Эжен Сю

Жертва судебной ошибки

Роман печатается по

иллюстрированному

ежемесячному изданию

«Новый журнал иностранной

литературы, искусства и науки»

(1899 г., № 4—11).

Без объявл.

© «Интер-ОМНИС Пермь», 1991

© Оформление А. В. Филиппова

ПРОЛОГ

I

Несколько лет тому назад в одном из самых старых и мрачных домов на улице Сен-Авуа проживала ясновидящая, некая госпожа Громанш. Она вела странную жизнь, никогда почти не выходила из своей маленькой квартиры на четвертом этаже, жила совершенно одна и по нескольку дней не впускала к себе не только привратницу, приносившую ей скудную пищу, но и многочисленных посетителей, которых привлекала ее громкая известность.

Когда в первый раз она закрылась таким образом, то привратница, не получив ответа на долгие и сильные звонки, встревожилась; подумав, что случилось несчастье, она дала знать полиции. Пришел комиссар и, не добившись ответа, велел выломать дверь. Г-жу Громанш нашли в глубоком летаргическом сне.

Позвали жившего по соседству доктора, некоего Бонакэ. Ему не без труда удалось вывести ясновидящую из сонного состояния, как он выразился. Когда она пришла в себя, то страшно рассердилась и разбранила привратницу и доктора и объявила, что если еще раз позволят себе ворваться к ней насильно — она оставит квартиру.

Заметили, что с этого времени доктор Бонакэ стал часто бывать у ясновидящей. Но никто не знал, в качестве кого он приходит: как врач, как друг или как клиент? Приказание г-жи Громанш было нарушено еще два раза. Однажды дверь ее квартиры не отворялась в продолжение одиннадцати или двенадцати дней. Привратница часто подходила и прислушивалась, но в квартире была полная тишина. Вследствие ли действительного беспокойства или непреодолимого любопытства, но эта женщина взяла все на себя: дверь опять выломали и вошли. В таинственном жилище никого не оказалось. Привратница клялась и божилась, что г-жа Громанш не могла пройти незамеченной. Квартиру тщательно обыскали, но другого хода не нашли. Едва только за удивленной и разочарованной публикой закрылась дверь, как вдруг кто-то приотворил ее изнутри, и все услышали голос ясновидящей: она приказывала привратнице подать ей на следующее утро в окно с площадки обычную пищу — чашку молока и кусок хлеба.

В другой раз пещеру ворожеи открыли насильно при обстоятельствах более серьезных. Уже несколько дней г-жа Громанш не обнаруживала признаков жизни. Вдруг однажды вечером по лестнице распространился запах гари, очевидно, из ее квартиры. Опять выломали дверь и в первой же комнате, наполненной густым дымом, увидели на каменном полу полупочерневшие остатки жженых бумаг. В соседней комнате ворожея лежала на кровати одетая, с помертвевшим лицом, с тусклыми остановившимися глазами, полуоткрытым ртом и окоченевшими членами. Подумали, что она умерла. Но скоро пришел доктор Бонакэ, очень кстати и, без сомнения, случайно, так как никто не давал ему знать.

Сказав, что он сам позаботится обо всем, он выслал соседских кумушек, к их крайнему огорчению, и заперся на всю ночь с мнимоумершей. Утром он вышел из квартиры г-жи Громанш и послал к ней привратницу. Ворожея оказалась вполне здоровой и опять сделала ей строгий выговор за то, что ее постоянно беспокоят. Прислуга заметила ей, что простое благоразумие требовало этого, потому что из квартиры шел запах гари. Г-жа Громанш недоумевала, что это значит, говоря, что уже несколько дней не вставала с постели и не зажигала огня. Тогда привратница указала ей на пепел и на почерневшие плиты пола. Сначала г-жа Громанш казалась озадаченной, но, подумав с минуту, сказала, что это хорошо, — что она знает, в чем дело.

В людном квартале, где жила ясновидящая, было много толков об этих странностях; их преувеличивали, и слух о них дошел и до других частей города, где жил высший свет. Слава ясновидящей выросла до огромных размеров и привлекала к ней множество любопытных всякого рода. Но очень часто они напрасно подымались к ней на четвертый этаж: ясновидящая принимала публику только непосредственно после своего уединения и таинственных исчезновений, а потом снова прекращала прием. Всем было известно ее бескорыстие; таксы у нее не существовало; она брала лишь то, что давали, и как только получка достигала умеренной суммы и копилка, куда клиенты клали деньги, наполнялась, г-жа Громанш со следующих посетителей уже ничего не брала.

Конечно, большинство желавших увидать приподнятым край завесы, скрывающей будущее, стремились к ясновидящей по ребяческой слабости и в безумной надежде. Но сколько сильных умов, сколько закаленных характеров поддавались этому! Кто не знает, между прочим, таинственных отношений Императора Александра I и г-жи Крюднер? Или невероятных предсказаний Императрице Жозефине, сбывшихся еще невероятнее? Кто, наконец, не знает, как смотрел на вызывание умерших Бенжамен Констан, один из сильнейших и глубочайших умов нашего века? И всем известно, что часто нежные и страстные чувства (особенно у женщин, к какому бы классу они ни принадлежали) принимают суеверный характер.

Будут ли верно любимы?

Будут ли долго любимы?

Вот вопросы, с которыми почти всегда обращаются к гадалкам женщины всех званий, невежественные и образованные, глупые и умные, дурнушки и хорошенькие. И только немногими руководят при этом корыстные или честолюбивые расчеты. Теперь никто не сомневается, что иногда сбываются самые удивительные предсказания. Никто, правда, не сомневается и в том, что большинство предсказаний было просто грубым шарлатанством и не сбывалось. Но когда ворожеи предсказывали верно, — что это было? Случайность, плутовство или предвидение? Этого не знают. Но достигли ли некоторые явления ясновидения той степени очевидности, что их оспаривать было бы так же безумно, как и объяснять?

Итак, в середине 1841 года госпожа Громанш, после долгого периода уединения, открыла двери своим старым и новым клиентам. Она принимала только ночью, и вот почему: ее квартира состояла из передней, гостиной и спальни, где она давала аудиенции. Эти три комнаты были рядом. А известно, что лица, посещающие ворожей, желают сохранить инкогнито, что легко достигалось среди полной темноты, какая царила в первых двух комнатах, предшествовавших спальне. Привратница выдавала каждому приходившему номерок и вводила его в гостиную гадалки; невидимые друг другу, посетители ждали в потемках; по окончании сеанса ворожея брала клиента за руку, проводила его через две темные комнаты до двери на лестницу и, возвращаясь, вызывала следующий номер.

Вот какие сцены произошли здесь в начале июня 1841 г. Госпожа Громанш затворила дверь за ушедшим клиентом. Пройдя переднюю, она вошла в гостиную и спросила тихим, молодым и дрожащим голосом:

— Сколько еще номеров?

— Как, госпожа колдунья, — отвечал насмешливый женский голос, — вы, всезнающая, спрашиваете, сколько нас здесь?

— Не угодно ли вам сосчитаться, — повторила ворожея, не отвечая на насмешку.

— Хорошо!.. У меня первый номер, — отвечала усомнившаяся в мудрости ворожеи.

— У меня номер второй, — послышался голос другой женщины.

— У меня номер третий, — проговорил еще один женский голос.

Ворожея, вместо того чтобы по обыкновению, сейчас же пригласить одну из этих особ к себе в спальню, вдруг остановилась неподвижно среди них, словно случилось что-то внезапное. Среди мрака в комнате наступила такая глубокая тишина, что можно было слышать прерывистое дыхание ворожеи, охваченной странным и внезапным волнением. Но вскоре скептический номер первый подал голос и весело проговорил:

— Ну что же, госпожа колдунья, долго мы будем оставаться впотьмах? Я имею право войти первая и хочу скорей узнать судьбу.

Г-жа Громанш продолжала стоять неподвижно и молча, потом прошептала:

— Странно… три женщины?.. Что за связь?..

И после нескольких секунд раздумья она полуоткрыла дверь в спальню и сказала:

— Номер второй, пожалуйте.

— Одну минуту; у меня первый номер, и я не уступлю своей очереди, я стою за свое право, — живо проговорил насмешливый голос.

— Это правда, — ответила ворожея со странным выражением, делая многозначительное ударение на следующих словах, — вы очень дорожите вашим правом, сударыня, вы чересчур дорожите им.

Скептик номер первый был так удивлен и смущен словами ворожеи, что не возразил ни слова и пропустил вперед себя номер второй в кабалистическую комнату. Дверь в нее сейчас же закрылась.

II

Спальня ворожеи отличалась необыкновенной чистотой и вместе с тем спартанской простотой. Лампа под темным абажуром слабо освещала ее. Железная кровать, стол, четыре стула, комод, высокий ореховый шкаф составляли всю обстановку. Стены, оклеенные зелеными обоями, были голы; также отсутствовали обычные кабалистические эмблемы — чучела сов, крокодилов, змей, назначение которых — производить впечатление на простаков. Только на столе, среди нескольких колод карт, стоял магический прибор — хрустальная ваза в форме опрокинутого конуса, наполненная прозрачной водой, и ящик с золотыми, серебряными и железными медальками величиной с копеечную монету; медали были покрыты какими-то таинственными знаками.

Нельзя было рассмотреть, какова на вид ворожея, молода ли, стара, хороша или дурна собой: она всегда принимала в широком черном домино, из которого виднелись только красивые блестящие глаза. Номер второй, молоденькая и хорошенькая женщина, казалась смущенной, несмотря на плутовское выражение пикантного личика. Несколько раз она потупляла большие черные глаза и краснела до корней волос под испытующим взглядом ворожеи, которая молча рассматривала ее. Через несколько секунд г-жа Громанш проговорила тихим, почти ласковым голосом:

— Позвольте вашу правую руку.

И пока посетительница снимала шведскую перчатку, ворожея спросила:

— Вам неизвестны те две особы, что ждут в гостиной?

— Нет, сударыня. В темноте я не могла разглядеть их лиц, но мы обменялись несколькими словами, и я почти уверенно могу сказать, что не знаю этих дам; я раньше никогда не слыхала их голоса. Я приехала сюда со своей подругой, и она ждет меня на извозчике у подъезда. Я хотела только знать…

— Странно, — перебила ворожея, говоря сама с собой, — что это за связь?

— Какая связь?

— Извините, позвольте вашу руку, — сказала г-жа Громанш, не отвечая на вопрос.

Номер второй протянула руку. Ворожея отвернула широкий рукав домино и обнажила свои тонкие пальцы с розовыми отточенными ногтями, взяла руку молодой женщины и начала внимательно рассматривать те странные линии, что перекрещиваются на нашей ладони. Она вся ушла в рассматривание и только изредка переводила взгляд с руки на лицо клиентки. Она словно хотела сравнить начертанные на руке предсказания с линиями на лице и роняла слова, выдавав-шие ее мысли.

— Доброе сердце, — говорила вполголоса г-жа Громанш с чувством внутреннего удовлетворения, — чудное сердце, редкая деликатность.

— Сударыня… — скромно лепетала номер второй, краснея от этой справедливой похвалы.

— Прелестная натура, — продолжала ворожея, все более и более сосредоточиваясь, — ум прямой, правдивый, но мало развитой.

— О, вот это правда! — мило возразила номер второй, обрадовавшись такой критике, — ну, конечно, когда воспитываешься в среде мелких торговцев, то нет ни времени, ни средств стать образованной.

— Характер ровный и безумно веселый. Как она счастлива!

— Что верно, то верно! Вы угадали: я весела как зяблик, а счастлива как никто. Я хотела вас также спросить…

— Любящая, преданная жена… — продолжала ворожея.

— Постойте! Вы, следовательно, знаете, сударыня, что мой Жозеф лучший из людей? — сказала молодая женщина взволнованно.

— И нежная, любящая мать. Да, очень нежная мать.

— Что же тут такого? Все матери нежны, — возразила наивно помер второй, — это не хитро отгадать.

Вдруг ворожея задрожала, уронила руку клиентки к себе на колени, подняла глаза, словно созерцая что-то или собираясь с мыслями, потом перевела взгляд опять на руку клиентки и сказала, задыхаясь:

— Вы родились в 1821 году?

— Да, сударыня.

— Вам двадцать первый год?

— Да.

— Вы вышли замуж…

— 21-го ноября, — отвечала номер второй, удивляясь всезнанию ворожеи и ее тревожному голосу, — я замечала, что число 21 часто играет роль в моей жизни. Не правда ли, как это странно?

Г-жа Громанш ничего не ответила и приложила руки ко лбу. Она казалась огорченной; дрожь в плечах заставляла предположить, что она плачет и старается заглушить рыдания.

— Боже мой! Вы, кажется, плачете, сударыня? — спросила посетительница.

— Да, плачу, — отвечала ясновидящая.

— Вы плачете обо мне? Почему же? Ведь вы меня не знаете.

— Я вас вижу в первый раз; я не знаю, кто вы.

— В таком случае, что же заставляет вас горевать обо мне?

— Нечто ужасное. Но я еще не вполне уверена в том, чего опасаюсь за вас.

— За меня? Постойте, моя добрая, вы ошиблись. Я могу доказать вам, как дважды два — четыре, что я была и буду счастлива всю жизнь. Боже мой! Конечно, да. Я только хотела спросить, буду ли я всегда…

— Будем продолжать гаданье, — перебила ворожея, — желаете продолжать?

— Конечно, потому что я не трусиха и, как говорится, играю только на выигранные деньги. Что же может случиться со мной? Если вы на мой вопрос ответите «да», я буду рада; если «нет», — ну что же!.. — я все-таки буду рада. Надеюсь, у вас не часты такие посетительницы?

— Возьмите из этого ящика, — сказала, вздохнув, гадалка, — семь железных медалей, семь серебряных и семь золотых.

— Стойте, стойте! Опять число 21.

— Да. Теперь оставьте в руке четыре золотых медали, две серебряных и одну железную.

— Вот они.

— Бросьте их все сразу, как попало, в эту вазу.

— Ах, как это забавно! — сказала номер второй с детским любопытством и бросила медали, как приказала гадалка.

Когда вода пришла в спокойное состояние и можно было видеть, как медали расположились на дне вазы, ворожея заметила, что железная медаль легла на дно, потом три золотые, поверх них две серебряные и на самом верху четвертая золотая медалька.

— Теперь положите в этот ящик четыре серебряные, две золотые и одну железную. Закройте его, встряхните и откройте.

Теперь ворожея заметила, что одна из золотых медалей опять легла поверх других. Тогда она сказала молодой женщине, которая была в восторге от этих кабалистических проделок:

— Возьмите в правую руку семь остальных медалей: пять железных, одну золотую и одну серебряную, зажмите их в руке, теперь откройте ее немного, так, чтобы на стол упала только одна медаль, все равно — какая.

Ворожея с беспокойством ожидала результата последней манипуляции.

На стол выпала единственная золотая медаль, бывшая на этот раз в руке молодой женщины.

Ворожея что-то рассчитала по знакам на медалях и казалась довольной, что на этот раз счастливые показания противоречили зловещим опасениям, и сказала:

— Что бы ни случилось, а он будет любить вас до конца жизни.

— Ну, это очень просто, сударыня, — возразила наивно молодая женщина, нисколько не удивляясь такому предзнаменованию, — и вам надо было так долго рассматривать мою руку и заставить меня проделать все эти штуки с медалями только для того, чтобы открыть, что мы с Жозефом любим друг друга?! Я не такая ученая, как вы, а давно уже отгадала это. Полноте! Я хотела спросить вас об одном: умру ли я раньше или после Жозефа? Не бойтесь огорчить меня. Что бы вы ни сказали, я примирюсь. Это очень просто: если Жозеф умрет прежде меня, ему не придется горевать обо мне, что было бы для него ужасно. Да, ужасно! Я знаю это. Если же я умру первая, то избегну величайшего несчастья видеть смерть того, кого я так люблю. Мои слова эгоистичны, но я прежде всего искренна.

— Поверьте мне, — отвечала расстроганная г-жа Громанш, — удовольствуйтесь счастливым предсказанием, не спрашивайте меня больше ни о чем!

— Но, Боже мой! Что вы можете сказать мне такого печального? Говорю же я вам, что мы с Жозефом всегда будем любить друг друга, что мне безразлично — умру я раньше или после него.

— Зачем же спрашивать меня?

— Да затем, чтобы знать это, — ответила номер второй, делая смешливую гримаску, — и потом, ваше колебание подстрекает мое любопытство.

— Прошу вас, умоляю, не предлагайте мне вопросов; я, быть может, отвечу на них против своего желания.

— Ну и что же, моя милочка? — сказала номер второй с видом сострадания и забавного превосходства. — Я вас развеселю. Предположим, вы по моей руке прочитали, что я умру совсем молодой. Что ж из того? Бог простит мне, что я, не желая такого несчастья, все-таки мирюсь с ним. Знаете, как? Я буду утешаться мыслью, что Жозеф сохранит обо мне сладкие воспоминания. То, что я говорю, означает гордость, но, повторяю, я вполне искренна.

— Умереть молодой! Ах, если бы дело шло только о том, чтобы умереть молодой! — печально возразила ворожея.

— Как, «если бы только»?! Разве этого мало? Вот мило! Я сгораю от любопытства и не уйду, пока вы не объяснитесь.

Г-жа Громанш помолчала с минуту и сказала взволнованно:

— В последний раз говорю вам, берегитесь! Это не игра. Берегитесь, не спрашивайте меня о своей смерти. Вот сейчас, когда я плакала о вас, я с ужасом закрыла глаза перед тем, что увидала. О! Не заставляйте меня опять заглядывать в будущее, не заставляйте вновь увидеть страшную картину!

— Вы считаете меня трусихой, сударыня! — вскричала молодая женщина, невольно тронутая искренним тоном ворожеи.

Потом, откинув назад прелестную головку, она прибавила решительно:

— Будьте покойны! Если понадобится, я буду также мужественна, как другие!

— Я знаю это. О, у вас прекрасная, отважная натура… а все-таки мне жаль вас. Не настаивайте же! Вы не знаете, какому опасному искушению подвергаете меня. Истина принуждает меня… Никогда еще я не читала так ясно в будущем! Но если эти откровения позволяют мне предвидеть несчастия, все же не в моей власти остановить их. Я вижу только следствие, а причина почти всегда скрыта от меня. Итак, умоляю вас, откажитесь от бесплодного и вредного любопытства.

— Нет, нет! Я хочу знать все, — вскричала молодая женщина, поддаваясь страху, несмотря на свой веселый нрав.

После такого решительного ответа клиентки г-жа Громанш, поборов колебания, указала ей на колоду карт и, как бы поддаваясь посторонней силе, отрывисто проговорила:

— Здесь четыре колоды; возьмите из каждой сколько придется карт. Хорошо. Теперь, не тасуя, сосчитайте, сколько вы взяли.

— Здесь двадцать одна карта, — отвечала номер второй, сосчитав карты.

— Все одно и то же число! Оно фатально!

— Да, правда. Что за странная случайность?

— Случайность?.. — сказала ворожея, пожимая плечами. — Вот значение этих карт: трефы — смерть; в надгробные часовни свет проникает через отверстия, выдолбленные в камне в виде трефовых очков.

— Я не боюсь смерти. Продолжайте.

— Трефы вместе с червями, красными, как кровавое сердце, означают ужасную смерть, но только ужасную и ничего больше!

— Только? Только? Но что значит это «только»?

— Слушайте, слушайте, — продолжала ясновидящая, волнуясь все больше и больше, — трефы вместе с бубнами, как с двумя соединенными и окрашенными кровью треугольниками, это…

И ворожея провела дрожащей рукой под капюшоном, вытирая со лба выступивший пот.

— Это… — повторила номер второй, словно ее тянуло заглянуть в пропасть помимо ее воли, — кончайте, кончайте! Эти карты… означают…

— Смерть! Но смерть на эшафоте.

— Ай! — вскричала молодая женщина, отшатнувшись и быстро вставая: это, наконец, страшно!

Но через секунду ее ужас сменился успокоительными мыслями. Ей казалось более бессмысленным, чем страшным, что карты смогли предсказать ей смерть на эшафоте, — другими словами, что она совершит убийство или станет жертвой судебной ошибки. Оправившись от первого испуга, она проговорила весело и решительно:

— Так как я никогда не могла даже видеть, как режут цыпленка, то пусть ваши карты говорят, что я сверну кому-то шею! Плевать на них! Но кончайте гаданье. Сосчитаем карты и посмотрим, есть ли там эти знаменитые черви, которые означают такую мерзость?

— Сосчитаем, сосчитаем. Ах! По охватившей меня дрожи я уже чувствую, что первое видение не обмануло меня! Трефы и черви — смерть на эшафоте, не забудьте.

Движения ворожеи сделались порывистыми, почти перешли в подергиванья, когда она просматривала двадцать одну карту, вынутые номером вторым наугад из колоды.

— Странная вещь, — сказала она, — восемнадцать первых все трефы и ни одной черви, ни одной бубны!

При этих словах ворожеи молодая женщина, хотя и не суеверная, почувствовала себя почти довольной. Зловещие карты не появлялись. Вдруг цвет их изменился, и ворожея назвала карты:

— Семерка бубен!

— Ах! — вскричала молодая женщина, не в силах удержать удивление.

— Еще семерка бубен! И еще семерка бубен! — сказала г-жа Громанш, бросая на стол последнюю карту. — Смотрите, смотрите… Эти три семерки опять составляют 21, ваше фатальное число! Да, фатальное, потому что вы прожили трижды семь лет. Вы проживете еще семь и на седьмом году умрете на эшафоте!

— О, какая вы неумолимая! Я уверена, что вы ошибаетесь, но нельзя сказать, чтобы весело было слышать это.

— И для меня непонятно, — продолжала г-жа Громанш слабеющим голосом и впадая в легкое забытье, сменившее сильное нервное напряжение, под влиянием которого она говорила раньше, — что для меня непонятно, так это связь с теми двумя женщинами, которые ждут там. О Боже! Этот эшафот… я вижу… возле них. Да, бойтесь 21-го февраля! Бойтесь…

Она не кончила, откинулась в изнеможении на спинку стула, опустила голову на грудь и осталась неподвижна; руки ее повисли, и только конвульсивные подергивания показывали, что она не умерла. Через несколько минут она вздрогнула, словно просыпаясь, провела рукой по лбу и едва слышно проговорила:

— Достаньте, пожалуйста, вон из того ящика в столе пузырек. У меня кружится голова.

Номер второй достала из стола пузырек и подала ей. Г-жа Громанш понюхала соль, окончательно пришла в себя и сказала твердым голосом:

— Извините, сударыня. Напряжение некоторых способностей действует очень тяжело на тех, кто ими обладает. Мне кажется, что я проснулась от тяжелого сна.

— Так и есть! — вскричала молодая женщина. — Этим объясняется все, и такое объяснение мне больше нравится. В добрый час! Не правда ли, моя милочка, вы бредили с открытыми глазами, когда делали мне это ужасное предсказание? От него волосы могли стать дыбом.

— Такое ужасное предсказание, что волосы могли стать дыбом?! — сказала ясновидящая, силясь что-то припомнить. — Может быть; да, я думаю, что так, но сейчас у меня голова совсем пуста.

— Однако, скажите же мне…

— Ни слова больше! Я должна была сказать вам все, что могла. Но теперь, хоть убейте меня, я не скажу ни слова.

— Однако же, сударыня…

— Ах, оставьте меня, оставьте! Уже поздно, а мне надо принять тех двух особ. Пожалуй, у меня не хватит сил на это. Пойдемте, я вас провожу.

— Вы говорили о 21-м февраля. Одно слово…

— Ни одного! — закричала г-жа Громанш, топнув ногой. — Я ничего больше не знаю и не скажу вам ни слова.

Она подошла к двери и взялась за ручку. Молодая женщина достала маленький кошелек и спросила:

— Сколько я должна заплатить вам?

— Ах, Боже мой! Положите, сколько хотите, вон туда, в копилку, и уходите.

Номер второй напрасно старалась опустить деньги в отверстие копилки и сказала:

— Я ничего не могу положить. Копилка полна.

— Ну, так оставьте у себя эти деньги и отдайте их за меня первому бедняку, которого встретите.

Сказав это, г-жа Громанш отворила дверь, взяла клиентку за руку и провела ее, через две темные комнаты, до двери на лестницу.

III

Вернувшись в гостиную, где ждали в темноте две другие посетительницы, г-жа Громанш сказала:

— Теперь номер первый может войти.

— Наконец-то! — раздался насмешливый голос особы под номером первым, которой полчаса тому назад ворожея многозначительно ответила на заявление ее права войти первой: «Действительно, вы очень стоите за свои права».

Номер первый встала, пошла за ворожеей, и они затворились.

Вошедшая походила на горничную средней руки, — по крайней мере, по костюму. Вместо шляпы, как обыкновенно носят горничные из хороших домов, на ней был маленький свежий чепчик и белый фартук, который облегал ее тонкую, высокую, изящную фигуру. Впрочем, скромный туалет не согласовался с ее осанкой знатной дамы, гордым лицом и величаво-надменной посадкой головы. Ее старание произносить слова по-простонародному бросилось бы в глаза каждому наблюдательному человеку, так что г-жа Громанш сказала ей, пожимая плечами:

— К чему это переодевание?

— Что такое? — отвечала номер первый, краснея. — Какое переодевание? Что вы этим хотите сказать?

— Оставим это, не будем тратить время на пустые разговоры! Что вы хотите узнать?

— Я хочу знать будущее. Разве сюда приходят за чем-нибудь другим? — ответила дерзко номер первый, к которой вернулась прежняя уверенность.

— Вашу руку.

— Нате.

И мнимая субретка протянула восхитительную ручку модной щеголихи. При первом взгляде на нее гадалка вздрогнула, и у нее вырвались следующие слова:

— Все та же таинственная связь! Все она!

— О какой таинственной связи вы говорите, моя милая?

— Я соображаю.

— Нельзя сказать, чтобы это было чересчур ясно для меня, и…

— Довольно насмехаться! — прервала г-жа Громанш. — Вы пришли сюда от безделья, от скуки, вы над всем смеетесь и ни во что не верите. Еще бы! Одному простонародью пристало верить! Вы жалки и в то же время внушаете мне более тяжелое чувство.

— Послушайте, — воскликнула мнимая горничная с необычайной надменностью, забывая свою скромную роль, — да знаете ли вы, с кем осмеливаетесь так говорить?!

— Если бы я этого не знала, то неукротимая гордыня, которую я читаю на вашем лице, объяснила бы мне, кто вы. Но, повторяю, вы ни во что не верите. Чувство, руководящее вами, из благородного и возвышенного, каким оно могло бы быть, превращается в дурное и бесплодное от того применения, какое вы даете ему. Впрочем, оно оберегало вас до сих пор от постыдных слабостей. Иначе вы отдались бы им, при вашем безверии и пылкости крови.

— Хотя я ни слова не поняла из того, что вы мне рассказываете, г-жа колдунья, но мы больше, конечно, не увидимся; поэтому я желаю знать, уберегусь ли я и впредь от всякой постыдной слабости, как и до сих пор?

Номер первый проговорила это, скрывая глубокое изумление и гневную досаду.

— Я ничего не могу предсказать, пока не сравню вашу руку с рукой той особы, что ждет там.

— Но какое отношение я могу иметь к ней? Разве я знаю, кто она такая? И потом, она не меньше меня заботится, чтобы ее не увидали.

— Ни она вас, ни вы ее не увидите.

— При помощи чего же? Волшебства или, вернее, фокуса?

Ворожея встала, взяла с кровати голубой газовый шарф и черную шелковую накидку.

— Закройтесь, — сказала она, подавая накидку, — другая особа закроет лицо шарфом; мне его не нужно видеть, я только хочу сравнить ваши руки. Соглашайтесь, или сеанс окончен.

— Ни в коем случае! Это становится слишком интересно, и я не упущу случая позабавиться.

Ворожея встала, взяла шарф и вышла в соседнюю комнату. По прошествии нескольких минут она вернулась с номером третьим. Черты этой молодой особы совершенно скрылись под голубым шарфом. В свою очередь, и номер первый закрыла лицо и плечи черной шелковой накидкой, как это делают испанки в Кадиксе, оставив только отверстие для глаз.

Кабалистический сеанс начался. Ворожея была важна и задумчива; номер первый старалась казаться беззаботной и насмешливой; а номер третий молчала и дрожала.

После нескольких минут раздумья г-жа Громанш остановила свой взгляд на закрытом лице номера третьего, потом подошла к ней и сказала с глубоким состраданием:

— Увы! Почему моя наука не может воскресить того, о ком так нежно сожалеют!

— Боже! Вам известно мое горе? Вы знаете безрассудную надежду, которая привела меня сюда, признаюсь вам, против моей воли? Но в подобном состоянии, в каком я теперь, часто прибегаешь к крайним средствам, обращаешься к помощи, которую отрицает рассудок. Извините меня за эти слова.

— Вы должны рассуждать так, — нежно ответила ворожея. — Вы воспитаны в строгих религиозных правилах, и ваше появление здесь печалит вас; оно кажется и представляется вам предосудительным. И, однако, вы на него решились, повинуясь чувству, которое я уважаю. Позвольте вашу руку. Вашу также, сударыня, — обратилась она к номеру первому.

Обе женщины подали ей свои руки. Она долго и внимательно рассматривала их; потом так же, как и в первом сеансе, ее охватило глубокое волнение. Она тяжело дышала, грудь ее волновалась и минутами из нее вырывался судорожный вздох; ее нервное волнение все усиливалось, и, наконец, выпустив руки обеих женщин, она отступила от них и с ужасом проговорила:

— Нет! Нет! Слишком много несчастий в один день! Это было бы чересчур!

И ясновидящая сжала руками голову, чтобы собраться с мыслями.

— Говоря откровенно, здесь не очень-то весело, — сказала номер первый. — Так как вы все знаете, то угадали, конечно, что я пришла сюда развлечься. Но при всем желании я не вижу ничего забавного в ваших восклицаниях. До сих пор нет ничего волшебного. Если вы так прекрасно угадываете тайные желания клиентов, то вы обязаны, по крайней мере, подлаживаться к их вкусам. Что касается меня, я объявляю…

Ворожея судорожно схватила карты и перебила номер первый:

— Выньте наугад тринадцать карт.

— Наконец-то! Начинается. Во-первых, вещее число 13, — сказала мнимая горничная.

Она вынула наудачу тринадцать карт и положила их на стол.

— Вы также, сударыня, возьмите тринадцать карт, — обратилась гадалка к номеру третьему. — Теперь пусть каждая выберет из ящика по девять медалей — золотых, серебряных или железных, все равно; но чтобы все были из одного металла. Не думайте, берите первые, какие придут на ум.

— Ну, конечно, я без колебания беру золото. Оно считается эмблемой счастья, а в ворожбе оно будет хорошим предзнаменованием. Что мне теперь делать с девятью золотыми медалями? — спросила номер первый.

— Разложите их на столе треугольником около выбранных вами карт.

— Прекрасно, разложила. Только признаюсь вам для вашей же пользы, г-жа колдунья, вам следовало бы при этом произносить какие-нибудь кабалистические слова, вроде «абракадабра», и другие страшные заклинания.

Ворожея внимательно рассматривала разложенные медали и ничего не ответила.

Номер третий относилась ко всему серьезно. Несколько раз она прикасалась дрожащей рукой к медалькам, но колебалась взять, говоря себе, что, быть может, каждая из них — одна ив букв предсказания.

Номер первый заметила ее нерешительность и сказала весело:

— Послушайтесь моего совета, милый товарищ по колдовству, возьмите золото. Оно горит и сверкает, как путеводная звезда счастливой судьбы.

Номер третий печально покачала головой и, вновь колеблясь, взяла девять железных медалек, как бы надеясь скромным выбором расположить к себе судьбу.

Тогда г-жа Громанш в несколько приемов разложила девять медалей и девять карт, выбранных каждой клиенткой, и занялась таинственными вычислениями.

Номер первый относилась к этому с насмешливым любопытством, тогда как другая особа, взволнованная, сосредоточенная, сдержанная, сжимала руки и, видимо, придавала важное значение решению судьбы.

— Ну-с, госпожа колдунья, — заговорила первая, — вы слишком долго подводите итоги вашим таинственным вычислениям, которым мы будем обязаны поверить. Дальше! Дальше! Не смотрите на мелочи. Будьте пощедрей. Напророчьте нам богатство, любовь и молодость без конца! Ведь от этого ни вам ни нам ничего не прибудет!

— Нет! Я не ошиблась! О! Это ужасно! Ужасно! — бормотала ворожея тихим прерывающимся голосом. — Что за рок тяготеет над этими тремя жизнями? Почему опять 21-е февраля? Что за причина? Я не знаю… в голове темно… я ничего не вижу.

— Вот тебе раз! Эта темнота для нас совсем неутешительна, — сказала номер первый. — Мы именно за тем и пришли, чтобы вы осветили нам будущее, г-жа колдунья.

— Слушайте! Слушайте! Пользуйтесь последними проблесками моего ясновидения. Вы хотите знать будущее. Пусть же исполнится ваше желание! Довольно щадить вас! Правда давит меня, беспокоит, убивает. Я должна ее высказать!

— Вот мило! Уже целый час мы этого только и добиваемся, — сказала иронически номер первый. — Пора бы давно удовлетворить наше любопытство.

Вдруг г-жа Громанш сжала руками грудь и вскричала:

— О, как я страдаю! Кризис приближается! Уж вот он! Надо говорить, пока мрак не окутал моего сознания. Слушайте. Та женщина, которая только что была здесь, и вы обе — все вы обречены на страшную смерть!

Молодая девушка в трауре оцепенела от изумления. Казалось, она была близка к обмороку и оперлась рукой о спинку стула.

А неукротимая особа под номером первым спросила:

— Но, по крайней мере, скажите нам, колдунья, кто будет нашим товарищем по страшной участи? Приятно знать, с кем будешь иметь дело в подобных обстоятельствах.

— Мне нет дела до моей участи, — с усилием прошептала молодая девушка в трауре, — но мой отец?.. Неужели нужно отказаться от последней надежды?..

— Не прерывайте меня, говорю вам; мрак надвигается на меня… едва ли у меня хватит сил кончить!..

Ясновидящая встала и, не замечая присутствия двух женщин, воскликнула в каком-то пророческом экстазе, как древняя пифия на треножнике:

— Да, да! Какое-то общее ужасное несчастье сплело судьбы этих трех злополучных. Разве я не слыхала, как какой-то громкий голос сказал мне: «Двадцать первое февраля — гибельное число! Первая из трех женщин взойдет на эшафот. Ее прелестная головка упадет в корзину палача».

— Кто? Первая? — воскликнула номер первый скорее с негодованием, чем со страхом. — Подите! Такие шутки глупы и жестоки, моя милая! Замолчите сию же минуту!

— Эта, — продолжала ясновидящая, не отвечая, так как мысли ее были далеко, — вот эта умрет отвратительной смертью, той смертью, которая поставляет трупы в морг. Она умрет в страшных муках… Яд… яд… Двадцать первое февраля — роковое число!

— Боже мой, что она говорит? — прошептала молодая девушка в трауре. — О, зачем я пришла сюда! Но я исполнила желание матери!

— Не огорчайтесь, разве вы не видите, что она сумасшедшая и издевается над людьми? — сказала номер первый.

— Наконец, третья, — продолжала, задыхаясь в изнеможении, ясновидящая, — ее судьба еще ужаснее. Смерть — один момент. Но терпеть бесчестье до конца, быть посаженной в тюрьму падших женщин — той, кого всегда уважали, любили… быть осужденной пожизненно на каторжные работы! О, двадцать первое февраля! Роковое число!

— Замолчите ли вы, злая безумица? — крикнула мнимая горничная, запальчиво схватывая ясновидящую за руки, — замолчите ли вы, наконец?! Довольно жестоких шуток! Будь я одна здесь, я бы расхохоталась, но вы напугали это бедное создание. Смотрите, она едва сидит! Повторяю вам, довольно глупых предсказаний! Они могут поразить слабый ум, но сильные характеры смеются над вашими картами и над медалями!

Еще раньше ясновидящая нервно дрожала. Тут она вдруг вздрогнула и, как пораженная громом, упала на пол.

Единственная лампа, слабо освещавшая комнату, перевернулась, и внезапно воцарилась полная темнота. Молодая девушка в трауре упала в обморок. Тогда мнимая горничная, с не изменившим ей мужественным хладнокровием, на ощупь перенесла несчастную девушку на кровать и вышла из таинственного жилища, без малейшей жалости оставив г-жу Громанш распростертой на полу.

Она быстро спустилась с лестницы, сказала привратнице, что гадалке и ее клиентке дурно, и исчезла.

КОНЕЦ ПРОЛОГА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

IV

Прошло почти полтора года после описанных сцен.

С помощью волшебной палочки мы покажем читателю одновременно три картины.

Вот в уединенном, баснословно тихом квартале маленькая квартирка на третьем этаже, выходящая на набережную Сен-Луи-о-Марэ. В скромном жилище все обличает привычку к спокойной, счастливой и уединенной жизни.

В уютной гостиной в широком кресле сидит пожилая, на вид немного болезненная дама с приятным лицом. Треск дров в камине дает знать, что мороз усиливается. На дворе февраль… Тут же у камина сидит за работой девятнадцатилетняя блондинка. Она одета просто, но с большим вкусом. Ее прелестные черты напоминают целомудренный лик Мадонны. Часть комнаты занимает открытое пианино с развернутыми нотами. Стены почти сплошь увешаны прекрасными рисунками пастелью; судя по свежести красок, они нарисованы недавно. Против пианино книжный шкаф. В нем, кроме наших классиков, виднеются английские и итальянские в подлиннике. Около шкафа висит несколько искусственных дубовых венков с посеребренными листьями и над пианино портрет пожилого мужчины с благородной воинственной наружностью в форме артиллерийского полковника. Часы пробили три. Молодая девушка оставила вышиванье и, взяв с этажерки пузырек с лекарством, налила полную серебряную ложечку и подала ее пожилой даме, говоря:

— Милая мама, уже три часа.

— Ты не пропустишь ни минутки, — ответила, улыбаясь, г-жа Дюваль (так звали даму). — Опять это ужасное хинное вино!

— Но, мамочка, будь же благоразумна, — сказала молодая девушка с нежным упреком. — Ведь с тех пор как ты пьешь это вино, к тебе вернулся аппетит. Ну, выпей же.

— Да горько!

— Посмотри, я налила неполную ложку. Ну же, смелее.

— Бр… Как невкусно! Поцелуй меня, Клеманс, за эту ужасную горечь.

Дочь грациозно опустилась на скамеечку у ног матери. Г-жа Дюваль откинула белокурые локоны, закрывавшие наполовину лоб молодой девушки, поцеловала ее несколько раз и весело проговорила:

— Поцеловать это свежее и прелестное личико для меня лучшая закуска.

— Не говори этого, милая мама, — отвечала, смеясь, Клемане, — а то я удвою прием лекарства, чтобы получать побольше поцелуев. Но, серьезно, с тех пор как ты пьешь вино, ты чувствуешь себя лучше и крепче.

— Совершенно верно. Я ем как людоед.

— Вот так людоед! Два голодных воробья съедят больше.

— Для меня и это много. По правде говоря, здоровье мое улучшается с каждым днем, благодаря твоим неусыпным заботам, милое мое дитя, не в обиду будет сказано славному доктору Бонакэ. Какое у него смешное имя и необыкновенная наружность!

— Правда, — сказала Клеманс, не в силах удержаться от смеха, — у бедного доктора много родственного с деревянными щелкунами для орехов. Но, в то же время, сколько он знает, какой у него высокий ум, какое благородное, великодушное сердце!

— Ну, что касается сердца, то я не знаю, — заметила г-жа Дюваль, покачав головой, — я никогда не встречала более угрюмого и грубого человека; его шутки так язвительны.

— Это правда. Но на что направлены его сарказмы, признаюсь, иногда слишком язвительные? На людские низости и злобу. И я думаю, что, несмотря на суровую наружность, у него доброе, благородное сердце. Быть может, я к нему немного пристрастна. Он был так деликатен и внимателен во время твоей болезни. Он тебя прямо спас.

— Бедный доктор! Я не совсем уж неблагодарная. Я только утверждаю, что не будь у него такой усердной, внимательной помощницы, он бы не вылечил меня так скоро.

— Ну, мама, ты никогда не поверишь в медицину.

— Мне приятнее верить в твою нежность. Да, — продолжала г-жа Дюваль, — можешь сколько угодно делать сердитые гримаски; но где бы я была теперь, если бы ты не вышла из пансиона, чтобы ухаживать за мной?

— Уж не станешь ли ты теперь хвалить меня за это? Могла ли я оставить тебя на попечении чужих людей, когда полтора года назад переехала жить в Париж по совету знаменитых докторов?

— Конечно, нет, конечно. А все же я жалею, что ты не кончила курса. Ты получила бы все первые награды: за музыку, за рисование, за иностранные языки… и за что там еще? Как бы я торжествовала, гордилась, слыша: «Девица Клемане Дюваль — первая награда…», как прежде я гордилась, когда читала имя твоего отца в приказах по Африканской армии.

— Да, — сказала Клеманс и с грустным вздохом взглянула на портрет полковника, — он поплатился жизнью за свою храбрость, он умер героем. Ах, мамочка, как дорого стоит слава семьям!

Г-жа Дюваль также обернулась и, смотря на портрет мужа, сказала тоном тихой, безропотной грусти:

— Бедный Жюльен! Вот его благородное, честное лицо! Он был отважен как лев и в то же время как нежен и добр к нам! Он обожал нас.

— Добрый папа! Как он меня баловал! — прибавила Клемане с легкой улыбкой. — Помнишь, как он огорчался, когда вы приезжали в Париж повидаться со мной, а меня не отпускали к вам?

— Кому ты говоришь? Когда он возвращался один, я вперед знала, что будет. Через пять минут уже крупные слезы катились по его лицу, и он говорил: «Нет, у этой начальницы нет сердца. Она знает, что мы приехали сюда на один месяц, и у ней хватило жестокости не пустить Клеманс. За что? За то, что она плохо написала английское или итальянское сочинение? Как будто нельзя случайно плохо приготовить урок? Можно ли строго относиться к Клеманс, этому ангелу? Я очень глуп, эта начальница издевается над людьми. Надеюсь, дочь принадлежит мне; я хочу, чтобы она пустила, и она будет здесь!» И он снова ехал в пансион.

— Да, бедный папа возвращался и настойчиво требовал, чтобы меня отпустили. «Вы можете увезти Клеманс, несмотря на то, что она наказана, — отвечала начальница, — но я, по правилам, не могу принять ее обратно в пансион, хотя я очень люблю вашу дочь». Нужно было слышать, милая мамочка, как тогда папочка начинал умолять, льстить, рассыпаться в любезностях, даже шутить, чтобы добиться моего прощения. Я как будто сейчас слышу, как он говорит холодной, непреклонной начальнице: «Послушайте, сударыня, ведь мы с вами немного коллеги: вы так же строго командуете пансионом, как я своим полком, и вы правы. Но клянусь, когда я сажаю под арест кого-нибудь из офицеров, я не всегда бываю неумолим». Но на все подходы папы начальница, бывало, ответит: «Не могу, полковник. В следующее воскресенье я отпущу Клеманс, если она не будет наказана». Тогда папа, утомившись воевать, сидел со мной на приеме и потихоньку говорил: «Конечно, я советую тебе всегда уважать начальницу, она превосходно тебя воспитывает; но и то правда, что в армии нет ни одного такого строгого полковника».

И мать и дочь растрогались от грустных и вместе с тем приятных воспоминаний. Но в их грусти не было ничего горького. Они привыкли вспоминать каждый день о том, кого они потеряли два года тому назад, и находили в этих разговорах меланхолическую прелесть.

Помолчав немного, г-жа Дюваль сказала как бы про себя:

— Нет, нет, я — безумная…

— Что ты сказала, мама?

— Нет, ты будешь меня бранить.

— Но объяснись, мама.

— Хорошо. Как ни безумна надежда, о которой ты знаешь, а я все еще не могу от нее отказаться.

— А я бы хотела отдаться ей, но боюсь этой мечты. Ее гибель была бы для меня лишним горем.

— Ты права, я очень неблагоразумна. И все же не могу удержаться от мысли, что нет фактических доказательств гибели твоего отца, хотя обстоятельства и вероятность склоняют к убеждению, что он умер героем в жаркой схватке.

— Мамочка! Могло ли это быть иначе? Подумай, тысячи арабов осадили блокгауз, где он заперся с пятьюдесятью солдатами. Без пищи, без боевых запасов, он решился, с согласия солдат, лучше взорвать себя, чем сдаться и погибнуть ужасной смертью. Те два француза, что спаслись каким-то чудом и от арабов, и от катастрофы, сами рассказывали, что видели, как полковник Дюваль зажег мину, обратившую блокгауз в груду развалин. Уже два года прошло с тех пор; как же надеяться, что отец…

Клеманс не кончила и расплакалась.

— Милая, милая девочка, прости меня! Я безумная, — сказала г-жа Дюваль, со слезами целуя дочь. — Я знаю, что в Африке производились всевозможные поиски. Для армии его смерть была такой огромной потерей, что, несмотря на уверенность, старались как можно дольше сомневаться в его героической кончине. Но, наконец, ни у кого, исключая меня, не осталось и тени сомнения. Бедная моя девочка, я согласна, не надо привязываться к несбыточной мечте; это значит беспрестанно оживлять нашу печаль. Когда я примиряюсь с нашим несчастьем как со свершившимся фактом, то воспоминания и разговоры теряют свою жгучесть. Мы говорим о твоем отце как об отсутствующем друге, с которым когда-нибудь соединимся навсегда. Прости меня, что я тебя опять огорчила. Но ты знаешь, одно омрачает мою жизнь, которую твоя нежность, твой ангельский характер делают счастливой.

— Опять, мама, грустные мысли. Ты точно задалась целью мучить себя.

— Нет, милое дитя. Я ничего не хочу преувеличивать, но мое здоровье ослабло после перенесенного удара, хотя мне теперь лучше. Меня ужасает мысль, что я могу умереть, не увидев тебя эамужем, счастливой, хорошо пристроенной. Вот почему я часто возвращаюсь к безумной надежде вновь увидать твоего отца. После моей смерти было бы кому позаботиться о тебе, дорогое дитя, — сказала г-жа Дюваль, покрывая дочь слезами и поцелуями.

— Я могу, не шутя, милая мамочка, упрекнуть, что тебе нравится расстраивать себя. Еще позавчера доктор сказал, что теперь тебе надо только соблюдать режим и регулярно гулять. Поэтому изволь одеваться и пойдем в Ботанический сад. Доктор говорит, что к концу весны ты станешь проворна, как в пятнадцать лет.

— Я должна признаться, мои силы возрождаются; движение меня не утомляет, сплю я превосходно и, если бы…

— Если бы ты была благоразумна и не мучила себя без причины, твое здоровье поправилось бы еще скорей.

— Боже мой! Я это сама знаю отлично; знаю, что невольно иногда огорчаю тебя, потому что нашему положению можно завидовать. Мы живем друг для друга. С тобой время проходит восхитительно. Моя пенсия вдовы полковника и сто тысяч франков — твое приданое со временем — обеспечивают нам больше, чем довольство. Если б ты только захотела подумать о замужестве…

— Милая мамочка, — заговорила Клеманс, улыбаясь, — в этом вопросе мы никогда с тобой не сойдемся. Я много раз говорила тебе, что будущее старой девушки меня нисколько не пугает. Это спокойная, свободная и уединенная жизнь, какую мне и надо. Изящные искусства и чтение доставят мне столько развлечений, сколько я могу желать. Наконец, сердце мое полно тобой и, по крайней мере теперь, в нем нет места для другой привязанности.

— В твои годы всегда говорят так, моя бедная девочка, а потом, позднее…

— Позднее? Нет, нет; поверь мне, дорогая мама, я не знаю, чтобы на свете кто-нибудь был счастливее меня. Клянусь тебе, мое единственное желание состоит в том, чтобы мы, если возможно, еще больше могли жить друг для друга. Это так же верно, как то, что я тебя люблю и уважаю.

— Милое дитя, я тебе верю! На свете нет сердца лучше и искренней твоего.

— А Бог дает счастье добрым и искренним сердцам. И наше будущее не беспокоит меня. Но согласись, что нам надо сильно верить друг в друга, потому что если бы я поверила тем, которые воображают, что могут читать будущее…

— Что такое?

— Разве ты не помнишь?

— Но что?

— Помнишь, когда ты была сильно больна, то непременно хотела, чтобы я побывала у этой ясновидящей и спросила ее, что сталось с моим отцом?

— Оставь, Клеманс, не говори мне никогда об этом. Мне стыдно. Это было нелепостью с моей стороны, и только твоя любовь могла подчиниться капризу больной и победить отвращение к советам этой сумасшедшей. Подумать только, чему ты подвергалась! Эти нелепые предсказания могли страшно подействовать на более слабую голову.

— Не воображай меня храбрее, чем я есть. Признаюсь тебе, в первые минуты я страшно боялась. Меня не столько испугали мрачные предсказания этой бедной, полусумасшедшей женщины, — ведь все подобные ей желают прежде всего подействовать на воображение. Меня испугали больше конвульсии, в которых она упала после того, как предсказала столько хороших вещей мне и другой — любопытной горничной. Но эта строила из себя вольнодумку и смеялась от души. Быть может, и я бы подражала ей, если бы не беспокойство о твоем здоровье и не важный повод, приведший меня к ясновидящей: надо было спросить о судьбе отца.

Разговор г-жи Дюваль с дочерью прервала горничная, принесшая объемистый сверток в провощенном полотне.

— Что это такое, Кларисса? — спросила г-жа Дюваль.

— Не знаю, сударыня. Принес какой-то господин. Он спросил, дома ли барыня; я сказала, что вы никого не принимаете. Тогда он оставил этот сверток и карточку.

Г-жа Дюваль взяла карточку и прочла: «Анатоль Дюкормье» и внизу приписку: «От м-ль Эммы Левассер».

— Я знаю, что это такое, — живо сказала Клеманс. — Это новогодний подарок. С тех пор как Эмма в Англии, она каждый год присылает мне подарки…

— Скорей, скорей, Кларисса, разверните посылку; там, наверно, есть письмо от Эммы, — проговорила Клеманс с детским нетерпением.

Служанка распаковала посылку. Клеманс действительно нашла в ней письмо и два роскошных кипсека, из тех, которые ежегодно издаются лондонскими книгопродавцами.

— Какие прекрасные книги! — сказала г-жа Дюваль, просматривая кипсеки.

Клеманс распечатала письмо:

— Какое счастье! Восемь страниц мелкого почерка Эммы. Посмотрю только последние строчки. Да, Эмма здорова и кончает так: «Поклонись от меня своей милой, хорошей матушке, передай ей мое глубокое уважение. Целую тебя крепко. Эмма».

— Почему же ты не читаешь всего письма?

— Как почему? А наша прогулка? Нам следовало бы выйти полчаса тому назад. Кларисса, муфту и накидку маме: на дворе сильный мороз.

Пока служанка ходила за накидкой, г-жа Дюваль сказала дочери:

— Как это Эмме до сих пор нравится жизнь у лорда Вильмота? Положение гувернантки у известных особ очень щекотливое, иногда тяжелое.

— О, нет, мама, лорд и леди Вильмот и их дочь отлично относятся к Эмме. Судя по ее письмам, она была бы совершенно счастлива, если бы не скучная необходимость жить в чужой стране.

Служанка вернулась. Клеманс помогла ей одеть г-жу Дюваль и приняла тысячу предосторожностей, чтобы мать не простудилась; подала ей руку, и они отправились в Ботани-ческий сад на свою обычную прогулку.

А мы, по мановению волшебной палочки, перенесемся в противоположный квартал, в Сен-Жерменское предместье.

V

Давно уже существовавший на улице Бак мелочной, перчаточный и парфюмерный магазин в эпоху нашего рассказа принадлежал г-ну Жозефу Фово и его жене, наследникам Дюкормье, как гласила вывеска.

В то время как вдова полковника Дюваль вела с дочерью вышеописанный разговор, в магазине происходило следующее.

За конторкой сидела продавщица — г-жа Фово. Это была молодая двадцатидвухлетняя женщина, с черными глянцевитыми волосами, с блестящими живыми глазами, ярким цветом лица, с тонкой и гибкой талией.

Трудно представить себе брюнетку пикантнее, чем была Мария Фово. Ей было известно, что она очаровательно хороша собой и что от улицы Бак до улицы Гренель все ее знали по слухам, но только по хорошим. Каждый мог прийти в магазин, чтобы под предлогом покупки мыла, духов, подтяжек и перчаток полюбоваться тонкой, пикантной красотой продавщицы. Но все оставались при одном восхищении, и злословие никогда не касалось ее имени. Предупредительная и улы-бающаяся, всегда в прекрасном настроении духа, Мария Фово приводила в отчаяние ухаживателей. Она принимала их объяснения с искренней, но мало поощряющей веселостью, и от души хохотала вместе с мужем над проведенными поклонниками. Она обожала своего мужа и имела для этого большие основания. Жозеф Фово, видный, красивый малый, с открытым симпатичным лицом, был воплощенная доброта и откровенность. Но надо сказать, что, несмотря на прекрасную натуру, Мария не была сдержанна в разговорах, не отличалась хорошими манерами, что выработалось бы у нее при другом воспитании и обстановке. Она выросла в честной, трудолюбивой, но вульгарной семье, принадлежавшей к мелкой буржуазии; и часто в ее разговоре слышались нотки беззастенчивой веселости, свойственной малообразованной тор-говке.

Итак, Мария Фово сидела в описываемый день за кассой, то занимаясь счетными книгами, то отпуская товар многочисленным покупателям.

Последний покупатель, только что вошедший в лавочку, был господин лет пятидесяти, с очень приличными манерами и одетый с некоторой изысканностью. У него были седые волосы, хитрая физиономия и острый проницательный взгляд.

— Что вам угодно, сударь? — спросила Мария, бросая писать.

— Кусок мыла, сударыня.

— Розового или миндального?

— Все равно.

— Но, сударь, вам же придется им мыться: выбирайте сами.

— Нет, сударыня, оно мне покажется лучше, если вы сами его выберете.

— Это чересчур любезно, — сказала, вздыхая, красивая продавщица. — В таком случае возьмите мыло из горького миндаля, оно дольше прослужит.

— Нет, в таком случае позвольте мне другое, чтобы мне скорей вернуться сюда.

— Смыльте его поскорей и приходите как можно чаще, — весело отвечала Мария. — У нас хватит мыла. Вот небольшой кусок в 15 су.

Седой господин достал из кармана бумажник, положил на прилавок, вынул порядочную пачку банковых билетов и принялся их считать с явным намерением обратить на них внимание продавщицы, потом сказал как бы про себя:

— Я думал, что здесь есть билет в 500 франков, но нет; тут все тысячные.

— Что вы, сударь! Стоит ли менять! К тому же я не могла бы сдать с него. Мы почтенным покупателям всегда отпускаем в кредит.

При слове «почтенный» Мария насмешливо улыбнулась.

— Но, позвольте, кажется, у меня есть золото, — сказал покупатель и вынул из кармана зеленый шелковый кошелек, набитый приблизительно двумястами луидорами. С рассчитанной неловкостью он уронил его и большая часть золота рассыпалась с соблазнительным звоном по прилавку. Седой господин начал подбирать его и бросать в кошелек, все продолжая исподтишка наблюдать за продавщицей. Оставив один луидор, он подвинул его концом пальца и сказал:

— Будьте любезны, сударыня, позвольте мне сдачу.

Видя, как этот господин старался показать ей свое золото и билеты, красивая продавщица едва удерживалась от смеха; но, тем не менее, она вполне серьезно сдала сдачу. Покупатель вместо того, чтобы взять деньги, обратился к ней с самым естественным видом:

— Сударыня, не будете ли вы любезны оказать мне услугу?

— Без сомнения. Какую?

— Я сейчас иду в музей. В толпе часто бывают любители пошарить в чужих карманах. Будьте добры, поберегите мои билеты и золото вместе с моим мылом. Через час на обратном пути я захвачу все это.

Хотя странное предложение очень удивило продавщицу, но она не предполагала в «почтенном» покупателе никакой задней мысли. Она не знала, что музей еще не открыт, и про-стодушно ответила:

— Я не вижу никакого затруднения и, если желаете, могу поберечь деньги в течение часа. Вы, конечно, знаете, сколько в кошельке и в бумажнике?

— Четырнадцать тысяч франков в билетах и двести луидоров золотом.

— Всего восемнадцать тысяч франков. Я положу их в свою кассу, в ожидании вашего прихода.

И продавщица спрятала билеты и золото вместе с мылом в кассу.

— Премного вам обязан, сударыня, — сказал покупатель, направляясь к двери.

— К вашим услугам, — отвечала Мария, снова принимаясь за счетные книги.

Покупатель уже открыл дверь, но, обдумав что-то, опять ее запер, вернулся к конторке, сел на свободный стул и сказал:

— Сударыня, одно слово…

— Как? Вы не сейчас пойдете в музей? — спросила Мария с удивлением.

— Конечно, я сейчас иду туда, но раньше… мне хотелось бы предложить вам один вопрос… Не припоминаете ли, что полтора месяца назад вы продали пару перчаток очень элегантному и моложавому, хотя уже пожилому господину?

— Право, не помню. А что? Он остался недоволен перчатками?

— Напротив, он был так доволен ими, что на другой же день вернулся и купил другую пару.

— Прекрасно! Замечательный покупатель! Но я его совсем не помню.

— Подумайте получше, милая барынька; это очень худощавый господин, но с приятным лицом; в петличке у него ленты многочисленных орденов, потому что он высокопоставленная особа. Он князь и пэр Франции. Он каждый день отправляется в палату пэров и нарочно проходит по вашей улице, хотя это ему совсем не по пути.

— Но если ему не по пути, так зачем же этот прекрасный князь проходит по улице Бак?

— Чтобы остановиться перед вашим магазином, милая мадам Фово, и иметь счастье полюбоваться вами одну минуту. Но, скажите откровенно, вы заметили его?

— Еще бы! У меня только и дела, что глядеть на прохожих!

— Какое несчастье для князя! Он надеялся, что вы, по крайней мере, хоть знаете его в лицо.

— А что ему от того?

— Если бы он имел счастье быть замеченным вами, то, быть может, для вас не было бы неожиданностью предложение… которое я хочу вам сделать от его имени… потому что, по правде… Буду говорить откровенно — вы созданы не для того, чтобы держать магазин.

— Я? Хотела бы знать, чего это мне не хватает?

— Напротив, милая г-жа Фово, у вас слишком много…

— Как! Слишком много?

— Ну, да. Вы слишком привлекательны, слишком красивы и грациозны, чтобы схоронить себя в какой-то несчастной лавчонке. Послушайте, сударыня, ведь это жаль! Знаете ли вы, где ваше настоящее место? Вам следует жить в прелестном отеле, иметь свою карету, ложу в опере, бриллианты, костюмы герцогини, — словом, все, что подобает такой очаровательной женщине, как вы. И вы, дорогая барынька, все это будете иметь, как только пожелаете.

— А, вот что!

— Как только пожелаете! Вам стоит сказать только одно слово.

— Да неужели? Может ли это быть?

— Повторяю, все зависит от вас, скажете ли вы «да» или «нет».

— Только «да» или «нет»? Но послушайте, сударь, ведь то, что вы мне предлагаете, заслуживает, по крайней мере, размышления.

— Конечно.

— И вы все это предлагаете мне взаправду?

— У вас будут какие вам угодно гарантии.

— Ну и прекрасно! Потому что, видите ли, нехорошо смеяться над бедными людьми. Итак, если я скажу «да», то буду иметь отель, экипаж, бриллианты, ложу в театре, туалеты герцогини и что еще? Я больше не помню.

— Конечно, полная обстановка, белье, серебро и т. п., тысяча экю в месяц на ваши расходы и двадцать пять тысяч на приданое.

— Да это прямо великолепно, многоуважаемый сударь! Подумайте, у нас с мужем только две маленькие комнаты на антресолях, и только по торжественным дням мы ездим на извозчике и в театре бываем не больше одного раза в месяц, и то в галерее!

— Дорогая мадам Фово, это неприлично! Такая восхитительная женщина и вдруг на галерее!

— Да, сударь, и еще во втором ряду.

— Во втором ряду? Всемогущий Боже!

— И бриллианты, бриллианты… А теперь у меня всего-навсего одна брошка и пара серег из аметистов.

— О, бедная барынька! Аметистовые драгоценности! Да ведь это непристойно.

— И тысяча экю в месяц! А мы с мужем проживаем, самое большее, полторы тысячи франков в год.

— Как раз жалованье вашей будущей горничной, г-жа Фово.

— У меня будет и горничная?

— Ну конечно. По крайней мере, одна, да еще лакей, кучер, повар.

— Повар? А я так часто обжигаю пальцы, зажаривая котлеты, когда моя прислуга уходит.

— Ах, сударыня, — сказал седой господин с гневным негодованием, — этими прелестными ручками брать котлеты! Фи! Какое поношение красоты! Это требует мщения.

— Действительно, я больше люблю делать шоколадный крем: тут не обожжешься. Но, скажите, сумеет ли повар приготовить яичницу с ветчиной? Я спрашиваю потому, что Жозеф ее очень любит.

— Какой Жозеф?

— Да мой Жозеф, которого обожает его маленькая жена.

— Но как, сударыня? Вы серьезно это говорите?

— Поймем же, наконец, друг друга. Вы спрашиваете, серьезно ли я говорю, что Жозеф любит яичницу с ветчиной?

— Нет-с, я спрашиваю, неужели вы думаете, что ваш муж согласится разделить с вами жизнь, которую мне поручили предложить вам?

— То есть как? Согласится ли он иметь отель, экипаж, повара, горничную, серебро, и прочее, и прочее? Ну, он не такой простофиля, чтобы отказаться от подобного предложения.

«Положим, мы видали и таких мужей», — сказал себе седой господин с пренебрежительной улыбкой.

— Однако, милая барынька, — обратился он к продавщице, — это, пожалуй, будет неудобно, несмотря на всю снисходительность превосходного г-на Фово. Вы понимаете меня, ведь вы умны, как бесенок. И князь придумал отличную комбинацию. Он пользуется большим влиянием у министров и запасся местом для вашего мужа в двухстах лье отсюда. Если г-н Фово заупрямится, найдут средство склонить его к согласию. Да князь сам объяснит вам все нынче же вечером, во время маскарада в оперном театре, если вы согласны. Ваш муж сегодня дежурный и вернется только завтра утром. Вы останетесь одна на антресолях, ваша прислуга спит на пятом этаже, и в вашем распоряжении целая ночь.

Мария очень удивилась и даже встревожилась, видя, как этот господин хорошо осведомлен, и сказала:

— Вы, однако, знаете все?

— Да, мы все знаем. Итак, в час ночи вам ничего не стоит сойти в лавочку; я буду уже ждать вас на извозчике у магазина. Вы наденете приготовленное домино, и я провожу вас в оперу. Князь уже взял ложу. Вы увидите этого достойного, любезного вельможу, поговорите с ним и убедитесь, что он — самый благородный, великодушный и очаровательный из князей. Правда, он не первой молодости…

— Быть может, ни второй и ни третьей, почтеннейший?

— Не хочу вас обманывать. Ему пятьдесят лет, но он так сохранился, он так выхолен… Наконец, дорогая г-жа Фово, у вас слишком много здравого смысла, чтобы не понять, насколько привязанность пожилого человека солиднее и выгоднее, чем любовь целой толпы молодых вертопрахов. Они только губят женщин. За князя я могу ручаться, потому что имею честь состоять уже двадцать пять лет на его службе в качестве его поверенного.

— Уже двадцать пять лет, почтеннейший, вы имеете честь… быть?.. Поздравляю вас.

Выражение лица молодой женщины несколько озадачило седого господина, но он продолжал:

— Итак, дорогая г-жа Фово, дело решено, не правда ли? В час ночи я буду у двери вашего магазина с извозчиком и домино. Вы видите, как осторожно действует князь. Он мог бы попросить у вас свидания в его особом домике. У него прелестный домик, как у всех старинных важных бар; вы его увидите. Но князь предпочел избрать нейтральную почву, оперу, и там вы можете обо всем сговориться. А эти восемнадцать тысяч франков оставьте у себя. Надеюсь, такая гарантия убеждает, что вы должны иметь полное доверие к обещаниям, которые я вам сделал от имени князя.

Мария молча выслушала «друга князя». Потом достала из конторки золото и билеты, положила их на прилавок и, глядя в упор на старика, сказала с холодным пренебрежением:

— Послушайте, уважаемый и почтенный сударь, хотя вы и занимаетесь недостойным для ваших лет ремеслом, но именно вследствие вашего возраста я не хотела бы видеть, как мой Жозеф отдует вас палкой. Вероятно, это случалось с вами не раз за двадцать пять лет, как вы имеете честь состоять маклером честных сделок для вашего князя?

— Но, сударыня… — пробормотал старик, пораженный внезапным оборотом дела.

— Это так и будет. Если придет мой муж, то я расскажу ему все в вашем присутствии. Вы понимаете, какими неприличными тумаками он угостит вас тогда? Жозеф силен как турок и докажет вам свою силу, если вы, «всезнающий», не знали этого. Он дежурный, но сейчас придет обедать в магазин. Уже половина четвертого. Хотите подождать его, почтеннейший?

— Дорогая г-жа Фово, послушайтесь меня, не поддавайтесь первому побуждению. Вы пожалеете об этом. Лучше подумайте, а пока оставьте у себя деньги. Вы отдадите их потом. До свидания. Во всяком случае, сегодня в час ночи я буду у вашего магазина.

И «друг князя» встал.

— Милостивый государь, — живо сказала Мария, — унесите эти деньги.

— Всегда будет время отдать их мне.

И старик взялся за дверную ручку.

Молодая женщина ни за что не хотела держать у себя постыдный залог и с беспокойством заговорила:

— Постойте! Выслушайте меня. Уж если вы непременно хотите оставить деньги у меня, я согласна. Только сделайте мне удовольствие, заверните кошелек и бумажник в эту бумагу и перевяжите тесьмой.

— Но к чему это? — спросил подозрительно старик.

— Как? Вот уже и конец вашей щедрости? Вы же мне обещали золотые горы? Можно ли после этого верить вам?

«Так и есть, — подумал старик, — она опомнилась». И, не видя оснований не пополнить ее просьбу, он принялся завертывать золото и билеты, не заметив, что Мария дернула за шнурок звонка.

В тот момент, когда старик завязывал пакет, вошла служанка.

— Луиза, — сказала ей г-жа Фово, — вы знаете где церковь «Иностранных Миссий»?

— Да, сударыня, это недалеко отсюда.

— Там у двери кружка для бедных. Опустите туда пакет. Здесь небольшая милостыня, которую вот этот почтенный господин желает подать бедным квартала и…

— Одну минутку, — живо сказал старик, беря пакет из рук служанки. — Это слишком щедрая милостыня.

— В таком случае, отнесите сами.

Вошли два покупателя, и старик должен был убраться со своими деньгами, но не преминув шепнуть Марии:

— Вы подумайте. В час я буду у вашей двери.

— Сударь, вы забыли свое мыло, — весело и громко сказала Мария, отпуская покупателя. — Если вам понадобятся зубочистки, кисточки для бритья, духи, пожалуйста, вспомните о нас. Мы с мужем всегда будем рады по совести угодить вам.

«Друг князя» ушел, обманутый в ожиданиях, но не отказавшись от них: в деле бескорыстия и честности он был туп и слеп.

Отпустив покупателей, Мария принялась за счетную книгу и в то же время говорила себе: «Рассказать ли Жозефу? Мне очень хочется посмеяться вместе с ним над этим глупым предложением, как мы уже смеялись над многими другими. Но здесь предлагали деньги, что очень низко. Жозеф может огорчиться от одной мысли, что мне осмелились сделать подобное предложение. Как тут быть? Завтра все расскажу маме. У нее светлая голова; она посоветует, сказать Жозефу или нет». И Мария стала весело напевать фальшивым голосом и писать следующие слова:

Еще мало любить дорогого Жозефа, ла-ла, дери, дера!

Верить ему и ничего от него не скрывать, дери, дера!

Надо стараться еще не огорчать его, ла-ла, дери, дера!

Даже и с хорошими намерениями, дери, дера!

В это время за дверью послышался звучный и веселый голос, который также напевал: «Тра, дери, дера». Вошел Жозеф Фово, высокий красивый малый в форме национального гвардейца, в страшной медвежьей шапке, менее черной, чем его баки. Он остановился на пороге лавочки, сделав под козырек, и сказал:

— Здравия желаю моей хорошенькой женке!

VI

Такова была Мария Фово, простая буржуазка. Наивная, милая простота была двигателем благородных порывов ее сердца и веселых выходок. И, право, такая простота в тысячу раз лучше сдержанности и изящества манер, если под ними скрывается суровость и черствость, притворство и лукавство.

— Здравия желаю моей хорошенькой женке, — сказал Жозеф, входя в магазин.

Увидав мужа, Мария весело захлопала в ладоши и одним прыжком, с легкостью и гибкостью кошки, вспрыгнула с кресла на конторку, а с конторки на пол. У Жозефа невольно вырвалось: «Черт возьми!» Но больше он не успел ничего сказать, потому что две красивые ручки обвились вокруг его шеи.

— С ума ты сошла, Мария! Прыгать с конторки, — говорил Жозеф, отвечая на ласку жены. — Ведь ты могла упасть и ушибиться.

— Обходить слишком долго, мой милый. Я торопилась. Ну-с, прежде всего освободитесь от своего мехового чепчика.

И, ставши на цыпочки, Мария сняла с мужа медвежью шапку и надела ее на себя. Ее хорошенькое личико совсем спряталось под черной шерстью, и Жозеф видел только кончик розового носа и румяный ротик хохотуньи, с белыми блестящими зубками. Мелочной торговец Фово и сам был большой хохотун и поэтому разделял веселье своей жены. Наконец Мария положила шапку на стул, уселась на конторку и, взяв перо, сказала мужу:

— Довольно глупить. Освобождайся от ружья, знаменитый воин, и сиди смирно. Я назначила себе кончить счета до обеда. Да, кстати, ты очень милый мальчик.

— Что такое?

— Нечего сказать, настоящий банкир! По твоей книге ты мне дал на расход двести шестьдесят семь франков два месяца тому назад, а я их получила только две недели назад.

— Не может быть!

— Но это так.

— А я говорю, что нет.

— Но, скверный упрямец, — сказала Мария, топая ножкой, — вот доказательство. Эти двести шестьдесят семь франков записаны в моей книге. А что? Что ты на это скажешь?

— А у меня есть доказательство того, что ты ошибаешься, упрямица: я нашел в своем ящике лишних двести шестьдесят семь франков.

— Ну что ж? Это значит, что твои монеты в сто су произвели на свет маленьких. Они соскучились в ящике и расплодились. Могу тебя уверить, ты мне ничего не должен.

— А я уверен, что ты, как всегда, ошибаешься не в свою пользу. Однако, постой! Ты права. Я вспомнил. Полгода назад я дал Бонакэ триста франков, он мне их отдал, а я не записал, — вот где разница.

— Твой ужасный друг, доктор Бонакэ, тоже очень милый молодой человек. Я говорю «ужасный» в переносном смысле, потому что он очень добрый малый и хоть кого привяжет к себе. Вот уже два месяца, как мы его не видали.

— Он очень занят. Теперь он назначен доктором при оперном театре.

— Значит, опера больна?

— Ты — шалунья. Но это так, деньги, что мне отдал Бонакэ, ввели меня в ошибку.

— Вот вам, мсье Фово, чтобы вперед не были глупы, как Пьеро! — сказала Мария, щелкнув мужа по носу.

Жозеф схватил на лету руку жены и стал тихонько кусать кончики пальцев.

— Перестань! — вскрикнула Мария, выдергивая руку. — Ну что, если кто-нибудь войдет?

— Так что же? Увидят, что муж целует ручку у своей хорошенькой жены, вот и все.

— Вот мило!

— Конечно, мило; и мила такая жена, как ты.

— Ах, поговорим об этом. Я бы хотела знать, что во мне такого удивительного?

— Во-первых, ты неутомимая работница.

— Удивительная важность! Разве меня так воспитывали, чтобы я сидела, сложа руки? Разве я не вела книги у отца? Что же мне делать целый день за этой конторкой? Я бы смертельно соскучилась, потому что наша маленькая Жозефина приходит только в пять часов.

— Еще бы! Ты похожа на других! Во время тяжкой болезни дочери ты не спала тридцать семь ночей.

— А ты хотел бы, чтобы я взяла сиделку к моему ребенку? Но о чем же вы думаете, г-н Фово? Что ты сегодня ел на дежурстве? Однако, что с тобой?

— Я чувствую, что со дня нашей свадьбы, моя милая женушка, моя любовь и благодарность к тебе увеличиваются с каждым днем.

— Любить меня — это я позволяю, даже приказываю вам, г-н Фово. Но что касается благодарности, то это фарс, и я не позволю вам говорить глупостей. Пожалуй, ради смеха еще можно, потому что я охотница подурачиться от чистого сердца.

— И я восхищаюсь также твоим характером, ровным, веселым. А какая твоя жизнь? Возишься с ребенком, да с восьми утра до восьми вечера сидишь за прилавком. Только в праздник прогуляемся или иногда пойдем в театр.

— Но посмотрите, он сошел с ума! Да разве все другие женщины моего круга живут иначе?

— Все? Вот на чем я тебя поймал!

— Как национальный гвардеец? Сдаюсь, — отвечала Мария, заливаясь смехом.

— Своими шалостями ты не помешаешь мне отдать тебе справедливость. Нет, другие женщины не то, что ты. Как они переносят скучную жизнь? Они вечно жалуются, зевают, хмурятся, вечно твердят своим мужьям: «Ах, какая скука сидеть постоянно в лавке, словно собака на привязи! Как несносно угождать копеечным покупателям и пользоваться только одним несчастным воскресеньем в неделю». И так она ворчит с 1-го января до 31-го декабря. Возьмем хоть твою мать. У нее доброе сердце, и ты знаешь, как я ее люблю, но скажу, что она злилась, как собака, когда имела колониальную лавку.

— Мистер Жозеф, я тоже стану сорвавшейся с цепи собакой, если вы не перестанете удивляться тому, что ясно, как день. Одни родятся со счастливым характером, а другие с не-счастным. Вот и все. Одни всегда ропщут на судьбу, а другие, наоборот, говорят: «Это так? Ну что ж, пусть будет так!» Одни делают не очень веселую жизнь еще скучней и для себя, и для окружающих, а другие стараются сделать веселым даже то, что невесело. Мой милый, поговорим, наконец, разумно. Что удивительного в том, что я весела, довольна и счастлива? Чего мне недостает? Родители обожают меня; мы с тобой любим друг друга от всего сердца; наша Жозефина — прелестный ребенок; хотя мы не крупные торговцы, но живем в довольстве; у нас есть прислуга; ты меня так балуешь, что на воскресных прогулках я одета, честное слово, не хуже жены банкира. Торговля, присмотр за домом мне нравятся, занимают меня, и ты хочешь, чтоб я скучала? Начну-ка я удивляться, что ты меня не бросаешь только для дела; что никогда не ходишь в кафе и все вечера проводишь со мною. А я просто наслаждаюсь счастьем и твержу себе: «О, Боже, как я необыкновенно счастлива! Но почему я так счастлива?»

Последние слова Мария произнесла, так забавно и мило передразнивая мужа и поднимая к небу глаза и руки, что Жозеф, несмотря на умиление, расхохотался.

— С тобой и десяти минут нельзя поговорить серьезно, ты над всем смеешься, — сказал он. — Помнишь, когда эта старая дура Барду подбила тебя идти гадать на нас обоих, то ты не только сама хохотала над предсказанием, от которого бы у другого встали волосы дыбом, но я сам не мог отнестись к нему серьезно: так потешно ты рассказала мне все.

— Постой! Что сказала мне эта безумная? Да! Что голову отрубят мне, что голову отрубят мне! — пропела Мария в нос с шутовским видом.

Жозеф не мог не улыбнуться и сказал:

— Действительно, лучше смеяться над этим глупым предсказанием, чем огорчаться им. Я не отгадчик, а могу предсказать тебе счастливое будущее. Если только наши дела пойдут хорошо еще десять лет, мы бросаем торговлю и живем в деревне, в хорошеньком домике с садом, за которым я сам ухаживаю. Что ты скажешь о моем гадании?

— И у нас будет птичий двор, где я буду разводить кур? И у меня будут голуби и кролики? У меня будет корова?

— Все будет — и голуби, и кролики, и превосходная дойная корова. Я корову приведу со своей родины. А, мадам Фово, вы стали серьезны!

— Да, милый мой, потому что моя мечта — жить в де0 ревне с тобой, с дочкой и с моими стариками. Непременно надо, чтобы и они ехали с нами.

— Это и моя мечта. Я говорю себе: моя жена не так счастлива, как я бы хотел. Но терпение! Еще десяток лет — и я ей устрою маленький рай на земле.

— Милый Жозеф, какой ты добрый! — сказала Мария очень серьезно, и в ее черных, всегда смеющихся глазах блеснула слеза умиления.

Стук отворяющейся двери прервал разговор. Вошел почтальон, поклонился и, кладя на прилавок письмо, сказал:

— Три су, сударыня. Письмо г-ну Фово.

Пока Жозеф вынимал деньги, Мария с любопытством рассматривала письмо, потом понюхала его и сказала мужу, когда почтальон ушел:

— Черт возьми! Какое надушенное! Печать темно-красная, бумага голубоватая, и такой плотной я никогда не видала. Э, г-н Фово, что это за письмецо? Верно, любовное?

— Я ничего не знаю. Посмотри сама.

— Еще бы! Конечно, я сама посмотрю и не дам тебе читать любовную записку.

И Мария распечатала письмо:

— Ах, разбойница! — воскликнула она. — «Милый Жозеф!» Уж одно это чего стоит! Ясно, очень ясно! Но посмотрим на подпись красавицы: «Анатоль Дюкормье».

— Анатоль? Каким образом он в Париже? Вот счастье! — воскликнул Жозеф.

— Это сын старика Дюкормье, у которого ты купил лавку? Тот ученый молодой человек, что получал в школе первые награды?

— Они с Бонакэ соперничали за первенство. Мы трое были всегда неразлучны. Но читай же скорее письмо.

Мария прочла: «Милый Жозеф. Я в Париже уже два дня, приехал из Англии. Шесть лет, как мы не виделись с тобой. Мне очень хочется пожать тебе руку. Сегодня я приду пообедать с тобой, и мы, как в былое время, славно поболтаем вечерок. Сердцем твой Анатоль Дюкормье».

— Браво! Вот так праздник! — воскликнул Жозеф, потирая руки.

— Да, действительно, браво! Хорош праздник с нашим обедом: у нас только суп, телятина и салат.

— Разве мало? Анатоль — сын мелкого торговца, как и мы с тобой, и хоть привык к столу важных бар и посланников, но никогда не скажет «фи» на дружеский обед. Ты его не знаешь. Это прелестный малый. Кроме того, он никогда не пил ни вина, ни ликеров, — совершенная барышня.

— В таком случае я приготовлю для «барышни» шоколадный крем в чашках, до которого вы большой охотник. Теперь половина четвертого; я сейчас пошлю Луизу за молоком. А ты должен посидеть в магазине.

— Если бы уж кстати Луиза зашла к пирожнику и заказала воздушный пирог да взяла бы печенья.

— Вы, мистер Фово, большой лакомка и очень неблагоразумны, — сказала Мария, грозя мужу пальцем. — Я пошлю Луизу к пирожнику, но с одним условием. Ты сегодня дежурный?

— Ах, уж не говори! Спать в этот холод на гауптвахте, на холодной постели, рядом со стрелками и гренадерами.

— Что же я могу сделать, если тебе нравится дрожать от холода на одной постели с хорошенькими стрелками и очаровательными гренадерами?

— Нет, черт возьми, мне это совсем не нравится, и в доказательство я не пойду сегодня на гауптвахту.

— Ну, мой милый, это и есть мое условие.

— Я скажу, что у меня было удушье.

— Тем более что ты объешься пирожного. Итак, ты можешь весь вечер провести с другом.

— Боже мой! Одно верно, что я счастлив. Только и могу сказать тебе!

«Вот прекрасно, — подумала Мария, — старый пакостник будет меня ждать на извозчике возле магазина. Досадно, отчего я не велела ему привести с собой этого глупого князя! Было бы еще смешней».

И Мария направилась в заднюю комнату.

— Подожди, милочка, я тебя съем в ожидании пирога, — сказал Жозеф, обнимая жену за талию, когда она уходила наверх.

— Жозеф, перестань! Кто-то входит.

Действительно, вошел какой-то покупатель, и господин Фово направился к нему.

По мановению волшебной палочки мы переносим читателя на другую улицу этого же квартала, настолько же аристократическую, как улица Бак — торговая.

VII

Отель де Морсен принадлежал князю де Морсену и был одним из самых великолепных зданий в Сен-Жерменском предместье.

Приблизительно в то время, как вышеописанные сцены происходили у вдовы полковника Дюваля и у хорошенькой лавочницы г-жи Фово, — герцогиня Бопертюн, дочь князя до Морсена мечтала полулежа на кушетке возле камина в гостиной, меблированной с царской роскошью. Двадцатичетырехлетняя герцогиня представляла из себя законченный тип того, что Сен-Симон называл «гранд дама прекрасного и величественного вида». Ее стройная, тонкая талия, повели-тельная посадка головы, орлиный нос, что-то презрительное и насмешливое в абрисе нижней немного выдающейся губы — все это придавало тонким правильным чертам герцогини выражение необыкновенной аристократической гордости. Так что, когда в гостиную входила Диана Бопертюи в атласном платье со шлейфом, блистая драгоценностями, с высоко поднятой головой, окаймленной светло-каштановыми локонами в стиле мадам Севинье, и осматривалась с дерзкой гордостью, щуря большие светло-карие глаза (она была близорука), — то можно было подумать, что один из самых надменных портретов Мипьяра вышел из своей рамки. В этот день лицо герцогини выражало ужасную скуку. Опа лениво растянулась на пунцовой шелковой кушетке золоченого дерева. Опершись на подушку, она одной рукой рассеянно ласкала микроскопическую, чистейшей породы кин-чарлс и машинально наматывала на тонкие пальцы черную надушенную шерсть собачки. Другая ее рука бессильно свесилась с кушетки. Долгий нервный зевок на минуту скривил красивое лицо герцогини, и она с неподдельной искренностью проговорила:

— Счастливица Прециоза! Ты не скучаешь. Ты всегда довольна и вечером спокойно засыпаешь в конуре на своем пуховичке, если тебе ежедневно дают бисквиты, покрошенные в сливки, и если прогуляешься, свернувшись клубочком в моей муфте или лежа на подушках в карете. Счастливица! Ты не знаешь, что значит соединять в себе условия для счастья — сан, богатство, красоту, молодость, независимость — и влачить мрачную, холодную жизнь, не из чопорности, а потому, что ничего кругом не нравится. А наши единственные добродетели — сословная гордость и врожденная деликатность — с презрением возмущаются от одной мысли поискать «неизвестного» в обществе, которое стоит ниже нас. Но нет, ты также несчастна, бедная Прециоза. Разве ты не осуждена из-за чистоты благородной крови, восходящей до времен доброго короля Карла, водить знакомство только со знатными маленькими животными своей породы, с кокетливыми болонками, завитыми, надушенными, как ты, которые кушают только сливки и бисквиты и никогда не ходят пешком? Все они, за исключением незначительной разницы в хорошеньких мордочках, так похожи друг на друга, что услышать лай одной или увидеть, как она кокетливо подает лапку, значит видеть и слышать всех других. И ты, бедняжка, также обречена на смертельное однообразие. Я одобряю твою любовь к уединению. Ты права. Представь, что было бы с тобой, если бы ты, такая гордая, знатная, выходившая из этого отеля только для того, чтобы отправиться со мной в другой, вдруг решилась ступить маленькими выхоленными лапками в грязь уличных тротуаров? Нет, бедняжка, уж лучше жить в тяжелой мрачной скуке с равными по происхождению и образу жизни. Прозябай и умри в уединении, Прециоза! Тогда все станут восхвалять твою гордую неприступность, а я украшу твою могилку подснежниками — печальными, бледными и холодными цветами — и посвящу тебе такую эпитафию: «Здесь покоится несравненная Прециоза, образец всех добродетелей, которые можно иметь назло себе». По крайней мере, бедная малютка, — прибавила герцогиня, улыбаясь иронически, — ты не осуждена судьбой на ужасную смерть, как твоя хозяйка. Полтора года назад мне ее предсказала эта странная ворожея, которую я не обманула переодеванием. Положим, она не объяснилась окончательно, предоставив мне и другой любопытной выбор между трагической кончиной и бессрочной каторгой!.. Только скука может за-ставить нас выслушивать подобные глупости.

Философский монолог герцогини был прерван лакеем, который приподнял портьеру и объявил:

— Г-н Сен-Мерри.

