль», необходимую для «благополучия» другого[82]. Предпринятый исследовательницей анализ пьесы во многом удивительно точно подходит и для описания живого театра напряженных творческих взаимоотношений Шинкарева и Шагина, особенно в том художественно заостренном виде, в котором они изображаются в «Конце митьков»:

Они словно договорились между собой, что если один из них будет человеком рассудка, осуществляющим вторичную обработку информации, а другой — человеком чувства, отвечающим за первичное восприятие, то им удастся значительно снизить тревогу, испытываемую обоими в нелегком деле выживания. Однако вне зависимости от того, являются ли они старыми друзьями или расщепленным сознанием одного и того же человека (пятидесятилетнего), становится очевидным, что даже самые продуманные попытки преодолеть человеческое несовершенство оказываются бесконечно ненадежными[83].

Выдвинутая Гордон дихотомия двух акторов, говорящего и чувствующего, которые воплощают собой разные грани «составного» субъекта, во многом перекликается с распределением ролей между двумя людьми, чьи личности и творческий труд определили движение «Митьков». В отличие от трагического дуэта, находящегося в центре пьесы «В ожидании Годо», или от Клова и Хамма из более поздней драмы Беккета «Конец игры», Шинкарев и Шагин заставляют указанную дихотомию заиграть по-новому, в разные моменты надевая на себя маску, обычно ассоциируемую с другим партнером. Впрочем, каким бы частым ни был обмен ролями, сама дихотомия неизменно сохраняется в любой момент истории движения — как в 1984, так и в 2010 году.

Политика и известность в «Конце митьков» как бы состоят в отдаленном родстве в контексте одной и той же насквозь коммодифицированной большой семьи. Ярким примером может послужить отказ Дмитрия Шагина от живописи ради участия в политической игре, а также его превращение в «рок-звезду», торгующую собственными компакт-дисками. Как депутат муниципального совета Колпино Шагин объявил своим избирателям, что именно он, если воспользоваться красноречивым выражением Шинкарева, «упромыслил» движение «Митьков». Во многих шинкаревских картинах последнего времени обнаруживается желание демифологизировать и ниспровергнуть культ личности. Так, в серии его картин «Кино» лица знаменитых актеров затираются, расплываются размытыми пятнами; в результате возникает впечатляющее изображение мира визуальных «шибболетов», очищенное от конкретики. Автор стремится не запечатлеть узнаваемый облик известных исполнителей, а подчеркнуть зрительское восприятие пожелтевших, потрепанных полотен киноэкранов и нечетких экранов телевизоров, куда проецируются движущиеся изображения. За таким приглушением индивидуального начала кроется восхищение жизнеутверждающей идеей коллективности, обретения личной идентичности лишь в тесном взаимодействии с другими людьми. Изолированная группа взаимодействует с большим миром. Что при этом происходит? Поначалу контакт с радикально иным творчеством шокирует. Реакция субкультуры на «большую» культуру носит защитный характер, однако вместе с тем свидетельствует о жажде приобщения. Пожалуй, для субкультуры, как и для личности, нет ничего страшнее изоляции. В сущности, обе шинкаревские книги о «Митьках» отнюдь не противостоят друг другу как летопись славного расцвета группы и хроника ее упадка, а скорее зеркально отражают одна другую как тексты о навязчивой апроприации. В образе Евгения Баринова, «автора» шинкаревского текста «Митьки: часть тринадцатая (подражание В. Шинкареву)», чувствуется явная клиническая патологизация движения. От лица Баринова, обнаруживающего черты сходства с Венедиктом Ерофеевым (оба писатели, оба зарабатывали на жизнь физическим трудом и оба страдали алкоголизмом), Шинкарев пишет, что «Митьки» решительно отвергают «призыв» своего парижского собрата «Толстого» (Владимира Котлярова [1937–2013]) «не сбиваться в стаи и в партийные кодлы»[84].

Хотя некоторые исследователи отмечают, что «Митьки» многим обязаны французскому импрессионизму, продуктивнее всего, пожалуй, рассматривать их творчество как гибридное сочетание экспрессионистического и импрессионистического способов репрезентации. Экспрессионистическое измерение «митьковских» картин — с их фантастическими сценками и дерзко глядящими с холстов персонажами, воплощающими самоуверенную авторскую субъективность, — вступает в драматическое противоречие с характерной для их творчества сосредоточенностью на объектах. Эмоциональная, драматичная манера письма, характерная для картин немецких экспрессионистов, таких как Ловис Коринт, Эрнст Кирхнер и Макс Бекман (один из любимых художников Шинкарева), свободно сочетается с живописной техникой, восходящей к Сезанну. В своей работе «И. В. Гете. Страдания юного Вертера» из серии «Всемирная литература» (1999) Шинкарев, пожалуй, вплотную приближается к рискованной зоне пересечения двух этих разных способов визуальной репрезентации, что дополнительно подчеркивается выбором немецкого произведения в качестве литературной основы.

Необычная прозрачность мазков имитирует (возможно, отсылая к картинам Шагина) непосредственность акварели, а границы между «кадрами», вызывающие ассоциацию с комиксами, привносят неожиданную строгость в эти мнимо небрежные сценки из повседневной жизни, полной скуки и заблуждений. Работа выполнена в тускло-желтых и унылых коричневых тонах со сплошными белыми вставками, как бы в подражание неоконченным полотнам немецкого экспрессиониста Макса Пехштейна. Средняя ячейка во втором ряду предполагает резкую сюрреалистическую смену кадров, напоминающую о фильмах Жана Кокто и Ингмара Бергмана. Действительно, вся композиция картины пронизана кинематографическим ритмом. В сочетании с расплывчатыми пятнами вместо человеческих лиц все это не меньше говорит о мизантропическом и желчном взгляде художника, нежели собственно о гетевском романе, повествующем о несчастной и мучительной запретной любви и приведшем в свое время к образованию целого «молодежного движения». Комментируя свою картину и литературный первоисточник, Шинкарев отмечает, что «густой романтизм, молнии и бездны» странным образом делают роман «сильным, контрастным, [однако вместе с тем] монотонным». В сухой заключительной фразе, в которой также можно усмотреть указание на возможное вырождение человеческой близости, лежащей в основе движения «Митьков», в созависимые отношения, Шинкарев замечает, что в романе Гете дана клинически точная картина любой зависимости, потенциально полезная для алкоголиков и наркоманов[85].

Как можно уподоблять партнерство химической зависимости? Ответ Шинкарева на этот вопрос внушает некоторую тревогу, ведь он обозначает напряжение или даже противостояние между идеалами дружбы, с одной стороны, и партнерством, общностью в рамках художественного или социального движения, с другой. В «Конце митьков» говорится: «в те годы мы все пили, а когда вместе весело пьянствуешь — не приходится особенно напрягаться, чтобы играть в митьков»[86]. Хотя наркотики и не сыграли роли в жизни самого движения, известно, что некоторые друзья «Митьков», прославившиеся в ленинградских андеграундных кругах, а также на художественной и музыкальной сцене 1990-х годов, злоупотребляли психоактивными веществами. Трагичнее всего сложилась судьба рок-барда Александра Башлачева, с которым дружили Виктор Тихомиров и Шинкарев. (Последний создал обложку одного из альбомов музыканта.) Башлачев употреблял героин и покончил с собой в 1988 году. В творчестве «Митьков» вообще присутствует сильная ассоциация рок-музыки с зависимостью. В первой части шинкаревской хроники среди близких друзей арт-группы упоминаются лидер «Аквариума» Гребенщиков и Сергей Курехин, в то время клавишник «Аквариума»[87], а значительную часть главы 6 (написанной в 1988 году и носящей название «Дальнейшее развитие мифа-катастрофы у митьков») занимает ряд анекдотов о Гребенщикове (фамильярно именуемом «Гребешочечек»), находящемся в разной степени опьянения.

Приверженность нонконформистскому образу жизни сочеталась в ленинградских рок-кругах с политической солидарностью. Лесли Вудхед пишет в своей книге о контркультурном восприятии российской молодежью творчества «The Beatles», что значительная часть ленинградского рок-сообщества являла собой «любопытную смесь культуры хиппи и диссидентства», напоминая «Лондон конца 1960-х годов»[88]. Среди ленинградских музыкантов и певцов, таких как Виктор Цой из группы «Кино», Майк Науменко из «Зоопарка» (оба подружились с «Митьками» в конце 1980-х) и сам Гребенщиков, распространено было понимание музыкальной группы как коллектива, работающего одновременно на и против главного вокалиста и автора песен. Отвечая на вопрос одного российского рок-критика «имеется ли, на Ваш взгляд, взаимовлияние и взаимопроникновение между рок-музыкой и авторской песней?», Андрей Макаревич, участник московской группы «Машина времени», ответил: «По степени самовыражения рок и авторская песня очень близки. Рок-музыка — та же авторская песня, решенная другим музыкальным языком. Само слово „авторская“ определяет оба жанра»[89]. Слова ленинградца Майка Науменко, в которых подчеркивается взаимовлияние автора и ансамбля, особенно перекликаются с «митьковскими» взглядами на творческое сотрудничество:

Взаимовлияние… Да, в том плане, что практически все группы играют и поют свой материал, причем поет песню, как правило, именно автор. Другой вопрос заключается в том, что не всегда качество текстов находится на должном уровне, но в любом случае любые попытки в этом плане можно приветствовать. Об этом уже говорилось, но имеет смысл подчеркнуть еще раз, что самодеятельная рок-музыка, как ни парадоксально это звучит, является народной музыкой в лучшем смысле этого слова[90].

Симбиоз коллектива и номинального лидера, характерный для «Митьков», отчасти проистекает из групповой динамики, которую описывают здесь Макаревич и Науменко; это, в частности, отражается в факте совместного основания движения двумя художниками — этот факт присутствует в центре всех шинкаревских текстов о группе.

В шестой главе «Митьков» содержится иллюстрация этого внутригруппового принципа контрапункта, проявляющегося в развенчании «лидера» ансамбля. Шинкарев сополагает два текстуальных варианта одного и того же анекдота: «Ящерица и закон (рассказывается от лица В. Шинкарева)» и «Дракон и закон (миф-подвиг со слов Д. Шагина)». В первом из них Гребенщиков отмечает с друзьями предстоящий отъезд в Америку. Его сын Глеб, невзлюбивший подаренную отцу ящерицу («видимо, заграничную»), всячески мучает животное и, наконец, предпринимает попытку его утопить, в чем почти преуспевает. Гребенщиков и его жена Люда спасают ящерицу и приводят в чувство. Когда на следующее утро все просыпаются с похмелья и хозяин дома принимается искать ящерицу, выясняется, что сын ее все-таки убил. Отец говорит ему: «Глеб, Глеб! Вспомни, как ящерица была живая, играла с тобой, и вот теперь она лежит раздавленная… Как же ты мог?» На что Глеб отвечает: «Закон такой!!!» «Шагинская» версия предлагает политическую интерпретацию анекдота, не пересказывая собственно содержания. Шагин обращает внимание на то, что дело происходит в 1988 году, то есть в год тысячелетия крещения Руси и вместе с тем в год Дракона. Руководствуясь превратно понятым патриотизмом, сын Гребенщикова не может смириться с тем, что второе обстоятельство затмевает собой первое:

<…> давайте представим себе, какой страх и горечь испытал Глеб Гребенщиков, увидев в своем доме живого, настоящего дракона, ожившего антипода Крещения!

Трехлетний ребенок <…> увидел, что его родители поддались наваждению и преклоняются дракону, а стало быть, всякие переговоры с ними, всякие увещевания бесполезны.

И Глеб Гребенщиков, чтобы спасти родителей от чар, на своем уровне повторил подвиг Георгия Победоносца[91].

Включая в книгу разные версии рассказа, Шинкарев демонстрирует пример коллективного авторства в условиях группы, имеющей номинального лидера. Кто здесь предполагаемый автор или тот, кто претендует на роль такового? Может быть, автор книги, а может, тот, в чью честь было названо движение. В обоих рассказах явственно ощущается чувство тревоги от соприкосновения с иностранной культурой, возможно, в сочетании с уязвленной российской гордостью, обострившейся в год усугубившихся материальных лишений и ухудшения международного положения СССР. Подобные удары по национальному самоощущению, отнюдь не способствующие солидарности, рождают целый спектр реакций. В «Конце митьков» Шинкарев утверждает, что «митьки у нас среднестатистический срез народа». Перформативная игра в «русскость» очень быстро становится способом самоисследования и критики, даже протеста.

Невзирая на конкурентную природу отношений с Шагиным, Шинкарев недвусмысленно указывает в своих текстах на свою прочную и многогранную взаимосвязь с ним, которая проявляется как в их взаимной зависимости, так и в отношении обоих к движению. В обеих книгах, «Митьках» и «Конце митьков», Шагин предстает художником, использующим свои картины и поэзию для рекламы самого себя; кроме того, в указанных текстах он выступает явным творением Владимира Шинкарева. Если первая книга рисует коллективный портрет группы в счастливые дни целостной коллективной идентичности, то вторая изображает семейную драму родителей, которые, разводясь, хотят отобрать друг у друга право опеки над детьми. Широко используемая Шинкаревым косвенная речь Шагина, необходимость которой диктуется устойчивым шинкаревским лейтмотивом оспаривания, тоже заставляет задаваться вопросом об авторстве. Если исходить из того, что именно книга «Митьки» сообщила широкий размах движению, чьи скромные первые шаги в ней описаны, то можно предположить, что само это зарождающееся содружество и выступило автором текста. Кто же в таком случае истинный автор из всех выведенных в книге лиц? Шинкарев, который, подобно средневековому писцу-хронисту, произвел отбор имеющихся материалов и прокомментировал их в своем узнаваемом индивидуальном стиле? Или тот, кто дал тексту свое имя? И Шагин, и Шинкарев выступают персонажами произведения, номинальный автор которого называет самого себя и жену (которая в одном пассаже ругает его за проведение времени с этими «погаными» «митьками») по имени. Чувствуя это напряжение между автором и героем, в честь которого названа книга, Андрей Битов отмечает важность концепции стертого или размытого авторства для опыта чтения «Митьков», сопоставляя ее со склонностью иных читателей отождествлять романных героев с реальными романистами: «Имя автора и героя становится амбивалентно: не Дон Кихот ли написал Сервантеса, а Робинзон Крузо — Дефо, а Швейк — Гашека?»[92] Не ускользает от русского читателя «Митьков» и «Конца митьков» и дополнительное значение личного имени Шагина: подобно Димитрию Самозванцу в пушкинском «Борисе Годунове», он тоже притязает на «трон».

Учитывая присутствие шагинского имени (в уменьшительной форме множественного числа) в названиях обеих шинкаревских книг (и стремясь нащупать компромисс между «Шагиным» и «Шинкаревым», каждый из которых вносит свой вклад как в социальное движение, так и в художественную группу), в данном случае имеет смысл говорить о множественном авторстве или, во всяком случае, рассматривать его как форму тесного сотрудничества. Гомосоциальный аспект отношений «Шагина» и «Шинкарева» в шинкаревской прозе становится более очевидным, если принять во внимание подтекст, почерпнутый из пьесы Беккета «В ожидании Годо». Посреди окружающей их крайней нищеты Эстрагон мечтает о том, как они с Владимиром отправятся в своего рода «медовый месяц» и будут купаться в Мертвом море. Похожий мотив стремления воссоединиться с другом за границей можно найти в шагинской поэзии 1990-х годов. В стихотворении «Кругосветка» Шагин описывает, как плавал в Средиземном море и кричал от восторга, срывая лимоны на Сардинии, но затем его мысли обращаются к другу — поэту и певцу Алексею Хвостенко, живущему в Париже:

А на севере — в Париже

Наш братушка Хвост живет,

Квасит красное винишко

И тихонечко поет:

Старичок-старичок,

Где мы встретимся снова?

Старичок-старичок,

А шарик все-таки круглый…[93]

В своих текстах о «Митьках» Шинкарев использует тексты настоящего Шагина в качестве основы для его литературного портрета. Еще в первой книге отмечается, что интонации Шагина лучше всего передает его собственная поэзия. Шинкарев же в обеих книгах вплетает шагинский голос в художественный диалог с другими людьми. В сегменте «Митьков», добавленном в 1988 году, вымышленная речь Шагина (имитирующая его манеру изложения и наивную провинциальность, которые нашли отражение в ранних анекдотах и шагинских стихах) предваряется утверждением, что мрачную, печальную концовку любого рассказа можно нейтрализовать ее антитезой, а именно «митьковским» архетипическим «мифом-подвигом», который служит «постоянным контрапунктом» к «полифонии мифа-катастрофы»[94]. Отдельно взятый голос Шагина кажется несовместимым с многоголосицей, свойственной «Митькам» как реальному движению. Для Шинкарева этот голос воплощает собой авторитарный дух. Напряжение, возникающее между персонажем Шагина, с одной стороны, и реальным устройством художественной группы, с другой, можно понимать как оппозицию между монологичностью и плюрализмом, особенно если взглянуть на нее в свете утверждения Ролана Барта, согласно которому любая философия монизма воспринимает множественность как «мировое Зло». С точки зрения традиционного монистического — и, следовательно, моралистического и тенденциозного — литературного произведения, пишет Барт, полифонический или плюралистический текст «мог бы избрать своим девизом слова одержимого бесами (Евангелие от Марка, 5, 9): „Легион имя мне, потому что нас много“. Текст противостоит произведению своей множественной, бесовской текстурой, что способно повлечь за собой глубокие перемены в чтении, причем в тех самых областях, где монологичность составляет своего рода высшую заповедь»[95]. В контексте рассказов «Ящерица и закон» и «Дракон и закон» возникает впечатление, что Шинкарев (прекрасно знакомый с теорией французского постструктурализма) рассматривает шагинскую версию анекдота об убийстве ящерицы мальчиком — притом сыном друга самих «Митьков» — как оправдание той косной авторитарной нетерпимости ко всему другому (в личном или геополитическом смысле), которую Барт считает признаком «теологического монизма»[96]. Безусловно, уклончивая, тонкая интонация анекдота, который «рассказывается от лица В. Шинкарева», кажется более открытой для иронической игры и релятивизирующих экспериментов, каковые, по мнению Бориса Гройса и других исследователей, выступают положительными аспектами постмодернизма. Шагин же занимает позицию нетерпимого патриота, чтящего авторитарное слово как закон. Возможно, интонационный разрыв между «Митьками» 1980–1990-х и написанным более двадцати лет спустя «Концом митьков» не так уж велик. В обеих книгах персонаж Шагина отличается склонностью к чрезмерному самоутверждению, даже гордыне, а шинкаревский автопортрет служит ему контрпримером (изначальным или ситуативным).

Говоря о «полифонии» своей версии анекдота, Шинкарев также отсылает к теории полифонии, выдвинутой литературоведом Михаилом Бахтиным. Бахтин считал полифонизм отличительным признаком романного жанра, пронизанного демократическими тенденциями. Романы Достоевского примечательны тем, что авторский голос выступает в них лишь одним из многих звучащих в тексте голосов: «От автора полифонического романа требуется не отказ от себя и своего сознания, а необычайное расширение, углубление и перестройка этого сознания (правда, в определенном направлении) для того, чтобы оно могло вместить полноправные чужие сознания»; автор должен участвовать в «диалогической активности» наравне с другими[97]. Знакомство с бахтинской концепцией литературной полифонии и речевого (в противоположность чисто музыкальному) контрапункта позволяет увидеть, что Шинкарев воссоздает образ Шагина как основоположника «Митьков»:

Сущность полифонии именно в том, что голоса здесь остаются самостоятельными и, как таковые, сочетаются в единстве высшего порядка, чем в гомофонии. Если уж говорить об индивидуальной воле, то в полифонии именно и происходит сочетание нескольких индивидуальных воль, совершается принципиальный выход за пределы одной воли. Можно было бы сказать так: художественная воля полифонии есть воля к сочетанию многих воль, воля к событию. <…> Образ полифонии и контрапункта указывает лишь на те новые проблемы, которые встают, когда построение романа выходит за пределы обычного монологического единства, подобно тому как в музыке новые проблемы встали при выходе за пределы одного голоса[98].

Полифония служит примером контрапункта в двух смыслах. Во-первых, она отчетливо проявляется в отношениях между постоянно спорящими между собой персонажами (никто из них не уполномочен оставить за собой последнее слово). Во-вторых, она являет собой укор эгоистическому аукториальному «я», стремящемуся превратить персонажей в простые объекты, подвластные авторской воле. Ленинградский/петербургский искусствовед Любовь Гуревич проницательно замечает в эссе «Владимир Шинкарев как искуситель», что художник описывал движение в стиле репортажа с места событий, который, разрастаясь, приобретал романные черты. «Митьки» и «Конец митьков» представляют собой две части романа о двух романистах: один отдает предпочтение монологу, то есть самостоятельной и никем не опровергаемой речи (Шагин), а другой пытается построить движение, в котором ценится полифония. Однако при этом оба остаются за пределами созданного ими романа, над которым обладают меньшей властью, чем им хотелось бы.

Анализируя повесть Уильяма Теккерея «Вдовец Ловель», Ив Кософски Седжвик пишет, что возвеличению «атомизированного мужского индивидуализма» сопутствуют отказ от «нуклеарной семьи», «демонизация женщин, особенно матерей» и всяческое избегание любых форм тесной мужской близости, сексуальной или какой-либо другой[99]. Шинкаревские тексты о «Митьках» исследуют интимность, лежащую в основе молодежного движения; кроме того, они формируют у читателя впечатление, что социальные движения определяются созидательными и эстетическими эмоциональными порывами, а также стремлением к созданию социальных связей. «Митьки» — это и социальное движение, проникнутое отчетливым пацифизмом, и художественный коллектив, ставящий перед собой эстетическую задачу соединить постмодернизм с неоимпрессионизмом, экспрессионизмом и наивным примитивизмом в стиле Анри Руссо и русского общества художников «Бубновый валет». Деятельность «Митьков» определяется стремлением художников объединяться, воодушевлять друг друга и совместно формировать групповые идеалы. Такое движение способно достичь максимального эмоционального подъема, а затем стремительно пойти на убыль. Обнаруженная возможность связи с другими людьми ценой отказа от нарциссического «эго», вновь обретенное чувство общего дела сменяются эмоциональным спадом и, как следствие, расколом группы. На последнем этапе начинается борьба за наследство, оспаривание друг у друга того, в чем можно усмотреть символическую замену потомства. Шагин выступает и склонным к монологизму романистом, и амбивалентной, полукомической материнской фигурой, чрезвычайно характерной, согласно Кософски Седжвик, для атомарных мужских сообществ. В одном особо красноречивом пассаже из «Конца митьков» Шинкарев открыто пишет о Шагине как о фигуре сродни материнской: «А все-таки только на двух людей в своей жизни я мог вволю безнаказанно поорать, на свою мать и Митю». И с горечью прибавляет: «И на маму уже не поорешь, немолодая она…»[100]. Эта оговорка о возрасте, защищающем мать от словесных оскорблений, заставляет задаться вопросом: к какой категории в таком случае принадлежит Шагин?

Предварительно на этот вопрос можно ответить так: фигура Шагина, как и материнская, представляет собой своего рода «ретрансляционную станцию» авторства как чего-то такого, что берет начало вне самого писателя, работающего с языком. Здесь мы вновь оказываемся перед дихотомией мерцающих близнецов, связанных напряженными творческими отношениями: подчеркнуто рассудочного — и эмоционального, наивного nature boy; оратора и деятеля; художника и его музы. И в «Митьках», и в «Конце митьков» Дмитрий Шагин выступает объектом мрачного восхищения, примером блестящего мифотворца и вместе с тем возможным зеркальным отражением самого летописца, пишущего хронику расцвета и заката движения. В текстах Шинкарева мы находим литературный эквивалент неослабевающего диалектического напряжения между творчеством, сосредоточенным на свойствах и материальном окружении созерцаемого объекта, и эмоциональным состоянием художника-наблюдателя. Пространные отступления личного характера, используемые Шинкаревым в «Митьках» (таков, в частности, имеющий лишь опосредованное отношение к арт-группе вставной очерк «Похвала котельной», выдержки из которого включены в настоящую книгу в качестве приложения), его многочисленные реплики в сторону, как бы между делом (например: «я пишу эти строки поздним вечером на троллейбусной остановке»[101]), и серийный формат книги — все это указывает на попытку балансирования между апперцепцией и яркими впечатлениями, с одной стороны, и подчеркнуто строгой, солипсической субъективностью документалиста, с другой. В 2010 году, обличая жадные притязания Шагина на роль единоличного «хозяина» движения, Шинкарев описывает случай, произошедший в Париже в 1989 году, во время их первой совместной заграничной поездки, подчеркивая момент внезапного «откровения», многое открывшего и ему самому, и Шагину:

Мы зашли в какой-то бутик и в его зеркальных стенах, среди изысканных одежд, я увидел свое отражение (потрепанный, опухший от пьянства тип), а рядом — совершенно чудовищный Митя: в тельняшке с белыми разводами подсохшего пота, сисястый, слипшиеся волосы, весь покрытый слоем сала, как противень в чебуречной. Черные поры на распухшем от жары лице; зубы бурые, с белыми остатками пищи.

Посетители поспешно покидали бутик, даже не успев заметить Митю: такой тяжелый дух от него шел.

Я с усталым злорадством подумал, что вот сейчас он увидит себя в зеркале и как-то засовестится, утрется. Тельняшку заправит, пасть закроет, что ли. Митя заметил свое отражение и замер. «Какой я страшный, жуткий!» — с неподдельным восторгом закричал он, насмотревшись.

Вот как надо! Вот что значит себя грамотно позиционировать! Я тоже выглядел митьком — небритый, в тельняшке, — но при этом стеснялся, боялся показаться совсем уж неприличным, ridicule. Да разве может митек стесняться быть ridicule? Пусть яппи несчастные стесняются; митек ничего не стесняется!

1989 год — это апогей движения митьков, и Митя находился на пике формы, воспринимая свой внешний вид как ценное выработанное качество[102].

Следует отметить, что Шинкареву важнее здесь увидеть в Шагине персонаж собственной художественной прозы о «Митьках», нежели описать подлинное лицо. Любовь Гуревич пишет, что именно в первой шинкаревской книге о движении складывается художественный публичный имидж Дмитрия Шагина, впоследствии обретший самостоятельную жизнь[103]. Шинкарев понимает «митьковское» движение как позу, переходящую в личность: такова сила групповой идентичности, ориентированной на подражание чрезвычайно специфической поведенческой модели. По мнению Шинкарева, Митя понимает, что коллективная «митьковская» маска есть причудливая метафора, однако не может осознать, до какой степени этот взлелеянный ими ролевой архетип завладел всем его существом, без остатка вобрав в себя его личность. Особенно важен здесь подвижный смысловой спектр глагола «стесняться»: стыдиться, смущаться, робеть, конфузиться, не решаться что-либо сделать. Искусственность и выбор — важные аспекты этого томительного чувства. А что, если и я решу пойти по избранному Шагиным пути, которым тот следует и поныне?

Возможность трансформации подразумевает черты полового диморфизма, в данном случае представленные чрезмерно развитой грудью Шагина, для описания которой использовано вульгарное прилагательное «сисястый». В той же главе Шинкарев поясняет, что к 1989 году «Митьки» уже перестали быть чисто ленинградским движением и превратились в экспортируемый товар. Многие читатели, чутко улавливая у Шинкарева постмодернистское преломление теории Бахтина, постулирующей невозможность отдать предпочтение какому-либо из звучащих в полифоническом романе голосов, заметят параллели между шинкаревским описанием гротескного тела Шагина и бахтинской концепцией изображения земли в прозе Рабле как символа «поглощающей и рождающей» матери[104]. В глазах Шинкарева Шагин становится плотоядной матриархальной фигурой, которая отличается почти зловещим аппетитом и плодовитостью и в изобилии порождает образы, способствующие продаваемости групповой продукции за пределами России и Советского Союза. Однако модель эта, как явствует из шинкаревского метакритического, аллегорического описания неловкого парижского инцидента, оказывается нежелательной как на Западе, так и в России. Перестав воспринимать собственное поведение как перформанс, перформансист теперь занял позицию самодовольной неотесанности, ранее бывшую лишь игрой. Согласно язвительному выражению Шинкарева в «Конце митьков», Шагин «в крайнем случае стал бы бизнесменом или политиком», а не художником[105]. Представляется, что указанное превращение ироничного, меняющего облик и гендер перформансиста в одержимого контролем хозяина, родителя и самозваного основоположника массового движения осуществляется при помощи материнской модели лидера (властной фигуры воспитательницы, которая также вбирает в себя черты карающего отца и воплощает свойственную российской политической культуре дихотомию родины как домашнего очага, с одной стороны, и отечества как административного государства, с другой).

В «Конце митьков» Шинкарев описывает современное состояние группы, погрязшей в ностальгии. Шагину хотелось бы, чтобы «Митьки» продолжали придерживаться тех же поведенческих моделей и художественной эстетики, что и в эпоху экономического застоя и идеологической косности поздних советских лет. Теперь, когда те времена, равно как и шокирующие бандитские разборки девяностых, давно отошли в прошлое, группа словно утратила raison d’être. В Шагине, ставшем частью современного российского городского фольклора благодаря книгам Шинкарева, последний видит свое зеркальное отражение. Весь эпизод в парижском магазине можно интерпретировать как перевернутую версию выдвинутой Жаком Лаканом знаковой концепции «стадии зеркала», когда ребенок внезапно осознает автономность своего «я» и освобождается, отделяясь от матери. О возможном влиянии лакановских идей на Шинкарева говорят две детали. Во-первых, дело происходит в парижском бутике — идеальном месте для подтверждения теории, согласно которой отражение в зеркале дает толчок к самопереосмыслению. Кажется неудивительным, что и сам Лакан, по словам одного из биографов, питал «страсть к тканям, граничившую с фетишизмом»[106]. Во-вторых, обеспокоенность Шинкарева собственным отражением отсылает к описанному Лаканом неоднозначному отношению к фигуре матери, характерному для стадии зеркала: до встречи с зеркалом, в котором ребенок радостно узнает себя, целостного и прекрасного, он «без посторонней помощи способен лишь на движения некоординированные и беспомощные»[107]. В соответствии с диалектическим напряжением, которое Лакан усматривает в поворотном моменте развития ребенка, Шинкарев мысленно накладывает на свое отражение образ мужчины, находящегося в том же помещении и обладающего материнскими чертами. Без сомнения, такое отражение отнюдь не соответствует представлению Шинкарева о себе как о зрелой личности.

В обеих книгах Шинкарева он сам и Шагин выступают своеобразным дуэтом трубадуров, разыгрывающих для «большого» мира историю своей группы, включая все раздоры, мелкие придирки и периоды согласия. Во второй книге Шинкарев резюмирует главные идеи движения, продолжая разрабатывать и без того уже сильно стилизованный нарратив их партнерства-соперничества с Шагиным. Однако там же он еще и углубляет тему двух непохожих актеров одной пьесы, изображая самого себя и сподвижника искусными трагиками, которые то и дело меняются такими, казалось бы, узнаваемыми ролями, как певец и музыкант, поэт и муза или персонажи комедии дель арте: с одной стороны, печальный, пассивный Пьеро, с другой — насмешливый, жестокий Арлекин. Выведенный в обеих книгах «Шинкарев» — такой же персонаж и произведение искусства, как и Шагин, а вместе две эти фигуры воплощают почти диалектическое единство противоположностей (coniunctio oppositorum) внутри «митьковского» движения. Даже гротескное тело Шагина, замещающее собой образ России как «матери сырой земли», выступает феминизированной метафорой нации, ярко напоминая песню Юрия Шевчука о Родине-«уродине» («А она нам нравится, / Хоть и не красавица»; 1992). Такое тело превращается в товар — возможно, именно в тот самый момент, когда выходит из пространства перформанса. Из «Конца митьков» видно, что Шинкарев не может уйти от этих парных отношений с Шагиным и, в сущности, сам выступает наиболее точным отражением своего «супостата» именно тогда, когда обличает его дерзкие претензии на роль лидера:

Персонажу Шинкареву досталось взволнованно, желчно как-то реагировать на все действия Дмитрия Шагина, вскрывать мотивы этих действий, то есть обладать повышенным чувством справедливости, от которого в реальной жизни я, надеюсь, избавился. <…>

А как иначе? Аналогия такая (желаю сравнить себя с Данте): Борхес в лекции о «Божественной комедии» говорит, что Данте вводит в число действующих лиц персонажа Данте, который бродит по аду, на каждом шагу пугаясь и шарахаясь от чего-нибудь. Не следует думать, замечает Борхес, что Данте излишне труслив, постоянный испуг персонажа Данте — средство описания ада.

Потому-то, описывая историю группы художников «Митьки», приходится приправлять происходящее ресентиментом, и никакому христианскому смирению с этой художественной необходимостью не совладать[108].

Не ускользает от Шинкарева и тот факт, что и сам он стал живым воплощением тщеславия и жадности, то есть пороков, приписываемых им Шагину. Ключевой смысл здесь заключается в выражении «художественная необходимость». Формирование публичной идентичности — не меньшее искусство, чем создание литературного повествования или художественной композиции. «Конец митьков» — это Bildungsroman о взрослении художника в полном смысле слова: ведь чем занимается современный художник, как не созданием арт-объектов и акций, чем, как не виртуозной, почти дьявольской магией образа при помощи разных художественных медиумов? Один из этих медиумов состоит, по сути, из медиа: журналистики (в тексте содержится несколько длинных публицистических пассажей) и саморекламы в социальных сетях.

В обеих своих книгах Шинкарев сознательно трактует разлад внутри группы как нечто плодотворное — способствующее разножанровому творчеству ее членов, а вовсе не наоборот. Следуя за Гройсом и Лиотаром с их характерным постмодернистским пониманием социальных практик как отдельных ритуализованных жанров и самостоятельного изощренного искусства, можно рассматривать «Митьков» и «Конец митьков» в качестве повествовательного комментария к парадоксальному характеру нонконформистской группы. Такая группа сопротивляется эстетической и политической нормативности, одновременно борясь с собственным мощным центростремительным движением в сторону коллективной идентичности. Сама идеология, благодаря которой такая идентичность стала возможной, в какой-то момент начинает отравлять эту творческую среду, где стремятся сохранять автономность, поддерживая гибкие, свободные взаимоотношения, открытые для импровизации и неожиданностей.

Изображая пару явных соперников, связанных взаимным влиянием и вместе с тем отражающих друг друга, Шинкарев показывает, что именно игра позволяет сбрасывать приставшие к нам неподвижные образы самих себя. Впрочем, эти застывшие маски допускают и возможность увлекательной мелодрамы; многие российские читатели легко услышат в двух шинкаревских книгах отзвуки гоголевской «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» (1834), рассказывающей о жестокой размолвке двух друзей, начавшейся из-за ружья. Даже телосложение гоголевских персонажей — один упитанный, другой худощавый — соответствует внешности Шагина и Шинкарева. «Конец митьков» демонстрирует описанный Юрием Лотманом принцип динамической организации художественного текста, обладающего чертами как бинарной, так и асимметричной системы. Не разделяя бахтинского убеждения в демократическом потенциале диалога, Лотман подчеркивает властный дисбаланс, возникающий при любом вербальном общении и неизбежно ведущий к дихотомии говорящего и слушателя[109]. Конечно, мы наблюдаем эту динамику борьбы в изображаемом Шинкаревым взаимодействии, в их отношениях с Шагиным. Однако в конечном счете два человека, о сколь бы ярких личностях ни шла речь и каким бы напряженным ни был их конфликт, не могут заслонить собой целое социальное движение, о принадлежности к которому они заявляют. «Конец митьков» являет собой документ рокового духовного союза. В то же время этот повествующий о взлете и падении текст не щадит и самого рассказчика, во многом отражая бахтинское представление о голосе романиста как об одном из многих в мире описываемых полифонических, контрапунктных отношений. «Конец митьков» — это не только «надгробное слово» о движении, но и заключительная часть романа с множественным авторством, которую следует рассматривать с перформативной точки зрения: как инсценировку, выражаясь словами Джудит Батлер, «слаженной физической деятельности», включающей в себя, в частности, «собрания, жесты, состояние покоя» и определяющей само понятие человеческого сообщества[110].

ГЛАВА 2

«КТО ЭТОТ ГЕРОИЧЕСКИЙ ЧЕЛОВЕК?»: ДЭВИД БОУИ И РАЗМЫВАНИЕ ГРАНИЦ МАСКУЛИННОСТИ В ТВОРЧЕСТВЕ «МИТЬКОВ»

У каждого человека много, скажем так, ипостасей. Проснусь утром и вспомню: елы-палы, художник я или не художник? — всеми делами высокомерно пренебрегаю и давай картины писать. Или соображу: муж я или не муж?! — и иду на рынок за картошкой. Ипостаси спорят, кому проснуться: «Отец я или не отец?! Поэт или не поэт?! Гражданин или не гражданин?!»

Владимир Шинкарев. Конец митьков (2010)

We can beat them, forever and ever

Oh, we can be heroes, just for one day.

Дэвид Боуи. Heroes (1977)[111]

Представление о неоднозначной гендерной идентичности присутствовало у «Митьков» с самого начала, с момента, когда они ворвались на сцену ленинградского молодежного андеграунда, многоликую как в эстетическом, так и в политическом отношении. С текстами о группе, написанными ее участниками, читатели впервые познакомились в самиздате. Термин этот, помимо своего прямого смысла, вызывает ряд дополнительных ассоциаций, позволяющих нам лучше уяснить себе, каково это — осуществлять самиздатскую публикацию или держать ее в руках в качестве читателя. В частности, в этом слове чувствуется важная институциональная параллель с названиями крупных официальных издательств, таких как Госиздат и Воениздат; тем самым самиздатская продукция позиционируется в качестве достойного соперника за читательское внимание. Вспоминая свой опыт чтения самиздата 1960-х годов, эмигрировавший из СССР поэт и ученый Лев Лосев также высказывает предположение, что слово «самиздат», возможно, употреблялось по шутливой аналогии с названием грузинского винодельческого треста «Самтрест»[112]. Кроме того, уже само потребление самиздатской продукции представляло собой осознанный перформативный акт, показывающий, что аффект, нарушение табу и несоблюдение норм обладают потенциалом социальных изменений. В своем последнем слове во время процесса по делу «Pussy Riot», проходившего в Московском городском суде 8 августа 2012 года, Надежда Толоконникова сказала (имея в виду публичные акции, в которых она участвовала в составе феминистской панк-группы, и манипулирование общественным мнением посредством медиа, к которому прибегает путинская администрация): «Искусство создания образа эпохи не знает победителей и проигравших»[113]. Писатели, участвовавшие в самиздатской деятельности 1980-х годов, создали альтернативную галерею (авто)портретов советского человека, пронизанных характерными для того периода резкими когнитивными диссонансами (и во многом связанными с неприкрыто имперскими советскими амбициями в Афганистане). В определенном смысле такое отсутствие идеологического центра выступало оправданным противовесом все более выхолощенной, банальной, полной неубедительных ленинистских формулировок риторике, к которой прибегало пребывавшее в экономическом и идеологическом застое советское государство. Пестрая оппозиционная родословная самиздата; неочевидные, многообразные методы распространения в андеграундной среде идей и текстов; ярко выраженный физический аспект потребления самиздатской продукции, соединяющий читателей воображаемыми мостиками доверительной близости, — все это как нельзя лучше располагает к критическому пересмотру гендерных ролей, относимому Джудит Батлер к дискурсивному режиму «возможности импровизации»[114].

В этой сфере перформативного экспериментирования, столь характерного для среды, в которой зародилось движение «Митьков», угадывается не только размывание гендерных границ, но и особая сердечная теплота (отсылающая к проведенной Шинкаревым параллели с загадочно-интимными взаимоотношениями Владимира и Эстрагона из пьесы Беккета «В ожидании Годо»), царящая между мужчинами и явно выходящая за рамки обычного группового этикета. Представление Дмитрия Шагина в виде материнской фигуры, председательствующей в этом сообществе, вызывает цепочку дальнейших ассоциаций, в частности метафорическое уподобление Шагина жене священника, «матушке». Тогда Шинкарев выступает первосвященником и хранителем священного текста движения («Митьков» 1984–1997 годов) и, если развить метафору, супругом Шагина. Изображение поливалентной ролевой игры предполагает инсценировку гомосоциальности, представляющей отношения внутри группы в странном или нетрадиционном свете.

Появление в мифологии группы персонажа «Дэвида Бауи» может показаться неожиданным лишь в том случае, если не уделить должного внимания указанной гомосоциальной теме в творчестве коллектива. В одном из приложений к «Митькам» Шинкарев характеризует «Бауи» как пример уверенного в себе и безукоризненно одетого модника с космополитическими вкусами. «Не реальный певец Дэвид Боуи, а мифический митьковский Дэвид Бауи: интеллектуал, позитивист-концептуал, космополит с ориентацией на Запад, короче, умник в самом уничижительном смысле этого слова»[115]. Впрочем, Шинкарев сам же опроверг это утверждение (или подверг его сомнению) в недавнем интервью, сказав: «Дэвид Боуи казался митькам значительным явлением, а следовательно, соперником». Как поясняет Шинкарев, «добрый, флегматичный, непоследовательный и ленивый митьковский человек — это существо приземленное», чья природа контрастирует со «змеиной грацией блистательного Дэвида Боуи». И далее: «Конечно же, они антагонисты, хотя мне неизвестно, чтó об этом думал сам Боуи»[116]. Иными словами, этот выступающий контрапунктом образ Боуи может и не иметь отношения к творчеству реального исполнителя, который одним из первых стал разрабатывать в своем творчестве проблему гендерной неоднозначности (вплоть до альбома «Aladdin Sane») и провидчески препарировал культ «звезды» в обманчиво легкомысленных песнях с альбома 1972 года «The Rise and Fall of Ziggy Stardust and the Spiders from Mars». От того, кто знаком с собственной «митьковской» мифологией, в частности с описанным в предыдущей главе парадоксальным союзом противоположностей в лице Шинкарева и Шагина, не похожих ни по характеру, ни внешне, ни творчески, не ускользнет тот факт, что в процитированном высказывании Шинкарева проводится параллель между ним самим и Боуи, ставящая под сомнение ту ценностную оппозицию, которую он же, Шинкарев, постулирует. Безусловно, критика Шинкаревым шагинской попытки выступить лидером «Митьков» (рассмотренная в предшествующей главе) обнаруживает немало общего с тем изображаемым в творчестве Боуи соблазном притязать на роль духовного авторитета, с которым сталкиваются знаменитые артисты; именно это произошло с впавшим в умопомешательство американским рок-идолом Винсом Тейлором, который стал прототипом Зигги Стардаста. В настоящей главе будет рассмотрено освоение «Митьками» культурной и сексуальной инаковости самого Боуи и его творческого наследия, а также превращение фигуры Боуи в инструмент, при помощи которого «Митьки» анализировали собственное понимание маскулинности.

Наше путешествие в историю знакомства «Митьков» с воплощенным в фигуре Дэвида Боуи воображаемым Западом начнется в месте, казалось бы, неочевидном: в мире читающего ленинградского андеграунда 1970–1980-х годов. Следуя за Батлер, понимающей фантазию и игровой опыт как сферу переосмысления действующих норм[117], можно уже само участие в самиздатской деятельности рассматривать в качестве «квир»-акта, выражения символической полиморфной близости, которая, как пишет Ив Кософски Седжвик в книге «Между мужчинами: английская литература и мужское гомосоциальное желание», маркирует переход к «революционному удовлетворению желания»[118]. Нужно понимать, что накануне эпохи гласности и перестройки чтение самиздата было тактильным, волнующим, даже чувственным опытом, который дополнительно усиливался сознанием политического риска и напоминал (по мнению Лосева) опьянение, а также предвосхищение физической близости или насилия. «Митьки» Шинкарева и изобилующие сплетнями записки о движении, такие как «Воистину оппаньки!» искусствоведа Луки Кузнецова, выходили по частям на протяжении 1985–1986 годов в различных подпольных изданиях, в частности в самиздатском журнале «Красный щедринец». Страницы расплывчатого серого текста «Митьков», отпечатанного ротапринтным способом, перемежались фотокопиями выполненных Александром Флоренским иллюстраций, изображающих комические сценки из жизни движения. Флоренский рисовал в нарочито любительском стиле, напоминающем политическую карикатуру: по видимости небрежные зарисовки плавно очерченных, андрогинных фигур в мешковатой одежде. Линии разной толщины и сплошные черные участки, используемые художником для изображения «митьковской» городской человеческой комедии, наводят на мысль об импровизации — и о протекшей ручке.

Сначала Шинкарев распространял свою книгу, тогда еще без иллюстраций, в кругу друзей, включавшем в себя Шагина и чету Флоренских. По мнению исследовательницы Энн Комароми, для понимания многообразного восприятия самиздатских текстов принципиально важна «определенная доля неоднозначности или „игры“, возникающей между материальной формой и идеальным содержанием, между означающим и означаемым»[119]. Подчас реакция читателей, авторов и наборщиков оказывалась спонтанной или незапланированной; подчас — ожидаемой или сознательно рассчитанной. Фотокопии иллюстраций Флоренского к первому самиздатскому изданию «Митьков» Шинкарева, с их полными, как бы беременными фигурами, выступают близкими эквивалентами или живыми симулякрами самих иллюстраций (илл. 4). Многочисленные черные пятна создают впечатление близости или даже взаимозаменимости оригинального изображения и находящейся в наших руках копии. Эти иллюстрации служат как бы виртуальным физическим звеном между автором и аудиторией. Держа текст, мы почти соприкасаемся с оригиналами рисунков; нам даже может показаться, что на пальцах останутся черные следы, и тогда мы непроизвольно отдернем руку. Создается четкое впечатление, что текст, который мы держим, вплотную приближается к рукописи, а автор, возможно, руководил процессом печати лично. «Сериальный» формат выпуска «Митьков» «Красным щедринцем» — как бы симуляция близкого контакта между писателем и художником, читателем и иллюстратором (который и сам сначала был читателем и лишь потом создал свои «любительские» иллюстрации). Описываемые в книге Шинкарева отношения между женщинами и мужчинами — и, что, пожалуй, провокационнее всего, между самими мужчинами — можно уподобить соприкосновению бумаги и рук. Книга не просто символизировала возможности переосмысления гендерных категорий, предоставляемые ленинградским андеграундом: она также исследовала интимность, заложенную внутри гендера, «уязвимость», выражаясь словами Кософски Седжвик, усвоенных норм для «радикальных перемен, зависящих от структуры контролируемого желания, происходящих в конкретный культурный момент и ни для кого не являющихся секретом»[120].

Важнейшую роль интимности, рождающейся из гендерной дисфории в творчестве «Митьков», также можно интерпретировать как (перефразируя слова Надежды Толоконниковой из «Pussy Riot») образ эпохи, в данном случае — отражение или отображение неэффективности мощной кампании, развернутой советским империализмом в Афганистане в 1980-е годы. И действительно, первой «митьковской» иллюстрацией, которую сочли политической провокацией (и которая снискала им как возмущенное, так и восторженное внимание уже более широкой советской аудитории, возможно даже, всесоюзной), стала гравюра Василия Голубева «Митьки отправляют Брежнева в Афганистан», изображающая, как участники группы облачают дряхлого советского лидера, незадачливого зачинателя советской афганской авантюры, в военное снаряжение, чтобы затем посадить на уже ожидающий военно-транспортный самолет (илл. 5). Своей гравюрой Голубев (один из первых членов группы) словно намекает, что Брежневу следует на собственной шкуре испытать катастрофические последствия проводимой им империалистической политики. Даже в пьянящей атмосфере реформ, характерной для горбачевской эпохи гласности, по меркам 1987 года гравюра Голубева шокировала дерзостью самого предположения, что советского лидера можно с полным основанием послать на верную смерть.

Взгляд на «Митьков» как на противников авторитарного маскулизма и активных ниспровергателей гендерных норм разделяли и их современники из ленинградской андеграундной среды. В короткой четырехактной пьесе Луки Кузнецова «Воистину оппаньки!» (в том же номере «Красного щедринца», где она была напечатана, вышла и очередная серия группового «писания») на сцене, наряду с Шагиным, Флоренским, Шинкаревым и еще двумя членами группы, появляются пять разных «Оленек» Флоренских (пронумерованных с 1 по 4 и 666), как бы подчеркивая важность гендерного баланса в мире «неподцензурной» советской культуры. Пьеса переходит в крещендо травестийного бурлеска, когда Шинкарев берет на себя роль женщины[121]. Для этого текста характерно понимание изменчивой природы желания (направленного на других мужчин и женщин) как чего-то лишь отчасти смежного с сексуальной самоидентификацией, как сферы неопределенной интимности человеческих взаимоотношений, которую Лео Берсани именует «свободным аффектом»[122]. Современному читателю кузнецовская пьеса напомнит о работах Джудит Батлер, указывающей на то, что категория гендера сохраняется благодаря своей изменчивости: гендер претерпевает различные превращения, однако не исчезает. Это подводит нас к вопросу: что значит быть субъектом желания, мужчиной или женщиной, в «митьковском» мире, имеющем черты как социального хеппенинга, так и театральной инсценировки утопических идей?

Прежде чем ответить на этот вопрос о желании и гендере, необходимо уяснить себе смысл мужской идентичности с точки зрения «Митьков». Многие российские исследователи приписывают «Митькам» социальный консерватизм, на что участники движения подчас реагируют с иронией и обезоруживающей уклончивостью. Уже в начале книги «Митьки» Шинкарев признает всю сложность групповой гендерной политики, пусть и с оттенком самоукоризны: «Теоретически митек — высокоморальная личность, мировоззрение его тяготеет к формуле: „православие, самодержавие, народность“, однако на практике он настолько легкомыслен, что может показаться лишенным многих моральных устоев»[123]. Как и почти все программные заявления «Митьков», это высказывание носит условный характер, отчасти стирающий четкие границы формулируемого кредо. В сущности, художественной продукции «Митьков» присуще размывание и слияние крайне правых и левых политических ценностей. Художники стремятся опрокинуть тотемы мужской власти, вместе с тем испытывая перед ними благоговейную завороженность. В условиях заката империи они изначально попытались уберечь свои пусть и хрупкие, но заслуженные ролевые модели, вынести их на собственных плечах подобно Энею, спасающему Анхиса из разоренной Трои. Однако из прозы, поэзии, музыки и живописи «Митьков» почти всегда видно, что это сочувственное отношение к человеческой уязвимости самодовольных властителей быстро сходит на нет, а художники начинают свергать идолы патернализма, которые сначала поддерживали. «Митьки» иронически пытаются вовлечь власть в диалог (отношение, предполагающее множество векторов одновременно). С этой точки зрения их творчество перекликается с одной из работ Михаила Бахтина 1920-х годов (впервые опубликованной в 1986 году, когда Шинкарев уже успел выпустить первую половину своего самиздатского «сериала» о «Митьках»). Бахтин пишет, что самоотречение представляет собой активную этическую позицию, принципиально отличную от подчинения собственной идентичности непреодолимой внешней силе: «Пассивное вживание, одержание, потеря себя ничего общего не имеют с ответственным актом-поступком отвлечения от себя или самоотречения, в самоотречении я максимально активно и сполна реализую единственность своего места в бытии»[124]. В 1988 году, когда «Митьки» впервые приобрели популярность, советский политолог (и сторонник горбачевской политики гласности и перестройки) Лен Карпинский писал, что сталинизм следует понимать как однонаправленную модель власти, идущей исключительно «сверху вниз»[125]. Неудивительно поэтому, что изображаемые у «Митьков» внезапные поражения связаны как с крупными неудачами власти, так и с сознательным бунтом.

Одним из следствий нежелания отрекаться от собственной идентичности становится открытость идее множественной идентичности и отвержение парадигмы, рассматривающей героизм как проявление фаллической агрессии. Описывая неоднозначность практических проявлений гомосоциальности, Ив Кософски Седжвик отмечает, что «проблемы современного гомо-/гетеросексуального определения обусловлены … не сменой моделей, при которой одна вытесняется другой и затем отмирает, а скорее отношениями, возникающими благодаря не подвергаемому рационализации сосуществованию разных моделей»[126]. Безусловно, множащиеся «Оленьки» из пьесы Кузнецова означают синхронное распространение описываемых Кософски Седжвик многочисленных идентичностей (возможно, еще не до конца оформленных), не имеющее, впрочем, прямого отношения к сексуальной ориентации. В абсурдистском творчестве «Митьков», перформативном и литературном, присутствует восхищение андрогинностью и трансвестизмом как формами молодежного протеста, на фоне которых советско-российская модель маскулинности предстает социальным конструктом, потенциально ведущим к пагубным последствиям. Чтобы исследовать творчество группы, необходимо проанализировать «квир»-практики в том широком смысле, в каком их рассматривали изнутри российского контекста Борис Эйхенбаум и Виктор Шкловский: как инструмент расчленения и остранения — если не искажения — нормативной парадигмы[127]. В ходе нашего обсуждения мы также увидим, как «Митьки» превращают указанную практику из критического инструмента в действительное осуществление конкретных подходов к сексуальной стороне жизни.

Мотивацию, лежащую в основе «митьковского» проекта остранения (или «оквиривания») категории гендера как способа свержения морально несостоятельной политической власти, можно интерпретировать двояким образом. Первый путь состоит в том, чтобы рассматривать «Митьков» как яркий пример постмодернизма в искусстве. Соломон Волков, один из первых западных исследователей, обратившихся к творчеству группы, пишет, что «Митьки» «не желают делить искусство на хорошее и плохое, как это обычно делает постмодернизм. Всему сопутствует легкая улыбка. Они ко всему относятся с иронией и ни к чему — всерьез, так как они и самих себя не воспринимают серьезно»[128]. В своем эссе «Ответ на вопрос: что такое постмодерн?» (1979) Жан-Франсуа Лиотар говорит: «Постмодернизм — это то, что в модернизме отсылает к непредставимому изнутри представимого; не довольствуется правильностью форм, вкусовым консенсусом, позволявшим испытать групповую ностальгию по невозможному». «Постмодернистский художник или писатель, — утверждает Лиотар, — находится в ситуации философа: текст, который он пишет, творение, которое он создает, в принципе не управляются никакими предустановленными правилами, о них невозможно судить посредством определяющего суждения, путем приложения к этому тексту или этому творению каких-то уже известных категорий. Эти правила и эти категории есть то, поиском чего и заняты творение или текст, о которых мы говорим»[129]. Во введении к выставочному каталогу ретроспективы 2001 года Шинкарев пишет, что «Митьки» тянутся как к популярной, так и к высокой культуре и допускают, что обе культуры могут как отражать, так и пародировать юнгианские архетипы[130]. «Митьки» открыто признают и даже приветствуют дестабилизацию смысла, что позволяет вписать их в целый ряд концепций постмодернизма. Лиотар полагал, что созданные постмодернистским художником «творение и текст обладают свойствами события»[131]; этим обстоятельством объясняется общий для многих постмодернистов интерес к искусству перформанса. Причудливый эклектизм «митьковской» эстетики и приравнивание самых шаблонных, бессодержательных речевых актов к произведениям искусства (участники движения называют это «хеппенингом» или «ставкой», что служит лингвистическим эквивалентом «найденных объектов» Марселя Дюшана) позволяют усмотреть в творческой деятельности «Митьков» признаки постмодернистской релятивизации.

Второй (пожалуй, более аналитический) путь состоит в том, чтобы рассматривать их творчество как широкую практику манипулирования публикой. Представляется возможным утверждать, что с точки зрения эстетических и идеологических стратегий использование «Митьками» патриотических эмблем и ассоциаций вплотную приближается к музыке, пародийным манифестам и вымышленной геральдике квазифашистского — или квазисоциалистического? — словенского коллектива «Laibach» и основанной его членами организации «Neue Slowenische Kunst». Участники этого движения (первые шаги которого приблизительно совпадают по времени с зарождением «Митьков») буквально забрасывают аудиторию художественными символами авторитаризма, которые сознательно преподносятся некритически, отчего у публики возникает тошнотворное чувство соучастия. По мнению Славоя Жижека, своей музыкой в стиле хеви-метал и жестокими эстетическими декларациями «Laibach» (чьей последней на данный момент провокацией было выступление 2015 года в Пхеньяне по случаю семидесятой годовщины независимости страны) стремятся привлечь внимание публики к факту собственной любви их, слушателей, к подобного рода антидемократическим образам и инстинктивного их приятия: «С помощью неуловимого характера их желания, неразрешимости вопроса о том, „какова их действительная позиция“, Laibach вынуждают нас занять собственную позицию по отношению к нашему желанию»[132]. В определенном смысле «Митьки» используют ту же стратегию идеологической провокации. Эклектичность «Митьков» — взаимная несовместимость всевозможных влияний, которые, подобно выставленным напоказ, звякающим друг о друга медалям на лацкане у российского ветерана Второй мировой войны на параде в честь Дня Победы, гордо красуются в «митьковских» текстах, картинах и рисунках, — представляет собой стратегию сознательной идеологической дезориентации, попытку заставить публику осознать готовые реакции, скрывающиеся в подсознании.

И все-таки, невзирая на заигрывания «Митьков» с безвозвратно ушедшим языком царизма и дидактической риторикой сталинизма, их творчество не имеет четкой политической повестки (во всяком случае, не в том смысле, о котором говорит Жижек), а их отношение к советским идеологическим артефактам нельзя назвать некритическим. Любопытно их равнодушие к конкретным политическим и экономическим вопросам, не позволяющее объединить их со сторонниками современных российских крайне правых партий. На данном этапе полезно будет вновь обратиться к названию движения. Слово «Митьки» предполагает, что Шагин, номинальный лидер группы, навязывает свой образ остальным, подменяя их индивидуальные особенности своими собственными. В своей книге о движении Шинкарев без обиняков признает это характерное для групповой социальной динамики стирание индивидуального, ничуть не смущаясь этим фактом и не пытаясь его скрыть. В саморепрезентации «Митьков» можно усмотреть пародию как на сталинский культ личности, так и на образ жизни и литературную продукцию диссидентского подполья брежневской эпохи. Но, может быть, верны обе интерпретации?

В текстах, картинах и рисунках «Митьков» присутствует ряд необычных черт, которые помогут нам найти ответ на этот вопрос, а также лучше уяснить себе особую природу «митьковского» постмодернизма в связи с репрезентацией гомосоциальных отношений внутри группы. Несмотря на советское нонконформистское происхождение «Митьков», многие их произведения отмечены видимой ностальгией по прежней роли Санкт-Петербурга, выступавшего символом имперской власти. Псевдовоенный уклон «митьковской» субкультуры накладывает отпечаток на значительную часть литературной и художественной продукции участников движения, особенно ярко проявляясь в преобладании синего и белого в их картинах (нередко построенных на чередовании полос, напоминающем символику флота) и в провозглашении организованной солидарности перед лицом личных проблем и невзгод, таких как социальная изоляция и алкоголизм. Их интерпретации старых советских и дореволюционных песен, в которых поется о военно-морской мощи петровского города на Неве, выступают ироническим противовесом завороженности художников мифологизированным образом дерзкого бандита Фокса из телесериала «Место встречи изменить нельзя» и неприятию насилия и принуждения, отраженному в нарочито инфантильном искусстве Шагина и в пацифистском слогане «Митьки никого не хотят победить!» (своеобразной отрицательной версии послевоенного советского лозунга). Успешное достижение «Митьками» такого эффекта во многом объясняется превращением самоанализа в предмет творчества. Словно желая подчеркнуть свою петербургскую идентичность, «Митьки» используют эгалитарные (относительно) идеалы российских морских офицерских корпусов, введенные в начале 1720-х годов Петром I с целью проверки антииерархических социальных принципов на жизнеспособность. В тексте знаменитого «Морского устава» Петр подчеркивал важность подотчетности командиров и необходимость общего для офицеров и матросов свода правил[133]. Дальнейшее развитие эти принципы получили в «Кодексе чести офицера флота», разработанном в 1863 году и утверждавшем символическое превосходство простых моряков над офицерами[134]. Кодекс передавал решение многих дисциплинарных вопросов, связанных с отдельными членами экипажа, в ведение коллектива, а не командиров и запрещал матросам доносить друг на друга начальству[135].

Пожалуй, в советское время восторженная идеализация дореволюционного русского флота была ярче всего выражена Иосифом Бродским в автобиографическом эссе «Полторы комнаты»: «По глубокому моему убеждению, за вычетом литературы двух последних столетий и, возможно, архитектуры своей бывшей столицы, единственное, чем может гордиться Россия, это историей собственного флота. Не из-за эффектных его побед, коих было не так уж много, но ввиду благородства духа, оживлявшего сие предприятие». Далее Бродский (возможно, не без иронии) описывает российский флот как «менее функциональный, скорее декоративный, проникнутый духом открытий, а не завоеваний, склонный скорее к героическому жесту и самопожертвованию, чем к выживанию любой ценой»[136]. Похожую позицию занимает в своих стихах Шагин, который рассматривает флот как один из немногих оплотов свободы в российской культуре, спасение от надзора и угнетения:

Дайте ходу пароходу,

Подымайте паруса.

До свидания, свобода,

Здравствуй, Родина моя…[137]

В данном случае восторг, внушаемый автору моряцкой жизнью, сочетается с неожиданным отсутствием энтузиазма при мысли о возвращении в Россию. В целом морской мотив в творчестве «Митьков» скорее приглушает, нежели усиливает традиционные представления о русском патриотизме. «Дух открытий» связан скорее с собственной не до конца исследованной личностью, нежели с дальними странами.

Подобная горькая парадоксальность, присущая «митьковскому» восприятию самих себя (и российской культуры в целом), становится особенно очевидной тогда, когда текст не сопровождается иллюстрациями, как первое несамиздатское издание «Митьков» Шинкарева, опубликованное в 1990 году. В части под названием «Об эпическом у митьков» шинкаревский повествователь рассказывает анекдот, который, по его словам, опровергает мнение Гете о несовместимости эпического и комического[138]. Но что могло бы послужить связующим звеном между эпическим и комическим? Действие разворачивается в открытом море. С корабля в воду упала женщина. «Женщина за бортом!» — кричит капитан. Американец прыгает вниз, чтобы спасти ее, но тонет, не доплыв до утопающей десяти метров своим «международным брассом». Прыгает француз. Не доплыв пяти метров «международным баттерфляем», тонет. Тогда из каптерки выходит русский. Правда, он боится воды и вообще не умеет плавать, однако все равно «прыгает в воду и… сразу тонет»[139]. В мультипликационном фильме «Митькимайер» (1993), перекликающемся с творчеством группы «Монти Пайтон» и явившемся плодом тесного сотрудничества петербургской анимационной студии «Троицкий мост» с Ольгой и Александром Флоренскими, «митьковская» субкультура оживает на пленке. За попытками спасения женщины наблюдает простодушный, как Кандид, богатый американец по фамилии Майер, который знакомится с Россией благодаря «Митькам». Майер (чьим прототипом отчасти послужил Джордж фон Ленгерке Майер, американский посол в России в 1905–1907 годах) впервые едет в Россию. Значительный фрагмент фильма, рассказывающий о дополнительных обстоятельствах, необходимых для понимания анекдота, несет на себе отчетливый отпечаток стиля Ольги Флоренской, для которого характерно сочетание «матиссовских» композиций из наслаивающихся друг на друга фигур с фотоколлажами и проплывающими фрагментами текста. Появление в фильме каждого из трех пловцов предваряется монтажной нарезкой из картинок, демонстрирующих стереотипы о соответствующей нации; мелькают лица Авраама Линкольна, мальборовского ковбоя, Сирано де Бержерака, Шарля Азнавура, Николая II и Ленина. Кульминация оборачивается спадом, так как устроенные подобным образом анекдоты рождают у публики ожидание, что эксцентричный, нестандартно мыслящий и живущий русский внезапно преуспеет там, где остальные потерпели неудачу. «Кто этот героический человек?» — спрашивает о русском мистер Майер. «Он настоящий митек!» — отвечают ему. Однако русский (чья экранная внешность срисована с Дмитрия Шагина) тоже терпит поражение, причем с учетом его неумения плавать эта неудача кажется особенно глупой и бессмысленной.

«Терпит неудачу» и сам анекдот, оканчивающийся трагедией вместо веселого переворачивания с ног на голову, подобно лимерику без рифмы в последней строфе[140]. Инстинктивный героизм русского оказывается сильнее чувства самосохранения. Кроме того, русский читатель или зритель заметит явную тематическую перекличку этой истории со знаменитой псевдофольклорной песней «Из-за острова на стрежень», рассказывающей о предводителе крестьянского восстания XVII века Стеньке Разине. В ней поется о том, как Разин плывет на лодке вместе с женой, пленной персидской княжной, и соратниками-бунтовщиками. Услышав ропот своих людей: «Нас на бабу променял, / Только ночь с ней провозжался, / Сам наутро бабой стал», — «хмельной» атаман хватает персиянку и бросает ее в реку. Зная этот подтекст, можно лучше понять стремление Шинкарева показать, что на алтарь агрессивной мужественности могут приносить и мужчин, и женщин.

Шагинская версия шинкаревского анекдота об утопающей была напечатана в буклете к «Митьковским песням» (1997), третьему компакт-диску «Митьков». Шагин придумал другую развязку. Капитан «Митьковского корабля» замечает женщину за бортом: «Кто спасет женщину?» На палубу тут же выходит Дэвид Бауи, прыгает в оборудованный по последнему слову западной техники катер и плывет спасать тонущую. «Но, не доплыв пяти метров… мотор глохнет, шмудаки перегорают». Вся новомодная техника сломалась! Вдруг из кочегарки выбирается «Митек» в «промасленном бушлатике». «Где сестренка? Кого спасать?» — спрашивает он и с криком «Оппаньки!» бросается в воду. Но мы-то знаем, что «Митек» не умеет плавать! Что с ним будет? Чудесным образом ему удается пробежать по поверхности воды, спасти женщину и взять на буксир «потерпевшего Дэвидушку Бауюшку». Как же он смог пройти по воде? Капитан смахивает слезу, а Бауи бросает свои электронные «шмудаки» в море. Рассказывая о чудесном спасении женщины и Бауи, Шагин ласково называет рок-звезду уменьшительным именем «Дэвидушка Бауюшка»[141]. Ассоциация Боуи, того андрогинного пионера глэм-рока, каким он был на заре своей бурной карьеры, с Западом отражает амбивалентное отношение к смешению гендерных ролей, которое «Митьки» в других своих произведениях обнаруживают у самих себя: теперь «митьковская» комическая неудачливость приписывается персонажу с Запада. На помощь Дэвиду Бауи и тонущей женщине рыцарственно приходит «настоящий» человек, который, будучи мистически связан с морем, выступает в роли Христа, а окружающие изумленно взирают на него, подобно апостолам.

В настоящей главе мы еще вернемся к шагинскому взгляду на Боуи/Бауи как на воплощение культурной и сексуальной неопределенности. Пока же необходимо сосредоточиться на причудливом, неоднозначном характере описанной сцены спасения в более широком контексте художественного и поэтического творчества Шагина. Образ утопающего чрезвычайно важен для этого автора. В стихотворении «Икарушка» (1984) изображается трагическая фигура «всеми братками забытого» Икарушки, чьи восковые крылья расплавились после побега с Крита вместе с отцом Дедалом, и теперь «одни только белые ножки торчат / из холодной зеленой воды»[142]. Как отмечалось в предшествующей главе, Шагин использует здесь как живописные, так и литературные источники: стихотворение представляет собой частичный перевод «Музея изящных искусств» У. Х. Одена, этого экфрастического размышления о знаменитой картине Питера Брейгеля Старшего, которая изображает не замеченное равнодушными землепашцами падение Икара[143]. В 1991 году Шагин создает «лубочный» рисунок «Кораблюшечка» на тот же сюжет, что и картина Брейгеля, однако с той важнейшей разницей, что теперь утопающего заметили и отправили за ним спасательную шлюпку (илл. 6). «Митьки» пытаются достичь равновесия между тяжеловесностью мужского воинственного честолюбия и легкостью женоподобного, изящного денди, воплощая российскую маскулинную модель в образе нового Икара, избегающего трагической участи. Несколько лет спустя эта фигура тонущего мальчика с девическими «белыми ножками» (уже превратившимися в символ «митьковской» неспособности к подвигам, требующим физической силы) трансформировалась в образ тонущей женщины, которую «митьку» в итоге удается спасти, во всяком случае по версии Шагина. В созерцательное оденовское стихотворение, отчетливо отстраненное по интонации и очищенное от видимого сочувствия, Шагин привносит гомоэротический элемент. В глазах номинального лидера «Митьков» участники движения одновременно женственны и мужественны.

Для лучшего понимания этической стороны этого анекдота необходимо рассмотреть его стилистические и нарративные особенности. Шинкарев умело использует форму анекдота, чтобы обозначить интерес «Митьков» к созданию гибридных стилей, лишний раз подчеркивая основную черту их эстетики и мировоззрения. В предыдущей главе говорилось, что все шинкаревские тексты о движении (издание «Митьков» 1984–1997 годов вкупе с дополнительными главами, появлявшимися на протяжении 1990-х, а также выпущенный в 2010 году «Конец митьков») можно рассматривать как непрерывное романное повествование или даже Bildungsroman, кульминацией которого становится частичное избавление одного из «митьков», самого Шинкарева, от пагубного пристрастия к алкоголю и искушений тщеславной юности. Однако на онтологическом уровне Шинкарева и «Митьков» прежде всего занимает дихотомия не серьезного и комического, а мужского и женского. В анекдоте о неудавшейся попытке спасения женщины «митьковский» проект идейного самоотречения выражен особенно ярко. Между рыцарским поступком и фактическим самоубийством русского моряка (самой абсолютной формой самоотрицания) существует красноречивая причинно-следственная связь: чтобы спасти женщину, «Митек» должен поступиться своей мужественностью.

Неудача в самых разных формах — на поражение может обрекаться самоотверженный порыв, миф о мужественности, юмор в трагических жизненных условиях и даже героическое начало как таковое — находится в самом сердце «митьковского» стремления к демифологизации идеологических святынь. В приложении к «Митькам» 1993 года «Весть счастливым алкоголикам» Шинкарев указывает на то, что типичный «митек» воплощает шаблонные черты русского характера, «ведь движение и было задумано как каталог основных национальных черт (можно спорить: плохих или хороших)» в зависимости от точки зрения и отношения к такой серьезной российской проблеме, как пьянство[144]. Помимо прочего, «Митьки» стремятся осмыслить расхожие представления о героизме и национальной идентичности и пересмотреть их в контексте пограничной зоны между двумя эпохами с разными культурными идеалами.

Разумеется, героическое поведение впечатляет окружающих даже в том случае, если не приносит осязаемого результата. Специально придуманный «Митьками» (главным образом Шинкаревым) жаргон, предназначенный для внутренних нужд группы, являет собой очевидный пример экзистенциального самоутверждения. Некоторые слова и морфологические особенности «митьковского» языка вошли в разговорный русский, в частности широкое употребление уменьшительных слов на «-ушка», обладающих легким феминным оттенком и образуемых от многих слов мужского и женского рода, а также имен различных деятелей искусства («ветеранушка», «паркушка победушки», «Висконтюшка», «Ван Гогушка»), глагол «оттягиваться» и бессмысленные слова-паразиты «дык», «елы-палы» и «оппаньки», используемые в качестве окказиональных эвфемизмов. Искусствовед Татьяна Шехтер особо отмечает активное стремление ленинградского андеграунда к эстетическому самоопределению, отразившееся в импровизационной и вызывающей природе соответствующего дискурса, всячески противопоставляемого обыденной логике и этикету[145]. Шинкарев приводит интересный пример использования «митьковского» арго в качестве способа закончить беседу в обход общепринятых правил, описывая вымышленный телефонный разговор Дмитрия Шагина с его другом Александром Флоренским, мужем художницы Ольги Флоренской[146]. Шагин навязчиво и бессмысленно сыплет всевозможными уменьшительно-ласкательными именами и прозвищами общих знакомых, впадая во все большее инфантильное умиление и тем сильно раздражая Флоренского. «Шурка?.. Шурочек?.. Шуреночек?» — начинает Шагин. Флоренский сообщает, что к нему пришел «Кузя» (художник Андрей Кузнецов). Шагин «с неизъяснимой нежностью к малознакомому ему Кузе» принимается вслух рассуждать: «Кузя! Кузюнчик… Кузярушка у тебя там сидит… <…> Оттягиваетесь, значит, с Кузенькой, да?» Флоренский начинает злиться, а Шагин, произвольно сменив тему разговора, ласково называет собеседника «братком» и приступает к нему с расспросами о его жене, Ольге, назойливо именуя ее «Оленькой» и «сестренкой». Флоренский в раздражении вешает трубку, а Шагин остается «глубоко удовлетворен разговором»[147]. Понять смысл этой бесплодной воображаемой беседы помогает замечание Шехтер, что «игровой, театрализованный компонент эмоциональности андеграунда развивался на основе аутсайдерской психологии и социальной фрустрации, являвшейся фоном неофициальной жизни»[148]. «Митьки» стремятся сломать механизм конвенциональной любезности, что во многом роднит их с американскими битниками и хиппи, особенно с теми, кто входил в группу «Веселые проказники» (например, Кен Кизи). Несомненно также, что «митьковский» культ мягкой субверсивности, проявляющийся в шутливом коммуникативном саботаже, вдохновлен бессмысленными речами русских юродивых, а многие черты визуального и литературного творчества группы перекликаются, пожалуй, с популярными художественными практиками петровской российской культуры.

Однако упорное именование Ольги Флоренской «сестренкой» не сводится к одному лишь шагинскому языковому анархизму. Приведенный выше наполовину вымышленный диалог показывает, что «митьковский» сленг инсценирует не столько деформацию гендера, сколько его остранение: это помогает нам заново осознать принципы функционирования гендера, которым движут желание, аффект и культурные нормы. Мультипликационный фильм «Митькимайер» (1992), за художественную сторону которого отвечали главным образом Ольга и Александр Флоренские, пестрит беспорядочным множеством шрифтов, регистров и алфавитов (например, в «зверином» фрагменте появляется титр «фазаN»), а также русских, английских и французских слов, остроумно набранных буквами разных алфавитов, зачастую в пределах одного слова, и содержащих «детские» орфографические ошибки. В нескольких случаях Флоренские вернули твердый знак из дореволюционной орфографии, который писался на конце слов после твердых согласных («тигръ»). В своем эссе о поэтике орфографии, шрифта и почерка Ольга Флоренская использует термин «девственный шрифт», желая подчеркнуть преобладание печатных букв (как если бы писал ребенок). По мнению Флоренской, это «самое интересное, чистое и незащищенное направление БШ [бытового шрифта]»[149]. Иными словами, неряшливый или неумелый почерк символизирует невинность и незащищенность. Слова Флоренской лишний раз напоминают об исследовательском интересе «Митьков» к феминизации мужской идентичности.

Размышления о взаимопроникновении гендерных архетипов внутри одной и той же личности нередко побуждали участников группы к бесстрашным экспериментам и саморефлексии. Признавая, что «митьковская» среда несвободна от «антифеминистического настроя», Шинкарев лукаво отмечает «любопытный нюанс», снимающий с группы возможные обвинения в гендерном неравенстве: «высшим сестреночным титулом после „одной ты у меня“, „любимой“ и „единственной“ является „братушка“!» «Привлекшие внимание митька и доставившие ему поверхностное удовольствие» женщины именуются «девками», тогда как «полноправных участниц движения» называют «сестренками», причем «по неизвестным причинам самое распространенное имя среди сестренок — Оленька»[150]. Остроумная иллюстрация Александра Флоренского к рассматриваемой части шинкаревской книги изображает указанную трансформацию в виде «перетасовки» половых признаков (илл. 7)[151]. Стремительные трансгендерные превращения делают из «девок» взлохмаченных «сестренок», у одной из которых вдруг появляется борода, а «митек» Филиппов («Фил») оказывается, к своему изумлению, переодет в женское платье. Полосатые платья «сестренок», в свою очередь, напоминают «митьковский» мужской костюм — тельняшку. Рисунки Флоренского демонстрируют «митьковскую» концепцию сообщества как в равной мере братства и сестринства; изображенный художником частичный трансвестизм, при котором в одежде сохраняются некоторые признаки изначального пола, напоминает об известном наблюдении Сьюзен Зонтаг, высказанном в эссе об эстетике кэмпа. Сексуальная привлекательность и яркость сексуальных образов, пишет Зонтаг, нередко усиливаются от совмещения признаков обоих полов в одном и том же человеке[152]. Неудивительно, что Шинкарев заставляет Шагина обращаться к Флоренскому «Шура» вместо «Саша», подчеркивая продуктивность уменьшительно-ласкательных форм от имен «Александр» и «Александра». Согласно разным текстам участников группы, из этого смешения гендерных ролей вытекает «полная несексуальность» «Митьков», отразившаяся в выполненных Владимиром Шинкаревым и Александром Флоренским иллюстрациях к сцене, не получившей литературного изображения: три пьяных «митька» дремлют, развалившись перед телевизором, демонстрирующим порнографическую видеозапись. Обе иллюстрации носят ироническое название «Просмотр митьками эротического фильма»[153]. Тщательно поддерживаемая «Митьками» постмодернистская позиция обнаруживает здесь свою слабость, а многообразие возможных смыслов, идентичностей и alter ego вызывает у зрителя чувство глубокой тревоги. «Митьки» стремятся к андрогинности и вместе с тем страшатся ее. Может ли мужчина одновременно быть кастратом и героем?

Впрочем, рисунок Флоренского содержит одну деталь, на которой стоит остановиться подробнее, так как она проливает дополнительный свет на эксцентричное своеобразие изображаемой в книге Шинкарева «митьковской» субкультуры. Написанное рядом с фигурой переодетого в женское платье Филиппова слово «женьщина» содержит сознательно допущенную орфографическую ошибку. В главе «Реферат по статье А. Филиппова „Митьки и сестренки“», выдержанной в пародийно-научном стиле, Шинкарев поясняет, что Филиппов не знает слова «женщина» и потому пишет его неправильно, с мягким знаком, означающим палатализацию (смягчение) предшествующего согласного. Кроме того, Шинкарев отсылает здесь к социолингвистическому факту: в 1970–1980-е смягчение твердых носовых согласных считалось признаком речевого снобизма ленинградской интеллигенции и нередко становилось предметом насмешек. Но и это еще не все: видоизменяя написание слова, Шинкарев намекает еще и на ономастическое размывание гендерных границ. Неожиданное появление мягкого знака режет глаз и заставляет перечитать написанное. Благодаря добавлению мягкого знака первый слог совпадает теперь с разговорной формой звательного падежа имени Женя («Жень!»), которое служит уменьшительной формой от имен Евгения и Евгений. В одной из последующих глав Шинкарев, выступая в роли летописца движения, излагает две разные версии явно вымышленной истории о том, как Фил привел свою невесту в студию Флоренского, чтобы представить ее старому учителю и другу. По версии Фила, пьяный Флоренский лезет «мацать» невесту, по версии же Флоренского — это Фил вваливается к нему «пьяный в жопу» в сопровождении двух «лялек», одну из которых «для смеха» представляет как свою невесту Оленьку, желая поддразнить Флоренского (чья жена носит это имя). Огорченный Флоренский пытается утешить «Оленьку», пока Фил пристает ко второй женщине. Оба рассказа начинаются с того, что Флоренский жарит себе яичницу с ветчиной, а заканчиваются тем, что взбешенный Фил хватает со стола нож и бросает во Флоренского, однако промахивается и ранит свою невесту: не насмерть, но под глазом у нее остается небольшой шрам. Обстоятельства обеих историй, входящих в мифологию движения, укрепляют распространенное среди «Митьков» осуждение сексуальности, которая, по их мнению, противоречит основополагающему для группы принципу братства. «Если бы митек относился к своим сестренкам как к сексуальным объектам, — пишет Шинкарев в другой главе, — то это неизбежно похоронило бы все движение митьков лавиной женитьб, трагедий, мордобоев…»[154]. Примечательно также лежащее в основе всех этих текстов представление, что активно выражаемая мужская сексуальность неизбежно ведет к насилию над женщинами. Шутливо комментируя так называемые «митьковские мифы», Шинкарев упоминает «светлый образ яичницы с ветчиной». Очевидным образом пародируя структурализм советского времени с характерной для него тонкой адаптацией юнгианских гендерных архетипов, Шинкарев рассматривает указанное блюдо в качестве мифологической репрезентации мужского и женского начал, соединяющихся во Флоренском, «митьке»-мужчине.

Табу на педофилию и инцест, действующие даже в этом полном изобретательной образности контексте, служат как бы двойным барьером, предохраняющим от потери невинности, способом исследовать упорядоченную одинаковость и скуку советской жизни до грехопадения (то есть до наступления гласности), одновременно показывая относительность всего описываемого в форме постмодернистского воспоминания. «Митьковская» андрогинность представляет собой возвращение в состояние, которое воспринимается как невинность; гендерная неопределенность этого состояния объясняется главным образом не до конца разорванной связью с лишь недавно покинутым материнским лоном. Субкультуру «Митьков» можно определить как матриархальное сообщество в поисках материнской фигуры; в этом отношении образ полного Дмитрия Шагина становится символической «суррогатной матерью» для всего движения, выступая «эротическим символом митьков: большим, добрым, хорошим»[155]. Однако если фигура Шагина является эротически окрашенной, то перед нами встает вопрос: какие формы принимает направленное на Шагина желание участников движения и каким образом это желание становится взаимным?

Наиболее очевидный ответ на этот вопрос связан с практикуемой «Митьками» гомосоциальной телесной близостью, изображаемой на их рисунках, картинах, а также в литературных текстах. Сокращение расстояния между телами — моим и твоим, телами всех мужчин и женщин, принадлежащих к неиерархической, пацифистской группе, — играет для «митьковского» проекта важнейшую роль. Цель этого сближения состоит не только в трансформации гендерного опыта, но и в «оквиривании» самого понятия интимности. Прежде всего ставится под сомнение идея лидерства, которой воображаемая возможность тактильного контакта придает абсурдную окраску. Шагин выступает номинальным главой, пародийным воплощением власти, в игровой форме привлекая наше внимание к себе — участнику сообщества субъектов, свободных в своих желаниях. Все эти люди живут в мире наподобие того, о котором мечтал на рубеже веков писатель-символист Василий Розанов. Тексты Розанова изображают открыто проявляемую (пусть и гетеро-) сексуальность и активно реализуемое желание в благоприятных условиях поощряемой телесности, где нет места стремлению подчинять себе других. В поэзии Шагина «митьки»-мужчины нередко просыпаются вместе в тесной котельной (обычном месте их работы). Котельная выступает альтернативным пространством, безопасным местом, где между мужчинами допустимо выражать нежность, которая явно превосходит товарищескую, однако не дотягивает до открытого эротизма. Ленинград предстает в шагинских стихах городом мужчин без определенных занятий (многие — демобилизованные ветераны или даже солдаты-передембели), которые стремятся к близким, доверительным отношениям друг с другом вне регламентированного, иерархического контекста армии или работы. Подобно охваченным страстной платонической любовью мужчине и женщине из повести Достоевского «Белые ночи», которые вместе гуляют по безлюдному Петербургу, увлеченные беседой, напоминающей устную версию пылкой переписки во вкусе XIX века, персонажи-мужчины шагинской поэзии бродят парами по ночному Ленинграду, без умолку болтая на «митьковском» жаргоне и любуясь видами города, который в компании приятеля уже не кажется таким пустынным. Эта лирическая картина эротически окрашенных отношений между «двумя брательниками-братками» не позволяет провести четкой границы между физическим желанием и любовью. Пожалуй, подобное размывание аффекта при помощи тех или иных форм интимности ярче всего проявилось в многочисленных шагинских рисунках и гравюрах, изображающих двух мужчин, вместе сидящих за столом. Одна из этих работ, «Спорт любит сильных», носит то же название, что и сатирическая зарисовка из книги Шинкарева «Папуас из Гондураса», в которой рассказывается об одноименном художественном фильме, посвященном встрече двух спортсменов, советского и западногерманского, в состязании по перепою[156]. Однако в романе Шинкарева отсутствует та конкретная сцена, когда спортсмен Степанов кладет руку на плечо противника[157]. Шагин словно бы стремится сгладить изображаемое в романе напряжение между соперниками, показывая возможность проявления нежных чувств по завершении поединка.

Еще один яркий рисунок Шагина (впоследствии воссозданный в виде групповой фотографии при участии присоединившейся к первоначальному составу Ольги Флоренской) изображает нескольких «митьков», которые пляшут, одетые в одну общую рубашку со множеством рукавов[158]. В своей книге «Эпистемология чулана» (1990) Ив Кософски Седжвик пишет, что поддерживаемая дистанция между гомосоциальностью и фактическими гомосексуальными отношениями подтверждает как мужскую привилегированность, так и агрессивное присутствие гомофобии в повседневной жизни[159]. Как правило, в творчестве «Митьков» мужская дружба «оквиривается» в смысле не столько приобретения гомоэротических черт, сколько перехода во взаимную чуткость, резко контрастирующую с той самодовольной вежливостью, которая распространена среди занимающих высокое положение мужчин; здесь же никто не заинтересован в том, чтобы поддерживать такие традиционные институты, как армия или Коммунистическая партия. Однако в некоторых стихах и графических работах Шагина встречаются размышления о гомоэротизме как раз в том смысле, в каком эта тема обсуждается у Кософски Седжвик: как об эмоционально насыщенной форме мужской солидарности, связанной с определенным набором фундаментальных ценностей, однако не переходящей собственно в интимные половые отношения.

Шагин не единственный «митек», разрабатывающий тему сексуальной неоднозначности или неопределенности. Пожалуй, еще более выразительный пример описанной трансгрессивной игры с разными сексуальностями (включая ассоциацию женственности с легкостью и полетом) являет собой созданная в 2006 году совместная картина «Митьков» под названием «Сестры. Женская доля» (илл. 8). Каждый художник написал свою часть картины. Владимир Тихомиров изобразил крылатую обнаженную женщину, улетающую от группы глазеющих на нее и протягивающих руки мужчин; Шагин — советскую киноактрису Лидию Федосееву-Шукшину в типичной позе Греты Гарбо. Модель одета в тельняшку, на руке у нее татуировка в виде птички с написанным чуть выше именем «Оля», отсылающим к личности Ольги Флоренской — воплощению «митьковской» женской идентичности (илл. 9).

Пожалуй, наибольший интерес для нас представляет центральная часть работы, написанная Шинкаревым и изображающая обнаженную танцовщицу спиной к зрителю (илл. 10). В сущности, эта женская фигура в пустой комнате с единственной раскачивающейся лампочкой представляет собой женскую версию одной из шинкаревских «визитных карточек» — картины «Один танцует», сочувственного высказывания на тему социальной изоляции и бегства от боли и страданий (илл. 11). Шинкарев использовал композицию этого полотна в самых разных контекстах: в качестве обложки своего романа «Максим и Федор» (1981), для аллегорической передачи превращения Грегора Замзы в «комиксе» по мотивам «Превращения» Франца Кафки (из цикла «Всемирная литература») и как образ радостного одиночества «митька». Однако в центре всех перечисленных изображений находится фигура одетого мужчины. Раздевая свою танцующую «фирменную» модель и превращая ее в миловидную женскую фигуру (причем делается это для совместной групповой работы, специально посвященной «митьковскому» пониманию гендера), Шинкарев указывает на возможность однополого желания в «митьковской» среде.

Переосмысление Шинкаревым узнаваемого образа из предшествующего творчества в сексуально неоднозначном ключе перекликается со спецификой устойчивого шагинского интереса к фигуре Икара. Безусловно, элегический настрой, пронизывающий несколько женоподобный образ Икара в литературных и художественных произведениях Шагина, проник в разные главы шинкаревской книги и стал играть для движения роль своеобразного тотема, как явствует из выполненной Шинкаревым обложки для издания «Митьков» 1998 года, а также отмеченной матиссовским влиянием афиши, созданной Ольгой Флоренской для первой ретроспективы «митьковских» работ, прошедшей в Москве и Санкт-Петербурге в 1994 году[160]. С точки зрения гендерной типологии важным оказывается даже название шагинского рисунка — «Кораблюшечка». В русском языке слово «корабль» относится к мужскому роду и имеет общепринятую уменьшительную форму «кораблик», образованную при помощи суффикса, соотносящегося с тем же грамматическим родом. Однако форма «кораблик» кажется Шинкареву чересчур банальной, набившей «оскомину»[161]. Ольга Флоренская тоже ищет альтернатив сухой гендерной типологии. Это проявляется, в частности, в изображении буквы И, созданном художницей для группового проекта «Митьковская азбука» (илл. 12). Буква представлена двумя излюбленными «митьковскими» существительными на «-ушка»: «искусствоведушка» и «Икарушка». «Буква И» — единственная во всей серии работа, включающая в один и тот же коллаж мужчину и женщину. Голова Икара «позаимствована» у кинокритика и искусствоведа Михаила Трофименкова, а на конце одного крыла помещена фотография искусствоведа Ольги Хрусталевой[162]. Помещая женское изображение на важную с аэродинамической точки зрения часть Икарова крыла, Флоренская намекает, что трагическое падение Икара, возможно, отчасти вызвано объединением с женским началом, нарушившим равновесие летящего. Однако выбор женщины-искусствоведа в качестве воплощения женственности может также указывать на функцию женщин как хранительниц определенного вида культурной памяти. Эту идею Флоренская подкрепляет остроумным художественным решением: изломанная поза ее Икара — явная отсылка к согнутым ногам с картины Брейгеля. Флоренская, Шинкарев и Шагин переосмысляют Икара как трагическую фигуру, мучимую диалектическим противоречием, разрывающуюся между чувствительностью и утонченным эстетизмом, с одной стороны, и тягой к широкому героическому жесту, с другой. Синтез же этих тезиса и антитезиса представляется маловероятным.

Именно поэтому «Митьки» воспринимают собственное творчество как такое пространство, откуда становится возможным размышлять о неудачах и поражениях, как личных, так и национальных. Особую роль в этом исследовании играет для них Русско-японская война. В одном из интервью автору настоящего проекта Дмитрий Шагин сказал, что «образ страшного Цусимского сражения 1905 года», в котором русские проиграли японцам, являет собой содержащий «много загадок» «символ русской истории», который, возможно, ускорил дальнейший трагический ход событий, а также процесс маргинализации российского флота как военного института с четко определенными ценностями[163]. Слова Шагина отражают распространенный взгляд на Русско-японскую войну как на выражение некомпетентности и глупости царского правительства и фитиль, зажегший пламя Революции 1905 года и последующих волнений. В многочисленных воспоминаниях о Цусиме, оставленных офицерами и матросами, подчеркивается храбрость простых моряков. Русские потери в Цусимском сражении воспринимались как бессмысленное кровопролитие, произошедшее по вине самодовольных и стратегически неподготовленных высших офицерских и генеральских чинов, которые не уделили внимания отчетам о техническом превосходстве японского корабельного вооружения. Один российский судовой врач, ставший свидетелем тяжких военных потерь, язвительно писал в дневнике: «рассуждать о политике мы не особенно любим»[164]. «Митьковское» понимание героизма как напрасной трагической жертвы, а правителей как «полых людей» родилось из трагических уроков Русско-японской войны. Этот своеобразный тон присущ тем произведениям «Митьков», где эксплицитно затрагивается поражение России, однако в нем также слышен отчетливый диссонанс, потому что художники не боятся признавать всю сокрушительность этого поражения. В 1998 году Михаил Сапего, поэт и главный редактор «митьковского» издательства «Красный матрос», выпустил собрание документов о разведчике Василии Рябове, загадочном персонаже Русско-японской войны. В предисловии Сапего подчеркивает, что издание «даст [читателю] возможность увидеть себя в Рябове, ибо каждый из нас „сын своего села, своего народа…“ и в дурном, и в высоком смысле» этого выражения[165]. На обложке книги помещена цветная иллюстрация Александра Флоренского, изображающая драматическую сцену казни Рябова японцами. Комментируя эту странную и не вполне лестную летопись жизни Рябова, близкий к ленинградскому андеграунду 1980-х годов петербургский фотограф Сергей Семенов описывает героя так: «Смелый, шустрый, театр любил, жену тоже любил, но и не без греха был — чужим добром попользовался»[166]. В сочетании с тем фактом, что Рябов «так любил [водочку], что, когда приходилось, душу был готов отдать за нее»[167], данная Семеновым характеристика явно перекликается с шинкаревским пассажем о сомнительном «митьковском» бескорыстии («разделить по-христиански — митек выпивает все сам»). Диск «Митьковские песни» (1996) содержит две популярные в конце войны песни. Одну из них, «Варяг», исполняет хор из нескольких участников группы — любительски, но прочувствованно. В ней есть явная бравада: «Врагу не сдается наш гордый „Варяг“, / Пощады никто не желает!» Другую песню, «Плещут холодные волны», исполняет рок-музыкант Анатолий Крупнов. В отличие от «Варяга», она не скрывает, что Россия сама виновата в поражении, нанесенном ее флоту японцами. Сначала в песне поется, что «Варяг» «бьется с неравною силой», а затем следует признание: «Нет! Мы взорвали „Корейца“, / Нами потоплен „Варяг“!» Баритон Крупнова — почти бесстрастный, монотонный, если не считать постепенного нарастания громкости, — сопротивляется заложенной в тексте сентиментальности, предлагая скорее отстраненную констатацию произошедшей трагедии, нежели болезненное переживание ее заново[168].

Следующий музыкальный альбом «Митьков», выпущенный в 1997 году, содержит песню «На сопках Маньчжурии» в исполнении Алексея Хвостенко (Хвоста). Как и «Плещут холодные волны», эта песня отмечена патриотизмом без попыток опоэтизировать, как это нередко происходило в то время, отрезвляющие потери, понесенные русскими в кампании 1904–1905 годов. Песня поется от лица русского, который горестно созерцает могилы павших воинов: «Забыть до сих пор мы не можем войны, / И льются горючия слезы». Однако не сдается и предрекает: «Но верьте, еще мы за вас отомстим / И справим кровавую тризну!»[169] Хвостенко исполняет сокращенную версию дореволюционного текста песни, лишая ее пафоса, отличающего первую запись (в исполнении Ивана Козловского) и более поздние советские интерпретации. Сдержанно-монотонное хрипловатое пение Хвостенко, пропускающего надрывный куплет виктимной плачущей Руси о «злом роке судьбы», не выражает ни страданий, ни праведного гнева даже в самых страшных и горестных местах. Странная отстраненность от патриотического содержания песни, свойственная манере певца, некоторым слушателям могла бы показаться неуместной или неуважительной[170]. Балансирующее на грани кощунства исполнение Хвостенко, который черпал вдохновение в нарочито любительской певческой манере Шагина, свидетельствует о связи «Митьков» с русской традицией стеба — контркультурного иронического дискурса. Наиболее известным практиком этого дискурсивного режима был их друг, композитор и джазовый пианист Сергей Курехин. Провокационные концерты-спектакли созданного им коллектива «Поп-механика» намеренно затрудняли однозначную идеологическую классификацию сценического действа[171]. Интерпретация Хвостенко предполагает моральную равнозначность враждующих сторон и отказ идеализировать сражение, обернувшееся бойней. Ничто так не способствует созданию или воссозданию «единства общины», писал Рене Жирар, как акты очистительного насилия[172].

Однако Шинкарев все же отвергает этот авторитарный аргумент о социальной полезности реального и воображаемого кровопролития, превращающего номинального врага в «чужого». Анекдот о самоубийственном подвиге утонувшего русского героя напоминает не только слова Бродского о российском флоте как о «склонном скорее к героическому жесту и самопожертвованию, чем к выживанию любой ценой», но и сложившуюся под влиянием буддизма японскую стратегию камикадзе, в годы Второй мировой войны особенно ярко проявившуюся в морских сражениях. Вполне возможно, что построенное на повторе шагинское двустишие «1983 год» отсылает к структуре хайку. Однако было бы ошибкой утверждать, что «Митьки» разделяют взгляд Жирара на политическое насилие. Отсылки к японской культуре тогда уж скорее подчеркивают всю сложность проблемы истинного подвига, не свободного, однако же, от определенных заблуждений. Абсурдистская повесть Шинкарева «Максим и Федор», предшествующая возникновению «Митьков» как отдельного движения, содержит многочисленные отсылки к японским литературным жанрам и тем или иным местам в Японии. Попытки двух не приспособленных к жизни в социуме персонажей — явных прародителей «Митьков» — воспринять духовные ценности Востока оказываются не менее неудачными и нелепыми, нежели выступления «митьков» в роли воинственных героев. Отхлебнув керосина из, как он думал, бутылки с водой, Федор продолжает пить, потому что «с такой силой овладел дзен-буддизмом, что нашел в себе мужество не исправлять ошибки и спокойно допил бутыль до конца»[173].

Роль японской культуры как зеркала, отражающего «митьковские» образы самих себя, поворачивается неожиданной стороной в дальнейшей тематической разработке анекдота о тонущей женщине в творчестве группы. В одной из подчеркнуто шутливых песен Шагин сравнивает Бауи, тоже упавшего за борт, с плавающим в воде «японским богом»[174]. Принадлежащая Бауи сложная техника именуется «шмудаками», что на «митьковском» сленге означает заграничные электронные приборы. В выражении этом содержится ругательство «мудак», образованное, в свою очередь, от слова «муде». Конечно, внешне у Дэвида Боуи нет ничего общего с изображениями упитанного Будды, поэтому Шагин, по-видимому, использует фигуру Бауи скорее в символическом качестве. Но что она обозначает? Возможно, самого Шагина. На первом сайте «Митьков» Шагин назван «эротическим символом» движения, а описывающие его эпитеты («большой, добрый, хороший») можно истолковать как свидетельство просветленной невозмутимости[175]. В своей версии анекдота о тонущей женщине Шагин стремится переписать не только шинкаревский вариант, но и российскую историю. Он пытается нейтрализовать трагическую сущность Русско-японской войны, переосмыслить ее как притчу о столкновении России с Другим, мужского с женским. Ситуация с утопающей становится здесь связующим звеном, ведущим к примирению во всем противоположных друг другу соперников, причем оба, несмотря на неумение плавать, непреклонны в намерении плыть на помощь[176]. Присутствие в самом «митьке» Другого свидетельствует не о победе «митька» (не об акте ритуального каннибализма по отношению к врагу, как сказал бы Жирар), а скорее об изначальной внутренней двойственности. История была изменена, теперь она получила новый исход, где никто не оказался жертвой и все спаслись. Мечта о «кровавой тризне» как о мести за Цусиму окончательно отброшена.

Перетолкованная таким образом история подчеркивает несоразмерность существующих идеалов мужественности с попытками их практической реализации. Цикл картин Ольги Флоренской «Герои русской авиации», посвященный двойственной природе героизма, перекликается с отмеченным Любовью Гуревич вкусом к парадоксу и абсурду, под знаком которых шло усвоение ленинградским андеграундом японских литературных моделей. Флоренская создает проникнутое глубокой меланхолией изображение дореволюционного авиатора Льва Мациевича, отвесно падающего вниз на фоне почти безоблачного неба (илл. 13). Выражение «праздник воздухоплавания» из надписи рядом с накренившимся аэропланом подчеркивает сходство ярко-голубого неба с водой. Внутренняя форма слова «воздухоплавание» хорошо ощущается носителями русского языка, сразу считывающими привычное «плавание». Словно желая подчеркнуть «морской» подтекст своей работы, изображающей гибель Мациевича, Флоренская разделяет две основы составного слова «воздухоплавание» посредством переноса.

Казалось бы, эти и без того насыщенные сцены, разворачивающиеся в мифических небесах и море, не располагают к наличию весомой третьей силы в плодотворной бинарной оппозиции между Россией и ее противоположностями. Однако фигура «Дэвида Бауи» упорно не сходит с подмостков разворачивающейся драмы даже тогда, когда многие уже готовы счесть его эпизодическую роль сыгранной, а пребывание затянувшимся. «Митьковская» репрезентация героического полета или побега, высшей точкой которого становится разочарование или трагедия, случающиеся в воде или над водой, перекликается с разными масками, которые использовал на протяжении своей карьеры Боуи; среди них лирические герои альбомов «Space Oddity» и «Starman», разбившийся и в конечном счете обреченный инопланетянин — протагонист фильма 1976 года «Человек, который упал на Землю» (прибывший на Землю в поисках воды для своей планеты), и герой песни «Heroes», убеждающий свою возлюбленную, которая живет в Восточном Берлине, по ту сторону стены, бежать и сравнивающий их обоих с уплывающими дельфинами. Как и Боуи, «Митьки» обращают внимание на хрупкость и изменчивость самой идеи героизма, скомпрометированной авторитарными идеалами и гендерными предрассудками, ставящими под сомнение женский героизм. Быть может, лежащая в основе «митьковского» поведения жалостливая доброта, вкупе с их сексуальной неопределенностью, роднит их со «змеиной грацией»[177] британского певца больше, чем может показаться. В конце концов, в эссе «Митьковские пляски» (2005) Шинкарев описывает воображаемые танцы «Митьков» как воплощение «удали и силы, затейливости, ловкости, динамичности и изящества»[178]. В сочетании с вымышленным «спасением» Бауи и шагинским признанием в своем всегдашнем желании быть «рок-звездой»[179] эта формула напоминает нам о представлении обоих художников, Шинкарева и Шагина, о самих себе как о двойниках западного поп-кумира и вместе с тем друг друга.

Как отмечалось в предшествующей главе, в середине 1980-х годов Шагин и Шинкарев знакомятся с «Музеем изящных искусств» Одена благодаря попаданию этого текста в сборник англоязычной поэзии, распространявшийся американским консульством. Однако в жизни нонконформистских городских кругов было одно обстоятельство, которое могло значительно усилить интерес к оденовскому тексту, описывающему падение Икара с картины Брейгеля. Весьма вероятно, что известность стихотворения в ленинградской андеграундной среде связана с просмотром пиратских видеокопий «Человека, который упал на Землю». В 1980-е годы видеомагнитофоны выполняли в СССР функцию порталов в неведомые миры, так как при их помощи можно было смотреть западные фильмы, которых не показывали в советских кинотеатрах. Изготовление видеоиздата, как и самиздата, требовало особо доверительных, даже интимных отношений между причастными. В «Митьках» Шинкарев дает толкование сленговому «митьковскому» термину «видак»: «видеомагнитофон, лучше всего импортный», — указывая на сознательную морфологическую аналогию со словом «шмудак» («почти любой, кроме видеомагнитофона, продукт, произведенный в капстранах»), которое, как мы видели, содержит в себе отсылку к мужским гениталиям. Одна из иллюстраций Александра Флоренского к «Митькам» (1990) изображает подсоединенный к телевизору «видак», проигрывающий эротический фильм, что подчеркивает квазисексуальный характер потребления видеопродукции[180]. Своеобразный советский видеозрительский опыт во многом зависел от неровного качества кассет, объяснявшегося износом или многократным копированием. Шинкарев особо заостряет наше внимание на специфическом характере такого опыта в своих картинах 2001 года, посвященных фильму Лукино Висконти «Рокко и его братья» («Rocco e i suoi fratelli») и вошедших в цикл «Кино». Первое полотно представляет собой призрачное изображение с английскими субтитрами, напоминающее об остановленной посреди эпизода видеокассете без русских субтитров, а второе — четкую цифровую версию того же кадра[181]. Нетрудно догадаться, какой из этих парных образов волнует и будоражит воображение, а какой кажется стерильным и бездушным.

Из сказанного очевидно, что в советском контексте просмотр такого необычного фильма, как «Человек, который упал на Землю», заведомо имел привкус запретного плода, не говоря уже об откровенно провокационном содержании ленты. В частности, Дэвид Боуи предстает полностью обнаженным спереди. Важное место в фильме занимает иллюстрированный альбом, где стихотворение Одена соседствует с репродукцией картины Брейгеля: книга намекает на печальную участь инопланетянина, которого играет Боуи[182]. Некоторые детали «митьковской» рецепции стихотворения останутся непонятными без обращения к фильму Николаса Роуга и манерной, загадочной актерской игре Боуи. Стихотворение Одена не содержит каких-либо намеков на сексуальную неоднозначность; нет в нем и идеи непохожести культур, не говоря уже о чертах японизма. Зато оба указанных элемента присутствуют в фильме, наряду с другими деталями, позволяющими говорить о кинокартине как о подтексте литературных и художественных произведений Шагина и Шинкарева. По суперобложке видно, что иллюстрированный альбом, содержащий стихотворение Одена и картину Брейгеля, выпущен компанией «World Enterprises», которой владеет и управляет персонаж Боуи. Это заставляет предположить, что он, подобно «Митькам», использует изображение и текст для того, чтобы сообщить миру нечто о себе. Мифический «митек» из книги Шинкарева, как и персонаж Боуи (чья сухая, нередко бесстрастная манера держаться приводит к ряду недоразумений), своим поведением попирают принятые в их окружении социальные нормы и ценности. Подобно Дмитрию Шагину, Томас Джером Ньютон (фамилия героя намекает на силу тяжести, притянувшую его к Земле) стремится к роли лидера, а впоследствии поп-звезды. На озере, где он некогда приземлился, Ньютон строит себе дом с террасой, которую наполняет японскими декоративными деталями, такими как ворота Тории, прозрачные ширмы и татами. У других, например у ученого Нейтана в исполнении Рипа Торна, все эти украшения вызывают удивление. Как и «Митьки» в период расцвета движения, Ньютон — алкоголик. В одном из эпизодов он говорит, что алкоголь вызывает у него галлюцинации, видения женских и мужских тел. Как мы увидим в следующей главе, в «митьковской» мифологии необычная или неоднозначная сексуальность выступает одним из воображаемых последствий (или проявлений) пьянства.

Однако для «Митьков» самым, пожалуй, значимым аспектом фильма стала по видимости бесстрастная игра Боуи, возможно отчасти вдохновленная театром кабуки, который артист начал изучать в конце 1960-х годов под влиянием своего наставника, лондонского танцовщика Линдси Кемпа[183]. В начале фильме присутствует настоящее представление кабуки, причем кадры Ньютона, жадно наблюдающего за актерами, перемежаются сценами любовного свидания Нейтана со студенткой. Судя по всему, Боуи особо интересовала японская театральная традиция «оннагата», предполагающая исполнение женских ролей мужчинами; впервые он опробовал ее в сценических выступлениях «Зигги Стардаста и пауков с Марса». Многие представители ленинградского андеграунда правильно поняли перформативный, всецело искусственный характер образа Боуи. Скорее всего, памятное выступление Бориса Гребенщикова на рок-фестивале в Тбилиси 8 марта 1980 года, когда музыкант изображал эротические отношения с другими участниками группы, было инспирировано отчетами из англоязычной прессы (имевшей хождение в ленинградских рок-кругах, подчас в самиздатских копиях или в альбомах с вырезками, куда также переписывали тексты песен и тщательно перерисовывали обложки альбомов, например «Dark Side of the Moon» [1973] группы «Pink Floyd») о том, как Боуи взаимодействует на сцене с гетеросексуальным гитаристом Миком Ронсоном[184].

Пожалуй, из всех песен Боуи именно «Heroes» 1977 года (где поется о двух влюбленных из страны Восточного блока, которые, мечтая о самоубийственном бегстве из напоминающей тюрьму жизни, воображают себя королем и королевой) оказывается ближе всего к советскому творчеству «Митьков» с характерным для него стремлением вырваться из плена застывших идеологических и поведенческих моделей. Нарастающий электронный гул (заслуга бывшего гитариста «King Crimson» Роберта Фриппа[185], чьи композиции с открытым концом значительно повлияли на музыку и сценические выступления Сергея Курехина, особенно его сатирический проект «Поп-механика») в сочетании с отточенным текстом Боуи об отчаянии человека, зажатого в тисках между Востоком и Западом, вплотную приближаются к творчеству «Митьков» с их вниманием к личности в плену косных бинарных систем и обманчиво легкомысленным подходом к трагическому. Боуи однажды сравнил себя с Пьеро, печальным отвергнутым влюбленным — персонажем комедии дель арте, отметив, что увлечение разными масками привело к глубокой перестройке всего его существа: «Я не мог понять, сочиняю ли я моих персонажей или это они сочиняют меня»[186]. Эти слова идеально укладываются в теоретические построения Джудит Батлер, которая в книге «Отмена гендера» (2004) утверждает, что гендер — это лишь временное, предварительное подспорье в понимании живого опыта сексуальности. Батлер рассматривает гендер как понятие, реальность которого в равной мере определяется перформативным и нормативным аспектами. И здесь, и в других работах Батлер настаивает на неизбежности зазора (и как когнитивного разрыва, и как онтологического зияния) между гендерными нормами и практическим их осуществлением, открывающегося нам при рассмотрении проблемы гендерной идентичности[187]. В книге «Заметки к перформативной теории собрания» (2015) Батлер пишет: «Гендерные нормы имеют самое прямое отношение к тому, какими мы предстаем в публичном пространстве, чем различаются публичное и приватное и как именно это различие инструментализируется для нужд сексуальной политики»[188]. В последней книге Шинкарева говорится, что любого человека следует мыслить как собрание множества ипостасей, чья расстановка может изменяться в пределах усвоенных норм. Эти ипостаси могут — быть может, даже должны — спорить друг с другом. «Отец я или не отец?! Поэт или не поэт?! Гражданин или не гражданин?!» Можно добавить: «Мужчина или не мужчина?!»

В первой книге о «Митьках» Шинкарев писал, что атмосфера ленинградских котельных как нельзя более благоприятствовала процветанию «оптимальной» гендерной идентичности, предполагающей баланс легкомысленного эскапизма и суровых мужских обязанностей. Шинкарев даже посвящает котельным целую главу, опирающуюся на их с Шагиным личный опыт такой работы. Историк Вячеслав Долинин вспоминает в своих записках о жизни ленинградских диссидентов, что в 1970-х — начале 1980-х годов подвалы домов на Адмиралтейской набережной стали прибежищем для многих поэтов-нонконформистов, которые рады были трудиться в котельной за символическую плату в обмен на то, чтобы власти оставили их в покое. Рок-музыканты репетировали в подвалах, что дало Владимиру Рекшану, некогда игравшему в рок-группе, повод сказать: «Выходит, это была подвальная музыка»[189]. В котельных можно было заниматься и литературным творчеством и даже, судя по нежности, с которой Долинин описывает царившее в них тепло, проводить холодную зиму[190]. До своего ареста за диссидентскую деятельность Долинин был непосредственным начальником обоих организаторов движения, Шагина и Шинкарева, служивших сторожами-кочегарами. Описывая работу в котельной, Шинкарев отмечает, что такой труд требует поистине дзен-буддистской способности к концентрации и достижения духовного «центра тяжести», а в другом месте книги намекает на контркультурное влияние, оказанное на «Митьков» буддизмом, особенно в японской его форме[191].

Чрезвычайно своеобразен сложившийся в творчестве «Митьков» образ родного города, представляющий собой необычное — можно даже сказать, невозможное — сочетание основополагающего мифа о Петербурге как о несокрушимом военном оплоте империи с буддийскими идеями бренности и неустойчивости отношений субъекта с материальным миром. К такой мифологизации российского флота отсылает Иосиф Бродский, писавший, что флот «был мечтой о безупречном, почти отвлеченном порядке, державшемся на водах мировых морей, поскольку не мог быть достигнут нигде на российской почве». «Черная как смоль отцовская шинель с двумя рядами желтых пуговиц» — контраст между светлым и темным — напоминает поэту «улицу внутри проспекта». «Улица внутри проспекта — именно так я думал об отце», — говорит Бродский, воспоминая об отцовской шинели и надетом под ней кителе[192]. Военная форма символизировала место отца внутри регламентированного советского общества. С геральдической точки зрения цвет пуговиц символизировал еще и золото Андреевского креста, старейшей петровской эмблемы российского флота. Задолго до этого, в «Рождественском романсе», Бродский превращает это сочетание — желтое на черном — в динамичный образ спасения, возвещаемого Рождеством, однако для большинства людей остающегося незамеченным. Соединение морского петербургского мотива с московским пейзажем подчеркивает стерильную бесстрастность советской столицы с ее прерывистым освещением и «пчелиным ходом» отчужденных друг от друга людей[193].

Для «Митьков» российский флот — это и священный сосуд забытой истории, каким его изображает Бродский, и так называемый «бренный мир» японского буддизма, изменчивый и вместе с тем внутренне устойчивый. Такой подвижный мир, переработанный творческим воображением, позволяет художникам исследовать возможные конфликты, как внутренние, так и свойственные всей современной российской культуре, сформированной тем «духом открытия», который Бродский обнаруживал в истории русского флота. Однако сосредоточенное изображение молчаливо принимаемых русской культурой норм мужественности и женственности, каким занимаются «Митьки», соотносится еще и с уничтожением гендера, рассматриваемым Джудит Батлер в качестве важнейшей составляющей большого проекта восстановления справедливости, первая ступень которого — признать влияние «геополитических границ и культурных ограничений на гендерное воображение»[194]. Хотя ни Шагин, ни Шинкарев не служили во флоте, оба представляли себе, будто их котельная находится не в подвале жилого дома, а в трюме корабля. Истопник — это пограничная, промежуточная фигура, узловая точка взаимодействия между субъектом и объектом, мужским и женским началом. В «митьковском» анекдоте о Дэвиде Бауи предпринимается попытка разгадать тайну маскулинности путем переосмысления собственных трансгрессивных желаний, простирающихся от Бауи (в конечном счете отождествляемого с Японией), с одной стороны, до родных гипермаскулинных социалистических героев, с другой, причем ни того, ни других «Митьки» не могут ни принять, ни отвергнуть окончательно. Изображая самих себя в образе самого странного (the queerest) героя, какого только можно себе вообразить, — страдающего «национальным недугом» водобоязни моряка, имеющего одинаковые шансы преуспеть и потерпеть поражение, — «Митьки» указывают как на сопряженные с этим начинанием опасности, так и на открываемые им творческие возможности.

ГЛАВА 3

ОГНЕННАЯ ВОДА: АЛКОГОЛИЗМ И РЕАБИЛИТАЦИЯ «МИТЬКОВ» В САНКТ-ПЕТЕРБУРГЕ

Алкоголик — это человек, пьянство которого вызывает проблемы у него, в семье, на работе и так далее. Понимаете, необязательно он деклассированный элемент. Это очень сложно вот понять, что у тебя проблемы.

Дмитрий Шагин в программе «Общее дело» (7 июня 2009 года)

Я никогда не сожалел о своих наркотических опытах.

Уильям Берроуз. Джанки[195]

Многие произведения русской литературы, затрагивающие тему алкоголизма, проникнуты представлением о пьянстве как о коллективном или социальном опыте, даже если герой пьет в одиночку. Неудивительно поэтому, что весьма непохожие друг на друга литераторы и художники, принадлежавшие к «митьковскому» движению, во многом одинаково изображали (и оценивали) употребление спиртного. В конце 1980-х годов, когда «Митьки» получили широкую известность в ленинградских андеграундных кругах, группа уже славилась своим культом пьянства. Однако сама идея коллективного получает в творчестве «Митьков» чрезвычайно разнообразное и многоликое воплощение, так как каждый художник или писатель придает общим для всего движения проблемам и лейтмотивам черты собственного индивидуального стиля. Некоторые «митьки» сделали это внутригрупповое разнообразие темой своих текстов и картин, изображая личное тщеславие как некую хаотическую силу, подрывающую идиллическое единство изнутри. Своими разногласиями, проявившимися еще на раннем этапе существования движения, художники подчас напоминали стареющих участников рок-группы, которые постоянно спорят между собой. «Митьков» можно сравнить с недружной командой, объединенной лишь общим пристрастием к выпивке, которое постепенно превратилось в ядро групповой идентичности. Многие российские критики и искусствоведы даже объясняют спад популярности «Митьков» и относительное забвение их творчества в современной путинской России вступлением художников на путь трезвости. Утверждают также, что «митьковское» изображение алкоголизма и той роли, которую он сыграл в формировании их «диссидентствующей» субкультуры, стало одним из наиболее исчерпывающих описаний алкогольной или наркотической зависимости, какие знает русская литература, тем более живым и убедительным, что в тот период сами художники действительно предавались безудержному пьянству. В 2009 году в эфире передачи российского Первого канала «Проект „Общее дело“», посвященной проблеме алкоголизма, один из участников обсуждения, актер Вениамин Смехов, указав на присутствовавшего в студии Дмитрия Шагина, сказал, что благодаря своему алкогольному опыту «Митьки» «все руины соцреализма предали такой пленительной иронии»[196]. Тем самым Смехов как бы напомнил аудитории, что последствия бытового пьянства не всегда оказываются разрушительными. Безусловно, из самого предположения, что алкоголь способствует лучшему усвоению коллективного идеала, следует вывод о трагичности и недолговечности существовании такого коллектива. Как всякая патологическая аддикция, алкоголизм требует терапии, направленной на преодоление травмы и избавление от зависимости. В творчестве «Митьков» коллективное российское пьянство сублимируется в коллективный же отказ от алкоголя. Однако трезвость отнюдь не сводится к сублимации, процессу, который Фрейд рассматривал как канализирующее (и во многом трагическое) ослабление желания под влиянием цивилизации. Для «Митьков» трезвость явилась прежде всего способом переосмысления своего творчества. При этом наблюдался заметный отход от литературы в сторону изобразительного искусства.

Зарождение «Митьков» можно датировать 1985 годом. Произошло это во время долгого автобусного переезда из Эстонии в Ленинград. Название арт-группы якобы возникло из-за недоразумения в ходе «шутейного разговора». В этом смысле легенда о «митьковском» «крещении» отчетливо напоминает (не исключено, что так и задумано) истории случайного или спонтанного рождения нелепых или бессмысленных названий многих рок-групп, как западных (например, «Jefferson Airplane», «Led Zeppelin», «The Kinks»), так и российских («Аквариум», «Звуки Му», «Ночные снайперы» Дианы Арбениной). Представляется, что подобные рассказы частного характера, правдивые или вымышленные, составляют важную часть «митьковской мифологии», о которой пишет в первых «Митьках» Шинкарев. Такие второстепенные источники, не включаемые в основное творческое наследие группы (литературное, музыкальное, изобразительное), служат инструментами интерпретации или фильтрами, выступая в роли хадиса при толковании канонических текстов. Можно даже утверждать, что подобного рода апокрифические рассказы устанавливают отношения симбиоза между главными и второстепенными текстами: кто может с уверенностью отделить собственно творчество группы от побочных анекдотов? Алеаторический идеал — эстетика случайного, нечаянного, небрежного — важен для групповой идентичности «Митьков» еще и вот почему. На одном из рисунков Александра Флоренского (выполненном в смешанной технике) к единственному советскому изданию шинкаревских «Митьков» (1990) изображен «русский Моцарт» с балалайкой наперевес, а над ним красуется латинско-кириллическая надпись «MOZAPT»: от такого смешения алфавитов прямо-таки рябит в глазах[197]. Все рисунки Флоренского к указанному изданию (которые создавались тогда же, когда Шинкарев еще дописывал приложения к своей книге, и тоже расходились в самиздатских копиях) создают у читателя впечатление, что художник то ли слишком торопился, то ли не обладал достаточным мастерством, то ли был слегка навеселе, приступая к работе. Ну и что, что на голове у Моцарта поверх парика восемнадцатого века надета русская шапка-ушанка, как у «Митьков»? Подумаешь, что подпись «Моцарт был русским» смазалась. Кто не допустил бы оплошность-другую после пары стаканов?

Прочие иллюстрации из того же цикла укрепляют нас в предположении, что состояние опьянения, по мысли «Митьков», облегчает встречу Востока и Запада, способствует диалогу между культурами. Верхняя подпись к сцене из любимого советского фильма «Митьков» «Место встречи изменить нельзя» гласит: «Сцена из одного известного американского телефильма», — а нижняя уточняет: «Капитан Жеглов (Горбатому): — Мэйк май дэй!»[198] Популярная культура сама по себе подразумевает общность или даже универсальность материала; почему бы ей не исповедовать и социалистический по своей сути принцип упразднения частной собственности: все, что принадлежит мне, принадлежит и тебе. Алкоголь, этот великий уравнитель и катализатор свободного общения, способствует растворению, смешению медийных артефактов; кроме того, подобное слияние в корне различных составляющих, от культуры деклассированных элементов до культуры высокой, напоминает об идее соборности, выдвинутой в XIX веке славянофилами. В дискретном мире ленинградского андеграунда алкоголь служил «Митькам» центром притяжения, сплачивал группу изнутри.

Многие авторы, писавшие о «Митьках» Шинкарева, рассматривают эту книгу как основополагающий текст, библию группы. Заслугу текста, благодаря которому на «Митьков» обратили внимание в ленинградском андеграунде, признает даже Шагин, настаивающий, что Шинкарев не столько создал, сколько описал «Митьков» как движение. Впрочем, алкоголизм и сопутствующее ему поведение — эксцентричные выходки, нарушение общественного порядка — стали важной гранью «митьковского» имиджа еще до выхода книги Шинкарева. В 1986 году, спустя лишь год после публикации первых четырех глав в самиздатском журнале «Красный щедринец», там же была напечатана сатирическая пьеса в четырех действиях искусствоведа Луки Кузнецова, посвященная «Митькам». Название пьесы — «Воистину оппаньки!» — является каламбуром, отсылающим к традиционному ответу на пасхальное приветствие («Христос воскресе! — Воистину воскресе!»), и, соответственно, отражает авторское понимание «митьковской» борьбы против культа чьей бы то ни было личности. Кузнецов свободно черпает из шинкаревского сочинения отдельные подробности об участниках группы, которые в его произведении навязчиво и претенциозно изъясняются цитатами из любимых фильмов, как бы предвосхищая характерную для хип-хопа практику микширования семплов. В главе 2 настоящей книги уже говорилось, что «Воистину оппаньки!» представляет собой короткую пьесу в четырех актах, в которой действуют Шагин, Флоренский, Шинкарев, Филиппов и сам Кузнецов (в то время живший в Ленинграде), а также пять разных «Оленек» Флоренских. Постмодернистский коллаж из реплик «рядовых» членов группы выступает любопытным контрапунктом к чрезвычайно ученой речи Шинкарева. В своей сатире Кузнецов изображает триумф «Митьков», вкладывая в уста Шагина слова: «Нас много на каждом километре! Здесь и по всему миру!» Под конец пьесы шумный спор перерастает в безудержное пьяное крещендо. Шинкарев декламирует реплики серьезной жены железнодорожника из советского телесериала «Адъютант его превосходительства», а Шагин в отчаянии падает на диван, осознав, что выпил все пиво, что было в доме: «На лице Шагина отражается изумление, переходящее в скорбь». Последнее слово в пьесе остается за Шагиным. Когда колонна «сестренок, девчоночек и братков» удаляется под звуки «митьковского» марша, Шагин сетует, что растолстел: «Коротка кольчужка… Дык…»[199].