Вошел господин лет пятидесяти, с изящной, еще подвижной и моложавой фигурой, с выкрашенными волосами, бровями и бакенбардами. Его несколько утомленное лицо обык-новенно выражало надменную спесь, смягченную привычками хорошего общества. Злые языки говорили, что в молодости он был прелестей и что герцогиня Бопертюи, если принять во внимание разницу между красотой мужчины и женщины, поразительно похожа на г-на Сен-Мерри в молодости. Достоверно известно одно, что, благодаря двойной привилегии крестного отца и старинного друга дома, он поцеловал фамильярно Диану в лоб. Она наполовину приподнялась при его приближении; он сел возле и сказал с возмущением:

— Ну, прелестная крестница, без сомнения, вы не знаете новости?

— Какой новости?

— Какая низость! Подобные гнусности могут совершаться только в наши дни. Вот последствия этой ужасной революции 89-го года. В какое время мы живем, Боже мой, в какое время!

— Но объяснитесь же!

— По крайней мере, свежая новость. Мне ее сообщила свекровь маркизы. Бедная женщина вне себя от гнева, она в отчаянии и, чтобы избежать позора семьи, сегодня же вечером уезжает в имение, несмотря на холод и снег.

— Милый крестный, я не понимаю ни одного слова. О какой маркизе вы говорите?

— Боже мой, о маркизе де Бленвиль.

— О моей кузине? Надеюсь, что это не она сделала какую-то низость, потому что ни до ее вдовства, ни после я не слыхала о ней ничего дурного.

— Возможно, но если бы вы и слышали, то ничего бы не потеряли.

— Как, разве можно в, чем-нибудь упрекнуть госпожу де Бленвиль? Нет, это или клевета, или ошибка. Кузина, быть может, единственная женщина, за которую я отвечаю.

— Неужели? Ну-с…

— Ну-с?..

— Она вчера вышла замуж… за своего доктора!

Герцогиня разразилась страшным хохотом:

— Маркиза де Бленвиль, одна из самых знатных дам Франции… Одна из самых суровых формалисток… Вышла замуж… Ай-ай-ай! За субъекта… за человека другой породы… за своего доктора… Ай-ай-ай!.. Господин, который щупает пульс и смотрит на язык. Поистине, можно умереть от смеха, в особенности, зная маркизу. Представить только себе ее надменную, строгую наружность… Послушайте, крестный, только вам одному может прийти в голову подобная фантазия. Но, благодарю вас, вы меня насмешили, а я так уже давно не смеялась от души. Вы очаровательны.

— Знаю, герцогиня, что вы не захотите верить подобной глупости, но…

— Но очаровательнее всего ваша серьезность и хладнокровие, с каким вы рассказываете эту шутовскую историю. Это делает ее вдвое смешней. Придумали ли вы, по крайней мере, подходящее имя этому доктору?

— Я ничего не выдумывал. Этот доктор путешествовал с маркизой по Германии, и его зовут Бонакэ.

— Что вы сказали? — спросила герцогиня, еле удерживаясь от нового приступа смеха, — повторите же имя, я вас прошу.

— Ах, Боже мой, — нетерпеливо ответил Сен-Мерри, — я говорю вам: доктор Бонакэ, потому что Бонакэ — это его имя, если это можно назвать именем!

Тут Сен-Мерри подумал, что с герцогиней сделался припадок — до такой степени она хохотала:

— Ай-ай-ай!.. — говорила она, откидываясь назад, — представить себе только: маркиза носила, сперва по отцу, а потом по мужу, одно из самых громких имен во Франции, и вдруг о ней докладывают: госпожа… Боже мой… госпожа докторша… Бо… Бона… Бонакэ!..

И герцогиня опять разразилась хохотом. Третье лицо, вошедшее в комнату, прервало порыв безумного веселья герцогини. Лакей доложил:

— Ее сиятельство княгиня.

VIII

Княгиня де Морсен, мать герцогини, была женщина среднего роста, немного дородная, но хорошо сохранившаяся. Должно быть, прежде она была красива. Она дружески протянула руку Сен-Мерри, и тот поцеловал ее. Бросившись в кресло, княгиня воскликнула со сдержанным негодованием:

— Какой стыд, Боже мой, какой стыд!

— Извините меня, мама, я не встала вас встретить, — сказала герцогиня своей матери, — но, благодаря чудной шутке крестного, я от смеха лишилась всех чувств.

— Ну-с, моя милая, вы сейчас перестанете смеяться. Узнайте, что в эту минуту, как я говорю с вами, имя вашего отца обесчещено.

— Обесчещено?.. — спросила пораженная герцогиня. — Что это значит?..

— Это значит, что наша кузина де Бленвиль…

— Как?! — сказала герцогиня, — и вы также, мама?.. A-а, знаю, вы сговорились с крестным спеть мне этот шутовской дуэт.

— Какой шутовской дуэт? — спросила княгиня нетерпеливо. — Вы с ума сошли, Диана!..

— Я только что сообщил моей прелестной крестнице, милая княгиня, о падении маркизы де Бленвиль. Я не знал, что до вас дошла эта новость, — сказал Сен-Мерри. — Я несколько раз повторял ей, что говорю серьезно, но она не хотела мне верить и смеялась от всего сердца, думая, что я шутки ради сочинил эту нелепость.

— Какие тут шутки?! — воскликнула княгиня с горечью. — Неужели вы считаете г-на Сен-Мерри способным шутить над позором нашей семьи?

Наконец герцогиня поняла, что ее мать и крестный говорили правду, и тогда веселость ее сменилась каким-то оцепенением. И как бы еще не веря услышанному, она проговорила:

— Нет, нет, повторяю, это невозможно. Маркиза де Бленвиль не могла унизиться до такой степени! Этот слух преувеличен. Но…

— Но я вам говорю, что это дело решенное, — возразила нетерпеливо княгиня. — Больше сомневаться нельзя.

Тут Диана почувствовала глубокое возмущение. Она вспыхнула, ноздри ее раздулись. Гнев, возмущение расовой гордости заблистали в ее искрящихся больших глазах, и она воскликнула изменившимся голосом:

— О, как это низко, недостойно, и для нас, и для этой женщины! Какое несчастье! Какой позор!.. Послушайте, этот брак недействителен, маркиза впала в детство.

— А что вы думаете об этом? — обратилась наивно княгиня к Сен-Мерри. — Признают ли законным это чудовищное сожительство, потому что браком его назвать нельзя? Вам часто приходилось говорить с прокурорами по вашим делам.

— К несчастью, сударыня, этот брак — законный, вполне законный, — сказал Сен-Мерри, пожимая плечами.

— И они могли найти бесстыдного священника, который освятил такой срам во имя религии! — воскликнула княгиня и потом прибавила с каким-то ужасом: — Но, Боже мой, что с нами, куда мы идем?..

— А, милая княгиня, — отвечал не менее ее смущенный Сен-Мерри, — клянусь, я не знаю, окончательно не знаю, куда мы идем, но, очевидно, катимся в пропасть… в хаос! С революции 89-го года безобразия сменяют друг друга. Вспомните, летом был другой ужасный скандал, когда эта несчастная маленькая графиня де Сюрваль допустила увезти себя… кому же? Художнику, господину, который рисует картины и живет этим. Я вас спрашиваю: зачем? Потому что граф Сюрваль уже много лет смотрел на все, как порядочный человек.

— И свет также закрывал глаза на то, что она компрометировала себя самым странным образом, меняя любовников, как платья, потому что, по крайней мере, это происходило в нашем обществе. И вот, чтобы достойно завершить свою прекрасную жизнь, она придумала, чтобы ее похитили. Но кто? Какое-то существо из другого мира. И она отправляется с ним жить по-супружески куда-то в провинциальную глушь… По правде, я не знаю: что отвратительнее — эта ли история, или поведение бесстыдной маркизы?

— Ах, Боже мой, — горько воскликнула Диана, — обе низости стоят одна другой: сохранить свое имя и титул, чтобы трепать их в грязи, или иметь подлость отказаться от своего положения и звания, чтобы носить или, скорее, переносить имя человека, который за плату навещает больных… Здесь нет выбора…

Новые лица приняли участие в этой сцене. Лакей последовательно доложил:

— Баронесса де Роберсак… Его сиятельство князь.

Баронесса де Роберсак была женщина лет сорока пяти, очень худощавая брюнетка, с проницательным взглядом и слащавой улыбкой на лукавом и прелестном лице. Впрочем, с известной точки зрения она была замечательной и выдающейся женщиной.

Нам еще много придется говорить о ней, потому что она представляет собой современный тип. Князю де Морсену, отцу герцогини де Бопертюи (по крайней мере, потому, что он был мужем княгини), было лет пятьдесят с лишком. Он много раз состоял посланником и соединял в себе, если не все достоинства, то внешние отличия дипломата и государственного деятеля и все коварные прелести вельможи: представительную наружность, блестящий разговор, очаровательную предупредительность, важность, изысканную приветливость; князь умел соразмерять свою благосклонность с положением каждого, и поэтому он иногда кокетничал с учти-востью, но никогда не доходил до банальности. У него было двадцать манер подавать руку, кланяться, здороваться. С недавнего времени он начал выказывать непреувеличенное, но очень заметное благочестие и набожность и не пропускал случая заявить с трибуны в палате пэров неумолимо строгие принципы касательно религии, семьи и нравственности, этих неизменных основ всякого общества.

Он вошел к дочери, держа в руках распечатанное письмо. Баронесса де Роберсак, пожав руку Дианы и поздоровавшись дружеским кивком с г-ном Сен-Мерри, подошла к княгине, сидевшей рядом с дочерью, и сочувственно сказала ей:

— Я узнала наверху от гувернантки Берты, что вы здесь, дорогая княгиня. Спускаясь по лестнице, я встретила князя, он предложил мне руку, и мы пошли горевать вместе с вами о неслыханном несчастье, поразившем вашу семью.

— Вы также знаете плачевную историю, моя милая?

— Князь мне все рассказал. Я еще дрожу от негодования. Кто мог этого ждать от женщины с солидным характером? До сих пор всем была известна ее безупречная жизнь и примерная набожность, и вдруг… Поистине, надо с ума сойти.

— Я только что думала про это, — заговорила Диана. — Очевидно, этот брак, или чудовищное сожительство, как выразилась мама, есть следствие причины, по которой его можно признать недействительным.

— И в былое время, — сказал г-п Сен-Мерри, — его бы и признали недействительным, потому что прежде думали о чести, о достоинстве семьи. Но со времени этой ужасной революции…

Сен-Мерри пожал плечами и, обратившись к князю, прибавил со стоном:

— Бедный Гектор, скажи… в какое время мы живем?!

— Ах, мой милый, — отвечал князь, — я уже давно сказал в палате пэров: у нас революция не в одной политике; она всосалась в нравы, в семью; она колеблет общество в его основах; каждый день приносит новую низость, возмущающую нас; но эти низости совершаются теперь со страшным хладнокровием. Таковы мои мысли насчет развращения нравов. И эта недостойная маркиза прекрасно знала, что делала, потому что вот что я нашел у себя.

— Что такое, папа? — спросила Диана.

Князь скрестил руки и окинул взглядом всех присутствующих, как бы призывая их в свидетели новой низости, и сказал:

— Родственное уведомление о постыдном браке.

— Какая наглость! — вскричала княгиня.

— Какая смелость! — прибавила баронесса.

— Это еще не все! — сказал князь.

— Как? Неужели есть еще что-нибудь? — спросил Сен-Мерри.

— Да, есть, — отвечал князь, едва сдерживая негодование, — билет не напечатан, а написан рукой маркизы, как из учтивости это делается у нас между родственниками. Этим письмом желают показать, что родственные отношения не порваны, что готовы их продолжать. Это означает, что княгине де Морсен, мне, моей дочери и моему зятю герцогу грозит нахальный визит г-жи Бонакэ.

— Это слишком чудовищно! — вскричала княгиня. — Не может быть, чтобы эта женщина была так безумна!

— Я говорю вам, моя милая, — сказал князь, — что мы официально предупреждены и что не сегодня-завтра она приведет к нам своего доктора.

— А я объявляю вам, — ответила княгиня, — что с сегодняшнего дня, с этого часа моя дверь навсегда закрыта для нашей кузины. Подумайте, какой ужасный пример для моей Берты, пятнадцатилетней девочки! Ей рисковать встретиться с погибшим созданием?

— Если только она осмелится приехать ко мне, — заметила Диана, — я прикажу сказать, что я дома для всех, исключая ее.

— К счастью, — сказала г-жа де Роберсак, — кажется, все общество поднимается против плачевного скандала. Все двери закроются перед этой маркизой без стыда и сердца.

— Ради Бога, не называйте же ее маркизой, моя милая! — воскликнула княгиня. — Она уже больше не маркиза.

— Подождите, мама, — заговорила герцогиня, быстро вставая, — я берусь послать всем «уведомления», но написанные от нашего дома.

— Как так? — спросили все в один голос.

— Да, вот какое уведомление: «Имеем честь сообщить вам о горестной и унизительной потере, постигшей нашу семью вследствие брака маркизы де Бленвиль, урожденной де Морсен, с особой, недостойной принадлежать к нашему дому». И я первая подписываюсь под ним; все наши после-дуют моему примеру, — сказала Диана де Бопертюи решительным тоном.

— Превосходная идея! — воскликнул Сен-Мерри. — Я готов также подписаться, в качестве старого друга семьи.

— Только у Дианы могла явиться подобная идея, — сказала г-жа де Роберсак с восхищением, но с оттенком неуловимой иронии, как бы случайно взглянув на мать герцогини, — в Диане возмутилась благородная кровь Морсенов. Как она достойна своей гордой и суровой прабабки… Дианы де Морсен, которая жила в XIV веке и нашла в себе ужасную решимость убить собственными руками свою дочь за то, что она провинилась против чести.

Княгиня слегка покраснела, а Сен-Мерри живо заговорил:

— Моя милая крестница права. Ее мысль превосходна. Да, вот что нужно делать почаще, чтобы напоминать людям о достоинстве их имени.

— Как? Нужно бы делать? Надеюсь, что это будет сделано! — сказала княгиня и обратилась к мужу: — Вы, конечно, того же мнения?

— Без сомнения, — отвечал князь, — и как глава дома я сам собственной рукой напишу эти письма.

Опять вошел лакей, и разговор прервался.

IX

Лакей подал князю на серебряном подносе визитную карточку и сказал:

— Князь, этот господин желает говорить с вами.

— А Луазо вернулся? — спросил де Морсен, беря карточку.

— Нет, князь, я не видал г-на Луазо.

Князь подошел к окну и при помощи черепахового лорнета прочел: «Анатоль Дюкормье».

— Что за господин? Я не знаю такого имени.

— Он сказал, что у него очень спешные дела.

— Дела? Так проведите его к управляющему. Я не знаю, кто такой этот Анатоль Дюкормье. Когда Луазо вернется, сейчас же доложите мне.

— Слушаю-с.

И лакей вышел.

— Итак, папа, — сказала герцогиня Бопертюи, — решено: сегодня же вечером надо написать извещения. Это послужит прекрасной наукой для тех женщин, которым пришла бы мысль о неравном браке.

— Будьте у меня сегодня раньше обыкновенного, — обратилась баронесса к князю, — привозите с собой и Диану, мы вам поможем писать письма. А потом в виде награды мы втроем устроим маленький дебош.

— Что вы хотите сказать?

— Все твердят, что в этом году оперные балы прелестны и вполне приличны. Мне ужасно хочется побывать там; я уверена, что Диана ничего не имеет против. Решено, вы, князь, поедете с нами?

И баронесса пристально посмотрела на князя, что его, видимо, смутило.

— Отличная мысль, — сказала Диана. — Я смертельно скучала в прошлом году на этом балу, но все равно, если папа едет с нами, я на вашей стороне, баронесса.

— Право, Гектор! Бал в опере омолодит нас всех на двадцать лет. Мы там встретимся, — сказал смеясь Сен-Мерри князю.

Несмотря на свою привычную скрытность, князь не мог подавить замешательства, которое увеличивалось от пристального и проницательного взгляда г-жи де Роберсак, но он все-таки сказал:

— Ну, милый Адемар, ты с ума сошел!

— Почему это?

— Я? На балу в опере?

— Да разве мы с тобой не были там сто раз?

— Прежде — да, но теперь нам там не место. Подумай, в наши годы… и потом при известном общественном положении…

— Ну, Гектор! В прошлом году я видела там герцога Мирекура, президента совета, а он наших лет. А маркиз де Жювизи, вице-президент палаты пэров? Он тоже молодой человек наших лет, однако неутомимо посещает оперные балы и вечно заседает в знаменитом Coffre.

— Это правда, но все-таки…

— Почему вы колеблетесь, мой друг? — сказала княгиня мужу. — Уверяю вас, не бойся я, что у меня сделается страшная мигрень от маски и от жары, я бы поехала с вами, потому что уже четыре года не бывала на оперных балах.

— Без сомнения, я всегда рад исполнить желание г-жи де Роберсак. Но вследствие упомянутых причин и в особенности после постигшего нас несчастья, пожалуй, будет крупной бестактностью, если я покажусь на балу в опере, где ноги моей не было уже десять лет.

— Напротив, — сказала баронесса, — ваше присутствие в увеселительном месте показало бы, что вы не стыдитесь недостойного поступка маркизы, потому что не имеете с ней ничего общего.

— Но позвольте вам заметить…

— Скажу больше, на балу будет много наших, и так как ваше появление произведет некоторую сенсацию, то, по-моему, надо воспользоваться случаем и объявить во всеуслышание, что вы оповестите всех письмами о позорном браке.

— И завтра же утром весь Париж узнает об этом, — заметил Сен-Мерри.

— Баронесса вполне права, мой милый. Следует послушаться превосходного совета, — сказала княгиня мужу.

— Я того же мнения, папа, — заметила Диана. — Говорю это вовсе не для того, чтобы вы непременно поехали на бал. Я уверена, что г-н де Сен-Мерри не откажется проводить нас с баронессой?

— Можете ли вы сомневаться, дорогая крестница? Но Гектор последует нашему совету и также поедет.

— Иначе мы подумаем, что у князя действительно имеется какая-то причина… разумеется, соображение государственной важности для отказа нам, — сказала баронесса, делая многозначительное ударение на последних словах, как показалось князю.

— Ну, — сказал он с самой очаровательной улыбкой, — я больше не в состоянии противиться. А жаль, потому что приятно слышать такие милые уговоры.

— Ах, Боже мой, — сказала Диана, — завтра утром проповедь аббата Журдана. Говорят, он великолепен, когда громит наше время и распущенность нравов. Я бы с радостью его послушала; а если я вернусь с бала в пять утра, то надо отказаться от аббата.

— Будь покойна, — сказала княгиня дочери, — я берусь сама разбудить тебя, потому что также не хочу пропустить этой проповеди. Но Берту я, конечно, не возьму; девочкам не годится слушать подобные вещи.

— Мы там увидимся, княгиня, — заметила баронесса, — я слышала все проповеди аббата Журдана. Говорят, что его выдвигает партия Saint Sulpice, чтобы уничтожить, разбить аббата Маротена.

Кавалер Сен-Мерри был хорошо осведомлен по части злобного соперничества в среде духовенства и поэтому заметил:

— Вполне естественно. Аббат Маротен — сторожевая собака архиепископской партии, с которой партия Saint Sulpice на ножах. Вот она и напускает на Маротена аббата Журдана. Клерикальные газеты ежедневно бранятся: одни стоят за Журдана, другие за Маротена. Я объявляю себя журданистом; этот малый неоценим. В последнее воскресенье он навел ужас, когда описывал вечные муки и с неумолимой логикой доказывал, что человек рожден для того, чтобы быть несчастным. Это превосходно для простого народа.

— Действительно, — сказал князь, — в это воскресенье аббат Журдан говорил так чудесно, что, выходя из церкви, я узнал его адрес и завез ему свою визитную карточку. В наше беспорядочное, нечестивое время необходимо поощрять всеми силами и способами тех из духовенства, кто поднимает энергичный голос на защиту общественного порядка.

При этих словах, произнесенных князем с глубоким чувством, его дочь не могла удержаться от улыбки, что заметила только баронесса. Прощаясь с Дианой, она заметила:

— До вечера, милая Диана. Кстати, герцог поедет с нами?

— Признаюсь вам, милая баронесса, что я уже три дня не вижу его. Он получил из Алжира жуков какой-то необыкновенной породы и вот уже двое суток наблюдает в лупу их нравы. Какая необыкновенная страсть к естественной истории! Правда, не следует смеяться над тем, чего не знаешь, но я часто спрашиваю себя: какое удовольствие герцог может находить в уединенной жизни со своими жуками? Герцог, кажется, наблюдает нравы этих созданий, чтобы сделать доклад в Академии Наук об их образе жизни. Поверите ли, он недавно сказал мне, что разные чудеса, которые он видит в лупу, заставили его проникнуться таким же сильным чувством восхищения к жукам, насколько сильно его презрение к бедному человечеству! И, в подтверждение своего прекрасного открытия, он даже показал мне объяснительную карту, всю испещренную булавочными проколами, и хотел объяснить их значение; я попросила оставить меня в покое, и он разбранил меня за равнодушие.

И герцогиня рассмеялась.

— Замолчите, вострушка! Княгиня, слышите, какие глупости рассказывает здесь Диана? — обратилась баронесса к княгине.

В это время лакей подошел к князю и сказал вполголоса:

— Г-п Луазо вернулся.

— Скажите, чтобы он сию же минуту шел ко мне и ждал, — приказал князь, не в силах скрыть нетерпения и беспокойства. Видя, что баронесса де Роберсак спешит уехать и прощается, он направился к ней и предложил ей руку, чтобы проводить до кареты. Уходя, князь обратился к дочери:

— Диана, будьте готовы к девяти часам.

Княгиня вместе с кавалером де Сен-Мерри поднялась к себе на второй этаж (герцогиня жила на нижнем) и просила дочь зайти к ней перед отъездом на бал, а князь повел г-жу де Роберсак. Чтобы из гостиной герцогини попасть в подъезд, приходилось пройти, галерею, бильярдную, приемную и переднюю, — расстояние, достаточное для того, чтобы начать и окончить следующий разговор:

— Гектор, вы меня обманываете…

— Олимпия, что вы хотите сказать?

— Я уже говорила вам, что с некоторого времени вы стали рассеянны, озабочены; наконец, вчера вы послали взять ложу на нынешний бал в Опере.

— Уверяю вас, мой друг…

— Не лгите, я знаю.

— Вы заблуждаетесь.

— Нисколько. Вы попали в очень затруднительное положение, когда я вам предложила ехать в Оперу, потому что это разбивает… некоторые проекты.

— Право, — отвечал князь вкрадчивым и нежным голоском, — вы, дорогая, не приучили меня к подобному недоверию. Можно ли допускать глупую ревность в десятилетние отношения между старыми близкими друзьями? Чтобы защититься от оскорбительных подозрений, мне приходится напомнить вам о моих годах… Право, слишком лестные подозрения.

— Я больше всего дорожу вашим доверием ко мне, и тут я ревнива. Мне нужно полное доверие, и этой ценой вы купите мою снисходительность… даже более.

— Но разве вы не пользуетесь им всецело? Разве я принимаю моих политических друзей в салопе жены, а не в вашем? Разве я содержу у себя мой двор, как вы выражаетесь, хотя он скорее ваш, чем мой? Разве не вы то божество, при котором я состою скромным жрецом, потому что раньше других мог поклоняться вам?

— Господин де Морсен, — сказала сухо баронесса, — я вас знаю слишком давно и хорошо, чтобы попасться на пошлую лесть. Выслушайте меня получше. Я опасаюсь скандала, боюсь, как бы вы не попали в смешное положение, и боюсь огорчиться вдвойне. И в наших общих интересах я твер-до решилась избавить вас от смешного положения и…

Баронесса умолкла, потому что навстречу шли лакеи с зажженными свечами. Уже темнело. В передней также нельзя было продолжить разговора; одни из прислуги вскочили с места при входе князя и баронессы, другие бросились отворять входные двери. Баронесса оделась и когда сходила с лестницы, то улучила минуту тихонько, но угрожающим тоном сказать провожавшему ее князю:

— Жду вас в девять часов. Если вы не придете, я во всяком случае еду на бал, и берегитесь…

Они сошли с лестницы. Выездной лакей баронессы уже держал дверцу кареты открытой. Мгновенно изменив выражение лица, г-жа де Роберсак обратилась самым любезным образом к князю в то время, как он помогал ей сесть в карету:

— Тысячу благодарностей… Вы очень любезны, милый князь. До скорого свидания.

Князь почтительно поклонился и оставался на крыльце до тех пор, пока карета не выехала из ворот отеля.

В это же время кавалер де Сен-Мерри взводил княгиню де Морсен по большой лестнице:

— Знаешь ли, Арманд, я насилу удержался, чтобы не броситься на шею к нашей дорогой Диане: так меня восхитила ее мысль насчет этих писем.

— Да? А вы не слыхали иронического замечания баронессы, этой змеи с кроткими глазами, о том, что в моей дочери возмутилась гордая кровь Морсенов?

— Но вы знаете, что эта змея больше шипит, чем кусает, и кроме того…

— Молчите, Адемар. Вот Берта.

Действительно, навстречу шла вторая дочь княгини, пятнадцатилетняя Берта, в сопровождении молоденькой англичанки с приятным, но немного серьезным и даже печальным лицом. Мадемуазель де Морсен, высокая, тонкая и бледная девочка, несмотря на свой возраст, отличалась угрюмым, надменным выражением в холодных глазах.

— Куда вы идете, Берта? — спросила княгиня.

— Вниз, повидаться с сестрой.

— Надеюсь, мисс Пеней по-прежнему довольна успехами мадемуазель Берты, которая уже теперь не маленькая? — спросил г-н Сен-Мерри с фамильярностью старинного друга дома.

— Слишком много надо делать, чтобы угодить мисс, — отвечала Берта отрывисто и сухо.

— Но это должно быть твоим единственным желанием, моя милая, — сказала торжественным тоном княгиня, целуя дочь в лоб. — Мисс Пеней, не забудьте спросить, нет ли кого у герцогини. Если она не одна, то вы вернетесь к себе.

— Хорошо, княгиня, — ответила гувернантка.

В это же время князь де Морсен поспешно входил к себе в кабинет, где его ждал г-н Луазо.

X

Луазо, тот самый седой господин, которого читатель видел у Марии Фово, уже двадцать пять лет состоял при князе де Морсене в качестве доверенного слуги, оказывавшего своему господину различного рода услуги. Между этим сметливым и не особенно совестливым человеком и князем давно уже установились фамильярные отношения. Луазо любил поговорить и говорил прекрасно, воображая себя знатоком литературы. Он особенно любил писателей XVII века, Мольер и Реньяр были его кумирами. Он думал, что Криспеп, Скапен, Маскариль и Сганарель — самые умные из действующих лиц комедий. И случалось, что г-н Луазо испытывал терпение князя: напитанный классиками, он вдруг начинал говорить языком своих моделей, и тогда ему недоставало только перчаток, плаща и шпаги Криспена, чтобы вполне сыграть его роль.

Войдя в кабинет, князь живо спросил его:

— Ну, Луазо, какие новости?

— Скверные, сударь.

— Рохля! Ты наговорил или наделал каких-нибудь глупостей? — вскричал князь, топая ногой.

— Если князь желает меня выслушать, то сам увидит. Его сиятельство всегда признавал за мной верность взгляда и опытность.

— Нечего сказать, нашли время хвастаться этим, г-н Луазо!

— Позвольте мне кончить и тогда судите. Г-жа Фово, к несчастью, не принадлежит к разряду дикарок, добродетельных и угрюмых, но недовольных судьбой. С подобными особами никогда нельзя отчаиваться. Добродетельная г-жа Фово, наоборот, весела, насмешлива, жива и довольна своим положением. Она ничего не домогается, ничего не желает и, как я уже докладывал много раз, без ума от своего мужа. Муж — несносное животное пяти футов и семи дюймов. После трех лет супружества они еще влюблены друг в друга, и в доме вечный скандал от их нежностей. Тут ничего не поделаешь, сударь, потому что…

— Да ты точно поддержал пари, что рассказываешь мне об этих глупостях?

— Я не хотел обманывать вас и…

— А мои обещания? А деньги?

— Госпожа Фово возвратила мне деньги так же ловко, как ловко я заставил ее сперва взять их. Что касается отеля, бриллиантов и прочего, то она подняла все это на смех и, должен признаться, очень умно, потому что у нее острый, веселый ум. Нет, сударь, она не из числа глупых жаворонков, которые ловятся на блестящее зеркало. А по наружности г-жа Фово — олицетворенная миловидность, грация, свежесть и плутовство.

— Палач! Он точно умышленно пришел сюда расхваливать эту проклятую женщину!

— Да, сударь, у меня всегда умысел говорить вам правду, как бы она ни была неприятна, чтобы не завлекать вас в несбыточное дело. Поверьте мне, откажитесь…

— Сколько еще раз повторять, что я и сам не знаю, почему меня так задело за живое это неправильное, но милое личико? А видел я его только два раза по пять минут! Это что-то фатальное, необъяснимое; мое чувство безумно, нелепо, но неотступно и сильно, как всякий каприз, да еще последний у человека моих лет. Не глупо ли каждый день проходить мимо ее лавки, как школьник, и для чего? Для того только, чтобы взглянуть на пикантную и кокетливую мордочку. Я не могу отвязаться от воспоминаний о ней, не могу и не хочу, потому что при одной мысли о ней я чувствую, что молодею на двадцать лет.

Действительно, во время этого разговора, напоминавшего князю лучшие дни его любовных преследований, он проявил юношескую живость.

— Но, сударь… — попробовал возразить Луазо.

— Но… но… Все только «но» да «если бы»! — перебил его князь тоном горького упрека. — Г-н Луазо становится ленив, неповоротлив; он утратил изобретательность или, вернее, воображает себя слишком важным барином, чтобы постараться… как старался в былое время.

— Но в былое время князь избавлял меня от лишних хлопот; три четверти успеха зависели от него самого… Ему стоило только показаться, — сказал Луазо угрюмо и вместо с тем льстиво.

— Вы не одурачите меня своими отговорками, г-н Луазо. Как так? При первом отказе вы уже пасуете? Точно все женщины не начинают с отказа, и как будто не следует десять раз подходить к ним с одним и тем же?

— Но каким способом?

— Как каким? Вы насмехаетесь, г-н Луазо. Есть тысяча способов, чтобы зайти опять в лавку, пообещать этому созданию вдвое, втрое, так как я решил пожертвовать всем.

— А муж, сударь?

— Что муж?

— Да то, что для часового разговора с г-жой Фово мне пришлось выжидать дня дежурства ее мужа. Узнал я об этом от его фельдфебеля, одного из наших поставщиков. Вы, сударь, проходя мимо лавки, и сами, вероятно, заметили, что злодей всегда торчит там и, как тень, ходит за своей женой? При этом он груб и силен, как лошадь, а его жена — бесенок, способна открывать ему все, и он мне переломает ребра.

— Подите вы! Так уж и ребра переломает?

— Да это еще полгоря. Я бы гордился, что пострадал за вас. Но какой скандал, какой шум на весь квартал, если узнают, что я от вас, сударь. Подумайте о последствиях. Знатный барин, пэр Франции, бывший посланник — и сооблазняющий кого же? Жену какого-то лавочника! Какова находка для «Шаривари», для всего змеиного гнезда, называемого «малой прессой»!

Луазо пожал плечами и прибавил с неподражаемым апломбом:

— И ничего не поделаешь, потому что на распущенность прессы нет никакой управы.

— Превосходно. Если г-н Луазо стал философом и так боязлив, то я прибегну к более изобретательному и преданному посреднику.

— Ах, сударь! Ай-ай! — вскричал в ужасе слуга, всплеснув руками.

— Люди изнашиваются. Не будем больше говорить об этом. Я найду, кого одарить своим доверием.

— Высказать мне подобную несправедливость, мне, который состарился на вашей службе!

— Довольно, довольно!

— Опозорить мои седины! Нет, сударь, у вас не хватит смелости! Ведь это было бы смертью для старого бедного Луазо, да, смертью! — сказал «честный» человек трагическим тоном.

— Ты с ума сошел! Кроме того, тебя можно еще упрекнуть в нескромности, в болтливости.

— Меня? Да я могила.

— А каким же образом г-жа де Роберсак узнала, что я взял ложу в Опере? Без сомнения, ты проболтался ее прислуге.

— Во-первых, князь знает, что я не якшаюсь с ливрейной челядью, — отвечал лакей со сдержанным достоинством, — и могу поклясться чем угодно, что не открывал рта. A-а! Вот что! — прибавил Луазо, ударив себя по лбу. — Баронесса очень проницательна…

— Кончишь ты или нет?

— Взявши билет в кассе, я при выходе положил его в бумажник и в это время очутился лицом к лицу с баронессой; она шла пешком в сопровождении лакея. Я поспешил почтительно поклониться, но она как будто не заметила меня, что показалось мне странным. Меня выдала розовая бумажка, и баронесса вывела правильное заключение, что князь…

— Это возможно. Немного надо, чтобы навести г-жу де Роберсак на след. Удайся дело, открытие помешало бы мне. Но оно рушится, благодаря твоей неловкости.

— Оно рушится? — спросил вдруг Луазо с торжествующим видом. — Может быть, сударь, может быть…

— Что ты там говоришь?

— Как я ни стар, как ни выдохся, но еще гожусь на что-нибудь.

— Сомневаюсь. Но посмотрим.

— Долго не представится еще другого такого случая, потому что этот бездельник муж не бросает жену. Но нынче он дежурный, и г-жа Фово будет всю ночь одна. Несмотря на отказ, я оставил ей выход, если она одумается. Я предупредил, что во всяком случае в час ночи буду у магазина с домино и на извозчике. Вам, сударь, следует ехать со мной. Я постучу в дверь. Красавица спит одна на антресолях. Возможно, что наше предложение оставило некоторое впечатление, хотя она и отказалась из глупой гордости. Если она даже заснет, то я стуком разбужу ее. Тонкая штучка догадается, что это я, и если не выйдет к нам сейчас же, я стану стучать еще сильней. Быть может, уверенность в себе или гнев заставят ее отворить нам. Вы займете мое место и лучше меня сумеете сказать за себя слово. Я надеюсь, что вы ее убедите; она придет в восторг, что важный барин у ее ног; ваши обещания вскружат ей голову, и ее мысли могут принять другой оборот.

— Ты прав. Надо попробовать, надо воспользоваться тем, что малютка одна.

— Скажет ли теперь князь, что Луазо…

— Но нет! Нет! Нечего и думать об этом, — перебил князь своего «Скапена», топнув ногой. — Я не могу отказаться от поездки на бал, это бы возбудило подозрения баронессы, их надо непременно усыпить. Раз она мне не верит, то ее проницательность очень опасна. Вообще есть тысяча причин, почему я должен сильно ухаживать за г-жой де Роберсак. Будь проклята моя мысль устроить поездку в Оперу!

— Ваша правда, сударь, — сказала Луазо в раздумье, грызя ногти, — в этом все затруднение… вам нельзя не ехать вместе на бал. Вот было бы ловко, если бы вы оставались на балу с г-жой де Роберсак и в то же время попали на улицу Бак к хорошенькой продавщице!

— Г-н Луазо шутит, вероятно? — сказал высокомерно князь.

— Бедняга Луазо говорит серьезно: быть может, есть средство…

В это время кто-то постучал в дверь.

— Войдите, — сказал князь, раздосадованный, что ему помешали.

Вошел его секретарь и отвесил почтительный поклон. Черты г-на де Морсена приняли тотчас же привычное выражение холодного достоинства, потому что Луазо был единственный из его приближенных, перед кем он не маскировался. Секретарь, указав взглядом на Луазо, проговорил:

— Князь, я желал бы иметь честь сказать вам два слова об одном деле, как мне кажется, очень важном.

— Ступай, приготовь мне одеться: скоро обед, — обратился князь к своему интимному камердинеру.

Луазо вышел.

— В чем дело? — спросил князь секретаря.

— Сейчас являлся сюда некий господин Анатоль Дюкормье, но вы его отослали к управляющему. Он спросил, разве у вас нет секретаря, потому что его дело можно скорее со-общить секретарю, чем управляющему. И тогда его привели ко мне.

— Что за сообщение?

— Он от французского посланника в Англии, графа де Морваля, и недавно приехал.

«Конечно, он то лицо, о котором Морваль говорит мне в последнем письме. Есть вещи, которые писать неудобно, лучше передать их на словах», — подумал князь и потом спросил:

— Что же сказал вам этот господин?

— Оп жалел, что не имел чести повидаться с вами, и поручил мне просить вас припять его скорей; если можно, завтра утром. Оп оставил адрес.

— Разумеется, приму. Напишите, чтобы пришел вавтра от 10 до 11 утра. Кстати, переписали вы начисто мое письмо к нунцию его святейшества?

— Да, князь.

— Не забудьте подать его мне для подписи завтра утром.

— Слушаю-с…

После нового совещания с верным Луазо, князь с дочерью отправились, как было условлено, в девять часов к г-же де Роберсак. Уведомления о постыдном браке маркизы де Бленвиль с доктором Бонакэ были написаны, и в полночь князь сел в карету с баронессой и герцогиней, одетыми в черное домино, чтобы ехать на бал в оперный театр.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

XI

Сговорившись с изобретательным Луазо, князь согласился провожать баронессу и дочь на бал только с условием, что и он наденет домино под предлогом своего возраста и общественного положения. Так как он был среднего роста и очень худ, то в широком и длинном домино походил больше на женщину, чем на мужчину.

На случай, если бы они разъединились в толпе, они прикололи к пелеринкам по банту из красных и белых лент, по которым могли легко отыскать друг друга. Впрочем, баронесса решила не оставлять князя ни на минуту.

У подъезда наши домино заметили, что публика чем-то взволнована. Слышались такие фразы:

— Говорят, она умерла.

— Кто?

— Женщина в черном домино, с которой сделались конвульсии.

— Ах, Боже мой! Где же она?

— Ее отнесли в комнату полицейского комиссара.

— А я слышал, что она не умерла, но что у нее припадок.

— Так следовало бы доктора.

— Ужа пошли за театральным доктором.

— Не знаменитый ли Бонакэ?

— Он самый.

— О, тогда она спасена. Болезнь не смеет шутить с доктором Бонакэ.

На минуту остановившись из любопытства, князь и обе женщины слышали эти слова.

— Странно, право, — сказал князь с гневным презрением, — что имя этого доктора, осрамившего мою фамилию, преследует меня и здесь.

— Отчасти выгодно, — заметила Диана, — если и мне сделается дурно, то меня получит наш кузен Бонакэ.

В то время как герцогиня говорила это, князь незаметно для г-жи де Роберсак сделал знак высокому домино, которое вело под руку также домино, но среднего роста. Эта пара сошла с извозчика, ехавшего следом за каретой князя.

Когда г-п де Морсен со своими дамами взошел на лестницу, которая вела в коридор бенуара, Диана де Бопертюи шепнула баронессе:

«Я вас оставлю: попробую развлечься. Через час мы увидимся в фойе против настенных часов».

И молодая женщина исчезла в толпе.

Герцогппя де Бопертюи приехала на бал с единственной целью — поискать развлечения от скуки. Она здесь видела многих из своего общества, но не чувствовала ни малейшего желания интриговать их. Она знала, что может сказать им и услышать от них только банальности. Герцогиня попала в большой зал, где костюмированная и замаскированная публика танцевала эксцентричные танцы. Увидев на балконе пустой стул, герцогиня заняла его. Вначале она смотрела на веселье пестрой публики со смесью любопытства, презрения и отвращения. Но потом, помимо воли, к этим чувствам присоединилась некоторая зависть, хотя ее гордое достоинство возмущалось при мысли, что она, герцогиня, может завидовать каким-то ничтожествам, которые предаются грубому разгулу.

Но ничтожные созданья, все эти Манон Леско, Пьерро и Пьерретты, веселились от души, беззаботно и с увлечением, а иногда и с грацией; блестящие, причудливые костюмы делали хорошеньких девушек и юношей еще красивей; в этой вакханалии чувствовался избыток силы, удовольствия, любви и молодости. И Диана де Бопертюи думала с горечью:

«Это общество вульгарно, грубо, неблагородно! А все-таки что может быть счастливей вот этой парочки? Пьерретте не более шестнадцати, а ее возлюбленному лет восемнадцать. Оба красивы и, без сомнения, свободны, как птицы небесные. А если у них есть несколько грошей, они весело поужинают, запивая вином из одного стакана, и, влюбленные, отправятся в свое гнездо где-нибудь на пятом этаже. Им нечему завидовать!»

Машинально следя глазами за этой парой, которая по окончании кадрили направилась к двери кулуара, герцогиня вдруг отвела от них взгляд, пораженная удивлением при виде молодого человека, остановившегося очень близко от того места, где она сидела.

«В жизни не видала такой поразительной красоты у мужчины», — подумала Диана, любуясь незнакомцем. — Что за благородное и вместе с тем очаровательное лицо! Какие глаза, какой взгляд, какая умная и тонкая улыбка! Сколько грации, изящества, важности в его фигуре, в позе, в манере держать себя! С каким вкусом он одет! А каковы рука и нога! Ему не больше двадцати пяти лет. Очевидно, он из нашего общества: в другом месте не найдешь такой породистой наружности и таких манер. Как это я до сих пор не встречала его ни в одном из десяти — двенадцати салонов, где собираются сливки нашей аристократии? Без сомнения, он долго путешествовал. Быть может, это иностранец, русский? Иногда русские так превосходно разыгрывают из себя французов, что и не отличишь. Нет, все-таки отличишь. Еще одна странность: у него голубые глаза и темные волосы. А каков цвет лица! Бледный и смуглый, матовый, как у женщины, при ярких губах с шел-ковистыми усиками. Он очарователен, очарователен! В жизни не видала ничего подобного. Теперь я понимаю мужчин, когда они грубо воспламеняются при виде хорошенькой женщины. И, право, если бы я была из числа вон тех Пьерретт, я бы предложила очаровательному незнакомцу поужинать вместе. Мне хочется смотреть на него: я начинаю гордиться нашим обществом, где редко встречаются такие законченные типы. А этот незнакомец — достойный представитель человека высшей породы. Но вдруг он глуп? Наружность так обманчива. Нет, нет: вот он сейчас смотрит на что-то в зале, и на губах пробежала тонкая насмешливая улыбка. Впрочем, сколько раз я замечала такую же улыбку у графини де Марси, когда она выслушивает своих обожателей. Глядя на нее, можно подумать, что она умна, как бес, а между тем она отвечает возмутительно глупо. Мне необходимо это решить, иначе я не буду спокойна. Вот и я нашла себе удовольствие на балу. Я должна узнать, может ли человек быть так удивительно одарен, чтобы его ум равнялся красоте. Но сперва надо узнать, кто это, чтобы разговор вышел менее банален».

Диана встала, направилась к двери балкона, где стоял в небрежной позе незнакомец, и, пользуясь привилегией масок, прошла очень близко мимо него, пристально взглянув. Вблизи он показался ей еще красивей, чем издали. В коридоре она увидела одного из «своих» и остановила:

— Г-н де Жернанд, одно слово.

— Лучше два, прелестное домино. Вы меня знаете?

— Кто же вас не знает? Вы вездесущий. Хотите оказать мне любезность?

— Конечно, чтобы понравиться вам.

— Видите, вон там у двери, к нам спиной высокий худощавый молодой человек в синем? Я поддержала пари, что он из нашего круга и долго не был в Париже. Так…

— Извините, я перебью вас, милое домино. Вы сказали: нашего круга. Следовательно, мы с вами принадлежим к одному и тому же обществу?

— Вероятно, потому что вчера я вас встретила у жены сардинского посланника, а потом на концерте у г-жи де Бресак. Скажу даже, что вы очень заметно ухаживаете за г-жой д'Эстерваль.

— Очень заметно? Почему заметно?

— Объясню после, если вы поможете мне выиграть пари. Повторяю, я поддержала пари, что тот высокий молодой человек принадлежит к нашему кругу. Зная весь Париж, вы можете сказать, кто он, или узнать это от своих знакомых, которые находятся здесь.

— Но, милое домино, зачем вы держали пари, что…

— Ах, вы слишком любопытны, или, вернее, нелюбопытны, г-н де Жернанд: я могла бы взамен сообщить вам очень интересные вещи о г-же д'Эстерваль…

— Вы подстрекаете мое любопытство. Ради Бога, скажите.

— Ни слова раньше, чем не узнаю, выиграла ли я пари.

— Ну, хорошо. Если ни я, ни Жювизи, который также здесь, не знаем этого господина, то могу смело объявить вам, что он не из нашего общества.

— Я буду ждать вас вон там в коридоре, — сказала, удаляясь, Диана.

Жернанд прошел мимо незнакомца, всматриваясь в его лицо. Очевидно, он не знал его и отправился в фойе. Через несколько минут Диана де Бопертюи, завидя вернувшегося из фойе Жернанда, живо спросила его:

— Ну что?

— Ну, милое домино, вы проиграли пари. Я никогда не встречал этого господина ни в обществе, ни в своем клубе. Жювизи, Сен-Марсен, д'Орфейль также не видали его в своих клубах. А раз француз или иностранец не принят ни в Жокей-клуб, ни в Земледельческом, то, очевидно, он не из общества в широком смысле слова. Сен-Марсен думает, что это мозольный оператор из Дании, а Жювизи утверждает, что неаполитанский дантист; я же думаю… Но, прелестное домино, куда же вы? Постойте одну минуту… вы обещали мне… Ах, черт! Невозможно ее догнать, ускользнула, как змея, я потерял ее из виду. Конечно, она из нашего общества; но что она может рассказать о д'Эстерваль? Надо ее найти. Я узнаю ее по лентам на пелерине.

И де Жерпанд пустился в поиски за интересным домино.

Герцогиня оставила его так внезапно потому, что увидела издали, что незнакомец уходит со своего места. Боясь, что он совсем уйдет с бала, герцогиня хотела сказать ему хоть несколько слов. Она не желала быть узнанной де Жернандом и сняла ленты. Незнакомец медленно поднимался по небольшой лестнице в бельэтаж. Герцогиня быстро нагнала его и, по маскарадному обычаю не говоря ни слова, взяла его под руку. Незнакомец остановился, осмотрел домино с головы до ног и вежливо проговорил:

— К вашим услугам, сударыня. Желаете подняться вверх или сойти вниз?

— Идем наверх: там меньше публики.

Они вошли в коридор бельэтажа, где, действительно, публики было немного. Оставив руку молодого человека, герцогиня проговорила со свойственной ей самоуверенностью знатной дамы, смело и насмешливо:

— Находят, что вы очень хороши собой. И мне хотелось бы знать, очень ли вы умны?

— А кто будет судить об этом, сударыня? — спросил незнакомец улыбаясь и тоном легкой насмешки. — Кто решит, умен я или нет?

— Думаю, что я, милостивый государь.

— А, в самом деле? — ответил он удивленно и с неуважительной небрежностью, что задело герцогиню, и она ответила:

— Вы, конечно, не считаете меня способной даже отличить глупого человека от умного?

— Позвольте, сударыня. Вы меняете наши роли, спрашивая, нахожу ли я вас умной… или нет?

— Правда, мы переменились ролями; но, быть может, моя роль идет вам лучше, чем мне.

— Как бы вы ни судили обо мне, сударыня, я заслужу вашу снисходительность. Если я окажусь глупым, то оттого, что меня смутит огонь прекрасных больших глаз, которые блестят из вашей маски. Если вы заметите во мне ум, значит, я позаимствую его от вас.

Публики в коридоре становилось все больше и больше. Несколько раз толпа разъединяла герцогиню и незнакомца, и он сказал:

— Если бы я был настолько счастлив, что вы бы пожертвовали мне еще несколько минут, то не лучше ли нам войти в ложу; там удобней говорить, чем в коридоре.

— Вполне согласна с вами. Дайте руку и поищем ложу.

Через несколько минут герцогиня и незнакомец уже сидели в ложе бельэтажа. От Дианы не ускользнуло, что молодой человек очень тактично оставил дверь полуоткрытой, не желая подчеркивать свой неожиданный успех.

XII

Они уселись. Незнакомец, улыбаясь, показал пальцем на метку платка герцогини, где над буквами М и Б (Морсен и Бопертюи) была вышита герцогская корона:

— Хотя я знаю, что неприлично открывать инкогнито, когда его хотят сохранить, но не могу не сказать вам, герцогиня, что подобная встреча очень неожиданна для такого буржуа, как я.

— Вы — буржуа?! — не могла не воскликнуть ошеломленная герцогиня.

— Ваше изумление, более лестное, чем оскорбительное, нисколько не удивляет меня, сударыня, и вот почему, — весело отвечал незнакомец, — простите за нескромность, но я слышал, как вы, под предлогом пари, хотели узнать, принадлежу ли я к так называемому обществу. Нет, герцогиня, я не имею этой чести. Думаю, что моему отцу часто приходилось продавать иголки и нитки женской прислуге вашего дома, так как очень вероятно, что вы живете в Сен-Жерменском предместье. Там с давних пор существует лавочка, которую держал мой отец.

Герцогине не хотелось признаться в своей ошибке, и она спросила:

— И вы в этой лавке… в этой лавке научились некоторым приемам, которые могли обмануть меня на минуту?

— Не в ней именно. Окончив коллеж, я поступил в личные секретари к графу де Монвалю, нашему посланнику в Англии. Пробыл там несколько лет, и привычки лучшего общества дали мне легкий лоск, который и обманул вас.

— И вас, милостивый государь, быть может, обманули на мой счет некоторые внешние признаки: для того чтобы быть герцогиней, недостаточно вышитой короны на платке, как недостаточно иметь внешность светского человека, чтобы быть им на самом деле. Вы правильно заметили это. Почему вы знаете, что у меня не платок моей госпожи? Почему я не могу быть одной из горничных, которые покупали иголки и нитки у вашего отца?

— Вы знатная дама. Это так же верно, как я мелкий буржуа.

— И вы, бедняжка, продолжаете думать, что с успехом ухаживаете за герцогиней… пораженной вашими достоинствами, конечно?

— Боже мой, сударыня! У меня нет и тени подобного самомнения, — отвечал незнакомец с очень искренним, почти презрительным равнодушием. — Вы оказали мне честь, взяв меня под руку, под предлогом узнать, глуп я или умен. Проницательность укажет вам, как поступить теперь. Если испытание моего ума достаточно, я к вашим услугам: могу предложить руку и мы выйдем из ложи.

Этот вежливый, но высокомерный ответ увеличил досаду герцогини, и без того раздраженной своей грубой ошибкой и тем, что угадали ее звание. Вся ее гордость возмущалась тет-а-тет с сыном лавочника, личным секретарем графа де Монваля, которого она видела много раз у матери. И герцогиня сказала заносчиво:

— Знаете ли, милейший, что есть несколько видов тщеславия?

— Их очень много, сударыня.

— Но самое несносное из всех — тщеславие разночинцев: вы поспешили объявить мне, что вы мелкий буржуа. Очень интересное открытие, правда. Но зачем было начинать с этого? Как скучно, что мы с вами уже знаем, кто мы: о чем нам говорить теперь?

— За неимением лучшей темы, посмеемся над смешными буржуа. Я вам могу помочь в этом!

— Героическое самоотречение!

— Вовсе нет, сударыня, это месть.

— Кому?

— Вам, сударыня. Вы приняли меня за одного из своих.

Чем смешней я буду казаться вам, тем забавней будет ваш промах, и я буду отомщен. Постараемся затоптать меня в грязь. Для этого я могу предоставить в ваше распоряжение множество данных. Желаете фактов? Желаете мыслей?

— Смешных мыслей? И они ваши?

— До такой степени смешных и до такой степени принадлежащих мне, что самый ничтожный из ничтожнейших не мог бы иметь их. Но что же? Желаете весело похохотать, посмеяться надо мной?

— Вы так мило уступаете мне, что я боюсь злоупотреблять вашей любезностью.

— О, сударыня, я почту себя счастливым развлечь вас несколько минут! Желаете знать, что я, например, думаю о неравенстве званий и богатств или о любви?

— Пожалуй. Не правда ли, вы думаете, конечно, что рождение — предрассудок; богатство — случайность или несправедливость, если не хуже?

— Есть пять высших даров, сударыня, которые нельзя купить ни за какие сокровища в мире. Они не в человеческой власти, но бесценны в руках того, кто их соединяет и умеет пользоваться ими.

— Что же это за дары?

— Прежде всего здоровье, потом красота, молодость, ум, рождение.

— Неужели? Вы берете в счет и рождение?

— Как же иначе? Рождение — чудесный талисман, что бы там ни говорили. Но без богатства все эти царственные дары то же, что король в лохмотьях. Только золото венчает их и показывает во всем блеске. По-моему, мужчина или женщина, обладающие ими вместе с богатством, заслужива-ют беспощадного презрения, если в добродетели или в пороке не уметь найти такого счастья, которое могло бы возбудить жестокую, смертельную зависть у безобразных, бедных, глупых или… у мелких буржуа… как я, например.

— Следовательно, вы строго бы осудили многих женщин известного круга? Но за что вы могли бы упрекнуть этих бедняжек?

— За их скуку.

— А кто вам сказал, что они скучают?

— Их бесплодная, суровая добродетель, а чаще их выбор любовников.

— Вот как? Есть такие, которые имеют любовников?

— Иногда это очевидно.

— Что же вы, милостивый государь, думаете о любви?

— О какой любви?

— Разве несколько родов любви?

— Тысяча! Но мы ограничимся, если желаете, только тем чувством, которое в вашем обществе принято называть любовью. Оно заключается в том, что мужчина из общества своим более или менее долгим ухаживанием за светской женщиной компрометирует ее изо всех сил и, наконец, торжествует над ее добродетелью, как другие торжествовали или восторжествуют.

— Картина не особенно лестная. Но пусть так. Что же вы думаете о такой любви?

— Чтобы быть верной принципу, из которого она исходит, подобная любовь должна находить удовольствие в непостоянстве.

— А как же быть с сердцем? Что за любовь без сердца?

— Говорить о сердце в подобных связях — ошибка. Эта любовь не знает огорчений.

— Но что же остается? Как жить без сердца?

— Остается самая неоспоримая вещь в мире, наслаждения чувств и ума.

— Да, если имеется ум.

— Да, только умные люди способны любить так, как я говорю.

— Чем же сердце могло бы вредить этому сорту любви?

— Ах, сударыня, когда в такие связи замешивается сердце, то оно есть не что иное, как ревность их к настоящему, или к прошедшему, или к будущему; деспотизм, который предъявляют или терпят; горькое чувство, что к тебе охладели или ты сам охладел; однообразие, строгая супружеская верность, приложенная к веселенькой встрече, основанной на взаимном развращении. Вот что такое сердце в подобных связях!

— Но в свете встречается любовь, которая длится годами.

— Ее не существует.

— Подите, вы смеетесь. Бывает, что любят год, два года, десять лет.

— Десять лет — это слишком много. Не согласен. А что бывает в конце десяти лет? Усталость и отвращение. Чтобы избежать их, не лучше ли прибегнуть к взаимной неверности?

— Не лучше: в память того, что в продолжение десяти лет любили друг друга.

— Этого не бывает.

— Что вы, милостивый государь!

— Сударыня, если вы мне скажете, что любовники так долго выносят друг друга по привычке, из-за удобства, или желания соблюсти приличия, или по другим соображениям, иногда очень постыдным, — я соглашусь с вами. Но обыкновенно возлюбленный сто раз изменяет своей даме, она подражает ему, и оба влачат самую глупую, смешную жизнь. Я говорю о старых незаконных связях, которые так часты в вашем обществе. Любовь уже обветшала, завяла, и люди только по внешности выказывают верность. Верность можно требовать лишь в честном браке. Светские любовники до такой степени выставляют на вид свои отношения, что мало-мальски гостеприимная хозяйка никогда не пригласит одного без другого. Жалкие, неумелые люди! Лишают себя того, что, может быть, самое приятное, пикантное в любви подобного сорта, — именно тайны!

— Вы хвалите скромность? Странно. Она противоречит страшной легкости нравов, которую вы проповедуете.

— Ошибаетесь, сударыня. Я проповедую свободу легкой любви. Но никто больше меня не преклоняется, не восхищается супружеской любовью и верностью.

— Вы преклоняетесь перед нею? И это серьезно?

— Очень серьезно.

— Вы шутите?

— Нисколько. Я преклоняюсь перед верностью, потому что она настолько же почтенна, насколько трудна. Неизменно нежные и верные супруги представляются мне совершенным и логичным явлением, как логичны любовники, жаждущие перемены и новых наслаждений. Непостоянство — право вторых, как постоянство — обязанность первых. И они имеют силу для исполнения суровой обязанности, мужество для сопротивления тысяче увлечений и соблазнов. А ведь исполнение всякой обязанности — славная и доблестная вещь.

Незнакомец проговорил это вполне серьезно и искренно, и герцогиня не могла не воскликнуть:

— Как? Это вы, вы так говорите?

— Я говорю так, потому что сердце мое полно еще нежного волнения. Нынче вечером я был у одного из друзей детства и видел образчик редкой и прелестной любви между супругами.

— Где же вы открыли эти супружеские перлы?

— Не в знатном семействе; хотя там, благодаря богатству, можно бы найти тысячу способов украсить, опоэтизировать подобную любовь, где роскошная жизнь и развлечения могли бы продлить ее. Нет, сударыня, мой друг и его жена люди с очень ограниченными средствами; они торговцы, и вследствие своего занятия им приходится постоянно бывать вместе. Жена занимается хозяйством и воспитанием ребенка; она всегда мила и, что главное в супружестве, всегда желанна для мужа. Они слишком мало образованны, чтобы искать развлечения в литературе и искусствах; им приходится вести жизнь с глазу на глаз, и все же они не одни: с ними их любовь. И я говорю вам, сударыня, как она меня тронула: она так горяча, наивна, так искренно довольна собою, что не нуждается ни в каких благах.

По голосу незнакомца было слышно, что он растроган, и это делало его еще симпатичней; герцогиня также почувствовала себя взволнованной. Ее удивляло противоречие в незнакомце: то он нагло отрицал все, над всем издевался, то вдруг показал себя способным к деликатным и возвышенным чувствам. Ее размышления были прерваны совершенно неожиданно.

XIII

Читатель помнит, что незнакомец оставил дверь ложи полуоткрытой. Вдруг в коридоре поднялся шум, какая-то ссора. Герцогиня и молодой человек невольно обернулись. Две маски грубо перебранивались между собой. Среди столпившейся вокруг них публики герцогиня де Бопертюи по лентам на пелеринах заметила своего отца и баронессу де Роберсак. Вдруг она увидела, что князь де Морсен быстро выпустил руку баронессы, как бы желая принять участие в споре. Баронесса напрасно старалась удержать его, говоря вполголоса: «Ради Бога, не вмешивайтесь!» Герцогиня, зная крайнюю сдержанность своего отца, удивилась, какая причина могла побудить его изменить своим привычкам и приличию, к которому обязывали его возраст и положение. Но он тотчас же вернулся к баронессе, потерявшей его из виду лишь на несколько секунд, предложил ей руку, и они двинулись дальше по коридору вместе с толпой, потому что ссора прекратилась. Показалось ли герцогине или вследствие ее близорукости, но она заметила, что, воротившись к баронессе, князь стал вдруг меньше ростом. Она ненадолго остановилась на этой мысли, приняла прежнюю позу и взглянула на незнакомца. Он улыбнулся и сказал:

— Вероятно, сцена ревности. Маска возбуждает страсти, которые скрываются под ней.

— Но это возбуждение страстен неизвестно, конечно, в образцовом буржуазном супружестве, о котором вы только что рассказывали мне, — заметила герцогиня с иронией. — Эта достойная пара никогда не рискнет поискать счастья в маскараде.

— А между тем они едва не попали сюда. Уходя от них, я звал их вместе с собой. Мой приятель, желая доставить большое удовольствие жене, хотел непременно привезти ее на бал, но она не пожелала.

— Вот героизм, достойный римской матроны. А что, эта лавочница хороша собой? Вы мне сказали, что она лавочница?

— Да, сударыня, и это не мешает ей быть самой очаровательной, кокетливой и пикантной женщиной в мире.

— И… она умна?

— Как женщина, влюбленная в своего любовника.

— То есть глупа?

— Нет, у нее природный ум, хотя без всякого образования. Но она так мало говорит, что я редко слышал.

— И с сердцем?

— Она ходила за ребенком два месяца, забывая себя.

— Ну, знаете ли, милостивый государь, эта торговка — редкостный феномен. Ее муж — ваш друг. Вот бы вам подходящая любовница!

На губах незнакомца промелькнуло выражение наглой жестокости. Но он сдержался и улыбаясь проговорил:

— Мелкая буржуазна… еще слишком хорошая компания для меня. У меня очень вульгарный, грубый вкус; он даже ниже моего общественного положения. Но оставим это. Будь я в маске, то говорил бы с вами вполне откровенно. Но так… не осмелюсь, сударыня.

— Теперь я не удивляюсь цинизму некоторых ваших мыслей, потому что ваши вкусы влекут вас к низкому и грубому.

— Не только вкусы, но и разум.

— Как разум?

— Я не знаю, курит или нет ваш супруг?

— Что за вопрос?

— Если бы он курил, вы бы имели понятие о страсти к табаку и лучше бы поняли мое сравнение.

— Все равно… говорите!

— Ну-с, в Лондоне я часто видел некого лорда Салюсбери, я думаю, самого страстного курильщика в Европе. Он тратил на табак огромные деньги. Однажды я застал его курящим солдатский табак, тютюн, простите за выражение, герцогиня, из двухкопеечной трубочки. Я изумился. Вот ответ лорда, полный здравой философии: «Я курил лучшие гавайские и турецкие сорта. Курил шелковистые, как атлас, сигары, на вкус, как орехи, с белым, как алебастр, пеплом. Курил из великолепных трубок золотистый чудного аромата турецкий табак. Но увы! Сколько это стоило хлопот и забот, издержек; как часто я нападал на подделки и после великолепного табака приходилось курить подкрашенный, пересохший, кислый и горький, словом, отвратительный. А с виду эти сорта походили на настоящий и стоили столько же денег и хлопот. Мне надоело надувательство и чередование хорошего с отвратительным, и я остановился на самом низшем сорте. Он груб, крепок, но здоров, неподдельный и всегда одинакового достоинства. Его без труда получишь в каждой лавочке. Раз попробовав, я нашел его настолько приятным и удобным, что всякий другой кажется мне теперь безвкусным».

— Это доказывает только извращение вкуса и еще то, что ваш лорд пресытился.

— Пресытился? Да он не выпускал изо рта трубки.

— Ваше сравнение грубо, нагло, но довольно ясно. Вы осмеливаетесь утверждать, что следует искать неблагородных и легких удовольствий в развращении других и самого себя.

— Я утверждаю, сударыня, что между пороком и добродетелью нет середины; что тот, кто находит в себе мужество сохранять верность и нравственность, достоин удивления и почтения. Но я утверждаю также, что для тех, кто ищет наслаждения в пороке, все позволительно, в пределах закона. И здесь единственное нравственное требование — соблюдение тайны.

— Вы этим делаете уступку… вероятно, предрассудкам?

— Нет, наслаждению. Во-первых, при соблюдении тайны в известном обществе никто не узнает о вашей связи, и таким образом вы избежите уколов самолюбия. Потом, это дает возможность поднять на смех общество с его проницательностью. Наконец, женщина сохраняет доброе имя, что важно даже в интересах самого наслаждения: если действовать с умом, ловко и смело, то при соблюдении тайны женщина может удовлетворить все свои капризы, все фантазии; тогда ей все позволительно.

— Да, если она не уважает себя. Случается, что женщина не дорожит принципами, но запомните, милостивый государь, что сознание собственного достоинства всегда предохранит ее от низких слабостей.

Незнакомец расхохотался:

— Собственное достоинство, раз дело идет об измене, о разврате? Полноте, герцогиня, вы шутите! Когда благоразумная, скромная и прекрасная женщина имеет сознание собственного достоинства, я первый признаю его и преклоняюсь перед ним. Но если женщина заводит любовников и требует от них, чтобы они были благородного происхождения (точно дело идет о том, с кем ей сидеть в поезде короля, как говорили в старину), — то это смешно и неумело. Неуме-ло потому, что такая разборчивость ограничит выбор скучным, однообразным кругом, исключит все новое, непредвиденное; ведь все мужчины одного круга выкроены по одной мерке. Потом еще, вы, знатные дамы, ступив на путь наслаждений, делаете ошибку, не умеете пользоваться своим титулом, как пикантным контрастом! Что за снотворная скука быть маркизой с маркизом, герцогиней с герцогом! Нет, ваши бабушки времен Регентства лучше умели пользоваться молодостью и красотой. Сегодня они бывали знатными дамами в Версале или у себя в домике принимали какого-нибудь Ришелье, а назавтра — гризетками, мещанками и, — шутка ли сказать, — их любили, как любят гризеток и мещанок! При этом сколько веселых приключений и веселых воспоминаний под старость! И что за любезные дамы были ваши бабушки времен Регентства и Людовика XIV. Какая живость ума, неизменно хорошее расположение духа, сколько плутовства, анекдотов, приправленных старой галльской солью Брантома, Рабле и Лафонтена! И эти знатные дамы понимали и доказывали на деле слияние и равенство классов лучше, чем угрюмые философы того серебристо-розового века. Ваши бабушки, сударыня, сбрасывали достоинство вместе с герцогской короной, корсетом и панье; и, порезвившись на свидании в короткой юбочке, опять облекались в свое достоинство и снова занимали свой табурет на играх у королевы. И они были правы: зачем останавливаться на той или другой границе? Зачем обходить того или ту, раз они вам нравятся? Разве для любви существует религиозный и нравственный кодекс? Почему эта связь позволительна, а та нет? Разве в глазах великих эклектиков наслаждения (извините за вы-ражение) какой-нибудь маркизик или наглый развратный прелат казались менее позорящими и более подходящими, чем красивый гвардеец или здоровый юноша?

— Э, милостивый государь! Даже среди беспутства наши прабабки отдавали предпочтение достойному их.

— Конечно, какой-нибудь любовник оставался другом, или друг… становился любовником. И когда эти Клитандры и Цидализы потом встречались за веселым ужином, то сколько бывало разговоров, пикантных откровенностей при свете розовых свеч в маленьком доме! Два молодых друга, компаньоны по кутежу, не доходят до таких нескромностей в разговоре, не хохочут и не болтают за стаканом замороженного вина, как болтали Клитандры и Цидализы. После веселой пирушки они весело говорили друг другу «до свидания» и отправлялись на поиски за новыми приключениями, чтобы при новой встрече рассказать о них друг другу.

— Но знаете ли вы одну вещь, бедняжка?

— Что именно, сударыня?

— Мольер уже давно сказал и доказал, что мсье Жосс был золотых дел мастер.

— То есть, вы думаете, сударыня, что, принимая вас за знатную даму, я, бедняга-буржуа, имею коварный умысел навести вас своим разговором на мысль связаться со всякой дрянью? Разуверьтесь, герцогиня. Прежде всего я убежден в вашем хорошем вкусе; и потом, как я уже имел честь вам доложить, я поступаю на манер лорда Салюсбери: курю только тютюн.

— Пусть так. Следовательно, вы излагаете свою странную теорию вполне бескорыстно, лишь из…

— Из любви к искусству, или, если хотите, из любви к пороку.

— У всякого свой идеал. И ваш не сделается моим. Он вызывает во мне чувство отвращения, возмущает меня.

— А ваш идеал?

— Двое влюбленных одного круга, всегда нежные, верные, страстные, живущие в прелестном уединении.

— Прекрасно! Я вас понимаю. Возлюбленный увозит вас в почтовой карете, для большей тайны, с курьером впереди. Вы скрываетесь в Швейцарии или в Италии, в каком-нибудь прелестном городе; у вас превосходный повар, много прислуги, свои лошади, потому что надо все-таки жить в привычной обстановке. Вы устроились, и вот вы свободны! Ни беспокойства, ни принужденности; нет больше ревнивых свидетелей, или стеснительных, или чересчур покладистых. Вы один, независимы, и отправляетесь, обнявшись, любоваться, как из-за горы выглянет луна или на заход солнца за лесом; в другой раз ночная прогулка по озеру: молчаливые, восхищенные, прижавшись друг к другу, в то время как гребец опустил весла и дремлет, вы мечтаете о вашей любви, глядя на звезды. О, да! Конечно, это невыразимое счастье, небесные радости, — прибавил незнакомец взволнованным, умиленным голосом. (Полное прелести выражение, с каким он проговорил последние фразы, снова поразило герцогиню де Бопертюи.) — Но долго ли длятся эти радости? Где те чистые, сильные, религиозные души для того, чтобы продержаться всю жизнь, даже месяцы, годы на такой поэтической, восторженной высоте? Нет, сударыня, таких душ не существует, в особенности если они закалились, или, вернее, ослабели в так называемом обществе. Сказать вам, что будет дальше? (Тут опять в его голосе зазвучала насмешка.) Если этим влюбленным после месяца экстаза не приходит счастливая мысль сесть в разные почтовые кареты, чтобы, по крайней мере, увезти хорошие воспоминания, то они начинают смертельно скучать, несмотря на луну, солнце, горы, озера и леса… Каждый из самолюбия боится признаться в этом, и тогда наступает раздражение, взаимные упреки, обвинения, и, пожалуй, споры и ссоры помогают, хотя немного, скоротать время. Выведенный из терпения, возлюбленный ухаживает за горничной своей дамы, если она недурна собой, или за хорошенькой крестьянкой; и вот в один прекрасный день возлюбленные расстаются заклятыми врагами. Тогда женщина ищет и находит менее поэтическую и менее уединенную любовь. Вы — женщина из общества и знаете его хорошо. Согласитесь, что сотни идиллий кончаются таким образом.

— Согласна; но есть исключения.

— Которые подтверждают правило.

— Но мы говорим об идеале. Его нельзя искать в общем правиле. Говорю вам, что среди моих знакомых знаю одну пару, которая уже двадцать лет живет счастливо и уединенно.

— И эти любовники состарились вместе, да еще в уединении! О, несчастные! Жить с глазу на глаз и наблюдать друг у друга появление морщин, седины; присутствовать при медленном разрушении молодости, свежести, красоты и говорить себе с ужасом, почти с раскаянием: «И я любил все это!» Нет, надо ненавидеть себя, чтобы вызывать друг у друга ужасное, беспрестанное сравнение настоящего с прошлым! Нет, нет! Каждому возрасту — свои удовольствия, как временам года — свои цветы. Какова бы ни была любовь, но она цветок молодости. В свое время она блестит волшебным блеском, благоухает. Но если ее время прошло, а вы хотите ее сохранить, то сохраните, как цветок в гербарии: цвет поблекнет, запах улетучится, и останутся завядшие лепестки, засохшие листья, и понадобится этикетка, чтобы узнать, что эта пожелтевшая сморщенная вещь когда-то называлась любовью. Нет, нет! Все вы, не имеющие сил для исполнения великих обязанностей, для строгой добродетельной жизни, будьте расточительны, тратьте, рассыпайте по своей дороге сокровища молодости: старость наступает так рано! Каждый потерянный день, час — невозвратны. Пусть же ваша бесплодная для добра жизнь не будет, по крайней мере, бесплодна для наслаждений! Подражайте вашим прабабушкам, почаще снимайте парадный придворный костюм и, одетые проще, летите на легких крыльях непостоянства, каприза! Вы придете в восторг от нового, непредвиденного, пикантного и разнообразного в той стране, где вам мешает побывать ложно понятое достоинство.

— Боже мой, я удивляюсь, как часто умные люди (потому что, в конце концов, я должна признать, что вы не глупы) увлекаются страстью к парадоксам до того, что противоречат сами себе.

— В чем же противоречие?

— Вы только что находили печальным, ужасным, если люди, долго и верно любившие друг друга, стареют вместе.

— Я считаю таких исключением и нахожу очень несчастными.

— А немного раньше вы не находили достаточно слов, чтобы нахвалиться счастьем вашего друга и его жены. Но, по всей вероятности, и эти голубки обречены превратиться со временем в старых голубей.

— Но я вам говорил о них, как о людях, верных своим обязанностям и любви, а мы с вами говорим о тех, кто ищет удовольствия в порочных связях. Сравнение здесь невозможно, так как…

Незнакомец не мог докончить, потому что у двери ложи раздался звонкий веселый окрик:

— Эй, Анатоль… эй!

XIV

Услыхав бесцеремонный, громкий окрик, герцогиня и незнакомец (лучше сказать, Анатоль Дюкормье) быстро обернулись и увидали у двери ложи долговязого почтаря и очаровательного маленького лодочника. Румяна, множество мушек и напудренные парики с буклями так изменили лица ряженых, что вначале Анатоль Дюкормье не мог узнать, кто это, и с удивлением смотрел, не произнося ни слова. Герцогиня встала и шепнула ему:

— Я буду здесь в субботу… в полночь у двери этой ложи; на домино оранжевая лента.

И герцогиня вышла; Анатоль, наконец, признал лодочника и почтаря.

— Жозеф, это ты?

— Ну, наконец-то! — ответил веселый торговец. — А что? Знатно я заинтересовал тебя?

— А меня узнаете, мсье Анатоль? — спросила Мария, выставляя свое хорошенькое личико.

— Узнаю, сударыня. Но, право, я был так далек от мысли встретить вас нынче здесь.

— Не моя вина. По многим причинам я ни за что не хотела ехать сюда. Но Жозеф точно взбесился, и я должна была уступить. Он все приставал: «Поедем да поедем на маскарад; ты никогда не видала, что это такое; мы повеселимся. Давай увидим Анатоля, заинтригуем его. Ну, если самой не хочется, то сделай мне удовольствие». Вы понимаете, мсье Анатоль, говоря так, этот негодный Жозеф был уверен, что настоит на своем. И вот мы здесь.

— Мы отправились к нашей соседке мадам Сюбле, она дает напрокат костюмы, — подхватил Жозеф. — Как нарочно, у нее оказался заказной костюм лодочника, который у нее не взяли. Ну, посмотри, пожалуйста, ведь правда, он точно сделан на Марию! Посмотри, как он идет ей! Ну разве она не мила в нем до того, что хочется съесть ее.

— Замолчи, Жозеф! Какой ты глупый! — заметила Мария, бросая на мужа укоризненный взгляд.

Действительно, Мария была необыкновенно мила в светло-зеленом бархатном костюме с серебряными пуговками, обрисовывавшем ее фигуру нимфы. Шелковый оранжевый пояс с длинными концами стягивал талию; широкие шаровары до колен позволяли видеть прелестнейшие ножки, обутые в розовые шелковые чулки с зелеными стрелками и в лакиро-ванные башмачки, застегнутые широкими серебряными пряжками. Румяна, мушки и пудра придавали необыкновенный блеск черным бархатистым глазам Марии, а само по себе пикантное, оживленное личико приобретало от них еще более вызывающее, плутовское и милое выражение. Анатоль Дюкормье, не желая увеличивать наивного смущения молодой женщины, украдкой окинул одним взглядом ее соблазнительный образ и вместо ответа на вопрос Жозефа, мила ли Мария, он весело сказал своему другу:

— А знаешь ли, Жозеф, и тебе костюм идет как нельзя лучше.

— Не правда ли, мсье Анатоль? — сказала г-жа Фово, обрадованная, что такой оборот разговора избавляет ее от внимательного взгляда постороннего мужчины, к чему приглашал Анатоля ее муж. — Не правда ли, что Жозеф ужасно мил в голубой куртке, белых панталонах и высоких сапогах?

— Если бы при дилижансах было побольше таких почтарей, — заметил весело Дюкормье, — то, наверно бы, число пассажиров очень увеличилось.

— Ха, ха, ха! Ваша правда; этот мерзкий Жозеф, наверное, вываливал бы их на каждом шагу, чтобы доставить себе удовольствие поднимать их!

— Я бы их вываливал оттого, что думал только бы о тебе, моя милочка, и не обращал бы внимания на дорогу.

— Мсье Анатоль, запретите Жозефу объясняться мне в любви, иначе я брошусь при всех ему на шею; для него же хуже, — сказала Мария, польщенная комплиментом мужа.

— Что прикажете делать, сударыня? Тут не Жозеф виноват, а вы.

— А, хорошо! Вы меня покидаете! Вы принимаете его сторону! Ну, тогда я пасую и сейчас же бросаюсь ему на шею, — сказала Мария, едва удерживаясь от хохота, и потом обратилась к мужу: — Смотри, Жозеф, оно опять шляется за нами.

— Кто, Мария?

— Ты прекрасно знаешь, кто: вон это домино…

— Какое домино? — спросил Дюкормье.

Г-жа Фово с преувеличенно таинственным видом и, смеясь, отвечала:

— Наверно, это какая-нибудь женщина преследует плута Жозефа. Честное слово, она глаз с него не сводит! Она хочет сделать мне неприятность. Вот я тебе дам засматриваться на почтарей, постой у меня! Берегись, не то перекосишь глаза!

И тут Мария залилась веселым хохотом и прибавила:

— Их было два домино, одно высокого роста и вот это. Мы встретили их на лестнице; домино поменьше, женщина, увидя нас, рванулась, пораженная, конечно, нарядом Жозефа, и теперь ходит за ним следом. Какая нахалка! Не правда ли, мсье Анатоль?

— Я думаю наоборот: это мужчина, который находит Марию чертовски хорошенькой и ходит, несчастный, за нею следом. Смотри, Анатоль, вот он там облокотился на рампу и смотрит в нашу сторону. Ах, разбойник! Он строит глазки! — сказал весело Жозеф Фово.

Дюкормье повернулся, куда указал Жозеф, и, действительно, увидел черное домино, по росту невысокое для мужчины, но высокое для женщины. Домино заметило, что за ним наблюдают, и отошло в сторону.

— Ну, что вы скажете? — спросила Мария. — Не правда ли, это женщина?

— Не правда ли, это мужчина? — сказал Жозеф. — Хотите на пари, что я спрошу у этого распутника, кто он?

— Жозеф! — вскричала беспокойным голосом молодая женщина, заволновавшись. — Не вздумай затеять ссоры! Мсье Анатоль, умоляю вас, удержите его! Ведь он сумасброд!

— Успокойтесь, сударыня; Жозеф не захочет напугать вас. Да к тому же, смотрите, наше домино уходит.

Действительно, подозрительная личность поспешила удалиться, как только завидела приближающихся двух домино с бантами из красных и белых лент. Домино поменьше ростом (несомненно, женщина) говорило с большим воодушевлением, делая живые и быстрые жесты, но его партнер казался немым и совершенно бесстрастным; эта бесстрастность, очевидно, приводила женщину в отчаяние, потому что трое друзей слышали, как она говорила, проходя мимо:

— Ни слова! Ни ответа! Непонятно! Что за молчание? Вы поддержали пари?

Жозеф Фово заметил со смехом:

— Вот уж этот господин, наверно, не скажет глупости.

— А я, — сказала Мария, — помешаю тебе сделать глупость.

И она прибавила вполне серьезно:

— Твоя угроза, сама не знаю почему, беспокоит меня. Ты должен быть доволен: мы побывали на костюмированном балу, встретили мсье Анатоля; теперь уже поздно, а эавтра надо быть пораньше в магазине, — поэтому едем домой!

— Как, уже? Разве ты не хочешь протанцевать хоть одну кадриль с Анатолем?

— Мсье Анатоль извинит меня; поедем, милый Жозеф.

— Уверен, что ты из-за меня хочешь уехать, потому что воображаешь, будто бал занимает мепя.

— А я уверена, что ты из-за меня хочешь остаться, воображая, будто бал занимает меня.

— Я же уверен, — сказал Дюкормье, — что вы оба правы.

— Дело в том, — сказал Фово, — что достаточно и одного часа, чтоб насмотреться на это: все одно и то же.

— Ну, скорей, скорей идем! Вы сойдете с нами вниз, мсье Анатоль? Или, быть может, также уедете?

— Как бы не так, — заметил, посмеиваясь, Жозеф, — ему надо еще поймать хорошенькое домино, которое убежало, когда мы позвали Анатоля. О-го! Домино-то высшего сорта, Мария! У него платок обшит валансьенским кружевом, стоящим, по меньшей мере, 600–800 франков по своей цене. Я знаю в нем толк, сам торговал им. Такое домино стоит отыскать. Наверно, знатная барыня. Поди ж ты, какой плут, Анатоль!

— Правда, правда, — сказала наивно Мария. — Раньше-то я не подумала, что мы вам, мсье Анатоль, помешали. Экая досада! Но тут виноват Жозеф; он вздумал интриговать вас, и хорошенькое домино убежало.

— Нисколько не помешали. Я ей сказал все, что было нужно, и вот доказательство: беру пример с вас и уезжаю.

— В таком случае предложи Марии руку, и марш вперед!

— Подумал ли ты? — отвечала молодая женщина, повиснув на руке своего почтаря. — Мсье Анатоль в партикулярном платье, а я в костюме: смешно идти под руку; будь у него наклеенный нос, тогда еще куда ни шло.

— И я, сударыня, возбудил бы во многих зависть, — сказал весело Анатоль.

— Ну, пусть же Пьерретты и другие завидуют мне, что я у них отняла кавалера! — сказала Мария, еще крепче опираясь на руку мужа.

И трое друзей вышли из коридора бельэтажа и стали спускаться по лестнице.

XV

В коридоре бенуара, к которому прилегало фойе, толпа прогуливающихся была так велика, что Дюкормье, Мария и Жозеф должны были идти очень медленно и даже останавливаться.

В это время, наполовину скрытые в амбразуре двери, два домино обменивались следующими словами:

— Луазо… вот она… она уходит.

— Что ж с этим делать, сударь? Дурень-муж не оставляет ее ни на минуту; подойти невозможно.

— Я стал в тысячу раз влюбленнее, как увидал ее в этом проклятом костюме. Как сложена! Талия-то какова! А ножка! А кокетливая мордочка! А глаза! Ох, уж эти глаза! Кажется, мертвого воскресят!

— Осторожнее, сударь. Идет баронесса с моей высокой племянницей, вашим двойником. Обман удался вполне. Высокий рост, красная с белым ленточка на домино, черные панталоны, лакированные ботинки и несколько капель ваших духов дополнили иллюзию. Но я ежеминутно дрожу, что обман откроется и баронесса выйдет из терпения от вашего необъяснимого молчания.

— Не бойся, я ловко его подстроил: как только мы вошли в театр, я начал отвечать баронессе односложно, сухим и сердитым тоном, и наконец, совсем перестал отвечать. Я уже минут десять не произносил ни слова, как тут произошла ссора, и благодаря суматохе я мог…

Говоря со своим почтенным слугой, князь де Морсен не упускал из виду г-жу Фово и, не кончив фразы, вскричал:

— Я не вижу ее! Она исчезла!

— В таком случае, сударь… постарайтесь заменить мою племянницу; г-жу Фово мы найдем после. И то хорошо, что мы ее встретили случайно здесь, в ту минуту, когда отправлялись к ней, думая, что она одна дома. Теперь у меня больше надежд на строгую добродетель, раз она в костюме лодочника является повертеться на маскараде.

— Ах, Луазо! Я с ума сойду! Ее личико, костюм, соблазнительное сложение не выходят из головы. И на кой черт увидал я это создание!

— Еще раз напомню, сударь, надо предложить руку баронессе; приготовьтесь надеть ленту на пелерину, как только выдастся удобная минута.

— Но как мы это уладим?

— Легче, чем в первый раз. Племянницу я предупредил. Пожалуйте, сударь, пользуйтесь моментом.

Князь взял под руку своего слугу и, прячась за него, прошел мимо г-жи де Роберсак и ее молчаливого кавалера. Вдруг Луазо, изменив голос, крикнул:

— Боже праведный! Ах, Боже мой!

Услыша как раз за собой внезапный крик, г-жа де Роберсак отскочила в сторону, бросила руку своего спутника и обернулась вместе с другими, чтобы узнать причину восклицания. Двойник князя ловко воспользовался невниманием баронессы и мгновенно стал сзади князя. Когда баронесса, еще взволнованная, машинально протянула руку, чтобы опереться на своего кавалера, князь уже был рядом с ней, и подмена совершилась благополучно. Хитрый Фронтен Луазо сейчас же испарился, а присутствующие приняли его крик за одну из веселых проделок дурного тона, которые довольно часты в этом увеселительном месте.

— Успокойтесь, Олимпия, — сказал вполголоса князь г-же де Роберсак. — Вы вся дрожите; это не более, как глупая шутка.

— Только ее и не хватало, чтобы к вам вернулся дар слова и чтобы вы прервали, наконец, упорное, непонятное молчание, которое храните уже полчаса, из-за какой-то причуды.

— Потому что я жестоко оскорблен, Олимпия, упорными ревнивыми подозрениями и предпочитал лучше молчать, чем невольно наговорить вам неприятных вещей. Но, в конце концов, вы должны были признаться в неосновательности недоверия ко мне, потому что я имел счастье пробыть с вами весь вечер.

— Быть может, независимо от вас, а то бы вы поступили иначе. Без сомнения, вы молчали с досады…

— Тише, ради Бога! Вот моя дочь, — сказал князь, узнав герцогиню де Бопертюи по лентам, которые она опять надела после разговора с Дюкормье.

— Ну как, моя милая? Не пора ли уезжать? Если вы согласны, то и баронесса того же мнения.

— В таком случае едем, потому что у меня страшно болит голова, — отвечала герцогиня, беря под руку г-жу де Роберсак.

Они спустились вниз по большой лестнице и вместе со многими другими стали в подъезде в ожидании кареты. Здесь князь де Морсен увидал опять Марию Фово. Она стояла рядом с Анатолем Дюкормье, в то время как Жозеф ходил за платьем. У двери бюро полицейского комиссара, куда час тому назад внесли умирающую, стояла многочисленная группа и все еще слышались разговоры на ее счет.

— Что же с несчастной дамой?

— Говорят, театральный доктор застал ее мертвой.

— Не может быть, потому что он сейчас вышел от нее, говоря, что идет в аптеку заказать лекарство и скоро вернется.

— Ну, очевидно, она не умерла!

— Черт возьми! Какое умерла, когда минуту назад кто-то видел, как она поднялась по лестнице.

— Уж это слишком! Контролер говорит, что она была еще без сознания, когда доктор ушел.

Анатоль Дюкормье и Мария Фово подвинулись поближе к этой группе, чтобы лучше слышать.

— Боже мой, мсье Анатоль, что случилось? Кто эта несчастная?

— Я столько же знаю, как и вы, сударыня. Но если желаете, мы узнаем подробности у контролера.

Анатоль подошел к окошечку контроля и обратился к одному из чиновников:

— Будьте любезны, сударь, скажите, что случилось?

— С несчастной дамой в домино два часа назад сделался нервный припадок, как говорят одни; другие говорят, что у нее эпилепсия. Тогда побежали разбудить доктора Бонакэ: он — театральный врач.

Мария прошла вслед за Анатолем и все слышала.

— Постойте, — сказала она, — Бонакэ — друг Жозефа и ваш также, мсье Анатоль.

— Скоро ли вернется доктор? — спросил Анатоль у контролера. — Я не видался с ним несколько лет и хотел бы воспользоваться этим случаем, чтобы поскорей пожать ему руку.

— Он не может долго задержаться, потому что аптека рядом.

В это время вернулся Жозеф с платьем.

— Насилу добыл наши вещи, — сказал он, — публики без конца. Вот твоя шубка, Мари. Постой-ка, я сам одену тебя, на дворе чертовский холод.

Жозеф застегнул шубу жене и поднял капюшон, чтобы на нее «не подуло ветром», как он выразился; Мари жаловалась, что ее хотят задушить. Вдруг какая-то молодая девушка в тальме и в черной бархатной шляпке под вуалью, скрывавшей наполовину ее бледное взволнованное лицо, быстро вошла в подъезд, подошла к контролеру и задыхаясь спросила:

— Я от доктора Бонакэ. У него на дому мне сказали, что он здесь. Умоляю вас, где мне его найти? Дело касается спасения моей матери: ей очень плохо.

Слова и волнение молодой девушки так резко противоречили веселому шуму и оживлению маскарадной публики, что контролер, Мария с мужем и Дюкормье почувствовали себя неприятно. Контролер отвечал:

— К сожалению, доктора Бонакэ нет здесь, сударыня.

— О, какое несчастье! — вскричала девушка, поднося платок к губам, чтобы заглушить рыдания.

— Успокойтесь, сударыня. Доктор, быть может, скоро вернется. Если желаете подождать…

— Ждать его? А мама? Ах, Боже мой, что делать? Как тут быть?

— Бедняжечка! — сказала Мария. — Так уж ведется на свете, что в то время, как одни веселятся, другие надрываются от слез.

— Правда, моя милая Мари. Плохо закончился наш вечер; это печально, — отвечал Жозеф.

Анатоль, тронутый горем молодой девушки, обратился к ней несколько нерешительно:

— Я не имею чести быть известным вам, сударыня, но доктор Бонакэ — мой лучший друг, и если вы желаете, я подожду его здесь, передам ему о вашей тревоге и беру на себя смелость пообещать от его имени, что он сейчас же приедет по адресу, если вы пожелаете дать его мне.

— О, милостивый государь, благодарю вас, благодарю, — отвечала молодая девушка с признательностью. — Принимаю ваше предложение, потому что оставила маму в опасном со-стоянии и одну со служанкой. Но я поехала за доктором сама, чтобы обязательно привезти его. Будьте добры, скажите ему, чтобы он поспешил к г-же Дюваль.

— К г-же Дюваль? В Марэ? — спросил Анатоль с удивлением.

— Да. Но почему вы знаете? — отвечала девушка с неменьшим удивлением.

— Нынче утром, сударыня, я отнес вашей матушке книги, которые поручила мне передать из Англии м-ль Эмма Левассер.

— В самом деле, мы получили книги и вашу карточку. Благословляю случайность, что я встретила вас здесь. Я могу ехать домой с уверенностью, что доктор скоро приедет. Попросите его не терять ни минуты, потому что маму схватило разом, и я очень тревожусь за нее.

В то время как м-ль Дюваль говорила с Анатолем Дюкормье, к нему подошла герцогиня де Бопертюи (она не теряла его из виду) и шепнула:

— В субботу, не забудьте.

Таким образом, в эту минуту Анатоль оказался окруженным тремя женщинами: сзади шептала ему на ухо Диана де Бопертюи, перед ним Клеманс Дюваль благодарила за любезное предложение и слева стояла Мария Фово, опираясь на руку Жозефа. И в эту же минуту где-то близко, как будто из-за соседней колонны, послышался пронзительный свистящий шепот, и только до слуха Анатоля и окружавших его трех женщин долетели следующие слова:

— Нынче 21 февраля! Вот вы все втроем… собрались вместе еще один раз! Помните ворожею с улицы Сент-Авуа!

Пораженные женщины сперва онемели от удивления; в следующую минуту они старались разглядеть черты друг друга. Но тут ливрейный лакей подошел к де Морсену и доложил:

— Князь, карета подана.

— Пойдемте, моя милая, — сказал князь, беря за руку дочь.

Жозеф видел, как герцогиня что-то шепнула на ухо Анатолю. Когда она ушла, он сказал жене:

— И разбитной же малый этот Анатоль! Его домино с валансьенами на платке, оказывается, княгиня, ни больше, пи меньше. Слуга сказал: «Князь, карета подана».

Но Мария стала задумчива и ничего не ответила.

Вдруг в толпе, у двери комиссара, послышались голоса: «Вот и доктор Бонакэ!» Клеманс Дюваль подбежала к нему со словами:

— Ах, доктор, маме совсем плохо! Едем, едем!

— Болезнь воротилась, мое бедное дитя?

— Да, доктор, да, внезапное нездоровье нынче вечером. Ах, едем же, едем!

— Через минуту я к вашим услугам, потому что у меня здесь еще больная.

— Нет, доктор, — сказал кто-то из служащих при театре, выходя из конторы комиссара, — во время вашего отсутствия эта дама совсем пришла в себя. Вероятно, она вышла в другую дверь.

— Ну, значит, мне нечего о ней беспокоиться. Едем к вашей матушке, — сказал Бонакэ, подавая руку Клеманс Дюваль.

Но, увидя подходящего к нему Дюкормье вместе с Жозефом и его женой, доктор радостно вскричал:

— Ты? Ты здесь, Анатоль? Я думал, что ты в Лондоне!

— Позавчера приехал, милый Жером. Что же ты ничего не говоришь Жозефу?

— Да разве это ты, Жозеф? В этом костюме? А кто же в шубке? Конечно, твоя милая жена?

— Да, доктор, она самая, — отвечала Мария, — и раз уж встретила вас, то должна сказать, что вы нас совсем забыли. Нехорошо с вашей стороны!

Но доктор не ответил на любезный упрек, зная, как беспокоится Клеманс. Поэтому он опять подал ей руку и сказал:

— Извините. Пожалуйста, извините. Это старые друзья.

Удаляясь с Клеманс, он обернулся и сказал:

— Анатоль, приходи завтра пораньше… Мадам Фово, я скоро явлюсь с извинениями, и мы помиримся. До скорого свидания, Жозеф.

— До свидания, Анатоль, — сказал Жозеф, протягивая руку Дюкормье.

Тот дружески пожал ее.

— И, пожалуйста, не поступайте, как Бонакэ: не забывайте нас, — прибавила Мария.

— Нет, нет, сударыня. Еще не один вечерок мы проведем вместе с Жозефом.

Когда супруги Фово вышли садиться на извозчика, Жозеф с беспокойством спросил жену:

— Но что с тобой, Мари? Ты вдруг стала такая грустная?

— Сейчас расскажу тебе…

Почтарь и лодочник сели в извозчичью карету и приехали домой в менее веселом настроении, чем при отъезде в Оперу.

XVI

Доктор Бонакэ занимал довольно большую квартиру во втором этаже, на набережной de l'Ecole. Окна его кабинета выходили на балкон. Доктор, хороший ботаник, любил цветы как ученый и как садовник; поэтому на балконе, обнесенном решеткой для вьющихся растений, стояли ящики для цветов, и доктор мог, начиная с весны, отдаваться любимому занятию и из окон своего кабинета видеть только цветущую зелень.

Но в эпоху нашего рассказа, т. е. в последних числах февраля, балконный трельяж был без листьев, и только в ящиках виднелись цветы, переносящие холод: кактусы, подснежники и зимние сорта гелиотропов.

Читатель не забыл, что накануне, уходя из Оперы, доктор Бонакэ пригласил к себе Анатоля на следующее утро. Ученый врач поднялся на заре. При бледном свете начинающегося февральского утра он уже сидел за письменным столом с лампой и писал, читал и делал заметки. Чугунка нагревала большую комнату, меблированную чрезвычайно просто; ее стены исчезали за полками с книгами. Доктору Бонакэ было около тридцати лет. Его пекрасивое, но умное, энергичное лицо напоминало бюсты некоторых философов древности, не отличающиеся красотой, но представляющие иногда замечательные типы. Широкий, прекрасный и начинающий лысеть лоб, нависший над глубоко сидящими глазами; резко очерченный заостренный нос; четырехугольный костистый выдающийся подбородок — таковы черты, придававшие его лицу выражение необыкновенной стойкости. Это выражение умерялось мягким, кротким взглядом и тонкой улыбкой, полной ума и добродушия. Одним словом, лицо док-тора, нарисованное художником, производило бы почти отталкивающее впечатление, и, наоборот, мужественный строгий резец скульптора придал бы ему печать мощной оригинальности. Это артистическое сравнение тем более уместно, так как один знаменитый скульптор, спасенный доктором Бонакэ, сделал из мрамора его бюст. Смело высеченный рукою гения, он, при поразительном сходстве, отличался грандиозностью, достойной античных статуй. При взгляде на бюст становилось понятным, почему доктор Бонакэ, такой невзрачный в черном сюртуке и высоком галстуке, был неузнаваемым в темном халате, ложившимся широкими складками и открывавшим шею и гордую посадку головы.

И каждый способный к симпатии человек почувствовал бы ее к доктору, увидя его в этой одежде, сидящим, как в это утро, за столом, опершись подбородком на руку, с поднятыми вверх глазами, с ясным лицом.

Старая служанка доложила о г-не Дюкормье.

— Просите скорей, скорей! — сказал доктор, спеша навстречу своему другу.

Служанка вышла. Анатоль и Жером остались одни.

— Как приятно обнять друга после долгой разлуки! — сказал доктор, улыбаясь и оглядывая Анатоля. — Вчера я мельком видел тебя, но, знаешь ли, ты неузнаваем.

— Как так, мой милый Жером?

— Когда ты уезжал из Парижа, у тебя были скромные манеры школьника, получившего первую награду, а вчера я увидал изящного молодого человека, настоящего денди, льва, как они называют. Честное слово, ты имел вид знатного барина, и я почувствовал гордость, что у меня такой красивый и хороший друг.

— Да, да, Жером, большое счастье свидеться вновь! Но кстати, что же с матерью этой бедной м-ль Дюваль?

— Ты знаком с ней?

— В Лондоне одна подруга м-ль Дюваль поручила мне передать ей книги. Но я увидал ее в первый раз вчера в Опере, когда она приехала за тобой.

— Бедная г-жа Дюваль еще очень плоха. Возврат болезни удивляет и беспокоит меня, хотя нельзя отчаиваться. Но что за ангел ее дочь! Избави Бог, если она потеряет мать: она умрет с горя. Однако не будем говорить о грустных вещах, чтобы не омрачать нашего свидания. Наконец-то я вижу тебя после четырехлетней разлуки и десятимесячного молчания, мой забывчивый друг!

— Можешь ли ты думать, что я забыл тебя? Причина моего молчания…

— Я догадываюсь и извиняю… Ты секретарь, ты постоянно должен писать письма, и отсюда твое отвращение к переписке. Итак, прощаю тебя, тем более что и я сам не безупречен; я написал только два раза, думая, что ты путешествуешь по Англии с твоим посланником. Из месяца в месяц я ждал твоего письма, чтобы знать, куда же адресовать свое. Мне надо было сообщить тебе о счастливой новости. Вот и Жозефу хотел тоже сообщить.

— О счастливой новости?

— Я женился третьего дня.

— И даже не зная, на ком, могу тебя поздравить, мой друг, со счастьем, потому что знаю твой взгляд на брак. Мне нет необходимости спрашивать: по взаимной ли склонности?

— Конечно, и она началась почти три года назад.

— Видишь, какой скрытный! В письмах ни слова о своей любви.

— Милый друг, секрет принадлежал не одному мне.

— Ты прав. Но скажи: кто же она, девушка или вдова? По твоим идеям, ты должен был жениться на вдове.

— Да, она вдова и почти одних со мной лет. Ты, конечно, знаешь ее фамилию: она родственница твоему посланнику.

— Твоя жена! Родственница графа де Морваля?

— Да.

— Твоя жена!

— Ну да. Тебя это удивляет?

— По правде говоря, это меня очень удивляет.

— Странно, — сказал доктор с добродушной улыбкой, — а меня это нисколько не удивляет.

— Как фамилия твоей жены?

— Ее фамилия была де Бленвиль.

— Вдова маркиза де Бленвиль, генерал-лейтенанта?

— Она самая.

— Как? И маркиза де Бленвиль вышла за тебя замуж?

— Да, или, лучше сказать, я женился на пей, что, впрочем, решительно все равно.

— Маркиза де Бленвиль! — повторил Анатоль с изумлением, — может ли это быть!.. Для тебя-то какова партия! Это неслыханно, невероятно!

— Вот что, мой бедный Анатоль, — сказал весело доктор, — уж не заразился ли как-нибудь твой светлый ум в аристократической атмосфере Англии? Я не понимаю, чего ты изумляешься?

— Как хочешь, Жером, но подобный брак так непривычен для общества, к которому принадлежала твоя жена…

— Это случилось оттого, быть может, что моя жена чужда привычек и нравов общества, где она жила.

— Но ее считали очень богатой. Я сто раз слыхал о ней у моего посланника.

— Да, ее муж был очень богат, и так как она не имела детей…

— Она наследовала все его состояние, и теперь ты миллионер! Точно в сказке!

— Да, что касается богатства, то тут одна фантазия и ничего больше, мой друг. Действительно, г-жа де Бленвиль имела право на наследство после мужа, по надо ли говорить, что ее первой обязанностью, и для себя и для меня, было отказаться от огромных имений маркиза де Бленвиля.

— Но в таком случае у нее самой большое состояние?

— Только приданое; кажется, восемь — десять тысяч франков. Хотя она из очень знатного дома, но, как видишь, со скромным состоянием. Однако доход с приданого вместе с моей практикой, дающей в год от 8 до 10 тысяч франков (я беру только с богатых), позволит нам жить прилично.

— Неужели твоя жена согласилась, чтобы ты оставался врачом?

Доктор Бонакэ в продолжение нескольких минут смотрел на друга с возрастающим удивлением, почти с беспокойством, но все-таки ответил на вопрос:

— Право, мой друг, ты задаешь вопросы такие же странные, как твое удивление. Я не узнаю тебя. Я убежден, что до нашей разлуки все сказанное мною показалось бы тебе простым и попятным. Как? Предположить, что моей жене могла прийти мысль потребовать, чтобы я оставил любимое занятие, которое делает мне честь и дает средства к жизни?

— Я понимаю, Жером, что мое удивление, мои вопросы должны поражать тебя. Но это происходит оттого, что я живу среди странных людей и хотя далеко не разделяю их глупых предрассудков (при этом Дюкормье горько улыбнулся), но часто невольно смотрю на вещи с их точки зрения.

— Вот почему у тебя вид знатного барина! — сказал, смеясь, Бонакэ, успокоенный объяснением друга. — Отлично понимаю, как действует привычка к известному обществу. Это все равно, как парижанин, попавший к гасконцам или провансальцам, наконец принимает их акцент. И у тебя прорывается временами аристократический акцент. Но не правда ли, ты ведь, в сущности, по-прежнему говоришь языком доброго, благородного сердца?

— Можно ли сомневаться, Жером? Но я сгораю от нетерпения узнать…

— Историю моей женитьбы? Самая простая и менее всего романтическая история, мой друг. Она в двух словах: я был врачом при благотворительном обществе моего округа и среди других больных лечил одну семью ремесленника, жившую в ужасной нужде. Здесь я и встретил в первый раз г-жу де Бленвиль; она только что овдовела тогда.

— Зачем же она бывала у этих несчастных?

— Как дама-патронесса; она очень усердно занималась своим делом. Семья состояла из шестнадцатилетней дочери и трех малюток; все они ютились на чердаке и спали на одной постели. Мать и старшая дочь были больны тифом; остальные дети, пока избежав заразы, дрожали на соломе в углу мансарды. Г-жа де Бленвиль сама каждый день по нескольку часов ухаживала за больными так нежно и с таким мужественным самоотвержением, что я почувствовал к ней симпа-тию, восхищение. Она дорого поплатилась за свою доброту. Через несколько дней она заразилась тифом и раз при мне упала в обморок. Когда она пришла в себя, я отвез ее домой. Она захотела, чтобы я лечил ее. Болезнь шла ужасно. Я проводил целые ночи возле нее, переходя от отчаяния к надежде; я не больше бы тревожился за мать или за сестру. Наконец мне удалось спасти г-жу Бленвиль. Она медленно поправлялась. Требовалось много заботы и даже путешествие, чтобы восстановить силы. Я поехал с ней. Видя г-жу де Бленвиль так близко в продолжение многих месяцев, я мог оценить ее благородное сердце, редкий основательный ум, глубокую и разностороннюю образованность, сильный п возвышенный характер. Она имела простые вкусы и любила уединенную жизнь, потому что не была создана для общества, в котором ей приходилось жить по рождению и замужеству. Она занималась искусством и наукой и находила удовольствие в хорошей, горячей благотворительности. Я привык видеть г-жу де Бленвиль ежедневно; мы указывали друг другу на семьи, где имелась надобность в нас. Это еще больше сблизило нас, и мы почувствовали взаимную искреннюю привязанность. Моя профессия с нравственной и философской стороны казалась ей самой благородной, и г-жа де Бленвиль не считала себя униженной, предложив мне соединить нашу судьбу, как я, принимая ее предложение, не считал, что возвышаюсь через это. И мы поженились. Моей жене двадцать семь лет, мне тридцать. Нами руководило не слепое увлечение, а глубокая, спокойная привязанность, испытанная в продолжение трех лет при ежедневных отношениях. Поэтому в будущем мы застрахованы от разочарования. У нас общие вкусы, одинаковые принципы; мы сходимся в любви к науке; наконец, у нас независимое положение. Как видишь, Анатоль, наш брак имеет все шансы на продолжительное счастье.

Анатоль Дюкормье внимательно слушал своего друга, но простая, прямая и, по выражению доктора, такая неромантическая любовь более удивляла его, чем трогала. Этот нелепый союз доктора и маркизы был вызван мещанскими обстоятельствами, и Анатоль чувствовал смущение. Но тем не менее он сказал, дружески пожимая руку Бонакэ:

— Предчувствия не обманули меня, когда я поздравлял тебя с женитьбой, не зная еще обстоятельств. Теперь же, зная характер твоей жены, я больше не удивляюсь тому, что меня поразило вначале. Да, это редкий характер. Поверь, что в обществе, где она жила, на сто, на тысячу женщин такого происхождения, как она, нет ни одной…

— Способной выйти за доктора, не правда ли?

— Нет, мой друг, — возразил Анатоль с выражением сдержанной ненависти. — Ах, сколько среди этой аристократии спеси, высокомерия, наглых или нелепых предрассудков! Эти господа точно живут еще в феодальные времена; они так же, как в былое время, безжалостны в своем глупом различии породы и классов. Поверь мне, твоя женитьба покажется им чудовищной, как будто мы еще живем во времена благородных и мужиков.

— Мой милый Анатоль, — отвечал доктор с добродушной улыбкой, — ты слишком строг, ты даже несправедлив.

— К этим людям?

— К этим людям.

— Послушай, Жером, не происходит ли твоя снисходительность оттого, что через женитьбу ты сам теперь принадлежишь почти к аристократии?

— Что ты! Я? Со своими принципами? Ты шутишь. Нет, надменное дворянство, сохранившее, как ты говоришь, несмотря на века и события, в неприкосновенности свои традиции, кажется мне исторической редкостью во вкусе Шамбора или Шенонсо.

— Как? Неужели тебя не возмущают его родовая гордость, подавляющее презрение к нам, бедным и незначительным людям?

— Нисколько. Что мне до того! Пускай себе башни старого замка возвышаются над долиной, лишь бы они не заслонили от света и солнца мой домишко и садик. Нет, прошло время гордых баронов; теперь люди делятся только на два класса: честных и мошенников, умных и дураков. Предоставим аристократии окапываться воспоминаниями, укрепляться в безобидных замках традиций. Чем эти люди могут повредить нам? Если они смешны, напыщенны, то пожалеем их!

— Но они нас презирают! Вот уже четыре года я наблюдаю их. Знаешь ли, что такое мы в их глазах? Существа низшего порядка, ничтожные людишки, как они выражаются.

— Ба! Поспорю с тобой, что они не станут презирать порядочного человека! Скажи лучше, что они смеются над мещанами во дворянстве. И будь сказано между нами, здесь они не совсем неправы. Но в конце концов, что могут аристократы оскорбить своим презрением? Наше тщеславие? Не будем давать им повода. Они живут в своем замкнутом кругу, и нам следует жить в своем. Не будем лезть к ним, но если случайно они придут к нам, то примем их радушно, если они порядочные и умные люди.

— Ты меня смущаешь, Жером, говоря так. А твоя женитьба? Ты же говоришь, что нам не следует идти к ним. Однако ты первый пошел к ним, женившись на аристократке?

— Я не могу тебе ответить, мой друг, что аристократка сама пришла ко мне, потому что г-жа де Бленвиль сама сделала мне предложение, предупредив мою мысль.

— А если бы ты предложил жениться, то не назвал бы этого «идти к ним»?

— Поймем друг друга. Что я полюбил в г-же Бленвиль? Титул? Нет. Она теряла его, выходя за меня замуж. Ее происхождение, аристократические связи? Нет, потому что ни она, ни я никогда не переступим порога того общества, где она жила до сих пор. Искал ли я ее богатства? Тоже нет, по-тому что она отказалась от огромного состояния мужа. Нет, я полюбил ее ни больше ни меньше как женщину с превосходным сердцем, возвышенным умом и великодушным характером. Что она принадлежит к аристократии — это игра случая, но я не радуюсь и не горюю об этом; ее происхождение не влияло на мой выбор. И почему бы оно препятствовало ему? Г-жа Бленвиль была свободна, я также, — и мы поженились, вот и все. Если бы она принадлежала к тому классу, который некоторые буржуа называют народом, я все-таки бы женился, потому что знаю только два класса женщин: честных и нечестных, которые нравятся и которые не нравятся.

— А как ты думаешь, ее семья, ее общество не почувствуют себя оскорбленными ее браком с тобой, не придут в негодование?

— Оскорблять и раздражать людей всегда неприятно; но когда люди негодуют на прямой, бескорыстный поступок… что делать? Остается пожалеть их и продолжать жить счастливо и честно.

Вошла служанка и сказала:

— Барыня желает вас видеть.

— Вот отличный случай представить тебя моей жене, — сказал доктор.

Потом он обратился к служанке:

— Попросите барыню пожаловать ко мне.

Через несколько минут г-жа Бонакэ вошла в кабинет к своему мужу.

XVII

Бывшей маркизе де Бленвиль, урожденной Элоизе де Морсен, было двадцать семь лет. Неправильные черты ее лица были привлекательны выражением приветливости, ума и силы характера; очень простое платье обрисовывало ее грациозную талию; и несмотря на раннее утро, г-жа Бонакэ была уже тщательно причесана. В ее манерах замечалось сдержанное достоинство, спокойствие и мягкость, являющиеся следствием непоколебимой уверенности в себе. Г-жа Бонакэ вошла в кабинет с распечатанным письмом.

— Милый друг, — сказал доктор в то время, как Дюкормье отвешивал ей глубокий поклон, — представляю вам старинного и лучшего друга, г-на Анатоля Дюкормье. Я часто говорил вам о нем.

— Действительно, — сказала г-жа Бонакэ, — мы много говорили о вас. Я знаю, как искренно и горячо вы любите моего мужа; это делает честь и вам и ему. Поэтому мне не надо прибавлять, что мы будем очень счастливы видеть вас у себя почаще.

Анатоль поклонился. Г-жа Бонакэ продолжала, улыбнувшись:

— И сейчас же я прошу позволения быть с вами, как со старым другом. Я только что получила письмо и по важным причинам хотела бы сообщить о нем мужу.

— Сделайте одолжение, сударыня, — отвечал Анатоль, снова кланяясь.

Элоиза подала мужу письмо.

«Считаю нужным довести до вашего сведения, сударыня, — говорилось в письме, — что по моей инициативе прилагаемое сообщение разослано всем членам дома, к которому вы имели честь принадлежать.

Диана де Морсен, герцогиня де Бопертюи».

«М. Г., имеем честь с прискорбием сообщить вам об унизительной утрате, постигшей нашу семью вследствие брака маркизы де Бленвиль, урожденной Морсен, с особой, недостойной принадлежать к нашему дому». Следуют подписи.

Прочитав письмо, доктор спросил:

— Кто это г-жа де Бопертюи?

— Одна из моих двоюродных сестер, молоденькая, очень хорошенькая и очень честная женщина. Но, как видите, с ложными идеями, что зависит не от злого сердца, а скорее от плохого воспитания. Это дочь князя де Морсена.

— Князя де Морсена? — невольно перебил Анатоль.

— А разве вы знаете князя?

— Нет, сударыня. Но г-н де Морваль, у которого я состою секретарем, дал мне письма к князю де Морсену. Вчера не удалось представиться ему, но нынче он примет меня.

— Милая Элоиза, — сказал доктор, — вы знаете, что я вполне доверяю Анатолю, я только что рассказал ему некоторые обстоятельства своей женитьбы; позвольте прочитать ему письмо; оно как раз подходит к спору, который мы только что вели. К тому же он нынче увидит отца гордячки-герцогини.

— Конечно, можете дать прочесть г-ну Дюкормье. Он, по вашим словам, очень наблюдателен и найдет здесь любопытную черту нравов.

Жером подал письмо Анатолю.

— Дерзкое создание! Это и глупо и бесчестно! — вскричал Анатоль, пробежав письмо.

— Да нет же, нет, — сказал доктор, — письмо доказывает мужество и хотя неправильно понятое, но очень сильное чувство собственного достоинства, не лишенное даже величия, с известной точки зрения. А вы, Элоиза, как смотрите?

— Я думаю, что это контризвещение со всякой точки зрения было бы превосходно и по идее и по исполнению, если бы…

— Как, сударыня, — вскричал Анатоль, — и вас не возмущает подобная дерзость? Вы так же снисходительны, как Жером?

— Извините, мсье Дюкормье, письмо не относится ко мне, потому что я сделала самую лучшую партию. Единственный недостаток письма заключается в том, что оно не по адресу, но мысль его кажется мне превосходной и могла бы пригодиться в более подходящем случае.

— Простите мое удивление, сударыня, — отвечал Анатоль, сбитый с толку таким спокойствием и беспристрастностью, — но меня смущает подобный стоицизм; одобрять оскорбление…

— Ну, конечно, милый друг, жена права, — сказал доктор. — Предположи, что какой-нибудь художник, Ван Дейк или Веласкес, нарисовал непохожий портрет; все-таки его работа высшего качества по колориту и форме.

— Хорошо. Но что ты хочешь этим сказать?

— А то, что подобное заявление от имени всей семьи полно достоинства, если женщина какого бы то ни было звания сделала выбор недостойный ни ее самой, ни ее родных.

— Но ты, Жером, так говоришь об оскорблении, точно оно не касается ни тебя, ни твоей жены.

— Оно так и есть, г-н Дюкормье, — ответила г-жа Бонакэ, — мы совершенно равнодушны, потому что речь идет не о нас.

— Тем не менее, Элоиза, теперь нам следует поехать вместе к этим господам. Конечно, мы будем у них только один раз, но теперь это неизбежно. Как вы думаете, Элоиза?

— Я только что хотела предложить это. Мы выберем для свадебного визита ближайший приемный день в отеле де Морсен. Князь — глава моей семьи.

— Как, сударыня! У вас хватит смелости пренебречь заносчивым презрением этих господ?

Г-жа Бонакэ взглянула на мужа, как бы спрашивая, что значит удивление его друга, о котором она до сих пор имела прекрасное мнение. Потом она ответила Дюкормье немного холодно:

— Вы понимаете, что мы с мужем не собираемся устраивать скандала. Мы лишь хотим исполнить обязанность, которую нам предписывает уважение к себе. Но, — прибавила г-жа Бонакэ более любезным тоном, вставая, чтобы уйти, — я не хочу больше стеснять друзей, не видавшихся так долго. Надеюсь, до свидания, г-н Дюкормье.

И молодая женщина удалилась.

Анатоль скрестил руки и с торжествующим видом сказал доктору:

— Ну, Жером! Вот она, аристократия, к которой ты четверть часа тому назад относился так снисходительно! Так как же? Пусть себе башни феодального замка господствуют над долиной, лишь бы они не заслоняли нам солнца?

— Ты куда это клонишь?

— Как куда? Разве спесивая герцогиня не нанесла тебе смертельного оскорбления своим письмом? Разве вы с женой не подвергнетесь еще более ужасным оскорблениям, если сделаете визит? Твоей жены нет здесь, и я могу сказать, что подобное решение безумно, нелепо. Ты не пойдешь туда!

— Я никогда не изменяю правильного решения, моя жена также, и мы сделаем то, что решили. Дружеские опасения мешают тебе правильно рассудить. Успокойся, высшее общество не так страшно, в конце концов оно состоит из людей; а раз у них хоть немного есть сердца и ума, они поневоле отнесутся с уважением к честному поступку.

— Жером, умоляю тебя, ради собственного счастья твоей жены, откажись от безумного проекта. Не ходи в это высокомерное общество; там все одинаково смотрят на позорное оскорбление, нанесенное дворянству одним из его членов. Ах, мой друг! Ты не знаешь этих людей! Ты судишь о них по своей жене. Ты не подозреваешь, с какой ужасной ловкостью они убивают своей насмешкой и какими язвительными стрелами она может пронзить вас. Но я хорошо знаю ее! — вскричал Анатоль; как будто долго сдерживаемое горькое чувство, наконец, вырвалось из его сердца.

Потом он прибавил с непередаваемым выражением ненависти:

— О, проклятое, дьявольское отродье! Сколько за четыре года я вынес от тебя горьких оскорблений, наглого презрения! О, сколько желчи накопилось в сердце!

— Анатоль! Что ты говоришь? Тебя унижали, тебя презирали? И ты вынес все это? — вскричал Бонакэ, испуганный выражением страшной злобы, которая вдруг исказила красивые черты Дюкормье.

— Черт возьми, — расхохотался Дюкормье сардоническим смехом. — Говорю тебе, ты не знаешь этих господ! Никогда нельзя ни к чему придраться: они хорошо умеют устроиться! От них не услышишь ни одного обидного слова — они так вежливы! И все-таки в их тоне, в физиономии, в обхождении, даже в их молчании скрыты насмешка или пренебрежение, которые ты почувствуешь, если поймешь этих надменных, подлых и развращенных людей.

— Ты огорчаешь меня, Анатоль. Судя по твоим письмам, я думал, что тебе хорошо живется у посланника, так как ты оставался у него. Как! Ты так страдал от унижений и переносил их четыре года?

— Да, — отвечал Анатоль с выражением горечи, стыда и отчаяния. — Да, я переносил их, потому что такова судьба: раз только начнешь бывать в этом проклятом обществе, то всякое другое становится невыносимым. Нельзя не признать, что изящество, роскошь, грация, изысканный вкус, наконец, поэзия жизни встречаются только там, и это увеличивает мою ненависть. Другое общество уже кажется ничтожным, мещанским. Я узнал их хорошо! Каково было мое положение среди этих людей? Положение наемного секретаря, нечто вроде прислуги, чуть-чуть повыше лакея потому только, что я на дальнем конце сидел вместе с ними за обеденным столом; да и еще потому, что, выезжая только вдвоем с барином, я не вскакивал на запятки кареты, а почтительно садился рядом с ним на переднее место. И что же? Я глотал ежедневные унижения из-за того, чтобы не оставлять этой ослепительной среды, чтобы бывать на блестящих праздниках, на великолепных балах, где, однако, я бродил неизвестный, молчаливый, презираемый. Сгорая от страсти, я любовался на прелестных женщин, у которых для меня не было ни улыбки, ни взгляда. Я не смел пригласить их танцевать, как это делали титулованные дураки с гербами. Мое приглашение сочли бы за нахальство. Как бы то ни было, но иногда я закрывал глаза на свое унизительное положение и воображал себя принадлежащим к гордой аристократии; мне думалось, что я лучше других сумел бы занимать свое место среди них, родись я Крильоном, Монморанси или герцогом Лотарингским. Жером, чего ты смотришь на меня так печально, почти строго?

— Анатоль, когда мы расстались с тобой четыре года назад, ты был добрый, искренний, честный малый; ты был способен к самым возвышенным чувствам. Уезжая в Лондон, ты был доволен своим местом, считал его достойным тебя. Первое время ты делился со мной наивными впечатлениями, бедное дитя народа, брошенное в водоворот большого света! Тогда ты скромно, но с чувством достоинства исполнял обязанности; и когда твой барин, как ты выражаешься теперь (прежде ты называл его своим благодетелем), приглашал тебя в гостиную, то ты отказывался от опасного соблазна и предпочитал провести вечер дома за мирными занятиями.

— Да, тогда я был очень наивен и прост…

— Тогда, мой бедный Анатоль, ты был счастлив и не жаловался на пренебрежение. Ты был скромен и горд и держался в границах своего положения. Потом ты реже стал писать; в твоем уме произошла большая перемена: ты уже с восторгом отзывался об обществе, от которого вначале удалялся по здоровому инстинкту. Восхищение сменилось реакцией: в твоих письмах слышалось порой глубокое уныние, порой злая ирония, а иногда нежный призыв к нашей дружбе; последнее успокаивало меня на твой счет. Потом ты прекратил переписку. И я не думал найти в тебе такую перемену; она сокрушает меня.

— Добрый Жером, — сказал Дюкормье, искренно тронутый волнением друга, — суди меня строго, это твое право. Но ведь ты веришь, по крайней мере, что моя дружба к тебе никогда не погасала?

— Не знаю, — отвечал доктор, покачав головой. — Надеюсь, что так… для меня… и в особенности для тебя.

— Сомнения, Жером? Ах, это несправедливо!

— Если б твое сердце не изменилось! Если б природная доброта не заглушалась жалким тщеславием, безумным злобным желанием принадлежать к обществу, к которому не можешь принадлежать и никогда не будешь, что бы ты ни делал, что бы с тобой ни случилось!..

— Вот как… И ты также! Ты признаешь глупое различие пород? О, черт побери! Да неужели же я не стою этих людей?

— Да, ты их стоишь. Мало кто из них соединяет, как ты, все природные дары — ум, знания, красоту, молодость, отвагу. У тебя есть все, исключая только того, что эти люди называют происхождением. И что же? Никакая сила человеческая не в состоянии сделать так, чтобы в Крестовых походах числился высокоблагородный господин Дюкормье. Знаешь, Анатоль, мне стыдно за тебя, что приходится прибегать к подобным рассуждениям. Как! Разве ты не можешь удовольствоваться жизнью в обществе, где каждый занимает место по заслугам? Разве аристократия таланта не так же хороша? Представь себе общество, состоящее из разночинцев: поэтов, художников, музыкантов, мыслителей, ученых, философов, государственных деятелей, имена и труды которых почитаются во всей Европе, в целом свете. Теперь вообрази, что какой-нибудь Монморанси, какой-нибудь князь Лотарингский или Люксембургский, имея за собой только имя, герб и несметное богатство, захотел бы принадлежать к этому знаменитому обществу, чуждому ему и которое никогда не станет его обществом. Представляешь ли ты себе, как он удивлен и возмущен тем, что князья ума презрительно осматривают его с головы до ног и задают вопросы: «Что такое этот князь Лотарингский? Зачем он явился сюда? Создал ли он что-нибудь замечательное? Какие его труды? Чем он прославился? Решительно ничем. В таком случае, что этому господину нужно от нас? Знает его кто-нибудь? Его имя известно в Европе? Нет? Как? И он желает втереться к нам? Да этот господин Лотарингский насмехается над нами! Пусть оставит он нас в покое и убирается к своим ровням!» Ну, Анатоль, скажи откровенно, не пожал ли бы ты плечами, если бы этот человек титула и герба стал упорствовать и захотел бы идти наравне с гениальными людьми? Не сказал ли бы ты: «Послушайте, князь, вместо того чтоб считаться здесь за незваного разночинца, вернитесь-ка лучше в свое общество и блистайте там…»

— Да, — отвечал Дюкормье с горькой иронией, — и в ответ на мои прекрасные слова князь Лотарингский с состраданием пожмет плечами, сядет в элегантную карету, войдет в великолепный дедовский дворец, где встретит высшее французское общество, толпу очаровательных женщин. Он распотешит их рассказом о чудных лицах и смешных манерах князей знания, выпачканных по пояс в грязи; этих герцогов и пэров гения в черных шелковых шапочках и зеленых очках; этих знаменитых аристократов ума, которые в калошах и с дождевым зонтиком под мышкой отправляются из Института кушать обед в сорок су, из которых самые важные живут с великолепием отставного нотариуса или разбогатевшего лавочника.

— Он говорит то, что думает! — вскричал доктор со скорбным состраданием, как бы говоря сам с собой. — Боже, какая перемена! Какое падение! А в былое время как мы беззаветно увлекались прославленными именами! Вспомнить только, с каким религиозным чувством мы поклонялись ге-нию! Какую признательность мы чувствовали к ним за высокие радости, которые они доставляли нам своими бессмертными произведениями! Анатоль, друг мой, — продолжал доктор, беря его обе руки в свои, — я считал тебя за брата… О, Боже мой! Можно ли так ужасно высмеивать то, что выше всего на свете — бедность великого гения?! На тебя нашло затмение, что ли? Верно, душа твоя глубоко уязвлена, что ты выливаешь столько желчи? Верно, ты много страдал, если стал таким озлобленным?

— О, да! — вскричал Дюкормье, и все черты его исказились от гнева и бешенства. — О, да, я много выстрадал! Но эти муки не останутся так… Терпение, терпение! Когда-нибудь жертва обратится в палача!

При этих словах в голосе и в лице Дюкормье блеснуло выражение такой холодной жестокости, что Жером остановился перед ним в немом ужасе.

XVIII

Дюкормье первый прервал молчание, заметив удручающее впечатление, произведенное на Жерома Бонакэ его полными ненависти словами, и он обратился к нему почти с раскаянием:

— Осуждай мои чувства… но, по крайней мере, прости мне искренность.

И он провел рукой по лбу, как бы отгоняя мрачные мысли.

— Однако, Жером, забудем этот разговор; не знаю, почему у меня сорвались огорчившие тебя слова. Верно, так угодно судьбе. Но не будем больше думать о них. Я не перестану любить тебя, несмотря на твое суровое благоразумие, а ты будешь продолжать любить меня, несмотря на мою больную душу, потому что выздоровление невозможно. Поговорим лучше о тебе, о твоей славной жене. Я опять возвращаюсь к нашему разговору и еще раз прошу: не подвергай ты ни себя, ни свою достойную подругу оскорблениям надменной аристократии; заплати ей презрением и примени на деле советы, которые даешь мне.

— Наши положения различны — строго ответил Жером. — Ты завидуешь аристократам и ненавидишь их. Я — ничего подобного. Ты сам вызвал уязвившие тебя оскорбления, напросился на них, а к нам оскорбление приходит без зова. Мы с женой поступим, как нам следует, но без ненависти и гнева, а с достоинством и твердостью. Не за нас следует беспокоиться, а за тебя.

— Жером…

— Меня ужасает твое душевное состояние.

— Полно, ты шутишь!

— Ты весь дышишь ненавистью, мщением!

— И что ж из того, раз я люблю тебя по-прежнему.

— Нет, ты не можешь меня любить по-прежнему. Любят сердцем, а твое сердце, когда-то доброе и чистое, теперь переполнено желчью. Найдется ли в нем место для нежных чувств? Берегись, Анатоль! Ты на дурной дороге. Считать свои страдания незаслуженными — почти то же, что видеть в страданиях ближнего справедливое возмездие. И ты уже высказал отвратительную мысль: «Придет день, когда жертва обратится в палача».

— Да, я сказал это и еще раз повторю, — отвечал Анатоль, и снова его лицо исказилось.

— Ну и что же? Следовательно, ты утратил понятия о добре и зле! — вскричал с негодованием Жером. — Тебя погубили гордость и зависть.

— Меня?

— Да, потому что ты возмущаешься воображаемыми несправедливостями. Ты унизился до такой степени, что выносишь оскорбления вместо того, чтобы бежать из общества, которое ты проклинаешь, которым гнушаешься, и только потому, что его ложный блеск соблазняет тебя, кружит тебе голову. Берегись, берегись, Анатоль! Говорю тебе, за ненавистью следует мщение. Ты одарен умом, красотой, ты молод и потому можешь наделать много зла… а всякое зло смывается тяжелым искуплением.

— Жером, ты несправедлив, ты ошибаешься. Я не потерял понятия, что хорошо, что дурно, я еще так чуток ко всему хорошему, что вот сейчас сердечно порадовался, видя, как ты и твоя жена достойны друг друга. Вчера я обедал вместе с Жозефом и его женой и не могу высказать тебе, как был счастлив, что вижу их такими веселыми, влюбленными. Их счастье не возбудило во мне ни малейшей зависти. Скажи, пожалуйста, разве тот, кто способен трогаться радостями, от которых сам должен отказываться, разве тот не различает, что дурно, что хорошо?

— Счастье Жозефа и мое не могут внушить тебе зависти. Завидуют только тому, чего желают. Тебя очаровывают картины нашего семейного счастья? Да, картины Жерарда Доу, изображающие веселые семейные сцены. Я думаю, ты способен умилиться также, читая трогательную поэтическую страницу. Это тебя успокаивает, освежает твою душу, снедаемую дурными жгучими страстями. Прибавлю, что, может быть, недалеко то время, когда твоя ирония не пощадит и нас с Жозефом, как сейчас она не пощадила гениев, живущих с гордым достоинством в бедности.

— Я? Я стану смеяться над Жозефом… и над тобой? Презирать вас? Ах, Жером! — сказал Анатоль, задетый этим упреком. — Подобное подозрение не может вызвать негодования, оно обижает О, жестоко оскорбляет… Оставь меня…

И Дюкормье быстро встал и отошел к окну, чтобы скрыть слезы. Его лицо выражало такое искреннее огорчение, что Жером, приятно пораженный этим доказательством чувственности, подбежал к другу, взял его за руки, притянул к себе и сказал:

— Ты говоришь, что я тебя жестоко обидел? Тем лучше, тем лучше. Я уже не надеялся на это. Какая радость! Значит, в твоей израненной душе еще осталось здоровое место! Значит, возможен еще возврат к правде, к добру! Анатоль, друг мой, брат мой, мужайся! Уйди из этого блестящего и пустого общества, где ты испытал ненависть и страдание! Приходи жить с нами по-братски, омой свою душу в чистом источнике, позволь нам вылечить тебя! Ты увидишь, с какими нежными попечениями мы закроем раны твоего бедного сердца.

— Добрый Жером, — сказал глубоко тронутый Анатоль, — ты все тот же! Быть может, следовало бы послушаться тебя?

— Соглашайся, соглашайся! О чем жалеть тебе? О большом свете? Ну, называй мою жену маркизой сколько угодно, — прибавил доктор, улыбаясь. — У нас ты не найдешь опьянявшего тебя великолепия, но зато найдешь все радости для сердца и ума; мы приложим к добру твои блестящие качества. Не так ли, Анатоль, дело решенное? Ты соглашаешься? В этом же доме сдаются две хорошенькие меблированные комнатки; я нынче же оставлю их за тобой. Бросай сво-его посланника, и я берусь раньше чем через месяц найти тебе хорошее, полезное занятие. У меня есть свой план; я знаю, чего ты стоишь.

— Постой, Жером, — отвечал Дюкормье, помолчав немного, — не могу выразить, какое оздоровляющее, успокаивающее впечатление производят на меня твои слова; они заставляют меня надеяться… Да, может быть, жизнь в твоей семье имела бы для меня восстанавливающую прелесть; мне сдается, что я бы переродился. Ах, зачем судьба познакомила меня с другим существованием?

— Да именно для того, чтобы показать тебе его ничтожество, мой друг. Тяжелый, но великолепный опыт, если ты захочешь им воспользоваться.

— Да… но отказаться…

— Ну, брат, ты колеблешься; еще усилие — и ты наш, и тебя ждет спокойная, счастливая, честная жизнь.

— Да, — отвечал Анатоль в раздумье, поддаваясь благодетельному влиянию доктора, — да, быть может, ты и прав.

— Здесь нет «быть может»: я говорю сущую правду.

— Ах, Жером! Ты и сам не подозреваешь, насколько верны твои слова. Видишь ли, мои ум и сердце извращены. Если бы ты только знал, какую школу я прошел! В качестве мелкого чиновника я насмотрелся на государственных людей, больших бар или выскочек; я узнал этих неверующих, беспринципных, безнравственных и бесстыдных лицемеров, которые проповедуют святые добродетели, а сами постоянно кутят и развратничают. Эти гнусные честолюбцы теряют всякий стыд, парушают клятвы. И я презирал этих низких людей. Но сам я был еще ниже и презренней, потому что из тщеславия хотел стать для них нужным человеком и не оста-навливаться ни перед чем, то служа их жадному честолюбию, то как продажное, бесчестное орудие их тайной дипломатии. Я, не краснея, брался за подобные дела, всегда непризнанные, потому что они одинаково бесчестят и покупателя, и продавца услуг.

— И ты занимался таким позорным ремеслом?

— Это еще не все. Развращение ума ведет к развращению души. Но пусть мои признания не ужасают тебя, а успокоят: я не открыл бы тебе прошлого, если бы не хотел порвать с ним навсегда.

— О! Я верю, верю тебе!

— Ты сказал правду, что я стал холодно-жестоким. Вчера, например, я был на балу в Опере. На меня обратила внимание одна молодая женщина, герцогиня. Найдя, что у меня внешность порядочного человека, с наивной дерзостью она призналась мне, что ни минуты не сомневалась в том, что я принадлежу к их обществу, как она выразилась. Это глубоко оскорбило меня, но я не показал и виду, а, напротив, хвастался своим разночинством и не уступал в надменности этой надменной женщине. Ее ум, изящные манеры и, признаюсь в этой слабости, ее высокое общественное положение производили на меня сильное впечатление, но я притворился рав-нодушным, показывал ей почти презрение. Я скоро разгадал, что она добродетельна из родовой гордости, и тогда я постарался при помощи парадоксов живо нарисовать ей соблазнительными красками самый низкий разврат. Я надеялся таким образом забросить в ее душу пагубные семена, которые могут дать ростки при первой чувственной прихоти.

— Но это ужасно! Это бесчеловечно, — вскричал Жером.

— Да, да, очень бесчеловечно, потому что я думал: если мои парадоксы попадут в цель, то рано или поздно это высокомерное создание будет унижено, опозорено, и ее гибель отомстит мне за пренебрежение ей подобных. Да, я желал этого, — продолжал Анатоль, выказывая искреннее раскаяние. — Но теперь, под твоим дружеским влиянием, я нахожу вместе с тобой, что это было низко, неблагородно. Если б я тяжелым признанием мог заслужить твое прощение!

В это время часы в кабинете доктора пробили десять.

— Десять часов! — живо сказал Анатоль, вставая. — Я забыл, что у меня назначено свидание. Надо расстаться с тобой, мой друг. Я только-только что поспею к князю де Морсену.

— Опять князья! Ну, что тебе там делать? К чему этот визит? Ты же решил вернуться к нам; брось ты этих господ!

— Невозможно, мой друг, я не могу не быть у князя де Морсена: я должен передать ему очень важные письма, и он ждет меня.

— Э, черт с ним! Пускай его ждет! Отправь письма по почте.

— Это еще не все. Посланник де Морваль поручил мне передать князю кое-что на словах. А так как я решил, вполне решил оставить место у Морваля, то необходимо исполнить до конца свои секретарские обязанности.

— Правильно.

— Но ты, Жером, не бойся: нынче же напишу де Морвалю, что отказываюсь от должности.

— Итак, Анатоль, — сказал доктор важным, почти торжественным тоном, — ты мне даешь честное слово что будешь жить с нами по-семейному? Клянешься ты в этом?

— Друг мой, — отвечал Анатоль не менее торжественно, — пусть я навсегда потеряю твою дружбу и уважение; пусть меня считают самым низким подлецом, неблагодарнейшим из людей, если я нарушу обещание, данное по доброй воле и с глубокой признательностью, потому что мне кажется, что твой нежный и вместе с тем строгий голос пробуждает меня от скверного сна. Благодарю же тебя, мой друг, мой брат!

И взволнованный Анатоль бросился в объятия Жерома.

— Ты спасаешь меня от опасностей, о каких и не подозреваешь.

— Ну, теперь, когда я не сомневаюсь больше в твоем решении, послушай, что мне сейчас пришло в голову. По-моему, хорошая бы жена была и наградой за твое обращение, и дополнением к нему. Одним словом, я хотел бы женить тебя как можно скорей.

— Ты с ума сошел, Жером!

— Я рассуждаю очень здраво. Я бы осчастливил двоих. Видел ты мадемуазель Дюваль?

— Нынче ночью. Но я едва разглядел ее лицо.

— Мой друг, это ангел! Восемнадцати лет, хороша, как Мадонна Рафаэля, золотое сердце. Она дочь полковника Дюваля; за ней хорошее приданое. А что касается ума, талантов…

— Ее лондонская подруга, с которой я часто виделся, много раз говорила мне о ней, как о совершенстве. Но твой проект так внезапен…

— Слушай, Анатоль: со дня на день она может лишиться матери и останется совсем одинокой, потому что госпожа Дюваль — вдова, хотя питает еще безумную надежду, что ее муж не умер.

— Действительно, подруга мадемуазель Дюваль говорила, что семья полковника сомневается в его смерти.

— Безумная надежда. И вот, беспокоясь о дальнейшей судьбе этой бедной девочки, которую я люблю как дочь, мы с Элоизой задумали выдать ее замуж.

— За кого?

— За племянника покойного господина де Бленвиля.

— Как? За знатного барина? Видите, г-н Жером, какой вы аристократ! — сказал Анатоль, засмеявшись.

— Выслушай меня. Это молодой человек с хорошим сердцем. Он наследовал состояние дяди, благодаря бескорыстию моей жены. Давно уже он благоговел перед Элоизой, а теперь, кроме того, чувствует к ней признательность. И вот, когда жена указала ему на мадемуазель Дюваль, расхвалив ее красоту и качества, он отвечал, что, если бы она понравилась ему, то он с восторгом бы женился и этим бы доказал моей жене, как чтит ее желания.

— Признаюсь, это очень деликатно с его стороны.

— На днях я собирался переговорить с г-жой Дюваль, но мне помешала ее внезапная болезнь. К счастью, не заключено никакого обязательства. Если обдумать хорошенько, то можно опасаться, что молодой человек не столько руководился бы склонностью, сколько желанием доказать благодарность моей жене. Я бы в тысячу раз больше желал, чтобы ты женился на мадемуазель Дюваль. Подумай, какая радость: мы бы зажили одним домом. Что скажешь на это?

— По правде говоря, — отвечал Анатоль, подумав с минуту, — я согласен с тобой, что полумеры недостаточны и брак, заключенный при вашем с женой покровительстве, упрочил бы мое обращение; это бы отвлекло меня, и моя будущность определилась бы. Мадемуазель Дюваль показалась мне замечательно красивой; я слышал о ней только самое лучшее, и мысль устроиться вместе с тобой прельщает меня. Если бы мне удалось понравиться мадемуазель Дюваль и ее матери, то я…

— Замолчи, лицемер! — перебил весело доктор. — Я от радости сойду с ума! Теперь убирайся, беги к своему князю и поскорей возвращайся. Мы поговорим с Элоизой о наших планах, так как решено, что ты поселишься здесь.

— Не здесь ли моя лечебница, не ты ли мой доктор, мой спаситель? — засмеялся Дюкормье.

— Я сейчас же найму для тебя две комнаты, и нынче же вечером ты устроишься здесь.

— От князя де Морсена я отправлюсь в гостиницу и пришлю сюда вещи.

— И нынче вечером мы отпразднуем новоселье. Обедать приезжай к нам. Я напишу Фово, и он приведет свою милую жену. По моим рассказам, Элоиза бредит ею. Нет ничего милее естественности, если она соединяется, как у госпожи Фово, с чудным сердцем и веселым, честным характером.

— Браво, Жером! Великолепная мысль! Выйдет полный праздник. С этого дня, с этого часа я почувствовал, что перерождаюсь, оживаю, начинаю свободно дышать. Да, я замечаю это по тому умилению, которое все увеличивается… Это глупо, но это так.

И глаза Дюкормье увлажнились. Стыдясь своего волнения, он пожал руку доктору и быстро вышел.

— Да, да, убегай, сколько хочешь, а я видел твои слезы, хоть ты и старался их скрыть, — крикнул ему вслед доктор. — Можешь идти, теперь я ничего не боюсь за тебя… Ты будешь счастлив, Анатоль!

Дюкормье сел в кабриолет, в котором приехал, и приказал поскорей везти себя в отель де Морсен.

XIX

Анатоль приехал к князю в половине одиннадцатого. Проходя по огромному двору отеля, он заметил у крыльца коляску, запряженную парой великолепных серых. Читатель не забыл, что накануне герцогиня де Бопертюи и ее мать, княгиня де Морсен, условились ехать вместе на проповедь аббата Журдана. Княгиня в половине десятого сама пошла разбудить дочь, как обещала, и хотя герцогиня вернулась из Оперы поздно, но собиралась ехать с матерью; их-то и ожидала карета у подъезда.

Дюкормье всходил на крыльцо, когда двери подъезда открылись и вышли два ливрейных лакея. Один нес подушки с вышитыми вензелями герцогини де Бопертюи и ее матери, а другой два молитвенника в футлярах с гербами. Первый открыл дверцу кареты и клал туда принесенные вещи, а второй обратился к толстому кучеру, важно и неподвижно восседавшему на козлах, в напудренном парике и в английской ливрее с двадцатью пелеринами.

— Что, Джемс? Бал в Опере не помешал вам встать спозаранку и ехать к обедне?

Дюкормье навострил уши, но в это время другой лакей сказал вполголоса:

— Молчи, Пьер… герцогиня.

Действительно, в эту минуту появились на крыльце герцогиня с матерью, в сопровождении гувернантки мадемуазель де Морсен. Княгиня отдавала ей какие-то приказания. Диана в ожидании, когда мать кончит говорить с мисс Неней, остановилась на верхней ступеньке. Проведенная на балу ночь не повлияла на свежий цвет лица Дианы, которое слегка зарумянилось от утреннего холода. Пышные каштановые локоны из-под черной бархатной шляпы обрамляли прекрасный лоб. Только большие карие глаза были томны и, казалось, с трудом поднимали длинные ресницы. Тальма с горностаевой пелериной скрывала стройную фигуру, но об ее изя-ществе говорили грациозные движения герцогини. При виде этой очаровательной женщины Дюкормье на секунду остановился.

Как очень проницательный и наблюдательный человек, он из слов лакея кучеру заключил, что господа накануне были в Опере, и взглянул на каретную дверцу, где увидал буквы М и Б под герцогской короной, точь-в-точь такие же, какие заметил на платке изящного домино; он слышал, как лакей сказал: «Молчи, герцогиня идет»; наконец, он узнал у Бонакэ, что дочь князя Морсена, герцогиня де Бопертюи, была автором дерзкого письма. Дюкормье с его проницательным умом тотчас же сообразил, что вчерашнее домино и есть герцогиня де Бопертюи, вот эта изящная и прелестная женщина, что стоит там. Эти мысли пронеслись у него в голове в то время, когда он всходил на крыльцо, чтобы поближе разглядеть даму, показавшуюся ему такой красивой издали. Княгиня окончила разговор с гувернанткой. Как известно, Диана была близорука и поэтому узнала Дюкормье только тогда, когда он подошел совсем близко. От внезапного изумления она вздрогнула и густо покраснела. Дюкормье заметил это, пристально взглянул на нее, почтительно поклонился и прошел в дверь.

Волнение герцогини при виде Дюкормье было так сильно, что княгиня спросила ее:

— Диана, что с тобой?

— Ничего, мама… Я, кажется, наступила на платье.

И она, опустив голову, чтобы скрыть краску, сошла легкой походкой с крыльца.

— Что это за господин раскланялся с нами? — спросила княгиня, идя за дочерью. — Он поразительно хорош собой, даже смешно для мужчины. Он, верно, пошел к твоему отцу?

— Я его знаю столько же, сколько и вы, мама, — ответила герцогиня.

Дамы сели в карету и уехали.

О Дюкормье доложили князю и ввели его в кабинет.

Князь де Морсен в халате сидел у камина и держал в руках «Moniteur», но не читал. Красные глаза, бледное усталое лицо с угрюмым и унылым выражением говорили о бессонной ночи. Хотя он слышал, что лакей доложил: «Господин Анатоль Дюкормье», но, казалось, не замечал присутствия молодого человека и продолжал сидеть спиной к нему, и не думая стеснять себя для личного секретаря своего друга, посланника. Наконец князь со вздохом оторвался от любовных мечтаний о Марии Фово, бросил газету на стол и медленно повернулся в кресле.

Дюкормье, простоявший таким образом несколько минут, чувствовал себя жестоко оскорбленным презрительным приемом. Но каково же было его удивление, когда князь, соблаго-воливший, наконец, заметить его, пристально взглянул на него и затем вдруг упал в кресло, не сказав ни слова.

«Что за странная встреча, — думал князь, — я видел этого молодого человека вчера рядом с чертенком Марией Фово, воспоминание о которой не давало мне спать всю ночь. Очевидно, он хорошо знаком с семьей Фово. Но кто он? Вздыхатель или любовник? Эта скотина Луазо ничего не знает, ничего не видит и не мог мне сказать, кто это, а присутствие волокиты возле малютки так беспокоило меня! Странная встреча! Уж не зловещая ли она? Посмотрим».

Раздумывая так, князь принял обычный спокойный вид и, чтобы скрыть от Анатоля удивление, он сказал ему непринужденным тоном светского человека:

— Извините, милостивый государь. Я так увлекся газетой, что и не слыхал, как о вас доложили. И поэтому почти испугался, увидав вас. Ради Бога, извините за рассеянность.

Эта ложь не обманула Дюкормье, и он только старался сообразить, почему его приход так удивил князя. Он почтительно поклонился и сказал, подавая письмо:

— Князь, господин французский посланник в Лондоне сделал мне честь, поручив передать вам это письмо.

Князь взял письмо и стал читать его, не пригласив Дюкормье садиться. Посланник писал:

«Милый друг, это письмо вам передаст мой личный секретарь Анатоль Дюкормье. Верьте всему, что он вам скажет, и вполне откройтесь ему насчет нашего дела. Дюкормье умный, тонкий малый, не особенно разборчивый в средствах, словом — способный оказать всевозможного рода услуги (и отличные услуги) в деле, о котором идет речь. Пишет он превосходно: стиль нервный, едкий, сильная неумолимая логика, и при нападении он может быть опасным орудием, тем более опасным, что будет бить в темноте.

Этот малый преобразился у меня до невероятности; не знаю уж как, но он усвоил себе вид и манеры человека самого лучшего общества, так что иногда можно ошибиться на его счет. Будь он сносного происхождения, из него можно было бы извлечь пользу на низших ступенях официальной дипломатии, но он сын бедного лавочника, а его сестра служила у меня экономкой. И поэтому он останется Фигаро, годным для дел, требующих лукавства, темноты, тайны. Если для успеха известного нам дела понадобится подкупить какого-нибудь упрямца, то доверьте это моему Дюкормье: он олицетворенный дьявол-искуситель. Словом, он не отступит ни перед чем, стоит только льстить его неизлечимому смешному тщеславию и манить его блестящей будущностью, конечно, призрачною, как мираж, — потому что характер Дюкормье — странная смесь низости и душевного благородства, гордости и низкопоклонства. А между тем поступил он ко мне скромным и наивным, как красная девица. Но, в конце концов, он — честный и бескорыстный малый; по крайней мере, таким он был до сих пор. Во всяком случае не давайте ему в руки ничего написанного. Как только люди подобного происхождения потеряют первоначальную чистоту, так начинают воображать себя господами, претендовать на светскость, и благоразумие требует не становиться в неловкое положение по отношению к ним; а, напротив, следует иметь про запас средство, чтобы в случае надобности сбросить их со своей дороги. И я вполне могу отречься от Дюкормье. Вы также, мой друг, примите предосторожности. Я рекомендую вам в интересах нашего общего дела. Он на словах дополнит прилагаемую заметку, которую вы перешлете мне за минованием надобности в Париж. До свиданья, мой друг. Весь ваш А. де М.

Р. S. Следует все предвидеть, поэтому я не вложил письма в конверт, а запечатал его таким образом, что вы сейчас же заметите, если его вскрывали раньше, как бы искусно ни сделали это. Я считаю Дюкормье за верного человека, но если, сверх ожидания, он прочел письмо, то вы тут же немедленно обличите его в низости и прогоните, как лакея, а меня уведомите об этом».

Прочитав письмо, князь помолчал, делая вид, что машинально вертит его, а сам рассматривал печать, что не ускользнуло от Дюкормье. Он вспыхнул от негодования, видя, в чем его подозревают; горькая улыбка скривила его губы, но потом он опять стал бесстрастен и внимателен. Удостоверившись, что письмо распечатано в первый раз, князь подумал про себя: «Теперь, когда я знаю, что это за господин, мне нечего опасаться его соперничества у Марии Фово; быть может, само Провидение посылает его мне. Нет, он не будет соперником, а, пожалуй, напротив». И князь де Морсен принялся за чтение длинной бумаги, приложенной к письму по-сланника. Как ни было важно для него ее содержание, но его лицо выдавало невольную рассеянность, и он несколько раз поглядывал искоса на Дюкормье. Заметив эту уловку, Дюкормье отвернулся и с напускным любопытством стал рассматривать прекрасную картину духовного содержания, украшавшую кабинет князя.

XX

Окончив читать, князь положил бумаги на письменный стол, бросил внимательный, испытующий взгляд на молодого человека и сказал ласковым голосом:

— Ну-с, любезный г-н Дюкормье, поговорим о делах.

— К вашим услугам, князь.

— Вы знаете, в чем дело?

— Должен ли я знать?

— Да, да, можете говорить с полной безопасностью.

— Но осмелюсь просить вас, князь, оказать мне полное доверие; соблаговолите предложить мне несколько вопросов касательно этого дела.

— Г-н Дюкормье очень осторожен?

— Это моя обязанность… потому что я имел честь получить очень деликатное поручение к вам.

— Ну, г-н Дюкормье, — сказал вкрадчиво и льстиво князь, — я вижу, что вы вполне дипломат, преисполненный такта и сдержанности. Ну что же. Прекрасно. Если вы предпочитаете, чтобы вас спрашивали, я спрошу. Вам передана нота по английскому вопросу?

Да, и по дополнительным бумагам к ней я приготовил работу в указанном мне смысле.

— Посмотрим ее. Можете вы поместить ее в «National» так, чтобы источники остались неизвестны? А когда завяжется неминуемый спор с органами кабинета, в состоянии ли вы остаться в неизвестности?

— Данные по этому вопросу так важны и достоверны, что мне достаточно отослать по почте статью без подписи в «National», и газета поспешит воспользоваться ею как опасным оружием против министра. Когда поднимется полемика, «National» станет получать от неизвестного сотрудника ответы на возражения министерских газет.

— Я знаю, любезнейший г-н Дюкормье, что вы отлично пишете. С вашим умом, с вашей скромностью и прекрасными манерами вы можете пойти далеко, о, очень далеко!

— Князь!

— Говорю это в скобках. Перейдем к делу. Первая статья вызовет со стороны оппозиции запрос в Парламенте.

— И из этого выйдет то, что министр иностранных дел, очутившись в величайшем затруднении, тем не менее представит самые ясные и точные опровержения.

— Действительно, — сказал князь со смехом, — я точно слышу милейшего министра.

— Потом г-н министр прибегнет к своему обычному ораторскому приему, то есть торжественно даст честное слово, что он говорит правду, а что его противники нагло лгут.

— Тогда в «National» появится новая статья с прибавлением неопровержимо достоверных бумаг.

— И министр иностранных дел остолбенеет: изобличение во лжи будет подкреплено официальной бумагой с его собственноручной подписью. И он, как всегда, когда бывает уличен во лжи, нисколько не смутится. Напротив, он со страданием пожмет плечами и скажет, что по лаю узнает вздорные, пустые сплетни враждебной партии; потом с величественным презрением объявит, что для королевского министра унизительно не только оспаривать их, но даже замечать, до того они смешны, отвратительны и бесстыдны.

— Превосходно! Превосходно, милейший г-н Дюкормье! Портрет написан мастерски, он точно живой. Но, несмотря на опровержения отважного министра, нанесенный удар будет смертельным, и высокомерная особа не сможет устоять перед криками негодования, которые поднимутся в печати. Он подаст в отставку.

— Дипломатические интересы государства выиграют вдвойне: французский посланник в Англии останется на своем посту, с которого упомянутый министр хотел его столкнуть, и потом, — прибавил многозначительно Дюкормье, — во главе министерства иностранных дел встанет государственный человек, известный своим политическим гением и высоким происхождением.

— Г-н Дюкормье чересчур снисходителен к государственному человеку, на которого он намекает, — отвечал князь со скромной и кокетливой улыбкой. — Единственной заслугой этого человека можно считать его любовь к славе и достоинству Франции, которая побудит его встать во главе министерства иностранных дел, если место окажется свободным. И тогда, за отсутствием гения, он повергнет к стопам короля неизменную преданность к его особе и его политике.

— Осмелюсь не разделять вашего мнения о государственном человеке, на которого я имею честь, действительно, намекать. Я высказал не свой взгляд на его политический гений. В моем скромном положении, князь, восхищаются молча. Но в Лондоне мне часто приходилось слышать, как дипломаты различных иностранных дворов оценивали этого государственного человека; и поэтому мои слова — эхо Франции и даже Европы.

— В самом деле? Ну, так что же говорят о нем?

— Если бы его не любили так, то ненавидели бы.

— За что?

— Да за то, князь, что он очень опасен как искусный, ловкий дипломат. Но, с другой стороны, все, хотя немного знающие его, говорят, что он скрывает неоспоримое превосходство под изящной учтивостью и одерживает верх над противниками так милостиво, что очаровывает даже побежденных им.

«Что за бессовестный льстец этот плут! — подумал князь. — Он малый на все руки и может мне пригодиться. Я не ошибся. Но пощупаем его еще».

— Вы так ослеплены на счет этого человека, любезный г-н Дюкормье, что я не стану опровергать ваше слишком лестное предубеждение и перейдем лучше к делу.

— То есть?

— То есть, грубо, попросту говоря, не кажется ли вам, что наш государственный человек и его друг, французский посланник в Англии, в этом заговоре против министра ведут себя… вероломно?

— Князь, польза государства все оправдывает, и, кроме того, в общественных и частных делах один неуспех достоин порицания и порицается.

— Это растяжимый принцип…

— Да, растяжимый, как человеческая совесть.

— Следовательно, ваша совесть… довольно широка, любезный г-н Дюкормье?

— Да, князь, уже потому, что я взялся за дело, приведшее меня сюда, и вся гадкая сторона падет на меня одного, так как от меня могут отречься, и я буду обвинен в злоупотреблении доверием, в похищении депеш. Но народная пословица говорит: риск — благородное дело.

— Повторяю, вы пойдете далеко, очень далеко, г-н Дюкормье! Я знаю некоторых, не с такими природными качествами, как у вас, и начавших с более низкой ступени: они с помощью преданности и умения хранить тайны взобрались очень высоко. Вся суть в могущественном покровителе, и вы сумеете его найти. Это в скобках. Что касается нашего дела, то мне надо нынче и завтра подумать, когда удобнее выбрать момент и начать действовать. Но иногда я спрашиваю себя, к чему мне принимать деятельное участие в делах, ставить себя в зависимость? В мои годы нужен отдых, независимость!

— Князь, вы принадлежите не себе, а родине.

— Да, она удивительно признательна за это! Очень-то она смотрит на жертвы, которые ей приносят!

— На нее следует смотреть как на неблагодарное непокорное дитя, хлопотать об ее благе вопреки ей самой и не обращать внимания на ее ребяческий ропот.

— Ах, мой милейший, ничто не заменит покоя и независимости. Не знаю почему, но с некоторого времени я колеблюсь — воспользоваться или нет вероятными выгодами нашего заговора. Он, конечно, приведется в исполнение, потому что я от души ненавижу министра и хочу, чтобы Морваль оставался посланником в Лондоне. Но самому мне как-то не хочется браться за дела. Однако я ничего окончательно не решил. Мы с вами еще увидимся, приходите послезавтра обедать. Нет, впрочем, послезавтра у меня гости; лучше приходите завтра: у меня никого не будет; завтра приемный день княгини. В Лондон не пишите, не повидавшись со мной. Пожалуй, вам придется пробыть в Париже подольше. Г-н де Морваль уполномочивает меня задержать вас, насколько я найду нужным. Я воспользуюсь этим, а вы, я думаю, не станете сердиться. Теперь ведь сезон удовольствий: спектакли, праздники, балы в Опере, и я держу пари, что вы бываете на балах в Опере?

Хотя последний вопрос был предложен самым естественным тоном, и князь очень искусно перешел к нему, но Анатолю почуялось, что он сделан неспроста, не случайно, и поэтому он удвоил внимание и отвечал:

— Действительно, нынче ночью я был на балу в Опере.

— Так и есть, я не ошибся, — сказал князь, как будто припоминая что-то.

— Каким образом?

— Ваше лицо показалось мне как будто знакомым.

— Но я не имел чести встречаться с вами.

— Очень просто! Нынче ночью я долго засиделся за вистом в клубе на улице Грамон. Увидав ряд экипажей, направлявшихся к Опере, мне вздумалось поехать туда, вспомнить молодость. Я пробыл в Опере несколько минут, но когда ждал карету, то, кажется, видел вас в сенях рядом с очень хорошенькой женщиной. Это доказывает, что вы не потеряли времени даром, любезный г-н Дюкормье, и ушли с бала не с пустыми руками.

«Куда это он гнет? — подумал Дюкормье. — Сперва мне казалось, что он намекает на мою встречу с его дочерью, герцогиней де Бопертюи».

Он отвечал:

— Я не заслуживаю вашего лестного мнения. Это я стоял с женой моего друга, пока он ходил за платьем.

— Как! Замужняя женщина и в маскарадном костюме, даже не подберу, в каком? Она мне показалась несколько вольной, хотя и очень хорошенькой, то есть ее костюм…

— Правда, князь, подобное переодевание не совсем прилично, но мой друг и его жена из мелких торговцев и больше думают об удовольствиях, чем о приличиях.

— И вы очень дружны с мужем?

— Очень дружен, князь, и долгая разлука не уменьшила нашей дружбы.

Простите, г-н Дюкормье, я ошибся. Между нами, я счел вас за счастливца.

Князь не мог вполне скрыть легкого волнения. Анатоль пытливо посмотрел на него и сказал:

— Вы совершенно ошиблись, князь. За неимением тонкого вина, которого мне, бедняку, никогда не придется попробовать, я предпочитаю лучше пить воду, чем грубое обыкновенное вино.

«Вот она дьявольская гордость, о которой мне пишет Морваль. Этот господин, вероятно, считает себя слишком высокопоставленным, чтобы снизойти до мелкой лавочницы. Отлично! Одной тяжестью меньше на сердце, и теперь можно поставить вопрос ппаче».

При мысли, что Дюкормье не был ни ухаживателем, ни любовником Марии Фово, на лице князя помимо его воли отразилось живое удовольствие, что не ускользнуло от Анатоля.

«А, вот что! — подумал он. — Не он ли и есть то черное домино, что неотступно ходило за г-жой Фово и над которым смеялся Жозеф. Неужели это он? Да, конечно, он! Вот светлая мысль! Это был князь! Чего он добивается?»

— Я вас вполне одобряю, милейший, — сказал князь. — Разборчивый, тонкий вкус — признак знатности. Но скажите, вероятно, вы, как старые друзья с этим торговцем, были в восторге от встречи? И, конечно, в глазах этих простых людей вы, любезный г-н Дюкормье, должны быть важной особой и ваше слово для них закон?

— Правда, князь. Мой друг питает ко мне большое доверие, потому что он честнейший и простодушнейший малый.

— Простодушный! Не правда ли, это только деликатное выражение?

— Что делать, князь? Дружба часто бывает слепа.

— Но скажите откровенно, его не трудно провести за нос? А его жена, вероятно, слушает вас, как оракула.

Теперь князь, в свою очередь, пристально смотрел на Анатоля и продолжал, медленно и многозначительно подчеркивая каждое слово:

— Знаете, что? Я уверен, что если вам вздумается убедить эту очаровательную мещаночку, — я не такой разборчивый, как вы, и нахожу ее прелестной, — так вот, если вы захотите потрудиться убедить ее… убедить… ну, как бы сказать?.. в том, например, что по хорошему тону полагается надевать платье наизнанку и что дамы высшего общества всегда так и делают, то бьюсь об заклад, вам удастся убедить ее в этом. Словом, при помощи ваших советов, ее можно заставить сделать все что угодно?

Анатоль понял постыдный смысл этих слов, и губы его слегка побелели, что у него было признаком сдержанного, но крайнего бешенства и злобы. Однако, за исключением едва заметной дрожи в челюстях, судорожно сжавшихся на секунду, лицо Анатоля оставалось бесстрастным, и он не прервал отца герцогини де Бопертюи. Князь же продолжал все более и более многозначительно:

— Мне кажется, любезный г-н Дюкормье, что вы владеете удивительным искусством покорять самую мятежную совесть, самую закоренелую разборчивость. Мещанским предрассудкам и несговорчивой добродетели не устоять перед вами. Морваль мне пишет, что вы воплощенный искуситель, если представляется надобность. А если вы искуситель, то ведь г-жа Фово — дочь Евы… Вы понимаете меня?

— Князь, — отвечал Анатоль с едва заметным дрожанием в голосе, — князь, я не знаю, так ли…

— Одно слово, милейший; вы человек серьезный и положительный. Поэтому одно из двух: или мы понимаем друг друга с полуслова, или совсем не понимаем. В последнем случае вы не придадите никакого значения следующим словам. Слушайте их хорошенько!..

— Я вас слушаю, князь.

— Хотите вы приобрести сильного покровителя, пользующегося огромным влиянием? Покровителя, который во всякую минуту, — от вас зависит приблизить или отдалить ее, — может поднять вас на такую высоту, о какой вы и не мечтали? Ясно ли я говорю? Понимаете вы меня?

— Очень ясно, князь; отлично понимаю.

— И вы понимаете, каким путем можете приобрести могущественного покровителя?

— Князь, мы превосходно понимаем друг друга; но для того, чтобы искушение удалось, необходимо одно условие; надо, чтобы я состоял при вас, так сказать, официально. Такое положение не то что придаст моим словам больший вес, а позволит мне говорить о вас беспрестанно г-же Фово, восхвалять ваше великодушие и могущество. И все это без пре-увеличений, а вполне просто, потому что, не скрою, с этой молодой женщиной надо обращаться осторожно, чрезвычайно тактично, сдержанно. И потом…

— Отлично! Ваша мысль превосходна. Завтра же вы поселитесь у меня в качестве секретаря. От прежнего секретаря я избавлюсь, поместив его на какое-нибудь место. Морваль разрешает мне удержать вас здесь, сколько мне понадобится. Я берусь сам написать ему об этом. Итак, вы будете жить у меня и обедать за моим столом. Согласны?

— Согласен, князь.

— Теперь, мой милый, ваша будущность в ваших руках. От вас зависит, будете ли вы супрефектом через три месяца, через два или через месяц. Затем, даю честное слово благородного человека, через два года я вас сделаю префектом, а потом мы увидим… Вы еще не знаете, как я выдвигаю тех, кто мне служит.

В эту минуту дверь открылась и воротившиеся с проповеди княгиня с дочерью по-семейному, без доклада вошли в кабинет. Дюкормье отвесил им глубокий поклон и направился к двери. Увидя Дюкормье, Диана невольно покраснела, но каково же было ее удивление, когда князь вернул Анатоля, говоря:

— На одну минуту, милостивый государь, на одну минуту; я хочу вас представить жене и дочери.

Анатоль вернулся. Князь указал на него глазами своим дамам и отрекомендовал:

— Г-н Дюкормье, мой новый секретарь.

Анатоль снова почтительно поклонился княгине де Морсен и ее дочери, а князь в это время продолжал:

— До завтра, г-н Дюкормье. Ваша комната будет готова.

Дюкормье поклонился, вышел и уехал из отеля де Морсен.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

XXI

Было около десяти часов вечера. Жером Бонакэ в ожидании гостей, Дюкормье и супругов Фово, сидел в своей скромной гостиной, единственное украшение которой составляли арфа, фортепиано и большие фамильные портреты родных Элоизы. Ее отец был изображен в богатом, но несколько театральном костюме французского пэра времен Реставрации, дед — в мундире флотского офицера времен Людовика XVI с орденской лентой св. Людовика. Портрет матери маркизы представлял даму в придворном костюме, в длинной расшитой мантии (отец маркизы, как многие из старинного дворянства, присоединился к Наполеону); бабка, знатная дама конца XVIII столетия, в напудренном парике с мушками и в огромных фижмах, держала за розовую ленту болонку, которая лаяла на маленького негра в красной расшитой золотом куртке, поддерживавшего шлейф этой важной дамы. Между портретами этих двух аристократок, как трогательная противоположность, висел третий, поразительно похожий портрет матери доктора Бонакэ. С полотна глядело доброе почтенное лицо старушки, в круглом чепце и в крестьянском платье. А под последним портретом — набросок карандашом, за стеклом и в черной рамке, нарисованный рукой. В бытность свою медицинским студентом в Париже, Жером Бонакэ узнал о болезни и смерти отца почти одновременно и упросил своего друга, знаменитого скульптора, поехать с ним и нарисовать дорогие черты покойника. Если не считать портретов, то гостиная отличалась чрезвычайно простой меблировкой; только кое-где стояли вазы из китайского фарфора, наполненные великолепными камелиями (г-жа Бонакэ любила цветы так же, как и ее муж). Толстый ковер на полу, огонь в камине, спущенные гардины и две лампы под матовыми шарами придавали скромному жилищу необыкновенно уютный вид, и мало кто из гостей Бонакэ стал бы жалеть, что маркиза отказалась от великолепного замка и ежегодного дохода в 50 000 экю.

Одиночество доктора было прервано приходом жены.

— Г-н Дюкормье отлично устроится наверху, — сказала г-жа Бонакэ мужу. — Я велела привести все в порядок и прибавить к мебели покойное кресло; в нем он может размышлять о своем возвращении на путь истинный; надо же ему облегчить всячески его обращение. Но, кроме шуток, мой милый, я думаю, что вашему другу комнаты понравятся; тишина там полная, из окон прелестный вид; а если у него есть какие-нибудь привычки, то вы скажете мне, и мы так устроим, чтобы он чувствовал себя хорошо возле нас.

— Милая Элоиза, какая вы добрая! Вы так хлопочете об Анатоле.

— Но как же иначе? Ведь он ваш друг, и его надо отвлечь от дурной жизни; надо успокоить, залечить его пораненную душу. Хотя это случилось и по его вине отчасти, но всякое страдание заслуживает снисхождения и участия.

— Он стоял на краю пропасти, но, слава Богу, не упал в нее. Клянусь вам, я открыл ему глаза как раз вовремя.

— Одного желаю, чтобы это внезапное обращение не было следствием минутного увлечения под вашим влиянием, мой друг, а исходило бы из серьезного, обдуманного чувства.

— Я не до такой степени оптимист, чтобы думать, будто Анатоль не обойдется без колебаний. С прошлым нельзя порвать сразу и без нравственного потрясения. Вот почему я хочу удержать Анатоля возле нас; хочу для него, так сказать, перемены воздуха; хочу ухаживать за ним, как за больным ребенком. Следует сохранить для человечества такую богато одаренную натуру. Он дал честное слово, что поселится с нами; следовательно, он у нас в руках и будет окончательно спасен, если удастся женить его.

— Кстати, мой друг, как нынче здоровье г-жи Дюваль?

— Немного лучше, но она всегда беспокоит меня. Этот брак вдвойне выгоден для нас: мы могли бы успокоиться за будущность и Анатоля, и Клеманс. Если завтра г-же Дюваль станет лучше, я поговорю с ней об Анатоле.

— Не подождать ли немного?

— Почему это?

— Я разделяю ваши надежды насчет г-на Дюкормье и вместе с вами постараюсь, чтобы они исполнились. Но, мой друг, вы лучше всякого другого знаете странные перемены в душе человека. Не благоразумнее ли заручиться некоторым нравственным обеспечением со стороны г-на Дюкормье, прежде чем ставить на карту судьбу Клеманс?

— Конечно, так лучше. И в то же время все говорит мне, что решение Анатоля искренно. Если бы вы только видели его волнение, слезы! Наконец, каковы бы ни были его ошибки, но он не способен нарушить честное слово. С другой стороны, очень страшно поступить неосмотрительно в таком важном деле.

— Вы хорошо понимаете, мой друг, что я говорю это не из желания поддержать моего претендента в ущерб вашему, — прибавила Элоиза, засмеявшись. — Я думаю, что г-н Дюкормье более подходящая партия для Клеманс, чем мой родственник Сен-Жеран, хотя он и очень богат.

— Я согласен с вами. Сен-Жеран — превосходный молодой человек. Но боюсь, что он соглашается жениться на Клемане главным образом по излишней деликатности: он не знает, как выразить благодарность вам. Правда, Сен-Жеран находит ее прелестной, говорит о ней с увлечением: раза два или три он, по моему совету, ходил в Ботанический сад и видел Клеманс на прогулке с матерью. Я убежден, что Сен-Жеран добросовестно исполнял бы обязанности честного человека, если бы женился на этом прелестном ребенке; но боюсь, как бы он рано или поздно не пожалел об этом союзе. Конечно, из деликатности он скроет сожаление, но Клеманс, с тонкой ее чувствительностью, угадает это и тогда… подумайте, какая будущность?

— Да, мой друг, это будет печально. Да, наконец, как ни хорош мой племянник, но он может не понравиться м-ль Дюваль; я признаю, что у него далеко не такие внешние качества, как у г-на Дюкормье. Если бы ваш друг серьезно изменился к лучшему, то можно, не колеблясь, предложить его г-же Дюваль.

— Не внушай мне тревоги ее здоровье, нечего бы и торопиться с этим. А, с другой стороны, важно, чтобы у Анатоля была какая-нибудь цель; надо занять его сердце, и тогда при совместных усилиях у нас сто шансов против одного, что мы спасем его.

— Ваша правда.

— Если г-жа Дюваль почувствует себя лучше, то надо поскорей сообщить ей о нашем плане. Если он ей понравится, то, без сомнения, Клеманс согласится, потому что мать имеет на нее огромное влияние. Несчастную женщину больше всего печалит, что ее дочь останется одинокой, без поддержки; и поэтому она не может отказаться от нелепой надежды, что полковник Дюваль жив, и, следовательно, Клемане не останется одна на свете после ее смерти. Ах, если наш проект удастся, вот славная будет троечка: Анатоль, Жозеф и я!

— Мне очень хочется узнать г-жу Фово и ее мужа. Я не забуду, что вы при всякой неприятности, в тяжелых обстоятельствах шли к ним и уходили от них утешенным, — так на вас действовала их любовь, их счастье.

— Да, милая Элоиза. Многими хорошими минутами я обязан этим золотым сердцам. Это еще не все. Я был беден. По выходе из коллежа я почувствовал призвание к естественным наукам, а мой отец мог давать мне только четвертую часть необходимых средств, как ни урезывал я себя во всем. Жозеф получил маленькое наследство и в продолжение многих лет помогал мне, был для меня нежным, преданным братом. Благодаря его помощи и небольшим посылкам отца, я имел необходимые пособия; а их так часто недостает многим даровитым людям, и нужда останавливает их полет. Наконец моя карьера упрочилась, и я мог заплатить Жозефу материальный долг; но нравственно я останусь навсегда его должником, потому что без него я не был бы тем, что я есть.