Распитие пива — мирное занятие, которое ассоциируется с идеями пацифизма и доброжелательным общением, — отсылает к подлинным реалиям эпохи. В эпоху горбачевского сухого закона пиво заменило многим россиянам водку, достать которую было гораздо труднее. Кроме того, в российской культуре потребления алкоголя пиво и водка имеют разные ассоциации. Как видно, разные виды опьянения друг другу не тождественны: каждому из них присуща своя особая поэтика, даже духовный смысл. Рисунок Флоренского, помещенный на обложке издания шинкаревской книги 1990 года, свидетельствует о любви «Митьков» к любым спиртным напиткам, а также запечатлевает попытку художников приспособиться к новым ограничениям конца советской эпохи: один из участников группы отпивает из пивной банки, а другой пьет из бутылки то ли водку, то ли вино. В остроумной книге публициста Александра Левинтова «Выпивка и пьянка», посвященной культуре употребления алкоголя в России и на Украине после окончания Второй мировой войны, водка сравнивается с вероломной возлюбленной; это «некоторое универсальное средство любви и дружбы, неумолимо приводящее к импотенции, злобе, дракам и войнам». Уж лучше, по мнению автора, «налегать на пиво и вино, так оно спокойней в мире будет». В конце концов, вино — это «лежачий напиток, напиток любви», а «в пиве полно женских гормонов, миролюбивых, но, к сожалению, располагающих к полноте и тучности»[200].

Безусловно, сокращение производства и продажи крепких спиртных напитков в 1985–1987 годах коренным образом отразилось на жизни всей страны. За указанный период общий уровень мужской смертности снизился на 12, а женской — на 7 %. Мужская смертность вследствие очевидных «причин, связанных с алкоголем» уменьшилась на 56 %. Одновременно с этим употребление спиртосодержащих напитков снизилось с 14,2 (1984) до 10,7 (1987) литров чистого спирта на душу населения[201]. В связи с этим не удивителен рост популярности пива как относительно приемлемого и здорового алкогольного напитка, допускаемого государством в качестве своеобразного «предохранительного клапана» в условиях якобы строгого сухого закона. Тот факт, что в России производство высококачественного пива исторически ассоциируется скорее с Петербургом, чем с Москвой, укрепляет имидж «Митьков» как носителей узнаваемой локальной идентичности на фоне начинающегося национального коллапса[202]. Однако государственную регуляцию алкогольного рынка в конце 1980-х годов также можно интерпретировать в фуколдианском смысле — как инструмент социального контроля. Ряд экспертов по вопросам пьянства в России называют такую динамику «алкоголизацией» российского общества. Петербургский социолог Иосиф Гурвич отмечает, что начиная с середины XVII века, когда государство установило контроль над питейными заведениями, и до настоящего времени российская власть придерживается некоего «идеала алкоголя», суть которого заключается в хитроумной регуляции доступа к спиртному: на протяжении большей части царской эпохи и всего советского периода продажа алкоголя оставалась государственным делом. В интервью автору настоящей книги Гурвич объяснил, что «для людей [употребление алкоголя было] весело; для правительства — выгодно»; для власти же «самое главное соображение было выступать против народной самодеятельности»[203].

В творчестве «Митьков» вызванная чрезмерным употреблением спиртного полнота прочно ассоциируется с добродушием и миролюбием. Возможно, этот неожиданный образ явился реакцией на характерные для русской литературы выразительные рассуждения о страшных физических последствиях пьянства. Эли Хетко проницательно отмечает влияние творческого наследия Даниила Хармса на тексты и картины «Митьков». Многие прозаические миниатюры Хармса 1920-х годов, оставляющие, невзирая на свою гротескность, тревожное впечатление, рассказывают о серьезных людях, попадающих в нелепые ситуации, которые неожиданно оканчиваются случайной (а подчас и неслучайной) травмой или смертью. Делая признанных русских классиков, например Пушкина, персонажами своих изобилующих случайными встречами рассказов, Хармс дополнительно усиливает эффект от развенчания помпезных символов национальной гордости и честолюбивых устремлений[204]. Называя «Митьков» «каталогом основных национальных черт (можно спорить: плохих или хороших)»[205], Шинкарев устанавливает имплицитную связь между собственной трактовкой русского национального характера и хармсовским саркастическим взглядом на беспокойную действительность 1920-х годов. По мнению Хетко, по крайней мере в некоторых хармсовских несчастных «случаях» можно усмотреть алкогольную подоплеку[206]. «Митьковское» восприятие алкоголизма формировалось под влиянием как литературы, так и живой трагической действительности. Открыто предъявляемая читателям и зрителям шутливая «митьковская» концепция алкоголизма как «женского» явления, ассоциируемого с телесной полнотой, предстает искусственным и двусмысленным конструктом. Каков же в таком случае смысл мифологизации зависимости?

Представляется, что театрализация существующих заблуждений о пьянстве преследует двойную цель: раскрыть истинную природу аддикции и указать на тревожную тенденцию к формированию привычки на основе самих этих заблуждений. Привлекая примеры из области фольклора и общепринятых представлений, Левинтов приходит к выводу, что утрата мужчинами своей мужественности вследствие пивного алкоголизма проистекает не столько из их феминизации, сколько инфантилизации. На одной шинкаревской картине 2008 года (основанной на рисунке начала 1990-х и помещенной в 2010 году на обложку антологии шинкаревских текстов о «Митьках»[207]) изображены два «митька», сидящих в песочнице. Рядом с ними стоит тара с пивом, подозрительно напоминающая молочный бидон (привычный атрибут советской действительности). Рядом с песочницей играют, сидя на земле, два ребенка, а еще один качается на качелях неподалеку. Все трое детей энергично тянут руки к небу, повторяя позу более крупного «митька». Сверху всю сцену обрамляет радуга, а каламбурная подпись гласит: «Радуга-дуга, не пей наше пиво!» (илл. 14). «Радуга-дуга» выступает в роли своего рода «Сверх-Я»: теперь, когда другие виды алкоголя стали недоступны, любителям выпить остается лишь пиво. Такова же подоплека ряда других монохромных (нередко мрачных по замыслу) шагинских гравюр и картин, охватывающих период как горбачевского сухого закона, так и предшествовавшего ему переизбытка алкоголя на фоне политической нестабильности и истощенной казны. На одном из рисунков Шагин изобразил самого себя, стоящего в хвосте длинной очереди к ларьку с вывеской «Пиво» (илл. 15)[208].

За ларьком тянется забор без каких-либо опознавательных знаков, а над забором высится заводская труба. Сюжет рисунка напоминает сцену из будней исправительной колонии, где заключенные толпятся в очереди за едой. В таких декорациях нет места ни для коллективного или всенародного веселья, ни для индивидуальной радости. Другая шагинская работа, подписанная «Молча стоят», изображает двух понурых мужчин перед заколоченным пивным ларьком[209]. Еще на одном рисунке можно увидеть Х-образный знак, означающий полный или частичный запрет чего-либо. И поза Шагина, и заколоченный квасной киоск за его спиной на автопортрете, где художник запечатлел себя в образе завязавшего алкоголика, по форме напоминают крест святого Андрея Первозванного, эмблему российского флота со времен основания его Петром I. Взятые в совокупности, все эти образы намекают, что отучение от алкоголя должно происходить по нарастающей: сначала надо отказаться от крепких напитков, затем от ферментированных, уже с меньшим содержанием спирта, и в конце концов перейти на квас, содержащий пренебрежимо малое количество алкоголя, а по вкусу напоминающий темные сорта пива. В кармане у Шагина, который торжествующе предстает перед зрителем на фоне Исаакиевского собора (вдалеке) и закрытого квасного ларька (поближе), лежит экземпляр книги о программе «12 шагов»[210]. Вся картина свидетельствует об успешно пройденной реабилитации и избавлении от тяжких оков зависимости. Картина «Братки на мосту» (1987) изображает двух человек, в обнимку идущих через мост мимо открытого пивного ларька (илл. 16). Они не замечают упавшего в канал Икара, чья смерть от воды намекает в данном случае на возможную участь алкоголиков. Во всех этих работах Шагин стремится показать особый род аддикции, который можно было бы назвать зависимостью от трезвости, способствующей укреплению отношений с другими людьми и парадоксальным образом основанной на «алкогольной» социализации. И хотя алкоголизм представлен здесь как ложный, иллюзорный путь к здоровому коллективному сознанию, нельзя не отметить, что в данном случае Шагин изображает пьянство как парадоксальный прототип социальности, описанной в программе «12 шагов». Алкоголик в завязке неустанно ищет действенных заменителей алкоголя, будь то похожие безалкогольные напитки, такие как квас, или утешительные национальные нарративы о пьянстве.

В творчестве Шинкарева тоже заметно это неожиданное сближение опьянения, принципиальной трезвости и диегетической образности. Анализ его обширной литературной и художественной продукции с 1980-х годов до настоящего времени позволяет уточнить наш вывод о воззрениях художника на проблему пьянства: в сущности, они почти не изменились. Складывается впечатление, что период трезвости, начавшийся для Шинкарева в 1994 году, когда он поступил в реабилитационный центр в Эшли (штат Мэриленд), никак не повлиял на изображение алкоголизма в его текстах и картинах. Еще в 1988 году, в пору легендарного «митьковского» пьянства, Шинкарев в анекдоте «Сексуальная травма (рассказывается от лица Д. Шагина)» описывает вымышленный эпизод, когда Шагина лишают возможности продолжить запой. Проснувшись в детской кроватке, он видит свою бабушку; та принимается корить внука, показывая ему найденные в постели женские трусы. Кроме того, по словам бабушки, в руках у Шагина была недопитая бутылка кагора, однако ее забрала и допила рассерженная жена.

Чтобы лучше понять смысл изображенного в этом анекдоте осуждения алкоголика, необходимо рассмотреть взаимосвязь сексуальности, вины и зависимости в коллективном творчестве «Митьков». Один из первых автобиографических текстов Шагина содержит сегмент под названием «Первая любовь», явно призванный объяснить «митьковское» отношение к гендеру с психосексуальной точки зрения:

В детском саду Митя полюбил девочку по имени Оленька. Когда наступал тихий час, Митя ложился в кроватку к Оленьке и рассказывал разные сказки. И они играли куколками и плюшевыми мишками. Но однажды Воспитательница застукала их. Она вытащила Митю из кровати Оленьки, сняла с него трусы и стала водить по всем группам детского сада, приговаривая: «Вот, дети, смотрите все на этого бесстыдника!»[211]

Идиллическая ситуация зарождающейся детской сексуальности (мальчик и девочка играют в одной кроватке) оборачивается самоидентификацией Мити с традиционно «девчачьими» играми и заканчивается унизительным наказанием — публичным оголением гениталий мальчика. В рассказе нет однозначного указания истинной причины гнева воспитательницы: она злится потому, что дети лежали в одной кровати, или потому, что мальчик вел себя как девочка? С одной стороны, уже сама форма наказания намекает на возможность каких-либо сексуальных проявлений со стороны «бесстыдника»; с другой стороны, акцент на половых органах как бы призван подчеркнуть абсурдное, с точки зрения воспитательницы, несоответствие поведения ребенка его анатомическому полу. Кроме того, коль скоро «Оленьками» в «митьковской» терминологии называются «сестренки», то нахождение в одной постели говорит еще и о возможности (хотя бы воображаемой) сексуальных отношений, а стало быть, инцеста. Анекдот раскрывает суть травмы, а также проливает свет на характерное для Советского Союза нетерпимое отношение к подвижному или неоднозначному гендерному поведению.

С этой точки зрения глава из шинкаревских «Митьков» (1988) под названием «Сексуальная травма. История Мити Шагина» изображает пьянство как бунт против жестоких и косных общественных нравов. В шинкаревском анекдоте, представляющем собой своеобразное распространение шагинского автобиографического рассказа и напоминающем сон наяву, проснувшийся Шагин обнаруживает у себя в постели женские трусы. На иллюстрации работы самого Шагина он лежит в детской кроватке в тельняшке, ватнике и ватных брюках[212]. На рисунке Флоренского, помещенном в издании 1990 года, бабушка Шагина трясет этими трусами, как уликой, над головой внука, стыдя его как отца и как мужчину. «Я вот сейчас жене твоей и деткам позвоню!» — грозит она. «А может, жены трусы!» — неловко оправдывается Шагин. «Нет! Не ее!» — кричит бабушка. Пытаясь сменить тему, внук просит отдать ему бутылку. «А она [жена] ее уже выпила…» — отвечает бабушка[213]. Комментируя этот текст на первом веб-сайте «Митьков», журналистка Наталия Шуляховская пишет: «На этом заканчивается трагический рассказ о сексуальной травме. <…> Было в истории что-то мистическое: гости приходили, выпивали, но откуда трусы — никто не знает»[214]. Раз «митек» несексуален и спит в кровати, тесной не то что для двоих, а даже для одного взрослого, то есть лишь одна разгадка: женские трусы носила не любовница «митька», а он сам. А женой, которая допила вино и ушла, руководило отвращение к лени и трансвестизму мужа.

В этом анекдоте Шинкарев и Шагин подвергают сомнению идеалы собственной группы, признавая несовершенства своей утопии полового воздержания, напоминающей о неотолстовстве и движении шейкеров, а также невозможность совмещать пассивность с героизмом. Гротескная фигура бабушки-обвинительницы воплощает характерную для сталинизма ограниченность и ханжество, свойственное старшему поколению (Шинкарев называет это «увеличением числа отрицательных героев в лице матери»[215], пародируя юнгианскую терминологию), нетерпимому к «митьковскому» образу жизни. Нарратив сна представляет собой разыгранную драму инфантилизации и подталкивает читателей к критике искусственного советского патернализма. Странно, что бабушка, осуждающая Шагина в целом, не обвиняет его в супружеской неверности. Кроме того, отсутствует всякий намек на мучающее героя похмелье: он остроумно (пусть и в явном замешательстве) отвечает на резкие вопросы бабушки, словно эта словесная пикировка представляет собой некую игру[216]. Здесь можно наблюдать реализацию «митьковской» противоречивой алкогольной этики: алкоголизм для них — это и отвержение ложной морали, и акт, в котором идеал «разделить по-христиански» (сформулированный в первой части шинкаревской книги [1984]) имеет черты эгоизма, которые, в сущности, противоречат христианским идеалам. Взаимосвязанные рассказы о пьянстве, написанные Шинкаревым и Шагиным, следует рассматривать как художественные произведения, в которых зависимость рассматривается с метафорической точки зрения, как акт культурного протеста времен заката советского государства. В 1995 году, спустя два года после того, как Шинкарев бросил пить, искусствовед Любовь Гуревич проницательно отметила, какую важную роль играет в его творчестве алкоголизм, выступающий неочевидной формой духовной дисциплины сродни буддистским практикам:

Но в конце концов человек упрется в факт: практика дзэна — часть культуры, созданной при участии того же дзэна. Возможен ли в нашей культуре аналог практики дзэна? Как тут можно погрузиться в опыт, интенсивный и узкий, подобный сидению на дне колодца? Что освободит нас от всех отвлекающих обстоятельств, обязательств и случайностей?

Шинкарев отвечает: алкоголизм.

Алкоголизм соответствует всем требованиям.

И это не пародия, хотя от скрещения возникает определенный комический эффект. Дело в том, что к алкоголизму он относится серьезно и, я бы сказала, положительно[217].

Разумеется, эмоциональная и клиническая реальность пьянства разительно отличается от мифологии, которую столь тонко анализирует Гуревич. Однако в творчестве «Митьков» широко представлены обе стороны алкогольной зависимости — и как культурного феномена, и как физиологической патологии.

Особый интерес «митьковской» трактовке алкоголизма придает их ясное понимание (и игровое использование) культурных аспектов даже терапевтических дискурсов. В этом отношении «митьковские» идеи спасения, возникшие после прохождения реабилитации, имеют много общего с раннепротестантской душеспасительной литературой, прежде всего с сочинениями Джона Баньяна. И Шагин, и Шинкарев видят в алкоголизме выражение демократичности греха. Мы барахтаемся в своем липком несовершенстве, чтобы выбраться из того, что Баньян (прибегая к «водному» образу) называет «болотом уныния», с которым сталкивается взрослый человек. Однако при этом — совершенно вразрез с исторической протестантской моделью — представление о блаженстве совместного пьянства так до конца и не исчезает из текстов и картин «Митьков», созданных с конца 1980-х до начала 1990-х годов. Особенно красноречиво в этом отношении пристрастие художников к кагору, который у русских обычно ассоциируется с вином для причастия. Кагор значительно слаще и крепче, чем одноименное французское вино, произведенное в районе города Каор, и для церковных нужд нередко разбавляется водой. Даже в очерке «Весть счастливым алкоголикам» (1993), написанном уже после прохождения реабилитации и включенном в качестве приложения в новую редакцию «Митьков», Шинкарев говорит, что «пьянство митьков — последнее теплое выражение определенной мифологемы о той доброжелательной и раскрепощенной человечности», которая ассоциируется в русской культуре с «народным» пьянством[218]. Тему алкоголизма автор трактует несколько неоднозначно, называя ее «мистической и ранящей»[219]. А раз у боли и ран есть духовный аспект, то и алкоголизм воплощает собой не прошлое, с которым покончено, а непрерывное экзистенциальное состояние. В устах «Митьков» фраза «я алкоголик» — это и классическая поворотная точка в двенадцатишаговом процессе реабилитации, и эксцентричное утверждение алкоголизма, понятого как симулякр духовности.

Поэтому не должно, пожалуй, удивлять, что обет трезвости, данный многими «митьками» в середине 1990-х годов, хронологически совпал с постепенным распадом группы, превращением ее в общественном восприятии в некий реликт эпохи горбачевского сухого закона и полного парадоксов переходного периода к посткоммунизму. Пожалуй, переломный момент в истории «Митьков» наступил не в 1991 году, когда распался Советский Союз, а в 1993-м, на протяжении которого Шагин, Шинкарев, Виктор Тихомиров и чета Флоренских посетили Соединенные Штаты. Там члены группы, страдавшие от алкогольной зависимости, в разное время побывали в реабилитационном центре Эшли в штате Мэриленд. Во главе центра, основанного филантропом Луисом Бентли, тогда стоял католический священник Джозеф Ч. Мартин. Знакомство с положенными в основу лечения принципами не повлияло на отношение Шагина, Шинкарева и Флоренского к «митьковскому» наследию: в их глазах оно сохраняет свою актуальность независимо от алкогольной составляющей и нового трезвого образа жизни. Шагин высказался в неогегельянском духе, назвав трезвость естественным продолжением и развитием «митьковского» мировоззрения, благодаря которым движение не утрачивает своей важности и жизнеспособности. В интервью 2004 года он сказал: «Действительно, все истории алкоголиков очень похожи друг на друга, если не считать географических привязок и деталей». Этот социальный идеал так прочен, что внутригрупповые различия не могут поколебать его: «Мы все как люди очень разные, Бог нас создал такими, но как алкоголики мы похожи друг на друга, как родные братья. Мы и есть братья. Там, в АА, нет никаких барьеров, мы работники — от консультантов до водопроводчиков»; кроме того, АА позволяют страждущим ощутить «чудо выздоровления и радость братания». По мнению Шагина, в программе Анонимных алкоголиков «очень много общего с „философией митьков“. Здесь культивируются доброта, дружба, братство, взаимопомощь. Это совершенно митьковская программа, только за вычетом портвейна»[220]. «Децентрализованная, отчасти анархическая структура, — пишет Триш Трэвис в своем историко-культурном труде об АА, — является важнейшим свойством этой организации, впоследствии перенесенным на реабилитационное движение в целом»; группы «имеют ризоматическую структуру, разрастаются в горизонтальном направлении, и ничто не препятствует свободному возникновению новых групп»[221]. С этой точки зрения шагинская «радость братания» (емкое и несколько старомодное выражение) безупречно согласуется с эгалитарными принципами АА и в то же время позволяет корректировать любые авторитарные модели, российские или иностранные. Однако Шагин, сам того не желая, вместе с тем признает, что даже после отказа от алкоголя последний сохраняет для «Митьков» свою важность: слишком глубоко повлиял на них опыт алкоголизма. Что же означает выздоровление или реабилитация в контексте творчества группы? В сравнении с английским аналогом русское слово «реабилитация» имеет более выраженную политическую окраску, поскольку означает среди прочего советскую практику восстановления доброго имени, профессиональной репутации и наследия после долгих лет репрессий и незаслуженного общественного порицания. С учетом этого факта возникает вопрос: что можно приобрести или восстановить на пути к трезвости?

Для ответа на этот вопрос необходимо вновь обратиться к теме алкоголя в «митьковском» творчестве, для которой характерна высокая метафорическая нагруженность. Примечательно, что Шагин, словно желая подчеркнуть «водную» природу болезни, отдельно упоминает водопроводчиков как представителей профессии, особо располагающей к алкоголизму. Но какова реальная связь между системами водоснабжения и пьянством? В своем вступительном очерке, написанном для состоявшейся в 1997 году — впервые после пройденной художниками реабилитации — московской выставки «Митьков» (преднамеренная ирония: спонсором выступил бренд водки «Кремлевская»), культуролог Владимир Якимович описывает мифологизированные культурные различия между Москвой и Санкт-Петербургом в вопросах пьянства; в частности, привлекательность спиртного для некоторых пьяниц объясняется символической важностью жидкой, текучей природы алкоголя[222]. Якимович развивает эту причудливую метафору, подчеркивая литературную подоплеку петербургского пьянства. Употребление спиртного в социальном контексте «города-героя» изображается как некий экспромт, обращенный к таким же инакомыслящим товарищам, как практика импровизированного обращения, рождающего непредсказуемые литературные импульсы. С этой точки зрения речь и питье — процессы, осуществляемые через ротовую полость в противоположных направлениях, — предстают родственными или взаимосвязанными. Продолжая культурологические рассуждения Якимовича, можно обозначить ленинградскую/петербургскую форму алкоголизма как вариацию описанного Бахтиным сатирического раблезианского образа — «разинутого рта или поглощающего чрева», переваривающего мертвые культурные артефакты ради последующего их обновления или перерождения в смеховой форме[223].

Как мы могли убедиться из предшествующих глав настоящего исследования, специфический «митьковский» юмор во многом восходит к парадоксальной бахтинской концепции смеха — жестокого и вместе с тем спасительного. Из очерка же Якимовича особенно ясно видно, что «митьковское» понимание пьянства во многом обусловлено еще и неснимаемым диалектическим напряжением между женским и мужским, высоким и низким, человеческим и животным; напряжение это выступает своеобразным творческим мотором. Вспоминая о роли алкоголя в своей жизни, Шагин описывает ситуации непринужденного общения. Так, в 1975 году он подружился с новым супругом своей матери, «молодым гениальным фотографом» Борисом Смеловым. «Мы стали вместе выпивать на съемках, иногда вместе спали на скамейках или чердаках. Стал участвовать на выставках неофициальных художников — было очень весело, выпивали, читали стихи»[224]. Для петербургского интеллигента, говорит Якимович, алкоголизм становится способом вернуться в амниотический мешок, припасть к животворному источнику природы. Можно также заметить, что связь между непостоянной текучестью и избыточной словоохотливостью отражается в пристрастии «Митьков» к сленговым выражениям, например «бормотуха» (то есть крепленое вино, обычно низкого качества), в которых потребление алкоголя уподобляется акту говорения. В слове «бормотуха» проводится остроумная параллель между человеком, который бормочет в нетрезвом состоянии, и самим напитком, который «бормочет» при брожении. У «митьков» принято пить непосредственно «из горла», что подчеркивает незавершенную, «текучую» сущность любого диалога, а также тот факт, что речевое общение и потребление алкоголя осуществляются при помощи одного и того же органа:

Все эти трое митьков принесли по бутылке бормотухи, каждый достоин равной доли, но каждый рассчитывает на большее. Исходя из этого, они единодушны в решении пить не из стаканов, а из горла — ведь каждый надеется, что его глоток — больше. Митьки садятся за стол, готовясь к длительному и вдумчивому разговору, должному двинуть вперед митьковскую культуру (Шинкарев, «Митьки»)[225].

В интервью 2002 года Шагин имплицитно признал «водный» подтекст «митьковской» субкультуры: «<…> я люблю воду во всех ее проявлениях. За счет чего мне Питер и мил — там очень много воды. И каждый год, когда открывается навигация, я катаюсь на катере по Неве и заливу. С воды по-другому смотришь на город и на жизнь в принципе»[226]. Правда, здесь не проводится очевидной связи между любовью к воде и алкоголизмом, однако сам образ Петербурга как «водяной музы», некоей немыслимой урбанистической нереиды уже достаточно красноречив.

В своей автобиографической книге «Беззаветные герои» (1998), этой откровенной повести о своем превращении в завязавшего алкоголика, Шагин, анализируя склонность к обжорству и пьянству, которая сопровождала его всю жизнь, возвращается к личной истории, к родительской семье и распределению в ней гендерных ролей. Одно из первых его воспоминаний — их «маленькая квартира на улице Маяковского, окна которой выходили во двор-колодец». «К моему отцу ходили друзья, — пишет Шагин, — художники и поэты». Затем мы узнаём, что его любимой игрушкой был шприц. В сущности, столь резкий переход от описания повседневной жизни к необычной игрушке затушевывает связь между двумя этими темами. Далее автор вспоминает, как родители однажды поссорились и мать «выкинула шприц и ампулы с морфием в окно. Потом отца посадили в тюрьму. Мне было три года — мы с мамой носили ему передачи на Пряжку. Помню лицо отца из-за решетки, он махал мне рукой». Отцовские проблемы с наркотиками повлияли на сыновний выбор игр, а между пагубной зависимостью и богемным образом жизни Шагина-старшего и его друзей прослеживается определенная связь. Аддикция начинается как некое развлечение, объединяющее в себе беседу и распитие алкоголя — две параллельные формы опьянения. «К нам часто приходили гости, я участвовал в их застольях и пил сухое вино лет с десяти. Иногда я напивался и испытывал эйфорию»[227]. Для Шагина-старшего и других взрослых, подвергавшихся политическому преследованию и страдавших от материальных проблем, подобные увеселения постепенно превращаются в способ решения эмоциональных проблем.

Образы двора-колодца и шприца в контексте шагинского рассказа взаимосвязаны, поскольку и то и другое можно рассматривать как резервуар для некоей жидкости. Сохранившееся воспоминание о том, как мать через окно вышвырнула мужнин шприц во двор-колодец, дополнительно усиливает «водный» подтекст, который выступает устойчивым мифопоэтическим признаком алкоголизма в творчестве «Митьков». Любопытно, что рассказом о наказании, которому подвергла мужа Наталья Шагина (урожденная Нейзель), в шагинском тексте предваряется сообщение о последующем аресте отца («потом отца посадили в тюрьму»); такая последовательность событий словно намекает на активное присутствие советского Сверх-Я на уровне нуклеарной семьи. С точки зрения ребенка, кара, постигшая отца, затронула и сына, которому шприц служил любимой игрушкой, — теперь отобранной из-за усугубившейся зависимости Шагина-старшего. Тот факт, что мальчик играет со шприцем и впоследствии приносит этот инструмент отца-наркомана обратно в квартиру, можно расценить как самоотождествление с отцом и вместе с тем проявление подсознательной эдипальной агрессии. Немецкое происхождение слова «шприц» дополнительно подчеркивает трансгрессивную природу поступка Шагина-младшего, символически принимающего роль врага в собственной семье. Ниже будет показано, как неотступно присутствовала в шагинском детстве память о блокаде Ленинграда. В той же части текста Шагин противопоставляет себя отцу, подчеркивая разницу их пагубных пристрастий: «Покуривал травку — но не втянулся. А к уколам я испытывал отвращение с детства — не мое»[228]. В автобиографических текстах Шагина проводится парадоксальная мысль, будто пьянство позволило ему избежать отцовской проблемы — наркомании. Однако в действительности речь шла лишь о выборе из двух зависимостей. По ходу текста автор все больше осознает притягательность алкоголя как способа протеста против установленного порядка. Но в конечном счете алкоголизм, понятый как типичная для периода сухого закона реакция на запреты и ограничения, перестает удовлетворять Шагина в качестве формы бунта.

Роль женщин в этом семейном романе отнюдь не ограничивается борьбой с тем или иным приятным злоупотреблением, а подчас даже оказывается прямо противоположной. Любопытно, что свою склонность к обжорству и пьянству Шагин объясняет педагогической философией своей бабушки и ее блокадным опытом. Подчас женщины — поскольку нередко именно они кормят и поят домочадцев — всячески способствуют развитию зависимости:

С детства у меня была нездоровая тяга к еде и питью. Я не мог заснуть без литровой бутылки молока. Бабушка пережила ужасы блокады, смерть родителей и маленькой дочки от голода. Она все время кормила меня, приговаривая — ешь, Митя, ешь, не то опять голод будет. Бабушка забирала меня из детского сада и кормила от пуза в пирожковой, прося не выдавать нашу маленькую тайну маме[229].

В результате Митя, которому «дома приходилось есть еще полный обед», «рос очень толстым». Бабушка и мама воплощают альтернативные модели женственности: одна выступает в роли снисходительной подательницы благ, а другая (напоминающая суровую воспитательницу и возмущенную бабушку, о которых говорилось выше) строго ограничивает телесные наслаждения. Отчим же, как и бабушка, потворствует вседозволенности и чревоугодию:

Когда мне было шесть лет, мама вышла второй раз замуж за ученого-палеоботаника. Помню один из моих первых героических подвигов: мама приготовила большую утку — мы сели с отчимом за стол и я спросил — это все мне? Отчим пошутил — да, все тебе — и я, ни слова не говоря, на глазах у изумленной семьи съел молча всю утку до конца[230].

Посредничество отчима помогает ослабить напряжение, смягчить жесткую дисциплину, которая царила в семье, в прошлом столкнувшейся с психической болезнью и зависимостью. Однако этот «зеленый свет» вседозволенности имел и отрицательные последствия. Читатель понимает, что эти соперничающие друг с другом модели взрослого поведения, нередко диаметрально противоположные, вселяют неуверенность в юного Шагина и его сверстников.

Безудержное пьянство, иронически вспоминает Шагин, в подростковом возрасте становится для него признаком мужественности. «В пионерском лагере в Юкках я впервые выпил как взрослый. Нам было по 13 лет. Мы втроем купили два фугаса красного портвейна на троих и выпили за забором, почувствовав себя настоящими мужчинами». Такое времяпрепровождение, как выясняется, считалось нормальным в самых разных институциях, в которых проходила молодость Шагина; пожалуй, лучше всего это явление описано в критической статье, напечатанной в одном из номеров «Ленинградской правды» за 1987 год, на заре периода сухого закона. В статье говорилось об алкоголизме «Митьков» и прочей ленинградской богемной молодежи. Это первое упоминание арт-группы в официальной советской печати[231]. Поэзия самих «Митьков» и близким к ним представителей диссидентских кругов содержит удивительно подробные и правдивые описания бытового пьянства молодой советской интеллигенции. Так, Олег Григорьев остроумно переиначивал детские стишки в сжатые (однако полные суровой правды) зарисовки, изображающие выходки пьяных взрослых. Творчество Григорьева (скончавшегося от последствий алкоголизма в 1992 году), как никакой другой литературный источник, оказало мощное влияние на метрико-нарративную структуру «митьковской» поэзии и явилось важнейшей неофициальной хроникой алкоголизма в Ленинграде времен Брежнева и Горбачева. Впоследствии об этом напишет и Евгений Лесин; по его словам, в Ленинграде в 1983 году обычным делом было со всех ног мчаться из магазина в институт с «бухлом» в котомке[232].

На этом фоне материальных лишений и жестокой фрустрации женщина, выступающая в качестве материнской фигуры, приобретает черты подательницы излишеств (или созависимой, «пособницы» [enabler], если использовать терминологию АА). Для «Митьков» важен образ женского начала как силы, позволяющей ослабить напряжение и разрешить внутренние противоречия. В конечном счете алкоголизм становится для них эффективным способом справляться со стрессом вследствие личных и коллективных травм, паллиативным лечением от парализующего страха дефицита, создающим иллюзию «изобилия», о котором трубила советская печать. В этом контексте взаимосвязи женственности и алкоголя отождествление всех «митьковских» женщин (то есть таких, которые потворствуют мужскому пьянству) с фигурой поэтессы и художницы-«митька» Ольги Флоренской свидетельствует о завороженности женским началом, напоминающей о дохристианском восточнославянском культе «матери сырой земли» и богини Мокоши (чье имя родственно глаголу «мокнуть») из славянского языческого пантеона. Участницы движения выступают в «митьковской» «религии» алкогольного откровения жрицами, девственными весталками. Но как женщинам-«митькам» удается совмещать эти роли: музы и товарища, матери и брата?

Прежде чем ответить на этот вопрос, необходимо вновь обратиться к восхвалению алкоголя в раннем творчестве группы, последовательно преломляемому сквозь призму рассмотренной в предшествующей главе гендерной политики. Тот факт, что Ольга Флоренская выступает бессменным воплощением женского гендера, позволяет говорить об отношениях конкуренции между ней и Шагиным, поскольку в контексте движения оба они являются властными фигурами. Шинкарев сообщает, что для превращения в «сестренок» или «Оленек» «девки» должны выдержать испытание: «они должны устроить митьку достойную оттяжку, да не одну»[233]. Изначально подчиненный характер этой роли, предполагающей услужливость со стороны «девок», компенсируется подчеркнутым представлением о товарищеском сотрудничестве участников и участниц движения. Ярким примером таких отношений служит совместное стояние в очереди за спиртным.

Эта перспектива создания асексуального содружества принципиально важна для понимания духовного смысла алкоголизма в мировоззрении «Митьков». Алкоголь представляется им источником художественного вдохновения и путем к «братанию». Однако указанные отношения выглядят явно асимметричными, поскольку женщины в «митьковских» текстах не участвуют в возлияниях, а их функция ограничивается преимущественно потворством мужскому пьянству. Секс же «Митьки» рассматривают как яблоко раздора (или запретный плод) в райском саду, силу, которая делает «братские» отношения мужчин и женщин невозможными. Кроме того, в текстах Шинкарева и Шагина прослеживается имплицитное признание недостатков гендерного устройства группы, при котором женщинам отводится роль «спонсоров», снабжающих «митьков»-мужчин деньгами на выпивку. Становясь на неожиданно феминистические позиции, оба признают несовместимость эксплуатации со здоровой эротикой. В одном шутливом тексте журналистки Наталии Шуляховской 1992 года, по содержанию и интонации напоминающем «Митьков» Шинкарева, сообщается, что участники движения избегают «эротики» по двум причинам. Во-первых, «иначе просто не выжить», ведь вытекающие из эротизма ревность и насилие нарушили бы и без того хрупкое равновесие внутри коллектива, состоящего из очень разных людей. Стереотипный образ рок-группы на грани между юностью и зрелостью оказывается чрезвычайно близок мифотворчеству «Митьков». Здесь вспоминаются слова Йоко Оно о начале любовных отношений с Джоном Ленноном: «Я просто переспала с приглянувшимся парнем, а наутро вдруг заявились эти трое и укоризненно на меня уставились»[234]. Во-вторых, половое воздержание и андрогинность важны из творческих соображений: «Надо направлять либидо на что-нибудь полезное — картины рисовать, например» (Шуляховская, «Митьки и секс»); «Митек делается свободен от греха не истерическим отворачиванием, не с пеной тоски — а со смехом и жалостью. И пусть это отпугнет колеблющихся неофитов движения, но недаром глава Фила „Митьки и секс“ так кратка: „Митьки не сексуальны“, — без всяких проклятий, а просто есть вещи поинтереснее» (Шинкарев, «Митьки»)[235]. Алкоголь выступает здесь в особой роли антиафродизиака, обеспечивающего высокую степень сублимации, а также суррогата физической близости, напоминающего об обмене телесными жидкостями. В одной шагинской зарисовке описывается, что, когда какая-нибудь подруга признается Шинкареву в любви, тот выпивает водки, чтобы поскорее впасть в беспамятство. «Что с ним делать, с пьяненьким?»[236] — резонно замечает Шагин. Анекдот этот предваряется квазифрейдистским уподоблением «митьковского» пьянства умерщвлению плоти святым Сергием Радонежским, якобы отрубившим себе руку: алкоголь становится, таким образом, инструментом «самооскопления». Подобно игле, бутылка выступает средством определенного контроля над собственным телом, освобождает его от ограничений, накладываемых «Сверх-Я». В приведенном примере потакание пагубному пристрастию означает — вопреки очевидной логике — самоотречение. В то же время Шагин настаивает, что «эротика митьков напрямую связана с алкоголем»[237]. Но из чего складывается эта особая эротика?

Здесь чрезвычайно важна роль алкоголя как осознанного способа стимулирования творческой активности и сублимации сексуальных импульсов. Это справедливо и в отношении творчества Шинкарева. В небольшом очерке «Алкоголь» (2008) Шинкарев вспоминает: «Недавно на презентации <…> я, как всегда, пью минеральную воду. Вокруг люди добрые пьют водку <…>. Очередной раз отхлебнув из пластмассового стаканчика, я понял, что перепутал, взял чужой стакан, и во рту у меня водка. В смятении я принял такое решение: не выплевывать при всех, а пойти в туалет промыть рот». Время как будто замедляется, а потом замирает на блаженное мгновение, в которое «каждая молекула алкоголя, проникшая в меня, несла светлую, очищающую волну радости, здоровья, таланта — всего того, что я потерял за девять лет полной трезвости, дурак, сколько времени зря упущено!» Выплюнув водку, Шинкарев размышляет о том, что мнение, будто «алкоголики непродуктивны и неработоспособны», опровергается «собраниями сочинений Фолкнера и многих других алкоголиков»[238]. Автор отмечает роль алкоголя как катализатора творческого процесса (подобно опиуму для Томаса де Квинси) и важного структурного элемента в «митьковском» групповом нарративе. Кроме того, в книге «Митьки» Шинкарев намекает на сексуальную подоплеку «митьковского» алкоголизма, на его мифологический подтекст, связанный с поиском Вечной Женственности: «митек» мужского пола переносит свое либидо на «бисерные кошелечки» женщин, покупающих ему выпивку[239]. Даже сам акт приобретения алкоголя приобретает эротическую окраску: необычное внимание к текстуре кошельков («бисерные») наводит на мысль, что они как бы заменяют собой половые органы «сестренок». В совокупности все эти противоречивые сигналы о гендерном равенстве, которое превозносят «Митьки», позволяет говорить об их групповой идентичности как о расширенном художественном перформансе.

В творчестве участников группы встречаются рассуждения, позволяющие понять контекст тех малопривлекательных проявлений социального паразитизма, которые описываются в некоторых шинкаревских анекдотах. Сам он поясняет, что алкоголизм являет собой тотальную форму свободы лишь в том смысле, что происходящее при этом стирание границ вплотную приближает к состояниям инфантильности и самоуничтожения. В главе «Митьков» (1985) под говорящим названием «С утра выпил — весь день свободен» пьянство названо «тотальной обороной»: «Ведь когда пьешь, нет необходимости исполнять судьбу, и обороняться, значит, нет нужды. Да и оборонять нечего»[240]. Сам выбор слов уже о многом говорит русскому читателю. Глагол «оборонять» имеет выраженные военно-стратегические коннотации и, как правило, не используется для обозначения словесной и даже физической самозащиты; выражение «исполнить судьбу» перекликается с разными метафизическими трактовками понятия судьбы из русской культуры XIX и XX веков. Во-первых, само понятие судьбы может выступать своего рода признаком якобы «великого, но трагического» человека, которому свойственны, по словам Тургенева из его «антилермонтовского» рассказа «Стук… стук… стук!» (1870), «обожание Наполеона, вера в судьбу, в звезду, в силу характера, поза и фраза»[241]. От таких эгоистических иллюзий «Митьки» категорически отказываются, ибо они «никого не хотят победить» и «всегда будут в говнище»[242]. Во-вторых, в «митьковском» контексте, как и, например, в программе Четвертой симфонии Чайковского или в поэме Лермонтова «Демон», судьба воспринимается еще и как приказ, исходящий от некоей неумолимой силы, которая проявляет себя в повседневной жизни. В такой трактовке (отчасти политической) судьба предстает властью произвола, от которой мы должны душевно или духовно освободиться. В-третьих, идея исполнения судьбы перекликается с противоречащими «митьковской» этике советскими лозунгами о (пере)выполнении экономического плана или о завершении определенной стадии историко-диалектического развития. Таким образом, алкоголь становится инструментом сопротивления нормативным советским ценностям, помогает ощутить себя деятельным субъектом, причастным к такой ценностной системе, которая выходит за пределы нации и страны. В очерке «Алкоголь» Шинкарев, одобрительно отметив Юнгово определение алкоголизма как «взыскания целостности», утверждает: «жажда настоящего алкоголика — это эквивалент духовной жажды, которой горели высочайшие светочи…».

Похожие нотки вызова звучат и в оценке движения «Митьков», каким оно было в конце 1980-х годов, Дмитрием Шагиным, который, выступая 7 июня 2009 года на Первом канале в выпуске программы «Общее дело» на тему «Что принес России свободный рынок алкоголя», сказал, что для «Митьков» и многих других советских граждан алкоголизм стал реакцией на «горбачевский террор» сухого закона, а запрет крепких напитков лишь подстегнул злоупотребление ими[243]. Оба — и Шинкарев, и Шагин — словно хотят сказать, что в условиях авторитарного общества опьянение — это особое состояние, в котором вещи происходят спонтанно, наперекор плановой экономике и фуколдианскому порядку. Андрей Битов, относившийся к «Митькам» с большой симпатией, сказал однажды: «Порядок — это страшная вещь… <…> ГУЛаг же — это тоже порядок»[244]. В этом контексте пьянство выступает не только бунтарским жестом, но и способом приобретения внутреннего опыта, дающего иллюзию автономии, такого самоопределения, которое не ограничивалось бы оппозицией к власти. В своем лубке «Несколько слов из периода моего героического пьянства» (1994) Александр Флоренский ехидно изобразил переход «Митьков» от беспробудного пьянства советских времен к неукоснительной трезвости. Выполненные тушью рисунки Флоренского снабжены шутливыми подписями с параллельным английским переводом Дмитрия Прияткина; в этом можно усмотреть благодарный жест навстречу англоязычной культуре, представители которой излечили художника от болезни. Различные ситуации, связанные с алкоголизмом, будь то «братание» или пьяные выходки, изображаются так, что мы понимаем: все эти спонтанные проявления братских чувств или политического протеста представляют собой лишь симулякры реальных дел. На одном из рисунков пьяный Флоренский стучится «в отделение милиции на Московском вокзале, думая, что там [его] паспорт, автомобильные права и деньги» (1985); на другом художник с другом пьют, повернувшись спиной к политической демонстрации; он тешит себя мыслью, что «во время путча 19 августа 1991 года сидел с товарищами около Мариинского дворца с целью остановить танки, если они появятся». Отчетливый лейтмотив всего цикла — представление об алкоголизме как о силе, препятствующей достижению эмоциональной зрелости. Неспособность персонажей стать взрослыми людьми, самостоятельно распоряжающимися своей жизнью, нередко передается через их неумение водить машину, ездить на велосипеде и верхом. В качестве ярких примеров такой ограниченности в передвижениях и недостатка мужественности можно привести два рисунка: один снабжен подписью «будучи выпимши, катался на машине, не умея ее толком водить, со Светом Островым в Нарве», другой — «в 1981 г., путешествуя по Сванетии, пытался (трижды) залезть на лошадь, и все неудачно. В это время к моей жене приставал грузин»[245].

Подписи к рисункам говорят о притягательной текучести алкоголя и о корреляции алкоголизма с затянувшимся детством. Эта текучесть последовательно сопоставляется либо с непроницаемостью резервуара, либо, напротив, с полным отсутствием препятствий: на разных иллюстрациях бутылки прячутся в сливных бачках, самогон капает из дистилляторов, а пьяный художник развалился на унитазе, не обращая внимания на открытый кран, грозящий затопить ванную[246]. Мы вновь сталкиваемся с бахтинским пониманием алкоголизма, изображаемого как символическое проявление циклического поглощения и выделения, порядка и хаоса. При этом женщина-«митек» выступает посредницей между резко противоположными состояниями, вызванными пьянством; она являет собой пример приветливости и детского миролюбия, непохожих на взвинченную общительность алкоголика-мужчины. Но тут возникает тревожный вопрос: как следует расценивать позицию женщины-«митька»? Как зрелую христианскую этику прощения, как еще один вариант инфантильного поведения у взрослых или как (о чем говорилось выше) следствие эксплуатации женщин? Так, на одном рисунке изображается, как жена художника Ольга Флоренская, обнаружив утром пьяного мужа, хотела его «наказать, но нашла в кармане игрушечного бегемотика и умилилась» (илл. 17)[247]. Завершает же серию автопортрет Флоренского, спокойного и трезвого, с двумя друзьями в мэрилендском реабилитационном центре в 1994 году. Любопытно, что на ломящемся от еды столе, за которым они сидят, стоит только один пакет сока и ни одного стакана[248]. Ложное псевдоколлективистское сознание, характерное для российской «коммунальной» модели пьянства, оказывается преодолено, а трезвость достигается путем индивидуации и взросления, а также признания и принятия дефицита. Дитя бросает материнскую грудь и осознает внешний мир как радикально Другое.

В автобиографической книге Шагина «Беззаветные герои» пребывание в реабилитационном центре изображается еще и как процесс отвыкания от всего жидкого. Перефразируя лекцию выздоравливающего алкоголика отца Мартина, Шагин подчеркивает, что притягательность алкоголя отчасти проистекает из его свойств как жидкости, которая полностью занимает собой живой организм или тару: «Жидкость — это вещество, принимающее форму сосудов, в которых находится. Алкоголь не имеет формы, но он диктует наше поведение»[249]. Алкоголь противостоит строгой морали, отрицая «самоопустошение», кенозис, практикуемый в монашестве. В особой степени эта «протеическая» природа свойственна водке — прозрачной, не имеющей запаха, похожей на воду. Водка в российском обществе, пишет Левинтов, любима представителями всех классов и профессий: от царей до президентов, от бездомных до работников загса. Кроме того, водка «взыскует к разнообразию» ломящегося от яств стола, «подчеркивая специфику каждой закуски»[250]. Представление об алкоголе как о важнейшей составляющей повседневной жизни чрезвычайно близко современным россиянам. В представлении «Митьков», а также многочисленных российских блогеров и потребителей культуры водка становится метафорой раскрепощения, может быть, даже освобождения. Подобно другим видам аддикции, эта зависимость обладает определенной притягательностью. К водке применимы известные слова Гордона Гекко из фильма Оливера Стоуна «Уолл-стрит»: это хорошо и правильно потому, что «очищает и дает свободу». Даже после успешной реабилитации Шинкарев говорит о водке: «какое убедительное, твердое слово!»[251]

В конце своего пребывания в Эшли Шагин пишет картину в дар реабилитационному центру. В основу композиции положен резкий контраст: «внутренность церкви, а за окном — море». Это полотно, отсылающее к сюрреалистической живописи, проливает свет на загадочные шагинские слова о любви к «Питеру» в силу любви к воде «во всех ее проявлениях». Шагин намекает, что выздоравливающий алкоголик обречен на пожизненные попытки держаться подальше от всего жидкого без возможности порвать с ним окончательно. Эти усилия приносят положительный результат — «с воды» можно «по-другому», то есть более отвлеченно, посмотреть «на город и на жизнь в принципе». Шагин как бы говорит, что любовь к Петербургу подобна тяге алкоголика к спиртному, желанию, которое никогда не уходит окончательно. Проявляя самодисциплину, Шагин уже не спешит к источнику жидкости (как это было в детстве, когда он выбежал во двор-колодец за выброшенным отцовским шприцем), а создает живой, красочный визуальный образ пленительного объекта. В своем труде «Цивилизация и ее тяготы» Фрейд предлагает пейоративный термин «океаническое чувство», означающий неспособность «я» отделиться от материнской груди; это состояние может сохраняться до взрослого возраста, принимая форму солипсического мировоззрения или скрыто пантеистического представления о невыразимой взаимосвязанности всех людей и вещей (в качестве примера последнего Фрейд приводит чувство незримой связи со всем физическим миром, о котором ему рассказывал его друг Ромен Роллан). Однако Шагин, в отличие от Роллана, на которого ссылается Фрейд, отнюдь не выступает апологетом апперцептивного восприятия. В сущности, Шагин признает то, что Фрейд называет «ясными и четкими границами», между собой и окружающей Петербург водой. Он подобен Танталу, который приспособился к своему положению, научившись наслаждаться убывающей водой при помощи глаз, а не рта; и немаловажно, пожалуй, что после вступления на путь трезвости «Митьки» несколько отошли от литературного творчества и сосредоточились на изобразительном искусстве.

В своем более позднем творчестве «Митьки» признают указанные когнитивные эффекты пьянства, заостряя внимание на последствиях состояния «будучи выпимши»: перед глазами все плывет, а язык развязывается. В шинкаревском тексте «Алкоголь» прослеживается связь между изобразительностью и трезвостью, с одной стороны, и пьянством и литературным творчеством (а также речью), с другой. Эта связь отчетливо проявилась в творчестве «Митьков» после реабилитации: ведь все перечисленные автором деятели искусства, пившие «как свиньи» и притом плодотворно творившие, были писателями. В одном из интервью, взятых для настоящего исследования, Александр Флоренский сказал, что осознал свой алкоголизм как проблему в тот момент, когда один друг из Швейцарии, придя к нему в студию, заметил: «Что-то странное… в мастерской краской не пахнет!»[252] Окончательный отказ «Митьков» от алкоголя можно рассматривать как попытку упрочить свой статус прежде всего художников, а не литераторов и навести лоск на «митьковский» «бренд» в условиях, когда алкоголь давно уже перестал быть тем запретным плодом, каким он был в конце 1980-х годов. В своем исследовании, посвященном успеху различных программ лечения алкоголизма в России, Евгений Райхель отмечает, что «Митьки» «послужили примером для будущих [российских] членов АА, причислявших себя к культурной интеллигенции, и тех, кто сомневался, заслуживает ли эта программа уважения», поскольку ее воспринимали как «секту», пришедшую с Запада. Следует отметить, что подобное негативное восприятие АА, возможно, усугублялось баптистской миссионерской деятельностью в России 1990-х годов, напоминавшей некоторым россиянам о том, что с исторической точки зрения АА уходят корнями в американские протестантские движения за трезвость. Наибольшую важность для нашего обсуждения представляют сам факт выбора между разными художественными медиумами и осознанная невозможность их синтеза. Мы понимаем, что характерное для «алкогольного» периода группы стремление к слиянию музыки, зрительного образа или знака и языка (как на эксцентричном рисунке Флоренского, изображающем Моцарта в образе «митька»), а также театрализованного необычного поведения может рождать выразительные нюансы. Какая ирония, пишет Райхель, что «Митьки», чья «слава зиждилась на эстетике, в чем-то напоминавшей панковскую», в конечном итоге превратились в «образец респектабельности» для желавших излечиться от алкогольной зависимости россиян: «подобно многим другим художникам, они переосмыслили и коммодифицировали свою эстетику», так что «их былое пьянство сделалось благородной патиной, покрывающей их новый имидж трезвенников»[253].

На этом этапе нашего обсуждения необходимо вернуться к необычной асимметричности двух периодов творчества «Митьков», алкогольного и строго трезвого. Появившиеся после успешного завершения реабилитации интервью и автобиографические тексты Шагина, в которых он рассуждает о связи трезвости, православной духовности и «водного» петербургского мифа, позволяют провести неожиданные параллели между такими диаметрально противоположными состояниями, как беспробудное пьянство и воздержание. В интервью 2007 года, данном православной газете «Вечный зов», Шагин, отвечая на вопрос журналистки, вдохновляет ли его как писателя и художника Петербург, сказал: «Я считаю, что Петр правильно выбрал место для столицы — город на воде стоит. Для меня еще важно, что на Васильевском острове есть часовня Ксении Блаженной. Ксения Блаженная Петербургская, Иоанн Кронштадтский — эти люди жили в нашем городе и они его охраняют»[254]. Здесь надо отметить два обстоятельства. Во-первых, и Шагин, и Шинкарев живут на Васильевском острове, известном как средоточие высокообразованных представителей советских диссидентских кругов. А во-вторых, расположенный на острове город-порт Кронштадт, центр Кронштадтского района Санкт-Петербурга, знаменит вооруженным выступлением военных и моряков против все более антидемократической политики советской власти в 1921 году. Островки суши и окружающая их вода ассоциируются с определенной независимостью от литературно-художественного мейнстрима. В том же интервью Шагин высказывает мнение, что «Бог говорит через людей. Он посылает людей», а смысл творчества определяет так: «нести людям радость». При этом прослеживается структурная параллель между формами дружеского общения, характерными для компаний собутыльников, с одной стороны, и для членов групп, работающих по программе «12 шагов», с другой. Сам Шагин как будто не замечает этой аналогии, принимающей любопытные формы и затрагивающей разные аспекты его творчества. Теперь, на новом этапе своей интеллектуальной и творческой эволюции, он придает большое значение православному крещению, принятому в возрасте шестнадцати лет. Сам этот факт описывается в выражениях, перекликающихся с рассказом о пути к трезвости: «Спустя годы я думаю, что если бы не крестился тогда, то меня уже в живых бы не было <…> моя судьба без этого была бы трагичнее». Состояние трезвости, как и другие формы очищения, достигается лишь путем «братания». «Братание» требует растворения личности в некоей общности. С этой точки зрения алкоголизм являет собой попытку, пусть и ложную, личного спасения, стремление обрести истинное сознание в условиях косного общества. Пьянство и трезвость в равной мере стимулируют эстетическое творчество. Вопреки фрейдистским представлениям об индивидуации, у «митька» расставание с личным «океаническим чувством» служит укреплению духа андрогинного товарищества; это следует, в частности, из проводимой Шагиным параллели между существительными мужского («Питер») и женского рода («вода»), именующими два объекта «митьковской» любви, которые также выступают в роли своеобразных «приемных родителей». Подобно политическим реабилитациям советского времени, реабилитация «Митьков» по антиалкогольной программе связана с постоянной памятью о прошлом, столь же (по выражению Александра Флоренского) «героическом», сколь и постыдном.

Все сказанное выше подводит нас к более общему вопросу: как могут «Митьки», изображая алкоголизм как выражение инфантильной несамостоятельности, вместе с тем писать о трезвости с таким сожалением и грустью? Быть может, стоит поставить вопрос ребром: зачем они вообще приписывают алкоголизму какую-либо положительную ценность? Не применимы ли к позиции «завязавшего» «митька» знаменитые слова Уильяма Блейка об отношении Мильтона к условному антагонисту «Потерянного рая»: что автор, сам того не ведая, выступил на стороне Дьявола?

Чтобы дать ответ на все эти вопросы, необходимо рассмотреть ряд обращений к теме алкоголизма в «митьковском» творчестве. Показательно, что если в других областях литературного и художественного творчества группы (в вопросах гендера, сексуальности и оценки западного искусства) наблюдается широкий разброс мнений (подчас диаметрально противоположных), то описания алкоголизма отмечены удивительным единодушием, словно каждый участник движения — даже теперь, в 2018 году, в его ретроспективную фазу — является частью слаженного ансамбля, исполняющего одну и ту же композицию. В результате репрезентация алкоголизма становится единственным по-настоящему коллективным «митьковским» текстом, единственной сферой, где ярко проявилась их эстетика и этика взаимопомощи и антииерархического социального устройства. Первой нотой в этой общей мелодии можно назвать сдержанное признание вдохновляющего воздействия алкоголя на творчество. В одном из интервью автору этих строк Александр Флоренский признает, что в 1980-е годы употребление алкоголя нередко побуждало его к творчеству, так как в состоянии опьянения «обостряются все чувства»[255]. Однако в той же беседе он также заметил, что в полной мере оценить экспозицию городских музеев и галерей смог лишь тогда, когда в 1994 году полностью перестал пить. Как Флоренский признавал в том же разговоре, был такой момент «в нескольких первых месяцах протрезвления», когда он испытывал странное «ощущение бесконечности пустого времени»: «ну и что, погуляю час или два, и целый день впереди <…> рисовал час, два, три, и еще целый день впереди. Сходил во все музеи, прочитал все книги, которые собирал». «Посталкогольное» творчество «Митьков» напоминает еще одну цитату из Блейка: «Дорога излишеств ведет к дворцу мудрости»[256]. Подобно «Митькам», Блейк остро сознавал напряжение, существующее между изображением и письменным словом, а подчас и их несоизмеримость. До 1993 года, когда художники сообща вступили на путь трезвости, «митьковское» изображение алкоголизма оставалось преимущественно литературным.

После того как Шагин, чета Флоренских, Шинкарев и Тихомиров посетили в один и тот же год Соединенные Штаты, алкоголизм стал темой преимущественно «митьковских» рисунков и картин, а не текстов, словно трезвость лишила художников литературного голоса. Связь между пристальным вниманием к визуальности во всех ее проявлениях: разглядыванию, чтению, наблюдению — и отказом от алкоголя является важной отличительной чертой позднего творчества группы. Причины этого общего сдвига режимов репрезентации и точная природа его взаимосвязи с трезвостью остаются не до конца ясными и, несомненно, нуждаются в дальнейшем исследовании. На данном этапе, однако, можно сделать вывод, что положенная в основу программы «12 шагов» групповая модель реабилитации, возможно, способствовала диалогу внутри объединения, расставившему определенные тематико-терминологические акценты в общем «митьковском» дискурсе. «Приверженцы программы „12 шагов“, — пишет Триш Трэвис в своем исследовании, посвященном реабилитационному движению в Соединенных Штатах, — исчисляются миллионами человек; это многоликая и многогранная культурная формация, имеющая собственную интеллектуальную историю и развивающуюся эстетику»[257]. Можно предположить, что у некоторых алкоголиков культура речи и диалога, на которой построены программы реабилитации, приводит к определенной усталости от литературных форм, так что, обращаясь к иному режиму выразительности, никак не связанному с процессом лечения, некоторые пациенты испытывают облегчение. С этой точки зрения — безотносительно к текущему спору Шагина и Шинкарева о том, кто является истинным хранителем коллективного наследия, — можно сказать, что сегодня «Митьков» объединяет дух большего коллективизма, нежели в советский период хмельной «славной молодости».

Как ни странно, именно по этой причине они больше не существуют как группа: недифференцированность, изоморфность участников коллектива не способствует его процветанию. Переосмысление «митьковского бренда» как эмблемы трезвости заслуживало всяческого восхищения и во многом способствовало эффективному распространению информации о реабилитационных возможностях в Российской Федерации. Встреча Шагина с Эриком Клэптоном, состоявшаяся в 2001 году в «Доме надежды на Горе» в Перекюле, что неподалеку от финской границы, привлекла как международное, так и национальное внимание к этому заведению, которое по-прежнему остается единственным в стране некоммерческим центром реабилитации. Однако сосредоточенность на этой новой «миссии» привела к неизбежному обеднению прежней игровой неоднозначности «митьковского» творчества. «Митьков» в одночасье стали воспринимать уже не как множество голосов, откликающихся на всевозможные вопросы, а исключительно через призму отношения к определенной социальной проблеме. «Речь не о том, — пишет Джудит Батлер, — чтобы рассматривать тело всего лишь как инструмент политического заявления, а о превращении этого [конкретного] тела, множества тел в предпосылку всех дальнейших политических заявлений»[258]. «Трезвость встряхнула митьков и перевернула», — пишет Шинкарев в «Конце митьков» (2008)[259]. В следующей главе будет рассмотрено, как традиция полифонической речи продолжает жить в продолжающемся по сей день плодотворном сотворчестве Ольги и Александра Флоренских.

ГЛАВА 4

МОЗАИЧНОЕ АВТОРСТВО: СОВМЕСТНОЕ ТВОРЧЕСТВО ОЛЬГИ И АЛЕКСАНДРА ФЛОРЕНСКИХ

Чем больше я размышляю о роли чучел в жизни человека, тем больше склоняюсь к мысли: а может, ему, человеку, ради удовлетворения своих деспотических амбиций вовсе не обязательно убивать, или, как говорил один мой знакомый, русский, родившийся в Германии и нетвердо владевший языком предков, примертвлять животных. Пусть уж «искусственное животное» будет до конца искусственным — Бог с ними, с погрешностями против истины и анатомии!

Ольга Флоренская о своей выставке «Таксидермия» (1999)

Проклят, кто сделает изваянный или литой кумир, мерзость пред Господом, произведение рук художника, и поставит его в тайном месте!

Второзаконие 27:15

В 2000 году петербургский писатель Андрей Битов (с самого начала поддерживавший движение «Митьков») высказал обескураживающее и провокационное суждение о творческом тандеме Ольги и Александра Флоренских. В предисловии к их «Движению в сторону книги» Битов называет книгу «последствием инцеста», так как Ольга и Александр, «принадлежа к легендарным Митькам как братишка и сестренка, отъединены от них как муж и жена». Можно предположить, что, связывая творчество пары с «митьковскими» социальными идеалами, такими как опрощение и незлобивость в толстовском духе, а также условное гендерное равенство, Битов хотел дать ключ к пониманию творчества Флоренских публике, незнакомой с жанровым богатством всех созданных ими за четверть века очерков, картин, рисунков и стихов. Писатель стремился подчеркнуть радикальный характер ценностей арт-группы, отвергавшей любые нормативные стереотипы об отношениях между полами. Конвенциональная культура, как бы подразумевает Битов, расценивает отказ от сексуальных отношений как подрыв господствующего социального порядка — не менее вопиющий, нежели собственно нарушение сексуальных табу. В такой системе координат совместное творчество как бы исключает физическую интимность.