— И я, мой друг, также обязана ему всем. Если бы он не помог вам стать знаменитым, разве бы я встретила вас? Пусть же он и его жена будут здесь дорогими гостями! Все, что вы говорили о г-же Фово, очень нравится мне. Что может быть лучше простоты!

— Но я вас должен предупредить, Элоиза, — сказал Жером, смеясь, — мой друг и его жена — маленькие люди, как называют таких важные особы. Они без манер, не умеют красно говорить, не знают светского обхождения; но они получили самое лучшее воспитание, потому что выросли в трудовой, честной жизни.

— Друг мой, вы научили меня понимать смысл этих прекрасных слов: святая простота. В самом деле, есть ли что лучше простоты? Она означает искреннее, свободное излияние наших хороших естественных чувств; счастливое незнание, что прилично и что неприлично говорить, когда правда просится на уста. Простота не заботится о сдержанности в выражении добрых, благородных мыслей и чувствует инстинктивное отвращение ко всему искусственному, условному; она имеет смелость пользоваться счастьем без стеснений и ничем не жертвовать тщеславию. Да, простота — это здра-вый смысл хорошей души, и я больше, чем кто-либо, должна ценить ее. Я так долго жила в обществе, где лучшие умы и натуры томятся, чахнут и часто погибают под иссушающим влиянием приличия и неприличия. Сколько раз я там видела, как знатные люди становились рабами приличия: делали низости, потом становились продажными, потому что приличие требовало поддержать свое звание, иметь известное положение, хотя бы пришлось из-за глупого тщеславия разорить и себя и семью. Сколько даровитых молодых людей, вследствие праздной, бесполезной жизни, впало в отвратительный разврат, потому что человеку старинной фамилии неприлично заниматься делом, составить себе положение. Часто я видела, что молодые женщины, страстно любившие своих мужей, сперва страдали от супружеской холодности, с какой встречали их наивную нежность, а потом мстили за себя. И это все лишь потому, что мужу неприлично быть и казаться влюбленным в жену, как какому-нибудь буржуа. Скольких я знаю женщин моего круга, которые лишились счастья всей жизни потому, что верх неприличия — возвыситься в собственных глазах, связав свою жизнь с любимым человеком, которого чтишь больше всего в мире.

Говоря это, Элоиза в трогательном волнении протянула мужу свою прелестную руку.

— Милая, благородная Элоиза, — отвечал Жером, и глаза его наполнились слезами, — ты сокровище, ты сама доброта, прелесть, добродетель! У меня недостает слов! Не говори мне ничего больше, сердце мое переполнено, дай мне плакать и смотреть на тебя.

Нельзя передать, с каким восторженным обожанием Жером посмотрел на жену; в эту минуту исчезла грубость черт его лица; оно казалось преображенным. Элоиза, также глубоко взволнованная, сжимала его руки и, любуясь им, сказала:

— Как красив счастливый человек!

В это время раздался звонок. Молодая женщина, овладев своим волнением, сказала мужу:

— Мой друг, вот и Дюкормье или Фово.

XXII

Дверь в гостиную отворилась, и старый слуга бывшей маркизы де Бленвиль доложил:

— Господин и госпожа Фово.

Вошел Жозеф в черном сюртуке и галстуке безупречной белизны, держа на руке аккуратно сложенную шаль жены. Мария была необыкновенно мила в шелковом переливчатом платье и в новом кружевном чепчике с бантом и с несколькими розовыми бутонами. Г-жа Бонакэ не могла удержаться, чтобы не сказать тихо мужу:

— Боже, до чего она хороша!

— Как любезно с вашей стороны, дорогая г-жа Фово, что вы с Жозефом приняли наше приглашение, — говорил доктор, идя навстречу гостям и знакомя Марию с женой, которая обратилась к ней с самой милой приветливостью.

— Я счастлива, сударыня, что имею честь видеть вас здесь; я знаю, что вы и г-н Фово лучшие друзья мужа. Могу ли я надеяться, что вы уделите и мне частицу этой дружбы?

— Сударыня, конечно… — отвечал Жозеф, раскланиваясь, как умел.

— Позвольте, сударыня, — перебила живо Мария, — я скажу без околичностей: вы кажетесь мне такой милой особой, ваше лицо мне до такой степени нравится, что мне очень легко и приятно подружиться с вами, как мы уже дружны с г-ном Бонакэ.

— И я скажу откровенно, что вы мне также очень нравитесь. Поэтому обещайте, что мы часто станем видеться, — отвечала Элоиза.

— О, если желаете, то хоть каждое воскресенье, сударыня. В другие дни мы сидим за конторкой, как все торговые люди. А, например, нынешний день не в счет, это кутеж. Я просила мать посидеть за меня в магазине и присмотреть за дочкой. Да, сударыня, я приведу к вам свою девочку; вы увидите, как она мила. Вы тогда лучше всяких слов поймете, чем мы обязаны вашему мужу и сколько у нас причин любить спасителя нашего ребенка.

— Ого! Это я-то спаситель? — возразил весело доктор. — Ну, и вы также, дорогая г-жа Фово. Ваши неусыпные заботы сделали для ребенка столько же, сколько и мои.

— Конечно, — сказал Жозеф с громким вздохом. — Представьте, сударыня, Мария в продолжение целого месяца ни на минуту не оставляла ребенка.

— Боже мой, Боже мой! — сказала Мария, пожимая плечами и очаровательно надувая губки. — Не правда ли, сударыня, несносно вечно слушать, как люди восхищаются, что в полдень светит солнце?

— Но как же иначе? — ответила, улыбаясь, Элоиза. — Конечно, что может быть обыкновеннее хорошего весеннего дня? Но это не мешает говорить, что нет ничего лучше его.

— Браво! — воскликнул Жозеф, потирая руки, в восторге от похвалы его жене. — Ха-ха! Видишь, Мари, значит, я имею право повторять тебе, сколько захочу, что нахожу тебя милой и доброй.

— Конечно, Жозеф, ты в своем праве, — заметил весело доктор. — Закон говорит: «Жена да повинуется своему мужу». Следовательно, твоя жена принуждена позволить обожать себя с утра до вечера и выслушивать, что она очаровательна. Да, м-м Фово, с законом шутить нельзя.

— Та-та-та! Г-н Бонакэ, не вмешивайтесь не в свое дело, иначе я скажу, что если бы вы были принуждены выслушивать благодарность всех спасенных вами от смерти, то у вас не хватило бы времени спасать других.

— Получай, Жером! — сказал Жозеф, гордясь ловким ответом жены. — Прикуси-ка язык теперь!

— И все-таки, мой друг, вам отдают лишь должное, — прибавила Элоиза, все больше и больше очаровываясь Марией.

— Жозеф, посмотри, какие хорошие картины! — вскричала вдруг Мария, только теперь заметив портреты на стенах.

Потом, обращаясь к Элоизе, она наивно прибавила:

— Это короли и королевы прежних времен? Не так ли, сударыня? Надо признать, что они выглядят хорошими людьми. В особенности вот эта королева в голубой мантии, расшитой золотом. Посмотри, Жозеф, какое доброе, приветливое лицо. Держу пари, что подданные любили ее. Боже мой, Боже мой! Что мы за несчастные, глупые люди! Ничего-то мы не знаем! — прибавила она с сожалением. — Но вы, доктор, все знаете и должны также знать имя этой прекрасной, доброй королевы. Скажите нам, потому что мой Жозеф не сильней меня в истории.

Так как дело шло о портрете матери Элоизы, то она сказала:

— Как мне приятно, сударыня, что вам нравится эта дама и вы правильно о ней судите: все ее любили за доброту и кротость, и, глядя на ее милое лицо, я каждый день вспоминаю об ее нежности и достоинствах.

— Как, сударыня? Вы знали ее? — спросила озадаченная Мария.

— Это моя мать!

— Ваша мать! — вскричала Мария, не веря своим ушам. — Эта прекрасная королева — ваша мать?!

— Моя жена не в родстве с королями, — засмеялся доктор. — Вас обманул наряд. Оригиналы этих портретов не были ни королями, ни королевами, они были…

— Актеры, не правда ли? — спросила с живостью Мария, в восторге от своей проницательности, но спросила почтительным тоном, потому что актеры казались ей важными особами. — Конечно, — прибавила она, широко открыв красивые глаза, — это актеры в театральных костюмах. Да, да, вон и другая дама одета маркизой.

— Святая простота! — прошептал Бонакэ, взглянув на жену.

Элоиза не могла не улыбнуться наивному заблуждению молодой женщины.

— Опять ошибаетесь, дорогая г-жа Фово, но очень удачно, потому что эти особы, к сожалению, должны были появляться в странных нарядах в театре, где разыгрываются жалкие комедии. Этот театр называется двором. И где, — прибавила Элоиза, — люди часто должны играть роли, которые противоречат их скромным, простым вкусам. Моя мать была из числа их. Ей не особенно нравилась придворная жизнь.

— Двор? Роль? — повторяла Мария, силясь понять. — А ты, Жозеф, понимаешь что-нибудь?

— Ей-Богу, не понимаю. Вы нас извините, сударыня, — обратился он к Элоизе, — видите ли, мы редко выходим из лавки и не знаем многих вещей, а Жером хоть и видел свет, но важничает и редко бывает у нас, — пошутил Жозеф.

— Разгадка в двух словах, Жозеф, — сказал доктор. — Моя жена принадлежит к старинной дворянской фамилии, занимавшей высокие должности в государстве. Это портреты ее ближайших родственников, а вот это — моих отца и матери.

— Вот эта старушка в круглом чепце, не правда ли, доктор? Ну, хоть я и ничего не понимаю в живописи, но с уверенностью скажу, что у вашей матери было золотое сердце. Посмотри, Жозеф.

— Да, правда; мне кажется, стоило ее увидеть, чтобы сейчас же полюбить.

— Но как смешно, — сказала Мария, сравнивая портреты плебеев и аристократов, — вон важная барыня в придворной мантии, а тут простая женщина в чепце. Но, при всем этом, почему бы и не так? — прибавила Мария, как бы отвечая себе на тайную мысль.

— Милая г-жа Фово, будьте откровенны, как всегда, скажите все, что думаете, — попросил доктор.

Жозеф ждал, что скажет жена, чтобы знать, должен ли он выразить удивление по поводу брака его друга с аристократкой, и сказал:

— Не бойся, Жером. Если Мария не скажет всего, что на уме, значит, у нее отнялся язык.

— Моя мысль очень простая. Сперва я подумала: «Вот тебе раз! Доктор, который дружил с мелкими торговцами, и вдруг женился на благородной, прекрасной даме, у которой родители были придворные! Смешно!» Потом я рассудила так: «Чего же я удивляюсь? Ведь они любили друг друга, подходили друг к другу и поженились, — вот и все. Будь я дочерью крупного банкира, разве это помешало бы мне выйти замуж за Жозефа, потому что он мелкий торговец? Или будь Жозеф банкиром, разве он не женился бы на мне?»

— Как бы не так! Да я бы скорее позволил изрубить себя на куски, чем отказаться от тебя.

— Еще бы, мсье Жозеф! — рассмеялась Мария, делая кокетливую гримаску. — По-моему, доктор, если Местные люди понравятся друг другу, полюбят, то проще всего — им жениться. Здесь их богатство и дворянство ничего не значат, — от них ни тепло, ни холодно. Кто же бывает влюблен в благородное происхождение, и кто станет целоваться с экю? Но надо сказать одну вещь, — прибавила Мария растроганным голосом, обращаясь к г-же Бонакэ, — вы, сударыня, знатная дама, а гордости в вас совсем нет. Это доказывает, что у вас доброе сердце, и я чувствую себя с вами так же свободно, хорошо, как и раньше, когда еще не знала, кто вы. Да, вы не гордитесь!

— Вы ошибаетесь, — отвечала Элоиза, дружески протягивая Марии руку, — я горжусь, очень горжусь, что по одним рассказам мужа поняла, какое у вас прекрасное сердце, какой милый ум и характер.

— В самом деле? Вы находите? — ответила Мария, с чувством пожимая руку г-же Бонакэ. — Ну, тем лучше! По-настоящему ваши комплименты должны бы стеснять меня, а я, напротив, чувствую себя счастливой за Жозефа и за себя. Может быть, это заносчиво, но, что хотите, не могу не ска-зать того, что думаю.

В эту минуту вошел старый слуга и что-то прошептал на ухо г-же Бонакэ.

— Мой друг, — сказала она мужу, — уже восьмой час, а г-на Дюкормье нет. Мне кажется, что мы можем обойтись с ним без церемоний?

— Анатоля задержало какое-нибудь непредвиденное дело: конечно, иначе он не опоздал бы. Но что за стеснения между друзьями? Давайте обедать.

Элоиза сделала знак лакею, и он вышел.

— Отлично, идем обедать. Это лучшее средство, чтобы заставить поскорей приехать этого мямлю Анатоля, — сказал весело Жозеф.

— А так как мы привыкли обедать в пять часов, то я голодна как тигрица и сейчас же отлично вылечусь от болезни, не советуясь с вами, мой бедный доктор, потому что…

Мария прервала на полуслове, заметив, что муж делает ей какие-то знаки. Жозеф, не отличавшийся особенно утонченным обращением, все-таки старался дать понять жене, что не следует говорить о своем аппетите.

— Что такое, Жозеф? Что с тобой? — спросила Мария.

— Со мной? Ничего, решительно ничего, — поспешил сказать Фово, краснея до ушей, — я… я искал, куда положить твою шаль.

Действительно, честный малый до сих пор все держал на руке шаль.

— А! Понимаю! — расхохоталась Мария. — Ты таращишь на меня глаза, потому что я сказала, что у меня хороший аппетит. Ведь правда?

— Да нет же, нет! — говорил Жозеф, краснея все больше. — Уверяю тебя, что нет!

— А в самом деле, может быть, в хорошем обществе не полагается говорить, что чувствуешь голод? — спросила Мария, весело взглянув на Элоизу. — В таком случае, извините, сударыня.

— Наоборот, вы извините нас, что мы заставили вас не обедать до сих пор, и, рискуя, что г-н Фово и меня пожурит, признаюсь вам, что я очень голодна. Но, к счастью, обед подан, — прибавила г-жа Бонакэ, видя, что лакей открывает дверь из гостиной в столовую. — Г-н Фово, вашу руку, пожалуйста.

— Тем хуже для Анатоля! — сказал доктор, предлагая руку Марии. — Он застанет нас за обедом. Это научит его не иметь непредвиденных дел.

И все четверо пошли в столовую. Стол был сервирован скромно, но с замечательной чистотой.

— Неточность Анатоля не удивительна, — сказал доктор. — Для холостого человека перебраться на другую квартиру не Бог знает что, а все-таки наш друг занялся этим и опоздал.

— Как? Анатоль переезжает на другую квартиру? — спросил Фово.

— Да, ты, правда, не знаешь еще, что Анатоль будет жить в нашем доме.

— Вот скрытный! Вчера он обедал с нами и ни словечка об этом. Правда, Мари?

— Да, ни слова; и это нехорошо с его стороны.

— Я защищу г-на Дюкормье, — сказала Элоиза. — Вчера он еще не думал переезжать к нам.

— Но как он уладится со своим посланником? Значит, он уже не вернется в Лондон? — спросил Фово.

— Не вернется. Он оставляет место секретаря. Я рассчитываю найти ему занятие здесь.

— Тем лучше, и по двум причинам. Во-первых, мы будем видаться с ним, и потом, на мой взгляд…

— Ну, Жозеф?

— Здравый смысл говорит мне, что для простых людей, как мы, нездорово бывать в большом свете. Надо полагать, что это верно, потому что Анатоль — добрый, умный малый и… Между нами, Жером, не нашел ли ты, что Анатоль немного переменился?

— Да, он уже не прежний Анатоль. Но слава Богу, очень скоро ты увидишь его таким, каким он был раньше.

— Я знаю одно: Жозеф изобразил мне его скромным мальчиком, красной девицей, и поэтому я сама приготовила для него шоколадный крем… Крем — моя гордость.

— И что же? Анатоль имел низость не попробовать знаменитого шоколадного крема? — спросил Бонакэ.

— Как бы не так! Г-н Анатоль слишком вежлив, чтобы нанести мне подобную обиду. Нет, он даже съел две чашки крема.

— Что меня нисколько не удивляет.

— О, вы, доктор, обыкновенно съедали его по три чашки.

— И только из скромности не просил четвертой, — сказал смеясь Бонакэ.

— Ну, так вот, я нашла, что мсье Анатоль очень веселый, милый молодой человек, но вряд ли он скромен и походит на барышню. Слушая его рассказы об аристократах, о прекрасных дамах, которых, по его словам, он видал каждый день, о великолепных балах, я сначала как бы устыди-лась скромного обеда, которым мы угощали его в задней комнате, а потом сказала себе: «Ну, нет! Всякий — то, что он есть, и предлагает то, что имеет; мы принимаем мсье Анатоля от чистого сердца, и он должен относиться так же, потому что он друг Жозефа». И моего смущения как не бывало. Мсье Анатоль был очень любезен, но только я нашла, что он большой насмешник. А все же он отлично рассказывает, знает множество историй, и вечер пролетел как молния. Мы думали, что только восемь часов, а пробило одиннадцать. Не правда ли, Жозеф?

— Верно. И мы так оживились, так развеселились, что нам вздумалось поехать на маскарад в Оперу и заинтриговать Анатоля.

— Что с вами, мой друг? — спросила с беспокойством Элоиза у мужа.

— Да вот, скоро восемь, а Анатоля все нет. Я невольно беспокоюсь. Но, правда, чего же я беспокоюсь? Ведь он дал мне честное слово. Ну-ка, Жозеф, выпьем старого бордоского. Это подарок одного больного. Выпьем за скорый приход Анатоля, за его возвращение в наш кружок.

— От всего сердца, потому что, в сущности, Анатоль отличный малый. Он переменился только по внешности. Подумать только! Перед отъездом в Англию я видел его в зашнурованных ботинках, в норковой шапке и в сюртуке со слишком короткими рукавами; а теперь он одевается как принц, стал писаный красавец, о герцогах и князьях он говорит с таким же уважением, как мы в коллеже говорили о дворовых собаках и о наших надзирателях. И, ей-Богу, я с удовольствием слушал его; мне доставляло наслаждение смотреть на него. Я не узнавал старого друга и все думал: «Неужели этот красавец, от которого все женщины должны сходить с ума, наш Анатоль?»

— И представьте себе, — сказала Мария, — со вчерашнего дня Жозеф не перестает повторять: «Ах, какой красавец! Какие манеры! Как он тонок, как строен! Как одет! Какой важный вид! На кого я похож рядом с ним? Чего бы я не дал, чтобы походить на него!»

— И все это верно. Не правда ли, Жером, что мы рядом с Анатолем деревенщина?

— Не правда ли, что Жозеф говорит глупости? — вскричала Мария, краснея от досады. — Что это значит: деревенщина? То, что кажутся не такими красивыми, как тот или этот? Кажутся? В чьих глазах кажутся? Вероятно, в глазах вашей жены, мсье Жозеф? Потому что это касается только, одной ее, раз она ни на кого не смотрит, кроме вас! И если она находит вас красивым, очень красивым, как вы есть, то удивительно вежливо и мило называть себя деревенщиной. Значит, вы находите вкус вашей жены дурным? Или думаете, что она не знает толку в этом деле, так как предпочитает вас всем?

В словах Марии было столько правды, и ее вспышка дышала такой искренностью, что Элоиза сказала Жозефу:

— Вы заслужили эти упреки. Г-жа Фово вполне права: мы, женщины, единственные и лучшие судьи наружности мужчины, который нам нравится.

— Пусть я не прав, сударыня, — отвечал Жозеф. — Но что прикажете делать? Я так люблю этого бесенка! Она делает меня таким счастливым, что иногда мне хочется быть самым красивым, богатым и очаровательным человеком на свете, чтобы чувствовать себя достойным счастья, которым я обязан ей.

Говоря эти трогательные слова, Жозеф с такой нежностью смотрел на Марию, что она едва удержалась от слез и вскричала:

— Ну, Жозеф! Это уже не шутка! Мы смеемся, я не ревную тебя, мы просто смеемся, а ты говоришь нежности, от которых слезы подступают к горлу. Не правда ли, сударыня, что это невеликодушно с его стороны? — обратилась она к г-же Бонакэ, которую все больше и больше очаровывала прямота и искренность хорошенькой женщины.

Элоиза хотела ей ответить, но в это время лакей подал письмо доктору.

— Рука Анатоля, — сказал Бонакэ с беспокойством. — Не перейдем ли в гостиную, мой друг?

Обед был кончен. Элоиза встала, взяла под руку Фово, а доктор повел Марию, и они отправились в гостиную.

XXIII

— Сударыни, вы позволите? — спросил доктор, показывая письмо.

И он прочел следующее:

«Дорогой Жером, мои намерения изменились; не рассчитывай на меня. Я никогда не забуду нового доказательства твоей дружбы, которое ты дал мне нынче утром; но увлечение дружбой сбило нас обоих с толку. Ты вообразил, что в мои годы я могу изменить характер, образ мыслей, привычки; одну минуту я разделял эту мечту под влиянием нашей давнишней привязанности. Нет, слишком поздно возвращаться назад. Жребий брошен, и я поплыву по течению, которое меня уносит. Что касается честного слова, то у тебя настолько здравого смысла, ты слишком умен, чтобы придавать преувеличенное значение необдуманной клятве, данной в пылу разговора. Я знаю, мой милый Жером, что мое письмо огорчит тебя, рассердит и на минуту заставит тебя отнестись ко мне несправедливо. Поэтому не удивляйся, если на некоторое время я перестану бывать у тебя и подожду возобновлять наши отношения, пока твой ум не подскажет тебе, что я не мог иначе поступить. Теперь уже никакая человеческая сила не заставит меня перемениться. Прощай, мой друг. Твой, несмотря ни на что, А. Дюкормье».

Доктор закрыл лицо руками, откинулся в кресло и прошептал:

— О, несчастный! Он не сдержал слова и теперь пропал! Он, очертя голову, бросается в водоворот, который погубит его.

— Предчувствие не обмануло меня, — сказала Элоиза. — Обращение совершилось слишком внезапно, чтобы быть продолжительным.

— Не сдержать честного слова! — сказал строго Жозеф. — Уже по одному этому можно судить о человеке. Прежний Анатоль или совсем ничего бы не обещал, или бы честно исполнил обещание.

Мария внимательно слушала и становилась все грустнее.

Она сказала:

— В таком случае, Жозеф, нам не следует видаться с мсье Анатолем. Для него это, конечно, безразлично, но следует так поступить и для нас и для нашего друга г-на Бонакэ. Доктор огорчен, и это доказывает, что теперь он плохого мнения о Дюкормье.

— Мой милый, — заметила Элоиза, — прежде чем отказаться от всякой надежды, отчего бы не попробовать еще раз! Вы, как друг, быть может, могли бы еще спасти г-на Дюкормье.

— Я думал об этом. Боже мой! Анатоль внушает мне не гнев, а сострадание и ужас. Но нет! Нет! Еще не все благородные чувства угасли в нем. Он плакал нынче утром, он был глубоко взволнован и торжественно клялся мне. Без сомнения, тут замешались какие-то фатальные обстоятельства и они заставили его так ужасно нарушить данное слово. Но чем большая опасность грозит любимому человеку, чем больше он отворачивается от нас, чем он неблагодар-нее, — тем нежней и заботливей мы должны относиться к нему. И я не теряю надежды. Необходимо спасти Анатоля, не для него одного. Спасти его — значит также помешать ему наделать, быть может, много зла. Он уязвлен презрением общества, в котором жил; он ожесточился до ненависти и способен на слепую месть. У него вырвались ужасные слова: «Терпение, терпение! Когда-нибудь жертва обратится в палача».

Вдруг Мария вскрикнула от ужаса и закрыла лицо руками.

— Боже! Что с вами, милая г-жа Фово? — спрашивала ее подбежавшая к ней Элоиза.

Мария дрожала и старалась сдержать волнение.

— Ничего, ничего, сударыня, — отвечала она.

— Нет, что-то есть, — сказал Жозеф с тревогой, — я хорошо знаю тебя: вот ты дрожишь, точь-в-точь, как нынешней ночью, когда мы уезжали с бала. Я не добивался, что тебя так огорчило, потому что по приезде домой ты опять стала веселой. Но вот! Опять начинается. Замечаешь, Жером, как она вдруг переменилась в лице?

— В самом деле, вы побледнели, руки дрожат. Ради Бога, что с вами? — спрашивал доктор, в эту минуту забыв о Дюкормье и приглядываясь к Марии.

Молодая женщина, видимо, сделала над собой страшное усилие и спросила взволнованным голосом:

— Г-н Бонакэ, что вы думаете о гадании?

— Не понимаю, что вы хотите сказать, милая г-жа Фово, — отвечал доктор, удивленный ее странным вопросом.

— Верите ли вы, что ворожеи могут предсказать будущее?

— Ах, Боже мой! — вскричал Жозеф. — Ты опять об этом дурацком жестоком предсказании! Ты же сама вчера от души хохотала над ним.

— Да, вчера хохотала, но с нынешней ночи… и вот сейчас я не смею насмехаться над ним.

— Почему?

— Не знаю, не умею объяснить, но оно пугает меня.

Элоиза и Жером посмотрели друг на друга, ничего не понимая. Наконец доктор сказал:

— Если не ошибаюсь, вам сделано какое-то предсказание, и оно тревожит вас? И вы серьезно спрашиваете, верю ли я чепухе, которую мелют гадалки? Ну, за это надо вас побранить.

— Не правда ли, Жером, что все предсказания — ворох глупостей без склада и лада? — сказал Жозеф.

— Я могу подтвердить это тем лучше, что у меня на руках есть больная, одна из самых знаменитых парижских ворожей. Очень странная женщина. Я, кажется, говорил вам о ней, Элоиза?

— Да. По вашим словам, бедное создание вместо того, чтобы, как вся ее братия, дурачить других, сама первая одурачена своим ясновиденьем, как она выражается.

— Если бы я мог говорить с вами медицинским языком, моя бедная г-жа Фово, то объяснил бы, что означает мнимое ясновидение. Я уже несколько лет внимательно изучаю это явление над моей больной. Ясновидение наступает у нее почти всегда вслед за приступами ужасной и неизлечимой болезни. При этом бедняжка — молодая, хорошенькая и замечательно умная женщина. Вот и нынче ночью, когда мы с вами встретились в Опере, меня позвали к женщине, у которой сделался припадок столбняка. И эта женщина…

— Это она! Я была уверена, что она! — вскричала Мария вся дрожа.

— Кто она?

— Ворожея, которую вы знаете. Где она живет?

— На улице Сент-Авуа.

— И ее зовут… Громанш?

— Да. Значит, вы у нее гадали?

— Да, мой друг, — сказал Жозеф. — Пусть бы она провалилась в тартарары, эта злополучная колдунья! А за ней и та дура, что посоветовала Марии отправиться к ней в трущобу.

— Постой, Жозеф, вместо того, чтобы успокоить жену, ты своими словами еще больше нагоняешь страха, — сказал доктор.

— И как вы, с вашим ясным умом, — прибавила Элоиза, дружески взяв за руку Марию, — как вы можете поддаваться нелепой боязни. Ведь эта колдунья почти сумасшедшая. Наконец, что же такое страшное она вам предсказала?

— Что я умру на эшафоте.

— Ай, какой ужас! — вскричала невольно Элоиза. — Но самая нелепость предсказания должна заставить вас только пожать плечами, а не то что бояться.

— А я вам говорю, — сказал доктор, — что ворожея — вполне безумная. Она даже не помнит своих предсказаний, делает их в бессознательном состоянии. Все это — бред больного мозга. И, наконец…

— Постойте, доктор, — перебила Мария. — Хотя я и не особенно умна, но до сих пор смеялась над предсказанием. Однако вы увидите, что было от чего почувствовать страх.

Вместе со мной у гадалки были еще две незнакомые мне женщины, и она сказала, что рано или поздно нас свяжет какое-то обстоятельство.

— И вы после этого никогда не встречали этих женщин?

— Нет, встретила нынче ночью.

— Каким образом? — спросил доктор с удивлением.

— Приезжала за вами в театр какая-нибудь молодая особа?

— Да, м-ль Дюваль приглашала меня к больной матери.

— Ну вот, я стояла рядом с Анатолем, когда он предложил этой девице передать вам ее просьбу; она поблагодарила его; в это время к Анатолю подошла дама в черном домино и что-то шепнула ему. Таким образом, он был окружен тремя женщинами. И вдруг из-за колонны послышался голос говорившей: «Вот еще раз вы собрались все втроем. Вспомните улицу Сент-Авуа».

— Слышишь, слышишь, Жером? — сказал испуганно Жозеф.

Доктор пожал плечами.

— Что же дальше? — спросил он. — Что здесь удивительного? Очень просто: ворожея была на балу, где среди двух или трех тысяч человек оказались две женщины, которым она гадала. Первое чудо! У ворожеи хорошая память, и она узнает их, тем более что они (извините за комплимент, м-ль Фово, вы принуждаете меня это сделать) замечательно хороши собой. Второе чудо! Наконец, ворожея видит, что подошла третья женщина, и говорит: «Вот вы опять собрались все втроем. Вспомните улицу Сент-Авуа». Третье и страшное чудо!

— Жером прав, — сказал Фово. — Если обдумать, то нет ничего проще. Только думать об этом совсем не стоит.

— Могу одно сказать, — возразила печальным тоном Мария, — когда я услыхала эти слова, то у меня сжалось сердце. Жозеф заметил. Сперва я хотела сказать ему причину, но потом не хотела тревожить тебя, мой милый; я рассудила, что это случайность, не больше, взяла себя в руки и по-старалась забыть.

— Что же тебя опять навело на эти скверные мысли?

— Не могу объяснить, но вот когда доктор высказал опасение, как бы Анатоль из жертвы не обратился в палача, то при слове «палач», мне представилась гильотина, вспомнилось предсказание ворожеи, и я вся похолодела. Я знаю, вы вправе смеяться надо мной; знаю, как глупо бояться, что Анатоль, каким бы он ни сделался злым, обратится в моего палача и заставит меня умереть на эшафоте. Но я откровенно говорю то, что чувствую. Конечно, это пройдет, но… какая смертельная тоска! Не знаю, мне вдруг захотелось обнять мою девочку, точно я ее никогда больше не увижу…

И Мария разрыдалась.

— Мари, ты плачешь! — вскричал Жозеф, бросаясь к ногам жены и не в силах удержаться от слез. — Но это глупая боязнь! Жером! Сударыня! Скажите же ей! О, какой я несчастный!

Волнение Марии и его причина были так странны, так необъяснимы, что супруги Бонакэ, несмотря на благоразумие и твердость характера, с минуту не могли говорить. Наконец доктор обратился к Марии и сказал отеческим тоном:

— Бедное, милое дитя, я бы солгал, если бы стал уверять, что ничто не оправдывает вашей тревоги. Я понимаю, что вполне объяснимая случайность, известное стечение обстоятельств могут поразить, встревожить самый сильный характер. Понимаю еще, что вы сблизили вчерашний случай в Опере и мое опасение относительно недобрых чувств Анатоля и, под влиянием страха, нашли в нем объяснение безумному предсказанию. Такие скачки мысли непонятны, их приходится только признавать. И как ни слаб человеческий ум, но у нас есть простой здравый смысл, и он должен разубедить вас. Поговорим спокойно. Напомню ваши же слова: предположим, что Анатоль стал самым гнусным негодяем… Но чего ради и каким образом он будет вашим палачом? И прошлое и настоящее говорит за то, что вы и впредь будете счастливы. Родители вас любят, муж обожает, вы — счастливейшая мать, вы довольны своим положением, у вас есть достаток, живете вы в довольстве, — вся жизнь ваша наперед определена, потому что рассудок и здравый смысл — непогрешимые прорицатели. Верьте в счастье. Вот вам мое предсказание.

— Милая Мария, — сказала г-жа Бонакэ, — позвольте и мне говорить без церемоний, так как я почувствовала к вам искреннее расположение, хотя только что узнала вас. Конечно, мы не можем предвидеть, что нам угрожает, но разве у вас нет верных, добрых друзей, готовых поддержать вас, не говорю, при серьезной опасности, а даже при первом беспокойстве, как бы ни было оно неосновательно? Разве они не помогут вам побороть суеверный страх, который иногда ис-пытывают такие нежные натуры, как ваша? Предположите самое ужасное, а потом взгляните на окружающих и спросите себя: что могут значить мрачные фантазии рядом с любовью и преданностью ваших друзей?

— Я была права, говоря, что моя тоска пройдет, — отвечала Мария, вытирая свои большие глаза и стараясь улыбнуться. — От ваших добрых слов дурные предчувствия улетают; мне кажется, что я проснулась от скверного сна. Теперь мне стыдно, что я была таким ребенком. Я страдала, и это было сверх сил. Извините меня, я не нарочно, уверяю вас. Жозеф, пойдем-ка домой. Прощайся, уже поздно; я немного устала и обещала маме прийти пораньше.

— А завтра я приду к вам, милая Мария, — сказала Элоиза, пожимая руку молодой женщины. — Я надеюсь, что ваши страхи пройдут, как сон.

— Я также надеюсь, сударыня, и мы с Жозефом будем только вспоминать, как вы любезно приняли нас. Мы этого никогда не забудем!

— Никогда, сударыня, никогда, — прибавил и Жозеф, укутывая жену в шаль, которую он, наконец, развернул. — А чтобы покончить с этим проклятым Анатолем, я вот что придумал. Так как он стал теперь настоящим оборотнем и обманул тебя, Жером, поэтому наши двери закрыты для него, пока он не раскается. А там увидим!

— О, да! Умоляю тебя, Жозеф, не изменяй своего решения; признаюсь, я не смогу теперь видеться с Анатолем: у меня будет сжиматься сердце от страха.

— Вы оба правы, — сказала Элоиза, — и мы с мужем настоятельно советуем вам поступить так. Стойте твердо на вашем решении.

— Да, Жозеф, не принимай его. Если он изменится к лучшему — другое дело. Но во всяком случае не видайся с ним, пока я не скажу, что можно опять завязать отношения. Говорю это в твоих же интересах.

— Я слепо верю тебе, мой друг. Мария — также. И мы послушаем тебя, будь спокоен.

— О, от всего сердца и с благодарностью. Ну, Жозеф, прощайся с г-жой Бонакэ.

— Я выйду с вами, — сказал доктор, — надо сделать последнюю попытку и открыть, где он живет. Он говорил, что у него было назначено нынче утром важное свидание с другом его посланника. Быть может, я там узнаю его адрес. Элоиза, где отель де Морсен?

— Улица Варен, № 7. Узнайте также, по каким дням теперь принимает княгиня: ведь мы хотели сделать ей визит в ближайший приемный день.

Супруги Фово дружески простились с Элоизой и пошли домой. Доктор отправился в отель де Морсен и обратился к прислуге за адресом Анатоля, но безуспешно, потому что никто еще не знал, что Дюкормье стал секретарем князя. Доктору сказали, что княгиня на следующий день дает большой вечер. Вернувшись, Жером условился с женой сделать завтра свадебный визит в отель де Морсен.

XXIV

На следующий день у открытых ворот ярко освещенного отеля де Морсен стояли два конных полицейских. Только экипажи посланников и министров королевского правительства (как тогда говорили) имели право въезжать в огромный двор отеля и оставаться там. Пробило половина одиннадцатого. Нескончаемый ряд карет с гербами медленно въезжал во двор; экипажи поочередно останавливались у подъезда дворца. Множество лакеев в парадных ливреях толпилось в швейцарской. Гости поднимались на первый этаж (где были приемные покои) по великолепной лестнице из белого мрамора, с золочеными перилами; красный бархатный ковер наполовину покрывал ступени; ярко освещенная лестница была уставлена апельсиновыми деревьями и цветущими камелиями.

В огромных, убранных с пышностью гостиных уже собралось многочисленное общество: цвет старой французской аристократии, дипломатический корпус и почти вся иностранная знать, проживавшая в то время в Париже. Были также и многие министры. Князь де Морсен, пэр Фран-ции, несколько лет тому назад соблаговоливший принять пост посланника, теперь надеялся стать во главе министерства, а поэтому должен был принимать и министров. Эти бедняги чувствовали себя потерянными в обществе, с которым не имели никаких отношений, и бывали в доме князя только из политического приличия. Раскланявшись с княгиней, эти Тюрго и Сюлли обыкновенно обменивались с князем несколькими ничего не значащими замечаниями насчет важной новости дня (как они выражались на своем парламентском жаргоне); потом на минуту заглядывали в го-стиные и отправлялись в галерею, где для пущей важности с гордой осанкой рассматривали окна и цветы, а затем старались исчезнуть пораньше, причем до их ушей нередко долетали такого рода разговоры:

— Скажите, милый друг, что это за толстяк в черном целых пять минут рассматривает гардину? Что он нашел в ней любопытного?

— Без сомнения, комнатный лакей; вероятно, заметил, что она разорвана.

— Полноте, разве у лакеев княгини могут быть такие ужасные манеры! Да и видно, что он не из здешней прислуги, у него в руке шляпа.

— Да, правда. Но кто же это может быть?

Или еще:

— Кто этот желтый человечек в адвокатском воротнике? С ним никто не говорит. Смотрите, он протягивает гадкий нос к этим прелестным цветам. Какой глупый! Вероятно, он думает, что они пахнут.

— А! Понимаю: эти два незнакомца — министры. Несчастный Морсен обязан принимать министров!

— Вот до чего нас доводит честолюбие!

— Но в таком случае отчего же правительство этих господ не даст им какой-нибудь особый орден или большую ленту, чтобы их отметить? Это бы хоть немного мешало им походить на принаряженных разносчиков фруктовой воды.

— Конечно. Этого требует вежливость к людям известного круга, которые принуждены пускать в свой дом подобную шушеру!

Жалкие министры выслушивали наглые насмешки со злобой и завистью к неисправимой надменной аристократии; они боялись ее, унижались перед ней и своей трусостью увеличивали ее значение.

Вечер был в полном блеске. Наблюдатель заметил бы, что общество разделилось на три кружка или, если хотите, на три двора, и в каждом царила своя королева.

В большой зале царила княгиня де Морсен, восседая па диване. Наиболее важные в глазах княгини дамы поочередно садились рядом с ней. Сзади нее на своем обычном месте на складном стуле помещался верный кавалер де Сен-Мерри; он фамильярно облокотился на спинку дивана и вместе с княгиней чувствовал себя центром кружка. Несколько дам в креслах и мужчины стоя расположились вокруг них. Партия княгини состояла исключительно из ее старинных друзей и подруг, не хотевших в чем бы то ни было присоединиться к новому правительству, как это сделал князь. По своим мыслям и правилам, по неподвижным аристократическим преданиям, эта партия представляла из себя маленький кабинет. Здесь жили воспоминаниями об эмиграции, о любовных и рыцарских похождениях милых принцев; мечтали о том, как отважные рыцари, прусские и австрийские офицеры, изрубят в куски республиканскую армию и тогда наступит реставрация, которая избавит Францию от ужасной мещанской половинчатости. Здесь все восхваляли друг друга, а женщины говорили о его высочестве графе де Шамборе с героическим воодушевлением, похожим на мистическую страсть, какую испытывают монахини к своему духовнику.

Молодежь убегала как от чумы из этого скучного «Кобленца» и, поздоровавшись с княгиней, спешила в голубую гостиную, где царила молодая герцогиня де Бопертюи. Сюда принадлежали самые блестящие женщины. Здесь предметами разговора были: Опера, новые романсы, музыка, охота, лошади и, в особенности, любовные связи. Ядовитая клевета, злословие, все скандальные открытия о разрыве или о новой связи такой-то с таким-то принимались с восторгом. Здесь даже не гнушались подолгу разговаривать о непристойных женщинах, разумеется, о самых модных. И в этот вечер все говорили вполголоса (для того, конечно, чтобы новость пошире распространилась) о том, что две дамы из общества после маскарада в Опере поехали со своими любовниками ужинать с некой девицей Моро, так называемой «Козочкой». Эта особа, как говорили, славилась оригинальным умом и бесшабашной веселостью. Рассказывали даже, что «Козочка» спела несколько непристойных песенок, и любопытные великосветские барыни прослушали их, целомудренно скрывая лица под масками в продолжение всего ужина. Подобные скандальные новости побуждали каждого по мере сил прибавить и от себя что-нибудь. Наиболее смелые, или кто поглупей, отваживались отпускать рискованные словечки, а наименее невинные притворялись непонимающими. И на этом турнире клеветы и злых намеков каждый мужчина старался обратить на себя внимание герцогини де Бопертюи, которая, действительно, была царицей красоты.

И, наконец, партия любовницы князя ютилась во Фламандской галерее (в отеле имелись еще Итальянская и Испанская галереи). Баронесса де Роберсак, женщина с тонким вкрадчивым умом, вряд ли способная на верную дружбу, могла быть очень опасным врагом, и поэтому ее страшно боялись, то есть окружали ее и бессовестно льстили. Г-жа де Роберсак обыкновенно сидела в углу у камина, и тут же стоял князь де Морсед. Их большой кружок состоял преимущественно из мужчин и немногих женщин, занимавшихся политикой или академическими выборами. Последняя специальность была в то время еще в новинку и процветала в тогдашних салонах. Прекрасные академические дамы, благотворительницы ума, раздували славу своих кандидатов и из христианской любви старались набрать для «своих бедных» побольше голосов. Кандидатами бывали обыкновенно никому не известные ученые, работавшие над окончанием us, или же знатные люди, известные более своим ничтожеством, но считавшие, что им подобает иметь кресло в Академии, как его имел герцог Ришелье, этот всем известный безошибочный и знаменитый писатель. И если иной невежественный простак осмеливался почтительно спросить, за какие сочинения г-н маркиз или г-н герцог попали в число сорока бессмертных, то ему сухо отвечали: «Во-первых, маркиз или герцог умели приятно беседовать, что представляет неоцененное качество в такое время, когда искусство разговора с каждым днем встречается реже и реже. Во-вторых, как люди со вкусом они любили изящную литературу и делали этим бесконечную честь обществу писателей-разночинцев, где громкое имя всегда принимается с почтением, потому что оно придает блеск ничтожным людям».

К партии баронессы и князя принадлежали люди знатных фамилий, временно ставшие на сторону тогдашнего правительства, взамен чего они наслаждались пэрством; напыщенные политики (Мольер подходит ко всякому времени) и литераторы; а также молоденькие мальчики-аристократы, уже степенные, неестественные, очень самонадеянные и резкие. Побывав с полгода в говорильне, эти юнцы сочиняли несколько бесцветных политических статеек, которые исправлялись их наставниками или папашами и втискивались в серьезный журнал, не имевший читателей. После этого они начинали играть в государственных людей и дипломатов и в своей невинности твердили, что Фокс в двадцать лет был министром. Эти крошечные Меттернихи и Талейраны, еще вчера бегавшие в курточках, должны были по праву рождения со временем наводнить посольства. И они свысока смотрели на своих более совестливых товарищей, которые предпочитали лореток, клубы, карты и бега.

Можно себе представить, какие скучные, тяжелые разговоры велись в кружке баронессы де Роберсак, где с высот литературы упадка переходили к кичливой, но беззубой политике. Но, по крайней мере, здесь на словах тешились вволю над революционерами всех сортов, громили отвратительных негодяев, разрушителей религии, семьи и собственности, и ужасались их возрастающей смелости. Здесь тюрьму считали недостаточной для обуздания этого гнусного отродья и жалели, что их нельзя жечь и вешать.

Г-жа де Роберсак бывала на еженедельных вечерах княгини только раз или два в месяц и не оставалась дольше одиннадцати часов. Большинство из ее партии уезжало к ней пить чай. Князь, верный привычке пить вечерний чай у своей любовницы, также отправлялся к ней. А княгиня де Морсен и после одиннадцати оставалась в своем салоне. Надо ли говорить, что здесь бывали и другие, действительно почтенные люди? Они не принадлежали к этим партиям; они считали, что знатное происхождение и богатство налагает на них нравственные обязанности, и бескорыстно, мужественна шли вместе с веком. Так, ясный ум и благородный характер подсказали им, что прошло время чваниться, полагаться на происхождение и богатство, что надо иметь личные достоинства. Встречались и женщины, стоявшие вне кружков: изящные без кокетства, образованные, но не педантки, религиозные без ханжества, скромные, но не суровые, державшие себя с достоинством, но не высокомерно. Они гордились высоким происхождением, но вызывали к нему уважение своей порядочностью и широкой благотворительностью и еще тем, что сами оказывали искреннее уважение, без различия классов, людям с личными достоинствами и превосходством.

Такова была общая физиономия этого собрания. Но прибавим, что всех присутствующих теперь занимала одна мысль, и она проглядывала в самых разнообразных разговорах, принимая тысячу форм. Мы говорим о браке г-жи де Бленвиль, причем разосланные князем письма играли роль самой пикантной приправы. Неслыханный мезальянс или чудовищная связь (как выразилась спесивая княгиня) вызвала единодушное негодование. Ни один из гостей не забыл обратиться к князю, к княгине и к их дочери, чтобы так или иначе выразить глубокое сочувствие по поводу ужасного удара, постигшего их семью. И это придавало особенное оживление блестящему обществу. Но один человек бродил тут одинокий, неизвестный среди изящной толпы, как королевский министр. Это был Анатоль Дюкормье.

После обеда князь сказал ему любезным тоном:

— Мой милый, пошлите за извозчиком и возвращайтесь — куда, вы знаете. Вы найдете меня у княгини, она принимает сегодня. Я выхлопотал для вас вход в салон княгини, потому что вы — мой человек. Это такая милость, какой не удостоивался ни один из моих секретарей: видите, какого отношения к вам я требую.

Анатоль отправился — куда знал. Когда он вернулся, князя окружали гости и говорить было неудобно. Анатоль приютился в почти пустой гостиной, которая отделялась от голубой гостиной широкой аркой с портьерами. Здесь он сел и стал перелистывать роскошные альбомы, чтобы удобней было наблюдать за Дианой де Бопертюи; со своего места он отлично видел ее. Молодая герцогиня была ослепительно хороша в своем наряде; оживление румянило ее щеки; глаза иск-рились. Она говорила и смеялась очень громко; минутами ее движения были порывисты, нервны, и она украдкой бросала взгляды в сторону Дюкормье.

А он, по виду спокойный, часто отрывался от альбома, встречаясь с пристально устремленными на него глазами герцогини, и бесстрастное лицо не выдавало ни малейшего вол-нения, только по губам пробегала легкая сардоническая улыбка, и он снова принимался за альбомы. Но вдруг его внимание привлек разговор каких-то двух лиц, сидевших сзади него:

— Нет, нет, милый Сен-Жеран, ты не сделаешь подобной глупости.

— А я тебе повторяю, если понравлюсь м-ль Дюваль, то женюсь на ней.

— Но ты же говоришь, что у нее нет ни состояния, ни происхождения.

— Она дочь артиллерийского полковника; все-таки это приличная партия.

— Но, милый Сен-Жеран…

— Но, милый Жювизи, я без ума от нее.

— Что ты! Ты даже ни разу не говорил с ней.

— Но я ее видел три раза. Она хороша собой; да, так хороша, что можно голову потерять. Я только о ней и думаю; она стоит у меня перед глазами. А какой характер! Ангел доброты; знаю из достоверного источника.

— Право, ты сумасшедший, архисумасшедший! Все тебя на смех поднимут.

— Что прикажешь делать? Я имею неприличие хотеть жениться для себя. Мое единственное желание — жить в Анжу, в одном из своих имений. Париж мне смертельно опротивел, а, судя по характеру м-ль Дюваль, ей мой проект должен очень понравиться. Ее мать выздоравливает и поедет с нами. В имении мы отлично заживем и, черт возьми, вряд ли меня увидят опять в Париже.

Анатоль слушал с напряженным видом и не заметил, как к нему подошел князь. Князь отвел его к окну и сказал:

— Я вас сейчас же заметил, и вы хорошо сделали, что не подошли ко мне. Ну что же? Видели вы ее?

— Невозможно, князь. Вместо нее в магазине сидит мать; г-жа Фово больна со вчерашнего вечера и не выходит, муж не оставляет ее ни на минуту. Нынче два раза был доктор Бонакэ.

«Черт бы побрал этого доктора Бонакэ? — подумал князь. — Это смешное, невыносимое имя будет, кажется, повсюду меня преследовать!»

Но он не успел ничего ответить, потому что в соседних гостиных послышался глухой шум, который с каждой секундой становился громче, и де Морсен услыхал возгласы:

— Да где же князь?

— Следует скорей предупредить князя об этом ужасном скандале!

Удивленный князь поспешно ушел из маленькой гостиной.

XXV

Вот что взволновало собрание в отеле де Морсен. Один из гостей, молодой человек, с перепуганным видом вбежал к княгине и прерывающимся, негодующим голосом проговорил:

— Княгиня! Невероятная вещь! Ах, княгиня!

— Боже! Что с вами, мсье де Мольдан? — спросила княгиня, быстро поднимаясь с кресла. — Вы меня пугаете!

— Что случилось, мой милый? — спросил и Сен-Мерри, также вставая.

— Я ждал в швейцарской свой экипаж, как вдруг отворилась дверь, и я увидал, что входит… но я ее видел, вот как вас сейчас вижу…

— Да говорите же, кого вы увидали? — вскричал Сен-Мерри.

— Г-жу де Бленвиль.

— Госпожу… де… Бленвиль! — прошептала княгиня, задыхаясь.

При этом невероятном известии все гости княгини вскочили с мест, стеснились в одну группу и смотрели друг на друга, не находя слов. Потом вдруг все заговорили разом, раздались испуганные восклицания:

— Какая смелость!

— Какая наглость!

— Невероятно!

— Несчастная сошла с ума!

— Значит, княгиня, вы не распорядились закрыть двери перед этой… гадкой женщиной?

— А я говорю, что это невозможно. Г-н де Мольдан ошибся!

— Настолько не ошибся, что узнал старого лакея, которого сотни раз видел у покойного маркиза. Он снимал г-же Бленвиль теплые сапоги, а муж… кажется, снимал накидку.

— Муж! — вскричала княгиня де Морсен, точно пораженная громом. — Как! Этот доктор! И она осмелилась!..

Княгиня не могла продолжать, она задыхалась, а Сен-Мерри сказал:

— На этот раз, любезный Мольдан, вы бредите! Черт возьми! Она еще не совсем сошла с ума и не окончательно потеряла стыд, чтобы притащить сюда своего доктора!

— А я вам повторю, что этот господин с ней. Я слышал, как он сказал: «Мой друг, дайте мне вашу накидку». Уж больше я не мог сомневаться в неслыханной дерзости и побежал предупредить княгиню, что готовится огромный скандал.

Раздались опять восклицания:

— Следует всем сразу уехать!

— Нет, это было бы слишком!

— Надо повернуться спиной, если эта бесстыдная осмелится заговорить с нами!

— И сейчас же встать, если она сядет.

— А ее доктору сказать, что ему здесь не место!

— Можно с ума сойти! — вскричала княгиня. — Они войдут сию минуту. Мсье де Сен-Мерри, помогите же мне! Советуйте: что делать, что предпринять? Боже мой! Боже мой! Я убита!

— Остается одно, дорогая княгиня: велите лакеям вытолкать этого господина в шею, — сказал Сен-Мерри, пряча подбородок в галстук и проводя рукой по жидким волосам, которые от алжирской воды были черны, как вороново крыло.

— Очевидно, надо вытолкать этого урода, — сказало несколько голосов.

— Если только княгиня не прикажет им обоим выйти вон сию же минуту.

— Пожалуй, так будет благородней.

— Благородней! Полноте, стоит ли соблюдать благородство с бесстыдными людьми?

— Как вы думаете, герцогиня? — спросил кто-то из наиболее оскорбленных, обращаясь к Диане.

Но странная вещь: герцогиня, так неумолимо осуждавшая недостойный поступок маркизы, вчера первая подавшая мысль разослать известные уведомления, теперь, казалось, совершенно не разделяла всеобщего возмущения. Она была задумчива, почти грустна и холодно отвечала рассвирепевшему господину:

— Все это происходит у моей матери, а не у меня; она и должна решить, что делать.

Княгиня слышала слова дочери и, удивленная ее равнодушием, заметила:

— Я вас не понимаю, моя милая. Что из того, что это безобразие происходит у меня, разве бесчестие не одинаково касается всего нашего дома? Не вы ли в справедливом негодовании предложили разослать всем письма?

— Справедливом… — сказала Диана со странной улыбкой, — может быть…

— Как! Что это значит?

— Княгиня, — сказал кто-то, — они сию минуту придут сюда, надо, по крайней мере, предупредить князя.

— Правда. Где князь? Надо поскорей: ведь только взойти по лестнице и пройти галерею — и они здесь.

Это был тот момент, когда князь вышел из гостиной, оставив Дюкормье. Невероятная новость о прибытии бывшей маркизы со своим доктором со скоростью молнии облетела гостиные, и они мигом опустели: все гости столпились в большом зале вокруг княгини де Морсен. Князь с трудом пробирался через толпу, чтобы подойти к жене, как вдруг пронесся негодующий шепот: «Вот они! Вот они!», и вслед за этим наступило глубокое молчание.

Жером с женой, поднявшись по большой лестнице, вошли в первую залу, потом в длинную, ярко освещенную картинную галерею, которая вела в гостиную, куда собралось все общество. И зала и галерея были пусты, и чем ближе подходили супруги Бонакэ к гостиной княгини, тем яснее видели устремленные на них враждебные взгляды неподвижной, немой толпы. На их месте многие из самых храбрых людей, не отступающих перед материальной опасностью, поскорей бы убежали от подобного приема.

Доктор, одетый вполне корректно, был спокоен, уверен в себе, как человек, заранее обдумавший, на что он идет в трудных обстоятельствах. На Элиозе было простое черное бархатное платье с короткими рукавами и белые перчатки, до половины скрывавшие ее красивые руки; две пунцовые камелии украшали ее черные волосы; в руке она держала букет. Молодая женщина шла так же спокойно и с такою же свободной грацией, как и прежде, когда она входила в эту самую гостиную в качестве знатной дамы. На спокойном лице не замечалось вызова; всегда была только решимость исполнить то, чего требовало ее достоинство, достоинство ее мужа. Анатоль также находился в числе зрителей подготовлявшейся сцены. Хотя он знал, что доктор решил сделать визит де Морсенам, но теперь не верил своим глазам. Подобная смелость казалась ему тем более опасной, что по разговорам окружающих он судил о приеме, какой ждет доктора и его жену.

Анатоль чувствовал себя невыносимо неловко, но в первую минуту истинное расположение к другу детства подсказало ему, что надо пробраться вперед, чтобы Бонакэ увидал хоть одно дружелюбное лицо среди враждебной, холодной толпы. Однако себялюбивая, низкая трусость удержала Дюкормье. Признаться в знакомстве с Бонакэ значило разделить с ним смешное положение, быть раздавленным общим презрением; защитить его от оскорбления, все равно, что быть выгнанным в ту же минуту из отеля де Морсен. А Дюкормье, по многим причинам, дорожил новым положением. Но он ясно сознавал низость своего поведения и отодвинулся подальше, даже наклонил голову, боясь, как бы Бонакэ не заметил его по высокому росту. Уйти он не мог: его удерживало любопытство и невольное участие к положению друга.

Князь, княгиня, Сен-Мерри и г-жа де Роберсак поспешно советовались в то время, когда супруги Бонакэ шли по галерее. Когда они были уже совсем у колонн, отделявших галерею от гостиной, князь де Морсен вышел вперед и стал у входа в гостиную, как бы для того, чтобы не пустить дальше незваных гостей.

XXVI

Увидав это, Бонакэ с женой обменялись улыбкой и спокойно подошли к князю. Князь загородил дорогу доктору и среди глубокой, почти торжественной тишины произнес ледяным высокомерным тоном:

— Милостивый государь, куда вы? Кто вы такой?

— Жером Бонакэ, доктор медицины, — ответил Бонакэ просто, глядя пристально на князя.

— Вы ошиблись домом, милостивый государь, и не туда зашли. Здесь нет больных, и доктора не звали.

Спокойствие Бонакэ бесило князя, и он побагровел, говоря это.

— А мне кажется, милостивый государь, что вы нездоровы, — ответил Бонакэ с невозмутимым хладнокровием. — Лицо у вас горит, глаза возбужденные. Вы страдаете полнокровием, и пульс, вероятно, девяносто в минуту. Но позвольте спросить, с кем имею честь говорить?

Де Морсен задохнулся при этом насмешливом ответе, а Элоиза, точно в собственной гостиной, указывая глазами на князя, громко сказала мужу:

— Мой друг, позвольте вам представить: г-н де Морсен, мой двоюродный брат и представитель нашей семьи.

И, пользуясь остолбенением князя, они прошли мимо него прямо к княгине.

— Теперь, если желаете, мой друг, — сказала Элоиза все так же громко, — я вас представлю г-же де Морсен.

Княгиня стояла рядом с г-жой де Роберсак, сзади нее Сен-Мерри, немного подальше остальное общество полукругом.

— Кузина, позвольте вам представить моего мужа…

Доктор поклонился. Услыхав оскорбительный шепот, он выпрямился и обвел взглядом все собрание. Княгиня, озадаченная в первую секунду самоуверенностью Элоизы, гневно сказала:

— Я отвечу маркизе де Бленвиль, что…

— Извините, кузина, вы потрудитесь отвечать г-же Бонакэ, потому что я имею честь носить это имя.

— Я отвечу маркизе де Бленвиль, — возвысила голос княгини, — что для чести нашего дома не желаю верить в действительность ее брака. Это жалкая мистификация и ничего больше.

— Но не угодно ли вам, сударыня, сказать, почему вы считаете мой брак мистификацией?

— Очень просто, сударыня, — отвечала г-жа де Роберсак с горькой и высокомерной улыбкой, — потому что лучше считать его за мистификацию, чем краснеть от стыда!

Г-жа Бонакэ смерила баронессу с головы до ног и сказала с подавляющей гордостью:

— Я не позволю г-же де Роберсак говорить о стыде. Если бы г-жа де Роберсак знала, что такое стыд, то она не была бы в этой гостиной возле княгини де Морсен и ее дочери.

При этом намеке на связь баронессы с князем, которую они выставляли с таким цинизмом, г-жа де Роберсак побледнела, закусила губы до крови и остановилась. Князь, не менее взволнованный справедливым упреком, сказал Элоизе:

— Подобная дерзость, сударыня…

— Прекратим это, милостивый государь! — сказал доктор. — Не будем играть в недоконченные фразы. Здесь прекрасно знают, что это моя жена. Она исполнила свою обязанность, известив вас о нашем браке. Самое простое приличие требовало этой вежливости. Вы на нее ответили верхом дерзости… или глупости: выбирайте!

— Милостивый государь, ваши слова…

— Если вас затрудняет выбор, то попросите кого-нибудь из молодых членов вашей семьи выбрать за вас. Пришлите его ко мне, и мы поговорим… Теперь в двух словах скажу, почему мы с женой у вас. Вы объявили, что мой брак с г-жой де Бленвиль бесчестит вашу семью. Это надо доказать. И вот я явился потребовать от вас доказательств при всех. Не сомневаюсь, присутствующие найдут, что я поступаю как порядочный человек. Теперь потрудитесь ответить, я жду.

Князь хотел смутить доктора своим величием и поэтому сказал как можно презрительней:

— Когда я выбираю себе собеседника, то всегда отвечаю ему. Но первому встречному, который позволяет себе спрашивать меня подобным образом, я ничего не отвечу.

— Позволю себе заметить, милостивый государь, что благовоспитанный человек должен отвечать даже первому встречному, если этот требует отчета в незаслуженном оскорблении. Поэтому вы потрудитесь сейчас же точно и основательно объяснить, чем и почему мой брак с г-жой де Бленвиль мог обесчестить вашу семью. Если вы не объясните, то, беру в свидетели всех присутствующих, я сочту ваше молчание за признание, что вы незаслуженно оскорбили меня, и таким образом вы покорно извиняетесь передо мной. Я удовлетворюсь вашим молчаливым извинением, и мы с женой удалимся.

— Я стану извиняться! Я — извиняться! Никогда!

— В таком случае позвольте хоть один факт. Ну-с, я жду.

Князь смутился и опустил глаза перед взглядом доктора.

— Что же, милостивый государь? Все еще ничего? Позвольте мне этот бесчестный, позорящий факт, который заставляет краснеть вашу семью? Его невозможно найти, не правда ли? Это я понимаю, — сказал Бонакэ с презрительной улыбкой. — Вы в затруднении, и мне жаль вас. Поэтому я спрошу проще: по вашему мнению, наш брак возмутителен лишь потому, что моя жена была маркиза, а я — доктор?

— Э, милостивый государь, — вскричал князь, — чего еще больше, как подобный неравный брак для…

— Итак, вы формально перед всеми окружающими признаете, что меня не в чем упрекнуть, и вы недовольны только потому, что я бедный разночинец, честный, трудолюбивый, интеллигентный и (простите за самомнение), вместо всякого дворянства, несколько известный в науке? Словом, вы признаете меня за вполне порядочного человека, за исключением того лишь, что я совершенно неизвестного происхождения?.. Хотя, между нами, — прибавил доктор, улыба-ясь, — мне кажется, что я родился и имею дерзость чувствовать, что существую… Но в этих делах вы, милостивый государь, лучше меня можете судить. Если вы согласны признать меня за честного человека, то я согласен признать даже, что никогда не родился.

Князь очень обрадовался, что таким путем может выйти из жестокого затруднения, и сказал:

— Милостивый государь, мне и в голову не приходит сомневаться в вашей чести. Ничто не дает мне права предполагать, чтобы вы не были очень честным и очень порядочным человеком.

— Мне больше ничего не нужно, милостивый государь, жене моей — также.

— А я считаю необходимым прибавить, что г-н доктор Бонакэ не только порядочный человек, но на редкость добросовестный, — вдруг раздался чей-то взволнованный голос.

И племянник покойного маркиза де Бленвиль, Сен-Жеран вышел из круга и продолжал еще громче:

— Да, я должен повторить то, что не знают или делают вид, что не знают. Выходя замуж за доктора Бонакэ, г-жа де Бленвиль отказалась, по редкому бескорыстию, от значительного состояния, которое досталось ей от первого мужа. И г-н Бонакэ не препятствовал этому. Верьте, сударыня (обратился Сен-Жеран к Элоизе), что я заявляю здесь об этом благородном, великодушном поступке со мной не из одного чувства признательности: я считаю необходимым публично засвидетельствовать мое глубокое уважение к почтенному доктору.

— Прекрасно, г-н Сен-Жеран, — сказала Элоиза, протягивая маркизу руку. — Я очень, очень вам благодарна.

Все молчали. Несмотря на непримиримые предрассудки и закоренелые предубеждения, на большую часть присутствующих благородный, смелый характер Бонакэ произвел впечатление. Оно, конечно, не могло изменить их взгляда, что брак аристократки и разночинца всегда должен быть чудовищно неравным браком. Но в данном случае они, по крайней мере, признали, что супруги Бонакэ держали себя превосходно в их щекотливом положении.

Князь и княгиня чувствовали себя как на пытке. Элоизе стало жаль их, и она сказала:

— Прощайте, княгиня. Мы с мужем любим уединенную жизнь, и это помешало бы мне продолжать с вами прежние отношения, не случись даже происшедшего здесь сейчас, что делает знакомство между нами навсегда невозможным. Нас привел к вам ваш необдуманный поступок; но я ухожу с уверенностью, что вы сожалеете о нем.

Сделав легкий грациозный поклон, Элоиза хотела уйти, как вдруг молодая герцогиня де Бопертюи, молчавшая в продолжение всей сцены (ее волновали различные чувства, из которых ни одно не ускользнуло от проницательности Анатоля), подошла к г-же Бонакэ и сказала растроганным голосом:

— Умоляю вас, не уходите отсюда не простив меня. Теперь я чувствую всю позорную несправедливость оскорбления и прошу вас простить мне, потому что это я…

— Милая Диана, мой муж подтвердит вам, что в вашем письме мы нашли только один недостаток: именно тот, что в нем фигурирует наше имя. За исключением этой ошибки, мы нашли, что ваша мысль превосходна, если применить ее к месту.

Князь де Морсен, желая насколько возможно загладить грубость приема молодых, сказал сдержанным формальным тоном:

— Вы мне позволите, кузина, иметь честь предложить вам руку?

— Я возьму руку г-на де Сен-Жерана, если позволите, — сказала молодая женщина, показывая этим, что банальной вежливостью нельзя загладить оскорбления.

Она взглянула на мужа и заметила, что у него очень бледное, расстроенное лицо.

— Идем, мой друг, — сказала ему Элоиза, беря под руку Сен-Жерана.

Жером вздрогнул и машинально пошел за женой.

В галерее она тревожно спросила:

— Но, ради Бога, что с вами? У вас на глазах слезы?

— Он был там и прятался, вместо того чтобы подойти к нам.

— О ком вы говорите?

— Об Анатоле, — отвечал доктор убитым голосом.

— Он был там? И держался от нас подальше? О, какая низость!

— Теперь нет никакой надежды вернуть его к нам; да и мне после такого отношения противно его видеть.

Сен-Жеран как благовоспитанный человек, казалось, не обращал никакого внимания на разговор мужа и жены, который они вели вполголоса.

Они вошли в залу и здесь, недалеко от великолепной ширмы, закрывавшей дверь в коридор, на минуту остановились, потому что Сен-Жеран сказал Элоизе:

— Уделите мне, пожалуйста, несколько минут. У меня к вам большая просьба.

— Прошу вас, скажите, какая. С нынешнего вечера мое уважение к вам удвоилось, вы так благородно держали себя.

— Г-н Бонакэ обещал мне объясниться с матерью м-ль Дюваль. Вам принадлежит эта мысль; докончите же доброе дело, и я буду вечно признателен вам.

— Муж не говорил до сих пор с г-жой Дюваль, потому что она все болела; но теперь ей гораздо лучше, и я обещаю, г-н Бонакэ очень скоро займется этим делом и постарается, чтобы оно удалось.

— Ах, сударыня, если удастся, то вам я буду обязан счастьем всей жизни.

Наконец они дошли до швейцарской. Сен-Жеран любезно отыскал старого лакея Элоизы. Молодые сели в наемную карету и уехали из отеля де Морсен.

Когда они выходили из гостиной княгини, то Анатоль, поддавшись чувству раскаяния, быстро вышел через одну из гостиных в коридор (он уже знал расположение всего дома), которым можно было скорей пройти в залу. Там он надеялся попросить прощения у Жерома и его жены за свое отступничество.

Но он вошел в залу как раз в ту минуту, когда начался разговор между Элоизой и Сен-Жераном. Анатоль не осмелился подойти к Жерому при постороннем, поэтому остался за ширмой и таким образом слышал весь разговор.

XXVII

На другой день, после утренних занятий с князем, Анатоль Дюкормье пошел погулять в великолепном и огромном саду отеля. Было не особенно холодно, солнце светило по-весеннему. Когда он повернул в зеленый лабиринт из вековых тенистых деревьев, то услыхал за собой легкий скрип по песку. Он обернулся и очутился лицом к лицу с Дианой де Бопертюи, одетой в изящный утренний туалет. Анатоль почтительно поклонился и, чтобы не стеснять ее прогулки, хотел повернуть в боковую аллею, как вдруг Диана остановила его, сказав гордым повелительным голосом:

— Милостивый государь, на одно слово.

Дюкормье поклонился и ждал.

— Милостивый государь, я нахожу очень странным, что вы поселились у моего отца.

— Я также нахожу это очень странным, герцогиня.

— С вашего приезда сюда я все искала случая поговорить с вами без свидетелей.

— К вашим услугам, сударыня.

— Я скажу коротко и ясно: для меня неудобно, чтобы вы жили здесь, и вы уйдете отсюда.

— Я исполню это, как только князь уволит меня.

— Совершенно бесполезно вмешивать сюда моего отца. Даже нельзя представить себе, чтобы он в один день решился взять вас к себе секретарем, не имея на то причин, и важных причин. И, разумеется, не к нему я стану обращаться, чтобы вы удалились отсюда.

— К кому же, герцогиня?

— К вам, сударь.

— Чем же мое присутствие помешало вам?

— Милостивый государь, вы прекрасно знаете, что я — та особа, с которой вы долго разговаривали на балу в Опере в ночь на четверг.

— И которая сделала мне честь, назначив ныне свидание там же?

— Да, именно потому, что я имела с вами известный разговор, именно потому, что я назначила вам свидание, я и не хочу, чтобы вы жили здесь.

— Я очень несчастлив, герцогиня, что не могу понять ни смысла, ни цели ваших слов. Простите мне мою глупость.

— Я предлагаю вам удалиться для вашего же самолюбия. Кажется, оно у вас есть.

— И большое, сударыня.

— Не вынуждайте меня сказать яснее.

— Я сумею все выслушать.

— Может быть, сударь.

— Попробуйте, герцогиня.

— Ну-с, мне не нравится ваше присутствие в доме вот почему: мне неприятно встречаться каждый день с человеком, с которым я вела свободный маскарадный разговор, раз этот господин на службе у моего отца.

— Причина довольно вероятная, — сказал холодно Дюкормье, — но есть и другие.

— Г-н Дюкормье позволяет себе сомневаться в моих словах?

— Боже мой, сударыня, г-н Дюкормье по привычке очень наблюдателен и довольно проницателен. Он видит и знает кое-что.

— Что же видит и что знает г-н Дюкормье?

— Очень простую вещь, герцогиня. Обстоятельства, при которых мы встретились, и наш свободный разговор заставляют вас бояться, говорите вы, как бы я не вздумал, на основании минутной и случайной короткости, относиться к вам без нижайшего почтения, какое обязан выказывать вам секретарь вашего батюшки. Такая боязнь неосновательна, сударыня. И скорее вы боитесь, как бы ваша ослепительная красота, ваш ум и очаровательность не заставили меня страстно влюбиться в вас. Да, для женщины с вашим положением и, в особенности, с вашим характером, действительно, немыслимо ежедневно встречать страстно влюбленного в нее чело-века, который так низко стоит, что невозможно даже позабавиться из кокетства его смешной страстью. Но успокойтесь, сударыня.

— Мне успокоиться! — ответила Диана с еще большим высокомерием. — Неужели вы думаете, милостивый государь, что я считаю вас способным на подобную дерзость?

— Да, я думаю.

— Милостивый государь!

— Иначе вы не приказали бы мне удалиться из дома.

— Но это становится слишком дерзко.

— Нет, сударыня, это не дерзость, а логика. Вы смертельно скучаете. Никто из окружающих вас мужчин, никто из ваших поклонников вам не нравится. А между тем вас мучит потребность любить. Гордость — ваша добродетель. Все это я узнал, отгадал во время нашего тогдашнего разговора. Естественно, что в силу моего скромного положения, вы не предполагаете во мне особенной проницательности и считаете способным осмелиться смотреть на вас, герцогиня. Вы думаете, что я, в глупом ослеплении, рассчитываю, пожалуй, на ваше одиночество и скуку и даже на свое положение в доме, при котором связь была бы удобна и никому не известна. Одна мысль о подобной дерзости возмущает вас, и, чтобы отделаться от неприятных опасений, вы мне приказываете удалиться. Но повторяю вам, сударыня, умоляю вас, успокойтесь: мое сердце умерло для страсти, для любви; я не из тех несчастных безумцев, что влюбляются в звезды. Словом, при отсутствии светскости, у меня, однако, есть настолько здравого смысла, чтобы понять, что скромный домашний секретарь князя де Морсена должен навсегда забыть разговор на маскараде. Соблаговолите поверить: если мне позволят остаться здесь, то моей единственной целью будет сделать так, чтобы вы никогда не замечали моего присутствия.

Диану тронул грустный и покорный тон, каким Анатоль произнес последние слова, и она сказала:

— Мне было бы тяжело…

— Ради Бога, сударыня, последнее слово. Если вы требуете, то я удалюсь и пожертвую, признаюсь, не без сожаления, положением, на какое я не надеялся. Я беден, у меня нет протекции; благосклонность князя, заслуженная моим усердием и трудом, могла бы упрочить мою будущность. Говорю это не краснея. Я не стыжусь своей бедности, не стыжусь признаться, что мне нужна опора. И поэтому, сударыня, я буду бесконечно благодарен, если вы великодушно по-пробуете победить отвращение, которое я вам внушаю. Клянусь честью — моим единственным богатством, — что преданностью и уважением заслужу ваше забвение меня.

— Мне, конечно, тяжело портить вашу карьеру, — ответила Диана, сдерживая возраставшее волнение, — но говорю вам, ваше присутствие здесь…

— Ни слова больше, герцогиня. Я повинуюсь. Князь дома; я сию минуту откажусь от места.

Анатоль поклонился и медленно удалился.

В душе Дианы происходила страшная борьба. Наконец она поддалась мысли, с которой боролась, и крикнула:

— Г-н Дюкормье!

Анатоль уже заворачивал в другую аллею. Он обернулся и пошел назад с серьезным, опечаленным лицом.

— Что вам угодно, сударыня?

— Мне было бы неприятно, если бы вы сочли меня эгоисткой, способной из каприза разбить вашу карьеру.

— Я не обвиняю вас, сударыня. Я повинуюсь вам…

— И проклинаете меня?

— Я уже давно не проклинаю тех, кто меня оскорбляет.

— Вы их презираете?

— Нет, я жалею их: они теряют во мне верного и преданного человека.

— И делают себе из вас опасного врага?

— Я из тех, кого можно безопасно, без всякой боязни раздавить. Привычка страдать сделала меня кротким, сударыня.

— Г-н Дюкормье, — сказала Диана, помолчав с минуту, — можно верить вашему слову?

— Спрашивать об этом — значит сомневаться.

— Верно. Я была не права. Итак, обещайте мне ответить на один вопрос вполне откровенно.

— Обещаю, сударыня.

— По чести?

— По чести.

— Чем вы объясняете мое желание не видеть вас здесь?

И молодая женщина, стараясь заглянуть поглубже в мысль Анатоля, прибавила:

— Отвечайте с полной откровенностью, ничего не бойтесь. Дерзость я прощу, но ложь — никогда.

— Но я уже сказал вам, что…

— Вы мне сказали, что я боюсь фамильярности или смешной влюбленности с вашей стороны. Но, будьте искренни, вы не этому приписываете мое желание.

— Вопрос за вопрос, откровенность за откровенность! Согласны, герцогиня?

— Хорошо.

— Не правда ли, что вчерашнее происшествие в гостиной княгини дало сильный толчок вашему желанию удалить меня отсюда?

Диана вздрогнула, смешалась от проницательности Дюкормье и, краснея, ответила:

— Да, это верно, милостивый государь.

— Не правда ли, когда вы увидели, как благородно, с каким тактом держали себя Бонакэ и его жена, то, может быть, в первый раз в жизни поняли, что любовь к незначительному человеку не унизит аристократку, а делает ей честь, раз этот человек стоит такой любви?

— Это правда.

— Теперь мне легче было бы ответить на ваш вопрос, если бы…

— Что «если бы»?

— Если бы вы способны были без гнева, без негодования выслушать ответ.

— Я уже сказала вам, что дерзость я прощаю, но никогда не прощу лжи и притворства. Я просила сказать правду и буду вам очень благодарна за откровенность.

— Может случиться, что моя откровенность заставит меня уйти из этого дома и разобьет мою карьеру; нужды нет, я не откажусь сказать правду, раз обращаются к моей искренности.

— Я вас слушаю.

— Прекрасно! Я надеялся, что вы поймете меня, и поэтому сказал, будто вы боитесь, как бы я не влюбился в вас. Но это неправда. Я должен был сказать следующее: вы боитесь, как бы скука, одиночество, удобный случай, каприз и, в особенности, глубокое впечатление от вчерашней сцены не заставили вас, от безделья, снизойти взглядом до меня, совершенно не достойного такой милости, отлично сознаю это, потому что, повторяю, сударыня, мое сердце умерло для любви. Одним словом, вы хотите меня удалить не потому, что предусматриваете близкую опасность; нет, вы сильно боитесь возможной и далекой опасности… Как видите, сударыня, после таких дерзко-откровенных слов мне невозможно оставаться дольше в доме. За эту жертву простите мне откровенность, которой вы требовали!

— Диана, милая, где вы? — послышался вдруг тонкий, визгливый голос.

— Это г-н де Бопертюи, — сказала Диана.

Анатоль хотел удалиться, но она остановила его:

— Не уходите, пойдемте со мной.

Идя навстречу мужу, она вполголоса и очень быстро говорила Анатолю:

— Нынче, в час ночи, в Опере, в коридоре бельэтажа. Приколите на домино красную с белым ленту; у меня будет такая же.

Едва Диана успела сказать это, как подошел ее муж. Герцог де Бопертюи был низенький, худой и невзрачный блондин, с голубоватыми глазами навыкате; из-под нечищенной черной бархатной ермолки выбивались непричесанные волосы; на землистом лице густо засела рыжеватая борода, потому что герцог три дня уже не брился; одет он был в серый суконный, очень неопрятный сюртук.

— Я знал, милая, что найду вас в саду, я хотел… — обратился он к жене, но, заметив Анатоля, который из скромности держался поодаль от Дианы, г-н де Бопертюи удивился и взглянул на нее вопросительно.

— Г-н Дюкормье, новый секретарь отца. Г-н де Бопертюи, — представила Диана.

Анатоль почтительно поклонился, а герцог сказал жене:

— Как! У князя новый секретарь? А я не знал.

— Ничего нет удивительного, — улыбнулась Диана, — кажется, уже три дня, как вы не выходили из своей комнаты: даже вчера не вышли, хотя это приемный день моей матери.

— Ах, милая! Но если б вы видели, — отвечал герцог, закатывая глаза от восторга, — этих Pamphylocromoresinum! Это что-то неслыханное, невероятное.

— Я не знаю, о ком и о чем вы говорите.

— Я говорю о тех жуках, о самках и самцах, что я получил из Алжира. Это Pamphylocromoresinum самой редкой породы. А вы, милостивый государь, сколько-нибудь знакомы с естественной историей?

— Очень немного, герцог.

— Но все же знаете настолько, чтобы интересоваться явлениями природы?

— Конечно, герцог. Ничего нет интереснее естественных наук, даже для такого малосведущего, как я.

— И прекрасно! — обрадовался маленький человечек. — Я не перестаю повторять г-же де Бопертюи, что можно интересоваться явлениями природы, не бывши ученым. Да, милая. И вот я только что собирался сообщить вам необыкновенно интересное наблюдение, — прибавил герцог с самонадеянным, торжествующим видом. — Знаете ли, какие нравы у Pamphy-locromoresinum? Я наблюдал их целых три дня, но, чтобы вы лучше поняли, мне надо ухватиться за сук… Как бы най-ти покрепче!

И герцог с деловым видом стал отыскивать сук, но Диану ни капли не интересовала предстоящая пантомима, и она сказала:

— Извините, герцог, вы знаете, я не охотница до естественной истории. Не сомневаюсь, что г-ну Дюкормье любопытно послушать вас.

— Но, милая, позвольте мне только вам представить…

— Пожалуйста, оставьте меня в покое, избавьте от подобного представления, — сказала Диана, уходя.

Анатоль остался жертвой безжалостного любителя жуков. Герцог принялся рассказывать ему свои наблюдения над их семейной жизнью; наблюдения были до того смешны, нелепы и странны, что Анатоль прекрасно понял, почему Диана не желала интересоваться необыкновенными физиологическими открытиями своего супруга.

К счастью, минут через десять пришел князь де Морсен с одним из приятелей и избавил Анатоля от герцога.

— Г-н Дюкормье, — сказал князь, — я отправляюсь в Палату пэров. Приготовьте мне письма; когда вернусь, я их посмотрю. Вы не забудете известного поручения? — прибавил он многозначительно.

— Нет, князь. Я сейчас займусь им.

— Вы мне дадите отчет, как только я вернусь из Палаты.

Анатоль поклонился и поспешил уйти, радуясь, что избавился от ученых откровенностей герцога де Бопертюи.

Герцог сейчас же сказал князю:

— Милый тесть, мне надо поделиться с вами любопытными наблюдениями…

— Любезный герцог, — отвечал князь, испугавшись ученых сообщений зятя, — к несчастью, у меня нет ни минуты свободной, а то бы я сильно побранил вас. Вы одичали; вот уже три дня вас не видать совсем. Ради Бога, станьте общительней, бросьте насекомых и обратите внимание на людей.

И князь удалился. Герцог пожал с состраданием плечами и пошел к своим милым жукам. Дюкормье же отправился к Марии Фово.

XXVIII

В магазине Дюкормье застал Жозефа одного за конторкой. Жозеф смутился и казался очень недовольным приходом друга. Анатоля поразил такой холодный прием, но он сделал вид, что не замечает, дружески протянул Жозефу руку и сказал:

— Здравствуй, мой друг. Как здоровье твоей жены?

— Жена у своей матери, — ответил сухо Жозеф и не взял протянутой руки.

— Что с тобой? Ты странным образом принимаешь меня.

— Потому что не умею притворяться.

— В чем притворяться?

— Слушай, Анатоль, я не так умен, как ты, но у меня есть здравый смысл и он говорит мне, что ты нехорошо поступаешь и для себя, и для друзей. Но я еще не совсем тебя разлюбил, и поэтому мне неприятно видеть тебя.

— Ты меня удивляешь. Откуда такая перемена? Скажи откровенно, может быть, я как-нибудь обидел тебя? Но я не знаю — чем.

— О, ты обижаешь друзей и отлично знаешь, чем обижаешь.

— Каким образом? Когда?

— Позавчера я обедал у Бонакэ. Тебя ждали весь вечер. Мы все радовались, что ты решил переменить жизнь. Жером нам рассказал, как ты дал честное слово поселиться возле него. И ты не сдержал слова. Твой образ жизни приведет тебя к очень плохому. Конечно, ты свободен делать, как хочешь, но и твои истинные друзья свободны избегать тебя, раз не могут заставить тебя жить иначе.

— Милый ты мой Жозеф, твои слова не обижают меня; они доказывают расположение, и я стою его. Знаешь ли ты, почему я не сдержал слова перед Жеромом?

— Не все ли равно — почему? Ты солгал, и это очень дурно. Жером огорчился до слез.

— Нет, не все равно — почему, и в особенности для тебя. Если я солгал, как ты выражаешься, то в твоих же интересах.

— В моих интересах?

— Да, так как дело касается самого для тебя дорогого на свете. Слышишь, Жозеф: самого дорогого!

— Не знаю, Анатоль, что ты хочешь сказать. Самое дорогое для меня на свете… Что же такое? Мария!

— Ты прав, думая так, мой друг. Твоя жена — сокровище, а сокровища…

— Ну, кончай же! Что сокровища?

— Порождают завистников.

— Завистников? Как? Завистников? — повторял Фово с возрастающим удивлением.

— Увы, мой друг, это так.

— Постой, Анатоль. Я не знаю, что ты хочешь сказать. Если ты шутишь, то предупреждаю, что даже от тебя не потерплю подобной шутки. Я уважаю Марию не меньше, чем люблю ее. И если бы ты имел несчастье…

— Жозеф! Ты меня не понимаешь. Посмотри на меня: разве я шучу?

— В таком случае, объяснись; ради Бога, объяснись! Не знаю — отчего, но у меня сердце не на месте.

— Я оказал бы тебе большую услугу, Жозеф, но могу это сделать с одним условием.

— Услуга с условием? И ты называл себя моим другом?

— Без этого условия я не могу быть тебе полезным.

— Ну, какое же условие?

— Дай мне честное слово ничего не говорить Бонакэ из того, что я тебе открою.

Фово посмотрел недоверчиво и сказал:

— Значит, что-то нехорошее, если нужно скрывать от Жерома.

— Дело идет о том, чтобы предупредить большие несчастья, — отвечал Анатоль очень серьезно.

— Большие несчастья? И это касается Марии?

— Да, но чтобы помешать тому, чего я опасаюсь, необходимо все скрыть от Жерома. Он даже не должен знать, что мы теперь виделись с тобой.

— Никогда я не стану лгать своему лучшему другу; никогда не стану притворяться перед ним.

— В таком случае, прощай, Жозеф.

— Нет, ты не выйдешь отсюда не объяснившись, — вскричал Жозеф с почти угрожающим видом. — Нельзя, видишь ли, прийти, заронить тревогу в сердце, а потом уйти не объяснившись. Я сказал тебе, что для меня нет ничего дороже Марии. Ты ответил, что я прав, потому что она — сокровище, а сокровища возбуждают зависть. Это твои собственные слова. Тут что-то кроется, я ведь не идиот, могу понять!

— Кроется большая услуга, которую я могу оказать тебе, но надо, чтобы ты скрыл от Жерома. Я Жерома люблю по-прежнему, как лучшего, благороднейшего человека. Я огорчил его, но, повторяю, мое расположение к тебе — единственная причина, почему я обманул Жерома.

— Ты видишь, Анатоль, у меня выступает холодный пот на лбу при одной мысли, что Марии грозит опасность, — сказал бедный Жозеф, весь охваченный тревогой и мучительным любопытством. — Прошу тебя, не пользуйся своим превосходством. Ты и так прекрасно знаешь, что по уму и способностям я перед тобой дурень. Неужели тебе нравится мучить меня? Неужели ты подобьешь меня поступить нехорошо с Жеромом? Боже мой! На твоей стороне все выгоды: ты знаешь, чего хочешь, а я-то ведь не знаю этого. Ты заставляешь меня тревожиться за Марию и этим путем сделаешь со мной все что угодно. Не вынуждай обещания заранее, потом я могу раскаяться в нем; а тебе известно, я не даю слова попусту… скорей умру, чем не исполню его.

— Дорогой, милый Жозеф, — ответил Анатоль, пожимая ему руку, — если бы дело шло только о тебе, я бы не требовал, чтобы ты скрыл все от Жерома; но…

— Ладно, Анатоль, я больше не могу выносить подобной муки. Обещаю все, что тебе угодно, только успокой меня. Клянусь честью, все скрою от Жерома, даже наше свидание. Говори, ради Бога, говори!

— Слушай, Жозеф. Я действительно хотел бросить посланника и уйти из общества, где мной пренебрегали.

— Но Мария? Мария?

— Потерпи немного. Я только хотел исполнить последнее поручение посланника и отправился к одному князю передать письма.

— Но Мария?

— Пришел к нему… Ты помнишь, на балу в Опере вас все преследовало домино?

— Помню. И что же?

— Ты не знаешь, что это домино сошло вниз вместе с нами, и пока ты ходил за пальто, а я оставался с твоей женой, домино долго смотрело на нас.

— Дальше, дальше!

— Князь, которому я передал письмо, и есть это домино.

— Но при чем же тут Мария? — возразил наивно Фово. — Ты говорил, что дело касается Марии.

— Оно и касается ее. Если князь так упорно ходил за твоей женой, значит…

— Что значит?

— То, что он влюблен в нее.

— Как! Увидел один раз на маскараде и уже влюблен?

— Он видел ее здесь, в магазине. Он уже давно почти каждый день проходит мимо и останавливается перед окнами.

— A-а! Он проходит мимо и останавливается каждый день! Но как ты узнал об этом?

— Потому что он сам мне сказал.

— Этот князь?

— Да.

— Но почему он это сказал тебе, именно тебе?

— Он узнал меня, так как видел рядом с твоей женой в Опере.

— A-а! Как узнал тебя, так сейчас же, ни с того ни с сего, и объявил, что влюблен в Марию?

— Напротив, он сказал это по поводу кое-чего.

— По поводу чего же?

Анатоль помолчал с минуту и ответил:

— Жена тебе не говорила о некоторых предложениях?

— О каких предложениях?

— Которые ей сделали в тот день, когда ты был дежурным и когда я обедал у вас?

— Позавчера?

— Ну да.

Фово побледнел.

— Анатоль, берегись! Что ты хочешь сказать? — вскричал он.

Потом он упал в кресло, закрыл лицо руками и прошептал:

— Боже мой! Боже мой! У меня кровь леденеет. Что же все это значит?

— То, что твоя жена — самая лучшая, самая нравственная из женщин. Это значит, что ты должен удвоить свою нежность, уважение к ней, потому что она устояла перед искушением, которое соблазнило бы менее возвышенные сердца. О, Жозеф! Что за благородное, что за достойное создание — твоя Мария. Как она любит тебя! Ты должен гордиться такой женой.

При этих словах, произнесенных Дюкормье горячо, убежденным тоном, Фово вдруг поднял голову, посмотрел на друга и сказал:

— Можно с ума сойти! Я не понимаю тебя. Значит, ты хочешь сообщить мне неплохую новость? Боже мой! Объяснись же! Ты безжалостный!

— Умоляю тебя, будь поспокойней, мой милый Жозеф. Не перебивай меня и поймешь все. Одним словом, князь уже давно влюблен в твою жену. Он узнал, что ты дежурный, и прислал доверенного человека сделать твой жене великолепнейшие предложения.

— Будь он проклят! — вскричал Жозеф вне себя от ярости и побежал к двери. — Мы это увидим!

— Куда ты? Что ты хочешь сделать? — сказал Анатоль, схватив его.

— Переломать ему ребра.

— Кому?

— Этому князю.

— Ты его не знаешь.

— Как его зовут? Давай адрес!

— Неужели я тебе скажу, когда ты в таком состоянии?

— Фамилию! — вскричал Фово вне себя, сдавливая в своей широкой могучей руке руку Анатоля, и прибавил угрожающим голосом: — Его адрес! А то…

Дюкормье хладнокровно взглянул на него и сказал:

— Угрожаешь мне, твоему другу?

— Имя этого человека! Его имя?

— После.

— После! Ты, верно, думаешь, что у меня рыбья кровь?

— Я понимаю твое негодование, разделяю его. Настолько разделяю, что хочу отомстить за тебя, Жозеф!

— Я ни в ком не нуждаюсь! Такие дела люди делают сами за себя, — ответил Жозеф с суровым, мрачным видом.

— Нет, потому что или ничего не сделают, или сделают плохо.

— Осмелиться предлагать Марии, моей жене? А? Черт побери! Хоть там раскнязь, а уж будет он помнить меня!

Фово так ударил кулаками по конторке, что она затряслась.

— И Мария ничего мне не сказала, — продолжал он с горечью, — и в этот день была ко мне особенно нежна. Ах! Она никогда ничего не скрывала от меня, а тут высказала такое недоверие. Это в первый раз.

— Замолчи, Жозеф, ты несправедлив, ты ничего не понимаешь в сердце женщины. Твоя жена поступила умно, скрыв от тебя предложения, которые она отвергла с презрением. Разве честная женщина станет беспокоить и раздражать мужа рассказом о таких позорных вещах? А что Мария была к тебе в этот день нежнее обыкновенного — вполне естественно: она не то что гордилась, а была счастлива, что исполнила свой долг.

— Быть может, ты прав, — сказал уныло Жозеф, — она хотела избавить меня от ужасной мысли, что кто-то осмелился предполагать только, будто моя жена способна выслушать такую гнусность. Я никогда бы не поверил, что кому-нибудь может прийти подобная мысль!

— Я также избавил бы тебя от этого горя, дорогой Жозеф, не знай я, что князь не остановится в преследованиях. А преследования всегда опасны.

— Как! — вскричал Жозеф, опять вспыхивая гневом и негодованием. — Да он хочет, чтоб я его убил!

— Выслушаешь ты меня спокойно или нет?

— Продолжай.

— Когда между нами окончился деловой разговор, князь очень ловко перевел его на бал в Опере, припомнил, что видел меня с очень хорошенькой женщиной, и спросил — кто она. Я сказал, что это жена одного из друзей детства. Бесполезно и слишком долго рассказывать, как князь, наконец, предложил мне… знаешь что?

— Кончай.

— Поговорить с твоей женой, чтобы… ты понимаешь?

Фово посмотрел на Дюкормье с невольным отвращением и недоверием, помолчал и спросил:

— Что же у тебя за репутация, раз осмеливаются предлагать тебе подобные низости, видя в первый раз? За кого тебя считают эти люди?

— За кого? За того, кто я есть: за бедного секретаря без копейки в кармане, за сына лавочника! (И Анатоль расхохотался саркастическим смехом.) А в глазах этого общества подобный бедняга должен считать для себя необыкновенным счастьем роль сводника при важном барине, за что важный барин платит своднику покровительством. Это не хитрая штука. Князь заверил меня словом благородного человека, что моя судьба обеспечена, если я помогу ему соблазнить твою жену. У него огромное влияние, и, видишь ли, люди, стоящие даже ниже меня, и те шли быстро в гору за подобные низкие услуги.

— Я бы оскорбил тебя, удивившись, что ты отказался от такого позора.

— Ошибаешься, милый друг, я не отказался.

— Что говоришь ты?!

— Дослушай. Рассказывать, чего мне стоило удержаться и не плюнуть ему в лицо?

— О, черт возьми! Да я бы его растоптал ногами!

— Он — старик.

— А мне что за дело! Попадется он мне в руки!

— Успокойся, ты будешь отомщен, Жозеф, и ужасно отомщен. Помоги только мне.

— Повторяю тебе, я сам отомщу за себя.

— Невозможно.

— Невозможно переломать ему ребра?

— У тебя нет доказательств против князя, и он от всего отречется. Он — очень влиятельный, высокопоставленный человек, он — старик. Тебе грозит суд и тюрьма.

— Он хотел соблазнить мою жену!

— Да, это возмутительно, но это так. Подумай и увидишь, что я прав.

— Что же делать в таком случае?

— Послушаться меня, сговориться, и мы будем жестоко отомщены: ты за оскорбление жены, а я за то, что он счел меня способным на такое низкое дело.

В это время дверь в лавку отворилась, и вошла г-жа Фово. При виде Анатоля Мария остановилась в изумлении и задрожала.

XXIX

Г-жа Фово слишком хорошо знала лицо мужа, чтобы не заметить, как он мрачен и раздражен. Она приписывала его волнение неприятному разговору с Анатолем. Без сомнения, думала Мария, Жозеф объявил ему, что с этих пор их дружеские отношения должны совершенно прекратиться. Но как же она удивилась, когда Жозеф сказал ей слегка взволнованным голосом:

— Мария, прислуга посидит в магазине, пока мы пойдем наверх: нам надо переговорить, а здесь покупатели мешают. Идем.

Говоря это, Фово позвонил прислуге. Когда та сошла вниз, он отдал ей приказания и пошел на антресоли. Мария и Анатоль машинально пошли за ним. Жозеф затворил дверь спальни, и там разыгралась следующая сцена.

Мария, не смея поднять глаза на Анатоля, сняла шаль и шляпу. Ее очаровательное личико, обыкновенно такое розовое, оживленное и ясное, казалось несколько бледным, печальным, но это придавало ему новую прелесть. Минутами она с беспокойством взглядывала на мужа большими грустными глазами в ожидании, чтобы он объяснился. Наконец он сказал сдержанным, невеселым голосом:

— Я не стану, Мария, упрекать тебя; ты поступила, как считала лучшим. Но все же ты скрыла от меня, что негодяй осмелился подослать к тебе человека, для того…

При мысли об оскорблении Жозеф опять вышел из себя, сердито топнул ногой и закричал:

— Старый негодяй! Бесстыдный!

Мария поняла, о чем идет речь, и с удивлением спросила:

— Как, Жозеф! Ты знаешь?

— Да, Мария, я знаю; я знаю все.

— Ну что же? Я затем и уходила из дому.

— Что ты хочешь сказать?

— Сперва я не хотела тебе говорить об этой гадкой глупости, потому что, ты понимаешь, я приняла господина по заслугам.

— Анатоль рассказывал мне.

— Но откуда г-н Анатоль знает?

— Сейчас объясню. Продолжай.

— Ну, вот: сперва я решила ничего не говорить. До сих пор я рассказывала тебе для смеха о дурацких объяснениях в любви покупателей; а здесь дело шло о деньгах, и это было так гнусно, что я побоялась огорчить тебя. Но всегда можно ошибиться, поэтому вчера я все рассказала маме и спросила ее мнение. Она одобрила и также посоветовала не огорчать тебя понапрасну. Но, мой милый, у меня все ныло сердце, и точно совесть мучила, зачем я скрыла от тебя. Нынче опять я была у матери, и она посоветовала рассказать тебе, если уж мне так трудно иметь от тебя тайну, я и хотела это сделать, когда вернулась домой.

— Спасибо за доверие. К тому же, благодаря Анатолю, я все знаю.

Марию больно поразил суровый тон мужа, и она возразила:

— Но, мой друг, каким образом мсье Анатоль узнал то, что я доверила только матери?

Жозеф в нескольких словах передал рассказ Анатоля. Мария слушала с чувством гадливого удивления. Потом ей пришло в голову одинаковое с Жозефом соображение; она посмотрела с отвращением и страхом на Дюкормье и невольно вскричала:

— О, милостивый государь, хорошего же мнения о вас этот князь, если осмелился счесть вас способным на такую низость!

— Что делать, сударыня! Но и вас пощадили не больше моего. А вы — олицетворенная честность и деликатность. Скажите, ради Бога, разве нежная любовь к мужу, почтительная привязанность к матери, обожание ребенка, — все ваши добродетели, которые делают Жозефа счастливейшим человеком, — разве к ним отнеслись с уважением? Помешали ли они какому-то негодяю попробовать соблазнять вас, считать вас способной, как и меня сочли, принять унизительное предложение?

— Это правда, мсье Анатоль, — ответила Мария, пораженная рассуждением Дюкормье, — честные люди не виноваты, если дурные судят о них нехорошо.

— Анатоль верно говорит, но и то правда, что я подумал в первую минуту: чтобы осмелиться сделать подобное предложение, Мария, нужно было какое-нибудь основание… дурные слухи о ней в квартале…

— Ах, Жозеф! Ты в первый раз в жизни обижаешь меня! — сказала Мария и залилась слезами.

— Полно, Мария, не плачь, — стал утешать Жозеф, стараясь говорить ласковей, но он не мог скрыть недобрых чувств. — Я не говорю, что думаю это теперь… я раньше думал. Что прикажешь делать? Человек не властен над собой.

— Ах, сударыня, вот и последствия гнусной попытки, — заметил Анатоль с выражением жестокой горечи. — Вы на нее ответили презрением, а все же самое благородное сердце, Жозеф, например, говорит: «Это неспроста, тут что-нибудь да есть». Тем разврат и ужасен, что даже в непредубежденных глазах одно его прикосновение как будто бы грязнит чистое существо. Эти негодяи играют самым святым в жизни — честью и спокойствием женщины. Ненависть, неумолимая месть — вот достойная плата за это!

— Да, месть! Если она не возвращает покоя, то, по крайней мере, утешает: я страдаю, но страдаю не один, — сказал Жозеф, избегая глядеть на Марию.

— А чего тебе страдать, Жозеф? — спросила она, с трудом сдерживаясь от слез. — Потому только, что мне сделали постыдное предложение? Но разве это моя вина?

— Нет, нет, не твоя, — отвечал Жозеф с лихорадочным нетерпением. — Анатоль, говори, говори, как отомстить!

— Я уже сказал тебе, чего мне стоило удержаться и не выдать себя перед князем. Но я сделал больше: я согласился на низость.

— Вы, мсье Анатоль? Вы согласились? — вскричала Мария, всплеснув руками от изумления.

— Да, сударыня. И сделал одну вещь, которая стоила мне еще больше: я рискнул потерять дружбу Жерома. Я обманул его, и теперь он считает меня бессердечным, нечестным, — отвечал Анатоль с выражением глубокого сожаления. — Позднее он, конечно, увидит свою ошибку, но теперь он охладел ко мне. А мне страшно тяжело потерять, хотя бы временно, уважение человека, которого я так люблю и почитаю.

— Но кто же вам велит оставлять г-на Бонакэ в заблуждении, раз оно так тяжело и вам и ему?

— Польза Жозефа и ваша, сударыня, и, должен признаться, потребность отомстить за себя, мстя за вас. Поэтому я согласился на предложение князя. Я сказал ему: «Чтобы расхваливать вас г-же Фово, не возбуждая ее подозрений, мне необходимо стоять близко к вам, например, занимать при вас должность секретаря, что ли. Таким образом, я мало-помалу склоню ее выслушать вас; но необходимо время, много времени, хотя все-таки я ни за что не отвечаю, потому что г-жа Фово честнейшая женщина и обожает своего мужа, и муж заслуживает ее любви».

— К делу, Анатоль, к делу, — резко перебил Фово, — куда ты клонишь?

— Сейчас узнаешь, мой друг. Князь пришел в восторг от этой мысли и сейчас же взял меня в секретари. Как видишь, я был принужден не исполнить данного Жерому слова.

— Положим, так. Но в видах мести к чему тебе послужит твое мнимое согласие исполнить поручение старого негодяя? Зачем ты напросился к нему в секретари?

— Прежде всего, своим согласием я мешаю князю поручить дело другому лицу. Ты видишь, что несмотря на высокую нравственность твоей жены, одна попытка совратить ее принесла вам уже столько огорчения. Но это не все: князь влюблен, как бывают влюблены богатые и пресыщенные баре, то есть неистово, безумно. И, к несчастью, мои друзья, подобный господин не ограничится безнадежным вздыханием; он воображает, что относительно таких мелких людишек, как мы, ему все позволительно; он ни перед чем не остановится и пойдет на какой угодно злой поступок. А подобные вещи рано или поздно подорвут доброе имя самой честной женщины. Боже мой, негодяи, соглашающиеся на роль, которую я должен играть, прибегают к самым отвратительным средствам. Они стараются клеветой погубить репутацию женщины в ее квартале или в надежде купить ее подешевле, или из мести ей за отказ.

— Довольно, довольно, Анатоль, — остановил его Фово, закрывая лицо руками. — У меня голова идет кругом, точно с ума схожу! Я был так счастлив! — сказал Жозеф глухим голосом.

— Жозеф, ты пугаешь меня! — вскричала Мария со слезами на глазах. — О, Боже мой, да что же угрожает нашему счастью? Разве я не по-прежнему нежно люблю тебя?

— Так, так, Мария… ты меня любишь; ты говоришь это, и я тебе верю.

— Да разве мне надо рассказывать тебе об этом, чтобы ты верил? — сказала Мария, не в состоянии удержать слезы. — Ты никогда так не говорил со мной.

— Ну вот, плачь, плачь! Этого только недоставало! — вспылил Жозеф.

— Нет, нет, я не плачу, не стану плакать, если тебя это раздражает, — ответила Мария, вытирая глаза, и замолчала.

Фово заговорил откровенно:

— Друг мой… никогда в жизни… не забуду, что ты для нас сделал. Теперь понимаю, какую услугу ты оказал нам, согласившись на предложение этой старой твари: ты не дал ему поручить дело другому. Мстить, мстить ему! Иначе — гром и молния! Я не посмотрю на его возраст и растопчу его ногами!

— Успокойся, Жозеф, я подхожу к мести. Когда я напросился к князю в секретари, что давало мне возможность жить в его доме, то имел двойную цель. Не припомнишь ли черное домино, с которым я разговаривал в ложе на балу, когда вы отыскали меня?

— Помню.

— Ну, интриговавшее меня домино по воле случая… нет, по воле провидения или божьего правосудия, оказалось дочерью князя. Она — герцогиня, очень мила, молода и замечательно хороша собой, но заносчива и высокомерна, как все женщины ее породы.

Помолчав с минуту, Дюкормье продолжал:

— Да, она — надменная, великосветская дама. И, однако, в один прекрасный день… может быть, скоро… я скажу князю: «Я взялся служить вам, но лишь для того, чтобы защитить моих друзей от ваших низких происков. Я напросился жить в вашем доме, но лишь для того, чтобы соблазнить вашу дочь. Так-то-с, князь. Вы хотели внести позор и горе в семью ничтожных людишек, как вы зовете их, и вот я, ничтожный человек, внес позор и несчастье в ваш знатный дом!» И, знаешь, Жозеф, при ком я хочу сделать князю это признание? При тебе и при твоей жене, потому что он придет сюда; у меня есть план насчет этого.

— О, — вскричал Фово с выражением жестокой радости, — признаюсь, это даже лучше, чем перебить ноги старому разбойнику! Не правда ли, Мария?

— Мой друг, мне кажется… — кротко возразила молодая женщина, не поднимая глаз.

— Что такое? Что тебе там кажется?

— Эта молодая дама, которую мсье Анатоль хочет соблазнить и опозорить… не виновата в подлостях своего отца.

— A-а, в самом деле? — спросил Жозеф с насмешливой улыбкой. — У тебя доброе сердце! Ты сострадательна к людям, которые хотят опозорить и тебя, и меня!

— Жозеф, дай мне объяснить мою мысль.

— Довольно, — сказал Жозеф грубо, — я не нуждаюсь в твоем позволении, чтобы отомстить, как хочу. Это касается только нас с Анатолем. Я думал, что ты отнесешься горячей к нашей чести.

— Боже мой, Боже мой! Нынче в первый раз в жизни он говорит со мной так грубо! — сказала несчастная женщина, поднося платок к глазам.

Жозеф обратился к Анатолю:

— Такая месть мне нравится, в ожидании лучшей.

— Теперь ты понимаешь, Жозеф, почему я взял с тебя слово ничего не говорить Жерому? У него свои идеи, и я их уважаю, но у меня также есть свои. Когда я рассказывал ему о пренебрежении, от которого давно уже страдаю в большом свете, то он отвечал мне (и ты, Жозеф, одобрил его): «Чего ради переносить пренебрежение? Оставь это общество и забудь его оскорбления».

— Ну, конечно. Между нами говоря, это отчасти верно.

— Да, верно, с точки зрения Жерома и с твоей, и очень просто, потому что вы не знаете ужасной муки, какую перенес я. Но теперь, когда и тебе пришлось испытать горечь подобных обид, думаешь ли ты, что их можно забыть?

— Забыть их? Никогда! Да, когда меня не касались эти оскорбления, то я думал, как Бонакэ. Но теперь, когда жестоко оскорбили мою честь, я понимаю, что можно отдать всего себя ненависти. Жерому легко рассказывать, потому что он не испытал подобной обиды, легко советовать другим забыть!

— И, наконец, Жером женился на женщине из высшего общества; она даже в родстве с князем, а, следовательно, и с его дочерью, герцогиней. Итак, понимаешь, Жозеф, что узнай Бонакэ наш план, он не скрыл бы его от жены, а та вполне естественно, из фамильного самолюбия…

— Поспешила бы предупредить князя, провались он в преисподнюю, и он прогнал бы тебя.

— И поручил бы уже не такому, как я, преследовать твою жену. А ты знаешь, к каким несчастьям могло бы это повести.

— Стой, Анатоль, я скорей позволю изрубить себя на куски, чем откажусь от нашего плана. Нет, нет, Жером ничего не узнает, я дал тебе честное слово, мой друг.

И Жозеф, обратясь к Марии, прибавил повелительным тоном:

— Слышишь ты, ни одного слова ни Жерому, ни его жене, когда увидимся с ними.

— Однако, Жозеф…

— А! Ты берешь сторону князя! — вскричал несчастный, потому что ревность начала уже ожесточать ему сердце и затемнять рассудок. — А! Ты становишься на сторону этой старой канальи, которая хотела опозорить тебя? Так и будем знать!

— Мсье Анатоль, — сказала Мария рыдая, — слышите, слышите, что говорит Жозеф? Осмелиться сказать, что я беру сторону князя?

— Простите ему: он с горя сам не знает, что говорит. Но я вместе с Жозефом думаю, что ни Бонакэ, ни его жена ничего не должны знать: это необходимо для успеха дела.

— Мария, обещаешь ты сохранить все в тайне от Бонакэ и от его жены?

— Мой друг…

— Отвечай, обещаешь ли? Черт возьми! Да ты хочешь, что ли, свести меня окончательно с ума? Не довольно мне разве горя, которому ты же причиной?

— Я причиной? Боже мой, я?

— Слушай, Мария, — продолжал Фово зловещим, угрожающим тоном, — если ты сию минуту не поклянешься мне честным словом не говорить ни слова обоим Бонакэ, то я иду к князю, провались он в ад, и задушу его! Выбирай между этим и тем, что предлагает Анатоль.

Марию испугала страшная решимость, отразившаяся на лице мужа; желая предотвратить беду, она ответила глухим голосом:

— Даю слово ничего не говорить о ваших проектах ни Бонакэ, ни его жене.

В эту минуту вошла служанка и сказала Фово:

— Сударь, там дама спрашивает барыню. Это жена г-на Бонакэ.

— Скажите, что жены нет дома. Ступайте.

— Но я сказала, что барыня здесь с вами.

— Ну, так и скажите, что вы ошиблись, что никого нет дома.

— Жозеф, г-жа Бонакэ догадается, что это ложь, — заметила Мария умоляющим голосом, — вспомни, как она принимала нас.

— Обидится она или не обидится — мне все равно. А вы исполняйте, что вам приказывают, — сказал Фово прислуге.

Прислуга отправилась исполнять приказание.

— Несмотря на резкость, Жозеф прав, сударыня, — сказал Анатоль Марии, которая заливалась слезами, — вы вот плачете, и г-жа Бонакэ спросила бы вас, что вас огорчило, и эти вопросы поставили бы вас в затруднение. Ну, Жозеф, прощай. Мужайся и надейся: мы будем отомщены!

Дюкормье ушел от Фово и отправился в Марэ к г-же Дюваль.

XXX

В это время у клиентки доктора Бонакэ происходила следующая сцена.

Бледная, ослабевшая, но спокойная и улыбающаяся г-жа Дюваль сидела в постели и с интересом слушала письмо, которое читала ей дочь у изголовья ее постели. Это было то самое письмо, которое три дня назад Анатоль Дюкормье передал вместе с кипсеками от подруги детства Клеманс, Эммы Левассер, жившей гувернанткой у лорда Вильмота.

Клеманс на минуту остановилась и сказала матери с трогательной заботливостью:

— Боюсь, мамочка, утомить тебя: как бы не разболелась голова…

— Нет, дитя мое, не бойся: я совсем не устала. Письмо Эммы очень мило и нравится мне. Я думаю, невозможно дать более верную картину английского общества. В письме есть несколько насмешливых штрихов, но не злых, и они делают его очень интересным.

— Я знала, что письмо тебе понравится. Но, по правде, мама, оно не утомляет тебя?

— Нет, уверяю тебя.

— Не нужно ли чего? Удобно сидеть?

— Очень удобно, я чувствую себя отлично. Читай, пожалуйста, дальше. Нарисованные Эммой портреты, должно быть, поразительно похожи.

— У нее такой здравый, проницательный ум, что она редко ошибается в своих суждениях, и она слишком добра, чтобы поддаваться нехорошим предубеждениям.

— Я всегда находила, что между вами, в нравственном смысле, конечно, очень большое сходство.

— Ах, мамочка, — возразила Клеманс, засмеявшись, — я бы не сказала своего мнения об Эмме, если бы предвидела, что это даст тебе повод хвалить меня. Но ты можешь говорить без конца на эту тему, и поэтому будем продолжать письмо.

И Клеманс прочла:

«Я старалась нарисовать тебе, дорогая Клеманс, самых выдающихся лиц из общества, в котором я живу, и его немного эксцентричный характер. Теперь два слова в пользу г-на Дюкормье, который передаст тебе письмо. Он на короткое время едет в Париж и должен вернуться в Лондон. Таким образом, он расскажет мне о тебе и о твоей матушке все, что увидит собственными глазами.

К счастью, я так нехороша собой, так дурно сложена, что могу свободно давать рекомендательные письма красивым молодым людям, не боясь за свое доброе имя. Нет надобности говорить, что я посылаю г-на Дюкормье не к тебе, а к твоей матушке. Она должна поблагодарить меня за это неожиданное счастье. Вижу, как ты хохочешь, а между тем я говорю тебе сущую правду. В самом деле, разве не счастье, и не редкое счастье, встретить скромность и простоту в соединении с выдающимися достоинствами, наполовину скрытыми незаметным общественным положением? Мой любимец служит личным секретарем у французского посланника, а жена посланника очень дружна с леди Вильмот, матерью моих воспитанниц.

Нынешнюю осень посланник с женой провели у леди Вильмот, в Вильмот-Кэстле, и в это время я часто видалась с г-ном Дюкормье. Конечно, благодаря моей некрасивой наружности и принадлежности к другому обществу, я могла проводить время в дружеской близости с г-ном Дюкормье. Я лишилась бы этого невинного удовольствия, имей я несчастье, дорогая Клеманс, быть красивой, как ты…»

Молодая девушка остановилась, покраснела и сказала:

— Я пропущу здесь, из сострадания к Эмме; она ослеплена.

— Пропускай, сколько угодно, — ответила с улыбкой г-жа Дюваль. — К счастью, твоя красота существует не только в одном письме подруги. Но продолжай, дитя мое. Меня очень заинтересовало все, что она говорит о своем любимце, и как только я поправлюсь, то, конечно, приму г-на Дюкормье, хотя бы для того, чтобы поблагодарить его за услугу. Помнишь, ты рассказывала, с какой готовностью он предложил тогда ночью прислать доктора Бонакэ?

— Действительно, г-н Дюкормье был очень обязателен… — ответила Клеманс и продолжала читать:

«Меня сблизила с г-ном Дюкормье одинаковая подчиненность положения, так как что такое — секретарь и гувернантка? Мы и воспользовались некоторым одиночеством, в которое нас ставили исключительные привычки аристократического общества, и мы поздравляли друг друга, что таким образом избавились от скучной натянутости. Тут я и могла оценить истинно доброе, великодушное и возвышенное сердце г-на Дюкормье. Многие бы на его месте ожесточились; отчужденное положение заставило бы их возмущаться гордостью аристократов, этих титулованных глупцов, полагающих свое достоинство единственно в происхождении и в тому подобных пошлостях. Но г-н Дюкормье относился, как я, к своему подчиненному положению совершенно спокойно. Он из тех людей, которых чуткость и личное достоинство ставят выше мелких уколов самолюбия. Я никогда не забуду его слов, которые он мне сказал однажды, с отличающей его мягкой уступчивостью:

«Послушайте, м-ль Эмма, я сын народа; мой отец был бедный торговец; я живу трудом, но у меня так сильно сознание, что я всегда поступал и думал как порядочный человек, что я не могу уважать себя меньше, чем самых знатных вельмож, которыми мы окружены. Если держишься на этом уровне самоуважения, то смотришь на общество с такой высокой точки зрения, что самые скромные и самые видные общественные положения кажутся одинаковыми. Это все равно как в физическом мире. Попробуйте подняться на вершину крутой горы и посмотреть вниз. Разве заметите вы хоть малейшую разницу между атомом, который называют дворцом, и атомом, который называется хижиной? Нет, нет, для мужественного, благородного человека, стоящего высоко в собственных глазах, не существует здесь чувствительной разницы…»

— Такой образ мыслей и действий доказывает благородство характера. Не так ли, дитя мое?

— Конечно, мама, требуется много мужества и благородства, чтобы в подобном положении устоять и не поддаться зависти или отчаянию. По одной такой черте характера можно судить о всем человеке, как говорит Эмма, и ты увидишь это в конце письма.

В это время позвонил Дюкормье.

— Г-жа Дюваль дома? — спросил он, когда горничная открыла дверь.

— Барыня больна и никого не принимает, — отвечала горничная, но потом, вглядевшись в Анатоля, прибавила:

— Если не ошибаюсь, вы тот господин, что тогда принес книги и письмо барышне?

— Он самый. Что, г-же Дюваль не лучше?

— Нет, сударь, нынче ей лучше.

— Был сегодня ее врач, доктор Бонакэ?

— Да, сударь.

— А не знаете, придет он еще нынче?

— О, нет. Он сказал барышне, когда она провожала его, что будет только завтра.

— Вы были во время визита доктора в комнате г-жи Дюваль? Извините за вопрос, но я его делаю потому, что интересуюсь здоровьем г-жи Дюваль.

— Понимаю, сударь. Я, как всегда, была во время визита при барышне; доктор не велел ей беспокоиться насчет слабости; он сказал, что отвечает за ее здоровье, только бы она ничем не тревожилась.

«Жером еще не говорил о Сен-Жеране», — подумал Дюкормье, узнав все, что ему было нужно знать. Потом он дал горничной свою визитную карточку и сказал:

— Потрудитесь передать г-же Дюваль, что я здесь, и спросите, не может ли она принять меня на несколько минут; мне надо сообщить ей об очень важном деле.

— Хорошо, сударь. Я предупрежу сейчас барышню, — сказала горничная, впуская Дюкормье в маленькую переднюю.

— И ей, пожалуйста, скажите, что я по важному и безотлагательному делу.

— Хорошо, сударь.

Горничная оставила Анатоля одного.

«Странная вещь, — сказал он себе, — мне необходимо прибегнуть к этой лжи, чтобы повидаться немедленно с г-жой Дюваль и ее дочерью; а между тем я чувствую что-то вроде угрызений совести. Я никогда не верил в предчувствия, а теперь мне кажется, будто ледяная рука сжимает мне сердце. Ба, мальчишество, слабость! Чего колебаться! Потому только, что пробужу в этих женщинах на минуту несбыточную надежду? Ах, как хорошо, что я, по привычке и ничего не предвидя, скрыл истинные чувства перед подругой Клеманс Дюваль. Быть может, это сослужит мне службу. Жалкая гувернантка, вероятно, изобразила меня святым. И будь проклято увлечение, заставившее меня третьего дня открыть ду-шу Жерому. Что за безумие поддаваться припадкам откровенности! Показать начисто свое сердце — все равно, что снять броню. И была минута, когда я не устоял и поддался убеждениям строгого друга. К счастью, ко мне вернулся здравый смысл».

Горничная вернулась и сказала:

— Пожалуйте в гостиную, сударь. Барышня там.

Анатоль вошел. Тогда в Опере он видел Клеманс мельком, но теперь он был ослеплен ее нежной, девственной красотой.

Молодая девушка с большим тактом оставила полуоткрытой дверь в комнату матери. Клеманс рассудила, что ей неприлично говорить с глазу на глаз с незнакомым человеком, хотя из письма подруги она знала о нем только самое лестное.

Дюкормье поклонился, говоря:

— Извините, мадемуазель, за настойчивость, с какой я желал иметь честь увидеть вас. Но мне надо передать вам о такой важной вещи, что я позволил себе это. Я с радостью сейчас узнал, что вашей матушке несколько лучше, и поэтому менее сожалею о своей настойчивости.

— Действительно, моей матушке лучше, благодаря доктору Бонакэ, вашему другу. Я не забыла вашей любезности в ту ночь. Пользуюсь случаем также поблагодарить, что вы взяли на себя труд привезти мне книги от моей подруги. Она пишет, что здорова и вполне довольна судьбой. Так ли это? Но, извините, вы говорили, вам надо сообщить что-то важное?

— Да, мадемуазель. Но заранее умоляю вас, не предавайтесь надежде, которая, быть может, окажется напрасной.

— Что вы хотите сказать, милостивый государь?

— Дочерняя нежность заставляет так же быстро отчаиваться, как и надеяться.

— Боже мой! Это касается мамы? — спросила с беспокойством Клеманс.

— Нет, нет, мадемуазель.

— В таком случае я не понимаю вас.

Но вдруг Клеманс задрожала и пришла в такое волнение, что едва могла говорить. На ее прелестном лице отразились одновременно и скорбная тревога, и надежда. Она сложила руки и спросила:

— Милостивый государь… не смею верить… быть не может, я не так поняла… Дело идет о…

— О вашем отце, мадемуазель.

— Папа! — вскричала невольно Клеманс так громко, что г-жа Дюваль услыхала.

— Клеманс, ради Бога, что такое? Иди сюда!

Анатоль шепотом проговорил:

— Умоляю вас, мадемуазель, будьте осторожны! Надежда очень смутная, неопределенная, но сообщить о ней вашей матушке следует с большой осторожностью.

— Клеманс, — возвысила голос г-жа Дюваль, — ты не отвечаешь? Боже мой, что там происходит? Клеманс, слышишь ты меня?

Молодая девушка побежала к матери. Они обменялись несколькими словами, и Клеманс опять вышла в гостиную. Бледная, взволнованная, она вполголоса сказала Анатолю с умоляющим видом:

— Милостивый государь, во имя самого святого для меня, ради жизни моей матери, говорите как можно осторожней, что вы знаете об отце. Я только сказала маме, что вам надо сообщить нам что-то очень важное.

— Не бойтесь ничего, мадемуазель; я понимаю: в положении вашей матушки сильное волнение может иметь серьезные, не смею сказать опасные, последствия.

И Анатоль Дюкормье вошел вслед за Клеманс в комнату больной.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

XXXI

Когда Дюкормье вошел в спальню к г-же Дюваль, она указала ему на кресло против себя, между тем как Клеманс встала у изголовья ее кровати:

— Прошу вас, садитесь, — говорила она взволнованным голосом, — и скажите, что вы имеете сообщить нам такое важное?

— Сударыня, то, что я сообщу вам, действительно очень важно, а между тем дело идет лишь о слухе, о простом слухе, лишенном, быть может, всякого основания. Спешу вас предупредить об этом. Сегодня утром я получил из Лондона письмо, куда мне адресовал его один мой приятель, предполагая, что я еще там. Мой друг уже давно уехал из Франции… Но позвольте повторить вам, сударыня, новость, о которой пишет мне друг, мало достоверна. Он услыхал о ней во время путешествия и даже не пишет никаких подробностей, потому что не знает, до какой степени меня может интересовать его сообщение. Итак, пожалуйста, отнеситесь к моим словам с крайней осторожностью. К несчастью, весьма вероятно, что я получил ложное известие и был бы в отчаянии, если бы возбудил в вас ложные надежды.

По мере того как Анатоль говорил, г-жа Дюваль слушала его все с большим и большим вниманием. Она рассудила, что сомнительное известие, полученное в далеком путешествии, должно иметь отношение к смерти полковника Дюваля. Но, благодаря крайней осторожности Анатоля, эта мысль представилась больной постепенно, без болезненного потрясения, и поэтому она почти спокойно спросила:

— Одно слово. Где путешествовал ваш друг?

Клеманс, боясь, как бы открытие не было еще слишком неожиданно, сделала Анатолю знак и тихо проговорила:

— Будьте осторожны!

Так как Дюкормье медлил с ответом, обменявшись выразительным взглядом с молодой девушкой, то г-жа Дюваль сказала бодрым голосом:

— Не правда ли, ваш друг путешествовал по Алжиру? Не бойтесь, отвечайте мне. А ты, дитя мое, не тревожься. Мсье подошел к деликатному вопросу так осторожно и заботливо, что, видишь, я спокойна. Поэтому не волнуйся. Я не поддамся безумной надежде: я слишком хорошо чувствую, что мне теперь не вынести разочарования. Как видите, сударь, можете сказать мне, ничего не опасаясь.

— Верю, сударыня; вижу это, и ваша твердость облегчает мне трудную задачу. Да, мой друг путешествовал в Алжире и побывал среди племен, живущих на границе с пустыней. Там он узнал, что один французский полковник, которого считают умершим, держится давно уже в плену у кочевых арабов и бродит вместе с ними.

Г-жа Дюваль, несмотря на решимость не поддаваться обманчивой надежде, не могла удержаться от радостных слез, когда эта надежда ожила; однако благоразумное сомнение взяло верх.

Клеманс, заметив это, не могла больше сдерживать себя и сказала:

— Милая мама, умоляю тебя, не поддавайся мрачным мыслям. Нам с тобой надо много мужества, чтобы не увлечься надеждой, которая, увы, не новость для нас.

— Это и должно тебя успокоить, моя девочка. Видите ли, милостивый государь, не имея положительных доказательств смерти моего мужа, мы с дочерью много раз думали, что он попал в плен; но признаюсь, в наших предположениях не было даже и того сомнительного основания, какое даете нам вы.

— Действительно, сударыня, основание очень сомнительное. Я уже имел честь сказать, что в письме нет никаких подробностей; передается только слух. Я бы и сам не придал ему большого значения, если бы не слыхал много раз от м-ль Левассер о ваших сомнениях. А тут еще позавчера услыхал о том же от моего лучшего друга, доктора Бонакэ. Поэтому, когда получил письмо, то моей первою мыслью было известить вас и написать в Алжир, где мой приятель пробудет еще не-которое время. Я просил его припомнить все точнее, все, что он слышал, и главным образом сообщить название и географическое положение племени, где он добыл сведения. Это облегчило бы поиски.

— О, сударь! Чтобы ни случилось, и хотя у меня мало надежды, но я до конца жизни не забуду, сколько доброты и предусмотрительности вы оказали нам, — сказала г-жа Дюваль с глубокой благодарностью.

— Боже мой, сударыня, но кто бы поступил иначе? — скромно возразил Анатоль растроганным голосом. — Я только жалею, что не могу сделать больше; жалею, что зависимое положение не дает мне располагать собой. Будь это иначе…

— Будь это иначе? — спросила г-жа Дюваль с удивлением.

— Если бы я был независим, — заговорил Анатоль со сдержанным волнением, — то просил бы вас позволить мне насладиться самым высоким счастьем, какое дано узнать человеку. Но прекрасная мечта неисполнима. В первый раз в жизни я завидую свободе, которую дает богатство.

— Я вас не понимаю, — сказала г-жа Дюваль, все более и более удивляясь.

— Не правда ли, сударыня, большинство, и в том числе мой друг, едут в Алжир обыкновенно из любопытства или с художественными целями?

— Без сомнения.

— Ну, так представьте себе, что вполне независимый человек предпринимает такое путешествие не с целью удовлетворить свои художественные вкусы или любопытство туриста, а в надежде, быть может, возвратить жене и дочери мужа и отца, а Франции — одного из храбрейших офицеров, которым она гордится. О, сударыня, — продолжал Дюкормье, и его прекрасное лицо осветилось энтузиазмом, — какое счастье пренебречь усталостью, лишениями, опасностями, чтобы посвятить себя такому святому делу! Какое другое, более благородное употребление из своей независимости может сделать богатый и свободный человек? Но, увы, судьба не в одинаковой мере позволяет нам мочь и хотеть! А какие счастливцы те, кому дано исполнить все хорошее, о чем они мечтают!

Трудно передать, с какой захватывающей сердце печалью Анатоль сказал последние слова. Г-жа Дюваль, глубоко тронутая, как и ее дочь, великодушной мыслью Дюкормье, отвечала:

— Во всяком другом такое благородство чувств меня бы удивило; но сегодня я читала письмо м-ль Эммы Левассер к моей дочери и знаю, чего можно ждать от вас.

— Частые разговоры о м-ль Левассер о вас и вашей дочери возбудили во мне глубокий интерес ко всему, что касается вас. Повторяю вам, я сожалею только о бесплодности моих искренних желаний; жалею, что принужден ограничиться ими одними.

— Если желания вытекают из великодушных чувств, то они значат столько же, как и само дело, — возразила г-жа Дюваль, совсем очарованная Анатолем. — Но, даже оставив в стороне несбыточные надежды, почему не попытаться извлечь пользу из дошедших сведений? Как вы думаете, не известить ли об этом старого друга моего мужа, начальника бюро по алжирским делам в военном министерстве? Он сообщал мне о всех попытках узнать что-нибудь верное о судьбе полковника Дюваля.

— По-моему, это необходимо сделать. Сегодня вечером я вам пришлю копию с того места письма, где говорится о французском пленнике.

— Нет, лучше будьте любезны, принесите ее завтра сами, — сказала радушно г-жа Дюваль. — Эмма пишет, что вы недолго пробудете в Париже; но уделите нам еще несколько минут, если общество бедной больной и ее дочери вас не слишком пугает. Мы сможем лучше выразить вам нашу благодарность.

— Очень возможно, сударыня, что, по не зависящим от меня обстоятельствам, я долго пробуду здесь. Но могу только поздравить себя с этим, если вы позволите приходить иногда выразить вам мою преданность и сообщать известия, которые буду получать от приятеля.

— Вы так сердечно обязательны, что делаете меня доверчивой до нескромности, и я осмелюсь просить вас о новой услуге.

— Ради Бога, говорите, сударыня.

— Теперь я не могу выходить; а мне было бы неприятно, чтобы Клеманс отправилась в военное бюро в качестве просительницы, хотя дело в том, чтобы один из старых друзей мужа принял ее. Письма часто пропадают и запаздывают, и посудите о моем беспокойстве, если это случится с письмом, которое я думаю завтра написать.

— Действительно, сударыня, было бы гораздо лучше мне повидаться с другом вашего мужа. Это бы избавило вашу дочь от поездки. Я покажу ему полученное письмо и буду просить распорядиться как можно скорей начать новые розыски. Только сделайте мне некоторые указания: я все беру на себя и приду дать вам отчет.

— Выразить мою благодарность я не могу лучше, как сказав вам, что ваше присутствие, ваши благородные слова и участие к нам действуют на меня удивительно благотворно. Утром я чувствовала себя недурно; сейчас мне еще лучше, без сомнения, благодаря вам. Как ни неверна надежда, но она идет от вас, и вам принадлежит благодарность моя и моей дочери.

Выразительный взгляд Клеманс, скромно брошенный на Анатоля, доказал ему, что она разделяет чувства матери.

— Ах, сударыня, дай Бог, чтобы вы не обманулись в своих надеждах! Тогда ничто не будет мешать счастью вашей семьи: ведь, кажется, я могу поздравить вас с близким замужеством вашей дочери?

— С близким замужеством моей дочери? — воскликнула г-жа Дюваль, поворачиваясь к Клеманс.

Клеманс казалась пораженной не меньше матери.

Г-жа Дюваль повторила:

— Вы говорите: «С близким замужеством моей дочери»?

— Да, сударыня, с графом де Сен-Жераном.

— Граф де Сен-Жеран! — сказала г-жа Дюваль и опять обменялась недоумевающим взглядом с Клеманс. — Мы в первый раз слышим это имя.

— Однако могу вас уверить, сударыня, что вчера вечером у князя де Морсен, у которого я состою временно секретарем, о браке графа де Сен-Жерана с м-ль Дюваль говорили, как о решенном деле.

— Но, мама, тут нет ничего удивительного, — сказала Клемане, улыбаясь, — наша фамилия часто встречается. Отсюда, вероятно, и ошибка г-на Дюкормье.

— Извините, мадемуазель, я слышал, как сам граф говорил, что он женится на м-ль Дюваль, дочери артиллерийского полковника.

— Поистине, ваши слова меня смущают, — сказала изумленная г-жа Дюваль.

— Должен признаться, я не меньше смущен вашим удивлением, потому что один из наших общих друзей также говорил мне об этом браке, неясно, правда… но говорил.

— Один из наших общих друзей?

— Да, сударыня. Доктор Бонакэ.

— Доктор Бонакэ? Он знает об этих слухах?

— Несомненно, так как г-н Сен-Жеран — племянник г-жи де Бленвиль, на которой наш друг недавно женился.

— Действительно, доктор вчера нам сообщил о своей женитьбе на г-же де Бленвиль, но он даже не произносил имени Сен-Жерана.

— Ваши слова меня изумляют все больше и больше, потому что все утверждают, что г-жа де Бленвиль, по своей необыкновенной деликатности, отказалась от всего состояния в пользу графа на условии (Анатоль сделал на этих словах ударение), что он женится на м-ль Дюваль. Зная расположение моего друга к вам и к вашей дочери, я думал, что союз устраивается при его посредстве.

Клеманс покраснела и сказала матери с тягостным выражением стыда и страдания:

— Ах, мама! Я не ожидала подобного оскорбления. Предполагать, что я способна согласиться на брак, когда меня, так сказать, навязали! Но почему же нет? — прибавила молодая девушка с горькой улыбкой. — Из-за титула и богатства делаются подобные низости!

И Клеманс заплакала от негодования.

— Мадемуазель, простите! Ради Бога, простите! — заговорил Анатоль взволнованно. — Я неумышленно огорчил вас, повторив слухи, которые ходят в обществе…

— Но это нелепый, совершенно ложный слух, поверьте мне! — живо возразила г-жа Дюваль. — Конечно, мы всегда останемся очень признательны г-ну Бонакэ за его заботы, но, по правде сказать, странная у него манера принимать участие в людях. Мне кажется, что он был обязан раньше, чем отдавать имя моей дочери светским сплетням, сообщить мне о своих проектах.

— Ему помешало, без сомнения, состояние вашего здоровья.

— Тогда он должен был подождать и ни в каком случае не затевать дела, не посоветовавшись с моей дочерью. Доктор действовал с непростительным легкомыслием!

— Почему же, мама? — сказала Клеманс с горькой иронией. — По мнению доктора, этот великолепный брак должен был нам показаться ослепительным и неожиданным, поэтому он был уверен, что мы с радостью примем такую честь. Жаль только, что доктор не соблаговолил посоветоваться с нами. И я его считала нашим другом! Так плохо обо мне думать и так мало знать меня! Это ужасно!

— Ради Бога, мадемуазель, не торопитесь обвинять нашего друга, каковы бы ни были побуждения, заставившие его так поступить, но, клянусь вам, он руководствовался хорошим чувством.

— Вы защищаете своего друга, и это доказывает ваше благородство. Но я знаю, как моя дочь должна страдать от унижения, и не могу разделять вашу снисходительность.

— Поверьте мне, сударыня, наш друг виноват лишь в том, что из расположения к вам позволил ввести себя в заблуждение. Но больше, чем кто другой, я понимаю щекотливость положения мадемуазель. Подобные браки редко бывают счастливыми. Если мужчина думает, что приносит жертву, женясь на женщине, хотя бы она была так редкостно одарена, как ваша дочь, то рано или поздно и независимо от себя он ее сделает несчастной.

— Зачем жалеть ее? — сказала Клеманс. — Разве не заслуживает презрения и отвращения женщина, которая унизилась до подобного брака, чтобы удовлетворить свое тщеславие или алчность?

В это время вошла служанка с письмом.

— Вот, барышня, письмо из военного министерства, — сказала она, подавая его Клеманс. — Привез конный кирасир, и я расписалась за барыню.

Отдав письмо, служанка вышла.

— Письмо из военного министерства? — удивилась г-жа Дюваль. — Это может быть только от Дюфренуа, о котором я говорила с г-ном Дюкормье. Посмотри, что там такое.

Клеманс распечатала письмо. Вдруг она так побледнела и задрожала, что г-жа Дюваль вскричала:

— Клеманс, что такое? Ты меня пугаешь!

Но молодая девушка кинулась вне себя на шею матери и, покрывая ее слезами и поцелуями, проговорила прерывающимся голосом:

— Милая мамочка, мужайся!

— Что ты говоришь?

— Да, мужайся. Это нужно, чтобы перенести слишком большую радость.

— Слишком большую радость! Ради Бога, объяснись! — говорила г-жа Дюваль, прижимая дочь к своей груди.

Клеманс, высвободившись из объятий матери, обратилась к Дюкормье с выражением бесконечной доброты в сияющих влажных глазах и сказала:

— Да благословит вас Бог! Это Он прислал вас к нам!

— Клеманс! Да что же там такое?

— Мама, мы можем на все надеяться! Даже больше, чем надеяться!

— Боже мой! Дитя мое… кончай!

— Мама, друг г-на Дюкормье был хорошо осведомлен.

— Твой отец?

— Он жив, он спасен! Мы скоро увидим его. На, читай, читай!

И, бросившись снова на шею к г-же Дюваль, Клеманс удвоила свои ласки. Потом, прислонясь головой к ее плечу, она стала держать перед ней письмо. Г-жа Дюваль прочла вслух:

«Милостивая государыня,

Занятия с министром удержат меня здесь на целый день. Пишу наскоро, чтобы сообщить вам неожиданную, только что полученную новость. Полковник Дюваль жив. Он в плену у племени Бен-Сули. При отъезде курьера из Африки велись переговоры насчет обмена полковника. Вероятно, раньше, чем через месяц, он будет освобожден. Сегодня вечером или завтра я буду иметь честь лично передать вам все подробности события. Нет надобности говорить, до чего я обрадован. Ваш покорный слуга Дюфренуа».

Если бы молния упала к ногам Дюкормье, то он бы не больше был испуган и поражен. Его так называемые сведения о полковнике Дювале были бессовестной ложью. Посредством ее он хотел завязать поскорее отношения с семьей Дюваль с целью сближения в будущем; в особенности же ему хотелось расстроить планы доктора Бонакэ относительно брака Клеманс с Сен-Жераном. Но невероятный случай или Божий Промысел превратил низкую ложь в действительность. Анатоль вспомнил зловещее предчувствие, охватившее его в ту минуту, когда он пробудил в несчастных женщинах несбыточную надежду, и он сказал себе:

«Предчувствие не обмануло меня. Тут что-то роковое. Этот человек, как бы вышедший из могилы, принесет мне гибель…»

Но Дюкормье сейчас же оправился от минутного оцепенения. Эта неукротимая душа не позволяла себе долгой слабости; его лицо, которым он управлял с таким искусством, выразило приличные случаю радость и удивление, когда г-жа Дюваль, вытирая слезы, протянула ему руку и сказала:

— Клеманс права: вы наш добрый ангел, Бог вас послал к нам. Вы избавили меня от потрясения, приготовили к новости, которая возвращает меня к счастью, к жизни! Я не могу выразить, что я испытываю! Уверенность, что я скоро увижу мужа среди нас, обновляет меня; мне кажется, что новая кровь течет в моих жилах. Наконец у меня появились силы пережить это, тогда как прежде… Теперь я могу признаться тебе, моя милая, бедная девочка, — прибавила г-жа Дюваль, обнимая дочь, — прежде каждый день я чувствовала, что умираю.

— Ну, мама, не бойся ничего! — сказала молодая девушка с необыкновенной уверенностью. — Держу пари, что с этого часа ты уже не будешь меня тревожить своим нездоровьем.

Анатоль поднес к глазам руку, как бы для того, чтобы сдержать слезы, и сказал:

— Сударыня, мое волнение скажет вам лучше всяких слов, что я чувствую в настоящую минуту.

— Верю вам. Такое сердце, как ваше, умеет понять и разделять самые высокие радости. Мы очень просим вас: приходите к нам почаще. Вы порадуетесь на счастье, которому так благородно способствовали, а нам во многом посоветуете, потому что первый порыв радости ослепляет, опьяняет и не дает рассуждать.

— Очень польщен вашим доверием, сударыня, и постараюсь сделать все, что только могу, — отвечал Анатоль и встал, чтобы распрощаться. — Но не правда ли, — прибавил он с оча-ровательной, доброй улыбкой, — что большая радость располагает к прощению и снисходительности?

— О, конечно.

— Поэтому, во имя посланной вам небом радости, простите нашему другу участие, быть может, плохо примененное, но во всяком случае искреннее. Оно и побудило его проектировать брак, о котором я вам говорил.

— О, от всего сердца! — отвечала Клеманс. — Так как доктор никогда не говорил нам об этой несчастной идее, то и мы забудем, что она была у него. Не правда ли, мама?

— Без сомнения, мое дитя.

— Однако я думаю, что доктор передаст вам это предложение. Вы, конечно, откажете?

— Да, — отвечала Клеманс, — мы откажем, и категорически.

— Теперь я попрошу вас об одной милости: не говорите моему другу, что я передал вам об этих слухах. Вы, быть может, невольно выкажете ему холодность, и он припишет это мне; а я буду в отчаянии, сударыня, потому что с детства дружен с Бонакэ, и, уверяю вас, он лучший человек в мире.

— Всегда добр и великодушен, — заметила г-жа Дюваль, тронутая нежной привязанностью Дюкормье к другу. — Ну хорошо; мы не будем говорить о вас, мы уважаем вашу деликатность. Если доктор обратится со своим нелепым предложением, мы откажем, но не подадим вида, что были предупреждены. И потом, не знаю, счастье ли изменило мой взгляд на вещи, но я согласна с г-ном Дюкормье, что и бедному доктору мысль об этом браке показалась ослепительной. Он виноват в том, что вообразил, будто и мы с дочерью разделим его ослепление. Но теперь мы так счастливы, что прощаем ему от всего сердца. Не правда ли, Клеманс?

— Конечно, мама. И потом, если мы станем сердиться на доктора, то очень огорчим г-на Дюкормье.

— Благодарю вас, благодарю, — сказал Анатоль с чувством. — Увы! Такие друзья, как Бонакэ, редки, и по вашей милости наша дружба останется неизменной.

— До скорого свидания, до завтра, не правда ли, г-н Дюкормье? — сказал г-жа Дюваль, прощаясь с Анатолем. — Вы нас найдете более благоразумными: завтра мы придем в себя от волнения.

— До завтра, сударыня, — отвечал Анатоль, отвешивая глубокий поклон.

Едва он вышел из комнаты, как г-жа Дюваль сказала дочери:

— Что за благородное, что за чудное сердце! Как он деликатен! И все это отражается у него на очаровательном лице.

— Значит, Эмма не ошиблась, милая мамочка, говоря, что посылает тебе истинное сокровище в лице г-на Дюкормье, — ответила Клеманс рассмеявшись.

— Ну, был ли смысл у этого сумасшедшего доктора! Уж если им овладела неистовая страсть выдать тебя замуж, то почему он не подумал о таком муже, как Дюкормье? Не правда ли, милочка?

Клеманс покраснела, опустила глаза и ответила с легкой улыбкой:

— Видишь ли, это оттого, что такие люди редко встречаются.

Предоставляем читателю вообразить себе разговор матери с дочерью с глазу на глаз о близком освобождении полковника Дюваля.

XXXII

Три месяца спустя после рассказанных событий доктор Бонакэ ходил по своему кабинету с видимым беспокойством. Время от времени он нетерпеливо поглядывал на часы. Было уже пять часов вечера. Он то садился, то выходил на балкон, смотрел вдаль на набережную, видимо, поджидая кого-то. Доктор только что уселся после новой разведки на балконе, как вдруг услыхал стук подъехавшей кареты. Подбежав к окну, он увидал рядом с кучером старого слугу своей жены; доктор быстро сбежал с лестницы и у входной двери встретился с женой. За ней горничная и лакей шли с вещами.

— Вы беспокоились, мой друг, не правда ли? — говорила г-жа Бонакэ, здороваясь с мужем.

— Да, я думал, что встречу вас в двенадцать часов. Ждал вас около конторы дилижансов и ушел оттуда только в три. Я боялся, не случилось ли чего по дороге. Но ваш вид успокаивает меня, слава Богу, — говорил доктор, смотря с нежной заботой на жену.

— Я опоздала оттого, что в пятнадцати лье от Парижа сломался дилижанс.

— А вся поездка прошла благополучно? — спрашивал доктор, поднимаясь по лестнице. — Вы не устали? Было ли удобно в почтовой карете? Вы привыкли путешествовать в собственном экипаже и с такими удобствами.

— Мне было превосходно, мой друг. Я взяла купе для себя и для горничной; Луи поместился на империале; уверяю вас, такой способ путешествовать очень удобен.

Обменявшись нежными приветствиями, всегда следующими за долгой разлукой, Жером сказал:

— Из писем знаю, что вы были очарованы приемом родственницы.

— Да, милый Жером, она очень обрадовалась моему приезду. Мы много говорили о моей матери, — ведь она была лучшим другом г-жи Фельмон, — время летело быстро. Но г-жа Фельмон только очень жалела, что не видела вас. Она понимает, что занятия не пускают вас из Парижа, но все-таки взяла обещание, что я привезу вас в Фельмон, если вы освободитесь на несколько недель. «Потому что, — как она мне сказала, — раньше, чем умереть, я хочу узнать и поблагодарить человека, которому вы обязаны счастьем. Но в желании видеть вашего мужа есть немного эгоизма. Его слава знаменитого врача уже давно дошла до меня, и хотя моя главная болезнь — старость, но я бы очень желала посоветоваться с доктором Бонакэ». И я, мой друг, обещала привезти вас к ней, потому что она очень слаба. Когда я гостила там, то с ней был какой-то нервный припадок, который, к счастью, прошел без последствий.

— В этом возрасте все важно, и я обещаюсь съездить к г-же Фельмон при первой возможности. Осмотрев ее, я уже не затруднюсь предписать режим и дать некоторые подкрепительные средства, чтобы поддержать ее.

— Благодарю, мой друг. После моей матери она для меня самый любимый и уважаемый человек.

— Но как она переносит полное одиночество?

— Она превосходно устроилась, потому что большой философ. Хотя ее доход с имения очень скромный, но она живет прилично, среди нескольких добрых слуг, состарившихся вместе с ней; они обожают ее. Чтение, вышивание, птицы, цветы, благотворительность, прогулки — вот что наполняет время г-жи Фельмон, и оно проходит незаметно.

— Такая способность жить одной в семьдесят лет встречается очень редко и всегда указывает на высший ум.

— Вы уже имели доказательство, какой у нее самостоятельный, возвышенный ум. Помните, какое трогательное письмо она прислала нам, отправив назад знаменитое контруведомление о нашей свадьбе.

— Все, что я писала ей о вас, и в особенности мои рассказы, совсем вскружили ей голову. Вы одержали победу, — прибавила Элоиза, засмеявшись. — Но, мой милый, что с вами? Почему у вас такой грустный, озабоченный вид? Вы меня беспокоите.

— Это правда, и мне вдвойне нужно было увидеть вас. Я не хотел писать о том, что меня мучит, из боязни встревожить вас. И потом, что мог я сообщить? У меня скорей предчувствие, чем уверенность. Я боюсь несчастий, и это печалит меня. Слава Богу, вы приехали, моя милая, добрая Элоиза, и я вновь нашел свою лучшую половину и уже не чувствую себя таким подавленным, обескураженным.

— Вы меня пугаете, Жером. В чем дело?

— Дело идет о Фово, о его жене и об этой несчастной сиротке.

— О Клеманс Дюваль? Но что с ними случилось?

— У меня только подозрения; однако, я боюсь за них.

— Следовательно, вы их видели последнее время?

— Вы помните, что известие о почти чудесном спасении полковника сначала нисколько не потрясло г-жу Дюваль. Но, к несчастью, она была уже истощена долгими страданиями и вскоре заболела какой-то ужасной изнурительной лихорадкой, когда осуществилась так долго обманывавшая ее надежда.

— Да, мой друг, и я помню также, как м-ль Дюваль с непонятной холодностью отказалась после смерти матери пожить у нас до замужества с Сен-Жераном. А его предложение приняла как оскорбление. Но знаете ли, такая щекотливость, хотя и преувеличенная, скорей меня тронула, чем обидела; она происходит от чуткой совести и заслуживает уважения. Сен-Жеран ужасно страдал тогда, да и теперь еще страдает. Он написал мне в Фельмон душераздирающее письмо. То, что он узнал от нас о м-ль Дюваль, и ее редкая красота, — все это произвело на него глубокое впечатление, и он говорил мне, что теперь все его надежды в жизни разрушены. И я думаю, что это действительно так. Но какие новости о полковнике Дюваль?

— Никаких, с тех пор как мы узнали, что в ту минуту, когда велись переговоры о его обмене, завязалась новая схватка с кабилами, и переговоры прекратились. Бог знает, что теперь с полковником. Такая неизвестность вдвойне ужасна: теперь, больше чем когда-либо, несчастная девушка нуждается в отеческом покровительстве. Вы помните, что когда Клеманс объявила нам о своем намерении жить так же уединенно, как она жила с матерью, то это решение нисколько меня не удивило и не опечалило, хотя оно довольно странно для восемнадцатилетней девушки?

— Я знала от вас о ее характере, ее любви к уединению, и поэтому отнеслась к такому решению спокойно, как и вы. И, наконец, желание не оставлять места, где все напоминало ей мать, казалось мне доказательством дочерней любви. Но что же вдруг случилось? Что заставляет вас теперь особенно жалеть, что Клеманс лишена родительских попечений?

— Я был тягостно поражен холодностью, почти недоверием к нам м-ль Дюваль. Когда вы гостили в Фельмон, я несколько раз пытался увидеться с ней, но все напрасно. Наконец мне это удалось. Раньше она всегда встречала меня радушно, благосклонно, а теперь приняла сдержанно, с ледяной холодностью. Я — слишком откровенный человек и не мог скрыть удивления, огорчения; я умолял ее сказать мне без уверток, почему она так переменилась ко мне после смерти матери. Она отвечала принужденно, уклончиво, и я не мог добиться прямого ответа. Я ушел очень грустный, не сомневаясь больше, что мне кто-то повредил в ее мнении. Ведь это легко было сделать; она так доверчива и невинна.

— Но, мой друг, кому же была выгода уронить вас во мнении м-ль Дюваль?

— Я также задал себе вопрос, милая Элоиза, и тогда не мог на него ответить. Но несколько дней тому назад я опять отправился к ней. Меня не приняли. Я ушел и на повороте набережной острова Сен-Луи вдруг заметил Анатоля. Я его не встречал со времени нашего визита в отель де Морсен. В сумерках он не заметил меня или не хотел видеть. Его присутствие в этой глухой улице зародило во мне подозрение, что он идет к Клеманс, хотя во время нашего разговора она ни разу не произнесла его имени. Такая скрытность усилила мое беспокойство. Я стал издали следить за Анатолем и уви-дел, как он вошел в дом, где живет Клеманс. Мне было легко, не компрометируя ее, узнать от привратника, что Анатоль поднялся к м-ль Дюваль и что она его принимает каждый день.

— Как? Она принимает Дюкормье? Бедная девушка принимает каждый день такого опасного человека! А, теперь я понимаю вашу тревогу.

— У меня хватило терпения наблюдать и ждать. Он пробыл у нее почти три часа.

— Бедное дитя! Такая чистая, прямодушная девушка и предоставлена самой себе, без всякой поддержки, без совета, без наблюдения. О, да, опасность есть, и большая опасность!

— В тот же вечер я написал Клеманс письмо с настоятельной просьбой принять меня на следующий день, говоря, что позволяю себе сделать это в память о дружбе ко мне ее матери и преданных заботах, которые я оказывал ей.

— И что же?

— Письмо осталось без ответа. Я встревожился и решил каким бы то ни было путем увидать несчастную девушку. Три дня тому назад я отправился к ней, и хотя служанка уверяла, что госпожи нет дома, я вошел насильно и увидел Клемане в гостиной. Удивленная, раздраженная моей настойчивостью, она встала с негодующим видом. «Несчастное дитя, — сказал я ей, — вы губите себя, принимая Анатоля Дюкормье. Я не знаю более опасного человека, чем он». — «Милостивый государь, — отвечала она решительно, — я свободна в моих действиях и никому, кроме Бога, не обязана давать в них отчета. К тому же у меня есть веское основание не верить больше в искренность вашего участия, и поэтому я избегаю вас». — «Но вас обманывают, вас губят, — сказал я, — выслушайте меня». Она не дала мне продолжать и отвечала: «Вы насильно вошли сюда, против моего желания; можете оставаться здесь одни». И, не слушая меня больше, она надела шляпку и шаль и ушла, оставив меня в отчаянии.

— В конце концов, мой друг, быть может, наши опасения и преувеличены?

— Каким образом?

— Некрасивые поступки Дюкормье, его обман, его низкое поведение во время нашего визита у Морсен дают, конечно, право составить плохое мнение о его сердце. Но разве не известно, что самые испорченные натуры иногда перерождались под влиянием женщины с ангельским характером? Почему не предположить, что Дюкормье искренно, честно любит м-ль Дюваль?

Бонакэ печально покачал головой и возразил:

— Если бы Анатоль имел честные виды, он не старался бы удалить от нас Клеманс, не оклеветал бы меня перед ней. Я не сомневаюсь больше, он уронил меня в глазах этого бедного ребенка, потому что боялся моей проницательности.

— Это правда, мой друг.

— Если бы он серьезно думал жениться на Клеманс, это значило бы, что он хочет отказаться от прежней жизни. В таком случае почему бы ему не прийти к нам? Разве он не знает, что, несмотря на его неблагодарность, я приму его с распростертыми объятиями? Разве не я первый придумал женить его на Клеманс, когда считал его способным измениться? Нет, нет, все заставляет меня бояться, что его расчеты не-чисты.

— А я не могу поверить в подобную развращенность. Было бы чудовищно воспользоваться невинностью этого ребенка, соблазнить ее и опозорить. Как ни безнравствен Дюкормье, он все-таки не совершит хладнокровно такого низкого, ужасного преступления.

Вошел старый слуга и доложил доктору о каком-то человеке, который желал видеть его сейчас же.

— Кто такой? — спросил доктор.

— Г-н Жозеф Фово.

— Жозеф?! Просите его скорей.

Элоиза хотела удалиться, но муж ей сказал:

— Нет, милая, я прошу вас остаться. Я беспокоюсь не только о судьбе Клеманс Дюваль, но опасаюсь и других несчастий. Однако, тише, вот и Жозеф.

XXXIII

При виде Фово доктор и его жена не могли скрыть болезненного удивления. Жозеф был неузнаваем. Его лицо, недавно еще дышавшее откровенностью и хорошим расположением духа, теперь выражало мрачное отупение, было худое, бледное и наполовину эаросло густой, черной бородой. Грязная беспорядочная одежда дополняла его несчастный, зловещий вид. Сильная и высокая фигура согнулась как бы от дряхлости. Хотя он не шатался, но вошел тяжелой, неверной походкой. И нужно ли говорить, что при первых словах Жозефа доктор заметил сильный водочный эапах. Прискорбное удивление так ясно выразилось на лице Бонакэ, что Фово спросил медленным, глухим голосом:

— Жером, ты находишь, что я очень переменился, а?

— Верно у тебя сильное горе? А я ничего не знал, и ты не пришел к нам? — дружески упрекнул его доктор.

— Не пришел. Я избегал тебя три месяца, Жером. Мы с Марией холодно приняли тебя и твою жену, которая была так любезна к нам. И вы были правы.

— Нет, г-н Фово, — вмешалась Элоиза, — мы этого не думали, но, признаться, были очень огорчены вашей холодностью и, не зная причины, очень жалели о такой перемене в наших добрых отношениях, хотя продолжали считать вас друзьями, которые рано или поздно вернутся к нам.

— И, как видите, сударыня, один уже вернулся, да слишком поздно, — сказал Жозеф с унынием.

— Слишком поздно, мой добрый Жозеф? Но почему?

— Потому что моя жизнь отравлена, погублена, — пробормотал бедняга в изнеможении.

— Твоя жизнь погублена, Жозеф? Умоляю тебя, объяснись. Не отчаивайся так, открой нам свое горе; быть может, мы дадим тебе хороший совет.

— Я не заслуживаю больше твоей дружбы, Жером, — ответил Жозеф с замешательством. — Я лгал тебе, я тебя обманывал!

— Ты? Ты?

— И, придя сюда, я нарушил данное слово. Это тоже нечестный поступок. Ну да к черту! Уж если стал таким, то это пустяки.

— Вы на себя клевещете, г-н Фово. Вы никогда не сделаете ничего бесчестного.

— Вы удивляетесь, сударыня? Вы не можете поверить? И сам я удивляюсь и как-то не верю этому. Все равно, как я бы пожал плечами, если б в то время, когда я пил только воду, подкрашенную вином, мне сказали, что я стану одурять себя водкой.

— Жозеф, ради Бога, скажи, что же с тобой случилось?

— Со мной случилось, — пробормотал Фово, задыхаясь, — случилось то, что я без всякой пощады делаю Марию несчастной.

— Ты? Такой добрый?

— Да, я. Сейчас объяснюсь. Я должен это сделать, уж раз пришел сюда, несмотря на свою вину перед тобой. Что делать! Несчастный утопающий хватается и за соломинку. Не правда ли? Слушай. Уже поздно: я чувствую, что погиб, и не за советом пришел, а скорее попрощаться. Когда выслушаешь меня, то увидишь, что мне ничего не остается… нет, ничего не остается в жизни…

— Кто знает, мсье Фово, дружба может дать много утешений, — сказала Элоиза.

Фово, казалось, не слыхал ее слов. Он два раза провел широкой рукой по лбу и сказал с раздирающей сердце улыбкой:

— Ты доктор, ты должен это понять. С тех пор как я пью столько водки, мне, «к счастью», трудно вспоминать. Да, мысли отяжелели, путаются, даже совсем пропадают, если я, как теперь, почти прав. Вот и сейчас не знаю, с чего начать.

— Милый Жозеф, выслушай меня, я…

— А! Знаю, — перебил Фово. — Помнишь, Жером, как мы обедали здесь с Марией и условились не принимать больше Анатоля?

— Конечно, помню.

— Ну так вот, несмотря на твой совет, мы продолжали видеться с ним и скрывали это от тебя.

— Жалею, что ты так мало доверял мне, — отвечал доктор, обмениваясь с женой взглядом. — Но скажи, по какому поводу ты виделся с Анатолем?

— Он хотел мне помочь отомстить.

— Кому?

— Одному князю.

— За что отомстить?

— За то, что он хотел соблазнить Марию.

— Что ты говоришь?

— Да. Он предлагал ей большие деньги.

— Твоей жене? — воскликнул Жером с негодованием, всплеснув руками. — Твоей жене!

— Она отвергла с презрением его предложение. Потом случайно Анатоль поступил секретарем к этому самому князю, и когда тот узнал, что он знаком с нами, то обещал ему свое покровительство, если он поможет ему соблазнить Марию.

— Но это ужасно!

— Анатоль притворился, что согласен, потому что у этого князя есть дочь, важная барыня, герцогиня. А нам Анатоль сказал: «Я сделал вид, будто хочу помочь князю добиться любви Марии, для того чтобы поселиться у него в доме и соблазнить его дочь. И вот в один прекрасный день мы заставим его прийти к вам, и я ему при вас скажу: «Князь, вы хотели внести позор в дом моего друга, но опозорен ваш дом: ваша дочь была моей любовницей, и я ее презираю. Вот как я отомщу за тебя, Жозеф».

— Но ведь это бесчеловечно, — воскликнула Элоиза, — потому что дочь князя, без сомнения, не участвовала в гнусных происках отца.

— Тем хуже для нее! — мрачно заметил Жозеф. — Этот разбойник, ее отец, наделал нам довольно зла. Он причина всех моих несчастий. Да, когда я узнал, что они считали Марию способной продаться за деньги, то сейчас подумал: «Если осмелились торговать мою жену, — значит, она дала повод или про нее ходили дурные слухи».

— Но это безумное рассуждение, г-н Фово! — сказала Элоиза. — Ни одна честная женщина не застрахована от низких предложений.

— Да, так кажется на первый взгляд, сударыня. Анатоль говорил то же самое, и я поверил ему на одну минуту. Но скоро проклятая мысль засела мне крепко в голову, и с того времени я стал подозревать Марию. До тех пор я первый всегда вместе с ней смеялся над объяснениями ей в любви и никогда не ревновал. А тут сделался ревнив, как тигр. Анатоль сколько угодно мог восхвалять скромность Марии, а я говорил себе: «Он скрывает от меня свои подозрения, чтобы не беспокоить меня. Но я тем более виновен, что мало смотрел за женой, что слишком ей верил». Ревность перевернула мой характер; я стал грубым, жестоким, недоверчивым. У меня не хватало храбрости ни признаться, что я ревную, ни перестать ревновать. И все-таки Мария переносила с ангельской кротостью все мои несправедливости, хотя ничего не понимала в них. Она становилась все грустней и грустней, и я часто заставал ее в слезах, обнявшись с дочкой. Иногда с улыбкой, от которой у меня разрывалось сердце, она говорила: «Может быть, гадалка и не ошиблась, предсказавши мне ужасные несчастья; не знаю, как это случится, но вот они уже начались».

— Бедное дитя! Как же ты, Жозеф, при твоей доброте, с твоим здравым смыслом, не мог победить безумной ревности?

— Жером, ревность не слушает убеждений. Наконец, один раз Мария сказала мне: «Я тебе никогда не лгала и любила так, как только можно любить. Каждый день ты говоришь мне обидные слова, и не понимаю за что; я их не заслужила. Нам надо откровенно объясниться. Если ты и впе-ред будешь таким же злым и несправедливым, то я, быть может, кончу тем, что, против воли, не смогу тебя больше любить». Эти слова поразили меня в самое сердце, и я ответил: «Если ты разлюбила меня — значит, у тебя есть любовник. Даже после предложений князя я еще сомневался в этом, но теперь нет; я уверен в твоей низости». И от отчаяния, от гнева на меня нашло какое-то безумие: я ударил Марию.

— Ах! — вскричали Бонакэ с испугом.

— Не правда ли, низко, подло — бить несчастную женщину? — сказал с горечью Фово. — Я это хорошо знаю. Но ревность, Жером, делает человека сумасшедшим, разъяренным сумасшедшим. Я стал трясти Марию за руку, говоря: «Признавайся, подлая, у тебя есть любовник?» — А она отве-чала: «Если б он был, то я призналась бы, потому что в жизни своей не лгала. Видит Бог, что я каждый день плачу, вспоминая о нашем прежнем хорошем житье. От тебя зависит вернуть это время. Я не говорю, что не люблю тебя; я только сказала, что если ты и дальше будешь так же несправедлив и жесток, то я, быть может, невольно разлюблю тебя. Но это будет для меня ужасней смерти на эшафоте, как предсказала гадалка. Ты оскорбляешь, бьешь меня. Ты сошел с ума, мой милый Жозеф. Я прощаю тебя». — «Ты прощаешь меня! — крикнул я. — Да ты, подлая, сама должна просить у меня прощенья на коленях». — «Я этого очень хочу, — сказала она, — потому что ты должен невыносимо страдать, обращаясь так со мной. Если я этому невольная причина, то прости меня. Видишь, я на коленях. Доволен ли ты? Но будь, по крайней мере, добр и справедлив ко мне. Верь в мою искренность и нежность, которые пережили столько горя».

— Она ангел! Несчастное дитя! — сказал Элоиза со слезами на глазах.

— Неужели такая покорность не обезоружила тебя, Жозеф? — спросил также растроганный доктор.

Фово покачал головой и потом сказал с диким видом:

— Мария очень горда, и если стала передо мной на колени, — значит, у нее было в чем упрекать себя. И я опять повторю: если женщина не дала повода говорить о себе, то ей никогда не предложат денег. Да, этот старый негодяй-князь открыл мне глаза.

— Ты упрекаешь жену за уступчивость. Но ведь она была вызвана твоей жестокостью, насилием. У нее не было другого средства успокоить тебя.

— Успокоить меня! — заговорил Жозеф со зловещей улыбкой. — Это лицемерие удвоило мою ярость, и я стал так обращаться с ней, что она сказала: «Жозеф, если бы у меня не было ребенка и я не боялась бы огорчить родителей, то после сегодняшней сцены бросила бы тебя навсегда». Эти слова раздражили меня до крайности, и я убил бы Марию, когда бы, к счастью, не пришел Анатоль. Он вырвал ее у меня и стал упрекать в грубости. Тогда я, как помешанный, не зная, куда иду, вышел из лавки. Не помню, когда я опамятовался. Я столько ходил, что чуть не падал от усталости, и зашел в какое-то кафе. Меня спросили, не хочу ли я стаканчик водки. Я машинально взял. Волнение и непривычка пить удвоили действие водки; у меня сейчас же закружилась голова, и я почти забыл, что произошло в тот день. Хорошо было забыть все, и я выпил второй и третий стакан, а, может быть, и больше; под конец я так напился, что хозяин кафе сжалился надо мной и велел постелить мне постель в задней комнате, и я там переночевал. На рассвете проснулся и сперва подумал, что вижу сон, но скоро все вспомнил и тогда решил, что водка — отличная выдумка, потому что от нее забываешься. С этого дня я начал пить, чтобы отуманить се-бя. Мне все стало безразлично. Я бросил заниматься и собой, и делами; перестал бриться, причесываться и умываться. В квартале на меня показывают пальцем, и если я не мертвецки пьян, то делаю Марии ужасные сцены. Она все выносила с ангельским терпением, но вчера, после ссоры, когда я оскорбил ее при дочери, сказала, что больше не может терпеть, что наша торговля идет все хуже и хуже и что она решилась жить с дочерью у матери. Она говорила, заливаясь слезами: «Жозеф, я оставляю тебя навсегда. Но хотя ты сделался злым, я не сержусь и прощаю тебя. Причина всех несчастий — проклятый князь; его приставание возбудило в тебе ревность. Если бы не она, ты был бы добрым и справедливым, как прежде! Но терпение! Анатоль в последний раз сказал, что день отмщения приближается. Несчастье сделало меня злой, и я радуюсь всякой беде, какая бы ни случилась с подлым князем. Но наше счастье погибло навсегда, а это не поможет. Утешайся, как я себя утешаю предсказанием гадалки, что я умру совсем молодой. Если она ошиблась только в одном, что я умру на эшафоте, то все-таки я благодарна этой хорошей женщине, потому что теперь бы желала умереть».

— Жозеф, — спросил доктор, — не думаешь ли ты, что после всех потрясений это странное, зловещее предсказание окончательно поразит воображение твоей жены? Ведь она может помешаться!

— Да, вчера я испугался, когда Мария сказала это. На меня нашло как будто просветление, и одну минуту я подумал, что виноват в ревности. Я дошел до той точки, что расстаться с женой мне казалось безразличным. Однако, нет; этот последний удар подавил меня. Я редко видел Марию, но все-таки видел ее; и когда опомнюсь бывало, то смотрю на жену и вспоминаю наше прежнее хозяйство, нашу любовь, наши славные мечты уехать еще молодыми в деревню. Я знаю, что такими мыслями растравляю свою рану, но это все равно; я говорил себе: все же я был счастлив.

Жером и его жена слушали Фово со слезами на глазах. Но он продолжал, не замечая этого:

— Наконец, когда Мария сказала мне, что мы должны расстаться, говорю тебе, Жером, это был для меня последний удар! Вместо того чтобы прийти в неистовство или умолять ее не бросать меня, я превратился в идиота, начал плакать и пошел наверх. Там я бросился на постель и пил водку, пока не потерял память. Потом очнулся и опять начал пить, надеясь, что, может быть, умру; как вдруг, не знаю почему, я подумал о тебе, Жером! Я, как утопающий, схватился за соломинку и сказал себе: «Пойду к Жерому; на всякий случай прощусь с ним и попрошу прощения, что обманывал его». Когда мы в первый раз обманули тебя насчет Анатоля, то нам стало стыдно, что мы не доверяем тебе; а ты принял это за холодность, и вы с женой делались с нами все скрытней. Итак, видишь, Жером, если бы не мое несчастье, то я не был бы здесь. Теперь ты все слышал. Не прав ли я, что никакие советы в мире нисколько не изменят моего положения? Мария ненавидит меня, презирает… Она навсегда потеряна для меня, навсегда, навсегда…

И несчастный не мог удержать рыданий, закрыл лицо руками и упал в кресло.

XXXIV

Доктор Бонакэ, убедившись, что надо действовать как можно скорей, сказал Фово, который погрузился в мрачное оцепенение:

— Мужайся, мой друг.

— Мне мужаться? — заговорил Фово, вытирая слезы и глядя на доктора с мрачной улыбкой. — От зверства я уже давно стал трусом. Мне уже давно следовало убить князя, да не хватало храбрости. Я находил более удобным, чтоб Анатоль отомстил за меня. Храбрости хватило только на то, чтобы мучить жену изо всех сил.

— Жозеф, каждая минута дорога. Уже шесть часов вечера; ответь мне на некоторые необходимые вопросы.

— Как? Ты надеешься?

— Надеюсь ли? Да ты смеешься надо мной. Еще бы! Я убежден, что завтра ты будешь у ног Марии и она скажет: «Жозеф, я прощаю тебя». И завтра вечером мы вчетвером отпразднуем возврат вашего счастья и будем сидеть здесь же за обедом, как три месяца назад. Вам счастье по-кажется слаще прежнего, потому что оно было прервано этими ужасными месяцами. Но потерпи еще немного, и когда ты опять станешь веселым, доверчивым и сможешь выслушать суровую правду, то я тебя хорошенько распеку.

— И ты думаешь, Жером, что…

— Да, я думаю, я знаю, что два лучших сердца должны быть и будут с завтрашнего дня в мире, для их общего счастья. Но, как доктор, я также знаю, что недостаточно спасти жизнь человеку и оставить его поправляться одного; возврат болезни очень опасен. Поэтому для полного выздоровления мы будем видаться ежедневно; один день вы с Марией обедаете у нас, на другой день мы с Элоизой у вас; и так все вечера вместе, и, черт возьми, если раньше, чем через месяц, ты не скажешь мне: «Милый Жером, мне бы очень хотелось проводить с Марией два или три вечерка в неделю один на один, как в прежнее время». А так как у твоей Марии отличный слух, то она сейчас же повернет к нам свое оживленное, очаровательное личико и скажет: «Доктор, я не просила Жозефа говорить вам это; мой красавчик-гренадер дошел до этого своим умом, но, между нами будь сказано, я думаю так же, как и он».

— Постой, Жером! Не могу передать, что со мной делается. Твои добрые, ласковые слова заставляют меня помимо воли надеяться. Ах! Отчего я не повидался с тобою раньше!

— Что жалеть о прошлом, его не вернешь, слава Богу. Теперь надо не говорить, а действовать. Где твоя Мария?

— У своей матери. Она сказала, что уйдет к ней.

— Прекрасно. Где живет г-жа Клермон?

— В Faubourg Saint-Martin, № 17.

— Милая Элоиза, пожалуйста, запишите адрес. А теперь вот что: я, доктор Бонакэ, строго приказываю тебе сейчас же отправиться в баню вон в том здании, около Нового Моста, что видно отсюда. Тело влияет на душу, и это успокоит тебя. Затем ты острижешь ужасную бороду, которая тебя безобразит. После бани ты спросишь бульону и воды с вином, ничего больше, и будешь ждать известия, вернуться ли тебе домой или переночевать у меня.

— Мой добрый Жером, я…

— Одно из двух: или твоя жена у матери или осталась в лавке. Я сейчас отправлюсь узнать. Если она дома, ты почуешь здесь; если же у матери, то ты пойдешь к себе и перед сном выпьешь успокоительное лекарство; я его пришлю тебе с аптекарем. Предсказываю, ты заснешь крепким, спокойным сном. Завтра приберешь магазин, нарядишься, как в день свадьбы, и будешь ждать. Вот все, чего я прошу от тебя. Сделаешь так?

— Жером, обещаю сделать все, что ты желаешь. Быть может, ты не веришь мне, потому что я уже раз не сдержал слова.

— Оставь ты меня в покое с этим прошлым! Обещаешь исполнить буквально мое приказание?