Эпатажное суждение Битова многое говорит нам как о популярных «митьковских» концепциях, так и о глубоком понимании автором идей арт-группы. Прежде всего, он, причисляя Флоренских к «Митькам», вместе с тем проводит некую условную черту между четой и группой (причем может показаться, что творческой самостоятельности и эстетической независимости каждого из супругов не уделяется должного внимания). А главное, его слова позволяют нам ощутить, как описание аффективных и эмпирических аспектов творческого сотрудничества наталкивается на языковые границы. В шинкаревских произведениях о «Митьках» Флоренским отведены яркие второстепенные роли в разворачивающейся драме отношений самого Шинкарева и Дмитрия Шагина, которых я назвал «мерцающими близнецами» движения. Битовская метафора инцеста свидетельствует о том, что автор чутко уловил важнейшую роль интимности в творчестве Флоренских. Я же, пойдя еще дальше, утверждаю, что именно Флоренские, в сущности, с наибольшей полнотой воплощают идеологию «Митьков» как социального и творческого движения.

В отличие от творческой продукции Шинкарева, Шагина и Тихомирова, деятельность Флоренских не просто декларирует или подразумевает, а наглядно демонстрирует возможность существования коллектива из двух участников, который при этом не вырождается в тот «тоталитаризм для двоих», о котором с тревогой писала Ханна Арендт[260]. В отличие от Шагина и Шинкарева, Флоренские не объявляли себя хранителями «митьковского» наследия. В тексте о мультимедийной инсталляции Флоренских «Русский трофей», причудливо воссоздающей военную символику и атрибутику, заведующий отделом новейших течений Русского музея Александр Боровский пишет, что Флоренские стремятся привлечь внимание к «трофейному бессознательному, т. е. коллективному, не укорененному в исторической конкретике»[261]. Представляется целесообразным расширить такое понимание и добавить, что оба художника также приподнимают завесу над коллективным бессознательным, которое, однако, парадоксальным образом не принадлежит никакой группе. Данная Битовым характеристика творческого метода Флоренских, броская и меткая, располагает к дальнейшему обсуждению; предпринимая этот гамбит в расчете на живой отклик, писатель определяет (быть может, помимо воли) ключевой действующий принцип их творчества. В творчестве Флоренских коллективное бессознательное проявляется в форме тесного союза двух человек, который также служит порождающей моделью более крупных объединений. Творческая деятельность «О & А Флоренских» складывается из тесного взаимодействия между по меньшей мере тремя разными художниками: Ольгой и Александром по отдельности, а также их общей идентичностью, представленной брендом «О & А Флоренские». В промежутках между этими составляющими возникают и другие ипостаси: так, Ольга и Александр с почти театральной важностью реагируют на самостоятельные проекты друг друга («Таксидермия» и «Смиренная архитектура»), а инсталляция «О & А Флоренских» «Движение в сторону ЙЫЕ» вносит сознательный вклад в «митьковскую» мифологию. Творчество Флоренских — ярчайшая иллюстрация лотмановского положения о развитии бинарных оппозиций в рамках текста или субкультуры: «бинарность <…> следует понимать <…> как множественность, поскольку каждый из вновь образуемых языков в свою очередь подвергается раздроблению на основе бинарности»[262]. Любой арт-объект, созданный четой Флоренских, рассчитан на взаимодействие с другими объектами или даже с людьми. Коллективное авторство, пренебрегающее такими диадами, неизбежно терпит неудачу, препятствуя развитию демократических взаимоотношений.

С точки зрения указанной дифференциации творчества Флоренских представляется уместным и продуктивным использовать их практику самоименования в качестве отправной точки для, во-первых, интерпретации их работы в собственных категориях художников, а во-вторых, для исследования этого творчества как «пристройки» к обширному комплексу литературных и визуальных произведений «Митьков». Оба художника обладают сразу несколькими идентичностями, причем ни одна из них не теряется на фоне тесного рабочего союза, находящего яркое отражение в их творчестве. Оба известны нам как бывшие участники арт-группы «Митьки», а также под несколькими разными именами: Ольга, Оля, Александр, Саша и «О & А Флоренские». Говоря о них по отдельности, я буду использовать полные имена, а при обсуждении коллективного творчества — общий «именной бренд».

Творчество обоих Флоренских проникнуто восхищенным вниманием к различным системам письменности и режимам визуальной репрезентации, что отсылает к фундаментальному единству письма и живописи, отраженному в глаголе «писать». Ни в русском, ни в английском варианте смысл их творческого «бренда» не сводится к «торговой марке». Правила ономастики русского языка требуют, чтобы фамилия, если она принадлежит по меньшей мере двум лицам, стояла в форме множественного числа: «О & А Флоренские»; английский же язык предписывает в таких случаях единственное число: «O & A Florensky». Почти все творчество четы пронизано желанием подчеркнуть художественные аспекты письма как визуального символа и устного слова. В их работах, зачастую в одном и том же произведении, используется (или симулируется) целый ряд разных письменностей: грузинская, латинская, еврейская, а из кириллических — русская, церковнославянская, черногорская и украинская. Нередко они соседствуют на рисунках и картинах, посвященных заграничным поездкам пары. Близость двух художников, работающих в одной мастерской и вместе путешествующих, друг к другу, а также к отечественной и зарубежной публике становится самостоятельной темой работ Ольги и Александра.

Универсальность глифа «О & A» для разных языков, использующих латинский алфавит, и разных форм кириллического письма (как славянского, так и среднеазиатского) подчеркивает значимость этих букв для понимания творчества Флоренских и вообще «Митьков». Особо важна буква, обозначающая имя Ольги. Ольга и Александр представляют себя как «О» и «А», две наиболее распространенные гласные фонемы русского языка. Выразительнее всего здесь фонема <О>, воплощающая женский элемент команды, имиджа и марки Флоренских: в зависимости от ударения в слове она может произноситься как [о], [а] или [ъ], тогда как <А> предполагает лишь чередование [а] и [ъ]. Фонема <О>, охватывающая оба звука, [о] и [а], лидирует в паре, выступает ее альфой. Смысл бренда «О & А Флоренские» как сочетания различных идентичностей дополнительно усиливается тем обстоятельством, что форма множественного числа может подразумевать двух мужчин, двух женщин, братьев и сестер в любой комбинации или же двух людей без указания пола. Играя с неоднозначными смыслами указанных гласных в русском языке, Флоренские задействуют аспекты «митьковской» саморепрезентации. Как уже говорилось во второй главе этой книги, Шагин рассматривает группу как семью из одной сестры и множества братьев, а Шинкарев называет «митьков»-мужчин «братушками», женщин — «сестренками».

Облик Ольги в реальной жизни словно бы подтверждает это впечатление гибридного гендера: на групповых фото «Митьков» и на портретных снимках с персональных выставок (таких, как «Передвижной бестиарий» — совместный проект с Александром Флоренским)[263] она предстает со стрижкой «паж» и в одежде унисекс[264]. Роль некоего женского божества или символа, играемая Ольгой, отражена в патетической фразе Шагина: «Одна у меня сестренка — Оленька». Буква «О» в обеих позициях, ударной и безударной, словно обладает для «Митьков» неким сакральным значением или магической силой, что находит выражение в ряде восклицаний, например в почерпнутом из сленга наркоманов слове «обсад» (парадоксальным образом выражающем одобрение или похвалу)[265], «оппаньки» (из собственного «митьковского» арго; возможно, славянизированная версия греческого восклицательного междометия «опа!») и, что самое необычное, в женском имени «Оксана», которому сообщается дополнительное значение, которое мы обсудим ниже. Так, герой шагинского рассказа о спасающем женщину «митьке»-моряке восклицает «оппаньки!», а потом идет по воде и спасает утопающую[266]. Эта буква указывает на такой мир, где перестают действовать социальные и физические законы, и заново подтверждает связь «Митьков» с женским началом. В глаголице, первом славянском алфавите, разработанном святым Кириллом в IX веке, используемые в начертании букв круги, возможно, означали единство, цельность и божественное совершенство. Кроме того, буква эта символизирует мост между разными культурами, точку орфографического и фонетического пересечения латиницы, кириллицы (в ее русском и украинском вариантах) и греческого алфавита. Игра с разными системами письма увлекала многих участников арт-группы[267], а варианты начертания его названия («митьки»; «мiтьки»; набранное заглавными латинскими буквами прежнее название издательства «MITKILIBRIS») указывают на связь не только с Западом, но и с российским прошлым, символизируемым дореволюционной орфографией.

Оба Флоренских продолжают начатый «Митьками» в 1980-е годы разговор о распределении гендерных ролей, обращая внимание на тот факт, что подоплекой актов самоотверженного, казалось бы, героизма нередко оказывается гордыня. Обращаясь к теме коммерческих аспектов собственного творчества, в котором могут воссоздаваться рекламные образы (например, в цикле Ольги «Вывески» [2010–2013], предполагающем еще бóльшую стилизацию образчиков рукописного «бытового шрифта»), Флоренские признают маркетинг как эстетику совместного художественного труда. В произведениях «постмитьковского» периода Ольга и Александр Флоренские — и по отдельности, и в качестве единой команды — исследуют глубинную суть «митьковского» идиллического коллективизма, приходя к смелым и независимым аналитическим выводам, выявляющим и развенчивающим неявную искусственность, театральность, которая в действительности пронизывала пространство «неподцензурной» культуры, лишь казавшееся чем-то непредсказуемым, импровизированным. Кроме того, интерпретацию мужского и женского начал (этот вопрос становился в 1980–1990-е годы предметом смелых трактовок авторства разных «митьков», однако в целом оставался на периферии творчества коллектива) Флоренские помещают непосредственно в центр своего «постмитьковского» творчества.

При этом подход Ольги и Александра к гендерным категориям отличается от подхода других «митьков» периода расцвета движения — как в стилистическом отношении, так и в плане расстановки акцентов. Исследование «О & А Флоренскими» текучей природы гендера и индивидуального действия по смелости превосходит любые аналогичные попытки Шагина, Шинкарева и Тихомирова. В творчестве Шинкарева «Митьки» разыгрывают коллективную солидарность, будто некую пантомиму, заостряя внимание читателя на гротескном характере групповой однородности. «А может, ему, человеку, ради удовлетворения своих деспотических амбиций вовсе не обязательно убивать», — пишет Ольга в предисловии к своей выставке «Таксидермия» (1998; первая часть инсталляции, за которой последовали «Смиренная архитектура» Александра и совместный «Передвижной бестиарий»); что, если можно получить более глубокое удовлетворение, подвергая символическому насилию чучела, эти рукотворные изображения живых существ?[268] Спустя двенадцать лет Шинкарев напишет в «Конце митьков», что группа не имела основателей, а возникла спонтанно, как содружество художников, желавших свободно делиться своим искусством[269]. В творчестве Флоренских присутствуют обе стороны «Митьков»: и вкус к свободному, хотя и чреватому конфликтами союзу, в рамках которого каждого художника, пусть и выступающего отдельной творческой единицей, связывают мощные узы с другими членами коллектива; и обращение к ритуализованной игре как стратагеме слома эксплуатационных авторитарных практик.

С момента публикации шинкаревского «Конца митьков» (2010) Флоренские не менее, чем Тихомиров и сам Шинкарев, стремятся отойти в своем творчестве от группового наследия. За последнее время Ольга и Александр осуществили целый ряд новых проектов, на вид никак не связанных с «Митьками» или, по крайней мере, не носящих того подчеркнуто литературного характера, что был свойствен творчеству четы в конце 1980-х и в 1990-е годы. Во многих из этих новых проектов авторы стремятся добиться динамичного, подвижного соотношения изображений и разных письменностей; другие представляют из себя визуальные дневники, нередко в жанре травелога. И хотя эти новые картины, рисунки и отмеченные влиянием Матисса коллажи не отсылают напрямую к «Митькам» и не обращаются к загадке функционирования художественных коллективов и успеха совместных проектов, Флоренские, пожалуй, продолжают совершенствовать свойственные «Митькам» концептуалистские аспекты.

Новые работы четы заставляют среди прочего осознать всю искусственность и, соответственно, концептуальность мужских и женских гендерных норм; кроме того, на первый план выходит процесс диалога между языком и визуальным знаком, обеспечивающий когнитивную доступность и служащий моделью сотрудничества. «Постмитьковские» живопись и рисунок — медиумы, позволяющие зафиксировать тот или иной момент личного опыта путем подчеркивания малозаметных связей между актом репрезентации чего-либо (объединяющим отдельные детали в изображение конкретного предмета, человека или сцены) и предшествовавшей историей сотрудничества, которая в случае Флоренских совпадает с их совместной жизнью. Многие современные произведения Флоренских, скрупулезно фиксирующие коллективное творчество, заставляют вспомнить выдвинутую Виктором Тупицыным концепцию «коммунального (пост)модернизма». Это гибридное понятие, описывающее коллективное взаимодействие, объединяет представление Жана Бодрийяра об «экстазе лжекоммуникации» с интересом московского художника-концептуалиста Андрея Монастырского к художественному пространству как «полосе неразличения»[270]. Коммунальный аспект «постмитьковского» творчества Флоренских усиливается такими несхожими между собой контекстами, как, с одной стороны, галереи, а с другой — страницы в социальных сетях «Facebook» и «ВКонтакте», где на первый план выходит диалог художников и интернет-пользователей.

В определенном отношении современные проекты Ольги и Александра возвращаются к фирменной «митьковской» эстетике. Особенно ярко это проявляется в создании визуальных серий, напоминающих книги, и в сосредоточенности на «пунктирных» нарративах, позволяющих максимально красноречиво изложить безысходную мелодраму абсурда. Работы 2014–2016 годов поражают пристальным вниманием к современным политическим реалиям. В коллажах Ольги Флоренской из цикла «Моби Дик» особо подчеркивается узнаваемо-живописный характер отдельных знаменитых сцен из мелвилловского романа — с одновременным привлечением других, неожиданных контекстов, не имеющих никакой видимой связи с книгой. На коллажах, и без того изобилующих пояснительными деталями (например, стрелками, которыми обозначено движение китов и преследующих их вельботов), присутствует еще и подпись художницы («О Ф»); в других композициях, где свободного пространства гораздо больше, напротив, прямо-таки физически ощущается отсутствие букв, которые могли бы компенсировать минимализм формальных решений: таков портрет Ахава, стоящего дозором над трюмом, который полон похожими на трупы фигурами моряков (илл. 18, «Ночь на „Пекоде“»). Размеры всех коллажей (20 x 30 см), напоминающих крупные открытки, располагают к формату горизонтального альбома, который при перелистывании можно было бы просматривать наподобие мультфильма. Необычный выбор романных сцен (нередко это пространные описания поисков белого кита), таких как «Мыс Кейп-Код», и статичные портреты тех или иных персонажей, например «Гарпунщик Квикег», наводят на мысль, что перед нами не столько визуальный пересказ романа (вроде иллюстраций Рокуэлла Кента к знаменитому изданию XX века), сколько индивидуальный читательский дневник. Серия производит впечатление чего-то экстравагантного, незавершенного — и в то же время ярко передает спонтанный эмоциональный отклик художницы на мелвилловский роман. Неудивительно поэтому, что в некоторые ключевые моменты (это относится, например, к коллажу «Кашалот Стабба») автор, словно забывшись, не проставляет своих инициалов. Ольга Флоренская стремится заставить зрителей вникнуть в ее прочтение «Моби Дика», проследить его этап за этапом. Ее коллажи призваны не столько изобразить поворотные точки в драме Измаила — участника охоты, которую ведет одержимый Ахав, — сколько отразить личную реакцию на те или иные тематические аспекты.

По мере продвижения по сюжету эта индивидуальная интерпретация становится все прихотливее. Так, в коллаже с нейтральным названием «Китобойное судно „Пекод“» (илл. 19) представлены две человеческие фигуры, одна из которых вырезана из черной бумаги, а другая — из красной (возможно, они изображают Квикега и Измаила), стоящие под крестообразной мачтой и глядящие на отвесно взметнувшийся из-под воды хвост кашалота. Красная стрелка, самым нереалистичным образом покрывающая расстояние между китом и поднятой рукой черной фигуры, заставляет предположить, что перед нами не экспрессионистическое изображение собственно загарпунивания, а подготовка к нему, ментальное пересечение воображаемого пространства. Подобная композиционная схематичность словно передает страх перед белым китом, неотступно преследующий умы команды «Пекода», члены которой, подобно Ахаву, постоянно обдумывают перспективу столкновения с чудовищем и воображают себе возможные сценарии победы или поражения. Подобная распятию мачта, возвышающаяся над моряками, явно напоминает о смертоносности возможной встречи.

На другом коллаже, под названием «Капитан Ахав на вельботе» (илл. 20), имя персонажа парит в левом нижнем углу композиции, заключенное в воображаемый квадрат, так что две первые буквы оказываются расположены над последними. Верхняя строка — «Ах» — как бы выражает удивление персонажа, который, внимательно вглядываясь вдаль, вдруг видит перед собой три хвоста, вздымающихся из воды; правый вертикальный столбец, складывающийся из букв «Х» и «В», ассоциируется у российского зрителя с общепринятым сокращением пасхального приветствия «Христос Воскресе!». Эта аллюзия на узнаваемую религиозную формулу, используемую Русской православной церковью, заостряет внимание на некоторых других аспектах композиции, в остальном не связанной напрямую с русскими культурными реалиями. Преобладающие цвета: белый, синий и красный — напоминают о трех горизонтальных полосах российского государственного флага, намекая на связь между деструктивной одержимостью Ахава и политическим курсом действующего российского президента — по мнению некоторых, безрассудным. Как и Шинкарев в «Митьках» и «Конце митьков», Ольга рассматривает бедствие, связанное с водой, как locus classicus обсуждения бессмысленного героизма в российском контексте. В «Конце митьков» Шинкарев прослеживает тенденцию к ошибочному, с его точки зрения, восприятию «Митьков» в качестве «бренда», усилившуюся в период заграничных турне группы в 1989 и 1991 годах. Для граждан обреченной империи, слабеющей мировой державы путешествия по всему земному шару могут обернуться сужением кругозора и подменой истинного лидерства, предполагающего развитую эмпатию, ложными притязаниями (как это произошло с мономаном Ахавом). В той же книге подробно описана ситуация, сложившаяся в последовавшие за этими поездками годы: Дмитрий Шагин стал все упорнее настаивать на собственном единоличном праве использовать имя группы[271]. Как и Шинкарев, Ольга Флоренская связывает эту парадигму безрассудной дерзости с ложным представлением о лидерстве. Впрочем, в контексте ее творчества тавтологично уже само это выражение — «ложное представление о лидерстве». Изображая облеченные властью фигуры — в серии «Моби Дик» или в цикле коллажей «Классическая смерть» (эта серия состоит из авторских версий таких классических полотен на тему самоубийства или трагической гибели, как «Клеопатра» Лукаса Кранаха Младшего, «Смерть Марата» Жак-Луи Давида и «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года» Ильи Репина), — художница показывает, что высшей точкой политической власти является самопожертвование.

Аллегорический смысл «мелвилловской» серии Ольги Флоренской носит неоднозначный, игровой характер и располагает к разным политическим прочтениям. Возможно, белый кит олицетворяет российское государство, тогда как Ахав — персонаж преимущественно американский, страдающий от нарциссической травмы уязвленной национальной гордости. Черная фигура Ахава появляется на двух коллажах из десяти. На одном из них капитан изображен с тростью, которая как бы срастается с его телом, выступает его непосредственным продолжением, словно увечность Ахава — неотъемлемая часть его существа, главное свойство которого — чернота (во всяком случае, может сложиться такое впечатление). Нельзя ли также предположить, что Ахав символизирует того, кто был американским президентом на момент возникновения коллажа: чернокожего мужчину, который борется с мощным левиафаном — вновь набирающей силу Россией? Российский зритель располагает еще по меньшей мере двумя ассоциативными связями, позволяющими отождествить белого кита с российским государством. В цикле «Моби Дик» можно было бы усмотреть мощную инсценировку представлений о российской национальной идентичности, окрашенных расовой идеологией, особенно той, что отстаивает Александр Дугин, влиятельный идеолог правого эсхатологизма. Веря в стремление современной России, как части населенной представителями белой расы «земли солнца» Арктогеи, восстановить свою евразийскую геополитическую идентичность, Дугин видит в России оплот сопротивления смешению культур, характерному для господствующего неолиберального капитализма. Что было бы, как бы спрашивает Ольга, если бы мы, представители интеллигенции, чье общение с друзьями на «Facebook» напоминает прежние «тусовки», принимали подобные воззрения некритически, за чистую монету? В комментарии к соответствующему альбому на своей странице Ольга поясняет, что коллажи эти явились своеобразным продолжением их с Александром совместного проекта по мелвилловской книге, над которым они работали в Перми. Вдвоем они изготовили «двенадцать трехмерных объектов из старого дерева и железа, посвященных китам, китобоям и кораблям»[272]. Как известно, под Пермью располагался один из самых суровых лагерей ГУЛага. По-видимому, факт этот не ускользнул от внимания Флоренских, которые задействовали в своей работе материалы, использовавшиеся для постройки лагерных зданий. Один из этих объектов, изображающий белого кита, выполнен из горизонтальных деревянных реек с зазубренным лезвием пилы в качестве челюсти (укрепленным на петле и потому намекающим на рабочее состояние) и трех параллельных гарпунов, торчащих чуть поодаль от хвоста и наводящих на мысли скорее о струящемся шлейфе царицы, чем о страшных ранах (илл. 21). Этот кит, говорят нам, насмехается над попытками людей убить его и с гордостью несет свои ранения, словно ордена ветерана войны или вызывающий пирсинг самоуверенной представительницы готической субкультуры. Окончательные версии собственных композиций Флоренской по мотивам книги Мелвилла, с их зазубренными формами, угрожающими человеческим фигуркам, пропускают реакцию художницы на все эти обломки, оставшиеся от определенного периода истории ее родной страны, через фильтр индивидуального восприятия романа[273].

Скупая цветовая палитра и сталкивающиеся угловатые формы цикла Флоренской «Моби Дик» создают художественный мир, богатый жестами, однако бедный светом; населяющие его люди как бы расчеловечены, сведены к силуэтам и монограммам, окутаны туманом враждебной и мрачной среды. Можно утверждать, что эта коллажная серия являет собой попытку пробить четвертую стену, отделяющую произведение от зрителей, заставить их испытать чувство клаустрофобии, пронизывающее иллюстрации. В кратком комментарии к серии художница подчеркивает наивный, примитивистский аспект работ, проводя параллель с советскими экспедициями на Крайний Север: «Но, пожалуй, самое сильное влияние оказали наивные, остро скомпонованные рисунки учеников Института народов Севера, сделанные в 1930-х годах, которые хранятся в Музее Арктики и Антарктики в Санкт-Петербурге»[274]. Пытаясь трактовать всю серию как геополитическую аллегорию с расовым подтекстом, мы вдруг узнаем самих себя в этих фигурах, находящихся в плену конкретной истории; быть может, битва с «белым» левиафаном российского государства — лишь идеологизированная избыточная интерпретация. Возможно, на самом деле это история о конфликтах между любыми людьми, заблуждающимися и несовершенными, стремящимися найти некий высший смысл и оправдание своим усилиям и устремлениям. Тот факт, что деревянный Моби Дик Флоренских — коричневый, а не белый, определенно свидетельствует против политических аллегорий.

Впрочем, коллажная серия Ольги вызывает и другие ассоциации, опять-таки возвращающие к политическому смыслу индивидуального действия в рамках коллективного начинания; эти ассоциации ветвятся ризоматической горизонтальной цепью, тянущейся из глубинного слоя трактовок, сознательно заложенных в произведение автором. Можно угадать одно из вероятных направлений зрительской интерпретации «Моби Дика»: с тематической и хронологической точек зрения цикл коллажей может восприниматься как обширная отсылка к фильму Андрея Звягинцева «Левиафан». Мотивы, почерпнутые из Библии и западноевропейской политической философии XVII века, используются в этой кинокартине как основа для экстраполяции параллельных сюжетных линий. Звягинцев опирается на Книгу Иова (где Господь укоряет Иова: «Нет столь отважного, который осмелился бы потревожить его [левиафана]; кто же может устоять перед Моим лицем?» [41:2]) и на трактат Томаса Гоббса. В своей работе, написанной уже после казни английского короля Карла I, философ рассуждает о распространении божественного права монарха на принципы современного, принципиально светского государства. Звягинцев наполняет образ кита духом ледяного равнодушия, проявляемого к героям с их бедами как государством, так и мирозданием вообще. Когда Флоренская работала над циклом «Моби Дик», многие россияне как раз бурно обсуждали фильм Звягинцева. Вскоре после того, как споры о предполагаемой русофобии «Левиафана» достигли высшей точки, художница разместила коллажи на своей странице в сети «Facebook», словно желая обратить внимание зрителей на близость идей Звягинцева и Мелвилла. Звягинцевский протагонист Коля бесстрашно бросает вызов левиафану — российскому государству; и хотя мы восхищаемся отвагой персонажа, нам вместе с тем очевидна вся тщетность, безрассудность, даже самоубийственность его поведения. Это противостояние приводит Колю и его близких к не меньшей катастрофе, чем безумная, иррациональная охота Ахава — его самого и команду «Пекода». Хотя во втором десятилетии XXI века «Митьки» уже не существуют как группа, мы, во всяком случае, видим, что некоторые из них продолжают развивать «митьковский» проект радикальной демифологизации политических идеалов, ставя нас (по словам Славоя Жижека) в неудобное положение, вынуждающее задуматься о природе наших политических устремлений.

Мы еще вернемся к эстетике политической уклончивости, характерной для совместного и индивидуального творчества Ольги и Александра, равно как и к многообразному продолжению и развитию в их работах шинкаревской оппозиции между идеалами лидерства, с одной стороны, и коллаборативными, коллективными устремлениями, с другой. Пока же, продолжая исследовать взаимосвязь между самостоятельными проектами обоих художников, рассмотрим ряд созданных Александром графических серий, которые перекликаются с многочисленными коллажными сериями Ольги, переосмысляющими пространство репрезентации в промежутках между застывшими канонами литературы и живописи, и вместе с тем дополняют их. Пожалуй, наилучшей отправной точкой для анализа современного творчества Александра станет серия под названием «Рисунки про Иерусалим» (2012 — январь 2013 года). История возникновения этих работ (на данный момент представленных в качестве самостоятельной серии лишь в одном из фотоальбомов на странице художника в сети «Facebook») началась с проекта, предложенного Александру за два с небольшим года до этого, в 2011 году, когда русско-израильский поэт Михаил Король пригласил художника в Иерусалим. Король предложил Флоренскому проиллюстрировать книгу своих произведений изображениями священного города; каждая иллюстрация должна была объединять стихотворение с одной из букв русского алфавита, соответствующей какой-либо малоизвестной иерусалимской достопримечательности, описанной в стихах. Приняв приглашение, Александр прибыл в Иерусалим и вскоре приступил к работе. Результатом стал цикл рисунков, изображающих сравнительно неизвестные и ничем, на первый взгляд, не примечательные уголки города. После совместного обдумывания и обсуждения некоторых рисунков готовой серии Флоренский и Король пришли к выводу, что проект представляет собой не столько сотрудничество поэта и художника, сколько попытку создать сплав слова и изображения. По мнению Короля, такое соединение разных художественных медиумов могло бы по крайней мере симулировать непринужденное и непосредственное взаимодействие, рождая бесшовный, кинестетический союз языкового и визуального.

Не исключено, что предложение Короля было сделано под впечатлением от совместного проекта Флоренских «Движение в сторону ЙЫЕ» — выставки предметов из коллекции вымышленного этнографа Ивана Петровича Баринова, который собирал артефакты (тоже вымышленного) народа ЙЫЕ и делал зарисовки своих изысканий. Ольга и Александр создают пародию на многочисленные экспедиции (носившие открыто колониальный, а подчас и расистский характер) русских и советских этнографов в населенные неславянскими народами районы Сибири (например, в Якутию), одновременно демонстрируя — посредством пародийных путевых записок Баринова — сдержанное уважение к инаковости исследуемого предмета, возникающее по мере погружения в культуру ЙЫЕ. По всему дневнику Баринова разбросаны намеки на его неспособность освободиться от собственных культурных предубеждений и на обусловленность его покровительственно-снисходительного отношения к культуре ЙЫЕ предрассудками о русской деревенской культуре, уходящей корнями в институт крепостного права. Несомненно, уже сама фамилия Баринов указывает на привилегированное социальное положение ее обладателя. Намеки на «русскость», приписываемую исследователем народу ЙЫЕ, встречаются в ряде текстов и изображений; в качестве примеров можно привести использование узнаваемых русских фонем в названии племени, а также шутливые «митьковские» пассажи наподобие следующего: «ЙЫЕ по большей части молчаливы, а в ответах скоры, шутливы и замысловаты. К примеру, никогда не скажут прямо: „Мертвый“, а произнесут непременно в сослагательном наклонении: „Якобы живой“»[275].

В такие моменты творчество Ольги и Александра заставляет вспомнить об одном остроумном наблюдении, высказанном Шинкаревым в «Конце митьков» (2008) по поводу коротких, словно коаны, стихов «митька» Михаила Сапего. Поэзия Сапего, отмечает Шинкарев, имеет ярко выраженную экфрастическую составляющую и создается в расчете на декламацию в узком кругу родных и близких, атмосфера которого в корне отличается от той, что свойственна «тусовкам» с их духом театральной, изменчивой перформативности. «Каждое стихотворение <…> объемно, зрительно — само себе иллюстрация»; самой, казалось бы, незначительной детали бывает достаточно, чтобы развернуть «широкую картину», определяющую восприятие текста[276]. Фигура поэта в данном случае размыта, даже призрачна, так как стихотворение «иллюстрируется» (и обретает тем самым мощную драматическую мотивацию), например, водяными знаками на полях не до конца исписанной страницы или возгласом находящегося в комнате слушателя.

Прежде чем вернуться к обсуждению работы Флоренского и Короля над совместным проектом, необходимо подробнее рассмотреть, чем именно «Движение в сторону ЙЫЕ» могло привлечь внимание русско-израильского поэта, желавшего создать более оригинальную версию своего опубликованного ранее путеводителя по святым местам Иерусалима. Безусловно, характерное для совместных проектов Флоренских представление о мультимедийном словесно-изобразительном искусстве, а также тот факт, что даже такой предубежденный и привилегированный говорящий, как Баринов, никогда не обладает исключительной властью над собственными словами и не бывает свободен от чужого влияния, должны были показаться созвучными Королю, который вынашивал план ученого и вместе с тем глубоко эмоционального бедекера по Иерусалиму. Вот что пишут Ольга и Александр о своем творчестве начала 1990-х годов в совместном комментарии (2000): «Тексты разного рода постепенно появляются в наших художественных проектах: статья-предисловие к каталогу, комментарии к выставке, пресс-релиз, а потом и тексты, являющиеся уже неотъемлемой составной частью проектов, наряду с собственно объектами, фотографиями, рисунками или картинами». Язык стал облекаться в конкретные формы, а тексты — смещаться в сторону прикладного искусства, принимая вид надписей и механических конструкций. В результате этого сдвига, который можно расценить как разворот к тотальному эстетическому опыту, или Gesamtkunstwerk, границы между жанрами стирались, а пластическое искусство подчас становилось «неотлучимым от вербального», в частности, в мультипликации Флоренских[277]. В заметках псевдоантропологического характера, сопровождающих «Движение в сторону ЙЫЕ», Ольга и Александр подчеркивают родство между проектом профессора Баринова и деятельностью «Митьков»:

Иван Петрович Баринов — миф или реальность? Работая с архивом, мы не могли избавиться от ощущения, что нам давно и хорошо знакомо это имя. Сопоставив многие факты, даты и рассказы очевидцев, мы поняли вдруг, что самые ранние отрывочные сведения об И. П. Б. исходили от Евгения (или попросту Жени) Баринова, нашего безвременно умершего товарища по творческой группе «МИТЬКИ», ищущего живописца, родного племянника исследователя по материнской линии[278].

На самом деле «Евгений Баринов» — имя вымышленного персонажа из сочинений Шинкарева. От лица этого alter ego написана тринадцатая глава «Митьков», в которой говорится о лицемерии и поверхностности участников движения. Рассуждая о восстановлении этой «утраченной» главы, мрачного напутствия от бывшего «митька», недовольного исключением из группы, Шинкарев отмечает в пародийном комментарии, что Евгению Баринову присущи «комплекс неполноценности и мизантропия начинающего художника, не признающего естественно возникшей субординации в движении»[279]. В своем «Движении в сторону ЙЫЕ» Флоренские поддались соблазну развить шинкаревскую концепцию чужих текстов как найденных объектов, хотя на тот момент движение «Митьков» уже клонилось к закату. В обоих случаях к чужой речи относятся несколько свысока, что лишь подчеркивает зеркальную взаимосвязь между автором найденного текста и его первой настоящей публикой или редактором. Кто возьмется утверждать, что аудитория менее показательна и важна, чем собственно автор? Используемое в тексте Флоренских местоимение «мы», с одной стороны, отражает двойное авторство текста предисловия («От авторов»), а с другой — отсылает к формальным условностям европейской науки XIX века, когда «мы» означало индивидуального исследователя, отдаленно связанного с предметом исследования. И можем ли мы сказать с уверенностью, чья роль здесь второстепенная, а чья главная?

В случае с серией «Рисунки про Иерусалим» (2012) творческий союз Александра с кем-то помимо Ольги и других бывших «митьков» так и не привел к осуществлению задуманного крупного проекта. Давая мне интервью в 2015 году, Александр поведал, что в итоге они с Михаилом Королем осознали, что работают в слишком разных эстетических системах, а между словом и образом не формируется необходимой взаимосвязи, не возникает контрастов, поддающихся плодотворному исследованию[280]. Хотя совместный проект остался незавершенным, Король, которому показалась интересной сама модель изображения города со сложной религиозной и политической историей глазами «чужака», призвал Александра продолжить работу над «алфавитной» серией. В процессе работы над изначальной задачей проиллюстрировать книгу стихов было найдено интересное творческое решение (впоследствии использованное в аналогичных сериях, посвященных Парижу, Нью-Йорку и Тбилиси): текст присутствует сразу в нескольких пространствах в пределах одного и того же рисунка. Изначальная предпосылка — переосмыслить взаимоотношение слова и образа — словно обрела в этих работах самостоятельную жизнь. В отличие от работ незавершенной «Иерусалимской азбуки», на размещенных Александром в сети «Facebook» «Рисунках про Иерусалим» текстовый элемент сводится к уличным знакам и вывескам (на иврите, арабском и английском), а также авторским подписям, сжато обозначающим место и тип здания. На большинстве рисунков изображены рынки и торговые кварталы. Изображение и текст нередко диссонируют между собой, особенно при появлении вывесок известных марок, например «Adidas». На городских улицах во весь голос заявляет о себе мировой капитал, и Александр, изображая те или иные торговые зоны, как будто подчеркивает разрыв между иностранным и местным, старым и новым (илл. 22). Любопытно, что на последнем из «Рисунков про Иерусалим» изображена гавань. Этот пейзаж намекает на открытость города окружающему миру, отнюдь не сводимую к наплыву заграничных товаров: возможность непосредственной, физической встречи с миром представлена как перспектива нового начала. Но чего именно? Отсутствие каких бы то ни было деталей, которые могли бы дать ответ на этот вопрос, чрезвычайно характерно для всех современных травелогов Флоренского, который упорно сосредоточивается на малопримечательных местах, не упоминаемых в туристических путеводителях.

Вслед за выполненной углем серией «Рисунки про Иерусалим» (2012–2015) Александр использовал тот же формат словесно-визуального путевого дневника во время поездок в Воронеж, Черногорию и Копенгаген; кроме того, художник создал цикл «Петербургская азбука», применив этот метод описания чужих мест к своему родному городу. «Петербургская азбука» во многом являет собой вершину указанного жанра в творчестве Флоренского. В сущности, созданные Ольгой и Александром циклы рисунков, изображающих те или иные конкретные места, служат своеобразной платформой для изучения мира, все более захватываемого глобализацией и неолиберализмом, и для размышления о том, как по видимости безыскусный, непосредственный взгляд на мировое культурное разнообразие может влиять на наше восприятие.

Из нашего обсуждения творческого тандема Шагина и Шинкарева видно, что проблема авторства в творчестве «Митьков» нередко связана с темой такой идентичности, которая пересекает гендерные, эстетические и идеологические границы, также затрагивая некоторые аспекты сексуального аффекта. В одном из своих очерков о «Митьках» Андрей Битов подчеркивает, что такие идентичности не только не являются фиксированными, но и зачастую конкурируют друг с другом и служат художникам для прихотливого моделирования собственного образа. «Художнику приходится пользоваться имиджем (что Рембрандту, что Ван Гогу, что Дали)», — отмечает Битов. Хотя «митьковский» имидж «витал в воздухе, но его еще надо было изобрести». И тогда один из «митьков»-апостолов «раскололся, выдал их в слове», то есть поведал о «Митьках» остальному миру. По мнению Битова, возникновение шинкаревских «Митьков» (1985) было случайным. Писатель отмечает, что книга началась с частного письма Дмитрию Шагину («носителю имени Митек») и лишь затем переросла в хронику движения:

Авторство не только слава, но и ответственность (платить кто будет, Пушкин?), Шинкарев отвечает в этой книге за все. Митя Шагин запоет, Витя Тихомиров снимет кино, Оля Флоренская напишет маленько стишков, Флоренский откроет некую Заяцландию… и все они будут продолжать отлично писать картинки…[281].

Однако такое пересечение границ носит чрезвычайно динамичный, изменчивый характер, так что один и тот же человек может за очень короткое время преступить сразу несколько из них. Ни один член группы, утверждает далее Битов, не обладает какой-либо единственной идентичностью. Любопытно, что писатель явно избегает говорить о Флоренских во множественном числе. Жену он называет «Оля Флоренская», а мужа — просто «Флоренский». Интересно также, что здесь Битов не упоминает, что они женаты. В его изложении общая у них лишь фамилия, то есть они могли бы с тем же успехом оказаться, например, родными или двоюродными братом и сестрой.

В контексте «митьковского» изображения алкоголя как своеобразной духовной опоры, имплицитно связанной с женским началом, особенно выразительно и полезно для анализа сексуального аспекта творчества Флоренских определение междометия «О Оксана!», приводимое Шинкаревым в составленном им лексиконе: «ритуальное восклицание при публичном воспоминании о любимой женщине»[282]. Украинское имя Оксана — вариант русского имени Ксения. И хотя в православных святцах есть несколько святых с этим именем, особенно близка «Митькам» одна — святая блаженная Ксения Петербургская. Родилась она около 1730 года, по всей видимости, в дворянской семье; по достижении совершеннолетия вышла замуж за полковника Андрея Федоровича Петрова, также служившего певчим при дворе Елизаветы Петровны. Вероятно, и Андрей, и Ксения были представлены императрице. Андрей пел в придворном церковном хоре. Согласно свидетельствам, Андрей и Ксения сохраняли в браке девство, а их отношения были проникнуты глубоким взаимным уважением и дружбой. После того как супруг скоропостижно скончался во время эпидемии, безутешная вдова надела на себя одежду мужа и стала настаивать, чтобы все называли ее Андреем Федоровичем. На следующий день после его смерти она сказала окружающим: «Андрей Федорович не умер… Умерла Ксения Григорьевна, а Андрей Федорович здесь перед вами, он жив и будет жив еще долго, будет жить вечно»[283]. На похороны Ксения полностью облачилась в платье покойного. На собственное имя вдова перестала отзываться, сердилась, когда ее называли Ксенией: «Не троньте покойницу, что она вам сделала, прости, Господи!»[284] Не обращая внимания на жалобы родни мужа, раздала все, что унаследовала от него, и стала жить на улице, а всю полученную милостыню отдавала другим нищим. Она также прославилась даром прозорливости и нередко давала советы обездоленным вдовам.

Нарратив жития святой Ксении определил описание, данное Ольгой Флоренской их с Александром творческому союзу как такому, в основе которого лежит страх перед чрезмерно узким самоопределением[285]. Когда одежда покойного мужа окончательно обветшала от проведенных на улице суровых петербургских зим, Ксения вновь начала говорить о себе в женском роде, однако по-прежнему называла себя Андреем Федоровичем, а знакомые, встречая ее, уже по привычке обращались к ней по имени мужа[286]. На склоне лет вдова отказалась от одежды, в точности повторяющей мужнину военную форму, ограничившись платьем и платком соответствующих цветов. Один из самых интересных аспектов этой истории — отказ Ксении от женской идентичности в пользу мужской с последующим компромиссом, причем возвращение женского статуса соединилось у святой с необратимо изменившимся после смерти супруга самоощущением. В определенном смысле жизнь святой блаженной Ксении — это история об андрогинности, понятой как этически обусловленная самоотверженность, утрата сконструированной идентичности путем самоотождествления с Другим без полной утраты собственной личности. Переодевание Ксении становится актом расширения возможностей (empowerment), успешного лавирования среди разных сконструированных идентичностей. Подобно наследнику мужского пола, она распоряжается наследством по своему усмотрению, а настойчивое стремление носить мужнину военную форму позволяет предположить, что вдова понимает связанный с такой одеждой символизм власти. Еще один важный момент жития святой Ксении — тот факт, что об Андрее сама она говорит «осиротел»[287], словно ее отношение к нему было не только дружеским и «братским» (по меткому определению одного комментатора [1891][288]), но и материнским, а все происходившее с ним живо отзывалось в ее душе. В ней Андрей воскресает, а к ее идентичности как бы присоединяются ипостаси матери и брата. Как объясняет литературовед Мария Виролайнен, если до Серебряного века в русской литературе такое «дробление личности» считалось вполне допустимым, то впоследствии, у Блока и Белого, подобная «собственная множественность», не растворяющаяся в «абсолютной уникальности» творца, стала восприниматься сугубо отрицательно, как проявление «шизофренического „Я“»[289].

Ассоциация «собственной множественности» или потенциально «многоипостасной» личности с фигурой святой Ксении созвучна «Митькам» и творческому тандему Флоренских в трояком отношении. Во-первых, в житии святой воплощены намеренный отказ от собственной личности и самоотождествление с несчастными, обездоленными: так и «Митьки» сторонятся любых проявлений власти и агрессии, стараясь общаться с теми, кто придерживается тех же принципов и образа жизни. Тяготение «Митьков» к представителям маргинальных социальных слоев перекликается с подробностями жития святой Ксении; особенно ярко эта параллель проявляется в стихах Ольги Флоренской о Петербурге. Духовный центр города связан в ее поэзии не с величественными имперскими зданиями, а с обшарпанными дворами, кладбищами и барахолками, главные завсегдатаи которых — бедняки. Именно в таком ключе Флоренская комментирует свое стихотворение «Утро»: в нем описывается Владимирская площадь, где «вокруг церковной ограды торгуют барахлом разные маргинальные личности». Стихотворение заканчивается восклицанием: «До чего же легко / в сослагательном / жить наклоненье / и считать, что алмазы / рождаются только / в говне!» На авторской иллюстрации к стихотворению, словно с целью подчеркнуть второстепенность городской архитектуры, шпиль барочного храма уступает размерами руке, гладящей бродячую кошку[290]. Во-вторых, образ святой, которая в прямом смысле занимает место своего мужа, надевая его мундир и распоряжаясь наследством по своему усмотрению, оказывается созвучен «митьковскому» увлечению ролевыми играми и карнавальными перевертышами, а также пронизывающему союз Флоренских духу соревновательности, который выливается в параллельные проекты, например созданные каждым из супругов пейзажные серии, изображающие итальянскую коммуну Роккасекка. Карнавальное переворачивание мира включает переодевание в одежду противоположного пола не только для Ольги Флоренской, но и для «митьков»-мужчин, обладающих многими традиционно «женскими» качествами. В-третьих, эксцентричное поведение святой Ксении: ее необычная речь, страстная приверженность простоте, доходящая до почти комической крайности, — соответствует традиции юродства, играющей важную роль в русском православии. «Митьки» намеренно следуют этой традиции; примером может послужить выполненная Александром Флоренским серия открыток с видами разных городов, выполненных в примитивистской манере и с полушутливой интонацией. В этом нет стеба или издевательства, но есть ироническое отношение ко всему официальному и рекламному.

Впрочем, святую Ксению и «Митьков» роднит еще одна вещь. Ксения — небесная покровительница Петербурга, подчеркивающая, что душа города пребывает не в коридорах власти, а среди обездоленных; в свою очередь, «Митьки» воплощают собой ту сторону петербургского символизма, что сосредоточивается на отказе от всего привилегированного и престижного. В одном стихотворении Роальда Мандельштама (единственного серьезного автора «арефьевского» круга, который оказал важное влияние на «Митьков» еще на раннем этапе их развития) Петербург назван «кораблем, над которым сомкнулась вода», а его дороги сравниваются с «тенетами», причем поэт обращается к ним с неожиданным упоением: «О, ночные пути в никуда!» Поэзия Флоренской с ее мерцающими картинами городских недр многим обязана Роальду Мандельштаму с его «бодлеровскими» размышлениями о сладостной ленинградской бесприютности; кроме того, произведения обоих авторов во многом перекликаются с записками маркиза де Кюстина, описавшего Петербург как царство гнетущих монументов, похожее скорее на кладбище, нежели на обитаемый город[291]. Однако в поэзии Мандельштама присутствуют и маскулинные обертоны в духе солипсической удали Маяковского, начисто отсутствующие в стихах Ольги Флоренской, зато ощутимые в пародийной шутливости Шагина и Шинкарева. В мелодраматическом стихотворении Мандельштама «Мрачный гость» друзья поэта — «бродяги, пьяницы и воры» — выступают «героями мифов»; голос самого поэта «зычен, прям и груб», а его песни «не для жен». Конечно же, социальная и политическая атмосфера, царящая в мире «арефьевцев» (не говоря обо всей эпохе), гораздо строже и мрачнее «митьковской», о чем наглядно свидетельствуют сцены домашнего насилия и эпизоды уличного бандитизма на картинах самого Арефьева. Тот факт, что многие из таких семейных сцен разыгрываются между супругами, лишний раз подчеркивает, что Арефьев рассматривал отношения между полами как нечто глубоко испорченное, нравственно ущербное. «Митьки» же в своих произведениях, литературных и изобразительных, стремятся преобразить этот мрачный взгляд на вражду полов, подчас даже переосмысляя идеи мужественности и женственности путем отрыва их от традиционных представлений, от диктуемых гендером социальных ролей.

Во всем творчестве Флоренских указанный интерес к изображению вражды между мужчинами и женщинами вообще и токсичной маскулинности в частности нигде не проявляется так ярко, как в замечательном тканевом коллаже Ольги «Синяя Борода» (илл. 23). Ольга создала его в 1992 году, когда «Митьки» находились на пике популярности. Коллаж выполнен с большим вниманием ко всем деталям сказки Шарля Перро. Синяя Борода занес нож, чтобы зарезать жену, обнаружившую подземелье с телами своих предшественниц. Волшебный ключ, оброненный ею на пол, испачкан несмываемой кровью других женщин, чьи тела окружают ее и Синюю Бороду наподобие гротескной свадебной арки. Композиция объединяет в себе разные моменты повествования, так что ключ изображается дважды: первый — чистый, без пятен крови (он вырезан из той же желтой ткани, что и нож в руке Синей Бороды), второй — красный, из той же ткани, что и грудь жены. Ее фигура с руками и грудью, вырезанными по отдельности, намекает на возможное расчленение. Защитный жест жены, прикрывающей пах, и фаллическая форма обоих ключей (а также общность цвета чистого ключа и ножа Синей Бороды) ярко подчеркивают мотив сексуального насилия, составляющего подтекст произведения французского сказочника. Благодаря формату полотна размеры фигур опасно приближаются к натуральной величине, словно мы с небольшого расстояния наблюдаем сквозь окно за домом, где вот-вот произойдет нечто чудовищное. И даже утешительное знание, что братья жены скоро ворвутся в комнату и спасут ее, отходит на второй план из-за живости изображения. Перед нами откровенный рассказ о дисфункциональных отношениях, подобных тем, какие мы уже видели на картинах Арефьева и о каких читали в поэзии Роальда Мандельштама, оказавшей столь сильное влияние на стихи самой Ольги. Фирменная палитра «Митьков» — белый и оттенки голубого — в этой композиции не используется, словно художница желает подчеркнуть отсутствие всякой связи между кросс-гендерной открытостью, характерной для расцвета «митьковского» творчества, и изображаемым миром гендерного насилия.

Тем не менее при обсуждении шинкаревского анекдота про тонущую женщину, которую «митек» оказывается не в состоянии спасти (претекстом этой истории служит легенда о Стеньке Разине, кинувшем княжну за борт в угоду соратникам и для подтверждения собственной мужественности), мы могли убедиться, что основной «митьковский» нарратив не только не отрицает виктимизации женщин, но и признает непригодность собственной примитивистской наивной утопии для полноценного освещения соответствующей проблемы. Это свидетельствует о поразительном уровне осознанности и саморефлексии относительно определенных черт традиционной культуры. Отношения между полами становятся в творчестве «Митьков» мерилом социальных отношений вообще. Показательно в этом отношении, что позы обеих фигур, использованные Ольгой в «Синей Бороде», спустя три года повторяются в их с Александром совместной гравюре «Dwa druga Goethe & Schiller (wmeste stojat)», созданной в ходе группового семинара в Веймаре. Записывая русские слова немецкими буквами, Флоренские проводят параллель между знаменитой дружбой двух немецких поэтов, непростой и полной соперничества, и собственными рабочими отношениями, причем на титульном листе вместо немецкой «w» употреблена буква «b», хотя надпись сделана латиницей: «Olga & Alexander Florenskije, bmeste». Как и в шинкаревских «Митьках» (1985), в творчестве Флоренских мы видим пример групповой идентичности, которая включает в себя несогласие и несовместимость как важные составляющие страстного нарратива. Сбивающее с толку сочетание разных алфавитов передает всю трудность обретения общего языка даже среди ближайших соратников.

Отсюда видно, что межличностные отношения — общение как таковое, сознание, не ограниченное границами гендера и прочих форм человеческого разнообразия, — составляют ядро союза Флоренских, который представляет собой и сложно устроенное художественно-социальное объединение, и «торговую марку». Творчество четы — и как отдельной команды, и как части «Митьков» — позволяет говорить об авторстве как о результате взаимодействия художников с большим рынком и в то же время друг с другом. Ольга и Александр признают «митьковский» эксперимент по созданию живой пародии на сталинский культ личности (Шинкарев отмечает в связи с этим стремление группы не только любить простой народ, но и пользоваться его уважением[292]), делая акцент на «множественном авторстве», которое Борис Гройс обнаруживает в любой курируемой (а не только групповой) выставке:

Традиционное суверенное авторство индивидуального художника фактически исчезло, так что протестовать против авторства особого смысла больше нет. Оказавшись на выставке искусства, мы имеем дело с множественным авторством. И в самом деле, на любой экспозиции демонстрируются работы, отобранные одним или несколькими художниками (из собственных произведений или из множества редимейдов). Эти объекты затем проходят дальнейший отбор кураторами — таким образом, число людей, задействованных в «авторстве» того или иного произведения, все увеличивается. В добавление к этому сами кураторы были отобраны финансирующими их грантодателями, фондами или организациями, которые, в свою очередь, также оказываются вовлеченными в авторский процесс[293].

Если принять во внимания практическую сторону творчества и степень сотрудничества, можно сказать, что деятельность Ольги и Александра с конца 1990-х годов до настоящего времени оказывается все более созвучна очерченной Гройсом концепции множественного авторства. Становится все труднее вычленить индивидуальный творческий вклад одного из супругов, словно любой крупный проект (например, мультимедийная инсталляция 2006 года «Русский трофей») мыслим для них лишь в качестве совместной работы.

Эта впечатляющая оппозиция сотрудничества и индивидуального творчества приобретает несколько неоднозначный характер в тех случаях, когда самостоятельные работы каждого из супругов демонстрируются на общей выставке. Нас совсем не удивляет, что в их «раздельном» творчестве, будь то созданная в 2014 году серия Ольги «Классическая смерть» (отражающая «почти эротический экстаз» классических авторов при столкновении с темой насильственной смерти)[294] или выполненные Александром в примитивистском стиле портреты Ольги и друзей из Петербурга и Грузии (модели практически лишены возраста, а их лица и позы выражают безмятежность), а также его многочисленные «азбуки», посвященные забытым и малоизвестным зданиям таких крупных городов, как Санкт-Петербург, Нью-Йорк, Иерусалим и Париж (2011–2015), на первый план выходят тяга к увековечению и сосредоточенность на архитектурных развалинах как зримом воплощении человеческой смертности.

Вместо мира, чья история стирается под натиском неолиберализма и глобализма, Ольга и Александр демонстрируют нам картины старины, в контексте которых современность вынуждена заявлять о себе в полный голос, если хочет быть услышанной среди всех этих исторических артефактов и архитектурных ансамблей, которые по-прежнему кажутся обитаемыми и вполне пригодными к использованию, словно романтизированные римские руины на картинах Юбера Робера. Флоренские исходят здесь из идеи, что промежуточные экзистенциальные состояния — предмет скорее для индивидуального творчества, чем для коллективного проекта. И наоборот, совместная выставка Флоренских «Русский трофей» (включающая в себя макеты известных петербургских зданий, созданные с использованием деталей антикварных машин) отличается внушительностью и монументальностью, нехарактерными для рисунков, коллажей и картин обоих супругов последнего времени.

И все-таки даже здесь речь идет о точке зрения, разделяемой обоими художниками, — или, во всяком случае, о некоем достигнутом консенсусе, а значит, о единстве взглядов в вопросе о необходимости так или иначе «компенсировать» индивидуальное творчество: оба стремятся расширить его возможности через выход в некое промежуточное пространство. Это пространство служит своеобразной нишей, заранее определенным руслом или колеей, позволяя отдельно взятому художнику освободиться от гнетущей чужой близости. Полагая, что индивидуальное творчество бывает плодотворнее всего тогда, когда контрапунктом к нему выступает сотрудничество (зримо воплощенное в общей мастерской), Флоренские выдвигают архетип индивидуального творца, напоминающий о фуколдианской генеалогии субъекта, который познает себя отдельно от своего социального окружения: автономия личности не является априорной реальностью, ее следует «понимать одновременно» как совокупность «форм деятельности и мышления», которые «дают ключ к пониманию коррелятивного конституирования субъекта и объекта»[295]. В контексте художественного труда такое «фуколдианское» представление Флоренских о личном пространстве художника как о парадоксальным образом диктуемой зоне свободы — своеобразной тюрьме, дающей иллюзию свободы действий, — напоминает о некоторых характерных советских коллективистских концепциях послевоенного времени, в частности о выдвинутой Антоном Макаренко теории «целеустремленного комплекса личностей, организованных, обладающих органами коллектива». Этот комплекс подобен брюшине, удерживающей внутренности политического тела. Идеи Макаренко играли важную роль в советской педагогике начиная с 1930-х годов и кончая эпохой перестройки и гласности; особое внимание педагог уделял созданию школ, в которых коллективистские чувства прививались детям с самого раннего возраста. По мнению Макаренко, воспитанные таким образом люди жили бы в отношениях «разумной зависимости»[296]. В своих работах Флоренские сознательно или невольно создают парный портрет художников, которые творят в одном и том же пространстве, каждый за своим мольбертом или чертежным столом, буквально задевая друг друга локтями; их профессиональные жизни протекают бок о бок. Описывая свое партнерство в автобиографических сочинениях, сопроводительных текстах для выставок и (в случае Ольги) стихах, Флоренские выдвигают на передний план свой идеал группового авторства, одновременно подчеркивая необходимость его расширения и переосмысления. По их мнению, задачи такого авторства нельзя ограничивать одним лишь «заземлением» творческой энергии индивидуальных творцов.

Во всем корпусе литературных и изобразительных произведений Флоренских прослеживается движение от плодотворной и взаимовыгодной ситуации двух художников, живущих вместе и отображающих в творчестве собственный образ жизни, к драматическому развитию условно единого бренда «Флоренские». Это видно по личным страницам Ольги и Александра в сети «Facebook». Хотя они не ведут общего аккаунта, посвященного «О & А Флоренским», их собственные отдельные страницы содержат многочисленные перекрестные ссылки на произведения друг друга, на работы и личную страницу их дочери Кати, а также упоминания общей «торговой марки». Для нас тут важнее всего тот факт, что каждая страница напоминает виртуальный выставочный зал, где каждому проекту отведен свой «альбом», нередко содержащий подписи, похожие на музейные таблички, например Ольгин «Фонтан в Рокасеке. Сентябрь 2016. Бумага. Акрил. 15 x 20 см» из альбома «Сентябрь в Рокасеке» или портрет из серии Александра «Грузинские красавицы» с подписью «Этер К. хм. 24 x 30. 2015»[297]. Страницы в социальной сети явно заменяют Флоренским персональные сайты и во многом напоминают выставочные пространства. Каждый альбом превращается в каталог (некоторые даже снабжены кратким авторским комментарием, заменяющим буклет выставки), а обсуждения целых альбомов и отдельных изображений эквивалентны книгам отзывов, какие имеются во многих музеях и галереях. Эти страницы выступают хроникой изменений, происходящих с владельцами. При этом оба размещают у себя и совместные проекты, словно желая подчеркнуть, что каждый из них причастен к общему именному «бренду», однако в то же время занимает свою неповторимую стилистическую и медийную нишу, не совпадающую с нишей партнера.

Подобно британским художникам Гилберту и Джорджу (Gilbert & George), Флоренские используют для своего совместного творчества «корпоративное» название. Участники обоих творческих дуэтов полагают, что для арт-коллектива, в отличие от отдельно взятого художника, название особенно важно. Почему дело обстоит именно так? Возможно, сама идея совместного творчества по некоей таинственной причине подразумевает подчинение одной воли другой, поглощение одной творческой индивидуальности другой либо создание корпоративного единства («О & А Флоренские» как единое лицо), растворяющего в себе отдельные голоса. В этом отношении важно, что первый совместный проект Флоренских, серия коллажей «Джаз. Подражание Матиссу», подразумевал подход к чужому произведению как к найденному объекту[298]. Хотя серия позиционируется как выполненная в соавторстве, очевиден тот факт, что та или иная работа по преимуществу создана кем-то одним из супругов. Подчеркнутая стилистическая индивидуальность не мешает совместному творчеству. И хотя партнерские отношения «О & А», каждый из которых обладает узнаваемым стилем, отличаются в этом смысле от союза Гилберта и Джорджа, у обоих дуэтов есть и общая черта — напряжение, возникающее между коллективным началом и публичными отзывами о самих себе как об индивидуалистах. Отвечая в 2004 году на один из вопросов интервьюера, Джордж определил либерализм как такое положение дел, при котором «индивиду проще преуспеть, когда наши свободы защищены, когда люди не обращают внимания на все эти знаки, запрещающие нам думать о том, о чем никто не думал до нас»[299]. Но как могут убежденные индивидуалисты успешно работать в коллективе? Одинаковые костюмы в консервативном стиле, в которых Гилберт и Джордж приходят на открытие выставок и позируют для фотографий на фоне своих композиций и инсталляций, равно как и открытое «воровство» Ольгой и Александром произведений друг друга, дополнительно осложняют указанную проблему декларируемого индивидуализма.

В качестве примера такого «присвоения» можно привести подпись Александра рядом с работой Ольги «Икарушка» (проект «Митьковская азбука») в книге Флоренских «Движение в сторону книги» (2002). В свою очередь, Ольга в своем мультипликационном фильме «Рассказ о чуде из чудес», выполненном в технике глиняной анимации и представляющем собой пересказ «Левши» Николая Лескова в «стимпанковском» стиле, свободно использует стилизованные работы супруга. Особо важным для обоих художников оказывается наследие российского конструктивизма. Персонажи мультфильма Ольги, эти увлеченные изобретатели, которые и сами претерпевают физические превращения, заставляют вспомнить о словах Варвары Степановой, писавшей в 1920 году, что «человек не может жить без чуда». По своей природе человек «живет полной жизнью тогда, когда изобретает, открывает, производит опыты». В программном очерке «Конструктивизм», написанном год спустя, Степанова утверждает, что «революционно-разрушительная деятельность, обнажившая искусство до основных его элементов, дала сдвиги в сознании работников искусства». В результате этих сдвигов художники осознали необходимость «оформления новой идеологии в конструктивизме»[300]. Флоренские словно дают понять, что сотрудничество по самой своей природе обязательно подразумевает акты апроприации и перекомпоновки элементов, заимствованных у кого-то другого, будь то собственный партнер или бездонная сокровищница мировой материальной культуры.

Впрочем, в последнее время предлагаемая Флоренскими концепция коллективного авторства приобрела бóльшую внутреннюю разветвленность. Особенно ярко эта творческая дифференциация проявилась в их выставке «Сделано в Черногории», которая прошла в петербургской «Name Gallery» в марте — апреле 2017 года под руководством Марата Гельмана. На странице галереи в сети «Facebook» Гельман написал о своей классификации Флоренских: «Саша и Оля — изобретательные, создатели мира и миров. Саша — живописец без кавычек. Оля — видит все и все может. Катя — игрок. Собиратель пазлов, но играть хочет наверняка»[301]. Вот как реагирует на выставку черногорский куратор Петар Чукович: «О чем на самом деле идет речь в черногорских опусах Александра, Ольги и Кати Флоренских…? Эти серии позволяют ответить на вопрос сами о себе <…> только когда мы рассматриваем искусство всех трех художников как единое целое, ответ на заданный вопрос может быть полноценным»[302]. Можно предположить, что комментарии Гельмана и Чуковича во многом отражают самопрезентацию Флоренских в социальных сетях. Одновременно с «черногорскими» работами Александр разместил на своей странице серию рисунков из Роккасекки (город и коммуна на западном побережье Центральной Италии), сильно отличающихся тематикой и техникой от созданных там же произведений жены. На рисунках Ольги, выполненных акриловыми красками в «гуашевой» манере, изображены безмятежные виды на гавань и замок Роккасекки с вкраплениями немногочисленных прохожих (иногда самой художницы), напоминающие изображения на изразцах XVII–XVIII веков. Посвященные тем же местам работы Александра состоят из минималистических карандашных портретов и живописных пейзажей с окутанными туманом лодками.

Разумеется, в контексте арт-мира вопрос «бренда» не ограничивается одним лишь созданием знака, обозначающего «фирменную» продукцию во всем ее разнообразии. «Бренд», означающий целую арт-группу, еще и подчеркивает идею столкновения несовместимых, казалось бы, идентичностей: так, в случае Гилберта и Джорджа «квир»-идентичность входит в противоречие со вполне конвенциональным видом двух художников, позирующих на фоне витражей с откровенными изображениями однополой любви в Англии со времен Тэтчер до наших дней. В случае же с Флоренскими симулякр семейного дела, имеющего, как и у Гилберта и Джорджа, «вывеску», словно у бухгалтерской фирмы в прежние времена, контрастирует с постоянными напоминаниями о взаимной независимости мужчины и женщины, составляющих эту пару. Первым идет инициал жены. Порядок букв создает инверсию, обман ожиданий: в данном случае альфа следует за омегой. «О & А Флоренские» — это прежде всего объединение разных творческих идентичностей, союз двух художников, которые посредством разных художественных медиумов экспериментируют с тем, что Джудит Батлер, рассуждая о социальной сконструированности гендерных норм, называет пользой «воображения как одной из составляющих артикуляции возможного»[303]. В смешении гендерных норм Батлер усматривает своего рода возрождение гендера как социального конструкта:

Дистанция между гендером и его конкретными проявлениями, воспринимаемыми как нечто естественное, равносильна дистанции между нормой и ее воплощениями. <…> Норма сохраняется как таковая лишь постольку, поскольку реализуется в социальной практике, заново утверждается и подвергается повторной институционализации в контексте повседневных социальных ритуалов телесной жизни и посредством таковых. Норма не обладает независимым онтологическим статусом, однако ее нелегко свести к ее конкретным воплощениям; она (вос)производится путем собственного воплощения, через попытки к ней приблизиться и при помощи идеализированных представлений, возникающих в результате таких попыток[304].

В современном творчестве «О & А Флоренских» с особой силой проявляется обостренное сознание биополитических аспектов сотрудничества в сфере неофициального искусства. В условиях постсоветской России, изжившей, казалось бы, официальное различение разрешенного и «неподцензурного» искусства, Флоренские стремятся сохранять и поддерживать концепцию последнего. Неофициальное искусство переосмысляется ими как разворачиваемый в серии материальных арт-объектов дискурс, как рабочее пространство, которое, соединяя в себе самые разные (в гендерном и других отношениях) идентичности, перерабатывает их в многослойный, тщательно подготовленный фундамент для бесконечного строительства. Уже на раннем этапе своей деятельности, во времена «неподцензурных» групповых выставок и работы над самиздатским выпуском шинкаревского манифеста, в период своего расцвета в качестве не только арт-группы, но и движения, «Митьки» выдвинули на первый план проблему коллективного труда художников — непохожих, имеющих творческие разногласия; сама идея коллективного творческого труда представала в их изображении чем-то неустойчивым, полным диалектических противоречий. Уже в 1980 году Ольга Флоренская вошла в состав группы из четырех «неподцензурных» поэтов, которые назвали себя «Ассоциацией непримкнувших». В их энергичном групповом манифесте (который распространялся в самиздатских печатных копиях) утверждается профетический характер поэзии как искусства, способного преодолевать разрыв между словом и образом. Согласно манифесту, поэзия может принимать на себя эту функцию воображения возможных экзистенциальных режимов лишь при условии избегания банальных, «устойчивых» образов[305]. В своих стихах и рисунках Ольга Флоренская демонстрирует живой интерес к тому, что можно определить как футуристическую версию русского акмеизма, в которой скрупулезное стремление к «прозрачной ясности» поэтического языка сочетается со вкусом к импровизации. Относящиеся к тому раннему периоду размышления Ольги о, так сказать, мультимедийном потенциале свободной поэтической речи как формы перцептуального экспериментирования, объединяющего звук, цвет и пространство, дополняют выдвинутую Батлер концепцию норм как архетипов, действенность которых не определяется фактом завершенности или небрежности, созданности или сконструированности.

Отчетливо экфрастическая поэзия Ольги 1980-х годов, на которые пришлось становление «Митьков» как арт-группы, содержит явный проект обновления языка посредством усиления визуального и кинестетического аспектов, подчас достигаемого сменой масок (в частности, гендерных), которые надевает рассказчик[306]. В сатирическом, полном сниженной лексики стихотворении о «Митьках» «Рэп-рояль» (1992; название также комически отсылает к жанру «piano rap», то есть зачитыванию текста в стиле рэп под фортепианный аккомпанемент) Ольга подчеркивает свойственные членам группы невоспитанность и эгоизм, не укладывающиеся в идеал асексуального содружества[307]. Обнаруживая сильное влияние Цветаевой (особенно ярким примером которого служит широкое использование анжамбеманов, означающих либо преграду на пути «я», либо своевольное самоутверждение наперекор всему), Ольга избирает игровой, эмпирический подход к гендерным категориям. В ее стихах выходит на поверхность то, что исследовательница-цветаевед Сибелан Форрестер считает следствием взгляда на собственное творчество как на проявление гордыни. Поэтесса, пишет Форрестер, признает факт своей исключенности «по гендерному признаку из легитимной поэтической традиции» и разыгрывает роль самозванки, претендующей на «трон» литературного канона[308]. Начальная и заключительные строфы стихотворения Цветаевой «Двое» (1924) служат яркой иллюстрацией к пониманию гендера как социального конструкта, как лингвистического артефакта, зафиксированного в том или ином нарративе или мифе. Поэт предлагает читателю «назвать звук созвучней», чем имена гомеровских персонажей Елены и Ахиллеса. «Да, хаосу вразрез / построен на созвучьях / мир…», но двое, о которых идет речь, составляют «разрозненную пару», подобно разделенной паре обуви.

Опираясь на цветаевский проект создания целого спектра женских — и не только — масок (отмеченный интересом к мифопоэтическим нарративам и театрализованной риторике поэтов-современников мужского пола, в частности Маяковского и Хлебникова), Ольга широко использует звук — Цветаева в своем стихотворении метонимически называет его «сном кифары» (которой лишь мерещится звучание голоса) — в качестве лаборатории, позволяющей создавать новые модальности. Если принять во внимание такую сосредоточенность на создании множества возможных идентичностей в рамках одного и того же художественного поля, неудивительно, что «О & А Флоренские», комментируя свою мультимедийную инсталляцию «Внутренние помещения» (2015), описывают ее как «вольную (на основе малочисленных отрывочных свидетельств) реконструкцию общедоступного кабинета редкостей, существовавшего в Санкт-Петербурге в конце XIX века»[309]. Создание воображаемого пространства подразумевает идею такого сознания, которое начинается с понимания всей хрупкости предмета, с того, что Ольга (в тексте к выставке «Таксидермия») называет «маниакальной страстью к совершенствованию Божьего мира» путем создания чучел, бутафорских моделей, чей яркий облик ставит ребром неудобный вопрос о невзрачности всего живого и настоящего. Здесь уместно обратиться к идеям таких исследовательниц-феминисток, как Сандра Бартки, писавшая в 1990 году, что «феминистическое сознание — это осознание виктимизации [курсив оригинала]»[310]. Наши идентичности и наше их осознание принципиальным образом основываются на нашем представлении о них как об объектах желания привилегированной публики.

С точки зрения исследования совместного труда, а также возможной (само)виктимизации художников наиболее красноречивым во всем творчестве Флоренских примером служит целый ряд текстов и изображений, предоставленных ими для иллюстрированного издания стихов Олега Григорьева. По меткому определению их общего современника, художника Олега Фронтинского, Григорьев переплавлял впечатления от самых неприглядных, «помоечных» вещей в афористическую поэзию «сначала детских стихов, которые читались и детьми и взрослыми, а потом — недетских, в которых преобладала тема социалистического абсурда и алкогольного героизма»[311]. Одна из иллюстраций к собранию, выполненных Александром, передает как его впечатление от григорьевской поэзии, мрачной и мизантропической, заметно повлиявшей на «митьковскую» субкультуру (особенно на шагинские стихи об Икарушке), так и собственно содержание иллюстрируемого стихотворения:

Мазохисту на лавке

Втыкали дети булавки.

Не от тоски, не от шалости,

А втыкали от жалости[312].

Очевидное преуменьшение детского садизма ставится, в свою очередь, под вопрос имплицитным созвучием «жало» — «жалость»: возникает игра слов, подразумевающая переплетение жестокости с милосердием и так и не получающая однозначного толкования.

Александр иллюстрирует стихотворение нарочито грубым, лубочным рисунком тушью. Тот факт, что одним из детей, удовлетворяющих просьбу взрослого мазохиста, выступает юный курсант военно-морского училища, намекает на культовую «митьковскую» фигуру моряка, чьи представления о помощи ближнему, в сущности, наивны (илл. 24). Гораздо легче сосредоточиться на разрекламированном «митьковском» имидже веселого, миролюбивого братства, нежели подмечать жестокий абсурд, на котором основаны многие произведения группы. Так, например, Шинкарев цитирует в своей книге детское двустишие, возникшее в среде ленинградского андеграунда конца 1970-х — начала 1980-х годов. В этих строках, созвучных поэзии Григорьева, говорится о внезапной человеческой смерти:

Шла машина грузовая —

Эх! Да задавила Николая[313].

Сочетая своеобразный жестокий бестиарий с социальной сатирой, детская поэзия Григорьева по меньшей мере на тридцать лет опередила детские стихи-«страшилки» английской поэтессы Фриды Хьюз. Но в чем смысл такой сосредоточенности на всевозможных ужасах?

Хотя не существует, пожалуй, какого-либо единственного ответа на этот вопрос, одно возможное объяснение в произведениях Ольги и Александра, имеющих отношение к стихам Григорьева, найти все-таки можно. В короткой мемуарной заметке, опубликованной в приложении к уже упомянутому изданию поэзии Григорьева, Ольга вспоминает, как они с пятилетней дочерью Катей однажды столкнулись с поэтом в коридоре. Зная, что дочь знает наизусть многие его стихи, публиковавшиеся исключительно в самиздате, Ольга сказала: «Вот, Катя, перед тобой живой великий поэт Олег Григорьев, это он написал „дети кидали друг в друга поленья…“». Вместо ответа Катя бросилась к поэту, отличавшемуся хрупким сложением, на шею и повисла на нем. «Мы испугались, что Катька как-нибудь его ушибет. Долго отрывали ребенка, объясняя, что великим писателям нельзя поднимать такие тяжести. Олег стоял неподвижно и испуганно улыбался, а Катя прочла ему с выражением: „Мазохисту на лавке втыкали дети булавки…“»[314]. Как из рассказа Ольги, так и из иллюстрации Александра мы видим, что даже в коллективном сознании такой сплоченной группы, как «Митьки», есть место чувству страха. Когда члены субкультуры близки настолько, что даже их дети наизусть помнят тексты, написанные друзьями родителей, то причинить другому зло можно так же легко, как и сделать добро. Взамен указанной парадигмы Флоренские, как бы протестуя против тотальной коллективизации «Митьков», выдвигают другую, парадоксальную, которую можно назвать относительной автономией. Именно такая модель и лежит в основе союза самих «О & А Флоренских». Пожалуй, именно она обеспечивает функциональность творческого партнерства супругов или друзей, будь то сами Флоренские или же «мерцающие близнецы» Шагин и Шинкарев.

Особое понимание обоими Флоренскими арт-коллектива как хрупкого объединения разнородных ячеек, сети элементов, диверсифицированных по своим функциям, во многом представляет собой расширение «митьковской» эстетики коллективного действия. От идеи внутригрупповой однородности Флоренские переходят к абсурдистской, внутренне разнородной творческой деятельности ad hoc, осуществляемой в условиях окружающего враждебного мира. «Митьки»-писатели: Тихомиров, Шинкарев, Михаил Сапего и сама Ольга Флоренская — склонны рассматривать коллективное творчество как противоречащее человеческой природе, а успешную деятельность коллективов, растворяющих в себе отдельные художнические индивидуальности, как нечто чудесное и вместе с тем страшное.

В 2011 году «митек» Виктор Тихомиров назвал наивность «основной чертой» русского народа, связав это обстоятельство с условиями жизни крестьян при самодержавии. Тихомиров пишет, что «наивному человеку легко внушить», ибо у него «легко отнять жизнь, поскольку он до последнего мига будет надеяться, что у хитреца проснется совесть». Впрочем, у наивности есть и свои положительные стороны: «только наивный человек всю жизнь сохраняет черты малого ребенка, то есть ангельские, божественные»[315]. В «Конце митьков» (2008) Шинкарев саркастически отмечает нездоровую атмосферу цинизма и немилосердной гиперконкуренции, царившую во многих постмодернистских арт-коллективах конца 1980-х — начала 1990-х годов[316]. Творчество же Флоренских напоминает нам обо всех тех богатых возможностях, которые можно парадоксальным образом определить как милосердную гиперконкуренцию, о сценарии ветвления, с почти маниакальной частотой сменяемого новым слиянием разных идентичностей. Памятуя о продуктивной гройсовской концепции «множественного авторства», а также о не менее ценных соображениях Битова, который рассматривает «Митьков» вообще и Флоренских в частности как примеры интимных (или даже «инцестуальных») коллективов, дифференцированных в силу внутреннего разнообразия, можно, пожалуй, описать творчество четы через модель относительной автономии, которую редко применяют для описания групповой идентичности. Последнюю чаще связывают, выражаясь словами Делеза и Гваттари из работы «Капитализм и шизофрения. Анти-Эдип», с пугающей деперсонализацией, при которой «групповой фантазм подключается к социусу, обрабатывается им», что в итоге плачевно оканчивается для тех, кто поддался этому фантазму[317]. Искусствовед Любовь Гуревич предложила термин «мозаичность» для описания эстетики остранения, достигаемого благодаря театрализованной эклектичности; по мнению Гуревич, такая эстетика — отличительный признак «неподцензурного» искусства и самиздатской литературы ленинградского андеграунда. Формула Гуревич помогает нам расслышать сатиру, которая не осмеливается говорить напрямую, и разглядеть критику современной реальности, скрытую под пусть живой и яркой, однако искусственной оболочкой. В контексте мозаичного принципа простота может сочетаться с утонченностью, а независимость — со взаимодействием; в результате возникает тяга к «абсурдному и парадоксальному». В сочинениях и картинах Владимира Шинкарева, пишет Гуревич, «дзэн-буддизм аукнулся с авангардизмом, с тем сплавом абсурда и примитивизма, который, как оказалось, и есть особый цветок второй культуры нашего города»[318].

В творчестве Ольги и Александра Флоренских мы видим именно такое расщепленное авторство, охватывающее как диалог между художниками в контексте группы, так и их эстетический и коммерческий обмен с арт-рынком. Более, чем какое-либо произведение «Митьков», созданное за все десятилетие расцвета движения с середины 1980-х по 1990-е годы, творчество Ольги, Александра и их дочери Кати (которая и сама по себе очень талантливая художница; родители считают ее пост-постмодернисткой, притом более «митьковской» по духу, нежели многие ветераны движения) подчеркивает, что коллективное творчество может оказаться успешным лишь тогда, когда в группе наблюдаются элементы дисфункциональности, частичной дисгармонии, определенные рабочие разногласия. Из всех «митьков» именно они наиболее методично исследуют в своем творчестве динамику раздробленного — или «мозаичного» — коллективного авторства. С этой точки зрения все созданное Флоренскими можно расценивать как некое заново открытое малоизвестное повествование о «Митьках», в котором провозглашается Мозаичный Закон, проясняющий положенные в основу движения идеалы. Флоренские предлагают нам поверить в осязаемую материальную реальность многочисленных культурных (а иногда и дорожных) знаков, которые они нам демонстрируют. Подобно тем, кто верит, что все пять первых книг Библии, столь несхожих между собой, написаны Моисеем, мы тоже не склонны допускать, что хоть одно из их произведений, совместное или индивидуальное, могло быть создано кем-то другим, кроме них самих, выступающих в роли разных ипостасей одного и того же автора.

ГЛАВА 5

СЕКС, САТИРА И СЛУЧАЙНОСТЬ: ТВОРЧЕСКИЙ ДНЕВНИК ВИКТОРА ТИХОМИРОВА

Типичный мужской персонаж находится над сексом и вне секса. Его живо интересует многое, от где бы выпить до особенностей неклассической перспективы, но никак не половая активность. Он совсем не аскет, он очень даже гедонист, просто в его кругозоре половые сношения находятся где-то за периферией, не входят в топ-десятку удовольствий. Для него лучшее времяпрепровождение — это «а поговорить?».

Художественный критик Анна Матвеева. Никто не знает про секс (2013)

Гончарова машину изнутри — вовне выгоняет, как дурную кровь. Когда я глазами вижу свой страх, я его не боюсь. <…> У Гончаровой с природой родство <…> Если Гончарова с машиной, орудием порабощения, во вражде, с машиной, природой порабощенной, она в союзе.

Марина Цветаева. Наталья Гончарова. Жизнь и творчество. (1929)

Виктор Тихомиров — чрезвычайно разносторонний художник, мастерски работающий в нескольких видах искусства. Как живописец он обращается к русскому фольклору и сатирической повествовательной традиции лубка; кроме того, он оригинальный кинорежиссер, которому близки кинестетичность и глубокая серьезность Андрея Тарковского и Александра Сокурова (последний — близкий друг Тихомирова и герой одного из снятых им документальных фильмов). В своих политических карикатурах для газеты «Деловой Петербург» Тихомиров опирается на графические условности лубка, отвергаемые им в живописных работах; используя резкие линии и яркие основные цвета, художник изображает нескрываемую глупость и лицемерность как гражданских институтов, так и выступающих от их имени бесчестных общественных деятелей и благотворителей. Очерки, записи на личных страницах художника в сетях «Facebook» и «ВКонтакте», а также периодически появляющиеся статьи для «Делового Петербурга» и других газет северной столицы выдержаны, как отмечает в своем очерке о тихомировской прозе поэт Виктор Кривулин, в стиле увлекательного монолога любознательного «городского гуляки», который развлекает читателей яркими сценками из жизни постсоветского Петербурга, напоминающей представление комедии дель арте[319]. Более того, в каждом из перечисленных жанров Тихомиров задействует удивительное богатство эмоциональных регистров; постоянное балансирование между ними раз за разом приводит к обману читательских или зрительских ожиданий, вызывая у аудитории бесчисленное множество вопросов. Какова же основная идентичность Тихомирова-творца, с успехом работающего с целым рядом художественных медиумов, включая традиционные виды визуального искусства? И есть ли у всего этого впечатляющего спектра тем, затрагиваемых им как в литературном, так и в изобразительном творчестве, некий общий знаменатель? Отвечая на этот вопрос, можно назвать Тихомирова бытописателем социального хаоса — то забавного, то мрачного, то трагического, то полного надежд, боли или метафизической тоски, а подчас и совмещающего разные из перечисленных качеств. Любопытно, что для Тихомирова все эти аффекты не являются взаимоисключающими. Его творчество изменчиво, как Протей, и динамично. По мнению Шинкарева, в нем чувствуется «концентрированная, необходимая, как витамины, радость жизни», а самые бурные, подчас чреватые физическим насилием конфликты Тихомиров изображает так живо и ярко, что даже в них сквозит нечто радостное[320].

Кривулин, Тихомиров и «Митьки», наряду с такими поэтами-экспериментаторами, как Елена Шварц, принадлежат к ведущим деятелям крупнейшего литературного движения без названия, существовавшего в Ленинграде в 1970–1980-е годы. Их можно назвать археологами литературы, так как они заново открыли Атлантиду русского абсурдизма — творчество группы ОБЭРИУ, сложившейся в нестабильную, идеологически пеструю эпоху нэпа (1921–1928). Однако даже в указанном контексте литературной реабилитации Тихомиров занимает совершенно особое место. Более, чем какой-либо другой участник «Митьков», Тихомиров — художник чрезвычайно плодовитый — сосредоточивается на абсурдистских аспектах перформативности при обращении к таким темам, как эротика и сексуальная идентичность. Особенно занимает художника случайная сторона сексуального аффекта и перформативности. В пародийном тексте «Даешь импотенцию!», в начале 2016 года также размещенном на странице Тихомирова в сети «Facebook», отсутствие традиционной перформативной сексуальности приписывается двум, казалось бы, очень разным группам людей. Тихомиров отмечает два любопытных факта: что «все революционные деятели были импотенты, зато и добились своего» и что импотенция также чрезвычайно распространена среди «людей с воображением»[321]. В своем творчестве, литературном и визуальном, Тихомиров проливает свет на малоисследованное соотношение между внешним действием и искусственным, воображаемым миром, внутренне присущее сексуальному аффекту. Здесь мы не встретим и намека на ту идею суррогата, судьбоносной замены, перенаправления, которую имел в виду Фрейд, описывая процесс сублимации в труде «Цивилизация и ее тяготы». Тихомиров не разделяет точку зрения, согласно которой обуздание сексуальности, направление ее в иное русло ведут к росту творческой или политической продуктивности. Две идентичности — творческого работника и политического подстрекателя — он рассматривает как комплементарные, быть может даже однородные, поскольку в основе обеих лежит импровизированный отклик на случайные события. Такая отзывчивость сексуальна по самой своей природе, поскольку предполагает склонность (и ее культивирование) к установлению аффективно-перформативных отношений с людьми и предметами. В творчестве Тихомирова случай — это и сводня, соединяющая влюбленных, и фактор, ускоряющий образование сообществ и движений. Это во многом созвучно предложенному Жилем Делезом пониманию amor fati как любви ко многим, которая лишь маскируется под стремление к единственному исходу или результату: «Ибо есть только одно сочетание граней, соответствующее случайности как таковой, один-единственный способ сочетания всех составляющих (membres) случайности, подобный единству множественного»[322]. В оригинальном художественном мире Тихомирова пересечение случая и сексуальности выступает местом формирования союзов и связей.

Однако произведения Тихомирова наводят и на другую, более тревожную мысль, ведь случай, сталкивающий кого-либо, не всегда оказывается счастливым: он служит не только посредником между влюбленными, но и связующим звеном между тиранами и угнетаемыми сообществами. Памятуя о возможных печальных последствиях пластичного, казалось бы, эротизма человеческих контактов в контексте описываемой Тихомировым социальной сферы, можно отметить точки соприкосновения между его ярким художественным миром и взвешенной научной концепцией Светланы Бойм, которая описывает условную, напоминающую симулякр свободу в своей книге «Другая свобода: альтернативная история идеи» (2010). Связывая представление Ханны Арендт о страстной любви как о «тоталитаризме для двоих» с почерпнутыми из творчества Кьеркегора и Достоевского наблюдениями о случайном — даже при условии свободного выбора — характере идентичности, Бойм прослеживает, как «любовные отношения оборачиваются мини-демократией, просвещенной деспотией, теократией, тиранией, анархией… уничтожая личную автономию обоих влюбленных, сужая их мир». Другой сомнительный исход любви — «возникновение нового, непредсказуемого „третьего пространства“, принципиально несводимого к сумме двух», образование «авантюрной гиперболической математики узлов, кривых, складок, параллельных линий и жизней, пересекающихся лишь по воле случая»[323]. Размышляя о спонтанном характере как сексуального влечения, так и формирования политических групп, Тихомиров отмечает тенденцию к взаимному подчинению, лежащую в основе большинства социальных отношений. Опыт молодой группы или движения, не имеющих лидера (зажатых, если перифразировать Сильвию Плат, в тисках между зрелым сознанием и юношеским ослеплением[324]), впоследствии становится идеалом в контексте своеобразной нарративной этической системы, охватывающей все тихомировское творчество.

Для многих людей, включая автора этих строк, знакомство с книгами, картинами и рисунками Виктора Тихомирова начинается с посещения просторной мансарды, где он обычно работает. Его петербургская мастерская расположена в двух шагах от храма Спаса на Крови, здания в византийском стиле, построенного на месте убийства в 1881 году Александра II. В сущности, организованное народовольцами покушение на императора явилось непосредственной причиной возведения этого собора, в облике которого проявилось сочетание «лоскутного» стиля, характерного для храма Василия Блаженного, с чертами византийской и романской архитектуры, быстро приобретшее популярность и широко использовавшееся при строительстве новых храмов до самой Революции. Словно желая подчеркнуть взрывную силу, заключенную в истории этого района, Тихомиров нередко включает храм Спаса на Крови, каким он виден из окна его мастерской, в свои картины и фильмы. Впрочем, мы, пожалуй, забегаем вперед, слишком спеша принять приглашение, заключенное в некоторых работах художника, как бы предлагающих совершить ментальное путешествие за пределы реального пространства студии. Тихомиров зовет зрителя войти внутрь полотен — при условии, что тот готов задуматься о возможных, если прибегнуть к выражению Светланы Бойм, касательных и не пересекающихся, как правило, «узлах, кривых, складках, параллельных линиях», которые присутствуют на этих картинах социальной жизни. Что видит посетитель, заходя в мастерскую Тихомирова впервые? Глаза у гостя разбегаются: сверкающие разными цветами холсты занимают каждый свободный клочок стен или высятся на полу стопками, прислоненными к мольбертам, книжным полкам и стульям; на столах разложены листы с политическими карикатурами, выполненными яркой пастелью и трансформирующими традиционные мотивы русского фольклора в выразительные картины коррупции; явственно ощущается и книжная культура движения: на видавших виды журнальных столиках, под подушками, нередко прямо под ногами лежат, точно караулящие неосторожного гостя медвежьи капканы, раскрытые книги самого хозяина и его друзей. Разнообразие и изобилие, царящие в этом живом архиве тихомировского творчества, выглядят пугающе и вместе с тем радушно (илл. 25). Внутри мастерской возникает чувство, что Тихомиров избрал социальность главной темой своего творчества, что обмен мнениями, повседневные заботы и хлопоты, вопросы журналистов, коллег, заглянувших в гости друзей — все это с готовностью включается в непрерывный дневник, складывающийся из картин, текстов и фильмов. Эта общительность ярко проявляется в щедрости Тихомирова, не жалеющего своего рабочего времени для гостей, которые, сами того не ведая, становятся участниками, а быть может, и соавторами его проекта, подобно жителям польского штетла из рассказа Исаака Бабеля «Пан Аполек», которые служат «богомазу» Аполеку моделями для католических икон и церковных фресок на евангельские сюжеты. Пока Тихомиров пишет, рисует, вносит поправки, двери его студии остаются открытыми для самых разных посетителей: других художников, актеров, бизнесменов (так, петербургский строительный магнат Вячеслав Заренков, который и сам пишет картины и либретто, спонсировал документальный фильм Тихомирова 2017 года «Андрей Кураев. Прямая речь»), бывших участников ныне распавшейся группы «Митьки». Тихомировские фильмы напоминают многофигурные полотна, захлестываемые возбужденной речью персонажей, каждый из которых говорит с другими и вместе с тем их не слышит. Его фильм «Чапаев-Чапаев» (2014) представляет собой непрерывную цепь столкновений: между белыми и красными на полях сражений Гражданской войны 1917–1922 годов и между не понимающими друг друга мужчинами и женщинами, которые пытаются лавировать между островками принимаемых идентичностей (художник, офицер, ученый, влюбленный, инженер).

Тихомиров возвращает искусство и технологию к тому фундаментальному единству, о котором остроумно писал Вальтер Беньямин в известном эссе о Николае Лескове, а также Владимир Набоков, во многих своих критических работах обращавшийся к технической стороне искусства; в частности, Набоков утверждал, что граница между художественной книгой и научным произведением «не такая четкая, как принято полагать»[325]. Набоковские представления о прикладной научности художественного метода восходят, в свою очередь, к Оскару Уайльду, который в одном из самых знаменитых своих эссе о самодостаточном характере эстетической ценности писал: «Природа столь неудобна. На траве твердо, колко и мокро, и к тому же в ней полно кошмарных черных насекомых. Ведь даже мебель самого посредственного из ремесленников [Уильяма] Морриса удобнее, чем вся Природа вместе взятая» («Упадок искусства лжи»)[326]. Кроме того, творчество Тихомирова проникнуто представлением о работе художника как о такой, которая осуществляется в атмосфере сотрудничества и дружеских бесед, понимаемых не как отвлекающий фактор, а как чрезвычайно эффективное подспорье для выполнения поставленной задачи. В своем очерке 1990-х годов «Русский дизайн» Тихомиров одобрительно отзывается о художниках, которые самостоятельно чинят свои старые инструменты и не копят те, что не подлежат самостоятельной починке: «Человечество, что греха таить, обрастает свалками… Чудесно было бы так усовершенствовать рынок, чтобы любые новые дизайнерские технологии воспринимались устрашающе, а торможение технического прогресса считалось за доблесть». По мнению Тихомирова, изо всех независимых политических организаций с этой задачей лучше всего справился бы «Гринпис», который будет становиться «все более молодежным и русским» благодаря установке на долгосрочное использование вещей, разделяемой лучшими российскими художниками[327].

Преимущества технической простоты и взгляд на сопротивление культу новизны как на неотъемлемую составляющую молодежных движений — вот этические предпосылки, лежащие в основе тихомировского творчества, которое можно уподобить его мастерской: забитой до отказа, но отнюдь не захламленной. Каждый арт-объект или инструмент, который мы там видим, находит себе применение: он может, например, попасть в видеофильм или на картину или же стать объектом критической дискуссии между посетителями, чье высказывания хозяин впоследствии вплетает в новые произведения, словно мазки кистью, периодически наносимые им на многочисленные холсты, прислоненные к стенам. В короткометражном документальном фильме «Чапаев. Фурманов. Митьки» (2002) автор беседует в своей мастерской с Шинкаревым и Шагиным, обсуждая параллели между «Митьками» и знаменитыми литературными и кинематографическими воплощениями легендарного — и во многом загадочного — героя Гражданской войны Чапаева. Девять лет спустя этот материал облекается в новую форму и ложится в основу тихомировского романа «Чапаев-Чапаев», а спустя еще три года — одноименного кинофильма. В обоих произведениях анализируется виртуозно сконструированный советский патриотический миф. В вышеупомянутой короткометражной ленте чрезвычайна важна замкнутость пространства мастерской: именно теснота, обступающие со всех сторон поверхности и придают всем возникающим перекличкам и пересечениям — отчасти случайным, отчасти умышленным — силу и убедительность. Следуя той же стратегии использования бесед с посетителями для новых произведений, Тихомиров запечатлевает хлеб, разломленный здесь, в мастерской, диаконом Андреем Кураевым, и на отдельной картине, и в документальном фильме о госте[328]. На натюрморте, который, помимо фильма, можно и сейчас увидеть в мастерской, изображен небрежно разломленный хлеб (явный библейский символ братства), а рядом с ним только что вырванная в огороде луковица (илл. 26). Возможно, здесь содержится отсылка к рассказу Грушеньки из «Братьев Карамазовых» Достоевского, притче о том, как грешница тщетно пыталась спастись от адского пламени, ухватившись за луковку, которую однажды — и это был единственный ее добрый поступок за всю жизнь — подала нищенке. В соответствии с русской народной традицией хлебосольства каравай венчает маленькая горка соли, которая странным образом не просыпалась, когда хлеб разломили. Разлом переливается радужными тонами, напоминая скорее свежеразрезанную дыню, чем выпечку. Натюрморт дышит предчувствием встречи с другими людьми — непосредственной, честной, открытой, свободной от атрибутов электронной коммуникации. Первоначальное название — «Каравай, который разломил дьякон А. Кураев, беседуя с художником» — удивительно подходит картине.

Жест, на который картина лишь указывает, играет непосредственную и важную роль в фильме (2017): он начинается и заканчивается кадрами, на которых Кураев разламывает каравай. Фильм также интересен отсылками к художественному творчеству самого режиссера. Во время беседы с Кураевым камера то и дело останавливается на тех или иных полотнах. В разные моменты интервью Тихомиров плавно переходит от видео к фрагментам аудиозаписи того же разговора, проигрываемой таким слушателям, как Владимир Шинкарев и рок-музыкант, автор песен Юрий Шевчук, в их собственных студиях. В одном отрывке, перемежаемом кадрами кураевских публичных лекций о сложной природе человеческого братства и о необходимости принятия проявлений мужской уязвимости в нетерпимой к ним культуре, священнослужитель предостерегает Тихомирова от опасности, сопряженной с «созданием авторского мира», способным привести к удушающей социальной изоляции. Кураев намекает, что Тихомирову, успешно работающему сразу в нескольких видах искусства, эта опасность может грозить в особой степени. Многогранное творчество Тихомирова представляет собой сеть взаимно резонирующих отсылок, камеру разных режимов репрезентации, которые отражают и усиливают друг друга. Во всех его фильмах, особенно в фильме о Кураеве, картины словно претендуют на статус самостоятельных актеров. Несколько холстов, таких как «Нестор Махно бросает за борт ненужную женьщину» (2009; эта картина, не вошедшая в фильм про Кураева, причудливо объединяет историю анархиста времен Гражданской войны с архетипическим рассказом об утопившем княжну Стеньке Разине), выглядят как пародии на перегруженные деталями исторические «винегреты» таких режиссеров, как Никита Михалков (илл. 27). Слово «женьщина» написано «по-митьковски», с мягким знаком (см. главу 2). Тихомиров актуализирует здесь предание о «хмельном» Стеньке Разине, приносящем женщину в жертву гомосоциальности, которое служит подтекстом шинкаревского рассказа о безуспешной попытке «митька» спасти женщину за бортом. Помня из предшествующего обсуждения, что типичный «митек» выступает двойником и Дэвида Бауи, и утопающей женщины, мы понимаем, что в картине Тихомирова изображены в гротескном виде женоненавистничество и люди, которым явно недостает саморефлексии. Этот Махно — огромный, со злым взглядом, плотно сжатыми красными губами, в мешковатой одежде — для окруживших его свирепого вида мужиков с вытаращенными глазами и кроваво-красными зубастыми ртами выступает не личностью, а лишь бездумным истуканом. Вот чем оборачивается стремление Махно и Разина к «настоящей» маскулинности путем принесения женщины в жертву: полной дегуманизацией мужчины. Отношение Тихомирова к этой морально противоречивой исторической фигуре — удивленное и вместе с тем настороженное. Здесь определенно нет и намека на поклонение герою.

Путешествуя по насыщенному пространству тихомировской мастерской, разглядывая книги и картины, которые словно претендуют на самостоятельность, мы вспоминаем, что фиксированные роли, идентичности и нормы суть лишь выцветшие ярлыки, теряющие актуальность с течением времени, подобные маленьким табличкам в пыльных музейных залах. Такие роли, без сомнения, утрачивают фиксированность с каждым новым исполнением. Социальный консерватизм некоторых тихомировских взглядов (которые он обычно высказывает в интервью) разительно контрастирует с намеренно уклончивой трактовкой нормативных архетипов в экфрастическом мире его фильмов, живописи, графики и художественных текстов. Тихомиров вновь и вновь подчеркивает зазор, существующий между социальной ролью и ее конкретным воплощением в человеческом обществе, между тем, что Джудит Батлер называет «унаследованным дискурсом субстанциальной метафизики», и конкретной реализацией предполагаемого нормативного послания такого дискурса[329]. Сочетая метод кинематографиста с хладнокровной меткостью снайпера, Тихомиров подталкивает нас к мысли, что всякая репрезентация бурной городской жизни всегда основана на действии — или, точнее, на перформансе. Живой опыт ускользает, как только мы предпринимаем попытку навесить на него какой-либо ярлык. Помимо прочего, тихомировский кинематограф — это осознанный некролог устарелым нормам, которые неизменно побеждаются действием и ясным пониманием того, что импровизированная перформативность служит противоядием против безудержного мифотворчества. Для Тихомирова кино играет особенно важную роль в борьбе с политическими системами убеждений, распространяемыми на такой опыт, который не отвечает их поверхностным положениям. Смотря такие фильмы, как «Трава и вода», «Сокуров» и «Чапаев-Чапаев», мы понимаем, что Тихомиров, как и другие участники группы «Митьки», стремится представить в прозаическом — и, соответственно, демифологизированном — свете возвышенные политические культы советских вождей. Но главный вопрос, вытекающий из текстов и фильмов Тихомирова, звучит так: какие именно застывшие нормы должны быть развенчаны?

Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо подробнее рассмотреть различные формы социальных объединений, изображаемые Тихомировым. Типичное его произведение напоминает нам, что социальность есть утверждение коллективной взаимосвязи, возможно, сродни понятию «соборность», предложенному славянофилом Алексеем Хомяковым для описания функционирования русского сознания как «сотообразной» сети верующих, скопления отдельно взятых личностей. В конечном счете такая сеть укрепляется и превращается в энергосистему взаимного желания, в единый коллективный разум, наделенный тем, что французский социолог и один из первых теоретиков киберпространства Пьер Леви описывает как открытую динамику пересекающихся голосов[330]. Более пристальный взгляд на точку зрения Леви, согласно которой интернет открывает политическим коллективам новые демократические возможности (эту идею ученый высказал в середине 1990-х годов, когда «Митьки» переживали своеобразное второе рождение, воочию наблюдая уход из российских форм правления автократии и вглядываясь в неясные перспективы демократических реформ), может пролить существенный свет на живучесть сталинского наследия культа личности и его неумирающую притягательность для различных концептуализаций сообщества. Говоря о принципиально благотворной природе коллективизма, Леви выделяет ряд важных черт, которые в полной мере согласуются с принципами саморегулируемых моральных ценностей, которые, как считали Хомяков и другие (например, Николай Федоров), рождаются из общинного сознания. По мнению Леви, «коллективный разум не имеет никакого отношения к глупости стадного поведения»:

Паника, коллективный энтузиазм и т. д. суть результат эпидемического распространения эмоций и репрезентаций среди составляющих массу изолированных индивидов. Люди в толпе, охваченной паникой или безудержным восторгом, не мыслят коллективно. Конечно, они общаются, но лишь в минимальном объеме; общение сводится к пассивной и непосредственной передаче простых сообщений, бурных эмоций и рефлекторных действий. Общий результат индивидуальных действий от индивидов, составляющих толпу, совершенно ускользает. Говорят, будто единственный способ сделать сообщество менее хаотичным — учредить некую высшую форму организации (иерархия, власть, репрезентация, традиция и т. д.). Однако это не так.

В своих картинах, рисунках, фильмах и прозе Тихомиров показывает, что происходит при пассивном восприятии культурных импульсов: мышление публики устремляется по накатанной авторитарной колее, что приводит к плачевным последствиям как для самой публики, так и для тех, кого она назначает своими врагами — козлами отпущения. Мысль Тихомирова перекликается здесь с предлагаемой Леви концепцией коллективного разума, который, подобно монете с изображением Януса, обращен либо в сторону динамичного диалога со множеством участников, либо к сплоченной толпе, чьими действиями руководит слепая ярость. Несмотря на утопизм своих воззрений на киберпространство, Леви прекрасно осознает бесконечную притягательность коллективного насилия и поисков козла отпущения. По мнению ученого, впадения в такой псевдоколлективизм можно избегнуть при условии правильного задействования «технических и организационных механизмов», чья функция состоит в том, чтобы «наглядно демонстрировать общую динамику всем участникам коллектива» и, соответственно, позволять им «модифицировать и оценивать» сообщество, к которому они принадлежат. «Разумные сообщества прямо противоположны толпе, которая действует непоследовательно, жестоко, не рассуждая», а лишь «низводя сообщество до уровня ригидной структуры»[331]. Однако идеи структуры, порядка и кураторского контроля широко присутствуют, как мы видим, и в том привлекательном интерактивном сообществе, которое описывает сам Леви.

Складывается впечатление, что Тихомиров осознает морально противоречивый характер виртуальных сообществ, возникших с распространением интернета в середине 1990-х годов и подвергшихся теоретическому осмыслению первыми апостолами цифровой культуры, такими как Леви. Одновременно с этими процессами усугублялась деградация Бориса Ельцина и набирал силу новый лидер с неприкрыто реваншистскими устремлениями, презревший прежнее обещание демократического участия российских граждан в региональных представительных органах, таких как Государственная Дума. Описывая новогоднюю инсталляцию «Митьков» 1997 года — участники образовали живую пирамиду, а те, кто стоял на самом верху, держали бенгальские огни, — Тихомиров замечает, что, хотя «идея коллективизма — подчинение своих амбиций общему идеалу — одна из наимитьковских», «пример коллективизма среди творческих личностей практически невозможен»: «Естественная амбициозность, капризность, склонность к пессимизму вплоть до приступов панического ужаса делают опыты коллективизма равными подвигу»[332]. Таким образом, «опыты коллективизма» предстают чем-то значительно большим, нежели просто процесс совместного обсуждения общих идеалов. Когда Тихомиров писал это в конце 1997 года, он должен был сознавать созвучность своих слов расцвету такого лидерства, которое основывалось уже не на подчинении каждого человека единому идеалу, а на подчинении всех одному человеку.

Для понимания процитированного утверждения особенно важна своеобразная сосредоточенность Тихомирова на чести военного мундира, в ущерб собственно изображению каких-либо конкретных миссий или кампаний. В своем фильме «Трава и вода» (1992) режиссер изображает взросление мальчика-подростка, отдыхающего в пионерском летнем лагере в начале 1960-х годов. Многие элементы повседневной жизни — утренние подъемы, линейки, перекличка — напоминают мягкую версию быта настоящей военной организации; вожатые зачастую лишь немногим старше и опытнее своих подопечных. И в фильме, и в легшем в его основу рассказе Тихомиров подчеркивает привлекательность коллектива, не имеющего лидера. Это дополнительно усиливается тем, что действие разворачивается во времена хрущевской оттепели, развенчавшей авторитарный сталинский культ личности. Юноши и девушки свободно соревнуются, беззлобно перешучиваются и подтрунивают друг над другом, флиртуют. Герой фильма, носящий распространенную фамилию Иванов, завороженно наблюдает за ночным свиданием вожатых, а затем за пьяным, грубым застольем отца и его однополчан. Оба эпизода проникнуты мощным ощущением табу, словно сексуальность и травматические последствия военного насилия каким-то образом связаны и в равной мере чужды атмосфере истинного товарищества, которая царит между пионерами, балансирующими на зыбкой грани между детством и половой зрелостью. Иванов-старший и его друзья топят воспоминания о войне в водке и демонстративных состязаниях в физической силе, выполняющих функцию самоанестезии. Один из мужчин, Никита (его роль с блеском исполняет Дмитрий Шагин), наклоняется и вытаскивает из половицы толстый гвоздь, а потом обвивает его вокруг пальца, будто травинку; в ответ отец Иванова достает из своего ящика с инструментами подкову и изгибает ее в форме латинской буквы «W». Огорченный Никита берет костыли и уходит, и только тут мы видим, что у него нет ноги. Юный герой фильма впервые наблюдает последствия военной травмы и интимные отношения между взрослыми. И обе эти формы телесности, видит зритель, кладут конец беззаботному духу товарищества, пронизывающему другие эпизоды фильма. Взяв Шагина на роль искалеченного ветерана войны, который, пытаясь продемонстрировать свое физическое превосходство, на самом деле хочет повторить ощущение победы, Тихомиров, с одной стороны, лукаво комментирует непостоянную природу эгалитарного по существу коллективизма, воплощаемого «Митьками» как группой, а с другой — развивает свое же наблюдение, высказанное в эссе, о сопоставимости такой формы товарищества разве что с подвигом.

Понимание Тихомировым всей политической противоречивости коллективного идеала отражено и во многих других его произведениях. В серии афористических анекдотов «Легенды о революции» (явно написанных в жанре короткой прозаической зарисовки абсурдиста Даниила Хармса; для хармсовских рассказов характерны «непочтительные» и вместе с тем неожиданно человечные портреты таких культурных кумиров, как Пушкин) Тихомиров создает язвительную миниатюру об истинной сути отношений между однородными, неиндивидуированными массами и вождем:

Ленин любил влезать на броневик (или балкон) и смотреть на массы. А массы темные, неразвитые, — хоть кол на голове теши. Вот Ильич и учил их с возвышения, как и что… А те все: «Ура!» да «Долой», — только и слов. Им и газеты и радио, а они все так же, работать нипочем не заставить. Ленин даже захворал от такого, поехал в Горки и Сталина зовет:

— Коба, сделай милость, поучи ты их, посеки!

— Посеку, Володя, не сомневайся, — отвечал вождь участливо, обнажая в улыбке коричневые зубы[333].

Массы, какими они здесь изображаются, способны лишь к самой примитивной реакции на ленинские увещевания (краткие формулы одобрения или порицания, механическое повторение); они не могут работать, создавать настоящие ценности. Исчезла идеологическая оппозиция между Лениным и Сталиным, которая сохраняет актуальность даже в современной России, причем нередко (как в одном из недавних заявлений путинского правительства об истории России XX века) основоположником советского тоталитаризма выступает именно Ленин, а не Сталин. Вразрез с представлением о Ленине и Сталине как об идеологических антиподах здесь оба деятеля работают сообща; в сущности, они разделяют между собой единое двойное лидерство, причем Сталин дергает за нити власти из ленинской резиденции в Горках. Волчья ухмылка, появляющаяся на губах Сталина при мысли о жестком восстановлении дисциплины в массах, приобретает дополнительный смысл от его ответной реплики на просьбу Ленина с повторением глагола «посечь», который, как и синонимический глагол «высечь», отсылает к телесным наказаниям в дореволюционной России. В тихомировском пересказе оба вождя напоминают скорее разбойников или жестоких помещиков, чем руководителей прогрессивного государства. Тихомиров стремится привлечь читательское внимание к соблазну самозабвенного насилия, лежащего в основе того поглощающего, ассимилирующего (в противоположность динамично агглютинирующему, рекомбинантному) сознания, которое Леви считает контрапунктом к психологии массовой политической истерии.

Однако намеченная в тихомировской зарисовке динамика хищника и жертвы также позволяет увидеть в садизме «волков» странную долю юмора и самоуничижения, заметить признаки беспощадной старости, на которую намекают гнилые, по всей видимости, зубы Сталина и неврастеническая, беспомощная реакция Ленина на косность масс. Здесь мы оказываемся на территории других постмодернистских писателей и кинематографистов так называемого последнего советского поколения, прежде всего Владимира Сорокина и Александра Сокурова, которые изображают политических вождей либо как незадачливых инвалидов, либо как гротескных, карикатурных бандитов-эгоцентриков. Образ сластолюбивого Сталина из скабрезной, порнографической повести Сорокина «Голубое сало» и изображение Сокуровым в «Тельце» (2001) Ленина как слабоумного чеховского помещика, доживающего последние дни, обнаруживают поразительное сходство с непочтительной трактовкой личностей советских вождей в «Легендах о революции» Тихомирова. Казалось бы, тексты и фильмы последнего, с их неустанно ищущим сатирическим объективом и сосредоточенностью на картинах естественной доброты и товарищества, имеют мало общего с моральной строгостью фильмов Сокурова. Однако далее будет показано, что оба художника одинаково смотрят на нередкую конвергенцию политической власти и сексуального аффекта.

Важнее всего, пожалуй, тот факт, что Тихомиров подчеркивает жестокость политических вождей не путем прямого изображения их нравственных изъянов, а скорее через сравнение их с животными. Одна дихотомия хищника и жертвы играет в политической сатире Тихомирова особенно важную роль. Широко обращаясь к русскому литературно-фольклорному контексту, Тихомиров использует бахтинское понимание сатиры как жанра, где на первый план выходят неразрешенные парадоксы и сопоставляются противоположные фигуры или системы ценностей. Бахтин считает размывание границы между мирами людей и животных чрезвычайно важным для сатиры, которая, с его точки зрения, переворачивает традиционную динамику власти с ног на голову, превращая плута в дурака и наоборот[334]. На выполненном пером, тушью и акварелью рисунке «Преодоление волка» (2006), который выставлялся в самом, пожалуй, необычном выставочном пространстве Санкт-Петербурга — Музее сновидений Зигмунда Фрейда, — Тихомиров изобразил озадаченного волка, который смотрится в ручное зеркальце и видит там зайца[335]. Другая иллюстрация из цикла «Легенды о революции» изображает хмурого, пучеглазого Ленина, который сидит в лодке, полной мертвых зайцев, и показывает одного из них, хвастаясь: «без единого выстрела»; внизу рисунка подписано «увлечения»[336].

В другой главе из «Легенд» молодой Ленин и Сталин на санях спасаются из царской тюрьмы. Их преследует стая волков. Ленин обращается к ним с притворным дружелюбием, словно к собакам: «Шарик?! Джульбарс?! Мухтар?!» Не обращая внимания на спутника, Сталин снимает варежку и стреляет одному из волков в глаз. Испуганная стая отстает. «Ленин тогда и записал в свою философскую тетрадь: „Революцию, мол, в перчатках не сделать“»[337]. Сродство хищников и вождей — как в Советском Союзе, так и в современной России — устойчивый лейтмотив в сатирическом бестиарии тихомировских текстов, картин и рисунков, причем парой противоположных сил выступают не волк и овца, а волк и заяц.

В своем изобразительном и литературном творчестве Тихомиров создает повествовательный ландшафт, где дореволюционный образ мышления и дореволюционные режимы репрезентации, особенно традиция лубка, все время сочетаются, анахронистически и энергично, с образами деятелей раннего советского времени, «лихих девяностых» и возрождающегося национализма нулевых — десятых годов текущего столетия. В политической карикатуре, напечатанной на страницах газеты «Деловой Петербург» в октябре 2015 года, Тихомиров демонстративно модифицирует идиому «волк в овечьей шкуре», облачая волка (который в данном случае олицетворяет губернатора Республики Коми, обвиненного в хищениях и организации преступной группировки) в заячью шкуру (илл. 28). Созданное художником символическое изображение резко порывает с традиционной фольклорной иконографией, противопоставляя двух животных лишь на поверхностном уровне: заяц прибегает к другим, более тонким способам утвердить свое превосходство над остальными, только и всего. Тихомиров размывает указанную этическую границу словами, написанными на заячьей шкуре и восхваляющими честность губернатора («Я как все, заодно!»). На заячьих ушах, однако же, мы видим слово «зая». Сначала может показаться, что это слово «заяц» без последней буквы, которую художник не дописал в спешке или из небрежности, но, скорее всего, этим слащавым, вульгарным словом Тихомиров подчеркивает эмоциональное родство ханжества и хищности, которые, словно две параллельные бурные речки, впадают в одно и то же море эгоизма. В высказываниях, начертанных на шкуре и утверждающих волчью невиновность, буквы «я» находятся совсем рядом, давая нам ключ к пониманию неполного слова, как бы написанного впопыхах: следует читать «за я», то есть грамматически искаженное «за меня». Тихомиров последовательно показывает, что предполагаемые жертвы могут быть не менее хитры и способны на тайную жестокость, нежели хищники, которые, в свою очередь, столь же уязвимы, сколь и их жертвы. Розовый цвет бумаги, на которой печатается «Деловой Петербург» (где Тихомиров регулярно выступает с карикатурами), способствует впечатлению, что эти карикатурные образы расцветают на нездоровой почве делового мира путинской эпохи, когда преступность, политика и бизнес свободно переплетаются друг с другом.

Анализируя представление художника о дуализме тоталитарных вождей, с одной стороны, и их «паствы», с другой, определяемом динамикой взаимного отражения и усиления насилия и эксплуатации, мы приближаемся к пониманию специфики тихомировских взглядов на политическую власть в России. Не следует, впрочем, чрезмерно увлекаться сведением используемых архетипов к замаскированным аналогиям, акцентирующим эмблематическую дихотомию (наподобие контрастирующих друг с другом масок трагедии и комедии) и входящим в противоречие с глубинным сходством противоположностей и их комплементарным характером. Тихомиров стремится продемонстрировать, что волки и овцы действительно составляют дихотомию, однако не в обычном понимании агрессора и жертвы. В каком-то смысле его тема шире, нежели советские вожди и живучесть их наследия, сохраняющегося по сей день. Важнее всего тут тихомировское ви2дение народа, попавшего в пограничную зону сладострастной завороженности властными фигурами, которые сами по себе, как ни странно, несексуальны. Такое отношение нельзя назвать иначе как дисфункциональным, поскольку оно вовлечено в поступательное движение, не останавливаемое невзаимным характером желания. Как и во многих других областях мирового фольклора, особенно в западноафриканской культуре и в афроамериканской сельской устной традиции (яркий пример — Братец Кролик), в русском фольклоре заяц нередко выступает хитрым, беспринципным трикстером, комическим актером, использующим свой талант для того, чтобы обманывать своих естественных врагов. Также он часто сексуализируется, что находит, в частности, отражение в пословицах, загадках и заговорах, связанных с земледелием. Так, в загадке о снеге на озимом хлебе снег сравнивается с зайцем. Хлеб, которому необходимо охладиться, чтобы не загнить, обращается к снегу: «Заюшка беленький! полежи на мне; хоть тебе трудно, да мне хорошо»[338].

Или же, возможно, творчество Тихомирова напоминает нам о том, что связь между людьми, какой бы непрочной и ограниченной она ни была (охватывающей двух человек или две тысячи), возможна лишь постольку, поскольку укоренена в более крупном сообществе; так мусульманская религиозная община — умма — служит моделью для прочих, более частных взаимоотношений. В своих сатирических зарисовках, изображающих Ленина в образе наглого эксплуататора или изорванный, запятнанный советский общественный договор и описывающих такие, казалось бы, разные периоды, как 1920-е (в плутовском романе «Золото на ветру», причудливо соединяющем в себе социальный комментарий словоохотливого рассказчика и сказочный нарратив) и период политико-экономического застоя 1970-х — начала 1980-х годов, автор показывает, что этот общий дух — или этика — товарищества, царящий в неформальных объединениях, неизбежно ощущается в целом спектре отношений, выходящих за их пределы. Показательно, что Тихомиров, отвергая точку зрения, будто групповая сплоченность располагает к враждебному восприятию окружающего мира, стремится представить сочувствие к чужакам как продукт социальности, практикуемой в конкретном сообществе.

Будучи наиболее плодовитым из всех «митьков», Тихомиров использует разные художественные медиумы: сатирическую прозу, кино, живопись — в качестве лабораторий для исследования самых потаенных аспектов российской культурной и политической идентичности спустя почти тридцать лет после распада Советского Союза. Отношение художника к советскому наследию неоднозначно. Вот чрезвычайно показательное суждение, высказанное им в интервью автору этих строк: «Чем хороши эти советские фильмы, что справедливость побеждает»[339]. Главной функцией своего визуального творчества Тихомиров считает сатирическую, а основной задачей — не напрямую, под определенным углом отображать беспокойную повседневную жизнь народа, чья недавняя история изобилует потрясениями и кризисами. Его проект нельзя назвать ни революционным, ни радикальным. Его больше занимает детальный анализ существования в пространстве всевозможных норм и лавирования между ними. Какие маски и личины можно примерить, определяя место своего художественного движения между драмой надвигающегося глобализма, с одной стороны, и банальными, но, в сущности, стабильными способами самоидентификации, с другой? Тихомиров делает наслаждение визуальностью во всех ее формах: просмотра, критического чтения, пристального наблюдения — своей важной темой, а также перцептуальным дополнением к тем формам социальности, что реализуются как в его мастерской, так и в произведениях. Визуальная репрезентация в творчестве Тихомирова очень близка к тому, что, по мнению Сьюзен Зонтаг, составляет суть кэмпа: это «растворитель» строгой серьезности, лекарство от ханжества и самодовольства, которые могут проявляться на уровне как народа, так и отдельной личности. Если тщеславие бывает пороком одного человека, почему бы ему не бывать и пороком целой страны? В высшей степени многогранное творчество Тихомирова представляет собой пространную похвалу трезвости и освобождению из-под влияния поверхностных идеалов. Будучи одним из самых разносторонних участников движения, Тихомиров наиболее полно выражает и все коллективные опасения, такие как риск сбиться с пути и впасть в самолюбование. В своем мультимедийном творчестве художник передает своеобразное понимание автократии как социальной и институциональной практики, имеющей черты сходства с алкогольной зависимостью.

В фильме «Чапаев-Чапаев» Тихомиров представил новый взгляд на героя братьев Васильевых (второго русского звукового фильма) и культурной типологии Гражданской войны вообще. Как отделить наше представление об этом герое войны от фильма, превратившего его в легенду? В этом отношении примечательно, что Тихомиров показывает нам такого Чапаева, который чрезмерно дорожит своим легендарным статусом. Этот Чапаев — восходящая большевистская «звезда» с соответствующими замашками. Он полон идеологических противоречий: с одной стороны, борется за коллективные ценности, с другой — отличается заносчивостью и отталкивающим самодовольством. Во многом подобно Остапу Бендеру — другому и, казалось бы, совсем не похожему на Чапаева мошеннику и авантюристу, антигерою 1920-х годов — тихомировский Чапаев выступает собственным пресс-секретарем, «великим комбинатором», если прибегнуть к выражению литературных создателей Бендера Ильфа и Петрова; в условиях эпохи, когда деньги утрачивают свою ценность, он всеми силами стремится к славе. Этот Чапаев легкомыслен и эгоистичен; его интересует исключительно создание собственной персоны — отрицательной версии беньяминовского фланера; вместо городских пейзажей, сулящих наблюдателю бесчисленные впечатления, мы видим скупо обставленное пространство, занимаемое тщеславным денди, которого мало заботит социальное окружение. Тихомировский Чапаев уверен, что уж его-то никто не проведет, — и поэтому именно это с ним и происходит. В отличие от васильевского Чапаева (чей язык прост и прямолинеен, что резко контрастирует и с поэтичной риторикой схвативших его белых офицеров, и с канцелярскими бюрократическими выражениями комиссара, который его обучает), этот Чапаев — работник культуры, занятый созданием фиктивных ценностей и пошлых шаблонов. В начале ленты Чапаев решает поставить свой собственный фильм. Особенно высокого мнения он придерживается о своих литературных способностях; так, в одном из эпизодов он напыщенно изрекает: «Я — поэт!»

Как уже было показано, одна из главных нарративных задач Тихомирова заключается в исследовании проблемы энтропии и упадка. Он отказывается объяснять культурный упадок политическими реформами или сменой системы. Силы, ведущие к поражению и саморазрушению, полагает Тихомиров, никогда не прекращают своего действия, поэтому бессмысленно связывать их с такими политическими явлениями, как перестройка, гласность или судорожные попытки децентрализации российского государства начала 1990-х годов. В этом отношении Тихомиров, подобно своему коллеге Алексею Балабанову, как будто придерживается консервативного понимания зла, полагая, что его проявления не зависят от определенного стечения социальных или экономических обстоятельств. Тихомиров стремится продемонстрировать ловушки, которыми чреваты призывы к простоте и ностальгические порывы. Начать хотя бы с того, что на практике простота очень быстро входит в противоречие с ностальгией, так как с точки зрения простоты ностальгия препятствует погружению в настоящее.

Впрочем, простота тоже по-своему сопротивляется современности. Сосредоточиваясь на рутине, «разжижающей» гущу осуществляемых посредством электронной коммуникации социальных отношений, простота не терпит ни тоски по прошлому (содержащему, в конце концов, эффективный консенсус воображаемых сообществ), ни утопической перспективы таких социальных отношений, которые наилучшим образом приспособлены к тому, что Владимир Шинкарев назвал «эстетическим очарованием» денег[340]. Критикуя капиталистический утопизм, имплицитно заложенный в известной концепции «конца истории», которую сформулировал в начале 1990-х годов Фрэнсис Фукуяма (отчасти на основе наблюдений над распадом правительств стран Восточного Блока), Шинкарев пишет в своем очерке «Денежка счет любит» (2003), что опыт эстетического очарования денег по-настоящему затрагивает каждого потребителя лишь однажды. Мы, художники и скульпторы, говорит он, должны «искать и стремиться к тому, что не есть деньги, уберечь от денег хоть клочок реальности»[341]. Роль обоих этих концептуальных художников — Тихомирова и Шинкарева — в «митьковском» движении особенно важна сразу в нескольких отношениях. По мнению Шинкарева, деньги — это сила, которая отождествляет конец истории с победой неолиберального проекта, коммодифицирующего все сферы творческого труда, включая даже такие ситуации, когда никто ничего не покупает и не продает. «Все люди, — поясняет он, — сравнялись в своей касте: это покорный обслуживающий персонал вырвавшихся на свободу денег, стихии, что омывает теперь всякую деятельность, каждое событие мира, все отношения в нем.<…> Деньги подняли восстание против человечества и наголову его разгромили, объявив „конец истории“». Для неолиберализма это несущественно — любые формы человеческого взаимодействия он рассматривает как зерно, перемалываемое с целью производства рыночного продукта. Если восстановить некоторые пропущенные в рассуждениях Шинкарева звенья, мы увидим инструментализацию любых человеческих отношений, представление их в виде производственного конвейера. Отсюда вытекает сведение любых видов творческого труда, индивидуального или коллективного, к простой преамбуле, предваряющей трансцендентную сингулярность. Но в чем же тогда состоит простота? Шинкарев отсылает к этому понятию, не используя собственно слова, когда рассуждает о творческом труде как о череде случайных жестов, по природе своей автономных и обладающих ценностью, независимой от их вклада в создание арт-объекта. И Шинкарев, и Тихомиров рассматривают чтение и общение, устное или письменное, как простые по своей сути акты, осуществляемые в условиях социальной сети, которую Светлана Бойм, подробно развивая мысль Ханны Арендт, называет «экспериментами с мышлением» или «страстным мышлением». Все эти занятия носят совместный характер, однако в чрезвычайно специфическом смысле: их природа коллективна и у них нет ничего общего с «тоталитаризмом для двоих», лежащим в основе романтической или эротической любви.