— О да! Потому что уже теперь чувствую себя спокойнее, утешенным. Ты, Жером, лучший из людей!

И Жозеф со слезами, в простодушной признательности, взял руку своего друга и с чувством поцеловал ее.

— Ну, уж это я тебе запрещаю, — сказал доктор, с трудом удерживая слезы. — Прежде всего спокойствие! Присядь там; мне надо сказать два слова жене. Потом мы возьмем извозчика, и я отвезу тебя в баню.

Жозеф сел, так сказать, подавленный предчувствием счастья. Ему казалось, что он видит сон.

Доктор обратился к жене и сказал тихо:

— Бедный Жозеф выздоровеет. Марию нетрудно вернуть.

— Я тоже думаю. Как ни ужасны грубости, вызванные несправедливой ревностью, но почти каждая женщина прощает их… Мне также есть кого предупредить и, быть может, избавить от большой беды.

— Понимаю, мой друг! Г-жа Бопертюи? Проект мести Анатоля?

— Я хочу открыть глаза Диане или предупредить ее, если еще есть время.

— Ну, г-н Фово, я вполне разделяю уверенность мужа, — обратилась Элоиза к Жозефу, — завтра для всех нас настанет хороший день: вы найдете счастье, которое считали потерянным, а мы будем радоваться вашему счастью.

Через несколько минут г-жа Бонакэ и доктор с Жозефом взяли извозчиков. Элоиза велела везти себя в отель де Морсен, а Жером оставил Жозефа перед зданием у Нового Моста и поехал на улицу Бак, на квартиру Фово. Когда-то кокетливо прибранный, хорошо обставленный и бойко торговавший парфюмерный магазин Фово теперь был запущен и казался необитаемым. На всем лежал толстый слой пыли, и дубовая касса уже не блестела лоском чистоты. У Бонакэ защемило сердце, когда он вошел туда, и ему вспомнилось, как здесь прежде все оживлялось радостным весельем молодой четы.

— Г-жа Фово у себя наверху? — спросил Жером у сидевшей за кассой служанки.

— Нет, сударь. Хозяйка ушла.

— Ведь вам известно, что я старый друг семьи?

— О, да, господин доктор.

— Ну-с, так проведите меня наверх. Я хочу убедиться, что г-жи Фово нет дома. Вам могли приказать никого не принимать, а я пришел по очень важному делу, и г-жа Фово придет в отчаяние, что не приняла меня.

— О г-н доктор, потрудитесь подняться и вы сами увидите, что хозяйки нет дома. Она мне приказала отвезти девочку к своей матери, где сама будет ночевать. Уж полчаса, как она уехала на извозчике и не захотела обедать.

Несмотря на уверения служанки, доктор поднялся наверх, но не нашел Марии и поехал к г-же Клермон, в Faubourg Saint-Martin. Не желая тревожить родителей Марии в случае, если она еще не у них, Бонакэ спросил у привратника, не приходила ли г-жа Фово вечером. Привратник ответил, что нет. Бонакэ решил заехать еще раз попозднее, а теперь отправился сказать Жозефу, что он может ночевать дома, так как Мария у родных.

Г-жа Бонакэ, в свою очередь, поехала в отель де Морсен, где она не была с памятного вечера. Не обращаясь к швейцару, она прямо прошла в комнаты Дианы. Когда лакей сказал, что герцогини нет дома, то Элоиза попросила вызвать главную горничную Дианы, м-ль Дезире, которая уже давно пользовалась полным доверием своей госпожи; Элоиза видала ее в то время, когда часто бывала у Морсенов.

Горничная скоро пришла и, по старой привычке, сказала г-же Бонакэ:

— Я не знала, что это маркиза спрашивает меня. Что вам угодно, сударыня? Герцогиня очень будет жалеть, что не могла принять вас.

— Я знаю, мадемуазель, вы очень преданы г-же де Бопертюи?

— О, что касается этого, сударыня!

— Ну, так скажите мне откровенно, дома г-жа Бопертюи или она только велела говорить, что ее нет дома? Мне немедленно надо передать ей об одной очень важной вещи. Так что, для пользы вашей госпожи, не скрывайте от меня правды.

— Я могу побожиться; герцогиня вышла недавно пешком и сказала мне, что вернется только поздно вечером, а обедать будет у графини де Сюрваль, где она часто обедает. Так что герцогиня позволила мне располагать вечером.

— Очень жаль, что она ушла так не вовремя. В таком случае передайте г-же де Бопертюи, что я умоляю ее ждать меня завтра утром.

— Слушаю, сударыня.

Г-жа Бонакэ хотела уйти, но горничная в смущении остановила ее словами:

— Я знаю, сударыня, как вы добры ко всем. Осмелюсь вас попросить…

— Говорите, мадемуазель.

— Может быть, сударыня, вы найдете мою просьбу нескромной…

— Посмотрим, в чем дело.

— Я прошу у вас протекции для моей молочной сестры. Я давно потеряла ее из виду после того, как ездила в дальнее путешествие с прежними господами. Но несколько дней тому назад встретила ее совершенно случайно. Она держит маленький парфюмерный и перчаточный магазин. Если вы пожелаете оказать ей свое покровительство и рекомендовать своим знакомым, то я буду очень счастлива. Я сегодня бы принесла ей эту хорошую новость, потому что думаю вос-пользоваться вечером и повидаться с ней.

— А где адрес вашей молочной сестры?

— Сударыня, как вы добры! Ее магазин на улице Бак.

— Это г-жа Фово? — спросила Элоиза, очень удивленная странным совпадением обстоятельств.

— Значит, сударыня, вы уже покупаете у нее?

— Да, я знаю г-жу Фово. Но скажите, мадемуазель, вы ее недавно видели?

— Уже несколько дней, сударыня. Мне нужны были перчатки; направляясь к нашему поставщику на улице Мира, я увидала перчаточный магазин на улице Бак и зашла туда. Вхожу, и кого же вижу? Марию Фово, мою молочную сестру. Представьте себе, сударыня, как мы были рады свидеться после стольких лет. Мария осталась доброй, как прежде, потому что не гордится передо мной, хотя я простая горничная, а она жена торговца. Я пообещала себе, не говоря ей, рекомендовать ее друзьям герцогини.

— Очень хорошая мысль, мадемуазель, и я вас хвалю. Не забудьте же попросить г-жу де Бопертюи подождать меня завтра утром.

Элоиза вернулась домой, обескураженная неудавшимся свиданием.

Приблизительно одновременно с вышеописанными сценами совершались и другие события.

Чтобы пояснить дальнейший рассказ, необходимо сказать, что несколько лет тому назад большая часть домов на улице Луны, в квартале Bonne-Nouvelle, имела по два совершенно отдельных входа: один на улицу, а другой на бульвар.

Приблизительно в тот час, когда Жером Бонакэ ездил к Марии, а его жена — к Диане де Бопертюи, князь де Морсен со своим верным Луазо, оба в длинных рединготах, с надвинутыми на глаза шляпами, стояли в тени одного дома на улице Луны, тогда как вся улица ярко освещалась газом и светом из соседней лавки.

— Луазо, я думаю об одной вещи, — сказал князь, — если дело удастся, то мне не мешает иметь доказательства; в случае надобности, я воспользуюсь ими, как оружием, чтобы продолжать по произволу то, чего могу достигнуть обманом.

— Понимаю, сударь. Но как их достать?

— Несомненно, она приедет на извозчике. Ты дашь кучеру луидор, поведешь его в кабачок, спросишь, в котором часу и где она села и как была одета; потом со слов кучера ты напишешь нечто вроде протокола и заставишь его подписаться, если он умеет писать, заметишь его номер и возьмешь адрес его хозяина. Понимаешь?

— Прекрасно, сударь. Таким образом, в случае надобности можно будет сказать прелестнице: «Ваш муж все узнает, если…» Сударь, вот и извозчик. Он останавливается у крыльца…

— Ох, Луазо, сердце у меня бьется, как в двадцать лет. Она! Презабавный чудак этот Дюкормье! Не забудь приказания. Давай скорей ларчик с бриллиантами и бумажник.

Извозчичья карета остановилась у подъезда недалеко от того места, где князь с Луазо стояли в засаде. При свете газа они прекрасно различили лицо Марии Фово. Выйдя из кареты, она исчезла в подъезде одного из тех домов, которые имели выход и на улицу Луны, и на бульвар. Тогда де Морсен из своей засады быстро перешел на другую сторону улицы и стал смотреть на окна верхнего этажа в нетерпеливом ожидании сигнала. Действительно, через несколько минут в одном из окон появился свет, затем он исчез и опять появился. Князь поспешно направился к дому.

XXXV

Де Морсен почти взбежал на верхний этаж, но, запыхавшись, остановился на несколько секунд на площадке, чтобы успокоить порывистое дыхание, и потом позвонил. Дверь открыл и запер за ним Анатоль Дюкормье.

В переднюю выходили три двери: из гостиной, из спальни и из столовой. Здесь, при слабом свете одной свечи, разыгралась следующая сцена.

Князь прерывающимся голосом, с сияющим лицом, сейчас же сказал:

— Она здесь… Я видел, как она вошла!

— Молчите, князь! — отвечал Дюкормье шепотом. — Она здесь, но дайте время ей оправиться; она еще вся дрожит от страха, что решилась на такой поступок. Ради Бога, не беритесь горячо за дело, иначе все испортите.

— Правильно, — сказал князь также едва слышно, насилу сдерживая свой пыл. — Но после трехмесячного пожирающего ожидания, после всех мук… Ах, но то, что я сейчас испытываю, заставляет забыть все страдания.

Действительно, лицо князя сильно переменилось с тех пор, как он попал под власть жгучей, необузданной, почти болезненной страсти, какой бывает страсть у людей его возраста. Бессонница, тоска, беспрерывная лихорадка ожидания пошатнули старый организм, уже раньше истощенный многими излишествами.

Покоряясь справедливому замечанию Дюкормье, де Морсен сумел подавить нетерпение еще на несколько минут. Он вынул из кармана распечатанное письмо и, подавая его Анатолю, сказал прочувствованным голосом:

— Прочтите, мой милый, и посмотрите, держу ли я свое слово. Но как только вы кончите, в ту же минуту я должен упасть к ногам Марии. Пора! Я не могу больше сдерживаться; мне кажется, что у меня разорвется сердце.

— Князь, еще несколько минут в чистилище, а затем вы будете в раю, — шепотом отвечал Анатоль с улыбкой.

Он развернул письмо, на конверте которого было напечатано красными буквами: «Кабинет министра внутренних дел. Конфиденциально».

Министр (так же французский пэр, как и де Морсен) писал следующее:

«Дорогой коллега, Вы не можете сомневаться в моем желании быть вам полезным. С большим удовольствием предоставляю в ваше распоряжение супрефектуры первого разряда. Из них вы можете выбрать любую, какая удобней для вашего протеже, г-на Дюкормье. То, что вы мне о нем говорили, услуги, оказанные им королевскому правительству в очень деликатных обстоя-тельствах, — все это служит мне верным ручательством за его будущее поведение. В теперешнее время разнузданных страстей, когда гидра анархии ежеминутно готова поднять свою отвратительную голову, крайне нужно помещать в политическую администрацию людей, известных своей стойкостью и преданностью, которые бы при случае были безжалостны к виновникам разрушительных доктрин. Ведь мы их сдерживаем с большим трудом, и я вполне согласен с вами, что их можно уничтожить до корня только чрезвычайными средствами. Но еще немного терпения, и мы будем в состоянии действовать без страха. Верьте, дорогой коллега, что я всегда сочту за счастье предоставить себя в распоряжение ваше и ваших еще не соединившихся друзей. Передайте им, что если мы до сих пор не сделали для торжества их идей всего, чего бы мы хотели, то лишь потому, что нам мешают старые остатки революционных предрассудков. Ими пропитана презренная буржуазия, а с ней, к несчастью, надо считаться. В настоящее время мы не можем напасть на нее прямо; но постепенно, тем или иным способом, мы сделаем это. Терпение, терпение! Духовенство вновь получит свое влияние, аристократия — свое, и с помощью хороших войск мы заткнем рты мещанам и жителям предместий. И тогда общество, поколебленное ре-волюционными потрясениями, которые следуют одно за другим вот уже пятьдесят лет, вновь установится на единственно прочных, верных основах. До свидания, дорогой коллега; приношу вам уверение в моей совершенной и почтительной преданности.

Граф д'Оберваль».

— Ну-с, мой милый, довольны ли вы? Что я — неблагодарный? — заговорил князь, протягивая руку за письмом.

Но Анатоль преважно положил его в карман жилета и ответил князю, который глядел на него во все глаза.

— Вы позволите сохранить это письмо? У меня страсть к автографам.

— Вот еще, мой милый! Вы смеетесь? — отвечал князь с беспокойством. — Это конфиденциальное письмо!

— Совершенно верно, князь. Такие-то — самые любопытные; и я их собираю. Вы не можете представить, — прибавил Дюкормье с улыбкой, — насколько уже занимательна моя маленькая коллекция: я собираю везде понемногу.

— Понимаю вас, мой милый, — сказал де Морсен с принужденной улыбкой, — вы хотите иметь гарантии, и как только получите назначение, то отдадите мне письмо?

— Совершенно верно.

— Пусть так. Но где она? Где она? — прибавил он со взрывом жгучей страсти.

— Там, в этой комнате.

И Дюкормье указал на одну из трех дверей.

— Наконец-то! — прошептал де Морсен, вспыхивая, и протянул к замку дрожавшую от волнения руку.

— Одну минуту, князь, — прошептал Дюкормье, загораживая ему дорогу, — сначала нужно…

— Будьте покойны, у меня бриллианты и рентовая запись, — так же тихо ответил де Морсен, по-своему истолковав слова Дюкормье.

И он сделал новое движение, чтобы войти в спальню. Дюкормье опять стал между ним и дверью, говоря:

— Одну минуту, князь.

— А, мой милый, что это значит?

— Молчите, — прошептал Анатоль с таинственным видом, — на минуту станьте вот здесь, за дверью; я сейчас ее открою, и слушайте хорошенько.

Де Морсен машинально повиновался.

Анатоль полуоткрыл дверь и сказал тихо:

— Мария, ангел мой!

— Анатоль, — ответил взволнованный женский голос, — зачем, когда я приехала, ты меня бросил здесь одну?

— Непредвиденное обстоятельство, неважное, заставляет меня, моя кротка, отложить до завтра наше свидание. Уходи поскорей через улицу Луны; не бойся ничего. До завтра.

И Дюкормье запер на ключ только что открытую дверь и повернулся лицом к де Морсену. Князь, бледный, со свирепым взглядом, с дрожащими губами, стоял ошеломленный, не понимая, наяву ли все это или во сне. Он сытно пообедал, и прилив крови к голове мгновенно парализовал его ум и сковал язык: он не мог произнести ни слова. Дюкормье, пользуясь его остолбенением, задул единственную свечку. Де Морсен, и без того неподвижный, не осмеливался ступить и шага впотьмах. Тогда Дюкормье сказал:

— Князь, слушайте еще, и ни слова! Ваша дочь не знает, что вы здесь.

И Дюкормье открыл дверь в столовую, быстро прошел через нее в другую комнату и скоро вернулся в сопровождении особы, которую он вел в темноте, говоря ей:

— Еще раз повторяю, не бойся, моя дорогая Диана, это только мера предосторожности.

— Боже мой, Анатоль, — отвечала герцогиня де Бопер-т юи, — я гораздо больше огорчаюсь, чем беспокоюсь; я рассчитывала этот вечер провести с тобою, милый.

— Немыслимо. Это было бы опасно, — говорил Дюкормье, открывая наружную дверь. — Завтра я тебе все объясню, мое божество. Пройди через ход на бульвар.

— По крайней мере, хоть один поцелуй, мой ангел! — прошептала герцогиня.

Когда входная дверь закрылась за Дианой, то Дюкормье услыхал глухой тяжелый шум: де Морсен упал. Двойное, слишком жестокое для старика потрясение поразило его, как апоплексический удар. Дюкормье вынул химические спички и зажег свечу. Князь грузно соскользнул на пол и теперь сидел, прислонившись спиной к стене; голова его свесилась на грудь. Анатоль поднял его, усадил на стул, открыл окно, развязал галстук, стягивавший шею и подпиравший щеки князю, и стал ждать. Через несколько минут свежий вечерний воздух привел князя в чувство. Он поднес руки ко лбу, покрытому холодным потом, силясь припомнить, что случилось. Когда ему ясно представилась ужасная действительность, то гнев придал ему лихорадочную силу, и он со стиснутыми от ярости зубами бросился на Анатоля с криком: «Подлец!»

Дюкормье легко обуздал старика, оттолкнув его и сказал нахальным, насмешливым тоном:

— Ну, мой милый, потише! Лучше поговорим.

— Низкий плут! — вскричал князь. — Моя дочь!.. Осмелиться при мне… Какова наглость!

— А, мой милый, — заговорил тогда Дюкормье со страшной ненавистью в своем адском торжестве. — А, милейший, вы мне бросили оскорбление прямо в лицо! Вы предлагали мне быть вашим сводником. У вас и у подобных вам нашлись только пренебрежение и оскорбления для Дюкормье, сына мелочного лавочника! Вы, знатные господа, развратили молодого человека… что я говорю!.. ребенка, когда он чистым и скромным пришел к вам, чтобы честным трудом зарабаты-вать хлеб! Вы без жалости, холодно испортили бедного, доверчивого юношу, сделали его орудием ваших темных и грязных происков! А, строгие защитники религии и собственности, вы нарочно окунули его в вашу испорченную атмосферу, научили его, для своей пользы, низости, коварству, лжи, измене, всем лицемерным и подлым обманам. А, так вы вот как заразили и погубили душу, которую Бог создал чистой и честной! Ну-с, мои достойные учителя, радуйтесь вашей работе: вы воспитали чудовище, — и теперь берегитесь его! Дорогу жертве, ставшей палачом!

— О! Этот негодяй ужасает меня! — бормотал князь вне себя. — Я хочу выйти отсюда! Я сойду с ума! Отворите, отворите!

— Дверь заперта, мой милый, и вы выслушаете меня до конца, — сказал Дюкормье, насмешливо расхохотавшись.

— Да… да… — бормотал князь, помертвев от страха и ярости, — торжествуй одну минуту! Но я всемогущ, и ты в этом убедишься, подлец.

— Разумеется. Я и рассчитываю убедиться в вашем всемогущем влиянии. Неужели вы наивно воображали, будто я для того так долго оставался в школе ваших друзей, распутных политиков, чтобы удовольствоваться бесплодной местью и сказать вам: «Князь, я принял предложение быть вашим сводником с Марией Фово с целью войти в ваш дом и соблазнить вашу дочь, в то же время волочась для себя за восхитительной бабенкой, в которую вы так ужасно влюбились?»

— Я не вынесу. Этот плут убьет меня, — сказал уничтоженный князь.

— Что вы об этом думаете, милейший? Не находите ли, что для мелкого буржуа я прекрасно сыграл двойную игру на вашем необузданном сластолюбии и аристократической гордости? Не правда ли, я совсем по-придворному, во вкусе Регентства и Ришелье, перехватил у вас Марию и заставил вашу дочь полюбить меня. Но это не все. Ваши друзья, дипломаты и государственные люди — мои достойные наставники, — научили меня не особенно ценить пустые радости, доставляемые гордостью и ненавистью. Мне нужно что-нибудь более солидное.

— Что он говорит? — воскликнул князь, быстро ощупывая свои карманы, где в бриллиантах и бумагах было больше, чем пятьдесят тысяч экю. — Я попал в западню… Этот разбойник хочет меня ограбить!

Дюкормье громко расхохотался:

— Успокойтесь, мой милый, я лучшей школы и оставляю эту вульгарную мерзость беднягам, одуревшим от нужды, или тем простакам, которые не посвящены во все тайны казнокрадства. В самом деле, разве депутат, продающий честь и голос за место в двадцать тысяч франков в год, пойдет, как мальчишка, красть тысячу ливров с риском попасть под суд? Или министр, устраивающий заем или концессию на железную дорогу для крупных финансистов, за щедрую долю в их барышах, польстится на ничтожную сумму? Разве наши дипломаты и придворные, те, что подбирают дочиста из корыта секретных сумм, настолько не знают толку в сладостях кон-ституционного монархизма, чтобы плутовать в игре или залезать в карман соседа? Нет-с, милейший, я лучше воспользовался уроками своих учителей!

— Ты дорого заплатишь за свою наглость, бездельник! Я буду отомщен! — воскликнул князь.

— О, князь, — отвечал Дюкормье с притворной насмешливой покорностью, — имейте же лучшее мнение о том, кого вы с такой разборчивостью выбрали себе в личные секретари! Он усовершенствовался на вашей службе и оправдает ваши благодеяния, и своей ловкостью докажет вам, что заслуживает могущественного покровительства, о котором вы изволили сейчас говорить. Он воспользуется им и даже употребит во зло, чтобы создать себе превосходное положение.

Князь содрогнулся. Он не мог верить такому чрезмерному бесстыдству.

Дюкормье продолжал, удвоив ироническую почтительность:

— Позвольте сделать смиренное замечание. Если три месяца назад я не имел чести расхохотаться вам в лицо, когда вы предложили мне место супрефекта в награду за честное ремесло, то это потому, что я хотел добыть себе средство, при помощи которого надеялся позднее требовать от вас все, что мне понадобится, мой многоуважаемый сеньор.

— Нет! Это прямо невероятно! — воскликнул князь.

— Будем говорить откровенно. Разве человек моего закала может похоронить себя в супрефектуре, пожалуй, даже, в префектуре, после того, как он обедал за блестящим столом в отеле де Морсен? Помилуйте! Да я умру от скуки среди глупых провинциалов, и потом, я питаю прямо священный ужас к жительницам маленьких городов. Как хотите, князь, а это не моя вина: ваша дочь избаловала меня.

— Вот чудовище! — сказал де Морсен, с испугом всплеснув руками.

— Я уже имел честь вам докладывать, князь: «Дорогу чудовищу!» — отвечал Дюкормье с напускною скромностью, опустив глаза и невинно улыбаясь. — Но успокойтесь: чудовище — не людоед. В конце концов, чего оно требует? Устроить ему хорошую, широкую жизнь среди цвета аристократии всех стран; доставить ему возможность ухаживать без различия национальностей за самыми красивыми женщинами Европы и носить расшитый мундир, украшенный крестами и лентами. Поэтому мой почтенный покровитель окажет мне милость, сохранив свою супрефектуру для какого-нибудь сына депутата или для племянника пэра, а для меня он добудет свободное теперь место старшего секретаря посольства… в Неаполе.

— Это неслыханно! Можно ли вообразить себе что-нибудь бесстыднее этого плута! — вскричал де Морсен, расхохотавшись насмешливо.

— Осмелюсь заметить моему уважаемому покровителю, что дело трудно, но не совсем неисполнимо. За время моего четырехлетнего секретарства у французского посланника в Англии, министр внутренних дел составил самое лестное мнение о моих скромных заслугах. Это доказывает его письмо, и я буду беречь его как драгоценность. Следовательно, он может присоединиться к моему покровителю, чтобы получить от нового министра иностранных дел милость, о которой я прошу. Но это не все.

Князь сделал изумленное движение.

Дюкормье чистосердечно продолжал:

— Хотя я бедняк и по происхождению лавочник, но имею неудобство быть очень тщеславным, чрезвычайно люблю играть роль и сорить деньгами. Итак, для чести Франции, которую я буду призван собою представлять, я очень рассчитываю на неистощимую доброту моего дорогого покровителя: мне надо быть уверенным, что сверх моего жалования он наградит меня пенсией в пятнадцать тысяч франков на секретные расходы.

— К счастью, он сошел с ума, — отвечал на это князь.

— Я сошел с ума? Я? Боже мой! — проговорил Дюкормье тоном нежного, грустного упрека. — Сошел с ума потому только, что, желая получить соответствующее положение, наивно обратился к своему естественному покровителю?

— Ах, ничтожество! Я — твой естественный покровитель?

— О, Боже! — продолжал Анатоль невинным и растроганным голосом. — Разве я отчасти не ваше дитя, не ваш зять? Так как все же ваша дочь…

— Разбойник! — закричал раздраженный до крайности князь, вскакивая со стула. Но сейчас же он снова упал на него, говоря:

— Он меня добивает постепенно, медленными ударами!

— Ну-с, если обращение к отцовскому чувству бесполезно, — отвечал со вздохом Дюкормье, — то придется употребить нравственное принуждение. Увы, да, мой бедный князь. Это слово вас удивляет? Скажу яснее. Я уже докладывал, что у меня страсть к автографам. О письме министра упоминаю только для памяти; в случае надобности оно послужит мне оправдательным документом. Но оно — из самых небольших перлов в моем ларце для драгоценностей, потому что, поймите же наконец, мой несчастный князь, — ведь я открылся вам вполне, — я не мог безнаказанно оставаться три месяца вашим личным секретарем. У меня были, или я ухитрился иметь в своем распоряжении все ваши бумаги, даже самые секретные, даже известный зеленый портфель.

Де Морсен казался окончательно пораженным. Несколько минут он молчал, потом вскричал в ужасе:

— Но я впустил к себе в дом ехидну! Какова гнусность! Взломать ящики, так злоупотреблять доверием!

— Словечко недурно, — сказал Дюкормье, засмеявшись. — Оно напоминает мне, что ваш почтенный друг, посланник, сам научил меня злоупотреблять доверием с его ведома. Ведь я был главным деятелем в интриге, опрокинувшей неприятное для вас министерство. Кстати, признаюсь вам: выбирая лучшие из ваших бумаг, я нашел и письмо моего патрона, где говорится, что «хотя г-н Дюкормье и добр, и готов на все, но, имея неудобство быть сыном мелочного лавочника, не пой-дет дальше маклера хорошего тона». И вот благодаря вам, я надеюсь, князь, опровергнуть это предсказание. Я стану, как и многие другие, официальным маклером, уважаемым, знатным и, в особенности, с хорошими средствами. Вернувшись к себе, вы нынче же проверите ваши бумаги и увидите, каких недостает. К вашему огорчению, я почтил своим вниманием два нежных письма баронессы Роберсак. Эта достойная, милая вашему сердцу особа говорит в них об открытой связи вашей жены с кавалером де Сен-Мерри как о вещи, которую вы сами допускаете. Словом, по важности взятых мною бумаг вы убедитесь в скромности моих требований.

— Но ты забываешь, негодяй, что существует уголовный кодекс, суд и галеры.

— Послушайте, знаменитый законодатель, не говорите глупостей насчет галер! Похищение документов ценных лишь по своей нравственной или политической важности подлежит только суду исправительной полиции. Я знаю, черт возьми, наш свод законов. Но пойду дальше и спрошу вас: неужели вы пошлете на галеры вашего зятя, хотя бы и незаконного? Зятя, владеющего сотнею писем вашей дочери? Нет, меня этим не испугаешь. А поэтому вы горячо приметесь за дело, чтобы устроить меня так, как я желаю. В противном случае я очиниваю перо (как вам известно, довольно язвительное) и, опираясь на целый ворох оправдательных документов, рас-сказываю в хлестком памфлете о том, как князь де Морсен, один из наиболее видных людей настоящего времени, защитник религии и семьи, не довольствуясь постоянной любовницей и вынося любовника своей жены, безумно влюбился в честную мещаночку; каким образом этот добродетельный государственный муж предложил своему секретарю быть его сводником и в награду этому своднику давал место супрефекта, а потом и префекта; и как, наконец, секретарь нашел более занимательным соблазнить бабенку для собственного удовольствия и с целью отомстить герцогине де Бопертюи. Ну-с, что вы скажете на это, любезный князь? Привлечете меня к суду за диффамацию? Пусть так. Но подлинные документы будут опубликованы, а вы со всей семьей будете захвачены вихрем ужасного скандала, который я подниму.

— Боже! Боже! И это не сон? Я и мои близкие будут зависеть от подобного чудовища?! — вскричал князь, совсем растерявшись, но потом с притворной самоуверенностью прибавил:

— С моей стороны было очень глупо — бояться негодяя! Когда я выйду отсюда, то мне стоит сказать только слово префекту полиции. Этот Дюкормье, наверно, принадлежит к какому-нибудь тайному обществу. Сейчас же приказ об аресте, две или три недели секретного и шесть месяцев предварительного заключения в тюрьме… тогда мы посмотрим! Ха, ха, разбойник! Ты думаешь, что я безоружен? Ты говорил о моем влиянии и получишь доказательства его.

Дюкормье пожал плечами:

— Достойный законодатель! Я прекрасно знаю, что высшие чиновники в случае надобности пользуются указом о задержании, за которым следует секретное заключение, а потом предварительное. Под предлогом заговора или политической меры эти тайные приказы теперь в ходу в нашей прекрасной, свободной стране. Но, о патриарх античных нравов! Мои бумаги… извините за слишком притяжательное местоимение: «ваши бумаги» хотел я сказать; ваши бумаги находятся в хороших руках. Не буду же я вечно сидеть в тюрьме, а самовластный арест усилит впечатление моего памфлета. И потом, добрейший, вы забываете, что дело идет о заключении в тюрьму вашего незаконного зятя, и он заговорит, как бы ни были крепки тюремные замки. Поэтому бросьте ребяческие угрозы, подчинитесь добровольно предлагаемым условиям, и моя выгода будет ручательством за мое молчание.

— Не мудрено сойти с ума!

— Действительно, бедный князь, вы рассуждаете не с обычной ясностью. Но я прошу ответа отнюдь не сейчас. Завтра в два часа я приду к вам. Вы успокоитесь, проверите, каких бумаг недостает, обсудите свое положение и опять обретете характеризующие вас верность взгляда и быстроту решения. В особенности вы убедитесь в том, что я не совсем неловкий малый и не лишен дипломатический жилки… Ну-с?

В эту минуту в передней раздался сильный звонок. Князь побледнел, вскочил с места и проговорил почти в ужасе:

— Сюда идут!

— Я знаю кто это, — ответил спокойно Дюкормье.

XXXVI

Дюкормье направился к двери, но, подумав, вернулся к князю и сказал вполголоса:

— Я с пользой употреблю имеющиеся у меня средства. Вы знакомы с лицом, которое сейчас войдет. Но этот человек не знает о происшедшем, и в ваших интересах оставить его в неведении. Только в cny4at надобности он может засвидетельствовать, что видел вас здесь. Но г-н Сен-Жеран теряет терпение, — прибавил Анатоль, когда раздался второй звонок, и пошел к двери.

— Сен-Жеран! — воскликнул князь.

— Он самый. Итак, сударь, — прибавил Дюкормье повелительным, жестким тоном, — пятнадцать тысяч франков на секретные расходы и место старшего секретаря при Неаполитанском посольстве! Даю вам три дня. Вы знаете меня b подумайте.

Дюкормье открыл дверь Сеу-Жерану, который очень был удивлен, увидав князя. Дюкормье оставил заносчивый, иронический тон, поклонился де Морсену и сказал:

— До свидания, князь. Надеюсь, что важные вещи, о которых мы только что говорили, будут разрешены в благоприятном смысле для нас обоих.

— Князь, — сказал Сен-Жеран, — я не думал, что буду иметь честь встретить вас здесь.

Но де Морсен ничего не ответил. Силы его истощились, а голова кружилась от стольких волнений. Он поспешно поклонился Сен-Жерану и ушел.

Тогда Дюкормье спросил Сен-Жерана:

— Я не имею чести быть вам известным?

— Нет, мне кажется, я встречал вас в отеле де Морсен.

— Да, я личный секретарь князя…

— А могу узнать, милостивый государь, какая связь между присутствием здесь князя и анонимным письмом?

— В котором вас приглашают сегодня вечером по приложенному адресу, зная ваше участие ко всему, касающемуся м-ль Клеманс Дюваль?

— Да. И это анонимное письмо…

— Писал я.

— Но с какой целью?

— Я удовлетворю ваше любопытство во всех отношениях.

— Слушаю вас.

— Милостивый государь, вы очень знатный господин… ваш древний род теряется в глубине времен…

— Что это значит? Какая-нибудь шутка?

— Позвольте продолжать. Вы не только знатны, но вы страшно богаты.

— Ну-с, и что же из этого следует?

— А то, что между вами и мной бесконечное расстояние, потому что я только несчастный секретарь без копейки за душой.

— Милостивый государь, к чему здесь устанавливать различия общественных положений? Дело не в этом.

— Напротив, именно в этом и дело. Я это подчеркиваю и имею свою причину.

— Скоро ли кончатся загадки?

— Через минуту вы узнаете разгадку.

— Поторопитесь, милостивый государь.

— Вы в качестве знатного вельможи и большого богача возомнили жениться на м-ль Дюваль? Не правда ли?

— Довольно! Ни слова больше! — вскричал гневно Сен-Жеран.

— Очень сожалею, что не могу вас послушаться, — отвечал Анатоль с насмешливым равнодушием. — Но, пожалуйста, позвольте продолжать.

— Берегитесь, берегитесь, милостивый государь!

— Чего беречься? — смело спросил Анатоль.

Сен-Жеран, сдерживая жестокое волнение, сказал:

— Продолжайте.

— Я вполне понимаю, почему вы страстно влюбились в Клеманс Дюваль и пожелали на ней жениться. Это ангел и по душе, и по красоте. Но вот чего я не понимаю: как это вы после отказа м-ль Дюваль упорствовали в своем искательстве? Вы, без сомнения, ослеплены блеском своего звания и богатства и поэтому, кажется, смешали м-ль Дюваль с теми женщинами, которые продают душу за титул и деньги.

— Черт побери! — воскликнул Сен-Жеран, выведенный из терпения. — Вы, кажется, намерены дать мне урок?

— Да. И вот мораль из него: иногда полезно показать людям, кичащимся происхождением и богатством, как недостаточно этих преимуществ для победы над сердцами, и что там, где богатые и знатные господа встречают равнодушие или презрение, там часто имеют успех «ничтожества», как называют в известном обществе нас, бедняков, не имеющих ничего, кроме сердца, ума и любви, чтобы заслужить любовь.

— Черт возьми! Да это наглость!

— Потише, — вдруг заговорил Дюкормье шепотом, сильно сжимая руки Сен-Жерану. — Завтра я готов дать вам ка-кое хотите удовлетворение. Вы найдете меня у князя де Морсена, где я живу.

— Однако, милостивый государь…

— Тише! Раскаты вашего голоса могут дойти через соседнюю комнату до того помещения, где находится женщина, которую вы не захотите испугать своей бесполезной вспыльчивостью.

— Какая женщина?

— Та, которая скоро будет носить мое имя, раз здесь она одна и в этот час. Как видите, моя любовь внушает ей больше доверия, чем ваша, потому что Клеманс Дюваль отказала вам, богатому и знатному, чтоб быть моей без условии. Вы слышите: без условий!

При этих словах Дюкормье Сен-Жеран вздрогнул от изумления и сказал с невыразимым оттенком боли, ревности и гнева:

— М-ль Дюваль любит вас?

— Нежно.

— Она здесь одна… у вас?

— Да.

— Вы лжете!

— Одним оскорблением больше! Мы после сосчитаемся, — отвечал холодно Анатоль. — Но вы, конечно, хорошо понимаете, милостивый государь, что я пригласил вас сюда для того, чтобы доставить себе удовольствие дать вам уверенность, которая теперь раздирает вам сердце и приводит в отчаяние. От вас зависело принять приглашение, и вы его приняли: я знаю влюбленных. Вы отсюда выйдете раньше меня. Подождите в некотором расстоянии от двери. Бульвар ярко освещен, и вы увидите, не Клеманс ли Дюваль выйдет со мной под руку. Еще лучше проверьте так: подойдите к нам и расскажите моей милой Клеманс, что здесь произошло между нами. Я уверен, она одобрит данный вам мной урок и не отречется от своей любви ко мне. Она свободна и должна быть моей женой.

Удивление, гнев и, главным образом, отчаяние Сея-Жерана были так сильны, что он дал говорить Дюкормье и не прерывал его. Этот честный, благородный человек не мог только понять, почему незнакомый ему Дюкормье находил удовольствие мучить его, уничтожать своим торжеством, и поэтому спросил:

— Но что за причина вашей ненависти ко мне?

— Что за причина? И вы меня спрашиваете? — воскликнул Анатоль, пылая ненавистью и завистью.

Но слишком осторожный, чтобы потерять над собой власть, он сказал с насмешливой улыбкой:

— Я желал иметь честь сообщить вам о моем будущем браке с м-ль Дюваль; мне казалось хорошим тоном — известить о событии, которое должно так интересовать вас.

Этот новый сарказм крайне раздражал Сен-Жерана, но он спокойно ответил:

— Вы могли остаться победителем м-ль Дюваль, не извещая меня об этом в такой оскорбительной форме. Я отнесся бы к вам с уважением, как к избраннику особы, которая всегда останется для меня священной. Но если вы не лжете бесстыдно, то мое участие к ней еще больше прежнего: она губит себя, слепо веря такому холодно-злому человеку, как вы.

Я не знаю вас, не знал и ваших притязаний на руку м-ль Дюваль, так что и в мыслях у меня не было оскорбить вас чем-нибудь.

— Эти извинения…

— Извинения! — перебил Сен-Жеран, смерив Дюкормье презрительным взглядом. — Вы жалки мне! Повторяю, я никак не мог вас обидеть, предлагая особе, надеюсь, достойной еще уважения, руку честного, искренно влюбленного в нее человека, против которого были только его титул и богатство. Ему предпочли вас. Вместо того чтобы показать себя, — не скажу: великодушным (есть великодушие, которого я не приму), а только равнодушным к отверженному сопернику, — вместо этого вы завлекаете его анонимным письмом в какую-то западню всевозможных оскорблений. Зачем? Чтобы сообщить, что ничтожный человек (как вы с гордостью называете себя) может взять верх над богатым и знатным, как я? Вы теперь понимаете, милостивый государь, как ни справедливо презрение к известным оскорблениям, тем не менее следует мириться с необходимостью карать за них. И я попробую.

— Такая скромность мне нравится.

— Я больше вас дорожу добрым именем м-ль Дюваль; поэтому не желаю, чтобы оно было произнесено в этом деле. Пускай это будет последним знаком уважения к ней.

— Очень приятно для меня. Я меньшего и не ожидал от вашей порядочности. Если хотите, мы скажем свидетелям, что… вы мне наступили на ногу. Думаю, это достаточный повод вспылить и потребовать друг от друга удовлетворения.

— Согласен.

— Вы владеете шпагой?

— Достаточно. Надеюсь вам доказать это.

— Когда?

— Да завтра утром.

— В котором часу?

— В девять, если хотите.

— В каком месте?

— Выбирайте.

— В нижнем Венсенском лесу.

— Съезжаться?..

— У Сент-Антуанской заставы. Карета, приехавшая первой, подождет другую.

— Прекрасно.

Обменявшись этими словами, Дюкормье отворил дверь, и Сен-Жеран медленно спустился с лестницы. Этот хороший человек сильно страдал не от одной безнадежной любви к Клеманс: он искренно боялся за ее будущее, узнав, какой выбор она сделала. Сен-Жеран долго колебался, поступить ли ему так, как предлагал Дюкормье. Убедиться собственными глазами, что Клеманс Дюваль пришла в этот дом одна, ночью — значило подвергать себя бесполезному и жестокому страданию. Но, как почти всегда это бывает, он поддался роковому влечению, которое заставляет нас добровольно усиливать наши страдания. Он стал в тени у ближайшего дома и начал ждать. Не больше как через четверть часа Сен-Жеран увидал при ярком свете газа, как Дюкормье вышел с Клеманс из дома; как они дошли до угла улицы Сен-Дени, где стояли извозчики, и как Дюкормье сел в карету вместе с молодой девушкой.

— О, я убью этого человека! Он меня заставил слишком страдать, — сказал себе Сен-Жеран, вытирая слезы гнева и отчаяния.

XXXVII

На другой день после рассказанных событий, около двух часов, Мария Фово, бледная и расстроенная, подъехала к квартире доктора Бонакэ. Сойдя с извозчика, она побежала к привратнику и спросила, дома ли доктор.

— Нет, сударыня, доктор уехал, — отвечал привратник.

— А г-жа Бонакэ дома?

— Также нет.

— Боже мой, Боже мой! Какая неудача! Но я все-таки войду и подожду доктора или его жену.

— Бесполезно, сударыня. Они уехали на почтовых два часа тому назад. Кажется, родственница г-жи Бонакэ, от которой она только вчера вернулась, внезапно заболела. Посланник этой дамы приехал в дорожной карете за доктором. Но, сударыня, что вы так побледнели? Постойте, вы падаете! Ах, Боже мой! Бедная барыня, ей дурно! Жена, жена, иди скорей! — закричал привратник, подхватывая почти лишившуюся чувств Марию.

Когда она пришла в себя, благодаря помощи привратницы, то снова расспросила об отъезде Бонакэ. Потом со смертельной тоской в душе вышла из дома, отпустила извозчика и пошла по набережной. Против Нового Моста она увидала меблированные комнаты, отправилась туда, спросила себе маленькую комнату, бумаги, чернила и перо. Здесь Мария написала письмо к родителям, часто прерывавшееся слезами, которые заливали ее бледное задумчивое личико, когда-то такое веселое и свежее. Вот что писала она.

«Дорогие родители!

Сегодня утром вы меня выгнали от себя, как бесчестную женщину. Вы не захотели выслушать меня. Я не ропщу. По-видимому, все против меня. Вы должны были меня обвинить, но я скажу вам правду, всю правду. Вы знаете, что я никогда в своей жизни не лгала. Извините, если мое письмо бессвязно, но я теряю голову. Прежде всего дайте мне рассказать, что произошло сегодня утром.

В десять часов вошел Жозеф в комнату мамы, где мы были. Хотя он подстриг бороду, но у него был такой ужасный, такой страшный вид, что мы все втроем вскрикнули. Он подошел ко мне и глухим голосом, так что с трудом можно было расслышать, сказал:

«Мария, вчера вечером, в половине седьмого, служанка пошла за извозчиком на улицу Бургон, и вы сели в карету перед лавкой. На вас была оранжевая шаль и белая шляпка. Карета отвезла вас в один дом, на улицу Луны. Там вы поднялись в верхний этаж, и Анатоль отворил вам. Через несколько минут он вывел вас из той комнаты, где вы были, и сказал: «Моя крошка, надо отложить наше свидание до завтра». Правда ли все это?»

«Все это правда. Теперь, Жозеф, выслушай меня», — сказала я ему.

«Подлая!» — закричал мой муж. Потом колени у него подогнулись, и он упал на спину, как пораженный громом. Тогда ты, мама, бросилась помогать Жозефу, а отец взял меня за плечи и вытолкал из дома со словами: «Убирайся, негодяйка, отсюда и никогда не возвращайся. Ты опозорила нашу старость».

Мария на минуту перестала писать, чтобы вытереть слезы. Потом продолжала письмо.

«Вот что произошло, не так ли, мама? Потому-то я обращаюсь к тебе: отец не захочет ни читать, ни слушать моего письма. Я на это не ропщу. Он должен считать меня виноватой. И все-таки, клянусь жизнью моей маленькой Луизы, я невинна. Может быть, ты, мама, мне поверишь. Но читай дальше. Что тебе от того, если ты прочтешь это письмо? Сделай мне эту последнюю милость, если я никогда не должна с тобой увидеться. Боже мой! Как объяснить тебе причины, толкнувшие меня на этот поступок? Я только теперь понимаю его важность. Попробую. Но умоляю тебя, милая мама, будь терпелива. Нужно рассказать обо всем издалека. Почти три месяца тому назад я тебе говорила, какое мне делали подлое предложение. Увы! Я тогда смеялась над ним! Ты мне советовала рассказать все Жозефу. Случайно вышло так, что мсье Анатоль, друг мужа, был секретарем у этого князя. И князь, зная, что Анатоль знаком с нами, имел низость сказать ему: «Если вы добьетесь, что г-жа Фово меня выслушает, то ваша карьера обеспечена». Бедная мамочка, ты не поймешь меня. Все это так гадко, так запутано, что ты скажешь, будто я выдумываю.

Анатоль возмутился, но сделал вид, что согласен, и сказал Жозефу и мне: «Я хочу мстить за вас и за себя этому старому развратнику: у него есть красивая дочь, и я постараюсь соблазнить ее, а он будет думать, что я говорю г-же Фово в его пользу. И в один прекрасный день я скажу ему: «Князь, Мария ждет вас у себя». Он придет, и я объявлю ему при тебе, Жозеф, и при твоей жене, что соблазнил его дочь».

С этого времени Жозеф стал грустным, озабоченным и обращался со мною не по-прежнему; бывал часто груб, а иногда жесток. Я тебе, мамочка, говорила, как меня огорчает и удивляет такая перемена, а ты мне отвечала: «Потерпи, дитя мое. В семейной жизни бывают дурные и хорошие дни; у тебя были хорошие, теперь пришла очередь дурных. Хорошие вернутся; потерпи». Я терпела, потому что все-таки любила Жозефа. Характер его становился все мрачней и раздражи-тельней. Он мне устраивал сцены по поводам, не стоящим выеденного яйца. Я старалась его успокоить, развеселить, разогнать его мрачные мысли. Мне это почти никогда не удавалось, и я втихомолку горько плакала. Ты ничего не знала, потому что я не хотела огорчать тебя своими печалями. Но в воскресенье ты сама догадалась, и я ответила тебе, что терплю муку в надежде на хорошие дни. Но я сказала неправду. Я не могла больше терпеть и объяснилась с Жозефом. Тут я узнала, что он ревновал меня, не зная, однако, к кому и за что, и сказал, что если князь предлагает мне деньги — значит, в квартале обо мне ходили дурные слухи. Я тогда же передала тебе это, но не призналась, что в тот раз мой бедный Жозеф побил меня. Я не сердилась на него, потому что он был, как сумасшедший. Ты мне сказала: «Потерпи еще: ревность — как солома: скоро загорается и скоро гаснет. Будь ласкова, не ропщи, веди себя честно, как всегда, и твой Жозеф рано или поздно увидит, что подозревал тебя напрасно, и тогда опять вернется к тебе». Я послушалась твоего совета. Но, к несчастью, Жозеф начал пить. Я скрывала от тебя, милая мама, но проводила ужасные дни. Это было еще ничего, когда я оставалась одна с Жозефом; но серд це мое разрывалось на части, если он оскорблял меня при дочери, и она видела отца полупьяным. Я плакала и все думала: «Если б не этот подлый князь, мы с мужем были бы счастливы», — потому что при каждой сцене Жозеф повторял: «Верно, о тебе ходили дурные слухи, если князь предложил деньги. Если ты меня больше не любишь, — значит, у тебя есть любовник».

Я никого в своей жизни не ненавидела, но, слыша от Жозефа постоянно одни и те же упреки, страдая от его дурного обращения, я мало-помалу почувствовала ненависть к этому проклятому князю, виновнику моих несчастий. Эта ненависть и наделала всю беду.

Анатоль по временам заходил к нам. Никогда он за мной не ухаживал, не говорил ничего, что было бы даже похоже на любовь. Я же чувствовала к нему скорей отвращение, хотя он всегда принимал мою сторону против бедного Жозефа. Он бранил его, старался образумить и все обещал, что скоро мы будем отомщены. Тогда я вместо того, чтобы, как прежде, жалеть дочь князя, стала говорить Анатолю: «Постарайтесь, чтобы красавица-герцогиня вас страстно полюбила, а потом скажите ей, что смеялись над ее любовью. Она умрет от горя. Тем лучше: пусть ее негодный отец помучится на старости лет». Видишь, мама, какой несправедливой и злой сделало меня несчастье. Наконец третьего дня муж устроил мне такую ужасную сцену при дочери, что я сказала ему: «Жозеф, у меня нет больше сил выносить подобную жизнь, я умру от горя, а я нужна моему ребенку и поэтому ухожу от тебя к своим родителям».

Тогда я пришла к вам и все рассказала. Вы не сочли меня за лгунью, так как отец ответил: «Мария, я не хочу, чтобы ты продолжала страдать. Пойдем к твоему мужу, и я объявлю ему, что если он не изменится, то мы берем тебя к себе». Мы вернулись с папой в магазин, и он прошел в комнату, которую Жозеф нанял для себя, на пятом этаже, чтобы свободнее напиваться. Жозеф лежал на кровати, и около него стояла почти пустая бутылка водки. Бедняга был мертвецки пьян; отец не мог добиться от него ни слова и тогда сказал мне:

— Дитя мое, я достаточно видел; собирай свои вещи; завтра ты с дочерью переедешь жить к нам.

Как только отец ушел, я вернулась к Жозефу и бросилась на колени перед его постелью. Он ничего не слышал, ничего не чувствовал. Я плакала над ним, как над мертвым, с которым прощаются в последний раз. У меня сердце разрывалось при виде моего бедного Жозефа, когда-то такого доброго, красивого, аккуратного: он лежал теперь бессмысленный, со всклокоченными волосами. Но если бы он захотел, я и теперь любила бы его. Я прощалась с ним навсегда, а в то же время мне казалось невозможным бросить отца моей дочери одного в несчастье. Я прощала ему все несправедливости, безумную ревность, потому что он страдал не меньше моего, а хотел жить счастливо и спокойно. Я вспомнила его нежность ко мне, вспомнила наше маленькое хозяйство, веселую жизнь, которой завидовали все соседи, и подумала: «Если б не этот подлый князь, то мы были бы счастливы по-прежнему». И вдруг в эту минуту, — о, мама, клянусь тебе отцом и тобой, клянусь жизнью моей девочки, — в эту минуту вошел Анатоль. Прислуга сказала ему, что я наверху. Когда я увидала его, то пришла в какое-то исступление и закричала, показывая на Жозефа: «Вот что сделал ваш князь!»

«Хотите отомстить за Жозефа? — сейчас же спросил он. — Да, хотите ли сами отомстить и ужасным образом?»

«Я думаю, что отдала бы за это жизнь, — отвечала я, потому что тогда я была как безумная, — вижу, что гадалка не ошиблась в своем предсказании».

«Слава Богу, — отвечал Анатоль, — дело не в том, чтобы убить князя. Ему можно причинить горе в сто раз худшее, чем смерть. Согласны вы прийти нынче в шесть часов вечера в один дом, который я вам укажу? Вы там не пробудете и десяти минут. Вам надо только сказать, когда я открою дверь в комнату, где вы будете: «Анатоль, почему ты меня оставил одну?» И сейчас же вы уйдете из дома. А князь будет поражен в сердце вернее, чем если бы он получил удар кинжалом, потому что влюблен в вас неистово, как это всегда бывает со старыми развратниками. Вообразите себе его ярость от оскорбленной гордости, когда он подумает, по вашим словам, что вы любите меня и что я его обманывал. Но это не так: я заставлю в этот же час прийти туда его дочь, мою любовницу, и он узнает об этом. Так что старый разбойник будет поражен раз за разом. Вам нечего бояться: тайна останется между вами и мной. А князю стыд помешает рассказывать».

Поймешь ли ты меня, мамочка? Я потеряла голову и из ненависти к князю послушалась дурного совета Анатоля, думая, что мы с Жозефом будем отомщены. Я взяла извозчика и отправилась по адресу, который мне дал Анатоль. Он открыл дверь в комнату, и я, как мы условились, сказала ему:

«Анатоль, почему ты меня оставил одну?» — «Одно дело заставляет меня, Мария, отложить наше свидание до завтра. Ступай, моя крошка, ничего не бойся; сойди по другой лестнице», — отвечал Анатоль и закрыл дверь.

Я прошла через коридор, который он мне раньше показал, спустилась по лестнице, вышла из дома, где не пробыла и десяти минут, опять села на своего извозчика, и он привез меня к тебе. Дорогой я раздумывала над тем, что я сделала, и почувствовала, что нехорошо поступила. Но зато я отомстила князю. Я готова была признаться тебе, но не решилась при отце, и все ждала, когда мы останемся с тобой одни. Ты помнишь, вечером, говоря о Жозефе, я сказала: «У меня не хватит духу бросить его; это будет низко с моей стороны; он погибнет окончательно. Все же он — отец моей дочери, и я лучше согласна выстрадать еще столько же и даже больше, чем оставить мужа одиноким в отчаянии». Но папа сказал мне: «Прежде надо посмотреть, какое действие на него произведет ваша разлука. Может быть, он образумится, и тогда мы первые посоветуем тебе вернуться к мужу».

После этого разговора я пошла спать к дочери. Мне снились страшные сны: я видела себя на эшафоте, и будто гадалка говорила мне: «Вспомни мое предсказание!» Проснувшись, я хотела вернуться в магазин, до такой степени я беспокоилась о Жозефе. Но ты с папой удержали меня, советуя проучить его. В эту минуту он вошел и спросил, правда ли все то, что он говорит, и я сказала, что правда. Несчастный не дал мне объяснить и должен считать меня виноватой. Вы также прогнали меня. Вот, мама, сущая правда. Первою моей мыслью было бежать к Бонакэ. Я убеждена, что они бы поверили мне и помогли убедить вас и моего бедного Жозефа, если он пережил поразивший его удар. Но Бонакэ уехали. Каким образом муж мог узнать, что произошло вчера вечером? Только от Анатоля или от князя, взбешенного обманом. Но Анатолю не было никакого интереса наносить этот удар Жозефу. Значит, это князь. Все князь и везде князь.

___________

Бедная моя мамочка, я перестала писать, потому что голова у меня закружилась, и я думала, что схожу с ума. Уже ночь. Я не смею вернуться в магазин, куда, может быть, принесли моего несчастного Жозефа. Он не захочет выслушать меня и убьет. И к вам не могу вернуться: боюсь отца. На эту ночь я взяла маленькую комнату в гостинице Сюбле, по набережной, против Нового Моста, № 103. Отсюда пишу тебе, и ты найдешь меня здесь, если пожалеешь свою бедную Марию. Я жестоко упрекаю себя за минуту отчаяния и ненависти, которая побудила меня послушаться Анатоля. Исключая эту гибельную выходку, я осталась честной женщиной. Ни тебе, ни отцу, ни мужу — вам нечего краснеть за меня. Если ты не хочешь меня видеть, то напиши хоть словечко с посыльным, который принесет тебе это письмо. Напиши мне о Жозефе, о папе, о себе и о моей несчастной девочке. Милый ангел! Что она сегодня вечером подумает, не видя меня. Прощай, дорогая, милая мамочка. Я теряю силы и плохо вижу, столько я плакала.

Уважающая и любящая тебя дочь Мария Фово».

Это письмо было вполне правдиво. Анатоль со свойственной проницательностью почувствовал, что ему никогда не удастся соблазнить Марию. Ее защищали от всякого соблазна любовь к Жозефу, прирожденная честность и тысячи спасительных житейских обязанностей, непрерывных забот о семье, по хозяйству и торговле. И потом, несмотря на ужасную испорченность Дюкормье, в его душе таилось дружеское чувство к Жозефу. Оно не допустило бы его обольстить Марию, если бы даже это и было возможно. Наконец, достойный ученик развратных дипломатов, он соблазнял теперь только из любви к искусству, как говорится, чтобы дополнить задуманную месть. Для его цели достаточно было одного вида мнимой связи с Марией, и он удовольствовался этим. Наблюдая горе Марии и ее возрастающее раздражение против князя, которое он еще усиливал, он убедился, что в нужный момент сможет заставить молодую женщину решиться на неосторожный и опасный шаг.

Жозефу Фово донес о случившемся Луазо, желая отомстить за любовную неудачу своего господина. Но де Морсен, надо отдать ему справедливость, не знал об этой новой низости. Честный слуга утром отправился в парфюмерную лавочку, где Жозеф, после спокойно проведенной ночи, полный сладких надежд, ждал или письма от Бонакэ, или его самого. Луазо заручился показанием извозчика, а потом расспросил и прислугу Марии, которая ходила за извозчиком, и ему без труда удалось убедить Жозефа в мнимой неверности жены. Едва Фово в каком-то бешеном исступлении ушел к родителям Марии, как было принесено письмо от Бонакэ.

Доктор писал:

«Мой добрый Жозеф, Непредвиденное и печальное обстоятельство заставляет нас с женой сейчас же уехать. Я пробуду в отсутствии самое большее пять или шесть дней. Умоляю тебя, подожди моего возвращения и не видайся пока со своей милой, несчастной Марией. Разлука будет для тебя тяжела, но она спасительно подействует, если ты исполнишь мой совет, как обещал, и откажешься от пагубной привычки, и подумаешь о прошедших горестях и о возможности счастливого будущего. Верь в чутье старого друга. Пишу тебе второпях. Сегодня вечером, при первой остановке в дороге, я напишу тебе длинное письмо с подробным указанием, как ты должен вести себя, И каждый день ты будешь получать от меня одно или два письма, которые, надеюсь, заменят тебе мое присутствие. Итак, до сегодняшнего вечера, мой милый, добрый Жозеф. Мужайся, будь благоразумен, и раньше чем через неделю я отвечаю за ваше с Марией счастье. Твой лучший друг Бонакэ».

Г-жа Бонакэ от себя приписала следующие строки:

«Умоляю вас, милостивый государь, вполне последовать советам моего мужа. Позвольте еще раз повторить вам уверение в самом горячем уважении к вам и к вашей прелестной жене. Она вполне достойна вашей любви и нашего нежного участия.

До свидания. Я бы вдвойне сожалела о болезни моей родственницы, которая вызвала быстрый отъезд мужа, если бы не верила вполне в ваши добрые намерения. Я не сомневаюсь, что, благодаря им, наше короткое отсутствие не отзовется дурно на вас и на вашем будущем счастье, которому мы способствуем, что делает нас очень счастливыми. Э. Б.».

XXXVIII

Герцогиня Диана де Бопертюи к Анатолю Дюкормье.

«Поистине, мне хочется сказать, как Бомарше: «Кого здесь обманывают?» Никогда венецианская интрига и самое запутанное испанское имбролио не были так богаты приклю-чениями, как события последних дней, мой милый Анатоль. Это настоящая комедия плаща и шпаги! Сюрпризы, неожиданные coups de theatre, непонятные козни — все здесь есть. Сами судите: вот уже три дня я вас не вижу. Позавчера вы появились в отеле всего на несколько часов, как мне сказали, и имели долгий разговор с моим отцом. Вы мне кажетесь центром всевозможных тайн, одна другой страннее. Это, конечно, очень романтично и занимательно для вас, но не для меня. Я не могу отгадать ни одной загадки, и мое любопытство возбуждено до последней степени. Сделайте милость, удовлетворите его до вашего отъезда, так как я случайно узнала, что вы уезжаете. Не преувеличивая своего права знать все, что вас касается, не позволите ли мне просить вас с присущим мне смирением объяснения следующих тайн?

Проследим, если вам угодно, по порядку. Мое спокойствие, ясность расследования докажут, надеюсь, с каким хладнокровием я пишу к вам. Сердце мое бьется так же медленно, правильно, как в тот день, когда г-н де Вопертюи «вел меня к алтарю»; рука моя так же тверда, как рука молоденькой пансионерки, пишущей свой дневник.

Вот объяснение каких тайн мне очень любопытно узнать.

Первая тайна. Три дня тому назад я отправилась на бульвар Bonne-Nouvelle, где мы так часто проводили веселые, счастливые минуты, в полной безопасности, где мы не боялись ни смеяться слишком звонко, ни любить друг друга слишком явно. Вы приняли меня с обычной услужливостью, но, проводив в спальню, просили подождать вас одну минуту без огня. Просьба показалась мне настолько же странной, как минута показалась долгой. Скоро я услыхала звонок у второй входной двери. Потом через десять убийственных минут вы вернулись и убедили меня принести в жертву осторожности вечер, который мы должны были пробыть вместе; наконец, вы провели меня, и все впотьмах, через столовую и переднюю, и закрыли за мной дверь. Я не трусиха, однако ваши слова, непредвиденная развязка нашего вечера возбудили во мне какое-то беспокойство; но я надеялась узнать разгадку на другой день утром и даже раньше. Я считала себя вправе ждать от вас каких-нибудь объяснений, благодаря ключу от маленькой потайной двери; но не имела чести увидать вас в тот вечер.

Вторая тайна. На другой день после неудавшегося вечера ко мне приходит в восемь часов утра моя кузина, маркиза де… — нет, я ошиблась, — г-жа Бонакэ. Она была накануне: хотела поговорить об очень важной вещи и приказала просить меня быть дома на другой день. Я встретилась с г-жой Бонакэ с большим удовольствием. Раньше, чем я узнала вас и полюбила (извините за немного платоническое слово), я смотрела на кузину, как на сумасшедшую, которая позорит наше имя. Разве она не выказала небывалую смелость, выйдя попросту честно за отличного человека, которого любила? Не знаю почему, но теперь я чувствую к ней особенное почтение. Итак, я приняла кузину превосходно. Она мне показалась смущенной, взволнованной, но очень благосклонной ко мне. Она меня знала еще ребенком и всегда выказывала почти материнскую привязанность. Пользуясь этим, а также и разницей в годах, кузина после долгого колебания сказала, что мне грозит большая опасность. Я удивилась.

«Если моя тревога неосновательна, — сказала она, — то вы ничего не поймете из моих слов. Если же, наоборот, я права, трепеща за вас, то, умоляю, воспользуйтесь моими советами. Словом, я имею полное основание думать, что некто, живущий в вашем доме, играет с вами и низко обманывает вас. Он не только неверен вам, если, к несчастью, имеет право изменять вам, но даже хочет сделать вас жертвой адской интриги. Может быть, уж слишком поздно, чтобы избежать этой последней опасности, по во всяком случае порвите сейчас же с этим человеком; если у него есть ваши письма, постарайтесь взять их обратно; наконец, сделайте все, что только возможно, чтобы уничтожить следы ошибки; ее последствия могут быть для вас гибельны».

Я вспомнила ваш странный вчерашний прием, просьбу пожертвовать нашим вечером. Неверности я не придаю особенной важности. На этот счет я разделяю вашу философию, мой милый учитель. Что же касается «адской интриги», жертвой которой я могу стать, то это мне кажется очень заманчивым: ведь дьявольские интриги случаются не каждый день. Это подзадорило мое любопытство, и, зная кузину за честную, хорошую женщину, я чуть было не открылась ей. Но тут я кстати вспомнила ваше правило: «Беречь свою собственную тайну и то трудно. Насколько же труднее беречь чужую?» И я отвечала г-же Бонакэ, душевно поблагодарив ее за участие: «Слава Богу, эти опасения неосновательны, потому что я ничего не понимаю из ваших слов. Тем не менее ваше участие и великодушная привязанность глубоко трогают меня».

Поверила ли кузина? Сомневаюсь, потому что она грустно посмотрела на меня и взволнованно ответила:

«Моя милая Диана, поверьте, я ни на одну минуту не имела мысли добиться вашей откровенности в обмен за услугу, которую хотела вам оказать. Но как бы то ни было, воспользуйтесь советом, если он уместен, и во всяком случае рассчитывайте на меня и на моего мужа».

Из слов кузины, которая через шесть часов уехала из Парижа, следует вот что: о нашей связи подозревают. Это меня не огорчило, а только рассердило. Разве мы действовали не с крайней осторожностью, не с редкой ловкостью? Разве мое презрительное равнодушие к вам не должно было сбить с толку самых проницательных людей? Наконец, несмотря на полную уверенность в преданности моей старшей горничной, она ничего не знает; наш единственный поверенный — ключ от маленькой двери; в квартире на бульваре два входа, один для вас, другой для меня. Кто ж мог перехитрить так хорошо принятые предосторожности? Вы, конечно, понимаете, мой дорогой учитель, что для меня здесь вопрос совсем не в стыде или в угрызениях совести; тут вопрос самолюбия, ничего больше. Потому что, если, в конце концов, наша связь будет открыта, ну так что ж? Я попрошу герцога де Бопертюи ос-таться при своих жуках. Мое приданое и наследство от деда Шиверни дает пятьдесят тысяч экю дохода. Полагаю, что на это везде можно жить прилично со своим избранником.

Вот что я думала после ухода кузины и в это время узнала, что вы ушли из отеля на рассвете и, вернувшись, заперлись с моим отцом на три часа в его комнате. Я пошла к отцу, чтобы увидать вас, но опоздала: вы только что ушли.

Третья тайна. Я нашла князя бледным, почти мертвеннобледным, с мрачным, гневным лицом. Я видела его вчера, и мне показалось, что за один день он постарел на десять лет.

Я была поражена, почти огорчена такой переменой и спросила, что с ним.

— Что со мной? — сказал он. — И у вас хватает смелости, сударыня, спрашивать меня?

Эти слова и жесткость, с какой они были сказаны, оскорбили меня, и я холодно ответила:

— Не знаю, что вы хотите сказать.

— Я хочу сказать, — закричал он вне себя, — я хочу сказать, сударыня, что некоторые женщины попирают ногами всякий стыд и достоинство! Я хочу сказать, что некоторые женщины не только играют священными обязанностями, предписанными положением в обществе, браком, семьей и религией, но покрывают себя еще двойным позором, избирая в соучастники своего распутства презренных, ничтожных людишек! Эти женщины так бесстыдны, так потеряны, что осмеливаются делать из родительского дома притон для своих безобразий, так как, не боясь, предаются постыдному разврату на глазах у мужа, на глазах у матери и отца. Полагаю, что теперь, сударыня, вы меня понимаете!

— Постойте, — отвечала я, — кое-чего недостает для спасительного действия этого добродетельного выговора.

— И чего же недостает, сударыня?

— Недостает присутствия моей матери, г-на де Сен-Мерри и баронессы де Роберсак. Когда-нибудь, отстояв обедню, соберите этот строгий собор под вашим председательством и заставьте предстать перед ним бесстыдную женщину, о которой вы говорите. Я не сомневаюсь, что она почтительно преклонится перед решением трибунала такой высокой нравственности, такой строгой чистоты.

— Вы осмеливаетесь со мной так говорить, сударыня! Вы забыли, что я ваш отец! — закричал князь.

— Это вопрос слишком щекотливый, — сказала я, — позвольте на него ничего не ответить.

И я оставила князя, раздраженного до крайности. Если бы этот человек был моим отцом, то я говорила бы иначе. Но я несомненно знаю, что я дочь г-на де Сен-Мерри. Меня давно уже возмущало наглое противоречие между циничными поступками и добродетельными разговорами этих старых прелюбодеев, которые набожно крестятся с опущенными глазами и все кропят святой водой. Очень вам благодарна, мой дорогой Анатоль, что вы дали мне хороший случай покончить с этим смешным, отвратительным лицемерием.

За обедом князь не показывался; он сказался больным. Итак, он, очевидно, знает о нашей связи: его намеки более чем прозрачны. Герцог и моя мать ничего не знают, потому что она была со мной, как всегда, а мой муж путался в остроумных разъяснениях относительно пищеварения у жуков. Не видя вашего прибора, я предположила, что прислуга знала уже, что вы не будете обедать. Из этого я заключила, что вы оставили отель после суровой филиппики по адресу некото-рых герцогинь, берущих себе в любовники «ничтожных людишек».

Четвертая тайна. После обеда пришел г-н де Сен-Мерри, он, по своей привычке, ежедневно проводит ранний вечер у моей матери. И его первые слова были:

— Ну-с, дорогая княгиня, вы знаете? Секретарь князя…

— Г-н Дюкормье? — сказала моя мать. — Что с ним случилось?

— Дрался на дуэли.

У меня страшно сжалось сердце, и я невольно спросила: «Когда?» (Извините за слово «сердце».)

— Сегодня утром, в восемь часов, в Венсенском лесу, — отвечал г-н де Сен-Мерри.

Я вздохнула свободно: вы после полудня провели три часа у моего отца в кабинете, — следовательно, не были ранены.

— А с кем дрался г-н Дюкормье? — спросила моя мать.

— С Сен-Жераном, — сказал кавалер. — Бедный граф, говорят, получил в бок очень опасный удар шпагой. По правде сказать, я не понимаю, как Сен-Жеран мог унизиться до такой степени; как он мог выказать такую непонятную и смешную снисходительность, чтобы…

— Получить удар шпаги в бок? — спросила я у г-на де Сен-Мерри.

— Нет, милая крестница, — сказал он. — Я не понимаю, как Сен-Жеран унизился до того, чтобы драться с каким-то Дюкормье, секретарем, во всяком случае с человеком на жалованье!

— Вы тысячу раз правы, и г-н де Сен-Жеран получил по заслугам, — заметила моя мать. — А известна ли причина дуэли?

— Причина самая ничтожная, как мне сказали: по поводу чего-то они обменялись резкостями.

Под предлогом мигрени я ушла к себе.

Я считаю вас храбрым, дорогой Анатоль, и была счастлива, когда узнала, что вы так же ловки, как и храбры. Но дуэль с Сен-Жераном, которого вы видали здесь всего несколько раз, показалась мне странной. По всему, что я знаю о вашем противнике, он не такой человек, чтобы драться из-за безделицы, а вам, я думаю, не было никакого интереса искать дуэли.

Все эти загадки страшно возбудили мое любопытство. В одиннадцать часов я отпустила своих горничных. Надеясь, что вы, быть может, проведете последнюю ночь в отеле, в первом часу я рискнула пройти в вашу комнату по потайной лестнице и нашла ее пустой. Увы! Я не бесплотный дух, дорогой учитель, и поэтому, вернувшись к себе в глубокой тоске, я сильно отодрала за уши Прециозу, когда она встретила меня радостными прыжками. На другой день (то есть вчера) я приказала горничной узнать, дома ли вы, будто бы для того, чтобы попросить вас отыскать в библиотеке несколько книг.

— Но разве, сударыня, вы не знаете? — спросила она.

— Что такое?

— Кажется, г-н Дюкормье уезжает. Сегодня утром приходили за его вещами. Он больше не вернется в отель.

— А куда отнесли его вещи?

— Не могу знать, сударыня. Комиссионеры уже давно ушли из отеля, — отвечали мне.

Я ждала, но напрасно, письма от вас, так же, как вчера напрасно ждала вашего прихода. Как было узнать, где вы живете? Надеясь, что почти невозможная случайность столкнет меня с вами, я приказала подать открытую коляску. Погода стояла прекрасная, и я заезжала магазинов в двадцать покупать — не знаю что, лишь бы пройти по самым оживленным кварталам Парижа. Но, как и надо было ожидать, я вас не встретила.

Последняя и непостижимая тайна.

Сегодня, в третьем часу, я была у матери. Она пригласила меня поговорить о здоровье князя, которое не особенно хорошо, хотя не внушает беспокойства. Докладывают о министре иностранных дел. Он — единственный из этих господ, которых моя мать принимает утром.

— Я узнал, княгиня, — сказал министр, — что князь отдыхает после дурно проведенной ночи. Я не захотел нарушать благодетельного сна. Буду вас просить, сударыня, соблаговолите, когда проснется князь, сообщить ему, что, благодаря счастливому стечению обстоятельств, его протеже получил сегодня назначение. Но необходимо, чтобы он отправился нынче же в ночь, потому что повезет в Турин крайне важные депеши и передаст их по дороге в Неаполь.

— Не будет ли большой нескромностью спросить, кто же такой протеже мужа? — сказала моя мать.

— Как, сударыня, — удивился министр, — вы не знаете? Это личный секретарь князя.

— Г-н Дюкормье! — воскликнула она. — А я и не знала, что он оставляет службу у князя.

— Могу об одном вам сообщить, сударыня, — прибавил министр, улыбаясь, — только мое непреодолимое желание угодить князю и его всемогущее влияние на короля могли вырвать назначение господину Дюкормье и устранить очень важные препятствия к этому. Не потому, чтобы молодой человек не был самым достойным во всех смыслах. Напротив. Необыкновенное участие, какое принимал в нем князь, лучшее за него ручательство. Но пришлось нарушить чинопроизводство, создать недовольных; к такой крайности прибегают только для особ высокого происхождения. Князь, по болезни, не мог явиться к королю и написал ему такое настоятельное, горячее письмо в пользу г-на Дюкормье, что его назначили сейчас же старшим секретарем посольства в Неаполе.

— Действительно, это поразительно! — сказала моя мать. — Просто не верится! Без сомнения, в этом господине есть достоинства, раз князь о нем такого мнения. Он очень, очень красивый молодой человек, недурно воспитан; но, в конце концов, ведь он ничто, а в посольстве нужнее всего происхождение.

— За недостатком его, сударыня, — сказал министр, улыбаясь, — мы, из уважения к человечеству, сделаем со временем г-на Дюкормье графом Дюкормье, если он покажет себя достойным своего неожиданного счастья.

— Так будет, по крайней мере, представительнее, — заметила моя мать, — по счастью, иностранцы плохо умеют распознавать этот род дворянства из накладного серебра, насчет которого никогда не обманываются даже наши лакеи.

Министр, имеющий неудобство принадлежать к поддельному дворянству, легонько кашлянул и встал, говоря:

— Боюсь злоупотреблять вашим временем, княгиня. Надеюсь, вы будете так добры, передадите князю о назначении его протеже. Ах! Я и забыл совсем: соблаговолите также сказать князю, что сегодня утром я видел его коллегу, министра внутренних дел, и что дело с секретной суммой устроено. Князь знает, что это значит. Извините, сударыня, что я не распространяюсь о такой важной государственной тайне.

Министр засмеялся и встал, чтобы откланяться.

— Милостивый государь, — обратилась я к нему, — г-н Дюкормье одолжил мне для образца одну довольно интересную безделушку эпохи Возрождения. В своем усердии к новым обязанностям он забыл ее взять обратно. Я знаю, что он дорожит этой вещью; но он уехал отсюда и не оставил адреса. Как мне сделать, чтобы г-н Дюкормье получил посылку?

— Сделайте одолжение, герцогиня, потрудитесь адресовать мне в министерство, и сегодня вечером я буду иметь честь исполнить ваше поручение при отдаче депеши г-ну Дюкормье, — ответил министр и удалился.

Я вам рассказываю сцену с министром и все другие в малейших подробностях прежде всего для того, чтобы доказать вам свою совершенную ясность ума и полное душевное спокойствие, а затем, чтобы дать вам понятие о своем невероятном изумлении, когда я узнала, кому вы обязаны таким необыкновенным счастьем.

Подумайте! Я вижу, что князь негодует, страшно раздражен против вас, и он же так горячо занимается вашей судьбой, аттестует вас лучшим образом! Я плохо знаю этого рода дела, но, очевидно, вы разом достигли небывалого положения. Благодаря кому? Моему отцу. На таком противоречии можно помешаться. Хотели ли вас удалить от меня, поступая таким образом? Нет: достаточно было вас рассчитать. Как! Князь думает, даже знает, что вы оскорбили честь и гордость его дома; он разгневан на меня и в то же время дает вам доказательство небывалого покровительства! Это необъяснимо, если только вы не сам демон, что я начинаю думать не на шутку. Но падший ангел — существо очень возвышенное и привык смотреть на вещи с высоты своего величия. Ему должен казаться смешным вульгарный ум, которому место секретаря посольства, как бы оно ни было неожиданно, может вскружить голову. Серьезно, дорогой учитель, вы поступаете смешно, если прекрасная дипломатическая карьера так вскружила вам голову, что вы задумали уехать, не попрощавшись со мной и, главное, не сообщив мне о многих, без сомнения, известных вам обстоятельствах. Мне необходимо их знать, чтобы на будущее время определить свои отношения к семье и герцогу де Бопертюи.

Итак, мой милый Анатоль, нам необходимо увидеться до вашего отъезда, если вы действительно решились уехать. Я придумала следующий способ: кладу это письмо в ящик с флаконом, который я всегда ношу при себе с нашей первой встречи на балу в Опере (он заменит мнимую безделушку, о которой я говорила вашему министру). Моя доверенная горничная отнесет ящичек к министру, и он отдаст его вам. У вас, я надеюсь, хватит ума догадаться, что здесь дело не в отдаче безделушки, которой я не брала у вас. Как бы ни были важны переданные вам депеши, опоздание на несколько часов ничего не составит. Но если б даже и было важно не опоздать, то я бы из вежливости пожертвовала и государственной пользой, чтобы провести несколько часов со своей любовницей.

Итак, в надежде устроить европейский кавардак, вы сделаете мне милость, если, выйдя от министра, отправитесь в квартиру на Бульваре. Я буду вас ждать там целую ночь и на этот раз доверюсь горничной; за нее я отвечаю. У меня есть безопасный и легкий способ выйти из отеля и вернуться незамеченной завтра на рассвете.

Последнее слово, дорогой Анатоль!

По спокойному тону письма, по ясности воспоминаний во всех подробностях, вы видите, что вас призывает громкими криками не безутешная, еще менее — ревнивая любовница, требующая принесения в жертву своей соперницы; вас призывает не соблазненная женщина, требующая ответа в поруганной добродетели, проклинающая несчастную случайность, как разорившийся игрок. Если я и была когда-нибудь добродетельной, то и мои добродетели должны были завянуть, как нежный цветок, от не особенно патриархального примера, какой я видела в своей семье, с тех пор как начала видеть и размышлять. Что же касается ревности, то вы убедили меня в превосходстве измены перед постоянством, которая, по-вашему, дорогой учитель, есть не более как сравнение.

Я от кого-то слыхала, мой милый, что из ста погибших или развращенных женщин девяносто погублены или развращены своим первым любовником. Эта верная, глубокая мысль применима и ко мне. Потому что, если вы не погубили меня (подобные мне женщины никогда не гибнут), то во всяком случае совершенно развратили за эти три месяца и таким образом закончили дело, начатое вами на балу. С этого вечера началась непостижимая власть вашего ума надо мной. Не усмотрите в этих словах и тени упрека. Я далека от этого. Вы разбили мою единственную узду — родовую гордость, говоря, что этим открываете мне новые горизонты счастья. Пускай так! Моей единственной добродетелью была холодность мраморной статуи; но статуя ожила от дуновения Пигмалиона (простите также за глупую мифологию). Вы, сатана-искуситель, сказали мне, что при хладнокровии, смелости и тайне молодая, красивая, свободная и богатая женщина может изведать все, как наши прабабушки времен Регентства, сохраняя доброе имя. И вот, мне очень хочется после вашего отъезда применить эту ужасную мораль на деле, дорогой учитель, и я обещаю вам полную откровенность. Что вы об этом думаете? Я безусловно вам верю, вы меня никогда не обманывали.

Вы — самый развращенный, самый неверующий, но, признаюсь, в то же время самый соблазнительный и дерзко-откровенный человек в мире. Вы мне сказали: «Не требуйте от меня ничего, кроме веселости, хорошего характера и скромности. А что до сердца, то я не имею его и не требую этого».

И вы свято выполнили свою программу, дорогой учитель. Невозможно быть умней, занимательней и очаровательней вас в tete-a-tete, как бы долго оно ни продолжалось. Я не могу упрекнуть вас ни в чем. Наконец, имею полное основание верить в вашу скромность и не могу считать вас причиной подозрений насчет нашей связи.

Как видите, дорогой Анатоль, при таком настроении ума последнее свидание, которое я требую, совсем не страшно.

Еще раз вам говорю: вам пишет не безутешная или ревнивая любовница. От этих жалких существ вы были бы вправе убежать на край света. Нет, вам пишет друг, хороший, веселый товарищ по удовольствиям, желающий переговорить с вами о предмете, важность которого вы понимаете, после чего оба друга, пожав руки, пожелают взаимно успеха в любви и наслаждениях.

Ваша, несмотря ни на что, Д.».

«Письмо уже было запечатано, но я вскрыла его… Не верь, нет, нет, не верь ни одному слову из этих отвратительных мыслей. Они не больше как игра ума, навеянного тобой, и я от них отказываюсь. В особенности не верь в равнодушие и притворную насмешливость. Я лгала, да, лгала из гордости. Я страдала и скрывала это. Ах, Анатоль! Клянусь тебе, при каждом насмешливом слове сердце у меня обливалось кровью. Мой Анатоль, я люблю тебя, понимаешь ли ты? Люблю тебя, обожаю всеми силами моей души, пылко, горячо. Да, слышишь ли: моей души! Я никогда не дала тебе заметить искренней, глубокой любви, потому что от твоих насмешек над чувством слова замирали у меня на губах. Но, говорю тебе, я безумно тебя люблю. Кроме тебя мне никого и ничего не надо. Если я не увижу тебя сегодня вечером и ты уедешь завтра, — я поеду за тобой. Ты меня знаешь и поверишь этому. Жду тебя.

Всей душой и на всю жизнь твоя Диана».

XXXIX

Клеманс к Анатолю.

«Еще одна хорошая новость, мой Анатоль; еще одно утешение в вашем отсутствии, которое сверх ожидания я переношу мужественно, потому что воспоминание о вас неразлучно со мной, и мне кажется, что духовно мы и не расставались. Если бы я не боялась дать вам повод упрекать меня в слабости, то прибавила бы, что и хорошая новость доставила мне минуту сильнейшей тревоги, так как я узнала, что вы подвергались опасности. Но, слава Богу, она миновала, и не к чему вспоминать прошедшие страхи.

Право, мой Анатоль, наша любовь приносит нам счастье. Мне было отрадно узнать, что друзья, которых: мы лишили нашего доверия, ни в чем не провинились перед нами. А какое облегчение — покаяться в предубеждении, которое отдаляло нас от них! Неприятного недоразумения как ни бывало, и радость от дружеского согласия чувствуется вдвое сильнее.

Чтобы рассказать вам хорошую новость, мне придется вернуться к прошлой неделе, печальной неделе вашего отъезда.

Вы, конечно, помните, мой друг, что неделю тому назад просили отправиться меня в вашу квартиру на бульваре Bonne Nouvelle. Вы говорили, что уже больше не живете в отеле де Морсен и бываете там только днем, а ночуете в нанятой квартире. Вам хотелось, чтобы я увидела то место, где, по вашим словам, вы так долго прошили наедине со своей любовью. Мне понятен такой каприз сердца, мой Анатоль. И я бы также очень желала показать вам места, где жила со своей милой, нежной матерью. Знакомство с местами, где жило любимое существо, посвящает нас в его прошлое; мы хотим также овладеть и им, словно нам недостаточно настоящего и будущего.

И в тот вечер я отправилась с вами на вашу квартиру, как пошла бы за вами всюду. Разве я не свободна? Разве я не принадлежу вам? Разве я не ваша жена, — да, ваша жена перед Богом и перед моей матерью? Ведь она, умирая, сказала вам: «Поклянитесь мне, что женитесь на Клеманс, и я умру спокойно, не тревожась за ее судьбу». Ах! Вы вполне правы, мой друг: наш брак, наш истинный и священный союз заключен в ту торжественную минуту, когда мама уже холодеющей рукой соединила наши руки и сказала угасающим голосом: «Благословляю вас, дети мои».

Да, да, вы правы, мой Анатоль: с этой минуты я принадлежу вам. И что значит людской обряд для союза, заключенного в такую торжественную минуту? Не больше, как неизбежная формальность в глазах света, которая, по мнению этого же света, должна быть отложена до окончания моего видимого траура, так как в душе я никогда не перестану носить траур по обожаемой матери. Я уже много раз говорила вам, что в моей печали нет ничего острого. С той минуты, как я закрыла глаза моей дорогой мамы, уже любившей вас как сына, видали ли вы, чтобы я предавалась отчаянию, которое убивало бы человека, если бы долго длилось? Думать о маме, горевать о ней составляет теперь такое же необходимое условие моего существования, как дыхание, как любовь к вам, мой Анатоль. Но я все делаю отступления и никак не доберусь до новости, о которой я хочу рассказать вам. Вы, конечно, извините за это.

Наше последнее свидание в вашей квартире было прервано каким-то докучливым господином, которого вы были обязаны принять. Но я не права, браня его, потому что, оставшись одна в гостиной, где все напоминало вас, я так ушла в мысли о вас, что удивилась, когда вы вернулись, прося извинения за долгое отсутствие.

Кажется, я говорила вам, что в этот вечер ко мне заходил доктор Бонакэ и очень жалел, что не застал меня; он оставил записку, где умолял принять его на другой день рано утром. Мы так были предубеждены против доктора, что я не ответила ему на письмо. И потом, вы помните, мой друг, что этот и следующий день я не расставалась с вами? Увы! Словно мы предчувствовали близкую разлуку. Действительно, вы сообщили мне, что вам надо уезжать в ту же ночь, потому что ваш всесильный покровитель, князь де Морсен, доставил вам место первого секретаря посольства.

Доктор и его жена оставили меня в покое, видя мою настойчивость, и я давно уже ничего не слыхала о них. Но вчера, отправляясь на прогулку в Ботанический сад, я встретила доктора. Я не хотела с ним встречаться, но он протянул руку и сказал с приветливой улыбкой:

— Не бойтесь ничего. На этот раз я не с дурными вестями. Напротив, я хочу сказать хорошее об Анатоле и с этой целью шел к вам; но в уверенности, что меня не примут, я нес вот это письмо. Если вам больше нравится прочесть письмо, чем слушать меня, то возьмите его, и я вам не стану надоедать.

Признаюсь вам, мой друг, и вы поймете меня, что при словах: «Я хочу рассказать хорошее об Анатоле», мое предубеждение против доктора рассеялось, как по волшебству; я опять почувствовала прежнюю дружбу, которую питала к нему по многим причинам. Я бросила прогулку и вместе с доктором вернулась домой. Вот дословно наш разговор.

— Нынче утром, — сказал доктор, — я узнал об одном поступке Анатоля, который делает ему честь и дает мне сильную надежду на счастливое будущее для вас, как вы того заслуживаете.

— Объяснитесь, пожалуйста, доктор, — сказала я.

— Если бы не видали Анатоля совершенно здоровым перед отъездом, то я бы очень осторожно рассказал вам, какой опасности он подвергался, чего вы, вероятно, не знаете.

— Какой опасности?

— Он храбро, благородно дрался за вас.

— Он дрался за меня? — вскричала я, потому что, сознаюсь в слабости, мой друг, мысль даже о прошедшей опасности пугала меня. — С кем же дрался Анатоль? — спросила я доктора.

— С графом Сен-Жераном. Анатоль тяжело ранил его, но, слава Богу, Сен-Жеран вне опасности.

— А что за причина несчастной дуэли?

— Я знаю о ней только следующее и вот каким образом. Моя жена, воротясь из поездки, получила от Сен-Жерана записку, где он выражал желание повидаться со мной. Так как мы с женой далеки от общества, в котором вращается Сен-Жеран, то и не слыхали ничего о дуэли, хотя о ней много говорили. Поэтому я очень удивился, застав Сен-Жерана выздоравливающим от раны.

«Я знаю, — сказал он мне, — вашу привязанность к м-ль Дюваль. Вам лучше всякого другого известно, как почтительно я интересовался ею и как рушились мои надежды. Вследствие многих обстоятельств, о которых считаю бесполезным рассказывать, сделалось неизбежным столкновение между мной и г-ном Дюкормье. Из уважения к м-ль Дюваль, мы согласились держать в секрете действительную причину дуэли: мы соперники из-за руки м-ль Дюваль. Однако в отношении вас я вынужден нарушить молчание и хочу, чтобы вы знали следующее: когда мой противник увидел меня окровавленным у своих ног, то бросился передо мной на колени и со слезами потихоньку сказал мне: «Я всю жизнь буду оплакивать свой поступок. Но клянусь вам вашей пролитой кровью, что посвящу все мое существование для счастья м-ль Дюваль. Вы спо-собны понять меня». Действительно, я понял его, потому что подобные слова в устах победителя-соперника могли быть приняты за наглую, отвратительную насмешку; но волнение и слезы г-на Дюкормье, его тон придавали этим словам столько искренности, что я счел их и до сих пор считаю священным залогом того, что он посвятит жизнь для счастья м-ль Дюваль. Я нахожу себя обязанным открыть вам это, потому что, как ни виноват передо мной г-н Дюкормье, но перед ду-элью он признался, что вы вначале обещали его посватать к м-ль Дюваль, а потом остановились на мне. Однако не тревожьтесь за м-ль Дюваль: я, потерявший всякую надежду соперник, желал бы, чтобы у вас исчезло предубеждение против г-на Дюкормье».

— Не могу вам передать, — продолжал доктор Бонакэ, — как убедительно, с каким рыцарским благородством Сен-Жеран произнес последние слова. Они доказали мне, что вы действительно внушили серьезную любовь Анатолю. А мне было необходимо, о, чрезвычайно необходимо, разубедиться на его счет, когда я узнал об его отъезде, и в особенности…

Доктор не кончил и, подавляя удививший меня вздох, сказал:

— Да, человеческая душа — необъяснимая загадка; но будем говорить только о вас: уверенность в вашем счастье поможет мне забыть несчастья других, увы, очень жестокие.

— Что вы хотите сказать? — спросила я, почти встревоженная горестным выражением лица доктора.

Он ничего не ответил на мой вопрос, вздрогнул, как бы вспомнив что-то тяжелое, и сказал:

— Еще раз прошу, будем говорить о вас. Я больше не сомневаюсь, не хочу сомневаться в неизменной любви к вам Анатоля. Но как вы перенесете долгую разлуку? Я узнал, что он получил место секретаря при посольстве в Неаполе.

— Наша разлука не будет продолжительна, — сказала я, — Анатоль вернется, самое позднее, через месяц и окончательно уедет в Неаполь уже после женитьбы. Мы повенчаемся через три месяца. Анатоль получил от министра иностранных дел позволение вернуться сюда.

— Если так, то все прекрасно. Я не знал, что Анатоль вернется в Париж; но раз он сказал это вам, то вы должны быть спокойны. Ну, а теперь признайтесь, что за причина вашего отдаления от нас? Почему вы скрывали от нас, что выходите замуж за Анатоля? Почему Анатоль сам не сказал мне об этом? Разве он не знает, что я очень верный и преданный друг потому именно, что я очень строгий друг?

— Доктор, — отвечала я, — не стану говорить, как ужасно было для Анатоля видеть, что вы поддерживаете в ущерб ему домогательства Сен-Жерана; не стану также рассказывать, как меня оскорбляла ваша настойчивая рекомендация г-на Сен-Жерана. Согласитесь, не значило ли это считать меня способной соблазниться титулом и богатством? Но больше всего Анатоль обиделся, когда узнал, что вы, несмотря на старинную дружбу, — не только распространяли про него скверные слухи, но старались повредить ему во мнении его покровителя, князя де Морсена, передавая через других ловко сплетенную клевету. Вы, вероятно, сердились на Анатоля за то, что он уклонился от вашей опеки, которую вы хотели ему навязать. Судите об его огорчении, когда он узнал об этих кознях, которым можно было верить, конечно, наполовину. А он не переставал относиться к вам с горячей дружбой; это мне было известно, и поэтому судите, что я должна была почувствовать к вам. С этой минуты я не только не хотела поверять вам наши с Анатолем планы, но считала себя вправе относиться к вам с ледяной холодностью и, наконец, порвать прежние дружеские отношения.

Доктор слушал меня, не прерывая, и потом сказал с таким искренним горестным волнением, что и вас бы оно убедило, как убедило меня:

— Меня низко оклеветали перед Анатолем. Никогда, ни прямо, ни косвенно, я не старался вредить ему. Сделайте мне очную ставку с клеветником и увидите, осмелится ли он утверждать это при мне. Но вот что правда: сперва я хотел представить Анатоля вашей матушке, считая его вполне достойным вас, однако при условии, что он откажется от жизни и от карьеры, которые мне казались опасными для его будущности; он не пожелал исполнить мою просьбу. Поэтому и вследствие других причин, о которых считаю бесполезным говорить, я боялся, что Анатоль не принесет вам счастья. После смерти вашей матушки, видя вас беззащитной сиротой, мы с женой настаивали, чтобы вы приняли предложение благородного человека, графа Сен-Жерана. То, что я рассказывал вам о нем, доказывает, насколько он благороден. Да, я несколько раз был у вас, чтобы предостеречь от Анатоля. И что же мне сказать теперь? К счастью, все мои страхи и опасения отчасти развеялись. Я боялся, что подчиненная должность неприятна и поэтому опасна для Анатоля, но она, напротив, открыла ему почетную карьеру. Одним скачком, при помощи необъяснимой, на мой взгляд, протекции, он достиг высокого положения, которого другие добиваются только по прошествии долгих лет. Наконец, все меня заставляло бояться, что Анатоль не стоит вас; но то, что я слышу от вас и что узнал от самого Сен-Жерана, — все доказывает противное. Я могу только подчиниться очевидности, сознать свою ошибку и сказать вам от всей души, что вы должны считать себя счастливицей и вдвойне счастливицей, потому что, быть может, вы единственная, слышите ли, единственная женщина, способная внушать Анатолю истинное, глубокое чувство. Ах, верьте мне, благодарите Бога за свое счастье; ваше счастье больше, чем вы предполагаете: вы имели на Анатоля самое удивительное, спасительное влияние, потому что, повторяю, сердце человеческое — пропасть, до дна которой может проникнуть только Божий глаз.

Я спрашиваю вас, мой друг, могло ли у меня после этих слов остаться малейшее сомнение в искренности доктора? Он с благородным негодованием отверг возведенную на него клевету и сознался в своем заблуждении относительно вас. Я, не колеблясь, поверила ему: верить хорошему так приятно. И мы расстались, как прежде, добрыми друзьями. Но я замечаю, мой друг, что письмо вышло очень длинным, а его сейчас надо отправлять. По нашему расчету, вы должны получить его, как и предыдущее, по прибытии в Турин. От вас я получила из Орлеана, Лиона, Марселя и Ниццы. Благодарю вас, друг мой, мой Анатоль, что вы с такой заботливостью относитесь к моему нетерпению поскорей иметь от вас известие.

Что касается отца… увы! — и это письмо кончаю, как прежние: ничего нового; ничего верного неизвестно об его участи. Но лучше такая неопределенность, как ни тяжела она, чем уверенность, которая разбила бы сильную надежду.

Посылаю тебе нежное прости, мой Анатоль, моя любовь, мой супруг.

Твоя счастливейшая жена

Клеманс Дюкормье».

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

XL

Прошло около года и трех месяцев с того времени, как герцогиня де Бопертюи и Клеманс Дюваль написали свои письма.

В начале сентября на водах в Бадене, в курильной Hotel-des-Princes происходили следующие сцены. В это время в маленькой гостиной находился только один господин; он читал газеты и курил свою сигару. Это был человек лет тридцати, с приятным лицом и изящной осанкой, в элегантном охотничьем костюме. Возле него на столе лежали охотничий нож, хлыст и черная бархатная шапка. Появление нового лица оторвало его внимание от газеты. Он быстрыми шагами подошел к нему, протянул руку и вскричал:

— Жювизи! Вот счастливая встреча! Ты в Бадене!

— И очень рад, что попал сюда, мой милый Монсеваль, так как вижу здесь тебя. Давно ты приехал?

— Уже с месяц. Я провел зиму в Неаполе, весну в Венеции, лето во Флоренции и на осень приехал в Баден. Меня сюда привлекла королевская охота с гончими, которая идет, действительно, по-царски. Не хочешь ли принять участие в нынешней охоте? К твоим услугам у меня лошадь.

— Благодарю, мой милый Монсеваль. Воспользуюсь твоим предложением. Но, кроме охоты, весело здесь проводят время?

— Очень оживленный сезон. Есть хорошенькие женщины; ведется сумасшедшая игра; в этом отеле превосходный повар. Как видишь, жить можно.

— Вполне! А как по части любви? Надеюсь, случаются скандальчики?

— Не особенно много, по милости тут одной польской графини. Это сущий бесенок. Она всем вскружила голову.

— Но как это может мешать любовным скандалам? Мне кажется, напротив.

— Совсем нет. Мужчины заняты только графиней, хотя здесь найдутся и другие приятные дамы. Понимаешь ли, эта проклятая женщина привлекает, сосредоточивает, поглощает внимание всех искателей приключений и любителей скандалов, и потому их так мало.

— И что же? Действительно, эта графиня так уж соблазнительна?

— Очень мила; а умна, как бес. Она была любовницей барона Гердера, наперсника князя Меттерниха. Говорят, что она очень замешана во всех дипломатических интригах.

— А ее муж?

— Мой милый, у этих польских графинь мужья всегда путешествуют. В этом их особенность.

— Но, по крайней мере, осчастливила она хотя одного из своих поклонников?

Думают, что так; и всякий надеется, потому что, если удалось одному, то другим нет причины отчаиваться.

— Это в порядке вещей. А кто же счастливый избранник?

— Французский посланник, ярый консерватор, враг революций и революционеров, горячий приверженец трона, алтаря и всякой законности.

— Прекрасно. То есть, нечто вроде доктринера, иначе человек желчный, с желтым или зеленым цветом лица, язвительный, резкий, упрямый и высокомерный. Подобные люди очень полезны в политике, но мало приятны в обществе.

— Вот и не угадал совсем. Наш посланник милейший малый, самого лучшего тона и достаточно умный, чтобы не казаться смешным, хотя и женат на старухе. Я говорю: «На старухе» — сравнительно с ним, потому что ему всего двадцать шесть или двадцать семь лет, а его жене сорок; и она очень недурна, что редкость для итальянки: ведь они так быстро стареют.

— Но каким образом такой молодой человек женился на этой матроне?

— Ба, мой милый! Да потому, что человек в его годы любит широко, открыто пожить. И благодаря пятидесяти тысячам экю годового дохода, которые принесла нашему дипломату г-жа Урбано, вдова крупного неаполитанского банкира, он имеет здесь превосходный дом, самые красивые во всем Бадене экипажи, — одним словом, живет большим барином, не считая того, сколько стоило повышение этого милого его жене: ведь он из старшего секретаря посольства в Неаполе через полгода был назначен сюда уполномоченным, а спустя месяц посланником.

— Вот быстрое повышение!

— И я уверен, что он обязан этим не столько состоянию жены, сколько собственному уму и очаровательности. Даю тебе слово, что я не знаю более приятного, более обворожительного человека. Он общий любимец, все ищут его знакомства; великий герцог принимает его, как не принимал ни одного посланника, а прусский наследный принц, который здесь лечится на водах, на дружеской ноге с нашим дипломатом. Они почти ежедневно катаются вместе верхом, и принц часто бывает у него. Словом, он производит настоящий фурор.

— Вот что! А как зовут этого волшебника?

— Граф Анатоль Дюкормье.

— Откуда ты достал такого графа?

— Он новоиспеченный граф, как многие другие в министерстве иностранных дел. Но я не выдаю его тебе за настоящего дворянина, а только за джентльмена.

— Постой, однако, мне фамилия Дюкормье кажется знакомой. Дюкормье? Что такое?.. Да! Ну, конечно, теперь припоминаю: ведь он был секретарем у князя де Морсена.

— Князь покровительствует ему, и Дюкормье иначе не говорит о нем, как с благоговением и благодарностью.

— Так, так, пятнадцать месяцев тому назад Дюкормье дрался на дуэли с бедным Сен-Жераном и тяжело его ранил.

— Я не знаю об этой дуэли. Но, кстати, о Сен-Жеране. Давно ты его не видел?

— Как, ты не знаешь?

— Что такое?

— Уже больше года как он пошел в священники.

— Да ну! Чего ради он сделался священником?

— Неизвестно, хотя предполагают безнадежную любовь.

— Черт возьми! В таком случае стоило ли раньше времени получать богатое наследство, которое ему по закону приходилось только после смерти маркизы де Бленвиль, то есть я хочу сказать: г-жи Бонакэ.

— Кстати, помнишь знаменитую сцену в отеле де Морсен, в которой доктор Бонакэ, так скверно принятый сначала, держал себя, надо признаться, очень умно и с большим до-стоинством?

— Прекрасно помню этот вечер: было презанимательно! Но ты, без сомнения, прямо из Парижа и знаешь что-нибудь о Морсенах?

— Нет, я уже полгода как уехал оттуда и теперь возвращаюсь из Лотарингии, где гостил у тетки.

— А когда ты уехал из Парижа, что говорили о герцогине де Бопертюи? Перед моим отъездом эта очаровательная женщина продолжала приводить в отчаяние всех своих ухаживателей. Признаться, и я был в числе ее безнадежных поклонников и с удовольствием уехал в Неаполь, чтобы развлечься от начинавшейся безумной страсти.

— Ах, мой милый, в твое отсутствие в отеле де Морсен произошло много нового.

— Как так?

— Во-первых, князь был при смерти; потом он взял место посланника в Испании, где находится, я думаю, и теперь.

— А герцогиня?

— Ах! Герцогиня… герцогиня…

— Что такое?

— Ты был влюблен в госпожу де Бопертюи, а, может быть, и до сих пор влюблен, и мне не следовало тебе говорить…

— Чего? Что у нее есть любовник?

— Если б только это!

— У нее несколько любовников?

— Дай то Бог!

— Послушай, Жювизи, говори серьезно.

— Почти одновременно с князем и герцогиня была тяжело больна, но по выздоровлении стала еще милей, еще очаровательней, чем прежде, и тогда… Ах, мой бедный Монсеваль!..

— Кончай!

— Ты знаком с Морэнкуром?

— Еще бы! Он мне должен сто луидоров за пари на скачках и никогда, конечно, их не отдаст. Но неужели он, с его наружностью английского конюха, он, завсегдатай всяких трущоб, он, который…

— Постой, постой… Ты, следовательно, знаешь, что Морэнкур почти не бывает в обществе и предпочитает шляться по разным притонам, бывать на балах в загородных кабачках?

— Знаю. Но какое это имеет отношение к герцогине де Бопертюи?

— Очень большое, и ты сейчас увидишь. В начале прошлой осени, приблизительно в это время, Морэнкур был в Бельвиле на балу гризеток, приказчиков и тому подобной, не особенно золотой молодежи. Танцевали на открытом воздухе.

Морэнкур прислонился к дереву и смотрел на танцующих; его внимание особенно остановила на себе молодая женщина высокого роста, с гибкой, стройной как у нимфы фигурой. Он не мог рассмотреть ее лица, но его необыкновенно занимала ее манера танцевать. Соблазнительное создание старалось выделывать свои па и изгибаться как можно неприличнее. Морэнкур приходит в телячий восторг, выжидает удобную минуту и подходит ближе, чтобы получше рассмотреть эту сладострастную баядерку. И кого же он узнает? Герцогиню де Бопертюи в костюме гризетки и танцующую… хуже чем гризетка.

— В своем ли ты уме?

— Я говорю правду. Морэнкур рассказал мне эту историю на другой же день.

— Ну, конечно, Морэнкур был, как всегда, пьян.

— Не отрицаю; но он до такой степени уже привык быть пьяным, что и в пьяном виде прекрасно все замечает и разбирает.

— Говорю тебе, это невозможно. Герцогиня де Бопертюи такая гордая, такая спесивая; она больше чем кто-либо великосветская, важная дама, и вдруг в костюме гризетки, в кабаке! Повторяю, Морэнкур был пьян, или его обмануло поразительное сходство.

— В обществе так и думают. Но Морэнкур, придя в себя от изумления, в которое его повергло почти сказочное открытие, стал следить за герцогиней.

— То есть за женщиной, которую он принял за герцогиню?

— Ну хорошо, ревнивец, пусть будет по-твоему. А все же, он видел, как после кадрили герцогиня, или ее двойник, скрылась в роще со своим кавалером, молодым, румяным, красивым юношей. Морэнкур побежал за ними, но тут нахлынула толпа, и он потерял их из виду. В следующий четверг Морэнкур раньше всех явился на оргию, — однако, напрасно: ни в этот вечер, ни в следующие он не видал уже герцогини, или, если хочешь, женщины, которую он принял за нее.

— Ну, конечно! Пьяницам одно и то же видение не представляется по два раза.

— Видение… видение!

— Как, и ты также веришь небылице?

— Не стану утверждать, чего не видал сам. Но герцогиня с некоторых пор стала вести очень странный образ жизни. На приемах в отеле она почти никогда не бывала и лишь изредка показывалась в свете, где прежде не пропускала ни одного вечера.

— Следовательно, герцогиня отказалась от выездов, от балов?

— Не совсем; но говорю тебе, ее редко видали. Я видел ее в последний раз в начале зимы на большом балу в английском посольстве. Никогда она не казалась мне до такой степени красивой, как в этот раз. Она была ослепительна в своих бриллиантах и наряде. Я танцевал с ней, и меня поразило, даже оскорбило неимоверно насмешливое, сардоническое отношение к светским людям, хотя она все-таки продолжает жить среди них, играя роль боготворимой властительницы.

— Меня это нисколько не удивляет. Я всегда находил герцогиню очень спесивой, увы, слишком спесивой.

— Но есть еще нечто очень странное. Как тебе известно, герцог де Бопертюи никогда не провожал жену на балы, потому что этот милейший господин весь ушел в созерцание и изучение своих жуков.

— Да, я знаю про это.

— Ну вот, с начала прошлой зимы, в те немногие дни, когда его жена появлялась в свете, герцог приезжал с ней и ни на минуту не выпускал ее из виду.

— Значит, он стал ревнив?

— Думаю, что так; хотя он не имел поводов ревновать, по крайней мере, за то, что происходило при нем. Герцогиня никому не выказывала предпочтения и относилась еще надменней и насмешливей, чем раньше, к своим обожателям, хотя и была по-прежнему окружена, потому что ее редкое появление в обществе усиливало эффект. Несмотря на это, я много раз замечал на лице герцога, не сводившего с нее глаз, волнение, которое мне больно было видеть.

— Воображаю, как это было интересно, при его смешном лице и уморительной фигуре! Ты шутишь!

— Говорю тебе, что я в числе других с любопытством и вниманием наблюдал за ним на этом балу. Он стоял у двери в то время, когда его жена с букетом в руках посреди зала шутила и разговаривала с некоторыми франтами, которые окружили ее в антракте между танцами. И что же? До этих пор чудное, неправильное лицо герцога всегда возбуждало во мне желание расхохотаться, а тут вдруг мне стало, при взгляде на него, так грустно, я почувствовал себя разжалобленным. Это нелепо, потому что в ревности нет ничего трогательного, в особенности у такого уродца, как герцог де Бопертюи. Но, воля твоя, впечатление было сильнее меня.

— Какие странные новости ты сообщаешь мне, мой милый! Но нет, нет, не могу решиться поверить, чтобы для порядочных людей у прелестной красавицы-герцогини не нашлось ничего, кроме сарказмов и высокомерия, между тем как она приучила себя к кабачкам! Говорю тебе, Жювизи, это из романа или, скорее, галлюцинация пьяницы Морэнкура!

— Я очень склонен думать, как ты. Но, с другой стороны, и раньше бывали случаи, когда светские дамы, переодетые, отправлялись искать приключений!

— Ты шутишь!

— Вовсе нет! Разве мы не слыхали от наших бабушек о похождениях принцессы Эгмонтской, которую ее любовники, красавец солдат и приказчик из лавки, принимали за гризетку? И разве Дюпре, знаменитый танцовщик прошлого столетия, или Моле и Барон, знаменитые актеры того времени, не удостаивались милостей многих важных, даже очень важных дам?

— Согласен. Но эти важные дамы жили в другое, чем наше, время; и потом они не удержали за собой незапятнанной репутации до двадцати трех лет, как герцогиня де Бопертюи, чтобы затем броситься с головой в отвратительный разврат.

— Мой бедный Монсеваль, ты, как и многие другие, был влюблен в герцогиню и потерпел неудачу; поэтому ты и теперь поддаешься ревности; она-то и не позволяет тебе судить правильно.

— Но раз о герцогине ходят подобные слухи (я продолжаю их считать нелепыми и лживыми), то как же ее принимают в обществе?

— Самым лучшим образом, как всегда.

— Ну вот видишь: если бы она вела отвратительную жизнь, ее бы не принимали так.

— Во-первых, повторяю тебе, вообще думают, что Морэнкур был пьян или обманулся сходством. А, во-вторых, ты знаешь, по своему рождению, по связям и положению и, в особенности, по уму, герцогиня — из тех женщин, с которыми в обществе всегда обязаны считаться.

В это время послышались звуки охотничьих рогов.

— Собираются на охоту, мой милый Жювизи, — сказал Монсеваль, вставая и затягивая пояс для охотничьего ножа. — Тебе не хочется ехать вместе с нами? А погода великолепная; съезжаются у павильона в лесу; будет множество публики, что, конечно, помешает правильной охоте, но зато какое оживление! Можешь судить по этому выезду.

И Монсеваль подвел друга к окну в курильной, которое выходило на один из дворов водолечебницы. Доезжачие протрубили в последний раз сигнал к отъезду и направились по дороге в лес; за ними следовали псари с гончими; во дворе стояло множество экипажей, куда вскоре начали усаживаться молодые женщины в изящных, свежих утренних туалетах; ливрейные грумы держали лошадей под уздцы, в то время как мужчины садились верхами, чтобы следовать за доезжачими.

Вдруг во двор въехала великолепная коляска, запряженная четверкой породистых красивых лошадей, с двумя ливрейными лакеями; господин правил сам с ловкостью и грацией, достойными президента английского клуба упряжной езды. В коляске сидела изящно одетая дама. Вуаль, спускавшаяся до половины, скрывала черты ее лица.

— Вот, мой милый, самая замечательная упряжка, какую я когда-либо видел, — сказал Жювизи своему другу, — невозможно лучше подобрать лошадей. Какова породистость, каков ход! Я уверен, что даже в лондонском Таттерсале не найдешь таких за две тысячи луидоров. Во всем этом виден замечательный вкус. Но чья коляска?

— Графа Дюкормье, нашего посланника. Видишь, он правит сам, как ловкий кучер; он, без сомнения, поедет на охоту.

— Этот высокий господин с розой в петлице — г-н Дюкормье? Действительно, я припоминаю теперь его лицо. Я видал его в отеле де Морсен. Но какой у него вид! Знаешь ли, Монсеваль, этому плуту очень повезло. Пятнадцать месяцев назад он был секретарем у де Морсена, а теперь он французский посланник при Баденском дворе, с 50-го тысячами экю годового дохода и в придачу граф или приблизительно граф! Но медаль имеет и оборотную сторону: ему приходится катать в своей коляске слишком перезрелую супругу, до такой степени она боится солнца; наверно, она сидит в его коляске и изображает из себя скромную фиалку под своей английской вуалью?

— Она самая. Но держу пари, что г-н Дюкормье вознаградит себя и прокатит также польскую княгиню, от которой здесь все без ума. Она, кажется, сильно отличает его.

— Да, вот что! Ну, а жена?

— Графиня Дюкормье относится, говорят, к этому как умная и порядочная женщина; она с большим достоинством ведет свой дом и, кажется, в восторге от того, что она жена посланника. Но, смотри, не говорил ли я? Коляска остановилась перед павильоном, где живет графиня Мимеска; видишь, она не заставляет себя долго ждать.

— Что за прелестная маленькая блондинка! Как она очаровательно одета, какое хорошенькое личико! — восклицал Жювизи, смотря, как графиня грациозно усаживалась в коляске рядом с г-жой Дюкормье, которая очень любезно здоровалась с ней, между тем как Анатоль Дюкормье говорил что-то обеим дамам.

— Бедная г-жа Дюкормье! — заметил насмешливо Жювизи. — Выходите после этого в сорок лет замуж за красивых молодых людей! Дарите им экипажи, чтобы они катали в них хорошеньких женщин, красота и молодость которых еще больше выигрывают рядом с вами!

— До свидания, Жювизи, — сказал Монсеваль, беря хлыст и палку, — у меня остается ровно столько времени, чтобы успеть сесть на лошадь. Сегодня прием у Дюкормье. По своему общественному положению ты имеешь право считаться в числе приглашенных. Хочешь, я тебя представлю? Там ты увидишь этого бесенка, графиню Мимеска, и можешь записаться в ряды ее поклонников, если заговорит ретивое.

— Конечно, рискну, мой милый. До вечера. Ты мне расскажешь об охоте, и если понаблюдаешь, то также и о том, что выйдет из поездки Дюкормье в обществе его почтенной половины и хорошенькой графини.

— Расскажу обо всем, что увижу и даже чего не увижу. До вечера, мой милый.

Приятели расстались.

XLI

По окончании охоты Анатоль Дюкормье вдвоем с женой вернулся домой, в отель французского посланника при Баденском дворе, изящное и роскошное здание. Он помог жене выйти из коляски. Множество лакеев в парадных ливреях с гербами, украшенными графской короной, выстроились в два ряда по пути своего господина. Камердинеры во фраках, при входе в приемный зал, почтительно встали.

— Где Роберт? — спросил Дюкормье.

(Роберт был метрдотель господина посланника.)

— Роберт в столовой, ваше сиятельство, — отвечал один из слуг.

— Позовите его.

Роберт явился. Анатоль отдал приказание:

— Велите хорошенько Ричарду (Ричард заведовал кухней г-на посланника) присмотреть за обедом как можно старательней. Чтобы все было готово ровно к семи часам. Его королевское высочество прусский наследный принц всегда садится в этот час за стол.

Метрдотель поклонился.

— В особенности не забудьте поставить сахарницу возле графина с ледяной водой. Его высочество ничего не пьет, кроме сахарной воды.

— Я не забыл приказания вашего сиятельства, — отвечал метрдотель, — и сейчас сам поставил сахарницу.

Распорядившись, Анатоль вошел с женой в следующую комнату. Как только они остались одни, г-жа Дюкормье сказала мужу:

— Сейчас всего половина шестого. Будьте любезны, оденьтесь к обеду как можно скорей. Вы меня найдете в гостиной. Мне необходимо до приезда принца поговорить с вами долго и серьезно.

Г-жа Дюкормье произнесла эти слова таким повелительным и сухим тоном, что Анатоль на минуту был поражен: никогда еще до сих пор жена не говорила с ним так. Он хотел выразить ей свое удивление, но г-жа Дюкормье не дала ему ответить и быстро удалилась. Через час графиня Дюкормье вошла в гостиную в ожидании мужа. На ней был вечерний, очень элегантный и вместе с тем простой наряд, вполне подходивший к ее возрасту. Графиня, бледная, сорокалетняя брюнетка, с тонкой талией и изящными манерами, сохранила еще следы прежней красоты; ее черные, как смоль, волосы наполовину скрывали выпуклый лоб; в настоящую минуту лицо графини имело озабоченное и горькое выражение; учащенное постукивание маленькой ноги выдавало ее нетерпение и сдерживаемое раздражение.

Скоро Дюкормье вошел в гостиную. Он оделся к вечеру изысканно и со вкусом. На отвороте фрака, на золотой цепочке, продетой из одной петлички в другую, висели значки многих орденов и, кроме того, на шее красовался на голубой с белыми каймами ленте большой золотой крест, украшенный красной эмалью и короной.

Анатоль с непринужденным улыбающимся видом подошел к жене, взял поцеловать ее руку и сказал:

— Вот я и к вашим услугам, милая Жозефа.

Но г-жа Дюкормье быстро выдернула руку, указала ему на кресло и сухо отвечала:

— Присядьте и поговорим.

— Хорошо, поговорим, моя милая, — сказал Дюкормье, усаживаясь с притворным равнодушием, но стараясь заглянуть в самую глубину сердца своей супруги, которая, как мы уже заметили, никогда еще не говорила с ним таким повелительным и гневным тоном.

— Милостивый государь, — заговорила Жозефа после минутного молчания, — как вам известно, мы с вами заключили брак без любви.

— Слава Богу, да, моя милая, и это лишняя гарантия спокойной и счастливой жизни.

— Так я и думала… Но сегодня я испугалась, не ошиблась ли я.

— Не ошиблись ли вы? Как это так, моя милая?

— Милостивый государь, когда мы познакомились с вами в Неаполе, я собиралась выйти замуж за одного вашего соотечественника, герцога Вильмора.

— Брак из гордости! Вашей единственной целью было услыхать, как вас станут величать герцогиней.

— Правда; и я этого не скрыла от вас. Но так как вы очень проницательны, то через пять или шесть дней явились ко мне и, припомните хорошенько, сказали мне следующее: «Сударыня, вас снедает честолюбие. Для вас, вдовы богатейшего банкира, придворные почести, вход в аристократические салоны до сих пор еще представляют непреодолимую привлекательность запретного плода».

Дюкормье удивило напоминание о прошлом; не понимая, что за цель у жены, он сказал:

— Позвольте помочь вам, милая Жозефа, припомнить прошлое, раз это представляет для вас в данную минуту какой-то интерес. Действительно, я говорил вам это и также прибавил: «Вы желаете, сударыня, выйти замуж за герцога Вильмора, чтобы стать герцогиней и быть, наконец, принятой в обществе, в которое так горячо желаете попасть. Но разумно ли вы действуете, с точки зрения вашего тщеславия? Не думаю, и вот почему: вы должны согласиться, что герцог Вильмор глуп и вдобавок он разорился самым дурацким образом; следовательно, он может предложить вам только свое имя. Вы станете герцогиней. Но даст ли вам этот титул личное значение в обществе? Нет. Доставит ли он вам упоение гордости, о котором вы вздыхаете? Не думаю. Наоборот: этот брак принесет вам унижение и разочарование. Унижение — потому что полное ничтожество герцога помешает ему поставить жену в обществе таким образом, чтобы к ней относились с уважением, как это подобает женщине, носящей громкое имя; разочарование — потому что герцог Вильмор, вероятно, съест и ваше большое состояние так же по-дурацки, как он съел свое; и вместо того чтобы удовлетворить своему огромному честолюбию, вы разоритесь, будете смешны в своем тщеславии и встретите пренебрежение». Не говорил ли я вам это, милая Жозефа?

— Да, говорили. Но необходимо напомнить вам, что вы прибавили: «Не правда ли, сударыня, вы хотите занять положение, которое бы открыло вам доступ ко двору, в посольство, в высший свет, этот желанный рай для всех буржуазок? Желаете ли быть принятой там не из милости, а по праву, которое вам даст замужество? Одним словом, желаете ли узнать все радости гордости? Выходите замуж за меня: соединим мою опытность и ваше богатство, и сейчас же после свадьбы я, по праву старшего секретаря посольства, представлю вас ко двору неаполитанского короля. Раньше чем через полгода благодаря вашему богатству, моему уму и могущественному покровительству князя де Морсена, вы сделаетесь графиней; а раньше чем через год — женой французского посланника при каком-нибудь германском или итальянском дворе, через два-три года — женой посла; а потом, кто знает, быть может, женой министра иностранных дел или женой министра-президента совета». Вот ваши слова. Ваша дерзкая уверенность в себе должна была показаться мне безумной; но ничуть не бывало. Я часто по инстинкту угадываю характер человека и его будущее положение. Итак, я поверила вам и порвала с предполагавшимся браком. Через полтора месяца после нашей первой встречи мы поженились.

— Ну и что же, милая Жозефа? Ошиблись ли вы, поверив мне? Разве вы не графиня, не жена французского посланника в Бадене и не настолько уважаемы, что вот даже сегодня его королевское высочество принц будет обедать у нас? Послушайте, скажите откровенно, думаете ли вы, что ваш глупый герцог Вильмор мог дать вам подобное положение? И, кроме этого, не оказался ли я настолько бережливым, что, имея лучший дом в Бадене, мы далеко не тратим всех наших доходов? Поистине, моя дорогая, возврат к прошлому, цели которого я не понимаю, должен, по крайней мере, вас развеселить; вы видите, как я свято исполнил свои обещания; и такое странное, такое новое для меня обращение меня все более и более удивляет.

— Но не менее странно, не менее ново и то, что я была унижена, поднята на смех, тогда как везде до сих пор меня всегда уважали.

— Вы унижены, вы подняты на смех? Хоть убейте, не понимаю ни одного слова!

Г-жа Дюкормье горько улыбнулась и ответила ледяным тоном:

— Вы человек такой редкой ловкости, что ваши дипломатические успехи меня не удивляют. Всякий другой на вашем месте и в особенности подобно вам одаренный, то есть молодой, умный, любезный и с очаровательной наружностью, — всякий другой, говорю я, задумав жениться на мне из-за моего богатства, сделал бы непоправимую ошибку: старался бы меня соблазнить, притворившись страстно влюбленным, зная, что женщины моего возраста всегда поддаются на эту удочку. Вы были слишком тонки, чтобы сделать подобный промах. Вы очень проницательны и догадались, что признание в любви от вас, двадцатишестилетнего молодого человека, возбудило бы во мне жалость и что вы навсегда проиграли бы в моих глазах. Поэтому со смелостью и верным взглядом на дело, показавшими мне ваше истинное значение, вы сказали мне: «Сударыня, вы горды и богаты, я беден и честолюбив; поженимся и в широких размерах удовлетворим вы — вашу гордость, я — честолюбие».

— Ну и еще раз спрашиваю, разве ваша гордость, а мое честолюбие не достаточно удовлетворены? — воскликнул Дюкормье. — Не хотите ли вы упрекнуть меня за то, что я угадал в вас женщину с большим здравым смыслом и слишком умную для того, чтобы обмануться моими влюбленными вздохами? Скажите же на милость, с какой целью вы возвращаетесь к прошлому?

— Я напоминаю о нем, потому что оно представляет ужасный кошмар с настоящим. Последняя цитата, самая важная из всех, покажет вам это.

— Послушаем ее.

— Не сказали ли вы мне, когда мы строили планы о нашей совместной жизни: «Сударыня, я сейчас подойду к самому щекотливому вопросу с моей обычной откровенностью. Моя молодость должна внушать вам опасения. Вы должны думать: «Мой муж в его летах будет иметь любовниц, что вызовет неприятности, и я в этом браке, вместо удовлетворения гордости и тщеславия, найду одни оскорбления, стану смешна…»

— Действительно, милая Жозефа, я говорил это. Но разве я не прибавил, что, хотя я и молод, но так рано начал любить и так много любил, что совершенно пресытился в этих страстишках и в этом отношении я пятидесятилетний старик, что у меня только одна страсть — гордое честолюбие? Одним словом, не поклялся ли я, что вы никогда не будете в неприятном положении жены, которую муж компрометирует изменами? Ну-с, скажите откровенно, нарушил ли я данное слово? Позволил ли я себе малейшую вольность, малейшее легкомыслие? И божусь, моя дорогая, что в этом я не приношу вам ни малейшей жертвы.

Г-жа Дюкормье пристально взглянула на Анатоля и сказала ему:

— А графиня Мимеска?

— Графиня? — воскликнул Дюкормье с глубоко изумленным видом. — Вы ревнуете к графине?

— Я думала, что дала вам до сих пор достаточно доказательств в моем здравом смысле, чтобы не выслушивать в мои годы упреков в ревности к молодой очаровательной женщине.

— Позвольте, Жозефа, я…

— Я ревнива, сударь, только к одной вещи, сударь: к моему достоинству и самолюбию, если вам угодно. Мне нет дела, если вы имеете тайных любовниц; но я никогда не потерплю, чтобы вы заставляли меня играть смешную роль. И в особенности не позволю, чтобы вы скомпрометировали и, быть может, погубили наше положение прискорбным неприличием. Вы французский посланник при этом чопорном дворе и поэтому должны быть очень сдержанны и осторожны. Было бы очень неприлично и, повторяю, очень опасно для вашего дипломатического будущего публично рисоваться своими претензиями на благосклонности графини Мимеска, как вы это сделали сегодня. Да, милостивый государь, потому что когда мы любовались охотой в лесном павильоне, то ваша беспрерывная угодливость к графине произвела почти скандал. Одним словом, вы перешли меру, и дольше молчать я не могу.

Дюкормье пытался прервать жену, но напрасно. Он, улыбаясь, протянул ей руку и сказал:

— Дорогой друг, я был неправ, сознаюсь в этом.

— Сознание ничего не поправит.

— Позвольте, моя дорогая, я не виноват в том, что вы мне приписываете, но виноват в другом, чего вы не подозреваете.

— В таком случае объяснитесь.

— Не правда ли, дорогая Жозефа, мы не раз в разговорах о расположении к нам наследного принца мечтали, что было бы большим счастьем получить место посла при П-ском дворе?

— Действительно, это было бы прелестно. С вашей обычной ловкостью вы оплели принца; он оказывает вам живейшее внимание, и при таких-то благоприятных обстоятельствах вы рискуете глупостями повредить своей карьере? Послушайте, я долго считала вас человеком необыкновенного закала; теперь вижу, что ошиблась. Вы лучше всякого другого умеете хитрить, льстить, обольщать, но у вас не хватает непреклонности, которая одна только приводит к успеху честолюбивых замыслов.

Дюкормье улыбнулся с видом сомнения и сказал:

— Я уже сознался, что виноват перед вами, милая Жозефа, и моя вина заключается в том, что я скрыл от вас истинную и единственную цель моего ухаживания за графиней Мимеска.

— Я не особенно легковерна, милостивый государь.

— Верьте только правде. Знаете ли вы, кто был любовником графини Мимеска, когда она месяц тому назад уехала из Вены?

— Я мало интересуюсь любовниками графини.

— К счастью, я любопытнее вас. Итак, ее любовником был барон Гердер, тень князя Меттерниха, его интимный друг и даже часто его советник.

— Но какое мне до этого дело, милостивый государь?

— А такое, что графиня Мимеска, сама того не зная, может открыть нам двери французского посольства в Б.

— Вероятно, вы шутите, милостивый государь?

— С честолюбием я никогда не шучу, моя милая. Короче, дело в том, что для Б-го кабинета очень важно знать настоящее и тайное решение Австрии относительно Шлезвиг-Голштинского герцогства. Наследный принц не раз спрашивал меня об этом и высказывал сожаление, что П-кие дипломаты тщетно пытаются разгадать мысли князя Меттерниха на этот счет. Но, конечно, они известны его ближайшему советнику — барону Гердеру. Через несколько дней барон приедет в Баден повидаться с графиней Мимеска. Он от нее без ума, боготворит ее и рассказывает ей все, даже самые секретные государственные дела. Понимаете ли вы теперь?

— Допустив, что это не сказка, выдуманная для того, чтобы объяснить ваше ухаживанье за графиней, я все-таки нахожу, что нет ничего бессмысленнее, как так очевидно компрометировать графиню, ввиду скорого приезда барона Гердера в Баден. Подумайте, может ли быть что безрассуднее, как возбуждать ревность и гнев людей, когда надо воспользоваться всем, чтобы узнать от них какой-нибудь важный секрет? Потому что, если вы только говорите правду, именно такую роль и должна сыграть для вас графиня Мимеска относительно барона Гердера.

— Совершенно верно, моя милая. Только у всякого барона своя фантазия. Графиня знает своего Гердера, как свои пять пальцев, и отсюда выходит вот что. Когда я узнал о связи графини с Гердером, то стал искать знакомства с ней, предвидя, какое значение она может иметь для моих планов; в то же время я просил вас принять графиню как можно любезнее.

— Я имела наивность сделать это.

— В данном случае ваша наивность оказалась верхом хитрости. Судите сами: две недели тому назад в вашей гостиной я старался вызвать графиню Мимеска на известные откровенности о бароне Гердере. И вот что она мне ответила: «Милый граф, вам хочется узнать от меня что-нибудь об интересующем вас дипломатическом деле. Если смогу, то дам вам необходимые сведения. Но услуга за услугу: ухаживайте за мной и компрометируйте меня как можно больше до приезда барона Гердера».

— И вы считаете меня настолько глупой, думая, что я поверю подобной басне? — воскликнула г-жа Дюкормье.

— Я считаю вас, моя дорогая, женщиной очень тонкого ума, и чтобы доказать вам это, расскажу дальше. Графиня, несмотря на ветреный вид и легкомысленное поведение, очень умна, проницательна и с большим здравым смыслом. Я передам вам ее рассуждение, и вы признаете его справедливым и даже глубоким; только, вы уж извините, мне придется повторять вещи, очень стеснительные для моей скромности.

— Посмотрим, — сказала г-жа Дюкормье, невольно поддаваясь искреннему тону Анатоля, — послушаем глубокое рассуждение г-жи Мимеска.

— Вот что сказала мне эта маленькая, странная женщина: «Барон Гердер любит меня страстно, и его страсть усиливается с каждым днем. И знаете ли почему, любезный граф? Потому что я всегда находила средства заставить его думать, что приношу самые лестные для его тщеславия жертвы. Барон — один из тех пресыщенных людей, которые любят женщину только в соответствии с впечатлением, какое она производит на других. Их самолюбие тем больше возбуждается и торжествует, чем больше за их любовницей ухаживают, восхищаются ею, ищут и желают ее другие опасные, то есть красивые соперники, которые, понятно, должны быть отвергнуты и принесены в жертву. И теперь, чтобы принести этому милому барону жертву, ввиду скорого приезда, я никого здесь не нахожу любезнее и лучше поставленного, чем вы. Поэтому, милый граф, компрометируйте меня, бешено ухаживайте за мной. Гердеру сообщат об этом (у него повсюду друзья). Он поспешит приехать, увидит, что я вас оставляю для него, и его страсть дойдет до безумия, потому что, говоря между нами, никогда еще в своей жизни он не пользовался подобным успехом; такие «жертвы», как вы, дорогой граф, редки. Моя власть над бароном удвоится, и тогда мне будет легко узнать от него нужный вам секрет; он и раньше добровольно поверял мне самые важные политические дела. Ну, что же, любезный граф, согласны вы на такую сделку?»

— Я согласился, — продолжал Дюкормье, улыбаясь. — Г-жа Мимеска, к тому же, по-своему очень честна; я тщательно проверил ее воспоминания о многих разговорах с бароном, и у меня имеется уже несколько драгоценных данных. И теперь, если графиня сдержит слово, в чем я не сомнева-юсь, и ловко узнает от барона нужный мне секрет, то я сейчас же сообщу его принцу. Подумайте, дорогая, на что нам тогда рассчитывать от него, помня его слова: «Надо надеяться, граф, что мы снова увидимся когда-нибудь в Б.» Ну-с, милая Жозефа, ошибся ли я, говоря, что графиня, быть может, сделает вас женой посла? Надо ли упоминать о всесильном влиянии моего высокого покровителя, князя де Морсена? Надеюсь, он также поможет в этом деле. Поддержка князя ни разу мне не изменяла; и вы часто говорите, что у меня, вероятно, есть талисман, с помощью которого я могу всего добиться от князя. Еще одно слово, — прибавил Дюкормье, видя, что мало-помалу убеждает жену, — откровенно говоря, неужели вы думаете, если бы я хотел иметь графиню Мимеска любовницей, то был бы так легкомыслен, что стал бы открыто ухаживать за нею? И она, такая тонкая бестия, неужели, вы думаете, не сговорилась бы со мной, чтобы обставить нашу связь тайной? Это легкая вещь для таких опытных людей, как мы с графиней, тем более что у нее тысяча причин очень дорожить бароном Гердером.

Только что г-жа Дюкормье протянула руку мужу в знак доверия и прощения и хотела ответить ему, как лакей открыл настежь двери гостиной и доложил:

— Герцог и графиня де Спинола.

По взгляду и полуулыбке; с какими г-жа Дюкормье глядела на мужа, когда он шел навстречу гостям, легко было видеть, что Анатоль совершенно разуверил и убедил свою жену. Действительно, он говорил правду, по крайней мере, относительно политического соглашения с красивой графиней. Что же касается любовного вопроса, то графиня Мимеска была так опытна, как говорил Дюкормье, и сам он был образцом такой хитрости, лживости и развращенности, что и несравненно более доверчивые люди, чем г-жа Дюкормье, усомнились бы в чистоте отношений подобной парочки.

Лакей последовательно доложил:

— Его светлость маркиз Паллавичини.

— Князь и княгиня Ловештейн.

— Его превосходительство адмирал сэр Чарльз Гумпрэй.

— Маркиз и маркиза де Монлавилль.

— Его светлость герцог Вилла-Родриго.

— Барон и баронесса Люснэй.

— Его светлость фельдмаршал князь Ротенберг.

— Лорд и леди Бумберг.

И наконец:

— Его королевское высочество принц.

XLII

Под утонченной вежливостью, с какой Анатоль Дюкормье встречал своих высоких гостей, внимательный наблюдатель угадал бы упоение гордости. Несмотря на свою смелость и пренебрежение к понятиям о том, что дурно и что хорошо; несмотря на слепую веру в непреложность аксиомы, заимствованной Дюкормье у своих первых наставников в политике и гласившей, что успех оправдывает все и что честен тот, кто ловок, и наоборот; наконец, несмотря на энергичный, закаленный характер, этот человек иногда сам поражался, до чего невероятно ему везет. В такие минуты ему хотелось, так сказать, протереть себе глаза, хотелось убедиться, что он игрушка сновидения.

И в этот вечер ему приходило в голову:

«Неужели это я, я — Дюкормье, сын мелкого буржуа, когда-то бывший в положении почти лакея, когда-то презираемый, снедаемый желчью и завистью, нынче принимаю у себя на обед цвет европейской аристократии и принца королевской крови? Все мне улыбаются, все мне служит, все меня возвышает. Я пользуюсь всеми земными благами: богатством, почестями, здоровьем, молодостью, и это в начале карьеры! А где бы и чем бы я был теперь, что я делал бы теперь, если бы поддался на удочку добродетельных россказней этого Бонакэ, вместо того чтобы изведать бесстрашный полет в ослепительные края, где я парю теперь и надеюсь подняться еще выше!»

Дюкормье был из тех податливых, тонких и тактичных людей, которые с удивительной легкостью перенимают привычки, манеры и язык того общества, среди которого они находятся. Побывав в превосходной светской школе обходительности у французского посла в Лондоне и в Париже у князя де Морсена, Дюкормье не только приобрел и усовершенствовал прекрасные манеры, делавшие из него человека лучшего общества, но, как глубокий наблюдатель, он заметил и изучил в знатных домах тысячи тонких оттенков, из которых слагается трудное искусство принимать гостей: искусство быть всем приятным, соразмеряя, однако, учтивость, услужливость или уважение с достоинством и общественным положением каждого из гостей.

Для Дюкормье наблюдать — значит усваивать, по мере надобности, плоды своих наблюдений. Так и в этот вечер он с самой утонченной любезностью угощал своих гостей. Его жена помогала ему как нельзя лучше. Ей хотелось разыгрывать из себя знатную даму; она обладала почти таким же тактом, как ее муж, и превосходно исполняла взятую роль.

Чтобы очаровать принца, Анатоль блистал остроумием, искусно льстил, но делал это без малейшего ущерба для менее знатных гостей. Поэтому в конце обеда принц, сидевший по правую руку г-жи Дюкормье, сказал ей вполголоса, улыбаясь:

— Знаете ли, графиня, г-н посланник не только представляет собой Францию, он делает больше: он заставляет любить ее.

— Легко заставить любить себя, если обращаешься к таким милостивым, великодушным сердцам, как ваше высочество.

— Великодушным? Нет, графиня, в настоящую минуту меня, напротив, обуревает очень дурное чувство.

— Какое же, принц?

— Увы, сударыня, я завидую.

— Вы, ваше высочество, завидуете? Осмелюсь сказать, что его королевскому высочеству не позволяется завидовать.

— А между тем это правда, сударыня. К счастью, я не так уж виноват, потому что я завидую не вполне для себя, но для моего правительства.

— Но кому же вы, принц, завидуете?

— Моему кузену, герцогу Баденскому, при дворе которого аккредитован ваш муж. Граф, — обратился принц к Дюкормье, — я сейчас имел честь сказать графине, в каком я затруднении. Я кое в чем завидую герцогу Баденскому; но он — мой друг, и мне было бы тяжело, если бы он потерял то, в чем я ему завидую.

— Ваше высочество, — отвечал Дюкормье, — кто сильно завидует, тот близок к обладанию предметом зависти. Для искренно увлекающихся людей хотеть — значит мочь.

— Я уверена, — заметила сидевшая по левую руку Анатоля молодая и красивая герцогиня Спинола, — я уверена, что его высочество протестует против такой ужасной теории. Если бы она была верна, то что стало бы с добродетелью?

— Но добродетель, герцогиня, — отвечал Дюкормье, — осталась бы тем, что она есть, — прекрасной и внушающей почтение. Его высочество простит мне, что я не дождался его ответа, и позволит мне дополнить мою мысль: я думаю, если в любви часто терпят неудачу, то это потому, что недостаточно искренне любят, герцогиня.

— Не смею вам сказать, герцогиня, — заметил принц, — разделяю ли я или нет эту ужасную теорию. Но вы, граф, ошиблись насчет моей мысли. То, в чем я завидую моему кузену, герцогу Баденскому, не имеет ровно никакого отношения к ухаживанию. Ведь счастье и удачи бывают разного рода, не так ли?

— Да, ваше высочество. Вот, например, присутствие вашего королевского высочества на обеде — большое счастье для всех нас; г-жа Дюкормье и я, мы очень счастливы, что имеем честь принимать всех собравшихся здесь гостей. Но не позволено ли мне будет спросить, чему же может завидовать его высочество?

— Очень просто, граф. Моему кузену посчастливилось иметь при себе аккредитованным представителем могущественной державы чрезвычайно почтенного посланника, к которому я питаю большое уважение и симпатию… которого я желал бы видеть послом при моем правительстве. И признаться, граф, я испытываю большое затруднение, когда вспомню, как будет жалеть мой кузен, если лишится, благодаря мне, этого посланника, потому что мне очень хочется похитить у него этого достойного человека, как я уже имел честь сказать графине.

— Мне кажется, что посланнику, о котором вашему королевскому высочеству угодно говорить, ничего больше не остается, как чувствовать избыток преданности или признательности, так как он осыпан милостями его высочества великого герцога Баденского и удостоен вашего внимания, ваше высочество. Если не ошибаюсь, то дело идет о будущем, на которое он едва осмеливается надеяться, или о настоящем, превосходящем все его желания?

— Действительно, граф, я согласен с вами; лицо, о котором мы говорили, сумеет всем удовлетворить, всем быть приятным. Но, сударыни, прошу меня извинить, что говорю загадками, хотя, я думаю, мою загадку довольно легко разгадать.

— Да, ваше высочество, — сказала герцогиня де Спинола, с очаровательной улыбкой взглянув на Дюкормье, — и если не ошибаюсь, то загадочные слова, вероятно, — «заслуги и скромность».

— Вернее невозможно отгадать, герцогиня, — отвечал принц, смотря на Дюкормье.

— Да, скромность. Какая это редкость в наше время, когда каждый, самый последний студент в наших германских университетах считает себя преобразователем государства! — заметил фельдмаршал князь фон Ротенберг.

— Как и в нашей бедной Италии, где самый ничтожный болтун-адвокат желает из себя разыгрывать политического деятеля, — сказал маркиз Паллавичини.

— Ах, любезный маркиз, — заметил герцог Родриго, — испанские адвокаты не меньшая чума, чем итальянские.

— Извините, господа, — вмешался маркиз де Монлавилль, — если смотреть с этой точки зрения, то французские радикалы никому не уступят.

— Действительно, — сказал Дюкормье, — никогда еще не было более несносных, более бессовестных болтунов, чем наши радикалы. Они своими гнусными речами разжигают самые дурные страсти. Эти завистливые и бессильные, дурно воспитанные буяны воображают себя вправе поносить все, что почиталось веками, и на том лишь основании, что сами они спят в мансардах, обедают за пятнадцать су, носят нечищенные сапоги, и потому что у них грязные руки. (Сударыни, прошу извинения, это естественная история этого отродья.) Они осмеливаются нападать на королевский сан, на религию, семью, собственность, на аристократию. Они осмеливаются бранить все это. Бранить аристократию, избранные классы, которые представляют нацию в ее самой блестящей сущности! Аристократию — эту историю славы великих народов в живых иллюстрациях! Бранить религию — эту спасительную узду, которая одинаково спасительна, чтобы усмирять чернь и проводить ее в подчинении и покорности через неизбежные бедствия от колыбели до могилы! Бранить королевский сан — это великолепное довершение каждого стойкого правительства, этот замочный камень свода каждого цивилизованного народа! Да, господа, вы правы: в Германии, в Италии, в Испании и во Франции, — везде шайки ничтожных, завистливых и злобных людей волнуются среди подонков общества и стараются взбунтовать глупую и дикую чернь против королей, против аристократии и духовенства! Но эти бегающие за популярностью господа серьезным людям всех стран внушают только отвращение и жалость. Но когда эти болтуны стано-вятся чересчур дерзкими, то их, как следует, сажают под замок, и там на досуге они раздумывают о неудобствах прекрасной роли революционера, которую могут играть только глупцы или плуты.

— Вы, граф, говорите сильным, здравым языком ваших знаменитых государственных людей, которым вы так справедливо сочувствуете, — сказал принц. — Но если бы они, если бы ваше правительство затормозило колесницу Франции на роковой дороге революций! Дело идет о спасении Европы, королей и блестящих аристократов. Вы благородно цените аристократию и достойны принадлежать к ней.

— По крайней мере, я принадлежу к ней по своему восхищению перед ее редкими доблестями, по уважению к ее священным правам и по преданности к ее славному делу. Но да позволено мне будет сказать вашему королевскому высочеству, что я не разделяю ее страхов насчет кучки завистливых и голодных негодяев. Слава Богу, эти болтуны не созданы для того, чтобы напугать Европу. Эти людишки — большие крикуны, но еще большие трусы; хорошими плетьми их мигом можно заставить вскарабкаться на свои мансарды и спрятаться по берлогам. Нет, нет, я держу пари, что европейские агитаторы, революционеры не осмелятся вылезть из своих щелей, если только каждое государство будет иметь для городской черни деятельную, неутомимую полицию, подкрепленную хорошими батальонами и эскадронами; а для деревенской — умных, вполне преданных аристократии священников. Если же они и тогда посмеют выступить на сцену, то их вздернут, как в Галиции, повыше и покороче. Жаль, что там виселицы были недостаточно высоки. Следовало бы сделать так, чтобы из всех революционных конур Европы можно было видеть эти грязные маяки порядка, потому что, за неимением веры, агитаторы питают инстинктивный ужас к виселице.

Фельдмаршал князь фон Ротенберг громко расхохотался при этих словах Дюкормье и сказал:

— То, что говорит граф, вполне справедливо. Трудно вообразить, как во время последнего восстания в Галиции эти негодяи корчились при одном взгляде на виселицу! По их мнению, их следовало расстреливать, а не вешать. Но наши храбрые хорваты приберегают свинец для более достойных субъектов.

— Я вполне разделяю прекрасные, высокие мысли и политические взгляды графа Дюкормье, — заметил князь фон Ловештейн, — и поэтому повторю знаменитые слова негодяя Дантона, только в другом смысле: «Побольше строгости, строгости и строгости!»

— Если б то было по-вашему, любезный князь, потому что мы переживаем очень трудное время! — сказал герцог Родриго.

— Развращенность делает страшные успехи, — прибавил маркиз Паллавичини.

— Число преступлений невероятно увеличивается, и, по-моему, уголовные суды стали настоящими термометрами политических нравов, — сказал лорд Бумберг.

— Ваши слова, милорд, глубоко верны, — заметил Дюкормье. — Да, суды могут служить мерилом общества.

— Кстати, об уголовном суде. Слышали ли вы, ваше высочество, об ужасном деле, которым теперь занят весь Париж? — спросила княгиня фон Ловештейн.

— Нет, не слыхал, княгиня. Вероятно, одно из тех страшных преступлений, о которых сейчас упоминал лорд Бумберг?

— Да, ваше высочество. Барон Шпор приехал из Парижа. Я нынче утром видалась с ним, и он рассказывал, что знаменитые процессы Ларонсьер и Лафарж не возбуждали такого мучительного интереса в обществе; они ничто в сравнении с этим делом. Третьего дня должны были начаться прения. Барону пришла отличная мысль выписать сюда для меня юридическую газету из Парижа; она называется «Судебное обозрение». В ней печатается изо дня в день отчет об этом деле.

— Мы с маркизой Монлавилль недавно из Парижа, но ничего не слыхали, — сказала баронесса де Люснэй.

— А известно, в чем дело? — спросил Дюкормье.

— Барон вскользь сообщил мне. Знаю только, что жертва принадлежит к знатнейшей французской фамилии; она — молодая женщина редкой красоты.

— Жертва? Следовательно, это — убийство? — спросил принц.

— Да, ваше высочество, страшное отравление.

— Ах, какой ужас, — вскричала графиня Дюкормье. — И что же, она умерла, княгиня?

— По словам барона, она безнадежна.

— А известен ли виновник отвратительного преступления?

— Опять-таки, по сведениям г-на Шпора, обвиняют двух женщин, чудовищных злодеек.

— Женщины совершили подобное преступление! Ах, это вдвойне ужасно, — воскликнул принц. — Подобные дела возбуждают одновременно и ужас, и любопытство. Вы говорите, что разбирательство дела началось позавчера? Должно быть, с каким интересом следят за ним!

— Если ваше королевское высочество позволит мне, то я буду очень счастлива предложить вам газету. Я получу ее завтра утром; в этом номере первое заседание по делу.

— Тысячу благодарностей за вашу обязательность, княгиня; я не хочу злоупотреблять ею. Так как мы все здесь пьем воды и каждое утро собираемся в павильоне источника, то были бы вам очень признательны, если бы вы потрудились принести газету. Кто-нибудь прочитал бы вслух, и мы все, так сказать, присутствовали бы на первом заседании. Первое заседание всегда интересно; тут, кажется, всегда читается обвинительный акт, где излагаются все факты.

Предложение принца было с радостью принято всеми гостями Дюкормье. После обеда они сговорились собраться на следующее утро в одном из салонов павильона, где пьющие воды обыкновенно собираются по утрам.

XLIII

На другой день утром многочисленное и блестящее общество, среди которого принц обедал у Анатоля Дюкормье, собралось в павильоне источника, как условились накануне. Княгиня де Ловештейн передала ожидавшийся с нетерпением судебный отчет адъютанту принца, которому принц поручил прочесть его.

Анатоль с женой приехали последними. Прусский принц принял их, как всегда, с особенной любезностью. Дамы уселись в кружок, мужчины поместились за ними. Среди глубокой тишины и живейшего внимания адъютант принца полковник Бутлер сел за маленький стол, на котором был приготовлен стакан с сахарной водой, и начал чтение:

«Судебное обозрение.

Сенский ассизный суд.

Председательствует г-н Массон.

Заседание 3-го сентября 1840 года.

В продолжение целого месяца Париж и вся Франция с нетерпением ждали разбирательства дела, возбудившего в такой высокой степени внимание общества, как это редко выпадает на долю немногих судебных драм.

Нет надобности приводить все подробности; и без них начинающийся сегодня судебный процесс займет первое место среди самых интересных страниц, которыми Дворец Правосудия может снабдить «Судебное обозрение». Два месяца шло следствие этого дела, невероятного по происшествиям, почти загадочного по целям, по очень прискорбного для одной из высших и знатных французских фамилий. Следствие велось в секрете, но несколько дней тому назад отрывки из обвинительного акта были нескромно пущены в общество. Негодование всех классов общества против чудовищности преступления разразилось, подобно электрическому удару, из конца в конец по всей Франции. Влияние обвинительного акта, хотя и не вполне известного, было таково, что у самых снисходительных людей еще до суда составился обвинительный приговор. Утверждали даже, что адвокаты, которые сами всегда идут навстречу обвиняемому, на этот раз откажутся от защиты, потому что предвидят ее бессилие. Эти опасения исполнились. Чудовищность преступления и положение, какое главная обвиняемая создала себе своими признаниями, перемешанными с необъяснимыми умолчаниями, сделали то, что ни один адвокат не захотел взяться за ее печальное дело. Г-н председатель должен был назначить ей защитника от суда».

Наследный принц, прерывая чтение:

— Действительно, должно быть, преступность обвиняемой для всех очевидна, если она не находит защитника. Что вы об этом думаете, граф?

Дюкормье:

— Мне кажется, ваше высочество, что это чрезвычайно редкий случай в нашем судопроизводстве. Даже пословица говорит, что нет такого дурного дела, которое не нашло бы себе адвоката.

Герцогиня Спинола:

— Признаюсь, ваше высочество, начало этого номера возбуждает в высшей степени интерес.

Наследный принц:

— Итак, сударыня, прошу извинения, что прервал чтение. Полковник Бутлер, продолжайте, пожалуйста.

Адъютант начал читать:

«Любопытство, волнение публики увеличились, когда узнали, что жертва страшного преступления хотя и борется, как говорят, с близкой смертью, но, по желанию суда, явится на одно из первых заседаний вместе с членами своей знатной семьи, которая представляет гражданскую сторону. Прения начались сегодня утром. Никто но помнит такого стечения народа в суде. С шести часов утра более ста человек, в том числе шестьдесят адвокатов, не получивших пропускных би-летов, теснились в галерее, ведущей в зал суда. К девяти часам эта толпа достигла зала Pas-Perdus; целого отряда полицейских едва хватало, чтобы сдерживать ее.

В половине десятого наружные двери зала открылись для лиц, вызванных в суд и с билетами от председателя (говорят, он получил более четырех тысяч просьб). Дипломатический корпус, палата пэров, палата депутатов, дворянство, духовенство, представители финансов — все домогались этой милости; много было просящих, но мало услышанных; уверяют, что сам первый министр получил отказ. Все места заняты, но в кулуарах теснятся, давят друг друга, и все лестницы, ведущие к входным дверям, полны публикой.

Множество скамеек приготовлено для адвокатов; огороженное пространство рядом с судейскими местами предназначено для потерпевшей, ее мужа и всей семьи. За судейскими местами — места для должностных лиц. Среди них можно видеть гг. Роше, Жильбера де Вуазена, Батара, Жакпно-Гдара, Лефевра, Пекура, Шампанэ, Нодэна, Букли и др. Здесь также присутствуют: полномочный посланник Швеции, французский пэр де С., граф д'А., управляющий банком. Этот последний попал на почетное место после больших усилий: целых десять минут он стоял среди свидетелей, окруженный двумя сержантами и тремя муниципальными гвардейцами; он перечисляет все свои теперешние титулы, напоминает о своей прошлой власти; старший муниципальный гвардеец остается неумолим и отказывается впустить бывшего министра внутренних дел. Однако судебный пристав вывел графа д'А. из затруднения, и он, смеясь, рассказывает свое злоключение г-ну де С.

Множество дам украшает скамьи, назначенные для них. Нам указывают герцогиню де Валэнкур, графиню де Бреванн, княгиню Соликову, баронессу де Роберсак, виконтессу де Морейль и других дам, принадлежащих к самому высшему обществу.

В десять часов устанавливают скамью, назначенную для семьи потерпевшей. Герцог де Бопертюи, муж жертвы, входит первым».

В эту минуту чтение было прервано криком изумления и испуга, от которого не смог удержаться Анатоль Дюкормье. Он побледнел и должен был опереться на кресло герцогини Спинола, стоявшее перед ним. Некоторые из дам встали. Все взгляды обратились к Дюкормье; жена подбежала к нему.

Наследный принц:

— Боже мой, граф, вы бледнеете, вы едва стоите!

Графиня Дюкормье своему мужу:

— Что с вами, мой друг?

Дюкормье, прерывающимся голосом:

— Извините, ваше высочество, за это непреодолимое волнение. Вы его поймете и извините, когда узнаете, что герцогиня де Бопертюи — дочь князя де Морсена, моего покровителя, превосходного человека, которому я обязан своей неожиданной карьерой.

Принц с волнением:

— А, теперь я жалею о своем любопытстве.

Княгиня де Ловештейн:

— Я также, ваше высочество, очень жалею, что возбудила это любопытство.

Г-жа Дюкормье мужу:

— Уйдемте, мой друг. Его высочество охотно извинит вас, если вы не будете на чтении; оно по многим причинам так тяжело для вас.

Принц:

— Умоляю вас, сударыня, уведите дорогого графа. Он должен ужасно страдать: я знаю его сердце.

Дюкормье, с усилием:

— Ваше высочество, теперь я уже в силах слушать дальше.

Принц:

— Хорошо ли вы это обдумали, любезный граф? Безрассудно подвергать себя мучительным волнениям.

Дюкормье:

— Увы! Я жду их, ваше высочество. Но теперь, когда я знаю, что дело идет о дочери моего благодетеля, мне больше, чем всем присутствующим, желательно поскорее узнать подробности ужасного, неожиданного для меня события.

Принц, дружески пожимая руку Дюкормье:

— Я понимаю ваше желание. Оно благородно. Но, мой бедный граф, вам придется выдержать ужасное испытание. Полковник Бутлер, прошу вас, продолжайте.

(Анатоль, удрученный, падает в кресло, закрывает лицо руками, и чтение возобновляется среди живейшего волнения, вызванного этим происшествием.)

«Возле герцога де Бопертюи заняли места: его теща, княгиня де Морсен, маркиза де Бодрикур, герцог и герцогиня де Морэнваль, маркиз Вапрэ, маршал князь де Лугано — все родственники герцога и герцогини де Бопертюи.

Небольшой инцидент производит некоторое волнение, впрочем, скоро успокоившееся. Какой-то моложавый на вид, хотя и пожилой господин вводит под руку мать потерпевшей, княгиню де Морсен, и хочет также пройти на места, отведенные для родственников, как вдруг судебный пристав спрашивает его фамилию. Все слышат, как этот господин отвечает:

— Меня зовут кавалер де Сен-Мерри.

— Извините, милостивый государь, — говорит пристав, посмотрев в свой список, — но я не вижу вашей фамилии среди родных герцогини.

— Если я не родственник, — отвечает высокомерно и нетерпеливо г-н де Сен-Мерри, стараясь насильно пройти, — то я интимный друг семьи де Бопертюи.

— Этот господин провожает меня, — громко говорит тогда княгиня де Морсен судебному приставу. — Идите, идите, кавалер, — обращается она к Сен-Мерри.

Княгиня, очевидно, не знает судейских правил: она берет под руку кавалера и сажает его возле себя. Судебный пристав не осмеливается противиться этому нарушению порядка, отчасти из снисхождения к желанию знатной дамы, отчасти из уважения к ее горю. И легкий шум, произведенный этим инцидентом, скоро успокаивается.

В центре места, отведенного для родственников пострадавшей, стоит большое кресло, назначенное для нее самой, если ее безнадежное положение позволит ей явиться в суд.

Адвокаты гражданской стороны, князья адвокатуры — мэтр Руссо и мэтр Корнюэль присутствуют со своими молодыми помощниками, гг. Дюбрэйлом и Жюстеном. Защитники главной обвиняемой и ее соучастницы, г-н Дюмон (назначенный от суда) и г-н Лувиль, сидят на скамье защиты.

В десять часов входит суд. Сейчас же входят и присяжные и садятся на свои обычные места.

Председатель:

— Прошу соблюдать полную тишину. Введите подсудимых.

Волнение любопытства охватывает весь зал. Обе подсудимые в сопровождении муниципальных гвардейцев, с большим трудом могут пройти к своей скамье. Со всех сторон крики: «Сядьте на места!» Многие дамы, занимающие задние скамейки, встают на сиденьях, чтобы разглядеть подсудимых, но обманываются в ожидании; лица обеих подсудимых закрыты вуалями, они низко опустили головы и нижнюю часть лица закрывают платками.

На главной обвиняемой довольно свежий чепчик из белого крепа, темное шелковое платье и голубая шаль. На второй подсудимой сильно поношенное траурное платье.

Товарищ прокурора, г-п Мервиль:

— Ввиду того, что заседания, вероятно, будут очень продолжительными, я прошу суд назначить двух запасных присяжных и помощника судьи.

Председатель адвокатам:

— Защита ничего не имеет против?

Г-н Дюмон:

— Нет, г-н председатель.

Председатель:

— Суд исполнит требование прокурорского надзора. Первая подсудимая, встаньте. Ваше имя и фамилия?

Подсудимая отрывисто:

— Жозефина-Мария Клермон, по мужу Фово.

Председатель:

— Ваши лета?

Подсудимая:

— Двадцать пять и два месяца.

Председатель:

— Место вашего рождения?

Подсудимая:

— Париж.

Председатель:

— Ваше занятие?

Подсудимая:

— У меня была перчаточная и парфюмерная торговля.

Председатель:

— Где вы жили во время вашего ареста?

Подсудимая:

— В отеле де Морсен.

Председатель:

— Садитесь.

Подсудимая Мария Фово, лица которой мы еще до сих пор пе рассмотрели хорошо, отвечала на все вопросы отрывистым тоном. Несколько раз она презрительно улыбалась, что, кажется, произвело неприятное впечатление на публику и в особенпости на родственников потерпевшей. Княгиня де Морсен во время допроса обвиняемой не отнимала платка от глаз, тогда как герцог де Бопертюи с ужасом отвернулся, и один из родственников утешал его.

Председатель:

— Вторая подсудимая, встаньте.

Эта подсудимая кажется такой слабой и дрожащей, что принуждена опереться на руку полицейского, чтобы встать с места. Она подносит к глазам платок, и слышны ее сдержанные рыдания.

Председатель:

— Ваше имя и фамилия?

Подсудимая отвечает едва слышно, и судьи не слышат. Председатель:

— Постарайтесь говорить более внятно. Ваше имя и фамилия?

Подсудимая с усилием:

— Евлалия-Клеманс Дюваль.

Председатель:

— Ваши лета?

Подсудимая:

— Двадцать один год.

Председатель:

— Место вашего рождения?

Подсудимая, волнуясь все больше и больше:

— Город Мец. Председатель:

— Ваше занятие?

Обвиняемая волнуется и не может больше вынести этого допроса. Она в изнеможении падает на скамью; защитник поддерживает ее и дает понюхать соль, которой он предупредительно запасся. Заседание прекращается на несколько минут. Во время этого инцидента обвиняемые не могут соблюдать предосторожностей, которыми до сих пор отчасти скрывали свои черты от любопытства публики, и теперь их можно прекрасно рассмотреть. Мария Фово замечательно хороша собой, хотя у нее бледное, утомленное лицо. Прическа из великолепных черных волос хорошо обрисовывает ее лоб и оттеняет ослепительную белизну лица. В то время как она спе-шила помочь своей соучастнице, шаль упала у нее с плеч, и можно было заметить ее стройную, изящную фигуру. Жаль только, что прелестное лицо Марии Фово, так сказать, испорчено выражением больших черных глаз, которые минутами кажутся безумными; еще больше его портит какое-то нервное подергивание губ, что придает ее лицу злое и насмешливое выражение.

Девица Клеманс Дюваль, несмотря на чрезвычайную худобу, сохранила следы редкой красоты, так что, глядя на ее большие голубые глаза, на длинные белокурые локоны и почти ангельское выражение нежного, страдальческого лица, трудно поверить неопровержимым фактам и тяжким подозрениям, которые, однако, не позволяют сомневаться, что прекрасная Клеманс Дюваль была соучастницей в отвратительном, чудовищном злодеянии Марии Фово. Через несколько минут девица Клеманс Дюваль в состоянии отвечать на вопросы. Водворилась тишина и допрос возобновляется.

Председатель:

— Я спрашивал вас, чем вы занимались, когда были арестованы?

Подсудимая:

— Я старалась жить своим трудом.

Председатель:

— Где вы жили в то время, когда вас арестовали?

Подсудимая:

— На улице Bienfaisance, № 3. Я занимала там меблированную комнату.

Председатель:

— Садитесь.

Девица Дюваль опять падает на скамью и прячет в платок свое лицо.

Председатель:

— Мне нет надобности напоминать защитникам подсудимых, что они ничего не должны говорить против совести или противозаконного и обязаны выражаться скромно и уверенно. (Оба защитника почтительно кланяются.)

Председатель встает, снимает судейскую шапку, судьи делают то же; присяжные также обнажают головы, и председатель читает им следующую формулу:

«Господа, вы клянетесь и обещаете перед Богом и перед людьми проверить с самым тщательным вниманием улики, предъявленные против г-жи Марии Фово и девицы Клеманс Дюваль. Вы клянетесь не нарушать ни интересов подсудимых, ни интересов общества, обвиняющего их; не входить ни с кем в сношения до вашего решения; не поддаваться ни страху, ни ненависти, ни злобе, ни расположению. Вы вынесете приговор на основании улик и объяснений защиты, согласно вашей совести и внутреннему убеждению, с беспристрастием и твердостью, подобающими честным и свободным людям».

После речи председателя, произнесенной важным и торжественным тоном, приступают к перекличке присяжных. Они поочередно встают, поднимают руку и присягают, произнося: «Клянусь».

Председатель обвиняемым:

— Внимательно слушайте обвинительный акт, который секретарь прочтет суду.

(Продолжительное движение во всем зале.)

Председатель:

— Приглашаю публику соблюдать полную тишину. Сверх того, предупреждаю, что всякие выражения одобрения или неодобрения строго запрещаются. Я буду вынужден удалить лиц, которые нарушат тишину.

Секретарь читает определение прокурорского надзора о предании обвиняемых суду:

Прокурор Королевского Парижского Суда объявляет, что определением от 8 июля сего года вышеназначенный Суд постановил арестовать и представить в Сенский ассизный суд:

1) Жозефину-Марию Клермон, по мужу Фово, двадцати пяти лет и двух месяцев, родившуюся в Париже, по профессии содержательницу перчаточной и парфюмерной торговли;

2) Евлалию-Клеманс Дюваль, девицу двадцати одного года, родившуюся в Меце, не занимающуюся никакой профессией и живущую на улице Bienfaisance, № 3.

Прокурор объявляет, что следствием обнаружены следующие факты, содержащиеся в обвинительном акте».

XLIV

Полковник Бутлер продолжал читать:

«Председатель приглашает публику соблюдать полную тишину во время чтения обвинительного акта. Секретарь читает: «В конце апреля этого года герцогине де Бопертюи пона-добилась горничная, потому что служившая у нее девица Дезире Бюисон пожелала вернуться на родину. Герцогиня имела полное доверие к этой девушке и не могла ею нахвалиться. Бюисон порекомендовала ей свою молочную сестру Марию Фово. Эта женщина в продолжение нескольких лет имела перчаточную и парфюмерную торговлю, но дела пошли плохо, ее муж заболел умственным расстройством, и она впала в крайнюю бедность, почти в нищету. Раньше она никогда не служила в горничных, но ее молочная сестра ручалась за ее нравственность, честность, смышленость и, в особенности, за усердное исполнение обязанностей, так как это спасало Марию Фово с ее шестилетней дочерью от нищеты.

Из сострадания и желания сделать приятное своей прежней горничной герцогиня согласилась взять Марию Фово. Сначала она была так довольна понятливостью, кротким характером и расторопностью новой горничной, что через месяц назначила ей вдвое больше жалованье и даже сделала несколько подарков.

Герцогиня де Бопертюи имела до этих пор отличное здоровье.

Но через три месяца после поступления Марии Фово в отель де Морсен она без видимой причины стала мало-помалу слабеть, и затем слабость перешла в тяжелое болезненное состояние, которое усиливалось с каждым днем. Были приглашены лучшие парижские доктора, но, несмотря на свои знания, они вначале не могли определить причины странной болезни герцогини. Тяжкие признаки ее были следующие, как это записано на предварительном следствии со слов знаменитых врачей:

«Полный упадок сил, едва заметный пульс, частые обмороки, отвращение к пище, чрезмерная нервная чувствительность, потребность в полной тишине и темноте, усиленная чувствительность к холоду, почти постоянная сонливость, нарушаемая странными снами, но при этом отсутствие какой бы то ни было боли. Цвет лица матово-бледный, восковой; лихорадочный блеск в глазах, которые как бы выступают из орбит; с каждым днем увеличивающаяся худоба, неутолимая жажда. Что касается душевных способностей, то всякий раз, как только больная выходит из оцепенения, ее ум работает вполне правильно, мысль ясная и выражения точные». Так продолжалось полтора месяца. Несмотря на лечение, состояние герцогини не только не улучшалось, но становилось все тяжелее и вместе с тем росло ее доверие к Марии Фово, потому что она преданно ухаживала за больной. Герцогиня ни от кого, кроме своей горничной, не хотела ничего принимать; усердие же и привязанность горничной, казалось, росли с каждым днем.

Кроме Марии Фово, к больной имели доступ только ее мать, княгиня де Морсен, и ее муж, герцог де Бопертюи. Герцог ухаживал за женой с благоговейной преданностью, окружал ее самой нежной предупредительностью, но ему приходилось почти навязывать свои заботы, противиться просьбам жены беречь себя, потому что она боялась, как бы бессонные ночи не расстроили его здоровья.

Странная, необъяснимая болезнь герцогини поразила горем этот знатный дом, который до этого времени привык к чистым и святым радостям, доставляемым только семейными добродетелями.

Раз ночью герцог, по обыкновению, бодрствовал у изголовья жены. Она спала. Мария Фово, дежурившая предыдущую ночь возле своей хозяйки, ослабела и заснула в кресле, но сон ее был тревожный, и она бессвязно бредила. Герцог весь ушел в печальные мысли о болезни жены и вначале не обращал никакого внимания на то, что говорит во сне Мария Фово. Но вдруг он слышит ее отрывистые, взволнованные возгласы: «Эшафот — моя судьба. Взойду на эшафот».

(В публике сильное волнение.)

Председатель:

— Приглашаю публику к тишине.

Секретарь продолжает:

«Герцог изумлен и почти с ужасом прислушивается к бреду обвиняемой. У нее вырываются еще следующие слова: «Моя месть… герцогиня… моя месть… я в ее доме…».

(В зале движение, смешанное с негодующим шепотом. Обвиняемая бросает вокруг себя безучастный взгляд, пожимает плечами и ее обычная насмешливая улыбка еще больше кривит ей губы. Такое пренебрежение к негодованию публики вызывает угрожающий шепот. Но председатель призывает к спокойствию.) Секретарь читает:

«Мария Фово говорит еще что-то, но очень невнятно. Вдруг ужасное подозрение проносится в голове герцога, он раздумывает о необъяснимой болезни жены, ему вспоминается недавнее громкое дело об отравлении. Тогда он, движимый более инстинктом, чем рассуждением, потихоньку встает и, пользуясь крепким сном Марии Фово, берет свечу и идет в ее комнату, смежную со спальней герцогини. Там он тщательно все обыскивает и, наконец, находит в ящике комода, под носовыми платками, продолговатый хрустальный флакон, до половины наполненный каким-то белым порошком. Позднейшее исследование показало, что это был очень сильный яд, уксуснокислый морфин».

(В публике сильнейшее волнение. Обвиняемая вскакивает с места, делает отрицающий жест и хочет что-то сказать, но председатель строго останавливает ее словами: «Подсудимая, сядьте; вы должны молча выслушать обвинительный акт». Мария Фово разражается сардоническим хохотом, садится на место и что-то тихо говорит своей соучастнице, которой делается дурно. Смех Марии Фово вызывает новый взрыв негодования среди публики, и заседание приостанавливается на несколько минут.)

XLV

«Когда публика успокоилась, секретарь продолжил чтение обвинительного акта:

«При этом открытии на герцога нападает такой ужас, что сперва он не знает, на что решиться, но скоро он овладевает собой, кладет флакон на то же место, где нашел его, поспешно бежит к своему лакею и велит привести ему как можно скорей полицейского комиссара. Затем герцог возвращается к жене; она по-прежнему погружена в дремоту, Мария же Фово спит крепким сном. Тут герцогу прежде всего бросается в глаза стоящий на маленьком столике возле Марии Фово фарфоровый чайник с питьем, быть может, отравленным, так как она одна приготовляла его. Герцог колеблется: уличить ее сейчас же в гнусном преступлении или подождать прибытия полиции? Он решается подождать. Вскоре Мария Фово просыпается, просит извинения у герцога, что заспалась и пропустила время дать герцогине питье; она хочет поднести его своей барыне, но герцог со скрытым ужасом останавливает ее и говорит: «Подождите еще немного». Почти в то же время возвращается посланный за полицией лакей, стучит в дверь, открывает ее и говорит, что то лицо, за которым посылал герцог, явилось. Герцогиня продолжает дремать. Герцог велит ввести полицейского комиссара и, когда тот входит, говорит ему, чтобы не возбудить подозрений Марии Фово:

— Доктор, моя жена спит, но мне надо посоветоваться с вами кое о чем.

Потом, обращаясь к Марии Фово, герцог спрашивает:

— Это вы приготовляли питье в чайнике?

— Да, сударь.

— Сколько раз за нынешнюю ночь вы давали его герцогине?

— Три раза, сударь.

— Вы сами давали, одна давали его?

— Да, сударь, потому что герцогиня желает, чтобы я одна подавала ей все.

— Доктор, — говорит герцог, — потрудитесь взять чайник и пожалуйте за мной; г-жа Фово, вы также идите за нами.

Когда все трое вошли в комнату Марии Фово, герцог де Бопертюи не мог больше сдержать свой ужас и…»

(Слышны приглушенные рыдания герцога, что производит тяжелое впечатление на присутствующих. Секретарь должен остановиться. Герцог закрывает мокрое от слез лицо платком. Княгиня де Морсен и другие члены семьи стараются его успокоить, но он так взволнован, что принужден немедленно удалиться из зала суда; его уводят под руки.)

«Герцог де Бопертюи не мог больше сдерживать ужаса и потихоньку сообщил о своих подозрениях комиссару, прося его сохранить, как улику, чайник с питьем и немедля приступить к обыску в комнате Марии Фово.

Сейчас же два агента сыскной полиции, которых взял с собой комиссар, были введены по черной лестнице в комнату Марии Фово, чтобы в случае надобности задержать ее, и в ее присутствии начался обыск. Пузырек с ядом был найден на месте, указанном герцогом. Когда у Марии Фово спросили, каким образом он оказался в ее вещах, то она притворилась очень удивленной и заявила, что ничего не знает об этом. На вопрос, кто же кроме нее мог положить пузырек в ее комод, опа сперва утверждала, что не клала его. Комиссар в ту же минуту наложил на него, а также и на чайник с питьем печати. При дальнейшем обыске были найдены:

1) Портрет ребенка, — по словам Марии Фово, портрет ее дочери.

2) Медальон с черными и белокурыми волосами, — по словам Марии Фово, принадлежащими ее дочери и мужу.

3) Несколько писем, не имеющих отношения к обвинению.

4) Записка огромной важности, так как она устанавливает деятельное соучастие в преступлении, в котором обвиняется Мария Фово. Эта записка была отправлена по почте, о чем свидетельствует марка. Содержание ее следующее:

«Какая странная и печальная случайность привела вас в дом к тем людям, которые причинили вам все несчастья! У меня не такая сильная душа, как у вас, и ваши проекты меня пугают за вас, но всегда рассчитывайте на мою скромность, потому что подобную месть я понимаю. К. Д. Если есть, что написать мне, то вот мой адрес: улица Bienfaisance, № 3».

В продолжение всего обыска Мария Фово находилась в каком-то оцепенении, и когда ее попросили объяснить значение записки, которая должна была служить подавляющей уликой для обвинения, то она отвечала, что не может этого сделать и не понимает, зачем ей предлагают подобные вопросы, и просила отпустить ее к герцогине.