И здесь мы вновь сталкиваемся с характерным для «Митьков» пуританством, лучше уясняя себе как его структурную роль в их мировоззрении, так и многогранное изображение сексуальности в творчестве Тихомирова в качестве морально нейтральной и, следовательно, подрывной силы, не менее жестокой, нежели импульсы, порождающие массовую истерию и авторитарные политические системы. Как и другие участники движения, Тихомиров рассматривает сексуальность как разобщающую силу. Сексуальность предлагает союз двоих в качестве суррогата коллектива или такого сообщества, в котором, по мнению Василия Розанова (возможно, повлиявшего на «Митьков» наряду с Львом Толстым), процветает «справедливость» как следствие отказа и женщин, и мужчин от сексуального аспекта жизни[342]. Именно сознательный отказ от сексуальности делает возможным понимание свободы как, если прибегнуть к выражению Бойм, «пограничного опыта приключения в непредсказуемом мире». В творчестве Тихомирова секс во многом напоминает запрещенные вещества: это средство, сулящее трансцендентный опыт, однако редко предоставляющее его в действительности. Как и культ простоты, лежащий в центре того, что можно назвать «митьковской» идеологией, сексуальность объединяет в себе застывшие культурные конструкты с «сырым» опытом. Тот факт, что «Митьки» рассматривают сексуальность как сконструированный концепт, не уменьшает ее деструктивного потенциала. Искусственное биополитическое происхождение ничуть не мешает культурным конструктам сеять хаос. Идеализация простоты и толстовский антивитализм, свойственные творчеству «Митьков» в целом и мультижанровой продукции Тихомирова в частности, несут в себе возможность деконструкции и разрушения.

На многих полотнах художника женская сексуальность — в большей степени, чем мужская, — наделяется особой способностью подрывать и пересобирать существующий миропорядок. На тихомировской картине, входящей в коллективную «митьковскую» композицию «Сестры. Женская доля» (2006), которая состоит из работ, посвященных разным сторонам гендерно обусловленного существования с точки зрения девяти участников группы (включая трех художниц), изображена чувственная женщина-ангел, улетающая прочь от протянутых рук бородатых мужчин с волчьими, как у Сталина из цикла «Легенды о революции», ухмылками (илл. 29). Образы этих «волков», не имеющих прямой связи с политикой, имеют сексуальную окраску, чуждую, как правило, тихомировским портретам политических вождей. Задача сатиры, утверждает Бахтин, состоит в том, чтобы вносить в мир коррективы, подчеркивая несоответствие между настоящими людьми и их литературными воплощениями. Поэтому волки и жертвы неизбежно представляют не одну конкретную идентичность, а различные возможные идентичности. Тихомирова интересует не столько идеализированное понимание сатиры, способной, согласно известному определению Шиллера, сквозь толщу несовершенной действительности прорываться к иной, высшей реальности, сколько бахтинская идея сатиры как такой изобразительной формы, которая может по-настоящему преобразовывать мир. Рассматриваемая картина Тихомирова — своеобразный портал, демонстрирующий зрителю — в гротескном виде — хищническую форму сексуальности.

«Чапаев-Чапаев» предлагает по меньшей мере возможность творческого деконструирования социальных и гендерных ролей. Один из главных персонажей фильма — патриотка Матрена, которая сражается на стороне красных, выдавая себя за мужчину по имени Петька. Как замечает арт-критик Лиля Немченко в своей проницательной рецензии на фильм для портала «Kinokultura: New Russian Cinema», «большинство героев фильма „примеряют“, словно костюмы, по несколько ролей»[343]. Это высказывание применимо, в частности, к сыгравшему Чапаева вымышленному актеру Семену Семеновичу Ворону, каким его, по-своему интерпретируя съемки классической ленты, изображает в своем фильме Тихомиров. Немченко отмечает присущие тихомировскому Ворону «эротоманию, нарциссизм, демагогию и трусость», идеально соответствующие описанному Марком Липовецким образу советского «трикстера», для которого характерны такие творческие, гибридные качества, как «амбивалентность», «лиминальность», склонность к яркому театрализованному «художественному жесту» и вытекающая из трикстерского антиобщественного эпатажа «связь с сакральным контекстом»[344]. Разве не пристало шуту вести себя настолько возмутительно, насколько это вообще возможно?

Многие аспекты тихомировского фильма говорят в пользу указанной точки зрения, включая ряд не упоминаемых в анализе Немченко — в целом, впрочем, довольно полном. Фамилия «Ворон» подчеркивает хищную натуру персонажа, исполняющего в фильме роль Чапаева, и связывает его с воронами, которые питаются павшими или умирающими на поле брани воинами, из русской народной поэзии и музыки. Выставляя «Чапаева» не столько деятелем революции, сколько грубым и нигилистически настроенным анархистом, наподобие Нестора Махно, напоминавшего гайдука и боровшегося как против красных, так и против белых, или Сидорова из рассказа Исаака Бабеля «Солнце Италии», чьей единственной идеологией выступает насилие как таковое, Тихомиров развенчивает советские героические идеалы, что выглядит, как справедливо отмечает Немченко, «запоздалым», ведь с распада Советского Союза миновала уже четверть века.

Однако фильм Тихомирова представляет собой не столько элегическое размышление, сколько глубокую переоценку жанра и присущих ему кодов. Это роднит его с поднимающими тему насилия американскими фильмами, такими как «Дикая банда» (1969) Сэма Пекинпы или «Солдат в голубом» (1970) Ральфа Нельсона, в которых аналогичная задача решалась применительно к голливудским вестернам эпохи Джона Форда, снимавшимся в условиях так называемой студийной системы. Общий шутливый, фарсовый, комедийный тон тихомировского фильма, наряду с театральной, мелодраматической игрой актеров и спорадическими, но яркими сознательными анахронизмами (действие фильма разворачивается в 1920-е годы, однако немецкие фашисты упоминаются в нем как враги Советского Союза; персонажи танцуют под песню Билла Хейли «Rock Around the Clock»), разрушают окружающий Гражданскую войну мифический ореол решающей, нравственно правой борьбы за будущее молодой нации. Роль Ворона/Чапаева исполняет Иван Охлобыстин — актер, бывший священник Русской православной церкви, независимый кандидат в президенты Российской Федерации (2011). В 2013 году Охлобыстин оказался в центре политического скандала из-за своих непримиримых гомофобных высказываний, воспринятых как поддержка накануне подготовленных в Думе законов против ЛГБТ. На своем творческом вечере в Новосибирске в том же году, отвечая на вопрос «Как вы относитесь к гомосексуалистам и их парадам?», Охлобыстин сказал: «Я бы их всех живьем в печку запихал». Далее, после бурных аплодисментов, он назвал терпимость к однополой любви «голубым фашизмом» и заявил, что, будучи верующим человеком, не может относиться к этому нейтрально и не видит здесь ничего, кроме «живой опасности» своим детям[345]. Правда, на момент этих ужасных высказываний работа над фильмом как раз находилась в разгаре, однако до своего избрания на роль Охлобыстин уже был известен весьма авторитарными и реакционными взглядами, включая (помимо прочего) защиту российской монархии в наиболее самодержавных и антиконституционных ее проявлениях.

Определенные детали фильма, особенно в сравнении с книгой-источником — одноименным романом 2010 года, указывают на то, что Тихомиров использует публичный имидж Охлобыстина в качестве модели для Ворона/Чапаева — самодовольного, демонстративного носителя грубой идеологии. В ночной сцене на биваке, где расположилась чапаевская дивизия, Матрена/Петька отвергает сексуальные домогательства своего сослуживца Васильева, который считает ее мужчиной. Подошедший в этот момент Чапаев наносит Васильеву аккуратный (не смертельный) удар шашкой, разделяющий его тело на две симметричные половины (илл. 30). Дивизионный комиссар, видевший наказание со своего спального места, цитирует книгу Левит (20:13), эксцентрично приписывая знаменитые библейские слова, налагающие сексуальный запрет, совсем другому автору: «Карл Маркс, к примеру, я говорю — чему нас учит? <…> „Если кто ляжет с мужчиной, как с женщиной, то оба они сделали мерзость; да будут преданы смерти, кровь их на них!“»[346]. Потом Васильев просыпается в военном госпитале, безучастно, как автомат, снимает повязки и, зачеркнув надпись на прикроватной табличке «боец Б. Васильев», пишет «братья Васильевы» — то есть авторы классической ленты 1934 года «Чапаев» (илл. 31). Любопытно, что и в романе, и в экранизации травма, нанесенная гомосексуальному персонажу, приводит его к шизоидному раздвоению и смене сексуальной идентичности на артистическую.

Впрочем, этим роль указанного эпизода — как в фильме, так и в книге — не ограничивается. Сексуальность Васильева, рассеченного надвое, подавлена, причем именно это митохондриальное клеточное деление превращает его в кинематографиста. В то же время мы, читатели и зрители, испытываем дискомфорт от бесстрастного поведения раненого персонажа, которому весь широкий спектр человеческих реакций отныне доступен лишь как режиссеру. Мы понимаем: Тихомиров предлагает здесь своеобразную генеалогию человеческих возможностей, рассказ о сложном соотношении сексуальности и творческого начала. Ворон/Чапаев в исполнении Охлобыстина и гей Васильев зачинают зиготу, превращающуюся в близнецов Васильевых: фаллическая шашка мужественного Чапаева оплодотворяет Васильева (который по причине своей сексуальной ориентации выступает в женской роли). Тот факт, что роль Ворона/Чапаева исполняет не скрывающий своей гомофобии Охлобыстин, в сочетании с поставленной проблемой «нормативного» насилия мужской гетеросексуальности, подчеркивает амбивалентную природу желания, причем жестокая гомофобия выступает в фильме маской неосознанного гомосексуального влечения. И в книге, и в фильме Тихомиров указывает на эту амбивалентность сцены. Подобно начдиву Савицкому в рассказе «Мой первый гусь» (1920) из бабелевского сборника «Конармия», фигура Чапаева заметно укрупнена и эротизирована. Представший перед виновным «во всей своей красе» Чапаев свирепо кричит, полоснув Васильева: «Я т-те разведу пе-де-рас-тию в дивизии!»[347] Эта реплика интересна использованием многозначного глагола «развести», который может означать, в частности, «разъединить». При описании произошедшего после того, как «выпорхнула его [Чапаева] шашка из ножен и даже <…> взлетела к небу»: «всем в глаза бросилось, что лицо парня прочертила тонкая черная линия, имевшая продолжение вдоль распахнутой гимнастерочной груди и не кончавшаяся нигде»[348], — на первый план выходит вытеснение гомосексуального влечения как проявление раскола в сознании. Как утверждает Ив Кософски Седжвик, анализируя мелвилловского «Билли Бада», гомосексуальное желание в конечном счете разрушает бинарную оппозицию знания/незнания о гомосексуальном влечении в мужском коллективе, которую Чапаев старается сохранить. В тихомировском фильме показано, как мужчины в таком коллективе зачастую оказываются не в силах отказаться от удовлетворения сексуальных потребностей. И действительно, вскоре после инцидента с Васильевым Чапаев и сам начинает делать Матрене/Петьке назойливые и неподобающие комплименты: «дух от тебя свежий». Как и Васильев, Чапаев не знает, что Петька — женщина (илл. 32). В книжной версии соответствующей сцены говорится: «Последнее время командир все чаще спал с ординарцем под одной, своей буркой, на полу». Теперь же Чапаев просит его/ее забраться «под бурку за спину». Прежде чем уснуть, он с едва скрываемым эротизмом громко говорит: «Я, Петро, за что с тобой дрыхнуть люблю…» (далее следует монолог о «свежем духе» от некурящего Петьки). Наблюдая за парой с полатей, Анна — единственная «настоящая» женщина, прикомандированная к дивизии лишь недавно, — с вожделением смотрит на «пригожее Петькино лицо с дрожащими ресницами»: «Эх, — думала она, — была б мужиком или парнем, тоже могла бы комдива позвать под шинель, обнять жарко…»[349]. Тихомиров использует сюжетный прием успешного сокрытия истинного пола как способ указать на наличие гомосексуального влечения у представителей обоих полов. Любовный треугольник Петька — Чапаев — Анна напоминает похожую конфигурацию Виола — Орсино — Оливия из «Двенадцатой ночи» Шекспира.

Без сомнения, всякий зритель, знакомый и с книгой, заметит, что в экранизации гомоэротические мотивы источника заметно приглушены. Возможно, Тихомиров опасался введенного в 2013 году запрета на публичную «пропаганду нетрадиционных сексуальных отношений среди несовершеннолетних». Как бы там ни было, и в фильме, и в романе гомосексуальное влечение — открыто сексуальное или, если воспользоваться термином Кософски Седжвик, «гомосоциальное» — изображается, как ни странно, без тени осуждения. В сущности, в фильме «Чапаев-Чапаев» изображения гомосексуальной и гетеросексуальной любви ничем не отличаются друг от друга: в обоих случаях речь идет о силе, которая потенциально грозит любящему утратой собственной личности. Из тихомировского текста о зарождающихся правах движения геев и лесбиянок в постсоветской России, появившегося на страницах «Митьки-газеты» в 1992 году, видно, что к чрезмерно категоричным определениям сексуальной идентичности автор относится неоднозначно:

Гомосексуалисты (до чего длинное название) тоже симпатичные… Понятно, что не стоит этих бедолаг подвергать травле, даже обзывать сокращенными словами не стоит. Но, может быть, и все на этом? Не желаю я тестировать этой темой на интеллектуальность. Меня это травмирует как мужчину, а большому числу «неустойчивых» может выйти боком, потому что тема эта — род игры в смерть <…>. Человечество же если что и спасет, то не гомосексуализм или некрофилия, а что-нибудь побанальнее[350].

Когда Тихомиров писал это, в России публично обсуждалась возможность отмены уголовной статьи за однополые контакты, которую Уголовный кодекс Российской Федерации унаследовал от советского; 29 апреля 1993 года, спустя всего лишь десять месяцев после публикации заметки, президент Борис Ельцин подписал указ, отменяющий антигомосексуальный закон. Хотя тихомировское сближение гомосексуальности с некрофилией и саморазрушением явно опирается на международную истерию в связи с пандемией СПИДа, а также на старые русские антигомосексуальные тексты (особенно эксцентричный трактат Василия Розанова «Люди лунного света»), его позицию также можно рассматривать как проявление его собственной сексуальной этики, а также эстетики «Митьков» и других петербургских арт-движений, особенно возглавляемой Евгением Юфитом группы некрореалистов. Алексей Юрчак пишет:

Отсылая к промежуточной зоне между жизнью и смертью, здравомыслием и безумием, здоровыми гражданами и разлагающимися телами, некрореалисты отвергали не только проводимую авторитарным дискурсом границу между голой жизнью и политической жизнью, но и сам этот дискурс. «Митьки» занимались тем же самым. Выглядели они как добропорядочные, законопослушные, всем довольные советские граждане, однако на самом деле спускались на уровень голой жизни[351].

В описании мужской гомосексуальности у Тихомирова можно усмотреть оценку ее как эпистемологической практики, ставящей вопрос о точном расположении границы между жизнью и смертью. Представляется возможным провести параллель между этой оценкой и некрореалистской эстетикой семантической и экзистенциальной неопределенности. Один из их перформансов середины 1980-х годов включал симуляцию гомосексуального изнасилования близ железной дороги:

Двое членов группы, одетые в тельняшки, с головами, перевязанными «окровавленными» бинтами <…>, и с приспущенными штанами встали неподалеку от железнодорожных путей. Другие, тоже перевязанные бинтами, расположились чуть дальше в кустах. Когда подъезжал очередной поезд, первые двое начинали изображать гомосексуальный половой акт, а остальные выскакивали из кустов и начинали имитировать яростную драку <…>. Это зрелище посреди пустынного заснеженного ландшафта выглядело не просто странно и непонятно, но и страшно. Оно, должно быть, повергало <…> в шок. Один товарный поезд <…> уносясь прочь, долго и надрывно гудел, будто пытаясь отогнать жуткое видение[352].

Возможно, в процитированном выше высказывании Тихомиров развивает некрореалистскую провокационную риторическую подачу гомосексуальности как аспекта быта военных организаций, в частности флота. Не преуменьшая и не недооценивая неодобрения, с каким Тихомиров относится к тому, что, по его мнению, является личным выбором, его рассуждения о гомосексуальности можно также интерпретировать как частный случай его представления о сексуальности как таковой как о результате случая — или, если воспользоваться его же выражением, «игры» с непредсказуемыми силами. Учитывая нежелание многих российских геев и лесбиянок того времени рассматривать свою сексуальность в качестве всеобъемлющей идентичности, а также теплые личные отношения Тихомирова со многими российскими художниками, певцами и кинематографистами нетрадиционной ориентации, особенно с Тимуром Новиковым, вопрос «Но, может быть, и все на этом?» можно истолковать как вопрос о том, так ли уж разумно и желательно делать сексуальность частью исчерпывающего самоопределения.

Конечно же, интерес Тихомирова к утопическим возможностям очищения социальных ролей от традиционных гендерных маркеров — или обмена этими маркерами между полами, переворачивания привычных культурных конструктов, определяющих жизнь женщин и мужчин, — это еще и чрезвычайно «митьковская» цель. Сам Тихомиров рассматривает себя и как члена движения, и как воплощение целой группы; он и «митек», и отдельная художественная артель, объединяющая режиссера, художника и писателя. Как было показано в предшествующих главах, асексуальность служит моделью коллективного этоса в «митьковском» творчестве. Не так давно американские критики Лорен Берлант и Ли Эдельман высказались за исследование «секса без оптимизма», отвергнув утешительный нарратив о плотских радостях и идею физической близости как отсрочку или избавление от социальной аномии и несчастий. Однако, отмечает Берлант, личные и культурные практики, не имеющие отношения к сексуальности, не обязательно отрицают или исключают ее. Она пишет, что «облегчение, игра, прерывание, сбой <…> создают интересное пространство», где могут возникать «другие ритмы» и «формы столкновения с сексуальностью»[353]. Предложенное Берлант понимание того, что можно назвать лиминальным характером асексуальности в культурной практике, во многом родственно «митьковскому» взгляду на сексуальность. Примеры любви, основанной на физической интимности, мы наблюдаем в произведениях Флоренских (изображающих как их собственный творческий союз, так и сексуально активных персонажей) и даже в мире прозы Шинкарева, представляющей собой своеобразное сочетание черного юмора и сказочного лиризма, где эротическая любовь изображается как глубоко эмоциональный, пусть подчас и далекий, идеал физической сплоченности и сердечной приязни между участниками движения.

Все эти ассоциации особенно ярко проявляются в последнем на данный момент крупном произведении Тихомирова — романе 2017 года «Евгений Телегин и другие». В этом смелом произведении, переносящем действие пушкинского романа в стихах «Евгений Онегин» в контекст молодежных культур Ленинграда 1970-х годов, советское государство предстает склеротическим, неспособным влиять на повседневную жизнь граждан. В романе Тихомирова нет настоящих верующих или патриотов, есть лишь разочарованные бывшие консерваторы (например, умирающий дядя Евгения, который, прочитав Солженицына, вырывает из своих книг портреты Ленина и Сталина) и молодые люди, которым нет никакого дела до пионерии и комсомола. Здесь, как и в других произведениях автора, добрые дружеские отношения возникают в обход административного государства, которое оказывается бессильным остановить наплыв молодежных движений, творящих собственные мифы: «Даже вмешательство Генерального секретаря партии не дало результата»[354]. Пушкинский скучающий аристократ начала XIX века превращается в запойного читателя букинистических изданий и увлеченного слушателя «Beatles», «Rolling Stones» и «Jethro Tull». В отличие от Онегина, Телегин испытывает скуку особого рода: ему наскучила лишь нормативная советская культура, с которой он борется, в частности, посредством бунта против собственных разведенных родителей. На даче покойного дяди он слушает пластинки на дядином катушечном магнитофоне «Чайка» и проводит время с молодым художником-нонконформистом по имени Владимир Ленин — пародийной версией пушкинского Ленского. Между Телегиным (чьи родители принадлежали к советской элите, много путешествовали) и Владимиром (с сестрами Татьяной и Ольгой) зияет классовая пропасть.

Для нас особенно важен эпизод в середине романа, описывающий ревность, которая охватывает Владимира при виде Евгения, флиртующего с Ольгой во время танцев на берегу озера под музыку из телегинского магнитофона. Музыка оказывает на молодых людей эротическое и совершенно непреодолимое воздействие. Захвативший слушателей «жесткий ритм» усугубляет ревность и гнев Владимира:

Кровь застучала ему в виски и уши горячими молотками. Особенно невыносимо было зрелище этих сдвинутых колен. Будь эти колени даже анонимными, все одно: подобные движения и касания показались ему в высшей степени непристойными, хуже самых откровенных объятий и поцелуев. И все эти танцы немедленно показались Володе возмутительными, гадкими[355].

Тихомиров описывает этот момент с точки зрения Владимира, который постигает природу такой музыки в момент, когда она всецело им завладевает. Разрыв дружбы совпадает со смертью друга главного героя, однако здесь Владимир, в отличие от пушкинского персонажа, гибнет не от руки Евгения, а становится жертвой собственной ярости. Он замахивается бревном на Евгения, который поворачивается к другу спиной. Тот падает головой вперед на каменистое мелководье и получает смертельную травму. Еще до этого рассказчик говорил о потаенном эротизме музыки, явно отсылая к «Крейцеровой сонате» Толстого: с того момента, как Евгений услышал новую, «настоящую» музыку, «началась у него новая, иная жизнь, да и не только у него, а у всего поколения»[356].

Отношение автора к рок-музыке неоднозначно. Нередко музыка в романе функционирует как здоровый стеб — русская риторическая практика, при которой общепринятые представления высмеиваются при помощи наигранных иронических высказываний и поступков. Некоторые, отмечает один из первых российских рок-критиков Александр Житинский в связи с ленинградской музыкальной сценой, склонны были усматривать в стебе нечто антиобщественное, чего в нем, в сущности, не было: «Понятие стеба очень глубоко и ветвисто. Стеб тоже является одной из форм самозащиты от „взрослых“. Точнее, от дураков». С риторической точки зрения стеб, получивший широкое распространение в ленинградских рок-кругах накануне распада Советского Союза, основан, по мнению Житинского, «на тонкой невозмутимой иронии и желании подразнить тех же дураков»[357]. Вместе с тем критик подчеркивает, что стеб нельзя приравнивать к глумлению или кощунству: зачастую это всего лишь способ сделать нелегкую жизнь чуть легче и веселее. В «Евгении Телегине» Тихомирова содержится множество примеров подобного лукавого юмора и открытых, бесцеремонных отношений между товарищами-музыкантами.

Несмотря на восхищение автора этой молодой культурой, которая отвергает косность и лицемерие предшествующего поколения советских людей и провозглашает новые социальные ценности взамен отживших свое ценностей застойного административного государства и официальной культуры, его вместе с тем ужасает тот факт, что новая культура поощряет, если воспользоваться выражением еще одного персонажа — кролика в очках (отсылка к магическому реализму, а также к русским народным сказкам), «угнетающие страсти»[358]. То обстоятельство, что главный агент насилия в романе носит имя Владимир Ленин, вполне укладывается в модель сексуально окрашенного насилия, которая разрабатывается во всем многогранном тихомировском творчестве.

Роман «Евгений Телегин и другие», наряду с притчевыми анекдотами о «хищниках» Ленине и Сталине, призван напоминать читателю, что признание чужой независимости и идентичности — акт столь же политический, сколь и нравственный. В документальном фильме «Сокуров» (2004) Тихомиров уделяет особое внимание высказываниям режиссера на тему сексуальности. Соответствующий фрагмент открывается словами Евгения Юфита: «<…> что ты любишь, например, сам? Девушек, например, да? А он [Сокуров] это все в себе убил». За туманными высказываниями Юфита следует динамичный видеоряд, где мелькают, в частности, зловещие кадры мастифа, бегущего на зрителя, и рассуждения самого Сокурова о том, как усложняет человеческую жизнь «сексуальная половина этого всего». По его мнению, эротический опыт нередко оборачивается «смятенной трагедией», которая в особой степени угрожает мужчинам и неизбежно приводит к неспособности понять личность любимого человека[359]. Тихомиров последовательно изображает сексуальный опыт как зыбкую территорию, где равно возможны как удивительный баланс социальных импульсов, так и их катастрофическое рассогласование. При всей непохожести Тихомирова и Сокурова как художников нет сомнения, что тихомировская идея «внушаемости», свойственной потребителям культуры, имеет явное сходство со сложным пуританством Сокурова. В мире фильмов, рисунков и прозы Тихомирова сексуальность чаще всего связана не с любовью, а со страхом и насилием; она определенно не имеет отношения к доброте, щедрости, мирному сосуществованию. Как уже сказано, у нее гораздо больше общего с массовой истерией, неизбежной в закрытых обществах. Обращаясь в своей живописи к русским народным сказкам, таким как «Маша и медведь» (обычно поддающимся фрейдистской интерпретации хуже, нежели аналогичные европейские сказки), Тихомиров сексуализирует их так сильно, что впору говорить скорее об экспрессионизме и увлечении Рихардом фон Крафт-Эбингом, нежели о наивном фовизме, характерном для картин других «Митьков». И гомосексуальность, и гетеросексуальность приводят к травме, повреждают человеческое «я» и нарушают связь с самой естественной из всех возможных общностей — чувством причастности к человечеству.

Конечно, картины Тихомирова предупреждают и о том вреде, какой наделенные властью мужчины или бандиты могут причинить женщинам. О творческом дневнике Тихомирова можно сказать то же самое, что Марина Цветаева сказала о деревенском примитивизме картин Натальи Гончаровой: Тихомиров показывает, как грубый инстинкт может при помощи определенных художественных средств одерживать верх над социальными нормами и общепринятыми приличиями. С точки зрения Цветаевой, Гончарова готова была прощать природе все что угодно, созерцая ее великолепную мощь с мрачным восторгом, даже благоговением. В творчестве Тихомирова кино наделяется особой способностью к демифологизации, развенчанию ложных кумиров, чего живопись и даже литература сделать не могут. Почему же кино, особенно документальное, так важно для его нового просветительского проекта? Частично отвечая на этот вопрос, можно заметить, что все представители высокой культуры, которых Тихомиров избирает героями своих фильмов (Кураев, Сокуров, классическая пианистка Полина Осетинская и набоковед Борис Аверин), стремятся поделиться своими ценностями и опытом с широкой аудиторией, будучи преданы тому, в чем усматривают перспективы демократической культуры. Однако для полного ответа на этот последний вопрос о творчестве Тихомирова следует вспомнить семиолога Юрия Лотмана, писавшего в одной из ранних работ, что языковое описание объекта может оказывать на него преобразующее действие: «Одна и та же система может находиться в состоянии окостенения и размягченности. При этом самый факт описания может переводить ее из второго в первое»[360]. Мы вновь оказываемся в интерактивном мире «Митьков», где сотрудничество выступает движущей силой особого очищения языка и образа, а простота и почти картезианское сознание собственных убеждений становятся удобным инструментом для придания им художественной формы.

В этом отношении особенно важно внимание, уделяемое Тихомировым-режиссером искусству интервью, прежде всего в стенах его мастерской. В таких фильмах, как «Андрей Кураев. Прямая речь», Тихомиров документирует, как люди учатся слушать и отвечать. В каком-то смысле дневник его творчества, рождающегося в мастерской (которая также выступает выставочным пространством), где причудливым образом смешиваются торговые интересы, различные недоразумения и непринужденное дружеское общение, опровергает точку зрения мыслителя XIX века Николая Федорова, считавшего русский город «совокупностью небратских отношений», а русский музей (по мнению Федорова, городское по своей природе учреждение) — «пассивным», похожим на морг хранилищем артефактов[361]. Тихомиров же устанавливает неожиданную связь между городом и выставочным пространством, показывая, как, выражаясь словами Леви, «разумный город прислушивается не только к окружающей среде, но и к самому себе, к своему внутреннему разнообразию»[362]. Учитывая общее направление тихомировского творчества последних лет, задаешься вопросом, не станет ли однажды его творческий дневник темой отдельного фильма. Такой фильм о жизни городского общества мог бы выступить контрпримером к пагубной современности, которая, как пишет Шинкарев в одном из своих очерков о Петербурге, «въедается в тело города»[363].

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ВЗЛЕТ ИКАРА, ИЛИ «МИТЬКИ» И СОВРЕМЕННОСТЬ

Мне бы хотелось поговорить о таком понятии, как исправление. В очередной раз убеждаюсь в том, что если и возможно в России подлинное образование, то это всегда самообразование.

Надежда Толоконникова. Речь в поддержку ходатайства об УДО (Верховный суд Республики Мордовия, 2013)[364]

Я б хотел послужить перегноем

Для грядущих осмысленных дней

Чтобы юноша некий достойный

Воспитавшись на почве моей

Чтобы юноша некий прекрасный

Не продавшись чужому рублю

Все осмыслил безумно и ясно

И сказал тем не мене: Люблю!

Дмитрий Пригов. Из цикла «Органы власти»[365]

«Митьки» с самого начала гордились тем, что их движение не было типичным детищем своего времени. Такое несоответствие этике, преобладавшей в конкретном историко-географическом контексте, ставит перед исследователем целый ряд вопросов о том статус-кво, против которого выступали эти художники. Что такое вообще господствующая повестка дня, которая, налагая на людей определенные ограничения, тем самым подталкивает их к созданию собственных контрпримеров? Проблема эта сложнее и многослойнее, чем может показаться. Вопросы, поставленные перед нами мощной антиномической моделью, легшей в основу молодежных движений, которые по-разному реагировали на драматические изменения геополитических событий, такие как Суэцкий кризис (1956–1957), окончание холодной войны, распад Советского Союза, акции протеста на площадях Тяньаньмэнь и Тахрир, в равной мере касаются как самоопределения, так и артикулированного отторжения укоренившейся политической нормативности. Одно дело сказать, что именно нам не нравится, чего мы не приемлем в окружающей социальной среде; и совсем другое — сформулировать самоидентификацию, несводимую к простой реакции. Политическая идентичность рождается в тот момент, когда мы восстаем против конкретного порядка вещей, — или по крайней мере тогда, когда оказываемся вынуждены отвергнуть ту или иную нормативную модальность. Представляется, что спусковым крючком для образования «Митьков» послужила катастрофическая советская кампания в Афганистане. Описывая год накануне как советского вторжения в Афганистан, так и возникновения арт-группы, Шагин восклицает: «О, как все было хорошо!» (стихотворение «1983 год»). Первым «митьковским» автопортретом явилась линогравюра Василия Голубева «Митьки отправляют Брежнева в Афганистан» (1987; илл. 5). Как отмечалось ранее, изображение это проникнуто страстной мечтой об отмене конкретного политического режима. Не следует забывать, что политические события несомненно способствовали формированию группы, пусть и не определили ее всецело.

Итак, общая генеалогия «Митьков» как художественной группы действительно связана с протестом. Но значит ли это, что их творческое наследие, по-своему развиваемое разными участниками коллектива, может послужить моделью протестной деятельности? Мы узнаем протестные движения по их заявлениям, которые неизбежно оказываются своего рода двусторонним зеркалом: одна сторона отражает окружающий мир с его проблемами, а другая — перформативную реакцию протестующих. Хотя изображения играют важнейшую роль в распространении протеста, главным инструментом его трансляции в мир, как показывают такие «вирусные» лозунги, как, например, «Black Lives Matter» и «Occupy Wall Street», нередко выступает язык. В 2006 году, давая интервью автору этих строк, Виктор Тихомиров, подобно многим другим участникам группы, подчеркнул важность различения митьков-художников и митьков-литераторов. И здесь мы вновь сталкиваемся с дихотомией изображения и слова — или, во всяком случае, с преобладанием первого над последним — в формировании контркультуры.

Молодые художники, о которых говорят, что они «примкнули» к «Митькам» позднее (главным образом на основании их участия в тех же выставках), в целом поддерживают правильность указанного разграничения. Отвечая на вопрос о наследии и коллективной идентичности «Митьков», художница и гравер Ирина Васильева, принадлежащая к более молодому поколению, чем большинство членов группы, рассказывает о технических и стилистических контрастах, никак не связанных с политикой. «Дмитрий Шагин — замечательный пейзажист», — говорит она и поясняет, что особый интерес его работам придает то обстоятельство, что город увиден в них глазами импрессиониста-«деревенщика»[366]. Раздумывая над этой проницательной оценкой, мы спрашиваем себя: что может такой лозунг, как «митьки никого не хотят победить!», рассказать нам о создании виртуозного визуального образа и о нашем от него впечатлении? И как связан «митьковский» «бренд» (в настоящее время используемый прежде всего Шагиным и ветераном ленинградской рок-сцены 1980-х годов Владимиром Рекшаном в добродушно-ностальгических, полушутливых выступлениях их общего ансамбля «Рекшагин») с одиноким, в сущности, опытом созерцания изображения, который, по мнению тех арт-критиков, которые выступают против приписывания понятию «движение» ключевой роли (в частности, Джед Перл из Нью-Йорка и Любовь Гуревич из Санкт-Петербурга), является условием sine qua non всякого понимания? Давая предварительный ответ на второй вопрос, можно сказать: не так уж тесно. Поскольку чтение тоже является формой зрительного восприятия, можно распространить это утверждение и на литературные тексты, отсылая к язвительному замечанию Владимира Набокова, который не мог «представить себе ни одного шедевра, понимание которого углубилось в какой-то мере или отношении от знания того, что он принадлежит к той или иной школе; и напротив, <…> целый ряд третьестепенных произведений, искусственно сохраняющих жизнеспособность <…> по той причине, что они приписаны <…> к одному из „направлений“ в прошлом»[367].

В недавно опубликованных мемуарах Рекшана о Ленинграде 1970–1980-х годов подчеркивается гибкий, импровизационный характер местной музыкальной и художественной андеграундной сцены, особенно по сравнению с аналогичной московской культурной средой. Тот факт, что ленинградские молодежные движения были более свободными и меньше полагались на манифесты, Рекшан связывает с кафе «Сайгон» на Невском проспекте, которое играло важную роль в жизни неофициальной культуры. «Сайгон», пишет ленинградский историк Юлия Валиева, служил местом встречи представителей самых разных групп, поэтому дух бурного диалога был там, можно сказать, возведен в принцип[368]. Участники узких кружков и широких «неформальных» сообществ тесно контактировали друг с другом и свободно вступали в общие беседы, так что границы между различными контркультурными группами оказывались проницаемыми. Отдельные яркие музыканты и художники, например Сергей Курехин, пианист-экспериментатор, некогда участник ленинградской рок-группы «Аквариум», тяготели скорее к спонтанно возникающим союзам и объединениям, нежели к оппозиционным движениям. Некоторые группы, такие как Товарищество экспериментального изобразительного искусства (ТЭИИ) и Новая академия изящных искусств Тимура Новикова, специально придумывали себе громоздкие «бюрократические» названия, пародируя советскую практику и желая замаскировать истинный, свободный и неортодоксальный, характер своей творческой деятельности. Это был вопрос скорее стилистики и эстетического разнообразия, нежели каких-либо революционных устремлений. Учитывая, что «богема — понятие условное», отмечает Рекшан, нет ничего удивительного в том, что значительная часть неофициального ленинградского творчества (музыкального и изобразительного) в конечном итоге попала на «огромное кладбище нереализованных ожиданий»[369]. С этой точки зрения «митьковский» статус молодежного движения оказывается весьма зыбким, что может пошатнуть наши представления о «Митьках» как о динамичной, не поддающейся строгому определению художественной группе. Восприятие их в качестве молодежного движения основывается главным образом на сочинениях Шинкарева, чьи описания, впрочем, носят слишком шутливый характер. В одном особо полемическом пассаже из книги «Конец митьков» (2010) Шинкарев даже связывает само образование группы с идеей разношерстного объединения художников-нонконформистов; при этом название группы превращается в акроним, означающий «Молодежная Инициатива: Творчество, Культура, Искусство»[370]. Конечно, подобных концептуальных плодов недостаточно для того, чтобы обеспечить творческому наследию молодежного движения прочное место и действенность в будущем.

Это не означает, что «Митьки» стремятся завуалировать свои характерные черты, выдающие их происхождение из советского андеграунда, или открещиваются от каких бы то ни было выражений общественного протеста. В 2004 году Дмитрий Шагин совместно с несколькими другими участниками группы публично выступил против роста цен на еду. Пожалуй, «митьковский» миф о котельной как о пространстве динамичного многоголосия, описанный Шинкаревым с опорой на идеи Бахтина, ярче всего выражен в работе Шагина «Митьки пишут письмо олигархам» (2006; илл. 33). Эта картина, явившаяся реакцией на удвоение цен на хлеб в оставшихся государственных продуктовых магазинах Санкт-Петербурга, отсылает к знаменитому полотну Ильи Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану» (1891). Репин изобразил запорожских казаков за сочинением дерзкого ответа османскому султану Мехмеду IV, который требовал от них сдаться. В своем послании (1663), написанном на сочном казачьем диалекте, запорожцы осыпают адресата оскорблениями: «самого Люцеферя секретарь», «Александрiйський козолуп», «Армянська злодиюка» и т. д. Завершается письмо словами: «за це поцiлуй в сраку нас!..».

Единственными экспонатами устроенной Шагиным выставки (2004) явились эта картина и его собственная версия указанного письма, написанная на уморительной помеси казачьего наречия с «митьковским» сленгом. На открытии Шагин с выражением зачитал этот текст, начертанный на куске белого картона, призванном подчеркнуть материальную непритязательность группы[371]. Его письмо — протест против богатых предпринимателей, усугубляющих классовые различия в России. Из письма XVII века автор широко заимствует «животную» образность, усиливая скатологические и ксенофобские мотивы оригинала. Получившаяся эксцентричная инвектива, также имеющая черты иронического самоописания, чем-то напоминает американские поэтические слэмы. Шагин обращается к олигархам: «Вавилоньския вы кухари, маньдивски колесники, Давоськия бравирники, альпийские козолупы, шенгейския свинари, Америкоськи злодиюки, Попуаськие сатайдаки, ахриканьски каты <…> Вот так вам митьки высказали, плюгавче. Не будете вы и свиней колхозных пасти». И подписывается: «Митьковский атаман Митька Шагин зо всими фабзайчатами».

В картине подчеркивается внутреннее разнообразие группы, собравшейся в котельной у Шинкарева. Давая интервью на радио и для интернет-изданий, Шагин говорил о своем желании заново представить «Митьков» публике, показать их как «срез нашего общества», а не далекое от народа маргинальное движение. Участники группы больше не придерживаются строгого «дресс-кода», как на ранних картинах и фотографиях. Владимир Шинкарев — летописец движения — пишет письмо, справа и слева от него расположились Александр и Ольга Флоренские. На голове у Александра — шапка, напоминающая фригийский колпак; Ольга вместо тельняшки одета в красный свитер. За ее спиной стоит православный священник и художник Иван Сотников, тоже отказавшийся от «митьковской» одежды, а позади Шинкарева — Михаил Сапего, поэт и основатель «митьковского» издательства «Красный матрос». Сапего одет в соответствии со своими открыто просоветскими взглядами: в куртку и буденовку (узнаваемые приметы красноармейца времен Гражданской войны), причем и то и другое — красного цвета. Сам Шагин, вскинув голову, стоит на месте толстого смеющегося казака с репинской картины, а «уши» его ушанки торчат в разные стороны, словно «рожки» шутовского колпака с бубенцами. Композиционный центр выделен как посредством цвета, так и при помощи расположения и очертаний фигур. Следуя за Репиным, Шагин тоже кладет в основу композиции треугольник (Сапего и двое Флоренских), однако выделяет его более отчетливо. Все трое одеты в пламенный красный, что указывает как на приверженность идеям революции, так и на связь с котельной, этим преобразующим «плавильным тиглем», который, как пишет в своей книге Шинкарев, выступает источником «опасности» и вместе с тем приносит людям пользу. Шагин дважды подчеркивает эту связь между котельной и социальными переменами: во-первых, верхушка буденовки Сапего указывает прямо на манометр, а во-вторых, самого себя автор изображает в карнавальном обличье шута, который ростом и толщиной превосходит всех остальных присутствующих. Этот автопортрет в образе скомороха, смотрящего поверх голов своих товарищей, словно вдохновлен словами Бахтина: «Карнавальный смех также направлен на высшее — на смену властей и правд, смену миропорядков»[372].

Не исключено, что именно эта новая публичная акция и привлекла к «Митькам» нежелательное внимание. 1 апреля 2006 года в маленьком мире петербургского нонконформистского искусства произошел вопиющий инцидент, в котором можно усмотреть воплощение разрыва между новым духом путинской России, самодовольным и меркантильным, и эстетическими ценностями былого советского художественного андеграунда. Двое представителей некоей частной охранной фирмы, вооруженные ножовками и кувалдами, явились в «митьковский» творческий центр на улице Правды. Эти люди, нанятые некими анонимными лицами, желавшими приватизировать площадь и устроить там фешенебельную квартиру, взломали входную дверь и ворвались в выставочное помещение. Услышав шум, несколько художников, которые работали в своих мастерских, выбежали и вступили в перепалку с захватчиками, которые выкрикивали: «Долой митьков, антидемократов!» — и сбрасывали со стены картины. Когда приехала милиция, нападавшие скрылись. Губернатор Петербурга Валентина Матвиенко выступила с официальным заявлением в поддержку сохранения площади за художниками, а Санкт-Петербургский городской суд 21 апреля предварительно постановил продлить их арендный договор. Рассудив, что отсутствие публичности — плохая публичность, Шагин поспешил использовать прикованное к этой истории внимание для новой саморекламы. За несколько недель после вторжения он провел ряд пресс-конференций, на которых затронул проблему ожесточения нравов в сфере недвижимости в крупных российских городах. В случае «митьковского» центра камнем преткновения стал тот факт, что много лет тому назад половина снимаемой мансарды была оформлена как квартира, однако по условиям арендного договора художники могли использовать ее исключительно как мастерскую. В отсутствие собственника жилья вся площадь технически могла быть продана девелоперам. К сожалению, даже Матвиенко не смогла сдержать аппетиты предпринимателей, и в конце концов «Митькам» пришлось пойти на мировую сделку и освободить помещение в обмен на выставочное пространство на другой улице.

Кампания, развернутая Шагиным в связи с указанной проблемой, не могла не вызвать воспоминаний у людей его поколения. Ленинградские диссиденты нередко отождествляли личную независимость с возможностью вырваться из тесного пространства, жилого или рабочего; многие петербуржцы по финансовым причинам до сих пор ютятся в коммунальных квартирах. Станислав Савицкий в кафкианском ключе описывает дегуманизирующее однообразие ленинградского быта: «Мир <…> напоминает комнату с двумя дверями, через которые входят и выходят какие-то люди, звери, вещи…» [373]. Сторож котельной занимает подземное (и потенциально оппозиционное) пространство, скрытое от глаз обывателей, и вместе с тем «испытывает удовлетворение от непосредственной пользы своей деятельности (как у фермера: посадил — снял урожай; затопил котел — людям тепло)». Хотя «обетованная земля творчества» котельной «сродни монастырю, а не производству», обета безбрачия от истопника не требуется, так что можно даже приводить женщин. «Не имея возможности общаться обычным образом», оператор котельной «развивает в себе возможность общения на более высоком уровне — через творчество». В сущности, диалог этот происходит между «подпольной» и «нормальной» жизнью, хотя последняя не желает признавать, что голоса протеста до нее доносятся. Литературные сочинения «Митьков» проникнуты пристальным вниманием к жилым пространствам — чем менее комфортным и уютным, тем более располагающим к творчеству.

Утверждение Шинкарева, что царящая в котельной «атмосфера здоровой тревоги и некоторой опасности обостряет все чувства и потенции»[374], следует рассматривать в контексте характерных для ленинградского андеграунда поисков — в метафорическом, а подчас и в буквальном смысле — новых пространств для творчества и самоопределения. В начале 1960-х годов отец Дмитрия Шагина, художник-нонконформист Владимир Шагин, на протяжении по меньшей мере двух лет добровольно бродяжничал вместе с другом-единомышленником Александром Арефьевым. Зарабатывали они сбором стеклотары, жили в заброшенных мастерских и сараях, а подчас и в склепах на кладбище. Как многие диссиденты, в итоге Владимир Шагин был помещен в психиатрическую больницу и подвергнут мучительному курсу полуэкспериментального лечения. Без сомнения, его сын учитывал этот семейный опыт бездомной жизни и маргинализации, когда использовал историю с выселением «Митьков» в 2008 году для того, чтобы лишний раз привлечь внимание к несправедливому устройству жилищной сферы в крупных российских городах.

Судебное разбирательство и нападение на мастерскую, случившееся спустя пять лет после вышеупомянутой выставки, сделали присутствие «Митьков» в политическом настоящем более осязаемым. С их положением «сквоттеров» было покончено: Валентина Матвиенко, близкая сподвижница Владимира Путина, ангажировала художников, предложив им, словно Фаусту, новое выставочное помещение, выделенное за счет города, красивее прежнего, но с менее просторной мастерской. В свете этого и других событий критика несправедливости, выраженная в картине Шагина 2006 года, кажется не вполне уместной. Фовистская, сентиментальная композиция из добродушных упитанных персонажей — в лучшем случае лицемерное соединение советских и дореволюционных клишированных представлений о казаках как об обаятельных анархистах с идеализацией воинствующего национализма — кажется несоизмеримой с российской действительностью, когда страна ведет морально неоднозначные кампании на Украине и в Сирии, а всесильные вооруженные силы ведут себя все более жестко и не желают отчитываться в своих действиях перед народом. Впоследствии Шагин перестал публично критиковать российскую индустрию недвижимости, несмотря на утрату мастерской. Для выставки «Арефьевцы и митьки», проходившей с 2 по 18 февраля 2017 года в московской галерее «Веллум», художник изменил название картины «Митьки пишут письмо олигархам» на «Митьки пишут письмо», тем самым вычеркнув критику плутократии. Все это указывает на дискурсивные границы риторической ностальгии как инструмента социального протеста, а также на потребность в постиронических формах диссидентской деятельности, радикально отличных от уклончивой сатиры оппозиционных моделей, сложившихся в последние пять лет существования Советского Союза. Хлопоты, связанные с переездом с улицы Правды, заслонили собой затруднительное положение, в котором оказался Владимир Тихомиров, брат Виктора, испытывавший финансовые трудности и выселенный из мастерской, где проживал «нелегально».

Во многом именно утрата мастерской ознаменовала — как в символическом, так и в материальном смысле — конец «Митьков»: и как молодежного движения, и как художественной школы с собственным стилем и эстетическими принципами. В сущности, начавшийся в середине 1990-х годов упадок «Митьков» как арт-движения настолько очевиден, что на этом фоне выход книги Шинкарева «Конец митьков» (2010) кажется почти излишним. В 2015 году Шагин написал большую картину под названием «Захват митьковской ставки» (илл. 34). Выразительность полотна отчасти объясняется «комиксовой» организацией, которая хорошо сочетается с «мультяшными», округлыми фигурами персонажей, как бы не умещающимися в тесном пространстве. Возможно, по прошествии девяти лет шутливая интерпретация инцидента далась художнику несколько легче. Как бы то ни было, произошедшее по-настоящему испугало всех присутствовавших в галерее, несмотря на нелепые лозунги, которые выкрикивали налетчики.

Однако если рассматривать коллективное творчество группы, литературное и визуальное, как проявление определенной линии культурного поведения, то можно увидеть, что произведения «Митьков» по-прежнему не утратили своих риторических импликаций изощренного искусства протеста. Николас Мирзоев пишет в своем обширном исследовании, посвященном визуальной культуре, что расцвет цифрового искусства преодолевает разрыв между словом и изображением, создавая рынок, который является демократическим с точки зрения как дистрибуции и возможностей взаимодействия, так и артикуляции «сообщения», соединяющего в себе оба аспекта, языковой и визуальный. «Митьки» предвосхитили эту калибровку слова и образа на рынке нонконформистского искусства и литературы, причем их подход созвучен возможностям агентивного потребления, которое Мирзоев, описывая субъективность в визуальной культуре, предлагает считать точкой пересечения «видимости» и «социальной власти»[375]. Подчеркнуто осязаемый характер «митьковской» творческой продукции в последние годы существования Советского Союза в сочетании с готовностью идти на риск говорят о важности близких, доверительных отношений между художниками, читателями и зрителями. Риск был связан с распространением печатных рукописей и посещением квартирных выставок, причем, по словам Е. М. Орлова, занимавшего в 2006 году должность директора петербургского Музея нонконформистского искусства, «дом, квартира или комната могли выступать либо окном в бесконечность, либо преградой, замкнутым пространством, тупиком»[376]. В работе Энн Комароми о советской «неподцензурной» культуре убедительно показано, что в самиздате граница между политическим инакомыслием и художественными (преимущественно) литературными произведениями и направлениями нередко оказывалась размытой. «Посредством игровых субверсивных проектов, — поясняет исследовательница, — художники, прозаики и поэты стремились сохранить культуру и защитить автора с не меньшим рвением, нежели серьезные политические диссиденты, выражавшие протест против преследования инакомыслящих авторов при помощи демонстраций и писем»[377]. Оппозиционные политические движения, как ничто другое, показывают, что протест может принимать самые разные формы на стыке разных медиумов и жанров.

Игровой, рекомбинантный, принципиально генеративный характер «митьковского» сленга, с его тенденцией к навязчивому переспрашиванию, нашел отражение в языке многих уличных протестов по крайней мере вплоть до «норковой революции» (так в англоязычной прессе часто назывались протестные митинги и шествия 2011–2012 годов). Персонаж повести Шинкарева «Папуас из Гондураса», алкоголик, который отдыхает после заводской смены, переключая телепрограммы, вдруг натыкается на интервью с Жан-Полем Сартром, транслируемое прямо из Парижа. Сартр держится «по-митьковски» и изъясняется соответствующим языком, «ласково рыча», совсем как Дмитрий Шагин: «А ты к интервьюшечке-то хорошо подготовился?»[378] Уже к концу 1980-х годов практика остроумного снижения высокой серьезности путем соединения ее с языком, возрождающим принципы дадаизма, прочно прижилась в широких «околомитьковских» кругах. «Папуас из Гондураса» представляет собой повествование преимущественно от третьего лица, почти целиком состоящее из рассказов о сценах из разных фильмов, которые протагонист Валера Марус (этот новый Обломов, переключающий каналы) смотрит со своей раскладушки. Повесть примечательна, помимо прочего, проведением параллели между алкоголизмом и запойным потреблением популярной культуры. Как ни странно, оба занятия рассматриваются как потенциальные проявления протеста — что, впрочем, вполне согласуется со своеобразным «митьковским» культом свободного (у)потребления. У повести, написанной в котельной в 1987 году, есть подзаголовок «Бред в двух частях». В конце книги всеведущий рассказчик неожиданно обнаруживает себя, замечая, что рассказанное — «это вовсе не бред, а сопротивление — не всегда успешное, переходящее в потакание — ежеминутно нарождающейся всеобщей бессмыслице»[379].

В ленивом шинкаревском герое есть многое и от Томаса Джерома Ньютона, сыгранного Дэвидом Боуи в фильме Николаса Роуга «Человек, который упал на Землю» и занимающего важное, пусть и малоизученное, место в «митьковской» мифологии. Ньютон, пришелец с планеты, где истощились запасы воды, не отрываясь следит за происходящим сразу на нескольких телеэкранах. При этом он употребляет алкоголь и кричит на экранные изображения, требуя оставить его разум в покое. Как и в случае с персонажем Шинкарева, эти разновидности злоупотребления подтверждают аутсайдерский статус Ньютона/Боуи. На вопрос своей девушки Мэри Лу, как он может столько пить, не испытывая тошноты, и что с ним происходит, когда он пьет, Ньютон отвечает: «Потому что я вижу разные вещи». «Какие?» — спрашивает она. С лукавой улыбкой он отвечает: «Женские и мужские тела». Способность видеть, понимать, а также подражать рождается из избытка, о чем бы ни шла речь: об алкоголе (что во времена горбачевского сухого закона тоже являлось, как было показано, своего рода политическим жестом) или о жадном поглощении всего того, что предлагает популярная культура, включая картины свободных интимных отношений, пересекающих гендерные и классовые границы. К визуальному и литературному творчеству «Митьков» применимо сказанное Андреем Синявским о повести Николая Гоголя «Вий»: речь идет о вымысле, проникнутом почти сексуальным «вожделением видеть то, что скрыто и не положено»[380]. Ниспровергатель идолов Сергей Курехин был, с одной стороны, артистом и музыкантом, а с другой — шутником, который разыгрывал телезрителей, журналистов популярных изданий, представителей российской либеральной интеллигенции и крайне правых (прежде всего Александра Дугина) своими серьезными музыкальными и пародийными политическими перформансами[381]. Уже в 1984 году, на первой выставке «Митьков», Шинкарев называет Курехина «корешком-корешком» всего движения. Позднее — возможно, с отсылкой к публичному имиджу Боуи — Виктор Тихомиров назвал концерты курехинского проекта «Поп-механика» проявлением «инопланетного сознания»[382]. «Митьковский» проект сопротивления, который складывался в годы накануне распада Советского Союза и непосредственно после него, отчасти состоит из дезориентирующего пародийного притворства и готовности преступать аффективные границы малоисследованных сфер социальной жизни.

Установка на деконструкцию и перекомпоновку нейтральных телевизионных высказываний в нарушение грамматических правил и социальных норм — ради комического эффекта нередко в сочетании с забавными примитивными изображениями, небрежным или искаженным шрифтом в духе французского ситуационизма или панк-плаката — нашла отражение в пикетных плакатах, имевших хождение во время московских (и не только) протестов 2011–2012 годов, которые напоминают как приведенный выше пример из повести Шинкарева, так и восходящую к дадаизму «митьковскую» практику использования контекстуально бессмысленных, на первый взгляд, цитат из советских фильмов в качестве основы для собственного сленга. Участники волны митингов, начавшейся во второй половине 2011 года и затронувшей Москву и Московскую область, держали плакаты, на которых высмеивалось бессвязное телевизионное интервью с выступающей за Путина девушкой из Иванова. Она сказала, в частности: «„Единая Россия“ очень много сделала достижений: <…> мы стали более лучше… одеваться, и не было того, что щас <…> (sic)». Глупое высказывание «Светы из Иванова» быстро распространилось в группах оппозиции в социальных сетях и стало использоваться на плакатах во время митингов, что породило целую серию пародий на ее безграмотную речь: «Мы стали более лучше собираться / Мы стали более лучше избиратца / Мы стали более лучше делать плакаты»[383]. Эти и другие плакаты того времени во многом наследуют мультимедийным условностям ранних «митьковских» изданий и картин, для которых характерно сочетание грубо выполненных, нарочито примитивных изображений (рисунков и коллажей в духе работ Шинкарева и Флоренских) с визуально и грамматически искаженным текстом. Непритязательные материалы, из которых были изготовлены эти культурные знаки (в обоих смыслах: как плакаты и символы), соответствуют «митьковскому» проекту, в рамках которого зрителям отводилась роль полноправных участников движения, носившего разветвленный горизонтальный, а не иерархический характер. Этот принцип бесконечно далек от путинского понимания государственной демократизации как процесса вертикализации, усиленно осуществляемого начиная с 2007 года и подразумевающего консолидацию администрации президента в ущерб независимо избираемым чиновникам из российских регионов за пределами крупнейших городов[384]. Неудивительно поэтому, что упомянутые митинги ввели в обиход слово «горизонталь», использованное, например, в таких плакатах: «Горизонтали наших рук сильнее властной вертикали»[385]. С этой точки зрения истинная демократия носит принципиально импровизационный характер и противится систематизации и превращению в политическую структуру, тем более стройную, чем сильнее ее разрыв с непосредственной публичной сферой, состоящей из живых людей. На открытии совместной с Новой академией Тимура Новикова выставки в январе 1987 года «Митьки» продели руки в безразмерную тельняшку со множеством рукавов и подняли два плаката с изображением ладоней, готовых соединиться в рукопожатии. Спустя два с половиной года после этой акции жители советских прибалтийских республик разных национальностей выстроились в живую цепь, соединившую Ригу, Вильнюс и Таллин, в знак единого политического самоопределения[386]. Близкий телесный контакт, важный для «митьковской» мифологии периода расцвета движения с середины 1980-х по середину 1990-х годов, говорит о добровольности и физической раскрепощенности как о необходимых условиях формирования справедливых сообществ.

Соединение рук, долгие объятия (при прощании, пишет Шинкарев в первой части своей хроники, «митек» «сжимает человека в объятиях, склоняется ему на плечо и долго стоит так с закрытыми глазами, как бы впав в медитацию»[387]) важны для овладения «низкочастотной», по выражению героя романа Ральфа Эллисона «Человек-невидимка», речью: искусством взаимодействия с теми, кто в корне от тебя отличается (или даже выступает против тебя)[388]. Можно сказать, что весь роман Эллисона, изобилующий отсылками к афроамериканской и русской литературе (в частности, к «Сыну Америки» Ричарда Райта и «Запискам из подполья» Достоевского), проникнут особым чувством политической интимности. Ключевую роль в «Человеке-невидимке» играют протестные движения, выступающие проявлением эротически окрашенной солидарности. Отличаясь жизнеутверждающей тактильностью и физической непосредственностью, которые современное взаимодействие с цифровым рынком практически исключает, советские «неофициальные» методы распространения текстов и восприятия «неподцензурного» искусства действительно заставляли переживать контакт со всем другим, чужим (далеким от жизни читателя) как нечто наподобие электрического разряда, взрыва. Этот артефакт — текст, картина, гравюра, рисунок — попал в мои руки непосредственно из рук других людей, и я, смотря или читая, почти касаюсь их физически. Московский поэт-концептуалист Дмитрий Пригов писал в Предуведомлении к самодельной книге «Евгений Онегин Пушкина» (с иллюстрациями «митька» Александра Флоренского), что «теплый аромат самиздатовской ауры» сообщает текстам, копируемым и передаваемым из рук в руки, более личное, интимное измерение. По словам Пригова, «наружу сразу же выходит аналогия с терпеливым и безымянным восторгом монастырских переписчиков», создающих единый священный текст российской культуры[389]. Самиздатский текст имел форму машинописной рукописи, отпечатанной на папиросной бумаге с использованием копирки для ускорения процесса. Даже копии сохраняли беньяминовскую «ауру оригинала», обычно утрачиваемую при воспроизводстве. Самиздатский текст был и физическим объектом, требующим внимания, и воплощением смертной, бренной природы того, кто его изготовил. Виктор Кривулин писал о безвременно ушедшем ленинградском писателе Льве Васильеве: «Бытие же физическое истончилось до прозрачности — пергаментной прозрачности машинописного листа со слепой копией стихотворного текста»[390].

Как отмечает Алексей Юрчак, особая телесность «Митьков» носит антинормативный характер: живущее «голой жизнью» «митьковское» тело — нездоровое, немощное — входит, подобно участникам некрореалистских перформансов Евгения Юфита, в противоречие с героическими идеалами, господствовавшими в советском публичном и информационном пространстве. В «митьковских» обращениях «братишка» и «сестренка», пишет Юрчак, «подчеркивались не просто добрые, но квазиродственные отношения между говорящими», что способствовало «созданию публики своих — публики, в которой граница между знакомыми, друзьями и родственниками была относительно размытой». При этом «мужчины-Митьки вполне осознанно не отвечали традиционному, нормативному советскому образу мужественности, вместо него практикуя его гротескное отсутствие»[391].

В коллективном творчестве «Митьков» выражено стремление взглянуть на нормативность холодным критическим взглядом. В одном пассаже из первых «Митьков» (1984–1985) Шинкарев приводит рецепт идеального «митьковского» блюда, за которым встает монструозный, гротескный телесный образ: один «митек покупал три килограмма зельца (копеек по тридцать за килограмм), четыре буханки хлеба, две пачки маргарина для сытости, тщательно перемешивал эти продукты в тазу, варил и закатывал в десятилитровую бутыль. Таким образом, питание на месяц обходилось ему примерно в три рубля»[392]. Как же быть с таким отвратительно всеядным телом, где его место в жизни? Мы уже убедились, что «Митькам» присуща тенденция к смещению эмоциональных границ путем внедрения нетрадиционных элементов (queerness) в несексуальные, казалось бы, формы интимности. В творчестве Шагина и Тихомирова однополое влечение признается, однако не получает развития. Но означает ли факт нереализованности, что желание искореняется или осуждается? Описывая гомофобную реакцию на эпидемию СПИДа 1990-х годов, Ив Кософски Седжвик отмечает, как тесно «смертоносная эпидемия переплетается с современной проблемой гомосексуальности», у которой, в сущности, «есть весь потенциал для репрезентации в универсальном контексте»[393]. «Митьковские» практики, связанные с индивидуальным и коллективным телом, требуют от читателей и зрителей пересмотра понятия «нормальность» и расширения представлений о жизненном многообразии. Хотя Шагин не высказал эксплицитной поддержки положительному отношению «Pussy Riot» к ЛГБТ, сам факт одобрения им деятельности группы указывает на открытость человеческому разнообразию, отличающую художника от других православных верующих, которые выступили против ареста участниц группы, одновременное порицая их за антинормативное приятие разных форм сексуальной ориентации. «Митьковские» представления о разных сексуальных ориентациях как о чем-то таком, у чего, пользуясь словами Кософски Седжвик, «есть весь потенциал для репрезентации в универсальном контексте», выглядят чрезвычайно провокационными в стране, чье правительство начиная с 2011 года стремится к криминализации гомосексуальности.

Тем не менее характерное для «Митьков» сочетание консервативных социальных взглядов с эротически окрашенной дружбой или товарищеской солидарностью рождает диссонанс, требующий дополнительного комментария. Чтобы лучше понять, почему они с готовностью принимают это самопротиворечие, необходимо взглянуть на него сквозь призму постмодернистской практики. В интервью Джеральду Пирогу художник Игорь Макаревич, участник московской группы «Коллективные действия», критикует использование термина «постмодернизм» применительно к современному российскому искусству. По словам Макаревича, постмодернизм возможен лишь в стране, искусство которой прошло через бюрократизацию, «подверглось максимально возможной редукции и распалось на сотни крошечных зон», ориентироваться в которых под силу «разве что искусствоведу или критику»[394]. Соглашаясь с разумной точкой зрения Макаревича, полагающего, что термином «постмодернизм» в оценке современного российского искусства чрезмерно злоупотребляют, мы также можем соотнести его понимание постмодернизма как лабиринта множеств с неоднозначным характером «митьковского» творчества. Борис Гройс, один из наиболее строгих и убедительных теоретиков российского постмодернизма, утверждает, что идеологически противоречивые художественные произведения, соединяющие в себе далекие друг от друга эстетические категории (например, документальность и фиктивность или, как в случае с живописью Герхарда Рихтера, абстрактность и реализм), обладают, вопреки ожиданию, наибольшим политическим потенциалом. Гройс называет такие произведения «предметами-парадоксами»:

В действительности быть предметом-парадоксом — нормативное требование, имплицитно относящееся к любому произведению современного искусства. Последнее лишь настолько ценно, насколько интересен воплощаемый им парадокс, насколько оно дополняет и поддерживает идеальное равновесие сил между тезисом и антитезисом. В этом смысле даже самые радикально односторонние произведения могут рассматриваться как достойные интереса, если они могут помочь вернуть нарушенное равновесие в сфере искусства в целом[395].

Принимая во внимание гройсовскую интерпретацию постмодернизма как искусства парадокса (поскольку в постмодернизме культивируется противоречивое соединение разнородных субкультур или «зон», как выразился Игорь Макаревич), мы должны задать провокационный вопрос: нужно ли вообще разрешать все эти противоречия, если речь идет о движении, которое гордится своей сатирической амбивалентностью и перформативностью? В сущности, именно впечатляющая, неразрешимая парадоксальность «митьковского» литературного и художественного наследия и обеспечивает ему место в перформативной сфере современного искусства. Запечатлевая притяжения, возникающие между людьми в субкультурной «солнечной системе», которая передает информацию о себе в остальную «галактику» — андеграундную среду, «Митьки» предвосхитили такие явления, как флешмоб и социальные сети, еще в доцифровую эпоху. Рассуждая о конвертации непосредственного социального взаимодействия в цифровые практики, Джудит Бессант пишет, что «новые медиа могут способствовать интеграции, ориентированию участников друг на друга на языке нового поколения [курсив автора]» агентивных акторов. Кроме того, Бессант отмечает, что такое синкретическое понимание цифровых медиа в полной мере применимо к московскому «панк-молебну» «Pussy Riot», который «символически вернул месту [восстановленному храму Христа Спасителя] статус пространства не только для протеста, но и для религиозного поклонения»[396].

«Митьки» всегда понимали свои стилизованные перформативные практики (а также методы оповещения о них) как набор стратегий, призванных символически реабилитировать телесность и материальность ради спасения политизированного мира, погрязшего в мертвящих идеологических абстракциях. Пожалуй, телесность — самый совершенный (и политический) из гройсовских «предметов-парадоксов». Несомненно, именно это имела в виду Ольга Флоренская в тексте для каталога выставки «Классическая смерть» (2015): «Буквы, цифры и символы были скомпонованы там иногда самым парадоксальным образом. Подкупало и то, что эти плоские объекты висели не на стене, а в воздухе, что подчеркивало свободную сущность ткани»[397] (слово «ткань» можно интерпретировать и в биологическом смысле). Быть может, именно этот образ необходимой плотской свободы, непобедимого реализма тела и создаваемых им пространств и имел в виду Андрей Битов, назвав «митьковский» постмодернизм «жизнеутверждающим». Не исключено также, что тем самым он опровергал распространенное мнение, что выбор Икара в качества символа «Митьков» свидетельствовал об их губительной идеологической пассивности и фатализме. Эти суждения Флоренской и Битова (который в каком-то смысле может считаться почетным «митьком» или «попутчиком» движения) дополняют предпринимаемые в современной североамериканской критической теории попытки защитить постмодернизм от расхожих обвинений в воинствующей бессодержательности и холодном равнодушии, продемонстрировав его многослойность и глубину, возникающие из продуктивного сопоставления диссонирующих культурных элементов[398]. Именно это, конечно же, хотел сказать Битов, описывая постмодернизм «Митьков» как живую художественную инсталляцию, где бритвенный помазок ставят, «как иконку, на полочку», бушлат объявляется «совершенной формой одежды», а советскую песню и кино любят «наравне с Пушкиным и Лермонтовым»[399]. Или, как говорит Ольга Флоренская, «плоские» произведения искусства становятся телами, населяющими наше пространство и претендующими на равенство с нами, зрителями.

Пожалуй, нигде этот принцип эмпатии, вырастающей из первоначального отвращения к чужим телам, не проявился так ярко, как в шинкаревском тексте для выставки рукописной графики «Написанная картина» (причудливых и заведомо неосуществимых идей инсталляций), которая прошла в музее Анны Ахматовой осенью 2004 года:

Инсталляция «КОТ ОБЪЕЛСЯ И ЛЕЖИТ В ЦВЕТАХ»

На ковре 8 х 8 м густо натыканы пластмассовые и матерчатые цветы и листья подорожника, лопуха, незабудок и борщевика, все в 8–10 раз больше натуральной величины. Посередине в позе крайнего изнеможения лежит кот высотой 2,2 м, сшитый из 40 подержанных черных мутоновых шуб. Широко раскрытые глаза кота с укоризной и тоской глядят на зрителя. Бока и спина кота равномерно вздымаются с помощью поршня, поднимающего и раздвигающего пластмассовые полусферы. В такт вздыханию из динамиков внутри кота раздается тяжелое сопение, переходящее в храп и кашель. Звук дыхания, как и сам кот, в 8–10 раз больше натуральной величины. В воздухе парят подвешенные к потолку бабочки и стрекозы в 8–10 раз больше натуральной величины. Насекомые, цветы и шерсть кота слегка колеблются от действия вентилятора.

Инсталляция переполняет зрителя мучительным состраданием (в 8–10 раз больше натуральной величины) к несчастному животному, оттачивает его, зрителя, этетическое чутье в 8–10 раз больше и заставляет невесело задуматься[400].

Придуманная Шинкаревым инсталляция представляет собой гротескную версию, трехмерную и кинетическую, картины в наивном стиле; ряд деталей соответствует нескольким полотнам художника, изображающим хищных животных. Все описание проникнуто сочувствием к сорока несчастным овцам, принесенным в жертву искусству, к прожорливому коту, пусть и ненастоящему, и к переживаниям зрителей. Есть здесь, впрочем, и то, о чем пишет Любовь Гуревич в связи с одним сюжетом в творчестве Ольги Флоренской: «большая фигура человека или животного, своей формой, линией контура призванная обозначить первозданную невинность», — изображение которой дает пищу для нравственной рефлексии[401]. Не менее важно и явное влияние механических инсталляций Ольги и Александра Флоренских; оно проявляется в том, как в данном случае рождается связь с другими людьми — главная суть предложенной инсталляции. В «Конце митьков» Шинкарев причисляет чету Флоренских к существовавшей в середине 1980-х годов группе идейных художников-нонконформистов, которые явились непосредственными предшественниками «Митьков». Та группа не обладала, по словам Шинкарева, ни единой эстетикой, ни иерархией; по счастью, ее участники не разделялись на «ведущих» и «ведомых»[402]. Если говорить о творчестве самих «Митьков», то принципы демократической горизонтальности, вольного товарищества и отсутствия лидеров пронизывают творчество Шинкарева и особенно Флоренских.

«Митьки» выступают в роли «либертарианских социалистов», если прибегнуть к термину, использованному историком Полом Эвричем в его новаторском исследовании о подавленном Кронштадтском мятеже 1921 года. Кронштадтские моряки попытались избавиться от угнетения, проникшего во «внутренний мир трудящихся»[403]. «Митьки» же сражаются с тенями, стоя позади освещенного экрана бурной истории российского флота и то идентифицируя себя с событиями Русско-японской войны, подвигами военных кораблей «Потемкин» и «Аврора» и Кронштадтским мятежом, то дистанцируясь от них. Они всегда позиционировали себя как, с одной стороны, сторонников империи, а с другой — восстающих против нее мятежников. Главная нравственная цель мультимедийного творчества «Митьков» — с их нонконформизмом, «наивным» отказом от возвышенного в пользу телесного, прозаического, с долгой мелодраматической историей их взаимовлияний — заключается в остранении общепринятых норм. «Митьковская» мифологизация алкоголя, как было показано, во многом связана с его остраняющим эффектом. Однако не менее важно для них и чувство отвращения, тоже ведущее к изменению привычного восприятия. В своей статье «О Чехове» (1914) Борис Эйхенбаум пишет: «И в этом прикосновении к низкому, к пошлому, к страшному, чтобы сильнее было отталкивательное движение в сферу мечты, — главный алкоголь чеховского художества»[404]. 13 июня 2017 года политолог, публицист, критик правительства Георгий Сатаров разместил на своей странице в сети «Facebook» пост под названием «У России есть будущее» (впоследствии ставший знаменитым). Запись обращена к старшеклассникам, которые приняли участие в прокатившейся по России волне протестов. Сатаров написал: «<…> надо действовать не только во время митингов, но и между ними. Дальше фантазируйте сами»[405]. Коллективная деятельность — это не просто периодические встречи согласно графику, а образ жизни. И если, с одной стороны, принять во внимание этот призыв к молодежному протесту (который в своем нынешнем виде не имеет лидера и носит массовый, нередко иронически-дерзкий характер), а с другой — заменить «низкое, пошлое, страшное» в предложенной Эйхенбаумом формуле продуктивной амбивалентности на «телесное, плотское», то мы вплотную приблизимся к пониманию параллелей, чтобы не сказать преемственности, между «митьковской» поэтикой материального и демократического Gesamtkunstwerk и новыми формами сопротивления.

ПРИЛОЖЕНИЕ

«ПОХВАЛА КОТЕЛЬНОЙ»

ОТРЫВОК ИЗ «МИТЬКОВ» ВЛАДИМИРА ШИНКАРЕВА (СОБСТВЕННО ЛИТЕРАТУРА. С. 326–327, 329–330)

<…>

Что сначала? Что испытывает человек, эмигрировавший в мир котельных?

Не скрою, первый осмотр вызывает головокружение и страх, это атмосфера фильма-триллера (недаром захватывающие развязки многих американских фильмов происходят в котельных — «Коммандо», например). Полое внутри трехэтажное здание, где время не движется (сутки дежурства слишком много, чтобы ждать их окончания). Прекрасные супрематические скрещения труб и глыб деаэраторов, кубы котлов, разноцветные флаги угрожающих плакатов: «Следи за уровнем воды в котле!», «Следи за давлением газа в сети!», «В случае появления запаха газа промажь мыльным раствором вентили и стыки труб и обнаружь место утечки!» (все это далеко не пустые слова, кстати). Пугает очевидная одушевленность пространства: перемешивание, танец спиралей пара, горячего и морозного воздуха; разнообразие звуков, частью непонятного происхождения, явных полтергейстов. Больше половины лампочек этого замка выкручено обслуживающим персоналом для домашнего употребления, освещение неравномерно, ослепительные языки пара сменяются чернотой, дальше мечутся блики огня, светится автоматика защиты, блещет рябь на воде в аккумуляционном баке.

<…>

В котельной трудно человеку, не имеющему центра тяжести внутри себя, нуждающемуся в постоянных внешних впечатлениях (таких особенно презирал Шопенгауэр: они постоянно должны развлекать себя во время вынужденного ожидания — то барабанят пальцами по столу, то качают ногой, то посвистывают).

Котельная дарует кочегару драгоценное свойство: усидчивость. Я бы вообще посоветовал любому не избегать одиночества, даже и принудительного — из одиночества, наверное, развиваются творческие способности (человек все время должен общаться с другими людьми и Богом, а не имея возможности общаться обычным образом, развивает в себе возможность общения на более высоком уровне — через творчество).

Да не только в этом польза котельной, атмосфера здоровой тревоги и некоторой опасности обостряет все чувства и потенции. Эта атмосфера сродни монастырю, а не производству. Впрочем, «монастырь» — слишком сильно сказано: устава-то нет, можно даже девушек в гости приглашать.

В американском журнале для разбойников «Soldier of fortune» ветеран вьетнамской войны делится изумившим его самого наблюдением: нигде половой акт не переживается так остро и вдохновенно, как на войне, в атмосфере тревоги и опасности, лучше всего — прямо на поле боя. Нужно ли разъяснять, к чему я это упомянул?

Но это так второстепенно по сравнению с главным, в чем могу уверить: котельная — обетованная земля творчества, рай литератора. Не могу поклясться, что каждая мною написанная строчка написана в котельной, но мне так кажется.

<…>

ОСНОВНЫЕ ВЕХИ ТВОРЧЕСТВА «МИТЬКОВ»

1984 Выставка «15 ленинградских художников» (Владимир Шинкарев, Дмитрий Шагин, Ольга и Александр Флоренские и другие), Усть-Нарва, Эстония.

1984 Публикация в самиздате первых глав книги Шинкарева «Митьки».

1984–1990 Ежегодные выставки Товарищества экспериментального изобразительного искусства (ТЭИИ) при участии «митьков» (Шинкарев, Шагин, Флоренские), а также группы «Новые художники» (Тимур Новиков и другие).

1985 Первая выставка «Митьков» (Шинкарев, Шагин, Флоренские и другие), Усть-Ижора, Эстония.

1987 Выставка «Дни митьковской культуры», ДК им. Свердлова, Ленинград.

1988 Первая ретроспективная выставка «Митьков», выставочный зал Союза художников на Кузнецком мосту, Москва.

1988 Экспозиция группы на выставке «40 лет ленинградского авангарда», Гавань, павильон № 1, Ленинград.

15 февраля 1989 Окончательный вывод советских войск из Афганистана.

23 августа 1989 Акция «Балтийский путь»: жители Литвы, Латвии и Эстонии, взявшись за руки, выстроили живую цепь, соединившую Вильнюс, Ригу и Таллин, в знак желания выйти из состава Советского Союза.

1990 Первая публикация «Митьков» Шинкарева в официальной печати (Митьки. Рисунки Александра Олеговича Флоренского. М.: ИМА-Пресс).

25 декабря 1991 Окончательный распад Советского Союза.

30 апреля 1992 Умирает поэт Олег Григорьев, видный представитель ленинградского андеграунда, чьи абсурдистские стихи заметно повлияли на изобразительное и литературное творчество «Митьков».

1992 Съемки первого фильма Виктора Тихомирова «Трава и вода». Создание анимационного фильма «Митькимайер» по мотивам «Митьков» Шинкарева при активном участии Флоренских.

1992–1993 В периодических выпусках «Митьки-газеты» публикуются стихи Олега Григорьева, повесть Шинкарева «Папуас из Гондураса», новые главы «Митьков» Шинкарева, очерки Виктора Тихомирова.

1994 Первая крупная ретроспектива «Митьков» («Ретроспективная выставка к 10-летию движения»), Государственный Русский музей, Санкт-Петербург.

1995 Выставка Флоренских «Движение в сторону ЙЫЕ», галерея «Борей», Санкт-Петербург.

1997 Шинкарев пишет последнюю главу «Митьков».

11 апреля 1999 Умирает Владимир Шагин, отец Дмитрия Шагина, входивший в состав «арефьевского круга» и заметно повлиявший на изобразительное творчество «Митьков».

11 октября 1999 — 11 января 2000 Одновременные выставки Флоренских в Государственном Русском музее: «Таксидермия» Ольги Флоренской; «Смиренная архитектура» Александра Флоренского; «Передвижной бестиарий» О & А Флоренских.

2000 Первая полная публикация «Митьков» Шинкарева в его сборнике «Собственно литература. Проза, стихи, басни, песни». СПб.: Гранд.

2000 Виктор Тихомиров снимает серию короткометражных фильмов «Митьки. Полет Икара».

2004 Виктор Тихомиров снимает документальный фильм о режиссере Александре Сокурове «Сокуров».

6 апреля 2005 Нападение на мастерскую «Митьков» на улице Правды в Санкт-Петербурге.

2–25 февраля 2006 Выставка Флоренских «Русский трофей», Государственный Русский музей, Санкт-Петербург.

март 2008 Шинкарев высказывается за роспуск «Митьков» и объявляет о намерении написать «Конец митьков».

осень 2008 Закрытие мастерской «Митьков»; открытие «Митьки-арт-центра» на улице Марата при поддержке правительства Санкт-Петербурга.

2010 Публикация книги Шинкарева «Конец митьков».

2016 Виктор Тихомиров снимает документальный фильм о религиозном и общественном деятеле Андрее Кураеве «Андрей Кураев. Прямая речь».

2–15 февраля 2017 Выставка «Арефьевцы и митьки», галерея «Веллум», центр дизайна «ArtPlay», Москва.

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

Илл. 1. Групповая фотография «Митьков», сделанная Виктором Немтиновым (1989). Слева направо: Александр Флоренский, Владимир Яшке, Дмитрий Шагин, Владимир Шинкарев, Виктор Тихомиров, Ольга Флоренская, Андрей Кузнецов, Василий Голубев

Илл. 2. Групповая фотография «Митьков», сделанная Виктором Немтиновым (1988). Слева направо: Дмитрий Шагин, Александр Флоренский, Владимир Шинкарев и Александр Горяев (дотрагивается до фигуры Икара)

Илл. 3. Владимир Шинкарев, «И. В. Гете. „Страдания юного Вертера“», серия «Всемирная литература». Холст, масло, 110 x 76 см. Галерея Бруно Бишофбергера, Цюрих, Швейцария

Илл. 4. Александр Флоренский, «Способ приятно провести время в доме, где не выносят употребления спиртных напитков» (Шинкарев В. Митьки. Рисунки Александра Олеговича Флоренского. М.: ИМА-Пресс, 1990. С. 26)

Илл. 5. Василий Голубев, «Митьки отправляют Брежнева в Афганистан» (1987). Линогравюра, 192 x 267 см. Собственность художника

Илл. 6. Дмитрий Шагин, «Кораблюшечка» (1991). Литография, 250 x 195 мм. «InterArt Gallery», Нью-Йорк

Илл. 7. Александр Флоренский, «Братушки и сестренки» (Шинкарев В. Митьки. Рисунки Александра Олеговича Флоренского. М.: ИМА-Пресс, 1990. С. 85)

Илл. 8. Групповая композиция «Митьков» «Сестры. Женская доля» (2006). Сверху вниз, слева направо: работы Дмитрия Шагина, Андрея Кузнецова, Андрея Филиппова, Татьяны Филипповой, Владимира Шинкарева, Виктора Тихомирова, Александра Горяева, Иоанны Шагиной и Ирины Васильевой. Холст, масло, 80 x 100 см. «Митьки-арт-центр», Санкт-Петербург

Илл. 9. «Сестры. Женская доля» (2006). Фрагмент. Работа Дмитрия Шагина

Илл. 10. «Сестры. Женская доля» (2006). Фрагмент. Работа Владимира Шинкарева

Илл. 11. Владимир Шинкарев, «Один танцует» (1998). Холст, масло, 80 x 100 см. Галерея Бруно Бишофбергера, Цюрих, Швейцария

Илл. 12. Ольга Флоренская, «Буква И», из цикла «Митьковская азбука» (1990). Коллаж, 23 x 21 см. Собственность художницы

Илл. 13. Ольга Флоренская, «Отважный авиатор Лев Мациевич», из цикла «Герои русской авиации». Холст, масло, 80 x 100 см. Государственный музей «Царскосельская коллекция», Пушкин

Илл. 14. Владимир Шинкарев, «Радуга-дуга, не пей наше пиво!» (2008). Холст, масло, 55 x 70 см. Собственность художника

Илл. 15. Дмитрий Шагин, «Пиво» (Шагин Д. Беззаветные герои. СПб.: Образцовая типография, 1998. С. 31)

Илл. 16. Дмитрий Шагин, «Братки на мосту» (1997). Холст, масло, 73 x 93 см. «InterArt Gallery», Нью-Йорк

Илл. 17. Александр Флоренский, «Жена хотела меня наказать, но нашла в кармане игрушечного бегемотика и умилилась» (1994) (Флоренский А. Несколько слов из периода моего героического пьянства. СПб.: MITKILIBRIS, б.д. С. 33)

Илл. 18. Ольга Флоренская, «Ночь на „Пекоде“», из цикла «Моби Дик» (2014). Цветная бумага, коллаж, 20 x 30 см. Собственность художницы

Илл. 19. Ольга Флоренская, «Китобойное судно „Пекод“», из цикла «Моби Дик» (2014). Цветная бумага, коллаж, 20 x 30 см. Собственность художницы

Илл. 20. Ольга Флоренская, «Капитан Ахав на вельботе», из цикла «Моби Дик» (2014). Цветная бумага, коллаж, 20 x 30 см. Собственность художницы

Илл. 21. О & А Флоренские, «Моби Дик», из цикла «История про Моби Дика» (май 2011). Скульптура. Пермская государственная художественная галерея, Пермь

Илл. 22. Александр Флоренский, «24.XII.2012», из выложенного в сеть «Facebook» цикла «Рисунки про Иерусалим». Дата размещения цифровой версии совпадает с указанной на рисунке

Илл. 23. Ольга Флоренская, «Синяя Борода» (1992). Ткань, аппликация, коллаж, 214 x 175 см. Собрание современного российского искусства Клода и Нины Грюн, Художественный музей Джейн Ворхиз Зиммерли, Нью-Брансуик, Нью-Джерси, США

Илл. 24. Александр Флоренский, «Мазохисту на лавке / Втыкали дети булавки, / Не от тоски, не от шалости, / А втыкали от жалости» (Григорьев О. Винохранитель. Стихотворения. СПб.: Вита Нова, 2008. С. 317)

Илл. 25. Виктор Тихомиров в своей мастерской, 2009. Фото Александара Михаиловича

Илл. 26. Виктор Тихомиров, «Хлеб и лук» (2015). Холст, масло, 40 x 50 см. Собственность художника

Илл. 27. Виктор Тихомиров, «Нестор Махно бросает за борт ненужную женьщину» (2009). Холст, масло, 120 x 160 см. Собственность художника

Илл. 28. Виктор Тихомиров, «От нас не уйдешь, волк!» (октябрь 2015), политическая карикатура для газеты «Деловой Петербург». Цветной рисунок

Илл. 29. «Сестры. Женская доля» (2006). Фрагмент. Работа Виктора Тихомирова

Илл. 30. «Расщепление» Васильева. Кадр из фильма Виктора Тихомирова «Чапаев-Чапаев»

Илл. 31. Красноармеец Васильев подписывается «братья Васильевы». Кадр из фильма Виктора Тихомирова «Чапаев-Чапаев»

Илл. 32. Матрена/Петька. Кадр из фильма Виктора Тихомирова «Чапаев-Чапаев»

Илл. 33. Дмитрий Шагин, «Митьки пишут письмо [олигархам]» (2006). Холст, масло, 80 x 60 см. «Митьки-арт-центр», Санкт-Петербург

Илл. 34. Дмитрий Шагин, «Захват митьковской ставки» (2015). Холст, масло, 80 x 100 см. «Митьки-арт-центр», Санкт-Петербург

Илл. 35. Митьки на открытии выставки в выставочном центре «Гавань» с Новыми Художниками (январь 1987). Фотография Виктора Немтинова

БИБЛИОГРАФИЯ

ИСТОЧНИКИ

Тексты и выставочные каталоги

Владимир Шинкарев / Под ред. И. Кушнира. СПб.: ООО «П. Р.П», 2006.

Красная стрела. Санкт-Петербург — Москва. Выставка к 300-летию Северной столицы. М.: Арт Сервис Центр, 2003.

Митьки / Под ред. М. Сапего. СПб.: Амфора, 2008.

Митьки-Архетипы. СПб.: MITKILIBRIS, 2002.

Митьки. Про заек. М.: Вагриус, 2001.

Митьки: ретроспективная выставка к 10-летию движения. СПб.: Государственный Русский музей, 1994.

Про разведчика Рябова / Под ред. М. Сапего. СПб.: Красный матрос, 1999.

Тихомиров В. В ожидании Курехина // Герои ленинградской культуры. 1950е — 1980-е / Под ред. Л. Скобкиной. СПб.: Тетра, 2008.

Тихомиров В. Евгений Телегин и другие. СПб.: Красный матрос, 2017.

Тихомиров В. Золото на ветру. СПб.: Гранд, 1999.

Тихомиров В. Отечественный мир — 2. Без гомосексуализма и некрофилии // Митьки-газета. 1992. № 2. С. 19.

Тихомиров В. Предисловие // Про шпионов. По материалам газеты «Красная звезда» за 1938 год. СПб.: Красный матрос, 2014. С. 2.

Тихомиров В. Чапаев-Чапаев. СПб.: Амфора, 2010.

Флоренская О. Психология бытового шрифта. СПб.: Красный матрос, 2004.

Флоренские О & А. Движение в сторону книги. Тексты с картинками, расставленные строго в хронологической последовательности. СПб.: Ретро, 2001–2002.

Флоренские О & А. Русский трофей / Russian Trophy. СПб.: MITKILIBRIS, 2002.

Флоренский А. Несколько слов из периода моего героического пьянства. СПб.: MITKILIBRIS, б.г.

Шагин Д. Беззаветные герои. СПб.: Образцовая типография, 1998.

Шагин Д. Дык! СПб.: Красный матрос, 2002.

Шагин Д. Митьковские песни, с картинками. СПб.: Композитор Петербург, 2005.

Шинкарев В. Всемирная литература. СПб.: Гранд, 2000.

Шинкарев В. Инсталляция «Кот объелся и лежит в цветах» // Выставка «Написанная книга». Рукописная графика. СПб.: Музей Анны Ахматовой в Фонтанном доме, 2004. С. 73.

Шинкарев В. Максим и Федор. Папуас из Гондураса. Домашний еж. Митьки. СПб.: Новый Геликон, 1996.

Шинкарев В. Митьки. СПб.: Красный матрос, 1998.

Шинкарев В. Митьки. Материалы к истории движения. Конец митьков. СПб.: Амфора, 2010.

Шинкарев В. Митьки. Рисунки Александра Олеговича Флоренского. М.: ИМА-Пресс, 1990.

Шинкарев В. Митьковские пляски. СПб.: Красный матрос, 2005.

Шинкарев В. Собственно литература. Проза, стихи, басни, песни. СПб.: Гранд, 2000.

Florensky O & A. Olga Florensky, Taxidermy. Alexander Florensky, Modest Architecture. O & A Florensky, A Moveable Bestiary. СПб.: MITKILIBRIS, 2000.

Mitkat Suomessa. «Mitki» in Finland. Turku: Aboa Velus & Ars Nova, 2007.

Фильмы и музыка

«Андрей Битов. Зеленый чемодан». Режиссер Виктор Тихомиров, 2001 (https://www.youtube.com/watch?v=GsGiGuzKYAg (дата обращения: 29.08.2019)).

«Андрей Кураев. Прямая речь». Режиссер Виктор Тихомиров, 2016.

«Митьки никого не хотят победить, или Митькимайер». СПб.: «Троицкий мост»; «48 часов», 1992; 1997 (https://www.youtube.com/watch?v=hybEBNWtZmY (дата обращения: 29.08.2019)).

«Митьки. Полет Икара». Режиссер Виктор Тихомиров, 2000.

«Митьковская тишина». CD. М.: CD-Land, 1995. Каталог: # AM 052.

«Митьковские песни». CD. М.: «Союз», 1996. Каталог: # SZCD 0632–96.

«Митьковские песни. На море танки грохотали». CD. М.: «Союз», 1997. Каталог: # SZCD 0739–97.

«Сокуров». Режиссер Виктор Тихомиров, 2004.

«Трава и вода». Режиссер Виктор Тихомиров, 1992.

«Чапаев-Чапаев». Режиссер Виктор Тихомиров, 2014.

Литература

Азбука протеста. Народный плакат / Под ред. В. Лурье. М.: О. Г. И.; Полит. ру, 2012.

Баранов А. Н. Жаргон в контексте постмодернизма (Митьковский ремейк Нового Завета) // Словарь русского сленга. Сленговые слова и выражения 60–90-х годов / Под ред. И. Юганова и Ф. Юганова. М.: Мета Текст, 1997. С. 283–302.

Барт Р. От произведения к тексту / Пер. с франц. С. Н. Зенкина // Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика / Сост., общ. ред. и вступ. ст. Г. К. Косикова. М.: Прогресс, 1989.

Бахтин М. К философии поступка // Бахтин М. Собрание сочинений: В 7 т. Т. 1. Философская эстетика 1920-х годов. М.: Языки славянской культуры, 2003. С. 7–68.

Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского. М.; Augsburg: imWerden Verlag, 2002.

Бахтин М. Сатира // Бахтин М. Собрание сочинений: В 7 т. М.: Русские словари, 1995. Т. 5. С. 11–38.

Бахтин М. Собрание сочинений: В 7 т. М.: Языки славянской культуры, 2010. Т. 4/2.; М.: Русские словари, 2002. Т. 6.

Беккет С. В ожидании Годо / Пер. с франц. О. Тархановой. М.: Текст, 2010.

Берроуз У. Джанки: Исповедь неисправимого наркомана / Пер. с англ. А. Керви // Берроуз У. Джанки: Исповедь неисправимого наркомана. Письма Яхе. Гомосек. М.: ООО «Издательство АСТ», 2003. С. 7–198.

Битов А. «Ничего» Владимира Шинкарева // Митьки / Под ред. М. Сапего. СПб.: Амфора, 2008.

Бодрийяр Ж. Симулякры и симуляции / Пер. с франц. А. Качалова. М.: Издательский дом «ПОСТУМ», 2015.

Бродский И. Полторы комнаты / Пер. с англ. Д. Чекалова // Бродский И. Сочинения. СПб.: Пушкинский фонд, 1999. Т. 5. С. 316–354.

Бродский И. Собрание сочинений: В 7 т. СПб.: Пушкинский фонд, 2001. Т. 1.

Виролайнен М. Потерянное «Я»: о поэтическом самосознании Золотого и Серебряного века // Семиотика безумия / Под ред. Н. Букс. М.; Париж: Европа, 2005. С. 84–94.

Волков С. История культуры Санкт-Петербурга с основания до наших дней. М.: ЭКСМО-Пресс, 2002.

Гессен М. Я пришла в этот суд, чтобы еще раз высветить абсурдность нефтегазового сырьевого правосудия // Новое время / The New Times. 2013. 26 июля (https://newtimes.ru/articles/detail/69563/ (дата обращения: 29.08.2019)).

Горбачева Н. Святая Ксения и Дивеевские блаженные. СПб.: Паломник, 2007.

Григорьев О. Винохранитель. Стихотворения. Илл. А. Флоренского. СПб.: Vita Nova, 2008.

Гройс Б. Политика поэтики. М.: Ад Маргинем Пресс, 2012.

Гройс Б. Полуторный стиль: Социалистический реализм между модернизмом и постмодернизмом // Новое литературное обозрение. 1995. № 15. С. 44–53.

Гура А. Символика животных в славянской народной традиции. М.: Индрик, 1997.

Гуревич Л. Прельститель (попытка критики) // Постскриптум. Литературный журнал. 1995. № 2. С. 291–311.

Гуревич Л. Художники ленинградского андеграунда. Биографический словарь. СПб.: «Искусство — СПб», 2007.

Дебор Г. Общество спектакля / Пер. с франц. С. Офертаса и М. Якубович. М.: Логос, 2000.

Де Кюстин А. Россия в 1839 году / Пер. с франц. под ред. В. Мильчиной. СПб.: Крига, 2008.

Делез Ж. Ницше и философия / Пер. с франц. О. Хомы под ред. Б. Скуратова. М.: Ad Marginem, 2003.

Делез Ж., Гваттари Ф. Капитализм и шизофрения. Анти-Эдип / Пер. с франц. Д. Кралечкина. Екатеринбург: У-Фактория, 2007.

Джеймисон Ф. Постмодернизм и общество потребления / Пер. с англ. // Логос. 2000. № 4. С. 63–77 (http://www.ruthenia.ru/logos/number/2000_4/10.htm (дата обращения: 29.08.2019)).

Дмитрий Шагин: Смысл творчества // Вечный зов. 2007. Май. С. 4–5.

Долинин В. Не столь отдаленная кочегарка. Воспоминания. Рассказы. СПб.: изд. имени Н. И. Новикова, 2007.

Евдокимов Р. Записки лжесвидетеля. М.: НП «Посев», 2016.

Жижек С. Почему Laibach и NSK не фашисты? / Пер. с англ. М. Алюкова // Лаканалия. 2013. № 12. С. 63–65. С. 65 (http://lacan.ru/wp-content/uploads/2017/08/lcn012_melancholy.pdf (дата обращения: 29.08.2019)).

Жирар Р. Насилие и священное / Пер. с франц. Г. Дашевского. М.: Новое литературное обозрение, 2010.

Житинский А. Путешествие рок-дилетанта. Музыкальный роман. Л.: Лениздат, 1990.

Зонтаг С. Заметки о кэмпе / Пер. с англ. С. Кузнецова // Зонтаг С. Мысль как страсть / Сост., общ. ред. и пер. с франц. Б. Дубина. М.: Русское феноменологическое общество, 1997. С. 48–64.

Кан А. Курехин. Шкипер о капитане. СПб.: Амфора, 2012.

Карпинский Л. В. Почему сталинизм не сходит со сцены? // Иного не дано / Под ред. Ю. Н. Афанасьева. М.: Прогресс, 1988. С. 648–670.

Коллаж в России. XX век. СПб.: Palace Editions, 2005.

Кузнецов Л. Воистину оппаньки! // Красный щедринец. Юмор, сатира, пародии, абсурдистика. 1986. № 3. С. 19–24.

Кушнир А. Сергей Курехин. Безумная механика русского рока. М.: Бертельсмани Медиа Москау, 2013.

Лакан Ж. Семинары. Книга 2. «Я» в теории Фрейда и в технике психоанализа / Пер. с франц. А. Черноглазова. М.: Гнозис; Логос, 1999.

Левинтов А. Выпивка и пьянка. М.: Эксмо, 2005.

Лиотар Ж.-Ф. Ответ на вопрос: что такое постмодерн? / Пер. с франц. А. Гараджи // Ad Marginem’93. Ежегодник Лаборатории постклассических исследований ИФ РАН. М.: Ad Marginem, 1994. С. 307–323.

Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна / Пер. с франц. Н. А. Шматко. М.; СПб.: Институт экспериментальной социологии; АЛЕТЕЙЯ, 1998.

Липовецкий М. Трикстер и «закрытое» общество // Новое литературное обозрение. 2009. № 6 (https://magazines.gorky.media/nlo/2009/6/trikster-i-zakrytoe-obshhestvo.html (дата обращения: 29.08.2019)).

Лифшиц М. Pro domo sua // Новое литературное обозрение. 2007. № 88. С. 80–114 (http://magazines.russ.ru/nlo/2007/88/li4.html (дата обращения: 29.08.2019)).

Лиханова Т. Конец митьков // Новая газета. 2010. 15 ноября (http://novayagazeta.spb.ru/articles/6245/ (дата обращения: 29.08.2019)).

Лиханова Т. Митек-раскольникоff // Новая газета. 2008. 28 марта (http://novayagazeta.spb.ru/articles/4150/ (дата обращения: 29.08.2019)).

Лотман Ю. Внутри мыслящих миров. СПб.: Азбука, 2016.

Лотман Ю. Динамическая модель семиотической системы // Readings in Soviet Semiotics: (Russian Texts) / Ed. by L. Matejka et al. Ann Arbor: Michigan Slavic Publications, 1977. P. 76–93.

Мальгина Е. Иван Охлобыстин: «Я бы их живьем в печку запихал!» // NGS Новости. 2013. 11 декабря (http://news.ngs.ru/more/1551208/ (дата обращения: 29.08.2019)).

Масягин В. П., Якимов С. А. Офицеры балтийского флота. СПб.: Измайловский, 2003.

Митьки без портвейна. Что общего между философией митьков и программой анонимных алкоголиков? // Новая газета. 2004. 8 июня. № 48 (http://2004.novayagazeta.ru/nomer/2004/48n/n48n-s25.shtml (дата обращения: 29.08.2019)).

Монастырский А. Словарь терминов московской концептуальной школы. М.: Ad Marginem, 1999.

Набоков В. Комментарии к «Евгению Онегину» Александра Пушкина / Пер. с англ. под ред. А. Николюкина. М.: НПК «Интелвак», 1999.

Набоков В. Хорошие читатели и хорошие писатели // Набоков В. На чужих берегах. В поисках потерянного рая (Заметки на полях). М.: Алгоритм, 2017. С. 152–155.

Пивоваров В. Влюбленный агент. 2-е изд. М.: ArtGuide Editions, 2016.

Презентация исследования Владимира Шинкарева «Конец митьков» // Зеленая лампа. 2010. 11 ноября (http://www.greenlamp.spb.ru/2010/11/11/ (дата обращения: 29.08.2019)).

Пригов Д. Написанное с 1975 по 1989. М.: Новое литературное обозрение, 1997.

Рекшан В. Кайф полный. Почти документальная рок-симфония. Л.: изд. «Финансы и статистика», 1990.

Рекшан В. Ленинградское время, или Исчезающий город. СПб.: Амфора, 2015.

Ричардс К. Жизнь / Пер. с англ. М. Колопотина. М.: Corpus, 2012.

Розанов В. Апокалипсис нашего времени. М.: Эксмо, 2008.

Савицкий С. Андеграунд. История и мифы ленинградской неофициальной литературы. М.: Новое литературное обозрение, 2002.

Синдром Цусимы. Сборник статей. СПб.: Альманах «Цитадель», 1997.

Синявский А. [Терц А.]. В тени Гоголя. London: Overseas Publication Exchange, 1975. С. 352.

Словарь русского сленга. Сленговые слова и выражения 60–90-х годов / Под ред. И. Юганова и Ф. Юганова. М.: Мета Текст, 1995.

Смелов Б. Борис Смелов. Ретроспектива. СПб.: Государственный Эрмитаж, 2009.

Соломон Э. The Irony Tower. Советские художники во времена гласности / Пер. с англ. И. Колесниченко. М.: Ad Marginem, 2013.

Степанова В. Конструктивизм // Формальный метод. Антология русского модернизма. Т. 2 / Под ред. С. Ушакина. М.; Екатеринбург: Кабинетный ученый, 2016. С. 853–859.

Степанова В. Человек не может жить без чуда (о возможности познания искусства) // Формальный метод. Антология русского модернизма. Т. 2 / Под ред. С. Ушакина. М.; Екатеринбург: Кабинетный ученый, 2016. С. 851–852.

Сумерки Сайгона / Под ред. Ю. Валиевой. СПб.: Замиздат, 2009.

Тимур. Врать только правду! / Под ред. Е. Андреевой. СПб.: Амфора, 2001.

Тупицын В. Коммунальный (пост)модернизм. Русское искусство второй половины XX века. М.: Ad Marginem, 1998.

Тургенев И. Стук… стук… стук! // Тургенев И. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. М.: Издательство «Наука», 1981. Т. 8. С. 228–254.

Уайльд О. Упадок лжи / Пер. с англ. А. Махлиной // http://lib.ru/WILDE/esse_upadok.txt (дата обращения: 29.08.2019).

Употребление алкоголя в России. История, статистика, психология / Под ред. И. Гурвича. СПб.: Факультет психологии Санкт-Петербургского государственного университета, 2008.

Федоров Н. Музей, его смысл и назначение // Русский космизм. Антология / Под ред. Б. Гройса. М.: Ad Marginem Press, 2015. С. 32–136.

Фронтинский О. Штрихи к портрету Олега Григорьева // Герои ленинградской культуры. 1950-е — 1980-е / Под ред. Л. Скобкиной. СПб.: Тетра, 2008. С. 160–161.

Хармс Д. Полет в небеса. Стихи, проза, драмы, письма / Под ред. А. А. Александрова. Л.: Советский писатель, 1991.

Цветаева М. Полное собрание поэзии, прозы, драматургии в одном томе. М.: Издательство «АЛЬФА-КНИГА», 2008.

Чиверс С. Дж. Идеи Ленина мертвы, и теперь Россия обдумывает, что делать с его телом // https://inosmi.ru/inrussia/20051005/222757.html (дата обращения: 29.08.2019).

Шевцова В. Святая блаженная Ксения Петербургская // Небесные покровители Санкт-Петербурга / Под ред. О. С. Надпорожской. СПб.: Нева, 2003. С. 83–99.

Шенкман Я. Москва митьковская // Огонек. 2002. Декабрь. № 50. (https://www.kommersant.ru/doc/2291079 (дата обращения: 29.08.2019)).

Шехтер Т. Андеграунд как новая художественная реальность // Из падения в полет. Независимое искусство Санкт-Петербурга. Вторая половина XX века / Под ред. С. Ковальского. СПб.: Музей нонконформистского искусства, 2006. С. 50–55.

Шкловский В. Искусство как прием // Формальный метод. Антология русского модернизма. Т. 1 / Под ред. С. Ушакина. М.; Екатеринбург: Кабинетный ученый, 2016. С. 130–146.

Шуляховская Н. Митьки и секс // http://mitki.kulichki.com/sex/ (дата обращения: 29.08.2019).

Эйхенбаум Б. О Чехове // Формальный метод. Антология русского модернизма. Т. 2 / Под ред. С. Ушакина. М.; Екатеринбург: Кабинетный ученый, 2016. С. 464–470.

Этикетки / Под ред. М. Сапего. СПб.: Красный матрос, 2007.

Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение, 2014.

Якимович. Пьянство как предмет искусства и философии // Водка. Галерея М. Гельмана, 22 мая — 20 июня 1997 г. Москва, Митьки, Авдей Тер-Оганян, Владимир Архипов (http://old.guelman.ru/gallery/moscow/vodka/ (дата обращения: 29.08.2019)).

Avrich P. Kronstadt 1921. New York: W. W. Norton, 1970.

Babor Th et al. Alcohol: No Ordinary Commodity. Research and Public Policy. Oxford: Oxford University Press, 2003.

Bartelik M. The Banner without a Slogan: Definitions and Sources of Moscow Conceptualism // Moscow Conceptualism in Context / Ed. by A. Rosenfeld. München: Prestel Verlag, 2011. P. 2–23.

Bartky S. L. Femininity and Domination: Studies in the Phenomenology of Oppression. New York; London: Routledge, 1990.

Berlant L., Edelman L. Sex, or The Unbearable. Durham, NC: Duke University Press, 2014.

Bersani L., Phillips A. Intimacies. Chicago: University of Chicago Press, 2008.

Bessant J. Democracy Bytes: New Media, New Politics, New Generational Change. London: Palgrave Macmillan, 2014.

Boym S. Another Freedom: The Alternative History of an Idea. Chicago: Chicago University Press, 2010.

Buruma I. The Invention of David Bowie // Buruma I. Theater of Cruelty: Art, Film, and the Shadow of War. New York: New York Review of Books, 2014. P. 279–291.

Butler J. Gender Trouble: Feminism and the Subversion of Identity. New York; London: Routledge, 1990.

Butler J. Notes toward a Performative Theory of Assembly. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2015.

Butler J. Undoing Gender. London: Routledge, 2004.

Chemiakin M. Mihail Chemiakin. Vol. 1. Petersburg Period, Paris Period. Oakville, Ontario: Mosaic Press, 1986.

Davis A. Y. The Truth Telling Project: Violence in America // Davis A. Y. Freedom Is a Constant Struggle: Ferguson, Palestine, and the Foundations of a Movement. Chicago: Haymarket Books, 2016. P. 81–90.

Duncan P. Taking the Smooth with the Rough: Texture, Emotion, and the Other Postmodernism // PMLA. March 2014. № 129/2. P. 204–222.

Ellison R. Invisible Man. New York: Vintage Books, 1980.

Elman R. Uptight with the Stones. New York: Charles Scribner’s Sons, 1973.

Forrester S. The Poet as Pretender: Poetic Legimacy in Tsvetaeva // Slavic and East European Journal. Spring 2008. № 52/1. P. 37–53.

Gessen M. Retrofitting Totalitarianism // Public Books. 2015 (http://www.publicbooks.org/nonfiction/retrofitting-totalitarianism (дата обращения: 29.08.2019)).

Gessen M. The New Face of Russian Resistance // NYR Daily. 2012. June 14 (http://www.nybooks.com/daily/2017/06/14/the-new-face-of-russian-resistance/ (дата обращения: 29.08.2019)).

Gilmore M. Stories Done: Writings on the 1960s and its Discontents. New York: Free Press, 2009.

Gordon L. Reading Godot. New Haven, CT: Yale University Press, 2002.

Hamel Ch. Puschkinkult in weißen Nächten. St. Petersburger Seelensprünge. Wien: Picus Verlag, 2003.

Hetko E. Mitki and Kharms. Bachelor’s thesis. Wesleyan University. April 2011.

Hetko E. We Could Be Antiheroes: How David Bowie Became the Loathed Adversary of a Soviet-era Youth Movement // Slate Magazine. 2016. January 15 (https://slate.com/news-and-politics/2016/01/mitki-the-soviet-era-youth-movement-that-loathed-david-bowie.html (дата обращения: 29.08.2019)).

Jones G. Political Activist Angela Davis Breaking Down Barriers // Berkshire Eagle. 2014. April 14 (www.berkshireeagle.com/stories/political-activist-angela-davisbreaking-down-barriers,377136 (дата обращения: 29.08.2019)).

Jonquet F. Gilbert & George: Intimate Conversations with François Jonquet. London: Phaidon Press, 2004.

Kharkhordin O. The Collective and the Individual in Russia: A Study of Practices. Berkeley: University of California Press, 1999.

Kizenko N. Protectors of Women and the Lower Orders: Constructing Sainthood in Modern Russia // Orthodox Russia: Belief and Practice Under the Tsars / Ed. by V. Kivelson and R. H. Greene. University Park: Pennsylvania State University Press, 2003. P. 105–124.

Komaromi A. The Material Existence of Soviet Samizdat // Slavic Review. Autumn 2004. № 64/3. P. 597–618.

Kosofsky Sedgwick E. Between Men: English Literature and Male Homosocial Desire. New York: Columbia University Press, 1985.

Kosofsky Sedgwick E. Epistemology of the Closet. Berkeley: University of California Press, 2008.

Kovalsky S. Apartment Underground Russian Avant-Garde Art // The Space of Freedom: Apartment Exhibitions in Leningrad, 1964–1986 / Ed. by N. E. Schlatter and J. Maitre. Richmond, VA: University of Richmond Museums, 2007.

Lee K. Angela Davis Examines Leadership and Intellectual Activism // Williams Record. 2014. April 16 (http://williamsrecord.com/2014/04/16/angela-davis-examines-leadership-and-intellectual-activism/ (дата обращения: 29.08.2019)).

Lévy P. Collective Intelligence: Mankind’s Emerging World in Cyberspace / Trans. by R. Bononno. Cambridge, MA: Perseus Books, 1997.

Lipovetsky M. Charms of Cynical Reason: The Trickster’s Transformation in Soviet and Post-Soviet Culture. Brighton, MA: Academic Studies Press, 2011.

Makarenko B. Post-Crimean Political Order // The State of Russia: What Comes Next? / Ed. by M. Lipman and N. Petrov. London: Palgrave Macmillan, 2014. P. 6–27.

Makarevich I., Pirog G. Unusual Perspective / Fantastic Possibilities // Beyond Memory: Soviet Non-Conformist Photography and Photo-Related Works of Art / Ed. by D. Neumaier. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 2004. P. 279–291.

Mihailovic A. Hijacking Authority: Academic Neo-Aryanism and Internet Expertise // Digital Media Strategies of the Far Right in Europe and the United States / Ed. by P. Simpson and H. Druxes. Lanham, MD: Lexington Books, 2015. P. 83–102.

Nemchenko L. Viktor Tikhomirov: Chapaev-Chapaev (2013) // Kinokultura: New Russian Cinema. 2014. № 43 (http://www.kinokultura.com/2014/43r-chapaev-chapaev.shtml (дата обращения: 29.08.2019)).

Nemerov A. The Flight of Form: Auden, Breugel [sic], and the Turn to Abstraction in the 1940s // Critical Inquiry. Summer 2005. № 31/4. P. 790–810.

OBERIU: An Anthology of Russian Absurdism / Ed. by E. Ostashevsky. Evanston, IL: North Western University Press, 2004.

Pleshakov C. The Tsar’s Last Armada: The Epic Voyage to the Battle of Tsushima. New York: Basic Books, 2002.

Poetischer Sankt Petersburg-Führer / Hg. von J. Peltz. Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 2002.

Raikhel E. Governing Habits: Treating Alcoholism in the Post-Soviet Clinic. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2016.

Remnick D. Letter from Moscow: Post-Imperial Blues / New Yorker. 2003. October 13. P. 79–86.

Ronen O. Лексический повтор, подтекст и смысл в поэтике Осипа Мандельштама // Slavic Poetics: Essays in Honor of Kirill Taranovsky / Ed. by R. Jacobson et al. The Hague; Paris: Mouton, 1973. P. 367–387.

Roth M. Leo: Two Prominent Thinkers Consider New Forms of Intimacy // Bookforum. 2008. April/May (http://www.bookforum.com/inprint/015_01/2249 (дата обращения: 29.08.2019)).

Roudinesco E. Jacques Lacan: An Outline of a Life and History of a System of Thought. London: Polity Press, 1999.

Rüther T. David Bowie and Berlin / Trans. by A. Mathews. London: Reaktion Books, 2015.

Ryback T. W. Rock Around the Bloc: A History of Rock Music in Eastern Europe and the Soviet Union. New York: Oxford University Press, 1990.

The Visual Culture Reader / Ed. by N. Mirzoeff. London: Routledge, 2002.

Thian H. M. Moss Garden: David Bowie and Japonism in Fashion in the 1970s // David Bowie: Critical Perspectives / Ed. by E. Devereaux, A. Dillane and M. J. Power. London: Routledge, 2015. P. 128–146.

Travis T. The Language of the Heart: A Cultural History of the Recovery Movement from Alcoholics Anonymous to Oprah Winfrey. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2009.

Volkov S. St. Petersburg: A Cultural History. New York: Free Press, 1995.

Woodhead L. How the Beatles Rocked the Kremlin: The Untold Story of a Noisy Revolution. New York: Bloomsbury, 2013.

Yurchak A. A Parasite from Outer Space: How Sergei Kurekhin Proved that Lenin was a Mushroom // Slavic Review. Summer 2001. № 70/2. P. 307–333.

Yurchak A. Everything Was Forever, Until It Was No More: The Last Soviet Generation. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2006.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

1. Групповая фотография «Митьков», сделанная Виктором Немтиновым (1989). Слева направо: Александр Флоренский, Владимир Яшке, Дмитрий Шагин, Владимир Шинкарев, Виктор Тихомиров, Ольга Флоренская, Андрей Кузнецов, Василий Голубев

2. Групповая фотография «Митьков», сделанная Виктором Немтиновым (1988).

Слева направо: Дмитрий Шагин, Александр Флоренский, Владимир Шинкарев и Александр Горяев (дотрагивается до фигуры Икара)

3. Владимир Шинкарев, «И. В. Гете. „Страдания юного Вертера“», серия «Всемирная литература». Холст, масло, 110 x 76 см. Галерея Бруно Бишофбергера, Цюрих, Швейцария

4. Александр Флоренский, «Способ приятно провести время в доме, где не выносят употребления спиртных напитков» (Шинкарев В. Митьки. Рисунки Александра Олеговича Флоренского. М.: ИМА-Пресс, 1990. С. 26)

5. Василий Голубев, «Митьки отправляют Брежнева в Афганистан» (1987). Линогравюра, 192 x 267 см. Собственность художника

6. Дмитрий Шагин, «Кораблюшечка» (1991). Литография, 250 x 195 мм.

«InterArt Gallery», Нью-Йорк

7. Александр Флоренский, «Братушки и сестренки» ((Шинкарев В. Митьки. Рисунки Александра Олеговича Флоренского. М.: ИМА-Пресс, 1990. С. 85)

8. Групповая композиция «Митьков» «Сестры. Женская доля» (2006). Сверху вниз, слева направо: работы Дмитрия Шагина, Андрея Кузнецова, Андрея Филиппова, Татьяны Филипповой, Владимира Шинкарева, Виктора Тихомирова, Александра Горяева, Иоанны Шагиной и Ирины Васильевой. Холст, масло, 80 x 100 см.

«Митьки-арт-центр», Санкт-Петербург

9. «Сестры. Женская доля» (2006). Фрагмент. Работа Дмитрия Шагина

10. «Сестры. Женская доля» (2006). Фрагмент. Работа Владимира Шинкарева

11. Владимир Шинкарев, «Один танцует» (1998). Холст, масло, 80 x 100 см.

Галерея Бруно Бишофбергера, Цюрих, Швейцария

12. Ольга Флоренская, «Буква И», из цикла «Митьковская азбука» (1990).

Коллаж, 23 x 21 см. Собственность художницы

13. Ольга Флоренская, «Отважный авиатор Лев Мациевич», из цикла «Герои русской авиации». Холст, масло, 80 x 100 см. Государственный музей «Царскосельская коллекция», Пушкин

14. Владимир Шинкарев, «Радуга-дуга, не пей наше пиво!» (2008). Холст, масло, 55 x 70 см. Собственность художника

15. Дмитрий Шагин, «Пиво» (Шагин Д. Беззаветные герои. СПб.: Образцовая типография, 1998. С. 31)

16. Дмитрий Шагин, «Братки на мосту» (1997). Холст, масло, 73 x 93 см.

«InterArt Gallery», Нью-Йорк

17. Александр Флоренский, «Жена хотела меня наказать, но нашла в кармане игрушечного бегемотика и умилилась» (1994) (Флоренский А. Несколько слов из периода моего героического пьянства. СПб.: MITKILIBRIS, б.д. С. 33)

18. Ольга Флоренская, «Ночь на „Пекоде“», из цикла «Моби Дик» (2014).

Цветная бумага, коллаж, 20 x 30 см. Собственность художницы

19. Ольга Флоренская, «Китобойное судно „Пекод“», из цикла «Моби Дик» (2014). Цветная бумага, коллаж, 20 x 30 см. Собственность художницы

20. Ольга Флоренская, «Капитан Ахав на вельботе», из цикла «Моби Дик» (2014). Цветная бумага, коллаж, 20 x 30 см. Собственность художницы

21. О & А Флоренские, «Моби Дик», из цикла «История про Моби Дика» (май 2011). Скульптура. Пермская государственная художественная галерея, Пермь

22. Александр Флоренский, «24.XII.2012», из выложенного в сеть «Facebook» цикла «Рисунки про Иерусалим». Дата размещения цифровой версии совпадает с указанной на рисунке

23. Ольга Флоренская, «Синяя Борода» (1992). Ткань, аппликация, коллаж, 214 x 175 см. Собрание современного российского искусства Клода и Нины Грюн, Художественный музей Джейн Ворхиз Зиммерли, Нью-Брансуик, Нью-Джерси, США

24. Александр Флоренский, «Мазохисту на лавке / Втыкали дети булавки, / Не от тоски, не от шалости, / А втыкали от жалости» (Григорьев О. Винохранитель. Стихотворения. СПб.: Вита Нова, 2008. С. 317)

25. Виктор Тихомиров в своей мастерской, 2009. Фото Александара Михаиловича

26. Виктор Тихомиров, «Хлеб и лук» (2015). Холст, масло, 40 x 50 см. Собственность художника

27. Виктор Тихомиров, «Нестор Махно бросает за борт ненужную женьщину» (2009). Холст, масло, 120 x 160 см. Собственность художника

28. Виктор Тихомиров, «От нас не уйдешь, волк!» (октябрь 2015), политическая карикатура для газеты «Деловой Петербург». Цветной рисунок

29. «Сестры. Женская доля» (2006). Фрагмент. Работа Виктора Тихомирова

30. «Расщепление» Васильева. Кадр из фильма Виктора Тихомирова «Чапаев-Чапаев»

31. Красноармеец Васильев подписывается «братья Васильевы». Кадр из фильма Виктора Тихомирова «Чапаев-Чапаев»

32. Матрена/Петька. Кадр из фильма Виктора Тихомирова «Чапаев-Чапаев»

33. Дмитрий Шагин, «Митьки пишут письмо [олигархам]» (2006). Холст, масло, 80 x 60 см. «Митьки-арт-центр», Санкт-Петербург

34. Дмитрий Шагин, «Захват митьковской ставки» (2015). Холст, масло, 80 x 100 см. «Митьки-арт-центр», Санкт-Петербург

35. Митьки на открытии выставки в выставочном центре «Гавань» с Новыми Художниками (январь 1987). Фотография Виктора Немтинова

Примечания

1

Имеется в виду стихотворение Йейтса «Шутовской колпак», где есть строки: «— У меня есть шапка c бубенцами, / Я пошлю ей шапку шутовскую, — / То последнее, что я имею, — / И умру, страдая и тоскуя» (пер. Григория Кружкова). (Прим. перев.)

2

Подробнее о субкультуре театрализованных квартирных вернисажей см.: Kovalsky S. Apartment Underground Russian Avant-Garde Art // The Space of Freedom: Apartment Exhibitions in Leningrad, 1964–1986 / Ed. by N. E. Schlatter and J. Maitre. Richmond, VA: University of Richmond Museums, 2007. Особенно p. 15–24.

3

Волков С. История культуры Санкт-Петербурга с основания до наших дней. М.: ЭКСМО-Пресс, 2002. С. 657.

4

Евдокимов Р. Питерские подпольщики // Евдокимов Р. Записки лжесвидетеля. М.: НП «Посев», 2016. С. 418–419.

5

Шинкарев В. Собственно литература. Проза, стихи, басни, песни. СПб.: Гранд, 2000. С. 238.

6

Шинкарев В. Собственно литература. С. 236.

7

Флоренская О. Дух его был тверд и чист // Флоренские О & А. Движение в сторону книги. Тексты с картинками, расставленные строго в хронологической последовательности. СПб.: Ретро, 2001–2002. С. 96.

8

В одном мемуарном очерке ленинградский андеграундный арт-куратор (впоследствии директор санкт-петербургского Музея нонконформистского искусства) Сергей Ковальский ярко описывает пацифизм ленинградского андеграунда, цитируя Шевчука: «Для меня решающее значение имела песня, которая звучала как реквием по свободе. Исполняла ее Марта Кубишова, чешская певица-эмигрантка. Песню транслировали все радиостанции, кроме советских, а выраженные в ней чувства были такими сильными и искренними, что заставили меня поверить в „несправедливость добра“ (как впоследствии пел Юрий Шевчук из рок-группы „ДДТ“), принесенного советскими солдатами» (The Space of Freedom. P. 17).

9

Шинкарев. Собственно литература. С. 320. Более пространную выдержку из этой главы шинкаревских «Митьков» см. в Приложении к настоящей книге («Похвала котельной»).

10

Флоренская. Подвальная сказка // Флоренские О & А. Движение в сторону книги. С. 108–110.

11

См., в частности, работу Марека Бартелика, посвященную проблеме выделения единой «школы» московского концептуализма: Bartelik M. The Banner without a Slogan: Definitions and Sources of Moscow Conceptualism // Moscow Conceptualism in Context / Ed. by A. Rosenfeld. München: Prestel Verlag, 2011. P. 2–23, особенно p. 11.

12

Гройс Б. Полуторный стиль: Социалистический реализм между модернизмом и постмодернизмом // Новое литературное обозрение. 1995. № 15. С. 44–53. С. 48; Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна / Пер. с франц. Н. А. Шматко. М.; СПб.: Институт экспериментальной социологии; АЛЕТЕЙЯ, 1998. С. 90–101.

13

Remnick D. Letter from Moscow: Post-Imperial Blues // New Yorker. 2003. October 13. P. 79–86. P. 82.

14

Gessen M. Retrofitting Totalitarianism // Public Books. 2015 (http://www.publicbooks.org/nonfiction/retrofitting-totalitarianism (дата обращения: 29.08.2019)).

15

Bersani L., Phillips A. Intimacies. Chicago: University of Chicago Press, 2008. См. также интересный обзор книги Берсани и Филлипса: Roth M. Leo: Two Prominent Thinkers Consider New Forms of Intimacy // Bookforum. 2008. April/May (http://www.bookforum.com/inprint/015_01/2249 (дата обращения: 29.08.2019)).

16

Гуревич Л. Прельститель (попытка критики) // Постскриптум. Литературный журнал. 1995. № 2. С. 291–311. С. 292, 295.

17

Chemiakin M. Mihail Chemiakin. Vol. 1. Petersburg Period, Paris Period. Oakville, Ontario: Mosaic Press, 1986. P. 134–143.

18

Смелов Б. Борис Смелов. Ретроспектива. СПб.: Государственный Эрмитаж, 2009. С. 237, 436.

19

Синявский А. [Терц А.]. В тени Гоголя. London: Overseas Publication Exchange, 1975. С. 352.

20

Презентация исследования Владимира Шинкарева «Конец митьков» // Зеленая лампа. 2010. 11 ноября (http://www.greenlamp.spb.ru/2010/11/11/ (дата обращения: 29.08.2019)).

21

Цитируется речь Дэвис «Лидерство в XXI веке», произнесенная в Уильямс-колледже 12 апреля 2014 года. Подробнее см. в: Jones G. Political Activist Angela Davis Breaking Down Barriers // Berkshire Eagle. 2014. April 14 (www.berkshireeagle.com/stories/political-activist-angela-davisbreaking-down-barriers,377136 (дата обращения: 29.08.2019)) и Lee K. Angela Davis Examines Leadership and Intellectual Activism // Williams Record. 2014. April 16 (http://williamsrecord.com/2014/04/16/angela-davis-examines-leadership-and-intellectual-activism/ (дата обращения: 29.08.2019)). См. также рассуждения Дэвис о необходимости избегать фигуры «традиционного негритянского харизматического лидера» в эссе: Davis A. Y. The Truth Telling Project: Violence in America // Davis A. Y. Freedom Is a Constant Struggle: Ferguson, Palestine, and the Foundations of a Movement. Chicago: Haymarket Books, 2016. P. 81–90. P. 85.

22

Лифшиц М. Pro domo sua // Новое литературное обозрение. 2007. № 88. С. 80–114 (http://magazines.russ.ru/nlo/2007/88/li4.html (дата обращения: 29.08.2019)).

23

О разрыве между Шинкаревым и Шагиным см. две статьи Татьяны Лихановой: Лиханова Т. Митек-раскольникоff // Новая газета. 2008. 28 марта (http://novayagazeta.spb.ru/articles/4150/ (дата обращения: 29.08.2019)) и Лиханова Т. Конец митьков // Новая газета. 2010. 15 ноября (http://novayagazeta.spb.ru/articles/6245/ (дата обращения: 29.08.2019)).

24

Дебор Г. Общество спектакля / Пер. с франц. С. Офертаса и М. Якубович. М.: Логос, 2000. С. 27.

25

NAMEGALLERY. Facebook. 2017. April 6 // www.facebook.com/NAMEGALLERY/ (дата обращения: 29.08.2019).

26

Интервью с Владимиром Шинкаревым, Санкт-Петербург, 15 марта 2005 года.

27

Цит. по: Чиверс С. Дж. Идеи Ленина мертвы, и теперь Россия обдумывает, что делать с его телом // https://inosmi.ru/inrussia/20051005/222757.html (дата обращения: 29.08.2019).

28

Соломон Э. The Irony Tower. Советские художники во времена гласности / Пер. с англ. И. Колесниченко. М.: Ad Marginem, 2013. С. 219.

29

www.youtube.com/watch?v=-tkQgTgTmDM (дата обращения: 29.08.2019).

30

Пивоваров В. Влюбленный агент. 2-е изд. М.: ArtGuide Editions, 2016. С. 61–62.

31

Тихомиров В. Евгений Телегин и другие. СПб.: Красный матрос, 2017. С. 266–267.

32

Джеймисон Ф. Постмодернизм и общество потребления / Пер. с англ. // Логос. 2000. № 4. С. 63–77 (http://www.ruthenia.ru/logos/number/2000_4/10.htm (дата обращения: 29.08.2019)).

33

Биография художницы на сайте «Культпроект» (http://kultproekt.ru/hudojniki/99105062015103613668/ (дата обращения: 29.08.2019)).

34

«В акциях, где использован элемент „лежание в яме“ в его конкретном виде, для зрителей так до конца и не ясно, есть ли на пустом поле „исчезнувший“ участник или его там нет» // www.conceptualism-moscow.org/files/7tom.pdf (дата обращения: 29.08.2019).

35

Шинкарев В. Митьковские пляски. СПб.: Красный матрос, 2005. С. 24.

36

Шинкарев В. Максим и Федор. Папуас из Гондураса. Домашний еж. Митьки. СПб.: Новый Геликон, 1996. С. 289.

37

Монастырский А. Словарь терминов московской концептуальной школы. М.: Ad Marginem, 1999. С. 13–14.

38

Шинкарев. Собственно литература. С. 314–316.

39

Страница Владимира Шинкарева в сети «Facebook» // www.facebook.com/vladimir.shinkarev/media_set?set=a.187182634721410.33791.100002890249623&type=1 (дата обращения: 29.08.2019).

40

Lipovetsky M. Charms of Cynical Reason: The Trickster’s Transformation in Soviet and Post-Soviet Culture. Brighton, MA: Academic Studies Press, 2011. P. 69–70.

41

Евдокимов. Записки лжесвидетеля. С. 407–408.

42

Ричардс К. Жизнь / Пер. с англ. М. Колопотина. М.: Corpus, 2012. С. 150.

43

Шинкарев. Собственно литература. С. 281.

44

Шинкарев. Собственно литература. С. 251.

45

Там же. С. 229; Шинкарев В. Митьки. Материалы к истории движения. Конец митьков. СПб.: Амфора, 2010. С. 263.

46

Шинкарев. Собственно литература. С. 258.

47

Антон Горемыка — персонаж одноименной повести Дмитрия Григоровича (1822–1900).

48

Пер. М. Кузмина. Давая в 2002 году интервью немецкой исследовательнице, Шагин сказал о важности для «Митьков» юмора при обращении к проблемам бедности и лишений: «Wir haben dem Leben gegenüber eine humorvolle Haltung [Мы относимся к жизни с юмором]». Это высказывание, касающееся в первую очередь нарочито наивных образов его собственной живописи, справедливо и в отношении многих работ Шинкарева (Hamel Ch. Puschkinkult in weißen Nächten. St. Petersburger Seelensprünge. Wien: Picus Verlag, 2003. S. 100). Как мы увидим, взаимными влияниями пронизано все творчество «Митьков».

49

Составительница немецкой антологии русских стихотворений и эссе о Петербурге Юдит Пельц обсуждает обнаруживаемое уже в XIX веке, в частности у маркиза де Кюстина, представление об этом городе как о гигантской театральной декорации (Poetischer Sankt Petersburg-Führer / Hg. von J. Peltz. Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 2002. S. 16).

50

Elman R. Uptight with the Stones. New York: Charles Scribner’s Sons, 1973. P. 40.

51

Ричардс. Жизнь. С. 150, 152.

52

Шинкарев. Митьки. Материалы к истории движения. Конец митьков. С. 14, 77.

53

Дмитрий Шагин: Для картины Репина наступила темная полоса // https://iz.ru/news/558619 (дата обращения: 29.08.2019).

54

Шинкарев. Митьки. Материалы к истории движения. Конец митьков. С. 270.

55

Джеймисон. Постмодернизм и общество потребления.

56

Шинкарев. Митьки. Материалы к истории движения. Конец митьков. С. 250.

57

Зонтаг С. Заметки о кэмпе / Пер. с англ. С. Кузнецова // Зонтаг С. Мысль как страсть / Сост., общ. ред. и пер. с франц. Б. Дубина. М.: Русское феноменологическое общество, 1997. С. 48–64. С. 54, 63.

58

Шинкарев. Собственно литература. С. 246.

59

Шинкарев. Собственно литература. С. 365.

60

Шинкарев. Митьки. Материалы к истории движения. Конец митьков. С. 253.

61

Там же. С. 254.

62

Там же. С. 400.

63

Шинкарев. Собственно литература. С. 228.

64

Там же. С. 236.

65

Шинкарев. Митьки. Материалы к истории движения. Конец митьков. С. 304.

66

Бодрийяр Ж. Симулякры и симуляции / Пер. с франц. А. Качалова. М.: Издательский дом «ПОСТУМ», 2015. С. 200.

67

Шагин Д. Дык! СПб.: Красный матрос, 2002. С. 48.

68

«Вот брейгелев „Икар“, к примеру: каждый спину / несчастью кажет, занятый своим. Ну, пахарь, положим, слышал всплеск иль / крик „почто мене оставил“, / но пан, упал или пропал Икар — ему едино, солнце льет, / как и положено, лучи на ноги, что в углу белеют, погружаясь в тину, / изысканный корабль, что стал свидетелем невиданного — мальчик / упал с небес — спокойно далее плывет» (пер. Ольги Меерсон).

69

Шинкарев. Собственно литература. С. 252.

70

Шинкарев. Митьки. Материалы к истории движения. Конец митьков. С. 37–38.

71

Ronen O. Лексический повтор, подтекст и смысл в поэтике Осипа Мандельштама // Slavic Poetics: Essays in Honor of Kirill Taranovsky / Ed. by R. Jacobson et al. The Hague; Paris: Mouton, 1973. P. 367–387.

72

Гройс. Полуторный стиль. С. 48.

73

Шинкарев. Митьки. Материалы к истории движения. Конец митьков. С. 289.

74

Шинкарев. Митьки. Материалы к истории движения. Конец митьков. С. 254–255.

75

Nemerov A. The Flight of Form: Auden, Breugel [sic], and the Turn to Abstraction in the 1940s // Critical Inquiry. Summer 2005. № 31/4. P. 90–810. P. 797.

76

Шинкарев. Митьки. Материалы к истории движения. Конец митьков. С. 295.

77

Там же. С. 398–399.

78

Шкловский В. Искусство как прием // Формальный метод. Антология русского модернизма. Т. 1 / Под ред. С. Ушакина. М.; Екатеринбург: Кабинетный ученый, 2016. С. 130–146. С. 137.

79

Там же. С. 144.

80

Беккет С. В ожидании Годо / Пер. с франц. О. Тархановой. М.: Текст, 2010. С. 10.

81

Яркий рассказ о напряженных творческих взаимоотношениях Гребенщикова и Курехина см. в: Кан А. Курехин. Шкипер о капитане. СПб.: Амфора, 2012. С. 238–239 и Кушнир А. Сергей Курехин. Безумная механика русского рока. М.: Бертельсмани Медиа Москау, 2013. С. 184–186.

82

Gordon L. Reading Godot. New Haven, CT: Yale University Press, 2002. P. 13, 87, 90.

83

Ibid. P. 145.

84

Шинкарев. Максим и Федор. Папуас из Гондураса. Домашний еж. С. 348.

85

Шинкарев. Собственно литература. С. 385.

86

Шинкарев. Митьки. Материалы к истории движения. Конец митьков. С. 303.

87

Шинкарев. Собственно литература. С. 227.

88

Woodhead L. How the Beatles Rocked the Kremlin: The Untold Story of a Noisy Revolution. New York: Bloomsbury, 2013. P. 108.

89

Житинский А. Путешествие рок-дилетанта. Музыкальный роман. Л.: Лениздат, 1990. С. 195.

90

Там же. С. 196.

91

Шинкарев. Собственно литература. С. 279–280.

92

Битов А. «Ничего» Владимира Шинкарева // Митьки / Под ред. М. Сапего. СПб.: Амфора, 2008. С. 14.

93

Шагин. Дык! С. 27.

94

Шинкарев. Собственно литература. С. 280.

95

Барт Р. От произведения к тексту / Пер. с франц. С. Н. Зенкина // Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика / Сост., общ. ред. и вступ. ст. Г. К. Косикова. М.: Прогресс, 1989. С. 413–423. С. 418–419.

96

Там же. С. 419.

97

Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского. М.; Augsburg: imWerden Verlag, 2002. С. 40.

98

Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского. С. 13.

99

Kosofsky Sedgwick E. Epistemology of the Closet. Berkeley: University of California Press, 2008. P. 192.

100

Шинкарев. Митьки. Материалы к истории движения. Конец митьков. С. 325.

101

Шинкарев. Собственно литература. С. 258.

102

Шинкарев. Митьки. Материалы к истории движения. Конец митьков. С. 265–266.

103

Гуревич. Прельститель (попытка критики). С. 296.

104

Бахтин М. Собрание сочинений. М.: Языки славянской культуры, 2010. Т. 4/2. С. 104.

105

Шинкарев. Митьки. Материалы к истории движения. Конец митьков. С. 297.

106

Roudinesco E. Jacques Lacan: An Outline of a Life and History of a System of Thought. London: Polity Press, 1999. P. 279.

107

Лакан Ж. Стадия зеркала как образующая функцию «я», какой она раскрылась нам в психоаналитическом опыте (Доклад, прочитанный на XVI международном конгрессе по психоанализу в Цюрихе 17 июля 1949 г.) // Лакан Ж. Семинары. Книга 2. «Я» в теории Фрейда и в технике психоанализа / Пер. с франц. А. Черноглазова. М.: Гнозис; Логос, 1999. С. 76.

108

Шинкарев. Митьки. Материалы к истории движения. Конец митьков. С. 421.

109

Лотман Ю. Внутри мыслящих миров. СПб.: Азбука, 2016. С. 221–222.

110

Butler J. Notes toward a Performative Theory of Assembly. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2015. P. 48.

111

«Мы можем победить их раз и навсегда, / Ах, мы можем побыть героями хотя бы день» (англ.).

112

Komaromi A. The Material Existence of Soviet Samizdat // Slavic Review. Autumn 2004. № 64/3. P. 597–618. P. 605.

113

Полный текст выступления Толоконниковой см. здесь: www.novayagazeta.ru/society/53903.html (дата обращения: 29.08.2019).

114

Butler J. Undoing Gender. London: Routledge, 2004. P. 15.

115

Этот пассаж появляется в редакции шинкаревских «Митьков» 1996 года: Шинкарев. Максим и Федор. Папуас из Гондураса. Домашний еж. Митьки. С. 293–294. Отсутствие этой части, которая называется «Окончательная система мироздания, или Как в два дня достичь идеала», в других книжных версиях особенно заметно из-за наличия во всех изданиях книги фрагмента под названием «Вторая улучшенная окончательная система мироздания», следующего непосредственно после опущенного отрывка. Второе шутливое отступление, посвященное шинкаревскому Weltanschauung, открывается словами: «Будучи вполне доволен своей первой окончательной системой мироздания, я тем не менее вынужден выдвинуть вторую, которая, однако, ни в чем первую не опровергает» (Там же. С. 297). Причины, побудившие Шинкарева опустить эту часть, неясны. В интервью автору настоящего исследования Шинкарев туманно сказал, что его враждебное отношение к символической фигуре Дэвида Боуи объясняется тем фактом, что последний олицетворяет собой «дух рекламы» (Санкт-Петербург, 30 октября 2004 года). Можно заметить, что знаменитые эффектные костюмы Боуи резко контрастируют с нарочитой простотой и однообразием «митьковского» псевдовоенного гардероба: стирание внешних различий входит в противоречие с «протеическими» модными установками дендизма. Как мы увидим, указанные расхождения сочетаются у «Митьков» с чувством тесного сродства с Боуи.

116

Hetko E. We Could Be Antiheroes: How David Bowie Became the Loathed Adversary of a Soviet-era Youth Movement // Slate Magazine. 2016. January 15 (https://slate.com/news-and-politics/2016/01/mitki-the-soviet-era-youth-movement-that-loathed-david-bowie.html (дата обращения: 29.08.2019)).

117

Подробнее о связи у Батлер фантазии и импровизационных онтологических режимов см.: Butler. Undoing Gender. P. 215–217.

118

Kosofsky Sedgwick E. Between Men: English Literature and Male Homosocial Desire. New York: Columbia University Press, 1985. Особенно см. главу 7 («Гомофобия, мизогиния и капитал: „Наш общий друг“»).

119

Komaromi. The Material Existence of Soviet Samizdat. P. 618.

120

Kosofsky Sedgwick. Epistemology of the Closet. P. 101.

121

Кузнецов Л. Воистину оппаньки! // Красный щедринец. Юмор, сатира, пародии, абсурдистика. 1986. № 3. С. 19–24.

122

Bersani, Phillips. Intimacies. P. 67.

123

Шинкарев. Собственно литература. С. 223.

124

Бахтин М. К философии поступка // Бахтин М. М. Собрание сочинений: В 7 т. Т. 1. Философская эстетика 1920-х годов. М.: Языки славянской культуры, 2003. С. 7–68. С. 19.

125

Карпинский Л. В. Почему сталинизм не сходит со сцены? // Иного не дано / Под ред. Ю. Н. Афанасьева. М.: Прогресс, 1988. С. 648–670. С. 650.

126

Kosofsky Sedgwick. Epistemology of the Closet. P. 47.

127

См. особенно «Искусство как прием» Шкловского («в параллелизме важно ощущение несовпадения при сходстве») и наблюдения Эйхенбаума о «методологии самонаблюдения» в дневниках молодого Толстого (Формальный метод. Антология русского модернизма / Под ред. С. Ушакина. М.; Екатеринбург: Ученый кабинет, 2016. Т. 1: Системы. С. 144. Т. 2: Материалы. С. 526, 536).

128

Volkov S. St. Petersburg: A Cultural History. New York: Free Press, 1995. P. 249.

129

Лиотар Ж.-Ф. Ответ на вопрос: что такое постмодерн? / Пер. с франц. А. Гараджи // Ad Marginem’93. Ежегодник Лаборатории постклассических исследований ИФ РАН. М.: Ad Marginem, 1994. С. 307–323. С. 322.

130

Шинкарев, неозаглавленное предисловие к изданию: Митьки-Архетипы. СПб.: Митькилибрис, 2002. С. 2. Текст перепечатан в другом выставочном каталоге: Красная стрела. Санкт-Петербург — Москва. Выставка к 300-летию Северной столицы. М.: Арт Сервис Центр, 2003. С. 1.

131

Лиотар. Ответ на вопрос: что такое постмодерн? С. 322. Представление о постмодернисте как о творце события не следует смешивать с лиотаровским термином «перформативность», описывающим позитивистское стремление социальной системы к максимизации объема передаваемой информации и замене учителя или художника неодушевленными ресурсами, например компьютерами (Лиотар. Состояние постмодерна. С. 45–50).

132

Жижек С. Почему Laibach и NSK не фашисты? / Пер. с англ. М. Алюкова // Лаканалия. 2013. № 12. С. 63–65. С. 65 (http://lacan.ru/wp-content/uploads/2017/08/lcn012_melancholy.pdf (дата обращения: 29.08.2019)).

133

«Каковы офицеры, таковы и войска». Цит. по: Масягин В. П., Якимов С. А. Офицеры балтийского флота. СПб.: Измайловский, 2003. С. 17.

134

Там же. С. 164.

135

Там же. С. 21–22, 164–165.

136

Бродский И. Полторы комнаты / Пер. с англ. Д. Чекалова // Бродский И. Сочинения. Т. 5. СПб.: Пушкинский фонд, 1999. С. 316–354. С. 328.

137

«Дайте ходу пароходу». Шагин. Дык! С. 32.

138

Шинкарев. Собственно литература. С. 244.

139

Там же. С. 245–256.

140

«Митьки не хотят никого победить, или Митькимайер». Анализируя анекдот с социологической точки зрения, Алексей Юрчак отмечает: «Неожиданность этой концовки является одним из важных элементов митьковской эстетики. Главной идеей здесь является не то, что выдуманный герой не тянет на „крутого парня“ <…> Он существует в отношении вненаходимости ко всему дискурсивному пространству, в котором и выигрыш, и проигрыш возможны как таковые». Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 466.

141

Текст из буклета компакт-диска «Митьковские песни. На море танки грохотали». Также опубликован под названием «Спасение сестренки» в: Митьки. Про заек. М.: Вагриус, 2001. С. 99–100.

142

Шагин. Дык! С. 48.

143

Шинкарев рассказывает о шагинской завороженности картиной Брейгеля и приводит забавное пародийное толкование стихотворения в своей книге «Митьки» (Шинкарев. Собственно литература. С. 252–254).

144

Шинкарев. Собственно литература. С. 348. В приложении, написанном спустя несколько лет после первой, самиздатской публикации книги, Шинкарев рассказывает об осознании своего алкоголизма и последующем лечении в США по программе «12 шагов».

145

Шехтер Т. Андеграунд как новая художественная реальность // Из падения в полет. Независимое искусство Санкт-Петербурга. Вторая половина XX века / Под ред. С. Ковальского. СПб.: Музей нонконформистского искусства, 2006. С. 50–55. С. 52.

146

Обсуждение этого воображаемого диалога и представленного в нем коммуникативного саботажа см. в первой научной работе о «Митьках»: Баранов А. Н. Жаргон в контексте постмодернизма (Митьковский ремейк Нового Завета) // Словарь русского сленга. Сленговые слова и выражения 60–90-х годов / Под ред. И. Юганова и Ф. Юганова. М.: Мета Текст, 1997. С. 283–302. Особенно С. 292–293.

147

Шинкарев. Собственно литература. С. 227–228.

148

Шехтер. Андеграунд как новая художественная реальность. С. 53.

149

Флоренская О. Психология бытового шрифта. СПб.: Красный матрос, 2004. С. 8, 12.

150

Флоренская О. Психология бытового шрифта. С. 259.

151

Шинкарев В. Митьки. Рисунки Александра Олеговича Флоренского. М.: ИМА-Пресс, 1990. С. 65.

152

В эссе «Заметки о кэмпе» (1964) Зонтаг пишет, что «самые утонченные формы сексуальной привлекательности (также [sic] как самые утонченные формы сексуального наслаждения) заключаются в нарушении чьей-либо половой принадлежности. Что может быть прекраснее, чем нечто женственное в мужественном мужчине; что может быть прекраснее, чем нечто мужественное в женственной женщине» (Зонтаг. Заметки о кэмпе. С. 52).

153

Шинкаревский рисунок размещен на веб-странице «Митьки и секс» интернет-сайта группы (http://mitki.kulichki.com/sex/ (дата обращения: 29.08.2019)). Работа Флоренского сочетает в себе разные художественные медиумы, рисунок и коллаж; экран занимает лишенная каких-либо порнографических черт фотография женщины на пляже (Коллаж в России. XX век. СПб.: Palace Editions, 2005. C. 21).

154

Шинкарев. Собственно литература. С. 260.

155

Шуляховская Н. Митьки и секс // http://mitki.kulichki.com/sex/ (дата обращения: 29.08.2019).

156

В «Папуасе из Гондураса» отношения между спортсменами остаются напряженными до конца (Шинкарев. Собственно литература. С. 201–212).

157

Дмитрий Шагин. Спорт любит сильных (1990). Ксилография, 250 x 195 мм. Галерея «InterArt Gallery», Нью-Йорк.

158

Фотография была сделана в 1998 году и напечатана в санкт-петербургской газете «Смена» // https://vk.com/photo-20482116_183123204 (дата обращения: 29.08.2019).

159

Kosofsky Sedgwick. Epistemology of the Closet. P. 100.

160

Шинкарев В. Митьки. СПб.: Красный матрос, 1998. Афиша воспроизводится на обложке выставочного каталога: Митьки: Ретроспективная выставка к 10-летию движения. СПб.: Государственный Русский музей, 1994. Первое изображение Икара работы Флоренской в технике коллажа появляется на полях плаката передвижной выставки 1989 года «Mitki in Europe» (Там же. С. 44).

161

Шинкарев. Собственно литература. С. 242.

162

Ольга Флоренская идентифицировала людей с обеих фотографий в электронном сообщении автору этих строк от 18 октября 2005 года. В том же письме она коснулась темы размывания гендерных границ, соответствующего соединению мужского и женского начал в посвященном Икару коллаже, написав, что композиция задумывалась как дань уважения Хрусталевой и Трофименкову — «братушкам-искусствоведушкам», редакторам запланированной «Митьковской энциклопедии». Форма «искусствоведушки» может означать множественное число как от женского («искусствоведушка»), так и от мужского («искусствоведушко») варианта «митьковского» эксцентричного неологизма, образованного от слова «искусствовед». Мужская форма упомянута в составленном Шинкаревым словаре «митьковского» сленга: «Искусствоведушко — искусствовед, обслуживающий митьков» (Шинкарев. Собственно литература. С. 305). Проект «Митьковской энциклопедии» остался неосуществленным. Я чрезвычайно признателен Флоренским за предоставленный доступ к полной версии «Митьковской азбуки».

163

Интервью было взято в Санкт-Петербурге 14 апреля 2005 года.

164

Кравченко В. С. Через три океана (Фрагмент) // Синдром Цусимы. Сборник статей. СПб.: Альманах «Цитадель», 1997. С. 38. См. также работу Плешакова (Pleshakov C. The Tsar’s Last Armada: The Epic Voyage to the Battle of Tsushima. New York: Basic Books, 2002) о конфликте матросов и низших офицерских чинов с адмиралами накануне тихоокеанской кампании.

165

Сапего М. От «Красного матроса» // Про разведчика Рябова / Под ред. М. Сапего. СПб.: Красный матрос, 1999. С. 5.

166

https://web.archive.org/web/20070104210009/http://ficus.reldata.com:80/km/issues/pro_razvedtcika (дата обращения: 29.08.2019).

167

Про разведчика Рябова. С. 14.

168

«Варяг» (дорожка 5), «Плещут холодные волны» (дорожка 4). «Митьковские песни». CD. М.: «Союз», 1996. Каталог: # SZCD 0632–96.

169

www.kulichki.com/mitki/russian/music/pesni.html (дата обращения: 29.08.2019).

170

«На сопках Маньчжурии» (дорожка 6). «Митьковские песни. На море танки грохотали». CD. М.: «Союз», 1997. Каталог: # SZCD 0739–97. Интернет-сайт «Антология известных песен» приводит разные редакции текста. «Митьковский» компакт-диск ошибочно указывается там в качестве источника дореволюционной версии. Хвостенко исполняет лишь несколько куплетов из нее.

171

Петербургский художник Юрий Красев сказал в интервью, что Курехин, подобно некрореалистам Евгения Юфита и «Новой Академии» Тимура Новикова, испытывал интерес к эстетике «усиления» (Тимур. Врать только правду! / Под ред. Е. Андреевой. СПб.: Амфора, 2001. С. 122).

172

Жирар Р. Насилие и священное / Пер. с франц. Г. Дашевского. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 367.

173

Шинкарев. Собственно литература. С. 24.

174

Шагин Д. Митьковские песни, с картинками. СПб.: Композитор Петербург, 2005. С. 14.

175

Шуляховская. Митьки и секс.

176

См. иллюстрацию Флоренского «Капитальный труд „Митьки и Дэвид Бауи“ (еще не написан)», визуализирующую дихотомию неопрятного «митька» и модника Дэвида Боуи. Шинкарев. Митьки. Рисунки Александра Олеговича Флоренского. С. 54.

177

Из интервью с Шинкаревым, цитируемого в статье Эли Хетко (см. прим. 1 на с. 101).

178

Шинкарев. Митьковские пляски. С. 21.

179

Эти слова Шагина приведены в буклете к первому компакт-диску группы «Митьковская тишина» (1995).

180

Шинкарев. Собственно литература. С. 282; Шинкарев. Митьки. Рисунки Александра Олеговича Флоренского. С. 115, 117.

181

Владимир Шинкарев / Под ред. И. Кушнира. СПб.: ООО «П. Р.П», 2006. С. 171.

182

См. особенно два момента в начале фильма, когда камера задерживается на страницах книги со стихотворением и картиной («The Man Who Fell to Earth», 17:00, 21.00–23.00).

183

Thian H. M. Moss Garden: David Bowie and Japonism in Fashion in the 1970s // David Bowie: Critical Perspectives / Ed. by E. Devereaux, A. Dillane and M. J. Power. London: Routledge, 2015. P. 128–146. P. 131–132, 135.

184

Описание выступления Гребенщикова см. в: Ryback T. W. Rock Around the Bloc: A History of Rock Music in Eastern Europe and the Soviet Union. New York: Oxford University Press, 1990. P. 212. О Боуи и Ронсоне см.: Buruma I. The Invention of David Bowie // Buruma I. Theater of Cruelty: Art, Film, and the Shadow of War. New York: New York Review of Books, 2014. P. 279–291. P. 287. Подобные альбомы с вырезками можно увидеть в коллекции Музея реалий русского рока при петербургском Музее нонконформистского искусства по адресу Пушкинская, 10.

185

Яркое описание той сессии звукозаписи и важного творческого вклада Фриппа см.: Rüther T. David Bowie and Berlin / Trans. by A. Mathews. London: Reaktion Books, 2015. P. 131–134.

186

Цит. по: Buruma. The Invention of David Bowie. P. 282–283.

187

Butler. Undoing Gender. P. 52–53.

188

Butler. Notes toward a Performative Theory of Assembly. P. 34.

189

Рекшан В. Кайф полный. Почти документальная рок-симфония. Л.: изд. «Финансы и статистика», 1990. С. 19.

190

Долинин В. Не столь отдаленная кочегарка. Воспоминания. Рассказы. СПб.: изд. имени Н. И. Новикова, 2007. С. 51. Начальствование над Шагиным и Шинкаревым упомянуто Долининым в интервью, которое я взял у него 11 февраля 2017 года.

191

Шинкарев. Собственно литература. С. 329. Полный текст см. в Приложении к настоящей книге.

192

Бродский. Полторы комнаты. С. 330.

193

Бродский И. Собрание сочинений: В 7 т. СПб.: Пушкинский фонд, 2001. Т. 1. С. 134–135.

194

Butler. Undoing Gender. P. 25–26.

195

Берроуз У. Джанки / Пер. с англ. А. Керви // Берроуз У. Джанки: Исповедь неисправимого наркомана. Письма Яхе. Гомосек. М.: ООО «Издательство АСТ», 2003. С. 7–198. С. 15.

196

Выпуск программы «Проект „Общее дело“», посвященный теме «Что принес России свободный рынок алкоголя», был показан Первым каналом 7 июня 2009 года (https://www.youtube.com/watch?v=PGEZlDANFXY (дата обращения: 29.08.2019)).

197

Шинкарев. Митьки. Рисунки Александра Олеговича Флоренского. С. 77.

198

Там же. С. 132.

199

Кузнецов. Воистину оппаньки! С. 24.

200

Левинтов А. Выпивка и пьянка. М.: Эксмо, 2005. С. 266–267, 98.

201

Babor Th et al. Alcohol: No Ordinary Commodity. Research and Public Policy. Oxford: Oxford University Press, 2003. P. 82.

202

Подробнее о Ленинграде/Санкт-Петербурге как о «пивоваренном» городе см.: Левинтов. Выпивка и пьянка. С. 266–267.

203

Из интервью, данного мне Иосифом Гурвичем в Санкт-Петербурге 10 апреля 2006 года. Подробнее о правительственном контроле продажи и производства алкоголя в России см. книгу, частично основанную на предшествующих работах Гурвича: Употребление алкоголя в России. История, статистика, психология / Под ред. И. Гурвича. СПб.: Факультет психологии Санкт-Петербургского государственного университета, 2008. С. 15–26.

204

Можно утверждать, что созданный Хармсом в 1930-е годы цикл рассказов и сценок «Случаи» (Хармс Д. Полет в небеса. Стихи, проза, драмы, письма / Под ред. А. А. Александрова. Л.: Советский писатель, 1991. С. 353–430) оказал заметное влияние и на другие тексты Шинкарева, в частности на абсурдистскую повесть «Максим и Федор». Шагин, который тоже восхищается Хармсом, сочинил «хармсовскую» миниатюру, одним из персонажей которой выступает Сталин (http://mitki.kulichki.com/kharms/ (дата обращения: 29.08.2019)). Ряд похожих зарисовок о бывших советских лидерах в гротескном «хармсовском» стиле создал и Виктор Тихомиров (Тихомиров В. Легенды о революции // Тихомиров В. Золото на ветру. СПб.: Гранд, 1999. С. 145–150). Обзор творчества Хармса в контексте советского движения ОБЭРИУ см. в: OBERIU: An Anthology of Russian Absurdism / Ed. by E. Ostashevsky. Evanston, IL: North Western University Press, 2004.

205

Шинкарев. Собственно литература. С. 348.

206

Hetko E. Mitki and Kharms. Bachelor’s thesis. Wesleyan University. April 2011. P. 52–54.

207

Шинкарев. Митьки. Материалы к истории движения. Конец митьков.

208

«Митек в очереди за пивом» (1990–1993). Воспроизводится в: Mitkat Suomessa. «Mitki» in Finland. Turku: Aboa Velus & Ars Nova, 2007. P. 15.

209

Шагин Д. Беззаветные герои. СПб.: Образцовая типография, 1998. С. 14.

210

Шагин Д. Беззаветные герои. С. 59.

211

Митьки. Про заек. С. 96.

212

Воспроизводится в: Шуляховская. Митьки и секс.

213

Шинкарев. Собственно литература. С. 274–275.

214

Воспроизводится в: Шуляховская. Митьки и секс.

215

Шинкарев. Собственно литература. С. 275.

216

Шинкарев. Собственно литература. С. 274–275.

217

Гуревич. Прельститель (попытка критики). С. 292.

218

Шинкарев. Собственно литература. С. 348.

219

Шинкарев. Собственно литература. С. 348–349.

220

Митьки без портвейна. Что общего между философией митьков и программой анонимных алкоголиков? // Новая газета. 2004. 8 июня. № 48 (http://2004.novayagazeta.ru/nomer/2004/48n/n48n-s25.shtml (дата обращения: 29.08.2019)).

221

Travis T. The Language of the Heart: A Cultural History of the Recovery Movement from Alcoholics Anonymous to Oprah Winfrey. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2009. P. 5.

222

Якимович. Пьянство как предмет искусства и философии // Водка. Галерея М. Гельмана, 22 мая — 20 июня 1997 г. Москва, Митьки, Авдей Тер-Оганян, Владимир Архипов (http://old.guelman.ru/gallery/moscow/vodka/ (дата обращения: 29.08.2019)).

223

Бахтин М. Собрание сочинений: В 7 т. М.: Языки славянской культуры, 2010. Т. 4/2. С. 139.

224

Митьки / Под ред. М. Сапего. СПб.: Амфора, 2008. С. 34. (При дальнейшем цитировании — Митьки.)

225

Шинкарев. Собственно литература, С. 248. В автобиографической книге Шагина это выражение используется в описании одного эпизода юности: «На выпускном вечере комсорг Обухов подарил мне фугас южного красного крепкого. Я выпил его при всех из горла». Там же. С. 32.

226

Шенкман Я. Москва митьковская // Огонек. 2002. Декабрь. № 50 (https://www.kommersant.ru/doc/2291079 (дата обращения: 29.08.2019)).

227

Митьки. С. 31–34.

228

Там же. С. 32.

229

Там же.

230

Митьки. С. 32.

231

Кошванец В. Тост за демократию. Изначально опубликовано в: Ленинградская правда. 1986. 27 июля. Воспроизводится в: Митьки. С. 36–38.

232

Этикетки / Под ред. М. Сапего. СПб.: Красный матрос, 2007.

233

Шинкарев. Собственно литература. С. 259.

234

Gilmore M. Stories Done: Writings on the 1960s and its Discontents. New York: Free Press, 2009. P. 167.

235

http://http://mitki.kulichki.net/mitki/sex/ (дата обращения: 29.08.2019); Шинкарев. Собственно литература. С. 261.

236

Там же.

237

Там же.

238

Митьки. С. 85.

239

Шинкарев. Собственно литература. С. 260.

240

Шинкарев. Собственно литература. С. 340.

241

Тургенев И. Стук… стук… стук! // Тургенев И. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. М.: Издательство «Наука», 1981. Т. 8. С. 228–254. С. 228.

242

Шинкарев. Собственно литература. С. 264.

243

https://www.youtube.com/watch?v=PGEZlDANFXY (дата обращения: 29.08.2019).

244

Из интервью, вошедшего в документальный фильм Виктора Тихомирова «Андрей Битов. Зеленый чемодан».

245

Флоренский А. Несколько слов из периода моего героического пьянства. СПб.: MITKILIBRIS, б.г. Илл. 2, 3, 7, 18.

246

Там же. Илл. 17, 24.

247

Флоренский А. Несколько слов из периода моего героического пьянства. Илл. 16.

248

Там же. Илл. 29.

249

Митьки. С. 26.

250

Левинтов. Выпивка и пьянка. С. 11.

251

Митьки. С. 84.

252

Имеется в виду швейцарский славист и специалист по Хармсу Жан-Филипп Жаккар (Jean-Philippe Jaccard). Интервью с Александром Флоренским, взятое в Петербурге 16 октября 2004 года.

253

Raikhel E. Governing Habits: Treating Alcoholism in the Post-Soviet Clinic. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2016. P. 165.

254

Дмитрий Шагин: Смысл творчества // Вечный зов. 2007. Май. С. 4–5.

255

Интервью с Александром Флоренским, взятое в Петербурге 16 октября 2004 года.

256

Пер. А. Я. Сергеева.

257

Travis. The Language of the Heart. P. 270.

258

Butler. Notes toward a Performative Theory of Assembly. P. 181–182.

259

Шинкарев. Митьки. Материалы к истории движения. Конец митьков. С. 379.

260

Более подробное обсуждение концепции Арендт применительно к предмету настоящего исследования см. в: Boym S. Another Freedom: The Alternative History of an Idea. Chicago: Chicago University Press, 2010. P. 159–161; а также в следующей главе этой книги.

261

Боровский А. Трофейное бессознательное // Флоренские О & А. Русский трофей / Russian Trophy. СПб.: MITKILIBRIS, 2002. С. 1.

262

Лотман. Внутри мыслящих миров. С. 189.

263

Florensky O & A. Olga Florensky, Taxidermy. Alexander Florensky, Modest Architecture. O & A Florensky, A Moveable Bestiary. СПб.: MITKILIBRIS, 2000. P. 112.

264

Эта фотография сделана незадолго до открытия инсталляции в Летнем саду. «Флоренские Павел [sic] и Ольга: „Передвижной бестиарий в Летнем саду“» // http://www.33plus1.ru/Decor/Art/Russian/MIF/florenskie_bestiarii.htm (дата обращения: 29.08.2019).

265

Словарь русского сленга. Сленговые слова и выражения 60–90-х годов / Под ред. И. Юганова и Ф. Юганова. М.: Мета Текст, 1995. С. 151.

266

Шагин Д. Спасение сестренки // Митьки. Про заек. С. 99–100.

267

В своем любопытном очерке, посвященном шрифту, Ольга Флоренская сама отмечает увлеченность «Митьков» письмом от руки как выразительным средством и обсуждает взаимодействие разных шрифтов и почерков, использованных в ее сатирическом мультипликационном фильме о «Митьках» «Митькимайер», выпущенном небольшой студией «Троицкий мост» (Флоренская. Психология бытового шрифта. С. 5, 20). Фильм этот, в сущности, вырос из работы Флоренских над книжным проектом под названием «Митьковская азбука», который был проиллюстрирован реестром важнейших членов группы. Каждому «митьку» был посвящен сатирический коллаж, построенный вокруг одной из букв русского алфавита, и шутливая рифмованная строфа. Некоторые люди, трудившиеся над этим проектом, также работали в «Троицком мосте» и предложили сделать мультфильм. Такая эволюция — от иллюстрированной азбуки до фильма — указывает на важность семиотики алфавита и формата альманаха для эстетики группы в целом. Историю возникновения мультфильма см. в: Флоренский А. Митьковская азбука // Флоренские. Движение в сторону книги. С. 336–337. Хотя запланированный выпуск «Митьковской азбуки» в виде книги так и не состоялся, многие иллюстрации из соответствующего цикла доступны в интернете.

268

Флоренская. Таксидермия, или Зачем человеку искусственные животные? // O & A Florensky. Olga Florensky, Taxidermy. Alexander Florensky, Modest Architecture. O & A Florensky, A Moveable Bestiary. С. 25.

269

Шинкарев. Митьки. Материалы к истории движения. Конец митьков. С. 279.

270

Тупицын В. Коммунальный (пост)модернизм. Русское искусство второй половины XX века. М.: Ad Marginem, 1998. C. 92.

271

Шинкарев. Митьки. Материалы к истории движения. Конец митьков. С. 217–218.

272

Флоренская Ольга, Facebook, альбом «Студия ручной печати Б&Ф» (дата обращения: 29.08.2019).

273

О & А Флоренские, «История про Моби Дика». Страница Александра Флоренского в сети «Facebook», 5 июля 2011 года.

274

О & А Флоренские, «История про Моби Дика». Страница Александра Флоренского в сети «Facebook», 5 июля 2011 года.

275

Флоренские. Движение в сторону книги. С. 257.

276

Шинкарев. Митьки. Материалы к истории движения. Конец митьков. С. 196.

277

Флоренские. Движение в сторону книги. С. 7.

278

Флоренские. Движение в сторону книги. С. 266.

279

Шинкарев. Максим и Федор. Папуас из Гондураса. Домашний еж. Митьки. С. 349.

280

Интервью с Александром Флоренским, Нью-Хейвен (Коннектикут), 10 июля 2015 года.

281

Битов А. «Ничего» Владимира Шинкарева. С. 16.

282

Флоренские. Движение в сторону книги. С. 306.

283

Полную версию этой истории, собранную из различных апокрифических источников, см. в: Горбачева Н. Святая Ксения и Дивеевские блаженные. СПб.: Паломник, 2007. С. 72–75. Об истории почитания Ксении и о том, как в причудливых деталях ее жития отразились чаяния и заботы XIX века в целом, см. в статье: Kizenko N. Protectors of Women and the Lower Orders: Constructing Sainthood in Modern Russia // Orthodox Russia: Belief and Practice Under the Tsars / Ed. by V. Kivelson and R. H. Greene. University Park: Pennsylvania State University Press, 2003. P. 105–124.

284

Горбачева. Святая Ксения и Дивеевские блаженные. С. 73.

285

Флоренская. Об Александре Флоренском // Флоренские. Движение в сторону книги. С. 173.

286

Шевцова В. Святая блаженная Ксения Петербургская // Небесные покровители Санкт-Петербурга / Под ред. О. С. Надпорожской. СПб.: Нева, 2003. С. 83–99. С. 85–86.

287

Горбачева. Святая Ксения и Дивеевские блаженные. С. 76.

288

Там же. С. 72.

289

Виролайнен М. Потерянное «Я»: о поэтическом самосознании Золотого и Серебряного века // Семиотика безумия / Под ред. Н. Букс. М.; Париж: Европа, 2005. С. 84–94. С. 91–93.

290

Флоренские. Движение в сторону книги. С. 92.

291

Вот типичное суждение маркиза де Кюстина об отношении русских к своей столице, основанное на его первых впечатлениях по прибытии в Петербург в 1839 году: «Если люди в России молчат, то камни говорят и стонут. Неудивительно, что русские боятся своих старинных памятников и оставляют их в небрежении; памятники эти — свидетели их истории, которую они чаще всего желали бы забыть <…>» (Де Кюстин А. Россия в 1839 году / Пер. с франц. под ред. В. Мильчиной. СПб.: Крига, 2008. C. 120).

292

Шинкарев. Собственно литература. С. 322.

293

Гройс Б. Политика поэтики. М.: Ад Маргинем Пресс, 2012. С. 148.

294

Флоренская Ольга, Facebook, «Классическая смерть» // https://www.facebook.com/florenskaya.olga/media_set?set=a.782052005167835&type=3 (дата обращения: 29.08.2019).

295

Цит. по: Kharkhordin O. The Collective and the Individual in Russia: A Study of Practices. Berkeley: University of California Press, 1999. P. 24.

296

Ibid. P. 91.

297

Флоренская Ольга, Facebook, «September in Roccasecca. Сентябрь в Рокасеке» // https://www.facebook.com/florenskaya.olga/media_set?set=a.1246837915355906&type=3 (дата обращения: 29.08.2019); Александр Флоренский, Facebook, «Грузинские красавицы» // https://www.facebook.com/oflorensky/media_set?set=a.862356247146804.1073741893.100001173116446&type=3 (дата обращения: 29.08.2019).

298

См. обсуждение Флоренской этой серии в: Флоренские. Движение в сторону книги. С. 42.

299

Jonquet F. Gilbert & George: Intimate Conversations with François Jonquet. London: Phaidon Press, 2004. P. 314–315.

300

Степанова В. Человек не может жить без чуда (о возможности познания искусства) // Формальный метод. Антология русского модернизма. Т. 2 / Под ред. С. Ушакина. М.; Екатеринбург: Кабинетный ученый, 2016. С. 851–852. С. 851; Степанова В. Конструктивизм / Формальный метод. Антология русского модернизма. Т. 2 / Под ред. С. Ушакина. М.; Екатеринбург: Кабинетный ученый, 2016. С. 851.

301

NAMEGALLERY, Facebook, 6 апреля 2017 года // www.facebook.com/NAMEGALLERY/ (дата обращения: 29.08.2019).

302

NAMEGALLERY, Facebook, 14 марта 2017 года // www.facebook.com/NAMEGALLERY/ (дата обращения: 29.08.2019).

303

Butler. Undoing Gender. P. 28.

304

Ibid. P. 48.

305

Частичное факсимиле этого текста можно найти в публикации Кости Митенева в сети «Facebook» от 21 апреля 2015 года («Манифест „непримкнувших“ [Ассоциация], Ленинград, 1980»): www.facebook.com/photo.php?fbid=10153222941011462&set=a.10151454936046462.1073741825.829176461&type=3&theater (дата обращения: 29.08.2019).

306

Флоренские. Движение в сторону книги. С. 18.

307

Там же. С. 112.

308

Forrester S. The Poet as Pretender: Poetic Legimacy in Tsvetaeva // Slavic and East European Journal. Spring 2008. № 52/1. P. 37–53. P. 41.

309

www.facebook.com/events/1718130425082515/ (дата обращения: 29.08.2019).

310

Bartky S. L. Femininity and Domination: Studies in the Phenomenology of Oppression. New York; London: Routledge, 1990. P. 15.

311

Фронтинский О. Штрихи к портрету Олега Григорьева // Герои ленинградской культуры. 1950–1980-е гг. / Под ред. Л. Скобкиной. СПб.: Тетра, 2008. С. 160–161. С. 161.

312

Григорьев О. Винохранитель. Стихотворения. Илл. А. Флоренского. СПб.: Vita Nova, 2008. С. 316–317.

313

Впервые Шинкарев процитировал эти стихи в своей повести «Максим и Федор» (Собственно литература. С. 8).

314

Флоренская О. Еще про Олега Григорьева // Григорьев. Винохранитель. Стихотворения. С. 495.

315

Тихомиров В. Предисловие // Про шпионов. По материалам газеты «Красная звезда» за 1938 год. СПб.: Красный матрос, 2014. С. 2.

316

Шинкарев. Митьки. Материалы к истории движения. Конец митьков. С. 280.

317

Делез Ж., Гваттари Ф. Капитализм и шизофрения. Анти-Эдип / Пер. с франц. Д. Кралечкина. Екатеринбург: У-Фактория, 2007. С. 102.

318

Гуревич. Прельститель (попытка критики). С. 294.

319

Кривулин В. Предисловие // Тихомиров В. Золото на ветру. СПб.: Гранд, 1999. С. 326.

320

Шинкарев В. Вышел — все твое // Тихомиров В. Золото на ветру. СПб.: Гранд, 1999. С. 4–5.

321

Тихомиров В. Даешь импотенцию! // Митьки. С. 322. Словно желая подчеркнуть, что для него этот текст по-прежнему актуален, 13 февраля 2016 года Тихомиров также разместил его на своей личной странице: https://www.facebook.com/notes/виктор-тихомиров/даешь-импотенцию/10204018426341217/ (дата обращения: 29.08.2019).

322

Делез Ж. Ницше и философия / Пер. с франц. О. Хомы под ред. Б. Скуратова. М.: Ad Marginem, 2003. С. 80.

323

Boym. Another Freedom. P. 159–160.

324

Имеется в виду стихотворение Плат «Соринка в глазу», где есть строки: «Я хочу вернуть ту, кем была / Еще до постели, еще до ножа, / До того, как булавка и мазь / Зажали меня в этих тисках [скобках]…». (Прим. перев.)

325

Набоков В. Хорошие читатели и хорошие писатели // Набоков В. На чужих берегах. В поисках потерянного рая (Заметки на полях). М.: Алгоритм, 2017. С. 152–155. С. 153.

326

Уайльд О. Упадок лжи / Пер. с англ. А. Махлиной // http://lib.ru/WILDE/esse_upadok.txt (дата обращения: 29.08.2019).

327

Тихомиров. Золото на ветру. С. 332.

328

Ранний, неоконченный вариант картины «Каравай, который разломил дьякон А. Кураев, беседуя с художником» можно увидеть на странице Тихомирова в сети «Facebook» (запись от 15 октября 2015 года): https://www.facebook.com/masterskaya.viktora.tikhomirova/photos/a.936545399746982/936546549746867/?type=3&theater (дата обращения: 29.08.2019).

329

Butler J. Gender Trouble: Feminism and the Subversion of Identity. New York; London: Routledge, 1990. P. 24–25.

330

Lévy P. L’intelligence collective: pour une anthropologie du cyberspace. Paris: Éditions La Découverte, 1994. P. 78.

331

Lévy P. L’intelligence collective. P. 87.

332

Тихомиров. Золото на ветру. С. 343.

333

Тихомиров. Золото на ветру. С. 146.

334

Бахтин М. Сатира // Бахтин М. Собрание сочинений: В 7 т. М.: Русские словари, 1995. Т. 5. С. 11–38. С. 27.

335

http://www.museum.ru/N25447 (дата обращения: 29.08.2019).

336

Тихомиров. Золото на ветру. С. 147.

337

Тихомиров. Золото на ветру. С. 149–150.

338

Гура А. Символика животных в славянской народной традиции. М.: Индрик, 1997. С. 177–199.

339

Интервью с Виктором Тихомировым, Санкт-Петербург, 13 апреля 2006 года.

340

Шинкарев. Митьки. Материалы к истории движения. Конец митьков. С. 198.

341

Там же. С. 198, 199–200.

342

Розанов В. Апокалипсис нашего времени. М.: Эксмо, 2008. С. 616.

343

Nemchenko L. Viktor Tikhomirov: Chapaev-Chapaev (2013) // Kinokultura: New Russian Cinema. 2014. № 43 (http://www.kinokultura.com/2014/43r-chapaev-chapaev.shtml (дата обращения: 29.08.2019)).

344

Липовецкий М. Трикстер и «закрытое» общество // Новое литературное обозрение. 2009. № 6 (https://magazines.gorky.media/nlo/2009/6/trikster-i-zakrytoe-obshhestvo.html (дата обращения: 29.08.2019)).

345

Мальгина Е. Иван Охлобыстин: «Я бы их живьем в печку запихал!» // NGS Новости. 2013. 11 декабря (http://news.ngs.ru/more/1551208/ (дата обращения: 29.08.2019)).

346

Тихомиров В. Чапаев-Чапаев. СПб.: Амфора, 2010. С. 100.

347

Тихомиров В. Чапаев-Чапаев. С. 98.

348

Там же. С. 98–99.

349

Там же. С. 188.

350

Тихомиров В. Отечественный мир — 2. Без гомосексуализма и некрофилии // Митьки-газета. 1992. № 2. С. 19.

351

Yurchak A. Everything Was Forever, Until It Was No More: The Last Soviet Generation. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2006. P. 249.

352

Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. С. 480.

353

Berlant L., Edelman L. Sex, or The Unbearable. Durham, NC: Duke University Press, 2014. P. 6.

354

Тихомиров В. Евгений Телегин и другие. С. 13.

355

Там же. С. 186, 198.

356

Там же. С. 22–23.

357

Житинский А. Путешествие рок-дилетанта. Музыкальный роман. С. 154.

358

Тихомиров В. Евгений Телегин и другие. С. 53.

359

«Сокуров» (реж. Тихомиров), 12:30; 16:00–18:30.

360

Лотман Ю. Динамическая модель семиотической системы // Readings in Soviet Semiotics: (Russian Texts) / Ed. by L. Matejka et al. Ann Arbor: Michigan Slavic Publications, 1977. P. 76–93. P. 88.

361

Федоров Н. Музей, его смысл и назначение // Русский космизм. Антология / Под ред. Б. Гройса. М.: Ad Marginem Press, 2015. С. 32–136. С. 111, 82.

362

Lévy. L’intelligence collective. P. 77–78.

363

Шинкарев. Митьки. Материалы к истории движения. Конец митьков. С. 203.

364

Цит. по: Гессен М. Я пришла в этот суд, чтобы еще раз высветить абсурдность нефтегазового сырьевого правосудия // Новое время / The New Times. 2013. 26 июля (https://newtimes.ru/articles/detail/69563/ (дата обращения: 29.08.2019)).

365

Пригов Д. Написанное с 1975 по 1989. М.: Новое литературное обозрение, 1997. С. 146.

366

Интервью с Ириной Васильевой, 22 апреля 2005 года, Санкт-Петербург.

367

Набоков В. Комментарии к «Евгению Онегину» Александра Пушкина / Пер. с англ. под ред. А. Николюкина. М.: НПК «Интелвак», 1999. С. 591–592.

368

Валиева Ю. От составителя // Сумерки Сайгона / Под ред. Ю. Валиевой. СПб.: Замиздат, 2009. С. 5.

369

Рекшан В. Ленинградское время, или Исчезающий город. СПб.: Амфора, 2015. С. 104.

370

Шинкарев. Митьки. Материалы к истории движения. Конец митьков. С. 293.

371

«Митьки написали письмо олигархам». 20 февраля 2004 // https://www.newsru.com/cinema/20feb2004/mitki.html (дата обращения: 29.08.2019).

372

Бахтин М. Собрание сочинений. М.: Русские словари, 2002. Т. 6. С. 143.

373

Савицкий С. Андеграунд. История и мифы ленинградской неофициальной литературы. М.: Новое литературное обозрение, 2002. С. 154.

374

Шинкарев. Собственно литература. С. 329–330.

375

Mirzoeff N. The Subject of Visual Culture // The Visual Culture Reader / Ed. by N. Mirzoeff. London: Routledge, 2002. P. 10.

376

Orlov E. Preface // The Space of Freedom: Apartment Exhibitions in Leningrad, 1964–1986 / Ed. by N. E. Schlatter and J. Maitre. Richmond, VA: University of Richmond Museums, 2007. P. 9.

377

Komaromi. The Material Existence of Soviet Samizdat. P. 615.

378

Шинкарев. Собственно литература. С. 133.

379

Шинкарев. Собственно литература. С. 213.

380

Синявский. В тени Гоголя. С. 501.

381

О творческой методологии Курехина см. в: Yurchak A. A Parasite from Outer Space: How Sergei Kurekhin Proved that Lenin was a Mushroom // Slavic Review. Summer 2001. № 70/2. P. 307–333; Mihailovic A. Hijacking Authority: Academic Neo-Aryanism and Internet Expertise // Digital Media Strategies of the Far Right in Europe and the United States / Ed. by P. Simpson and H. Druxes. Lanham, MD: Lexington Books, 2015. P. 83–102. P. 95–96.

382

Шинкарев. Собственно литература. С. 227; Тихомиров В. В ожидании Курехина // Герои ленинградской культуры. 1950е — 1980-е / Под ред. Л. Скобкиной. СПб.: Тетра, 2008. С. 237.

383

С: Света из Иванова // Азбука протеста. Народный плакат / Под ред. В. Лурье. М.: О. Г. И.; Полит. ру, 2012. С. 114–117.

384

Обсуждение административной парадигмы «вертикальности» и ее важности для партии «Единая Россия» в последнее время см.: Makarenko B. Post-Crimean Political Order // The State of Russia: What Comes Next? / Ed. by M. Lipman and N. Petrov. London: Palgrave Macmillan, 2014. P. 6–27. Макаренко пишет: «Разрыв между центром и регионами может стать главной осью конфликта в рамках неконкурентных политических систем. Это объясняет, почему Кремль стал уделять особое внимание укреплению „властной вертикали“. „Вертикальность“ в отношениях между высшими и низшими правительственными эшелонами достигает максимального уровня, невзирая на восстановление выборности губернаторов» (P. 18).

385

В: Власть // Азбука протеста. С. 26.

386

Это произошло 23 августа 1989 года.

387

Шинкарев. Собственно литература. С. 227.

388

Ellison R. Invisible Man. New York: Vintage Books, 1980. P. 581.

389

Цит. по: Komaromi. The Material Existence of Soviet Samizdat. P. 611.

390

Ibid. P. 615.

391

Yurchak. Everything Was Forever, Until It Was No More. P. 244; Юрчак. Это было навсегда, пока не кончилось. С. 299.

392

Шинкарев. Собственно литература. С. 232.

393

Kosofsky Sedgwick. Epistemology of the Closet. P. 130.

394

Makarevich I., Pirog G. Unusual Perspective / Fantastic Possibilities // Beyond Memory: Soviet Non-Conformist Photography and Photo-Related Works of Art / Ed. by D. Neumaier. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 2004. P. 279–291. P. 282.

395

Гройс. Политика поэтики. С. 10.

396

Bessant J. Democracy Bytes: New Media, New Politics, New Generational Change. London: Palgrave Macmillan, 2014. P. 130, 168.

397

Флоренская О. Классическая смерть // http://namegallery.ru/ru/exhibitions/view/about/30 (дата обращения: 29.08.2019).

398

См. особенно: Duncan P. Taking the Smooth with the Rough: Texture, Emotion, and the Other Postmodernism // PMLA. March 2014. № 129/2. P. 204–222.

399

Битов. Ничего Владимира Шинкарева. С. 14–15.

400

Шинкарев В. Инсталляция «Кот объелся и лежит в цветах» // Выставка «Написанная книга». Рукописная графика. СПб.: Музей Анны Ахматовой в Фонтанном доме, 2004. С. 73.

401

Гуревич Л. Художники ленинградского андеграунда. Биографический словарь. СПб.: «Искусство — СПб», 2007. С. 147.

402

Шинкарев. Митьки. Материалы к истории движения. Конец митьков. С. 278.

403

Avrich P. Kronstadt 1921. New York: W. W. Norton, 1970. P. 229, 241. «Либертарианские социалисты» — термин Эврича. Выражение «внутренний мир трудящихся» использовано в манифесте восставших «За что мы боремся».

404

Эйхенбаум Б. О Чехове // Формальный метод. Антология русского модернизма. Т. 2 / Под ред. С. Ушакина. М.; Екатеринбург: Кабинетный ученый, 2016. С. 464–470. С. 468.

405

Обсуждение этой записи и ссылку см. в: Gessen M. The New Face of Russian Resistance // NYR Daily. 2012. June 14 (http://www.nybooks.com/daily/2017/06/14/the-new-face-of-russian-resistance/ (дата обращения: 29.08.2019)).

Content

Александар Михаилович
«Митьки» и искусство постмодернистского протеста в России

БЛАГОДАРНОСТИ

ВВЕДЕНИЕ ПОСТ — МОДЕРН, ИЛИ «МИТЬКИ» И ПРОБЛЕМА ЛИДЕРСТВА В РОССИИ

ГЛАВА 1 МЕРЦАЮЩИЕ БЛИЗНЕЦЫ ЛЕНИНГРАДСКОГО АНДЕГРАУНДА: ДМИТРИЙ ШАГИН КАК ТВОРЕЦ И ТВОРЕНИЕ В КНИГЕ ВЛАДИМИРА ШИНКАРЕВА «МИТЬКИ»

ГЛАВА 2 «КТО ЭТОТ ГЕРОИЧЕСКИЙ ЧЕЛОВЕК?»: ДЭВИД БОУИ И РАЗМЫВАНИЕ ГРАНИЦ МАСКУЛИННОСТИ В ТВОРЧЕСТВЕ «МИТЬКОВ»

ГЛАВА 3 ОГНЕННАЯ ВОДА: АЛКОГОЛИЗМ И РЕАБИЛИТАЦИЯ «МИТЬКОВ» В САНКТ-ПЕТЕРБУРГЕ

ГЛАВА 4 МОЗАИЧНОЕ АВТОРСТВО: СОВМЕСТНОЕ ТВОРЧЕСТВО ОЛЬГИ И АЛЕКСАНДРА ФЛОРЕНСКИХ

ГЛАВА 5 СЕКС, САТИРА И СЛУЧАЙНОСТЬ: ТВОРЧЕСКИЙ ДНЕВНИК ВИКТОРА ТИХОМИРОВА

ЗАКЛЮЧЕНИЕ ВЗЛЕТ ИКАРА, ИЛИ «МИТЬКИ» И СОВРЕМЕННОСТЬ

ПРИЛОЖЕНИЕ «ПОХВАЛА КОТЕЛЬНОЙ»

ОСНОВНЫЕ ВЕХИ ТВОРЧЕСТВА «МИТЬКОВ»

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

БИБЛИОГРАФИЯ

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Примечания