Такое странное притворство вывело герцога из терпения; он не мог удержаться от гнева и слез и вскричал:

— Негодная! Ты хочешь вернуться к моей жене, чтобы окончательно отравить ее, не так ли?

Затем он вышел из комнаты, приглашая комиссара исполнить свою обязанность.

По окончании обыска комиссар объявил Марии Фово, что арестует ее именем закона, и велел ей идти за ним. Она же, несмотря на то, что слышала, в чем ее обвинял герцог, казалось, не понимала своего положения и дерзко спросила, какое имеют право арестовывать ее и куда ее ведут?

Комиссара возмутила такая наглость, и он отвечал:

— Туда, куда отводят отравительниц.

При этих словах Мария Фово остолбенела, потом представилась безумной (позднее она несколько раз прибегала к этому) и закричала:

— Отравительниц? Их отводят на эшафот, не правда ли?

— Да, если преступление доказано, — отвечал комиссар.

— Вот оно что… эшафот… такова моя судьба».

(В зале сильное волнение.)

«И тут с обвиняемой сделался сильнейший нервический припадок, так что агенты должны были на руках отнести ее на извозчика, чтобы ехать в полицейскую префектуру, где ее заключили в тюрьму. Комиссар запечатал обе двери ее комнаты, взял других агентов сыскной полиции и тотчас же отправился на улицу Bienfaisance, № 3, чтобы найти там автора упомянутой записки, подписанной только буквами К. Д.

Было около четырех часов утра, когда комиссар прибыл в этот дом. Оказалось, что там содержатся подозрительного, жалкого вида меблированные комнаты. Комиссар потребовал от содержательницы комнат список жильцов.

Фамилии только двух жильцов начинались с буквы Д: некоего Дермонэ, назвавшегося чиновником без места, и женщины Дюваль с грудным ребенком. По словам хозяйки, г-жа Дюваль дошла до такой нужды, что от голода у нее пропало молоко, и так как она не платила за комнату уже два месяца, то на следующий день хозяйка хотела выдворить ее из квартиры».

(Публика взволнована. Все взгляды обращаются на подсудимую Дюваль. Она старается закрыть лицо платком.)

«Агенты заняли все выходы дома, и на вопрос комиссара, у себя ли в настоящую минуту вышеупомянутые жильцы, хозяйка отвечала, что Дермон не ночевал, а Дюваль накануне ходила только на минуту к жившей в том же доме овощной торговке, чтобы попросить немного молока и топлива, чтобы покормить и согреть ребенка, умиравшего от голода и холода. Торговка сжалилась и дала просимое; г-жа Дюваль вернулась к себе и больше не выходила из дома.

Спрошенная о привычках этих жильцов, хозяйка показала, что Дермон возвращался домой в неопределенные часы и часто в нетрезвом виде, но платил аккуратно каждые две недели. Дюваль же первое время ежедневно ходила гулять с ребенком, но вот уже несколько недель, как не выходит, потому что ребенок болен и вся ее одежда в лохмотьях. У нее никто не бывает; характера она кроткого и спокойного. Хозяйка прибавила, что жиличка просила ее достать ей швейную работу, но, несмотря на все желание, она ничего не нашла для нее. Заметив два дня тому назад, что жиличка почти падает от изнеможения, она отнесла ей чашку супа.

На вопрос, имела ли г-жа Дюваль какие-нибудь отношения с особой, живущей на улице Варенн, в отеле де Морсен, хозяйка отвечала, что ничего не знает об этом.

Затем комиссар спросил, на каком этаже комната г-жи Дюваль. Хозяйка отвечала, что на пятом, вторая дверь налево; что комната ее — собственно чулан на чердаке. Комиссар в сопровождении агентов отправился в комнату г-жи Дюваль».

(В эту минуту чтение обвинительного акта прерывается новым инцидентом. Обвиняемая Клеманс Дюваль бледнеет и, совершенно растерявшись, бросается на колени, рыдает и об-ращается к судьям со словами: «Пощадите! Пощадите! Ради имени моего отца, не читайте дальше!» Невозможно передать впечатления, какое производит раздирающая мольба второй подсудимой, ее взволнованное стыдом и отчаянием лицо. Защитнику с трудом удается убедить ее, что обвинительный акт должен быть выслушан до конца. Мария Фово также старается ее успокоить; девица Дюваль прячет у нее на груди свое лицо и шепчет: «Спрячьте меня, спрячьте, чтобы меня не видели!» Волнение публики достигает высшей степени; многие дамы утирают слезы. Один из конвойных стражей хочет разъединить подсудимых, но председатель с сострада-нием, которое находит отклик среди публики, говорит ему: «Оставьте их, оставьте!» и обращаясь к публике: «Как ни взволнованны присутствующие, но я предлагаю им воздерживаться от выражения своих чувств и соблюдать тишину». Затем он делает знак секретарю продолжать.) Тот читает:

«Придя к комнате г-жи Дюваль, комиссар постучал несколько раз в дверь, но ответа не было; тогда он велел позвать слесаря, и слесарь сломал замок. Из комнаты понесся сильный угар, и глазам комиссара представилось страшное зрелище — новое преступление: г-жа Дюваль, едва прикрытая какими-то лохмотьями, лежала на грязной постели, крепко прижав к груди труп 8—9-месячного ребенка. Сама она была в таком глубоком обмороке, что вначале ее сочли умершей. Жаровня с неперегоревшими угольями, плотно закупоренные бумагой щели в крошечном, едва пропускавшем свет окне не оставляли никакого сомнения в двойном злодеянии: бесчеловечная, бессердечная мать не удовольствовалась нарушением божественного закона, посягнув на собственную жизнь, но с холодным варварством задушила угаром своего ребенка».

(В зале движение. Все смотрят на Клеманс Дюваль; она продолжает прятать голову на груди у своей сообщницы и с трудом заглушает конвульсивные рыдания.)

«Заметив в г-же Дюваль признаки жизни, комиссар немедленно послал за врачом. Прибывший врач мало-помалу вернул ее к жизни, но ребенка нельзя было спасти, потому что он уже умер.

Обыск в комнате показал, что г-жа Дюваль жила в полной нищете, и были найдены только пачки писем без подписи (о них будет упомянуто ниже). Из содержания этих писем и из свидетельских показаний выяснилось, что подсудимая не замужем и должна поэтому именоваться девицей Дюваль. Несчастный же лишенный жизни ребенок был плодом постыдной связи девицы Дюваль с автором вышеупомянутых писем, — связи, тем более постыдной, что подсудимая при-надлежит, по рождению и воспитанию, к очень почтенной семье: имя ее отца, артиллерийского полковника Дюваля, — одно из самых славных в нашей храброй африканской армии. (Продолжительное движение.) Полковника считали умершим в геройской битве, но он находился в-плену у кочевого племени, которое водило его с собой. Об его обмене год и три месяца велись переговоры, но они были прерваны вследствие возобновившихся неприятельских действий со стороны кабилов, и теперь не знают, что сталось с полковником Дювалем.

При обыске у девицы Дюваль еще было найдено на столе запечатанное письмо, адресованное г-же Фово, на улицу Варенн, отель де Морсен, с надписью на конверте: «Отослать немедленно».

Таким образом, не оставалось сомнения в тождестве девицы Клеманс Дюваль с автором записки с подписью «К. Д.», найденной у Марип Фово, что служит новым доказательством существовавших отношений между обвиняемыми.

Содержание этого письма следующее:

«Мы с вами одинаково несчастны; вы питали ко мне некоторое участие, и мне хочется проститься с вами. Прощайте! Я умираю. Нужда поборола меня, работы не находится, просить милостыню стыдно, и я не могу больше видеть страшных мучений моей бедной малютки! Целый месяц я живу в нетопленной комнате без огня; а проводить впотьмах бессонные ночи — ужасно. Мой ребенок не ел два дня, я — также. Уже давно от горя и тяжелых лишений у меня пропало молоко; уже давно я заложила последнее платье, последнюю рубашку. Кроме того, мне стыдно пользоваться состраданием и милостью моих соседок, почти таких же нищих, как я, но которые имеют то, чего у меня нет: привычку к нужде. Чтобы достать угольев, не возбуждая подозрений, я нынче вечером сказала живущей в нашем доме торговке, что мой ребенок умирает от голода и холода, — увы! я не солгала, — и что она спасет его, если даст мне немного угля и молока. Таким образом, я достала то, что мне было нужно. Я вернулась к себе поздно вечером. До сих пор я обманывала голод моей несчастной девочки тем, что давала ей сосать тряпочку, намоченную в воде; она с жадностью выпила молоко, на минуту перестала жалобно стонать, улыбнулась и протянула мне свои худые и дрожащие от холода ручки, которые я столько раз пробовала согреть своим дыханием. Когда я увидела ее улыбку, увидела, что на минуту она возвратилась к жизни, то я поколебалась уморить ее вместе с собой. Как ни была она истощена и мертвенно бледна, но мне она казалась такой хорошенькой! Но я подумала: она будет красива, бедна и покинута; пусть лучше она умрет в материнских объятиях, чем позднее, как я, от нужды, стыда и горя. Судьба бедной сиротки будет также ужасна, как моя; а я выросла на глазах у отца и матери; я получила блестящее образование; я всегда жила если не в роскоши, то в довольстве; душа моя не была испорчена.

Вы знаете, Мария, что моя единственная вина — в том, что я поверила в святость клятвы, данной у постели умирающей матери, когда она холодеющей рукой вложила мою руку в руку того, кого я так любила… Моей единственной виной было поверить, что с этой минуты я принадлежу ему перед Богом и перед людьми. Моя вера в его честность погубила меня. Да простит ему Бог!

И после этого подвергну ли я таким же несчастьям мою дочку, могу ли оставить ее сироткой, в нищете, без защиты; покину ли ее на общественную или частную благотворительность? Нет, нет, мы вместе уйдем из этого мира, которого она, бедное, крошечное созданьице, еще не знает и где уже успела настрадаться с самого рождения. Нет, нет, этот свет не сделает из нее новой жертвы. Не хочу этого, не хочу! Ее встретило здесь только несчастье!

Уже темно, я едва вижу, и трудно писать. У вас также есть дочь, которую вы обожаете, Мария; вы также много страдали и поймете мое решение.

Последняя просьба. Я знаю ваше мужество и преданность; мне было бы трудно умереть с мыслью, что наши тела похоронят грубые чужие люди. Возьмите, умоляю вас, на себя эту печальную обязанность; я умру менее несчастной, в уверенности, что вы не откажете в моей просьбе.

Стало совсем темно. Прощайте! В последний раз прощайте! Это письмо вам отнесут, как только войдут в мою комнату. Помолитесь за меня и за моего ребенка!

Клеманс Дюваль».

(Публика растрогана. Очень многие дамы подносят платки к глазам. Главная обвиняемая что-то тихо говорит своей подруге и, кажется, сообщает ей, какое впечатление на всех произвело ее письмо; но Клеманс Дюваль — в полном изнеможении и едва ли слышит, что ей говорит Мария Фово.)

XLVI

(Волнение, вызванное письмом девицы Дюваль, наконец улеглось, и секретарь продолжает чтение обвинительного акта.)

«Письмо Клеманс Дюваль не оставляет сомнения, что она совершила детоубийство с заранее обдуманным намерением. Когда ее возвратили к жизни, она не пыталась отрицать своего преступления. Но голос материнства так силен даже у самых порочных натур, что когда надо было вести преступницу в тюрьму и, таким образом, разлучить ее с мертвым ребенком, то произошла раздирающая сцена: Клеманс Дюваль бросилась перед комиссаром на колени и стала умолять его позволить ей самой похоронить дочь, проводить ее в церковь и на кладбище. Комиссар сжалился и оказал ей эту милость. Несмотря на крайнее истощение и неимоверную слабость, Клеманс Дюваль, обливаясь слезами, нашла в себе силы исполнить печальную обязанность. Близость бюро похоронных процессий позволила поспешить с погребением. Гроб был поставлен на извозчика, куда села и Клеманс Дюваль вместе с двумя агентами сыскной полиции. Комиссар отрядил их сопровождать ее в церковь Saint-Philippe du Roule, оттуда на кладбище Монмартр и, наконец, в полицейскую префектуру.

После короткой заупокойной обедни тело привезли на кладбище. Когда надо было опустить его в могилу, Клеманс Дюваль бросилась на гробик, обхватила его руками и стала покрывать безумными поцелуями и слезами, так что пришлось с силой отрывать ее от гроба. С кладбища ее отвезли в тюрьму при полицейской префектуре.

Началось следствие, и правосудию удалось выяснить факты из прежней жизни обеих подсудимых.

Мария Фово вместе со своим мужем, Жозефом Фово, в продолжение нескольких лет держала перчаточный и парфюмерный магазин на улице Бак. Беспристрастие обязывает обвинительную власть заявить, что за все это время доброе имя Марии Фово не подвергалось ни малейшему нареканию, несмотря на ее красоту, которая привлекала многих поклонников к ней.

Долго супруги Фово считались в своем квартале образцовыми. Но в начале 1839 года Жозеф Фово, до этих пор ведший вполне правильную жизнь, начал предаваться пьянству. Низкий порок скоро довел его почти до скотского состояния. По показаниям некоторых свидетелей, Жозеф Фово в пьянстве искал забвения от семейных неприятностей. Другие показали, что им просто овладела запоздалая страсть к вину. Но вскоре несчастный совсем потерял рассудок и с тех пор находится в больнице для умалишенных. Беспорядочное поведение Жозефа Фово подорвало его торговлю. Небольшое приданое жены и сбережения ее родителей почти все ушли на погашение его долгов.

Такие огорчения расстроили здоровье родителей Марин Фово, и она вскоре потеряла их. После сумасшествия мужа и смерти родителей она осталась почти совсем без средств и проживала в Сент-Антуанском предместье, в небольшой квартире, близ пансиона, куда она поместила свою дочь. Следствием установлено, что Мария Фово из небольшой суммы, оставшейся у нее после погашения долгов мужа, уплатила за дочь в пансион за четыре года вперед; себе же оставила лишь столько, чтобы не умереть с голода. В это время она встретилась со своей молочной сестрой Дезире Бюисон, находившейся в услужении у герцогини де Бопертюи. По словам подсудимой, Дезире Бюисон сказала ей, что думает оставить место, и тогда Мария Фово, за неимением средств к жизни, упросила молочную сестру порекомендовать ее герцогине де Бопертюи в горничные, что вскоре и устроилось. К несчастью, следствие не могло открыть ничего верного насчет мотивов, побудивших Марию Фово добиваться места горничной при герцогине де Бопертюи. Девица Дезире Бюисон вернулась на родину в Калэ, но пробыла там недолго. Соскучившись без дела, она поступила в услужение в одно богатое английское семейство, проживавшее в Калэ, в отеле, где служила ее мать. Девица Бюисон вместе с новыми господами уехала в Италию, где, вероятно, находится и в настоящее время. Запрос, сделанный в Калэ, и обыск у матери Дезире Бюисон ничего не открыли.

При допросе после ареста Мария Фово придерживалась двух различных систем в своих показаниях.

Сперва она, как большая часть обвиняемых, представлялась немного сумасшедшей, чтобы скрыть истинную причину преступления. И на первых допросах судебный следователь не мог ничего добиться от нее, кроме следующего ответа:

«Так как у меня в комоде нашли яд и, следовательно, я отравительница, то и должна взойти на эшафот, потому что это моя судьба. Я прошу только, чтобы мне перед смертью позволили поцеловать свою дочь».

На вопрос судебного следователя, что значат ее слова об эшафоте, Мария Фово, продолжая притворяться помешанной, отвечала:

— Потому что это должно было случиться.

Долго нельзя было вывести Марию Фово из круга ложных показаний, очевидно, рассчитанных на то, чтобы сбить правосудие с толку. Напрасно судебный следователь говорил ей: «Берегитесь! Признаваясь, что вам суждено взойти на эшафот, вы намекаете, что заслуживаете такой ужасной кары». Мария Фово продолжала разыгрывать из себя безумную и отвечала:

— Я ни в чем не признаюсь; я говорю только, что мне суждено умереть на эшафоте.

Но на одном из следующих допросов, который продолжался не менее пяти часов, она вскричала:

— А если я вам скажу, что отравила герцогиню, оставите вы меня в покое? Ну, хорошо! Да, я отравила ее!

— Таким образом, вы признаетесь в преступлении?

— Да.

— Вы спрятали пузырек с ядом к себе в комод?

— Да.

— И вы подмешивали яд в питье герцогини?

— Да! Да! Ну, довольны вы теперь? Оставьте меня в покое и велите как можно скорей отрубить мне голову.

(В публике движение ужаса.)

Для обвинительной власти очевидно, что несмотря па притворное безумие, подсудимую мучила совесть, и у нее вырвалось невольное признание, доказывающее ее виновность. На следующий день после этого допроса Мария Фово заболела нервной горячкой и пролежала целый месяц в постели. По выздоровлении она изменила систему: стала отрицать свое признание на первых допросах, говоря, что тогда она не владела рассудком и возвела на себя вину для того только, чтобы ее оставили в покое. Теперь она уже отрицала, что давала яд своей госпоже. Ей показали материальную улику ее преступления — пузырек с уксуснокислым морфием, найденный в ее комоде; ей прочитали протокол химического исследования питья, которое, по признанию обвиняемой, она одна приготовляла для своей госпожи и одна его подавала ей (в чайнике также было найдено довольно значительное количество яда); наконец, ей прочитали показания врачей герцогини де Бопертюи, гласившие, что, несмотря на очень опасное положение ее здоровья, развитие болезни остановилось со времени ареста обвиняемой. Все было напрасно. Мария Фово то продолжала настаивать, что она совершенно не причастна к отравлению, то опять представлялась безумной, говоря, что она должна быть гильотинирована и ничто не может ее спасти, что она желает только умереть поскорей.

Когда ее снова попросили объяснить смысл записки Клемане Дюваль, то она сперва упорно молчала, а потом сказала, что не желает объяснять.

На вопрос же, не может ли она представить со своей стороны свидетелей, которые бы показали в ее пользу, Мария Фово отвечала, что только один человек мог бы ее спасти, но что его нет в Париже, — и она назвала доктора Бонакэ, знаменитость нашего медицинского мира.

Действительно, доктор Бонакэ незадолго до следствия уехал с женой в Пиренеи и не мог дать нужных показаний.

Девица Клеманс Дюваль также отказалась объяснить смысл своей записки к Марии Фово, говоря:

— Это не мой секрет. Если Мария Фово скажет, в чем дело, то и я скажу, а если нет, то я должна молчать.

И ничто не могло заставить Клеманс Дюваль изменить ее решение. Тогда судебный следователь нашел нужным объявить ей, что Мария Фово обвиняется в покушении на отрав-ление; что это преступление может быть объяснено только ее ужасным желанием отомстить за свои несчастья людям, к которым она поступила в услужение, о чем намекается в записке; что, по всей видимости, Клеманс Дюваль причастна к преступлению, и лучше ей все открыть правосудию. Иначе, если ее соучастие будет доказано, то к ним обеим может быть применена смертная казнь.

Клеманс Дюваль отвечала, что не считает Марию Фово способной на подобное преступление. На вопрос же, за какие несчастья Мария Фово могла упрекать знатное семейство, жившее в отеле де Морсен, девица Дюваль, как и раньше, отказалась отвечать и с горечью прибавила, что опа ус-тала жить и хочет поскорей соединиться со своей дочерью; поэтому с ней могут делать все, что угодно.

Предшествующие обстоятельства жизни девицы Дюваль не говорят в ее пользу.

Через год после смерти ее матери она произвела на свет ребенка, плод порочной связи, которого потом убила. Незадолго до рождения ребенка Клеманс Дюваль потеряла состояние, заключавшееся в закладной, на проценты с которой она жила.

Оказалось, что нотариус Босежур (уже осужденный за подлог и расхищение) обманул доверие матери Клеманс Дюваль, которая была неопытна в делах. Он не поместил денег под залог, а, совершив фальшивую закладную, выплачивал некоторое время предполагавшиеся проценты, пока не растратил вверенной ему суммы.

Клеманс Дюваль распродала тогда доставшуюся ей после матери движимость, оставила квартиру в Сен-Луи-о-Маре, где жила до этих пор, и переселилась в меблированные комнаты в квартале Ботанического сада. Беременность и потом заботы о ребенке препятствовали ей искать уроки музыки или рисования, которые Клеманс Дюваль могла бы давать, так как получила блестящее образование.

Кроме того, постыдное положение девицы с ребенком помешало ей быть допущенною в почтенные семейства, которые не пригласили бы ее к себе, не собрав предварительно о пей справок.

Таким образом, обвиняемая была поставлена в необходимость заняться швейной работой и вышиванием, и некоторое время поддерживала свое существование. Но вскоре работа стала уменьшаться, и Клеманс Дюваль постепенно впала в нищету. Из экономии она переселилась из квартала Ботанического сада в предместье Сент-Оноре и наняла комнату в меблированном доме самого низшего разряда, где и была арестована во время покушения на самоубийство, которое повлекло за собой детоубийство.

Таковы факты, добытые следствием. В силу чего обвиняются:

1) Жозефина-Мария Клермон, по мужу Фово, в покушении отравить, с заранее обдуманным намерением, Диану-Клотильду де Морсен, герцогиню де Бопертюи, — в покушении, начатом уже приводиться в исполнение и неудавшемся вполне по обстоятельствам, не зависевшим от воли обвиняемой, но тем не менее причинившем герцогине де Бопертюи болезнь, продолжавшуюся три недели.

2) Девица Клеманс Дюваль в том, что принимала участие в вышеозначенном преступлении и вдобавок предумышленно причинила смерть своему собственному ребенку».

XLVII

Кроме обвинительного акта, в этом номере «Судебного обозрения» излагался допрос обвиняемых, их очная ставка с гражданской стороной и прочие факты, и которым мы сейчас перейдем. Но наследный принц и другие присутствующие, несмотря на живейший интерес, с каким слушали чтение, нетерпеливо ожидали конца обвинительного акта, чтобы поделиться впечатлениями.

К счастью для Дюкормье, отношения с отцом герцогини де Бопертюи (его почтенным покровителем, как он выражался) вполне объясняли его волнение. Он каждую минуту дрожал, что какая-нибудь из трех погубленных им женщин произнесла уже его имя. Но, успокоенный в своих страшных опасениях, он все-таки чувствовал суеверный ужас при мысли о непонятной фатальности, с какой осуществились зловещие предсказания, сделанные этим несчастным женщинам. И, наконец, несмотря на черствую душу, он с болезненным, хотя и скрытым трепетом слушал повествование об опасных бедствиях, единственной причиной которых был он. Его душа, когда-то благородная и теперь уже давно развращенная дурными страстями, испытывала жгучее раскаяние. Одну минуту он чувствовал, что больше не выдержит, и собрал все силы, чтобы скрыть свое волнение и как можно естественней разыграть подобавшую ему в таких обстоятельствах роль, в особенности перед наследным принцем: от расположения принца зависело осуществление его честолюбивых надежд в дальнейшем будущем.

Едва полковник Бутлер прочел последние слова обвинительного акта, как между присутствующими завязался следующий разговор.

Принц:

— Полковник, в этом номере не один только обвинительный акт?

Полковник:

— Нет, ваше высочество. Я прочитал только половину отчета.

Принц:

— Если дамы позволят, то мы остановимся на минуту. Право, чувствуешь потребность вздохнуть после стольких волнений. Словно мы присутствовали на заседании суда!

Княгиня Ловештейн:

— Мы вполне с вами согласны, ваше высочество, и просим на минуту прервать чтение.

Герцогиня де Спинола:

— Я еще вся дрожу. Сколько ужасов! Просто невероятно!..

Маркиза де Монлавилль:

— Бедная герцогиня де Бопертюи! Когда полгода тому назад я уезжала из Парижа, она была в расцвете молодости и красоты. Ваше королевское высочество не может себе представить, до чего герцогиня была очаровательна. Увы! Теперь уж надо говорить: «Была».

Принц (обращаясь участливо к Дюкормье):

— Вы показали много мужества, любезный граф. Но в ужасном ударе, поразившем дочь вашего покровителя, вас должна утешать мысль, что бесчеловечная преступница в руках правосудия.

Дюкормье:

— Печальное утешение, ваше высочество!

Графиня Дюкормье:

— Эта Фово — какое-то чудовище!

Принц:

— Да, отравительница! Иначе говоря, самое гнусное, самое жестокое, что только есть на свете.

Маркиза де Монлавилль:

— Какое отвратительное лицемерие! Окружить госпожу заботами, чтобы отклонить подозрения! Заставить ее медленно умирать и холодно присутствовать при ежедневной агонии!

Принц:

— Да, за подобную жестокость мало самой ужасной пытки.

Герцогиня де Спинола:

— Но что эту страшную женщину могло побудить на месть? Вам понятно что-нибудь здесь, ваше высочество?

Принц:

— Действительно, герцогиня, тут какая-то тайна; преступление очевидно, но его причина непонятна. (Обращаясь к Дюкормье.) Если бы я не боялся тревожить вас, любезный граф, то спросил бы, не можете ли вы объяснить побудительную причину этого преступления? Ведь вы стояли близко к семье де Бопертюи.

Дюкормье с усилием:

— Ваше высочество, когда полтора года тому назад я оставил отель де Морсен, то ничто не давало повода предчувствовать подобное несчастье. Все, кто только имели честь приближаться к герцогине, любили ее и уважали.

Княгиня фон Ловештейн:

— Следовательно, граф, в то время эта отвратительная женщина еще не появлялась в отеле де Морсен?

Дюкормье:

— Насколько знаю, княгиня, ее там не было. Я нынче в первый раз слышу ее имя.

Адмирал сэр Чарльз Гумпрэй:

— Находит ли ваше королевское высочество, что виновность обвиняемой вполне доказана?

Принц:

— Как, адмирал? Неужели вы сомневаетесь в этом?

Адмирал:

— Да, ваше высочество, я сильно сомневаюсь.

Герцогиня де Спинола:

— Полноте, сэр Чарльз! Это невозможно!.. Это значит отрицать очевидность.

Князь фон Ловештейн:

— Но, любезный адмирал, а пузырек, что герцог де Бопертюи нашел в комоде этой твари?

Маркиза де Монлавилль:

— А чайник с отравленным питьем?

Графиня Дюкормье:

— А записка этой Дюваль?

Принц:

— И в особенности, адмирал, признание этой чудовищной женщины: «Да, я отравила; да, пузырек с ядом мой; да, я должна умереть на эшафоте». Посмотрите, как неотступно ее преследует эта мысль. Мало того, что она во сне говорит об этом и о мести, она и судебному следователю несколько раз повторяет: «Мне суждено погибнуть на эшафоте». Может ли подобная мысль неотступно преследовать женщину с чистой совестью?

Адмирал:

— Ваше высочество, эта неотступность и наводит меня па подозрение, что несчастная женщина помешана… совсем помешана. Ее следует отправить не на эшафот, а в больницу для умалишенных.

Принц:

— Помешана! Что вы, адмирал! Она с большим усердием заботится о госпоже, чтобы лучше скрыть преступное намерение. Помешана! Однако она приводит в исполнение свой адский замысел с безжалостной обдуманностью.

Герцог де Вилла-Родриго:

— А я, адмирал, думаю, что эта женщина, как большая часть преступников, притворяется безумной, а на самом деле она превосходно все рассчитала и обсудила. (К Дюкормье.) А вы, граф, как думаете?

Дюкормье:

— В судебной практике, герцог, бывало столько ошибок, что трудно высказаться вполне определенно. Но тем не менее следствие наводит на страшные подозрения относительно… этой женщины Фово.

Баронесса де Люснэй:

— По-моему, ее преступность очевидна. Только одного невозможно понять: какая у этой женщины могла быть причина ненавидеть несчастную герцогиню? Герцогиня была так добра к ней.

Адмирал:

— Вот именно, сударыня. И я думаю, что несчастная или помешана или невиновна. Ведь надо быть сумасшедшим, чтобы делать зло ради зла, а до сих пор на процессе доказано, что обвиняемая до поступления в дом герцогини не знала ее. Герцогиня была довольна ее услужливостью и заботами и часто высказывала ей это. Поэтому, чего бы ради Марин Фово хотелось отравить герцогиню?

Принц:

— Позвольте, адмирал. Вы забываете один из самых важных фактов. (Полковнику Бутлеру.) Полковник, прочтите, пожалуйста, конец записки Дюваль к Марии Фово. Не угодно ли вам, адмирал, взвесить смысл этих слов?

Полковник читает:

«Ваши проекты пугают меня, но всегда рассчитывайте на мою скромность, потому что подобную месть я понимаю».

Принц:

— Ну, адмирал, не вполне ли ясно, что эта женщина привела в исполнение давнишний замысел, который был известен Клеманс Дюваль? Не очевидно ли, что он имел целью отравление?

Адмирал:

— Правда, ваше высочество, я забыл это обстоятельство. Записка — тяжелая улика; а все же мне кажется невозможным, чтобы слова м-ль Дюваль, если она не чудовище, конечно, могли относиться к гнусному отравлению.

Герцогиня де Спинола:

— Записка служит уликой для обеих. Эта негодная Дюваль непременно участвовала в преступлении.

Княгиня фон Ловештейн:

— Ну, конечно, адмирал. Она чудовище. Раз женщина убивает своего ребенка, то она на все способна. (Обращаясь к Дюкормье, который содрогается.) Я вижу, граф, что вы разделяете мой ужас и негодование.

Дюкормье:

— Кто же их не разделяет, княгиня!

Принц:

— По правде сказать, я не могу так уж строго судить м-ль Дюваль.

Герцогиня де Спинола:

— Как, ваше высочество? Вы относитесь снисходительно к негоднице, убившей собственного ребенка?

Принц:

— О, сударыня! Я знаю, что это — тяжкое преступление. Но, позвольте, почти во всех делах о детоубийстве наиболее подлый, бесчеловечный и, надо сказать, наиболее виновный преступник никогда не попадает на скамью подсудимых. (Обращаясь к Дюкормье.) Не правда ли, граф, вы также, как я, возмущаетесь, конечно, против подобного пристрастия французского законодательства? Как, в самом деле? Невинную молодую девушку обманывают, соблазняют; чтобы скрыть свой позор, она убивает ребенка и расплачивается за преступление на эшафоте или в смирительном доме. А соблазнитель, испорченность которого — единственная причина всех бед, по вашим законам, остается безнаказанным! Так, например, Клеманс Дюваль, дочь известного офицера, блестяще образованная девушка, с хорошими средствами, без сомнения, полюбила презренного негодяя, потому что в самый серьезный момент своей жизни бедное создание упрекает себя в единственной вине: в том, что поверила в святость клятвы, данной у постели умирающей матери. Ее мать также думала, что поручает судьбу дочери честному человеку. А что же оказалось? Бедное дитя, по ее словам, сочло, что с этой минуты она навсегда соединена с любимым человеком, и, слушаясь больше сердца, чем рассудка, поддалась преступному увлечению; да, конечно, преступному… Но спустя некоторое время возлюбленный бросает ее па позор, на страшную нужду, на такие ужасные муки, что она прибегает к самоубийству и к убийству ребенка! А что же соблазнитель несчастной девушки, этот бессовестный лицемер, этот низкий клятвопреступник и вдвойне убийца? Потребовало ли у него правосудие вашей страны отчета за бесчестие и убийство? Нет! Оно даже не упоминает о нем. Быть может, в настоящую минуту уже до него дошел слух о преступлении обманутой им девушки, о смерти его ребенка, а он только посмеивается себе над столькими несчастьями, потому что, без сомнения, это безжалостный человек. Ах, любезный граф, признаюсь, у меня вся кровь закипает при мысли о такой отвратительной безнаказанности, об оскорблении божеской и человеческой справедливости. Да, я скорблю, что Франция, стоящая во главе цивилизации, допускает в своем законодательстве подобную возмутительную вещь.

(Принц, видимо, взволнован и замолкает, среди одобрительного шепота.)

Графиня Дюкормье (тихо мужу):

— Вы не следите за разговором. Скажите что-нибудь на эту тему. Принц будет доволен. Тема очень благодарная.

Дюкормье (смущенно):

— Утешительно слышать, ваше высочество, что принц, призванный управлять со временем, развивает идеи, которые делают большую честь его уму и сердцу.

Графиня Дюкормье (тихо мужу):

— Вы говорите без увлечения. Что с вами? Приободритесь!

Принц (немного удивленный холодностью Дюкормье):

— Разве вы, граф, не согласны с моей мыслью? Разве вы не находите, что ваше законодательство освящает ужасную безнаказанность?

Графиня Дюкормье (дотрагиваясь до руки мужа):

— Полноте же! Он находит вас холодным.

Дюкормье:

— Напротив, я вполне согласен с вашим королевским высочеством. Мне также кажется, что в большинстве случаев человек, воспользовавшийся невинностью и доверием молодой девушки и потом бросивший ее, — негодяй, достойный презрения. К несчастью, в этом отношении в нашем законодательстве пробел.

Графиня Дюкормье (шепчет мужу):

— Теперь лучше. Но все-таки слишком холодно.

Герцогиня де Спинола:

— Не находит ли ваше высочество, что в деле есть необъяснимая до сих пор вещь?

Принц:

— Какая, герцогиня?

Графиня де Спинола:

— Да записка бедной Клеманс Дюваль. Потому что, в конце концов, вы, ваше высочество, правы: несчастная достойна сожаления. В записке говорится, кажется, что семейство герцогини де Бопертюи — причина всех несчастий этого ужасного создания, Марии Фово.

Принц:

— Да, герцогиня, и меня это поразило. Тут какая-то тайна. Быть может, она выяснится на суде.

Князь фон Ловештейн:

— Действительно, это — очень таинственное обстоятельство, потому что какие отношения, какая связь могли существовать между людьми таких различных положений, как Мария Фово и герцогиня де Бопертюи!

Маркиза де Монлавилль, обращаясь к Дюкормье:

— А вы, граф, в вашу бытность в отеле де Морсен не слыхали, чтобы эта негодная женщина имела какое-нибудь отношение к герцогине?

Дюкормье (бледнея):

— Нет, маркиза.

Принц (милостиво Дюкормье):

— Вы должны, любезный граф, извинить наше любопытство. Оно доводит нас до нескромности. Но каждую минуту хочется обращаться к вам за разъяснениями, потому что вы — друг семьи де Морсен.

Дюкормье:

— Мои воспоминания всегда к услугам вашего высочества и дам. Но я уже имел честь сказать, что обе подсудимые мне совершенно неизвестны; я не знаю об их прошлом.

Графиня Дюкормье (тихо мужу):

— Право, вы на себя не похожи: вы бледны, как полотно!

Принц:

— Сударыни, угодно вам, чтобы полковник продолжал чтение? Быть может, тайна скоро разъяснится?

Несколько голосов:

— Да, ваше высочество, мы с нетерпением ждем этого.

Принц:

— Полковник, потрудитесь продолжать.

XLVIII

Полковник читает:

«Обвинительный акт был выслушан публикой с большим волнением; Клеманс Дюваль казалась подавленной; Мария Фово слушала с насмешливым нетерпением.

Председатель:

— Здесь ли герцог де Бопертюи?

(Герцог встает. Публика смотрит на него с любопытством. Муж пострадавшей — еще молодой человек. Он одет довольно небрежно. Черты лица некрасивы, но выражают кротость и печаль. В руках у него платок, которым он часто утирал слезы во время чтения обвинительного акта. Герцог возбуждает всеобщее сочувствие.)

Председатель:

— Вы представляете гражданскую сторону в вышеизложенном деле. Поэтому вы будете присутствовать при допросе и при дебатах и не должны удаляться в комнату для свидетелей. (Герцог садится.) Герцогиня де Бопертюи не явилась в суд, потому что ей помешало болезненное состояние. (В зале движение.) Мы поручили господам врачам Бальи и Оливье осведомиться о состоянии здоровья герцогини в настоящее время и доложить суду, не может ли она присутство-вать на разбирательстве дела. Г-н судебный пристав, пригласите сюда доктора Бальи. Мы выслушаем его.

(Вводят доктора Бальи.)

Председатель:

— Г-н Бальи, мы поручили вам и доктору Оливье исследовать состояние здоровья герцогини де Бопертюи. Потрудитесь дать суду отчет о ваших наблюдениях.

(В зале глубокое молчание.)

Доктор Бальи:

— Сегодня утром я имел честь видеть герцогиню. Ее здоровье несколько лучше со времени ареста обвиняемой, то есть, по-видимому, с того времени, как герцогиня перестала употреблять отравленное питье. (Продолжительное движение.) Герцогиня еще чрезвычайно слаба. Но тем не менее, при соблюдении больших предосторожностей ее возможно было бы принести на нынешнее заседание. Герцогиня и сама желает быть выслушанной как можно скорее.

(Доктор Оливье дает такое же показание о здоровье герцогини.)

Председатель:

— Суд, выслушав заявление гг. докторов Бальи и Оливье, пригласит герцогиню в суд, если ее здоровье не ухудшилось с нынешнего утра. Удалите девицу Клеманс Дюваль. Ее вызовут после.

(Обвиняемая Дюваль пожимает руку Марии Фово и уходит из зала суда, опираясь на руку муниципальных стражей, потому что, по слабости, не может держаться на ногах. Мария Фово одна остается на скамье подсудимых. Ее защитник, г-н Дюмон, вполголоса обменивается с ней несколькими словами.)

Председатель:

— Мария Фово, встаньте. Держали вы вместе с мужем в продолжение пяти лет перчаточный и парфюмерный магазин на улице Бак, № 19?

Подсудимая:

— Да.

Председатель:

— Я должен вам сказать, что следствие не добыло ни одного неблагоприятного для вас факта за все время, пока вы держали магазин.

Подсудимая (с иронией):

— Какое счастье!

Председатель:

— Но полтора года тому назад ваш муж, раньше отличавшийся безупречным поведением, начал пить.

Подсудимая:

— К несчастью для него и для меня.

Председатель:

— Каким образом ваш муж поддался этому так поздно? Не хотел ли он забыться от семейных неприятностей?

Подсудимая:

— На это я ничего не отвечу.

Председатель:

— Ваше смущение доказывает, что вы не хотите сказать правды.

Подсудимая:

— Я не умею лгать.

Председатель:

— Следовательно, вы признаете, что внезапная страсть к пьянству у вашего мужа имела причину и что вы знаете эту причину?

Подсудимая:

— Да.

Председатель:

— В таком случае откройте ее суду.

Подсудимая:

— Нет, теперь не скажу… может быть, после… как мне вздумается. А пока я буду молчать.

Председатель:

— Но скрывать от правосудия истину или откладывать объявление ее означает преступное умолчание. Даже для вашей пользы я приглашаю вас к полной откровенности.

Подсудимая:

— Позднее я увижу, говорить или нет.

(Подсудимая отвечала на эти вопросы отрывистым, резким тоном и как-то рассеянно, чтобы не сказать — ненормально; надо принять к сведению, что Мария Фово не вполне владеет рассудком или преувеличивает свою ненормальность. Она смотрит то остановившимся, то блуждающим свирепым взглядом.)

Председатель:

— Итак, вы отказываетесь теперь объяснить причину пьянства вашего мужа? Жаль, что вы упорствуете в скрытности. Но оставим это. Вы бросили магазин, полюбовно разошлись с мужем и переселились жить к родителям, которых вскоре потеряли?

Подсудимая (вытирает слезы):

— Да, милостивый государь.

Председатель:

— Ваше приданое и большая часть наследства после родителей пошли на уплату долгов вашего мужа? Небольшую оставшуюся часть вы внесли за четыре года вперед в пансион за дочь. Следствие беспристрастно установило эти факты, делающие вам честь.

Подсудимая:

— Я сделала только должное. (С горькой иронией.) Я здесь, кажется, не для того, чтобы мне делали комплименты.

Председатель:

— Вы здесь для того, чтобы говорить и выслушивать правду, все равно, благоприятна она для вас или нет. После смерти родителей вы поселились в Сент-Антуанском предместье, недалеко от пансиона, куда вы отдали дочь?

Подсудимая:

— Да.

Председатель:

— Вы показали, что в это время встретились с девицей Дезире, старшей горничной герцогини де Бопертюи?

Подсудимая:

— Да.

Председатель:

— Следовательно, вы давно уже знали Бюисон?

Подсудимая:

— Дезире была моей молочной сестрой, и мы были очень дружны.

Председатель:

— Почему вам вздумалось поступить на ее место к герцогине де Бопертюи? Ведь вы раньше никогда не служили?

Подсудимая:

— Потому что мне не на что было существовать и потому что мне было приятней сделаться прислугой, чем умереть с голоду.

Председатель:

— Мне кажется, что вы говорите не всю правду. И вот почему. Слушайте меня внимательно. В найденной у вас при обыске записке девицы Дюваль она говорит о странной и печальной случайности, приведшей вас в дом тех, кто причинил вам все несчастья. Как вы объясните эти слова записки? До сих пор вы отказывались дать объяснение.

Подсудимая (резко):

— Я отказывалась отвечать, потому что говорить я считала для себя тогда неподходящим. И кроме того, я не доверяла судье, который допрашивал меня.

Председатель:

— Обвиняемый всегда должен верить в беспристрастие судьи.

Подсудимая (с иронией):

— Это легко говорить, а по заказу верить нельзя. Следователь говорил со мной строго, он замучил меня вопросами, прямо пытал меня. Я думала, что у меня расколется голова. Кроме того, я видела, что он уже считает меня отравительницей; и тогда я стала говорить только то, что хотела.

Председатель:

— Вы ошибаетесь. Никогда следственный судья не отнесется дурно к обвиняемому. До сих пор вы отказывались говорить правду. Не хотите ли теперь сказать ее?

Подсудимая (после долгого молчания говорит резко):

— А в самом деле, почему бы и нет?

Председатель:

— Прекрасно! Скажите.

Подсудимая (глухим голосом):

— Я сделала все, чтобы Дезире поместила меня горничной к герцогине, потому что это могло пригодиться для моих планов.

Председатель:

— О каких планах вы говорите?

Подсудимая (помолчав):

— Я хотела отомстить семейству герцогини де Бопертюи.

(Сильное волнение.)

Председатель:

— Подсудимая, взвешивайте хорошенько важность ваших слов; они могут иметь тяжкие последствия.

Подсудимая (с сардоническим смехом):

— Вы очень добры, принимаете во мне такое участие.

Председатель:

— Повторяю, взвешивайте свои слова. Обдумывайте их. Итак, вы признаетесь, что употребили все средства, чтобы войти в дом герцогини с целью отомстить ее семье?

Подсудимая (нетерпеливо):

— Я уже сказала, что да.

(Глубокое волнение, негодующий шепот. Обвиняемая смотрит безучастно; на слова защитника, который наклонился к ней и что-то говорит, она отвечает нетерпеливым жестом.)

Председатель:

— Но что могло вас побудить мстить герцогине? Какое зло она сделала вам?

Подсудимая (резким движением поворачивается к скамье, где сидит семья де Морсен, угрожающе указывает на нее и говорит):

— Семья герцогини де Бопертюи — причина всех моих несчастий.

(Члены семьи презрительно улыбаются. В зале движение глубокого изумления.)

Председатель:

— Вы в первый раз ропщете на семью герцогини де Бопертюи.

Подсудимая (насмешливо):

— Может быть. Нынче говоришь то, чего не сказала бы вчера.

Председатель:

— Объясните, какое же зло сделала вам семья герцогини?

Подсудимая:

— Я знаю хорошо, что бесполезно объяснять.

Председатель:

— В ваших же интересах, заклинаю вас, объяснитесь.

Обвиняемая:

— Может быть, позднее объясню.

Председатель:

— Подумайте хорошенько: ваши умолчания очень опасны для вас. Надеюсь, это заставит вас быть откровенней. Еще раз спрашиваю: каким образом семья герцогини могла причинить вам несчастья?

Подсудимая (с большим оживлением):

— Я жила спокойной, счастливой семейной жизнью. Мы с мужем любили друг друга. Князь де Морсен, отец герцогини, влюбился в меня; сначала он подослал ко мне одного человека с подлыми предложениями.

(На скамье де Морсен негодующий шепот. Княгиня де Морсен вскрикивает: «Слышите ли, что говорит это ужасное создание! Какова наглость!»)

Председатель:

— Я приглашаю родных пострадавшей удерживаться от выражения негодования, как ни законно оно. На показания подсудимой можно возражать, можно оспаривать их, даже опровергать, если они заключают в себе клевету. Но подсудимая свободна давать свои показания.

Какой-то господин, как нам сказали, кавалер де Сен-Мерри, говорит громко:

— Г-н председатель, нельзя же хладнокровно слушать, как поносят одного из самых уважаемых государственных людей, одного из самых знатных французских вельмож. И от кого же выслушивать поношение? От этой гнусной отравительницы?

Председатель (строго):

— Милостивый государь, вам не разрешено говорить. Здесь нет отравительницы: здесь подсудимая, обвиняемая в преступлении, и до приговора предполагается, что она невиновна. Если публика позволит себе еще подобные выходки, то я буду вынужден удалить нарушителей порядка, к какому бы классу они ни принадлежали.

(В глубине зала рукоплескания и одобрительный шепот.) Председатель останавливает и эту манифестацию и строгим тоном говорит Марии Фово:

— Подсудимая, думайте о том, что говорите. Вы осмеливаетесь возводить гнусное обвинение на князя де Морсена, одного из самых уважаемых в настоящее время людей, на главу знатной семьи, которой вы, как предполагается, причинили слезы и горе; вы обвиняете знаменитого человека, оказавшего и теперь оказывающего важные услуги отечеству, потому что он занимает пост королевского посла при испанском дворе. Еще раз, подсудимая, говорю вам, будьте осторожны. Вы бросаете подозрение на отсутствующего, на отца семейства. Уже один почтенный возраст мог бы защитить его от позорной клеветы, если бы князь де Морсен не доказал словом и делом всей своей жизни, что был всегда защитником двух священных основ всякого общества: семьи и религий. И такую-то, известную своими добродетелями и общественным положением особу вы осмеливаетесь обвинять в том, что она хотела внести в вашу честную и скромную жизнь раздор и бесчестие? Подумайте о ваших словах и, послушайтесь меня, возьмите их назад.

Подсудимая:

— Вы хотите слышать правду, — я говорю ее. Тем хуже для тех, кого она оскорбляет.

Председатель:

— Итак, вы настаиваете на своих словах?

Подсудимая:

— Да, я продолжаю говорить, что этот честный и религиозный отец семейства предлагал мне деньги, много денег, отель, карету, бриллианты, чтобы я согласилась стать его любовницей. Я от отвращения пожимала только плечами, потому что обожала своего мужа. Из боязни встревожить мужа я сперва скрыла от него, что мне предлагал этот старый развратник.

(Снова взрыв негодования на скамье семейства де Бопертюи.)

Председатель (очень строго):

— Подсудимая выражайтесь приличней и с большим уважением. Как вы смеете так говорить о князе де Морсене, об отце вашей жертвы?

Подсудимая (насмешливо):

— Да разве он ей отец? Такой же, впрочем, как многие другие, считающие себя отцами детей, которые носят их фамилию.

Председатель:

— Подсудимая, еще раз говорю вам, я не потерплю подобных низких выражений. Вы забыли разве, что семейство князя де Морсена присутствует здесь, что здесь княгиня?

Подсудимая (разражаясь насмешливым хохотом):

— Нет, я прекрасно вижу княгиню рядом с ее любовником, г-ном де Сен-Мерри, который назвал меня отравительницей. Вы говорили об отце герцогини де Бопертюи. Ну вот этот господин и есть ее отец.

Председатель:

— Подсудимая, молчите.

Подсудимая (со смехом):

— Ба! Вы желаете правды, я говорю ее. Вот там я вижу даму в розовой шляпке. Это баронесса Роберсак; она была любовницей князя де Морсена в то время, как этот добродетельный отец семейства предлагал мне деньги, чтоб быть моим любовником.

Председатель:

— Подсудимая, я не могу…

Подсудимая:

— О! Успокойтесь: мои слова не сделают семейного несчастья. Все эти господа очень мирно живут между собой среди своего позора! Княгиня в самых лучших отношениях с любовницей своего мужа, а князь — друг и приятель с любовником своей жены, истинным отцом его дочери.

Председатель (в негодовании):

— Замолчите! Вы говорите ужасные вещи, и я лишаю вас слова.

Подсудимая (с горечью):

— А! Вот что! Впрочем, я этого и ждала. От тебя требуют правды, а верить ей не хотят. А почему? Потому только, что бедная женщина обвиняет знатных господ. Вы видите, к чему же говорить, если не хотят меня выслушать! Я так и предполагала и поэтому молчала до сих пор. Благодарю вас, благодарю! Хороший мне урок! Я им воспользуюсь. Но все, что я сказала про это добродетельное семейство, ничто в сравнении с тем, что я еще знаю. (В публике продолжи-тельное волнение.) Вот и выслушали меня! Хотя от этого зависит даже — жить мне или умереть! Но я не дорожу жизнью. Исполняйте ваше ремесло, отрубите мне голову, только бы конец! Я больше не скажу ни слова.

(Невозможно передать негодующих криков аристократической публики, вызванных словами обвиняемой, в то время как в глубине зала раздается несколько «браво». Глаза всех обращены на княгиню де Морсен и баронессу де Роберсак.

Они то бледнеют, то краснеют. Наконец, им делается дурно, и друзья уносят их из зала, среди страшного волнения. Заседание прервано па десять минут.)».

XLIX

Принц (прерывая чтение):

— Простите, сударыни, но я не могу больше сдерживать негодования. Что за исчадие ада эта Фово! Какова наглость!

Герцогиня де Спинола:

— Осмелиться публично оклеветать, опозорить этих дам в лицо!

Княгиня фон Ловештейн:

— Поносить мать своей жертвы!

Герцог де Спинола:

— Иметь дерзость настаивать, что князь де Морсен, знатный вельможа, унизился до позорных предложений подобной твари.

Князь фон Ловештейн:

— И в довершение всего осмелиться объявить, что он — не отец своей дочери, указать мнимого отца и прибавить, наконец, что князь спокойно выносит измену жены!

Герцогиня де Спинола:

— Нет, такая чудовищная гнусность не может остаться безнаказанной!

Князь фон Ловештейн:

— Я, право, не понимаю председателя. По-моему, он должен был приказать тут же заклепать рот этой негодяйке.

Сэр Чарльз Гумпрэй:

— Вот это средство! Но адвокаты, пожалуй, заметили бы суду, что вообще эта заклепка может несколько мешать подсудимой защищаться.

Герцог де Спинола:

— Какая тут защита, любезный адмирал! Это просто страшное злословие. Если знатные семьи будут безнаказанно втаптываться в грязь, то подорвется всякая нравственность, поколеблются основы общества.

Принц (к Дюкормье):

— Да, это низкая клевета, потому что вы, любезный граф, говоря мне о князе де Морсен, всегда в трогательных выражениях восхваляли патриархальные добродетели всей семьи.

Дюкормье:

— Это правда, ваше высочество. Князь, конечно, как все знаменитые люди, имеет врагов; но, несмотря на светские сплетни, давшие, быть может, обвиняемой повод к клевете, князь повсюду уважаем как за свою общественную, так и за безупречную семейную жизнь.

Княгиня фон Ловештейн (к Дюкормье):

— Досадно, что суд не слышит такого важного свидетельства, как ваше, граф. Оно бы послужило противовесом неприятному впечатлению от показаний этой ужасной женщины. Публика так падка до всего, что она называет великосветским скандалом, что с радостью верит самым нелепым басням.

Герцогиня де Спинола:

— Конечно, показания графа имели бы огромную важность.

Принц (к Дюкормье):

— Дамы вполне правы, мой милый граф. Я бы на вашем месте нынче же написал председателю ассизного суда, что, зная близко семью де Морсен, вы чувствуете потребность опровергнуть низкую клевету этой Фово. Это надо сделать ради истины, ради вашей благодарности за милостивое покровительство и поддержку, которые всегда оказывал вам почтенный князь де Морсен, так низко теперь оклеветанный.

Графиня Дюкормье:

— Превосходная мысль, ваше высочество.

Герцогиня де Спинола:

— Клевета этой отвратительной твари тем более опасна, что она жила в отеле де Морсен; но она была бы совершенно уничтожена показаниями графа, потому что он также жил там.

Дюкормье (принцу):

— Если я поспешу исполнить совет, который вашему высочеству угодно дать мне, то поступлю согласно с моим сердцем, совестью и долгом чести.

Принц:

— Я заранее это знал, мой милый граф.

Княгиня фон Ловештейн:

— Но не следовало бы терять времени, граф.

Герцогиня де Спинола:

— Клевета распространяется так быстро.

Князь фон Ловештейн:

— И находит больших охотников слушать ее.

Графиня Дюкормье (смотря на часы):

— Ваше высочество, вы того же мнения, что граф должен возможно скорей написать опровержение?

Принц:

— Без сомнения, графиня. Необходимо, чтобы оно пришло вовремя. Очень важно — выиграть один день, даже несколько часов.

Графиня Дюкормье:

— Курьер едет в Париж через двадцать минут. Граф не успеет, если отправится домой писать протест. Он мог бы сделать это здесь, если ваше высочество позволит.

Принц:

— Превосходно, графиня. (Обращаясь к полковнику Бутлеру.) Полковник, потрудитесь, пожалуйста, позвонить и приказать принести для графа все необходимое для письма. Графине пришла отличная мысль.

(Полковник звонит; входит лакей и, выслушав приказание, приносит письменный прибор и бумагу.)

Дюкормье:

— Я почти жалею, что одобренная вашим высочеством мысль не пришла мне первому в голову. Скажу также, не будь мне запрещено оставлять мой пост без разрешения короля, я бы сейчас уехал в Париж, чтобы лично протестовать со всей силой убеждения против клеветы; впрочем, я уверен, что она не коснется моего уважаемого благодетеля, моего второго отца.

Графиня Дюкормье (беря за руку мужа и подводя к столу):

— Скорей, скорей, мой друг. Остается всего четверть часа.

(Дюкормье садится и пишет.)

Маркиза де Монлавилль:

— Эта ужасная женщина, конечно, не ждет, что найдется такой изобличитель ее наглой лжи.

Герцогиня де Спинола:

— Еще бы! Эффект будет огромный, когда председатель прочтет громогласно в суде показание графа Дюкормье, посланника при Баденском дворе.

Графиня Дюкормье (вполголоса):

— Ваше высочество, я хочу просить у вас об одной милости.

Принц:

— Заранее обещаю ее вам, графиня.

Графиня Дюкормье:

— Умоляю, ваше высочество, соблаговолите посмотреть письмо графа. Я уверена, вы убедитесь, что граф умеет выражать свою благодарность также благородно, как чувствует ее; что он из тех, преданность которых всегда на высоте оказываемых им милостей.

Принц:

— Я не сомневаюсь, графиня… Но так как вы этого желаете, то прочту, и прочту с истинным удовольствием. После такой мерзости приятно освежить душу каким-нибудь благородным чувством.

(Дюкормье продолжает писать.)

Герцогиня де Спинола:

— Действительно, ваше высочество, омерзительный процесс. Какое-то безумие в жестокости.

Адмирал сэр Чарльз Гумпрэй:

— А я, сударыни, повторяю то, что сказал раньше: эта несчастная помешана. Ее поведение на суде, резкие ответы, сардонический смех, растерянный вид — все, включительно до безумной смелости в нападках на знатное семейство, все доказывает, что бедная женщина не в полном рассудке, иначе она не шла бы добровольно навстречу своей гибели.

Княгиня фон Ловештейн:

— Я соглашусь с вами, любезный адмирал, только тогда, если вы скажете, что это ужасное создание настолько же тупоумно, насколько жестоко. Но от помешательства до тупоумия далеко.

Маркиза де Монлавилль:

— Я не считаю ее такой глупой, какой она хочет себя выставить. Я нахожу ее, главным образом, бессовестной лгуньей.

Герцогиня де Спинола:

— Но, Бог даст, мы увидим отравительницу уничтоженной, как только на суд явится герцогиня; надо надеяться, что это чудовище при виде герцогини провалится сквозь землю.

Княгиня фон Ловештейн:

— А какой интерес, какое волнение будет в публике, если герцогиня, действительно, явится в суд! Но мы сейчас это узнаем. Я горю нетерпением…

Маркиза де Монлавилль:

— Я вполне разделяю ваше нетерпение, княгиня, уверяю вас. (Обращается к герцогине де Спинола, указывая на Дюкормье, который пишет письмо, в то время как графиня Дюкормье, наклонившись над его креслом, следит глазами за письмом.) Посмотрите, герцогиня, на бедного графа, он кажется совсем удрученным.

Герцогиня де Спинола:

— Вполне естественно! Он предан душой и сердцем семье де Морсен. Каково ему слышать, что отравительница поносит ее, затаптывает в грязь! Это должно глубоко огорчать такую возвышенную натуру, как натура графа.

Маркиза де Монлавилль (тихо герцогине де Спинола):

— Я никогда не видела более благородного и вместе с тем трогательного лица, как в настоящую минуту у графа.

Герцогиня де Спинола (также тихо):

— Он был бы до смешного красив, не отличайся он такой очаровательностью, таким умом. Они сглаживают редкостную красоту, которая других мужчин всегда делает невыносимыми, самодовольными фатами.

Маркиза де Монлавилль:

— А заметили вы вчера на охоте, как бесстыдная графиня Мимеска старалась его скомпрометировать? Право, я не подберу более подходящего слова.

Герцогиня де Спинола (краснея немного):

— Просто возмутительно! Потребовался весь замечательный такт, хороший тон графа Дюкормье, чтобы непристойное поведение этой Мимеска не дошло до скандала.

Маркиза де Монлавилль:

— Между нами говоря, я думаю, что она безумно влюблена в него: я заметила, как она всегда краснеет при появлении графа.

Герцогиня де Спинола:

— Краснеет! Она краснеет? Во-первых, она так румянится, что никакая краска не проступит. И разве такие женщины могут краснеть?

Маркиза де Монлавилль:

— Но в конце концов никто не ошибается, видя, с каким терпением граф Дюкормье выносит ухаживание графини Мимеска… Все знают, что она замешана во многих дипломатических интригах.

Герцогиня де Спинола (с колкостью):

— Слишком лестное слово… Лучше следует сказать, что эта женщина попросту шпионка хорошего тона. И граф с его прямотой должен ужасно страдать, что ему приходится иметь дело с этим дипломатическим сыщиком в юбке.

Графиня Дюкормье (тихо мужу):

— Прекрасно! В этом письме я узнаю вас. Оно красноречиво, горячо, дышит убеждением, оно написано с увлечением. Вот отличный случай показать принцу, как вы преданы тем, кто вам покровительствует. Пользуйтесь им: это увеличит его расположение к вам и может пригодиться для наших видов. (Продолжает читать.) Очень хорошо… Необыкновенно трогательный конец, о семейных добродетелях князя де Морсена… мастерски написано. Давайте, давайте!

(Подходит к принцу и передает ему письмо.)

Дюкормье (про себя):

— Одну минуту я чуть не упал в обморок; мне казалось, что я лечу в пропасть. Опасное головокружение, дурацкая слабость! Больше смелости, смелости и смелости! Она всегда спасала меня, спасет и теперь! Нет, нет, моя звезда еще не погасла. Она блестит ярче, чем когда-либо.

Принц (прочитав письмо, подходит к Анатолю и с чувством протягивает ему руку):

— Счастливы, да, очень счастливы те люди, которые могут заслужить у вас, мой дорогой граф, такую искреннюю, прочную, такую трогательную привязанность! (Пожимает ему руку.) Какое доброе, нежное сердце! (Вполголоса.) Следует и мне в нем занять местечко.

Дюкормье (делает вид, что только чувство почтения заставляет его сдерживать выражение счастья и признательности):

— О, ваше высочество! Столько доброты… У меня недостает слов…

Принц (обращаясь к присутствующим):

— Сударыни, я не такой эгоист, чтобы наслаждаться в одиночку письмом графа. И, кроме того, здесь с моей стороны не будет никакой нескромности: в одно из следующих заседаний письмо прочтется публично. Не угодно ли послушать…

Дюкормье (с напускной скромностью):

— Ваше высочество, умоляю вас…

Принц:

— Правда, правда, дорогой граф. Извините. Я понимаю вашу щепетильную скромность: читать вслух при вас это письмо значило бы хвалить вас в лицо.

Полковник Бутлер:

— Курьер сейчас отправляется, ваше высочество. Лакей уже ждет приказаний.

Принц:

— Скорей адрес и печать, дорогой граф.

(Дюкормье подписывает адрес, запечатывает письмо и отдает его лакею.)

Принц:

— Я огорчен, сударыни, что не мог удовлетворить вашего законного любопытства. Но не моя вина.

Герцогиня де Спинола:

— Ваше высочество, мы слишком хорошо понимаем деликатную скрытность графа, чтобы могли не одобрить ее.

Принц:

— Сударыни, желаете продолжать чтение?

Несколько голосов:

— Конечно, ваше высочество!

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

L

Полковник Бутлер берет «Судебное обозрение» и читает:

«Смятение, вызванное словами Марии Фово и сопровождавшими их инцидентами, наконец успокаивается. Все это время подсудимая улыбается с торжествующим, насмешливым видом. Ее бледное лицо слегка разрумянилось, большие черные глаза горят, и ее красота кажется еще замечательней.

Председатель (обращаясь к задним рядам):

— Уже два раза я слышал оттуда самые неприличные замечания. Если они повторятся, то я немедленно прикажу удалить нарушителей порядка из зала.

(Наступает глубокая тишина.)

Председатель (строго):

— Подсудимая, встаньте. Всякий способ защиты должен быть уважаем; но защита, основанная на самой низкой клевете, может только ухудшить положение обвиняемого. Несчастная вы женщина, как осмеливаетесь вы позорить — кого же? Родителей вашей жертвы, которая, быть может, в настоящую минуту борется с ужасной смертью?

(Сильное волнение.)

Подсудимая:

— Вы меня считаете лгуньей. Значит, бесполезно говорить.

Г-н Дюмон (защитник):

— Не позволит ли мне г-н председатель, в интересах защиты, представить суду одно замечание. Признаюсь, новые показания подсудимой застали меня врасплох, потому что как я ни просил ее, но она выказала ко мне такое же недоверие, как и к судебному следователю. И я, не колеблясь, утверждаю, что, судя по поведению обвиняемой здесь на суде, она не вполне в здравом рассудке. Некоторые другие факты подтверждают это мнение, и я укажу их…

Председатель:

— Извините, мэтр Дюмон, я вас перебью. Вы приведете эти факты в защитительной речи, но теперь не время для них. Вы просили позволения представить суду какое-то замечание? Потрудитесь сказать, в чем дело.

Г-н Дюмон:

— Г-н председатель, для нашей защиты нам, быть может, понадобится установить, что князь де Морсен преследовал нас постыдными предложениями, желая добиться нашей благосклонности.

(Всеобщий хохот.)

Председатель:

— Такой смех неприличен.

Г-н Дюмон:

— Итак, мы имеем право искать доказательств, что поведение князя де Морсена было, но крайней мере, сомнительной нравственности.

Один из присяжных (с большим смущением):

— Г-н председатель, я… я… я хотел бы… То есть, нет… ничего… извините. Но, между тем, если… извините…

(Застенчивый присяжный густо краснеет и не может продолжать, еще больше смущается и садится. Публика хохочет.)

Председатель:

— Повторяю, подобный смех крайне неприличен. (Обращаясь к присяжному.) Г-н присяжный, потрудитесь объяснить вашу мысль.

Присяжный (после долгого колебания):

— Я не привык говорить публично и поэтому немного… немного… опешил. (Смех.) Но я хотел бы, я хотел бы осветить свою совесть.

Председатель:

— Успокойтесь, г-н присяжный. Суд вас выслушает с подобающим вам уважением.

Присяжный:

— Нельзя ли вызвать княгиню и баронессу? Быть может, они уже теперь окончили свой обморок. (Смех.) Нельзя ли их заставить поклясться честным словом, что они никогда не заводили любовных историй, о чем говорила госпожа подсудимая. (Смех.) А, с другой стороны, допросить подсудимую, действительно ли она видела, как другая… как эти дамы… вы меня, конечно, понимаете? Тогда бы узнали, правда ли, что князь де Морсен хотел полюбезничать с подсудимой; потому что все-таки горбатого могила исправит… Вы меня понимаете? (Продолжительный смех.) — Присяжный садится, говоря: — Ну что ж, я хотел только осветить свою совесть.

Председатель:

— Я замечу г-ну присяжному, что княгиня де Морсен и баронесса де Роберсак непричастны к делу, и кстати отвечу г-ну Дюмону, в интересах самой подсудимой, что ему следует быть сдержанней и не давать хода низкой клевете. Я ни в чем не думаю стеснять свободу защиты. Однако, если защитник пожелает основать свои доводы на клевете и злословии, то я не перестану напоминать ему об уважении, которое он должен оказывать суду и самому себе. (Обращаясь к подсудимой.) Продолжайте. Но если, к несчастью, вы настаиваете на прискорбных доводах, то строго ограничьтесь лишь тем, что, по вашим словам, касается лично вас и князя де Морсена.

Подсудимая (резко):

— Мне не верят, и я не стану отвечать.

Председатель:

— Вы сейчас говорили, что хотели отомстить родным герцога де Бопертюи за причиненные вам несчастья. О каких несчастьях вы говорите? Объясните.

Подсудимая:

— Я не хочу говорить об этом.

Председатель:

— Напрасно, Мария Фово, напрасно. Ваши полупризнания вперемежку с умолчаниями — плохой способ защиты. Только полная откровенность и чистосердечное раскаяние могут, пожалуй, снискать вам снисходительность судей.

Подсудимая (с мрачным, безумным видом):

— Я вижу, к чему говорить правду; меня больше пе подденут на эту удочку. Кроме того, я отлично знаю, что приговорена заранее. Мне суждено умереть на эшафоте, и так это и будет. Пусть только мне позволят провести мой последний день с моей дочкой, я больше ни о чем не прошу.

(Сильное волнение.)

Председатель:

— Ни один обвиняемый не бывает осужден заранее. Вы на допросе все время повторяете, что ждете смерти на эшафоте, потому что такова ваша судьба. Такие слова доказывают, что вы лишились рассудка. Но судебный следователь пришел к заключению, что время от времени вы притворяетесь безумной. Вас отдавали под наблюдение врачей, и они единогласно признали, что вы вполне владеете умственными способностями.

Г-н Дюмон:

— Подсудимая говорила таким образом не с одним судебным следователем; как я ни старался добиться от нее признания, получить необходимые для защиты сведения, она все время повторяла с безумным видом: «К чему защищать меня? Я заранее приговорена к смерти, и я знаю это не с нынешнего дня; уж такова моя судьба, а против судьбы не пойдешь».

(Волнение.)

Председатель:

— Г-н Дюмон, опять напоминаю вам: в своей защитительной речи вы можете основываться на предполагаемом умственном расстройстве подсудимой; теперь же это неуместно.

Подсудимая (энергично):

— Я не сумасшедшая, я знаю, что говорю. И то, что я говорю, — истинная правда: судьба каждого человека должна свершиться.

Председатель:

— Подсудимая, поверьте мне, оставьте свою систему; суд никогда нельзя обмануть притворным помешательством. Не считая экзальтации, по-видимому, свойственной вашей натуре, вы вполне в здравом уме, что доказывает ясность большей части ваших ответов здесь же, на суде. Мы будем продолжать допрос. Вы сказали, что поступили в услужение к герцогине де Бопертюи с намерением отомстить ей или ее родным?

Подсудимая (резко):

— Да.

Председатель:

— Каким образом вы надеялись отомстить герцогине?

Подсудимая (нетерпеливо):

— На это я ничего не отвечу. Все равно мне не поверят; и, кроме того, чтобы объяснить все, пришлось бы…

Председатель:

— Пришлось бы?..

Подсудимая:

— Пришлось бы сделать подлость, а я ее не сделаю. Не спрашивайте меня об этом: я буду нема; и, наконец, все эти вопросы утомляют меня, мучают. Торопитесь, силы мне изменяют.

Председатель:

— Вы обязаны, даже в ваших интересах, почтительно отвечать на вопросы, которые вам предлагает суд для уяснения дела. Так как вы не желаете сказать, как думали мстить, то перейдем к другим вопросам. Вскоре после вашего поступления к герцогине де Бопертюи, она начала чувствовать первые приступы странной болезни, которая долго докторам казалась необъяснимой.

Подсудимая:

— Очень возможно.

Председатель:

— Герцогиня так вас полюбила, что никому, кроме вас, не позволяла ходить за ней?

Подсудимая:

— Да.

Председатель:

— Следовательно, вы признаете, что вы одна ухаживали за герцогиней во время ее болезни и сами приготовляли питье вот в этом чайнике? Оно здесь в числе вещественных доказательств. Питье было исследовано в день вашего ареста.

Подсудимая (поднимая глаза к небу с выражением усталости и нетерпения):

— О, Боже! Какая пытка! Когда же все это кончится?

Председатель:

— Вы опять начали отвечать рассеянно и нетерпеливо. Это неприлично, повторяю. Эксперты исследовали питье в день вашего ареста и нашли в нем значительную долю страшного яда — уксуснокислого морфина.

Подсудимая (пожимая плечами):

— Прекрасно! Если в чайнике нашли яд — значит, он был там.

Председатель:

— И вы обвиняетесь в том, что подмешали его в питье.

Подсудимая (раздражаясь сардоническим смехом):

— Ну и слава Богу!

Председатель:

— Отвечайте определенно: подмешивали вы яд в это питье? Да или нет?

Подсудимая:

— Яд должен быть, потому что без этого я не буду осуждена.

Председатель:

— Итак, вы признаетесь, что приготовляли отравленное питье?

Подсудимая (иронически):

— Разумеется, разумеется!

(Сильнейшее волнение.)

Председатель:

— Вы также узнаете этот пузырек, найденный при вас в вашем комоде под платками? В нем осталось еще порядочное количество уксуснокислого морфина. Признаетесь ли вы, что наполнили пузырек ядом для преступного потребления?

Подсудимая (совершенно-растерянно и насмешливо):

— Пузырек найден в моем комоде! Чей же он может быть, как не мой? Конечно, он мой! Кто его мог положить ко мне? Только я или сам дьявол…

Председатель:

— Подобный ответ безумен. Вы опять представляетесь сумасшедшей, что установлено и следствием. Отвечайте серьезно.

Подсудимая (гневно и нетерпеливо):

— Ну да, я подбавляла яду в питье, во все подбавляла! У меня яд был и в комоде, и на мне; всюду, всюду яд! Да, да, да, я отравила герцогиню де Бопертюи! Ну, довольны вы теперь? Вам такой ответ был нужен, не правда ли? Ну я и даю его! Но теперь, ради самого Бога, оставьте меня в покое! Мое дело окончено, я отравительница, это ясно, и не будем больше говорить; в особенности не спрашивайте меня больше ни о чем, потому что хоть в куски меня теперь изру-бите, а не заставите сказать ни одного слова.

(Действительно, несмотря на все настояния председателя, Мария Фово остается нема и безучастна. Она уставила глаза в одну точку, и только временами нервная дрожь кривит ей лицо.)

Председатель принужден отказаться от дальнейшего допроса Марии Фово и приказывает ввести вторую подсудимую, Клеманс Дюваль.

Ее вводят, но в это время судебный пристав докладывает суду, что доктора Бальи и Оливье были у герцогини де Бопертюи, и она заявила им, что в силах явиться на заседание. (Продолжительное движение.) Однако можно опасаться, что герцогиня ошиблась насчет своих сил, потому что во время переноса ее из отеля в здание суда ей два раза делалось дурно. Но в настоящую минуту она может явиться в суд и постарается ответить на вопросы.

Председатель:

— Приказываю ввести герцогиню де Бопертюи.

(Сильнейшее волнение. Все взгляды обращаются на Марию Фово. Она остается равнодушной, что доказывает ее умственное помрачение или же самую холодную жестокость.)

LI

Председатель обращается к публике со словами:

— Просим присутствующих не делать ни малейшего движения, когда войдет герцогиня де Бопертюи. Надеемся, что при данных обстоятельствах любопытство уступит чувству уважения к положению свидетельницы.

(Всеобщее одобрение. Наступает глубокая тишина.)

Два ливрейных лакея вносят в кресле герцогиню де Бопертюи. По одну сторону кресла идет ее мать, княгиня де Морсен; по другую — герцог де Бопертюи. В руках у него серебряная вызолоченная чашка и флакон с подкрепительным питьем. Герцогиня очень слаба: как только кресло поставили на место, ей делается дурно; герцог поспешно наливает в чашку питье и подносит жене; она пьет с жадностью. Герцогиня закутана в белый кашемировый бурнус с приподнятым капюшоном. Она так бледна, что если б лицо не оттенялось каштановыми волосами, то сливалось бы с бурнусом. Несмотря на худобу, по чертам видно, что герцогиня была замечательно хороша собой. Ее большие карие томные глаза полузакрыты и горят лихорадочным блеском; скорбная улыбка придает ее лицу выражение невыразимого страдания; из-под широких рукавов бурнуса виднеются красивые, неподвижно опущенные руки; они так худы, что сквозь прозрачную кожу просвечивают все голубые жилки.

Эта картина возбуждает всеобщее сострадание, и оно совершенно изглаживает и ту небольшую долю сочувствия, которое вызывала к себе Мария Фово своим действительным или притворным помешательством. Теперь, когда она стоит лицом к лицу со своей жертвой, сочувствие к ней заменяется совершенно противоположным чувством, смесью ужаса и отвращения, оно читается на всех лицах.

Но между тем, по странному противоречию, Мария Фово бросает на герцогиню нежный взгляд; на глазах у нее показываются слезы. Клеманс Дюваль забывает спрятать от публики свое лицо, всплескивает от ужаса руками при взгляде на почти мертвое лицо герцогини и, по-видимому, разделяет нежное чувство Марии Фово к г-же де Бопертюи.

Председатель (герцогу де Бопертюи):

— Герцог, как вы полагаете, отдохнула ли герцогиня настолько, чтобы ответить на некоторые вопросы, которые я буду иметь честь предложить ей?

Герцог (на секунду наклоняется к жене, обменивается с ней несколькими словами и, дав ей немного подкрепительного, говорит растроганным голосом):

— Г-н председатель, хотя герцогиня чрезвычайно слаба, но она соберет все силы, чтобы ответить вам.

(Герцог подносит к глазам платок и кажется сильно огорченным. Глубокая тишина. Напряженное внимание и любопытство.)

Председатель:

— Мария Фово, встаньте и подойдите сюда.

(Подсудимая встает и подходит к креслу герцогини.)

Председатель:

— Герцогиня, узнаете вы подсудимую?

Герцогиня (смотрит на Марию Фово и говорит слабым голосом):

— Узнаю, милостивый государь.

Председатель:

— Потрудитесь, сударыня, если это вас не слишком утомит, рассказать, при каких обстоятельствах обвиняемая поступила к вам в услужение.

Герцогиня де Бопертюи (едва слышно, так, что мы с трудом разбираем ее слова):

— Одна из моих горничных, м-ль Дезире Бюисон, захотела вернуться на родину; мне понадобилась верная особа, на которую я могла бы положиться, и Дезире порекомендовала мне госпожу Фово. Ее несчастное положение возбуждало живейшее участие. Правда, она не привыкла служить, но зато можно было положиться на ее верность и усердие, и она…

(Герцогиня от слабости не может продолжать; ее голова откидывается на спинку кресла. Герцог достает из кармана пузырек, накапывает из него несколько капель на платок и дает понюхать жене.)

Председатель:

— Теперь, герцогиня, вы сможете продолжать?

Герцогиня:

— Да. Итак, я согласилась взять Марию Фово, несмотря на ее неопытность. Я не могла ею нахвалиться и часто говорила ей, что очень довольна ею.

(Говоря это почти угасающим голосом, герцогиня поворачивается к подсудимой, которая с рыданиями закрывает лицо руками.)

Председатель:

— Боюсь, герцогиня, как бы допрос не утомил вас слишком.

Герцогиня (еще более слабым голосом):

— Не знаю, от действия ли холода или от перемены места… но как только меня вынесли из дому, я чувствую странную дрожь… Но потрудитесь спрашивать… милостивый государь… постараюсь ответить. Если я… несмотря на предостережения докторов явилась сюда… то потому только, что хотела показать, чего бы это мне ни стоило… в пользу Марии.

(Сенсация.)

Председатель:

— Но вы, конечно, знаете, герцогиня, что Мария Фово обвиняется в покушении отравить вас? Слава Богу, дело окончилось только покушением; однако, многие обстоятельства, по-видимому, доказывают, что Мария Фово виновна в ужасном преступлении.

Герцогиня:

— Чтобы она могла сделать это, она должна быть чудовищной лицемеркой. Я не могу этому поверить. Ее усердие, ее привязанность ко мне ни на минуту не ослабевали, и, кроме того, находясь уже в тюрьме, Мария доказала мне свою преданность и верность до такой степени, что я способна была бы простить ей даже преступление… если она его сделала. (С усилием поворачиваясь в сторону подсудимой.) Вы понимаете меня… моя бедная Мария…

(Произнося последние слова, вызывающие снова сенсацию, герцогиня дрожит всем телом.)

Председатель:

— Я должен признать, герцогиня, что ваши показания благоприятны для подсудимой, что касается видимой преданности и усердия с ее стороны. Но я должен также сообщить вам о некоторых признаниях Марии Фово. Так, сегодня на суде она заявила, что хлопотала о поступлении на место Дезире Бюисон с целью войти в ваш дом и отомстить.

Герцогиня:

— Отомстить? Кому, милостивый государь?

Председатель:

— Вам и вашей семье, герцогиня.

Герцогиня (с глубоким изумлением):

— Мстить мне и моей семье?! Но какое зло мы ей сделали? (Поворачиваясь к подсудимой.) Мстить мне, Мария? Что я вам сделала? Все время, пока вы жили у меня, я старалась доказать вам, как довольна вами, а раньше я вас не знала.

(Герцогине снова дурно; ее мать и муж хлопочут возле нее.)

Председатель (Марин Фово):

— Вы слышите ответ герцогини? Неужели и теперь вы будете настаивать на вашей отвратительной лжи?

Мария Фово:

— Я сказала правду.

(Негодующий ропот.)

Герцогиня:

— Г-п председатель… я могу утверждать лишь одно: я не поверю… что Мария совершила такое ужасное преступление… если даже она при мне возведет его на себя. Но это новое волнение… я изнемогаю…

(Герцогине опять дурно, и герцог, не перестающий все время проливать слезы, суетится возле нее. Ее бледность сменяется зловещей синевой.)

Председатель:

— Герцогиня так утомилась, что я ограничусь только одним-двумя самыми важными вопросами. На предварительном следствии было установлено, и сама подсудимая показала, что никто кроме нее не подавал питья герцогине. Суду необходимо знать, не припоминает ли герцогиня каких-либо особенностей на этот счет?

Герцогиня (едва слышно):

— Я совсем обессилела… мне кажется, будто ледяной холод доходит до сердца… по постараюсь припомнить…

(Герцог, желая подкрепить жену, достает пузырек, капает несколько капель на платок, дает понюхать и смачивает ее губы.)

Председатель:

— Я не хочу больше злоупотреблять вашим великодушием, герцогиня, и прошу ответить мне точно лишь на следующий вопрос: была ли Мария Фово единственным лицом, из чьих рук вы принимали питье, и одна ли она приготовляла его, только она одна?

Герцогиня (умирающим голосом и с усилием):

— Я имела привычку… принимать все… только из рук Марии… Это… была… фантазия… больной… и я…

(Больше ничего нельзя расслышать. Слова герцогини вдруг замирают на ее губах; голова свешивается на грудь, и судорога сводит все ее члены. Княгиня де Морсен подбегает к дочери, герцог бросается к жене и кричит раздирающим голосом):

— Помогите! Умирает! Боже мой! Она умирает!

(При этих словах ужас охватывает присутствующих, поднимается страшная суматоха. Публика в смятении вскакивает с мест; даже суд поддается общей тревоге и также встает. В это время Мария Фово и Клеманс Дюваль, без помехи со стороны стражи, также впезанно оставляют свою скамью и бегут на помощь к герцогине.)

В эту минуту в зале чей-то женский голос громко произносит следующие слова, смысла которых мы не понимаем:

— Вот опять вы втроем собрались все вместе! Вспомните улицу Сент-Авуа!

Мы бы не поместили этого частного обстоятельства в нашем отчете, если бы в эту минуту, смотря на группу, которая окружила умирающую герцогиню, мы не увидели бы, как при этих словах Клеманс Дюваль и Мария Фово вдруг затрепетали и, с ужасом взглянув друг на друга, внезапно упали на колени, как бы раздавленные какой-то страшной мыслью.

Повторяем, мы упоминаем об этой подробности с большой осторожностью, как о нашем личном впечатлении. Мы могли ошибиться относительно действия этих загадочных слов на подсудимых. Могла быть другая причина и, наконец, эти слова могли и не дойти до ушей Марии Фово и Клеманс Дюваль, потому что мы случайно, и, может быть, только мы одни, уловили их среди невообразимого смятения, вызванного агонией герцогини де Бопертюи.

Но вот раздаются звонок и голос председателя. Жандармы поднимают подсудимых и отводят их на места, где им делается дурно. В эту минуту председатель кричит взволнованным голосом:

— Пропустите, пропустите доктора Оливье!

Искусный врач, находившийся в зале, с трудом отстраняет родных герцогини, которые столпились вокруг нее. Он берет ее руку, щупает пульс, с тревогой выслушивает сердце.

Гробовая тишина сменяет гул и шум; кажется, что все притаили дыхание в ожидании приговора жизни или смерти.

Через несколько секунд невыразимой тревоги г-н Оливье обращается к суду, бледный, глубоко взволнованный, и говорит глухим голосом:

— Г-н председатель, к несчастью, нет никакой надежды: герцогиня де Бопертюи перестала жить.

Невозможно передать изумление, ужас, охватившие публику при этих словах доктора. Мария Фово приходит в страшное исступление, испускает крики, прерываемые глухими рыданиями. Клеманс Дюваль теряет сознание, и ее уносят из зала.

Председатель:

— Заседание откладывается до завтра. Приказываю сейчас же очистить зал. Только родные графини де Бопертюи могут остаться. Подсудимых препроводить в тюрьму.

Суд удаляется. Публика медленно выходит из зала. В эту минуту мы слышим раздирающий душу крик герцога де Бопертюи:

— Жена! Моя бедная жена!»

Полковник Бутлер окончил чтение. Слушатели молчат под влиянием тяжелого, тоскливого впечатления, потому что при словах: «Герцогиня де Бопертюи перестала жить», — Анатоль Дюкормье вдруг наклонился над столом, за которым сидел и, удерживая рыдания, закрыл лицо руками.

При виде острого горя Дюкормье, вызванного смертью дочери его благодетеля, принц и другие особы не решаются произнести ни слова. Тогда графиня Дюкормье тихо встает и подходит к мужу. Все с живейшим участием смотрят на него. Принц тоже очень растроган и говорит что-то на ухо герцогине де Спинола и графине фон Ловештейн. Они передают другим слова принца и тотчас же встают и на цыпочках уходят из салона, чтобы оставить Дюкормье наедине с его горем. Принц, после минутного колебания, подходит к Дюкормье, который сидит все в той же позе.

Принц (слегка дотрагиваясь до плеча Дюкормье):

— Граф, не забывайте, что у вас есть друг, искренний друг, готовый, по крайней мере, утешить вас.

Дюкормье (поднимая лицо, залитое слезами):

— Ах! Ваше высочество, ужасное несчастье этой семьи разрывает мне сердце!

Принц (пожимая с чувством руку Дюкормье):

— Потому что это самое нежное сердце в мире. Прощайте. Я знаю, что в первые минуты горя хочется остаться одному и что самые искренние утешения действуют тяжело. Сегодня вечером я вас навещу. Оставляю вас с той, которая одна имеет право разделять ваши горести. До свидания, мой дорогой граф, мой бедный друг.

(Поклонившись графине Дюкормье, принц уходит, бросив в последний раз сочувственный взгляд на Дюкормье.)

Графиня Дюкормье (живо мужу):

— Вы слышали? Принц сказал: «Мужайтесь, мой бедный друг». Он называет вас своим другом! — Вне себя от радости и торжествующей гордости: — Посольство наше!

Дюкормье (вытирая слезы и со вздохом):

— Надо надеяться, моя милая.

LII

(Сцена происходит в Парижской тюрьме la Roguett, в камере для осужденных на смерть. В глубине — дверь с маленькой форточкой; против двери — окно за толстой железной решеткой, куда заглядывает осеннее серое, дождливое небо; недалеко от двери железная кровать; налево стол и стул.

Мария Фово, одетая так же, как на суде, только без чепца, сидит на кровати; взгляд ее неподвижен, руки сложены на коленях. Ей только что прочли смертный приговор.)

Мария (одна):

— Все кончено. Еще три часа — и меня не станет. Ждать три часа! О, как долго! (Она встает и подходит к окну.) Хоть бы дождь шел не переставая: там было бы меньше народа; мне будет неприятно, если соберется толпа. А, впрочем, все равно: одна только минута! Я их немало уже пережила за четыре месяца.

(Подходит к столу и раскладывает в порядке различные вещи в запечатанных конвертах.)

— Надо ничего не забыть: обручальное кольцо, прядь моих волос и моего бедного Жозефа — для нашей девочки. Счастливый Жозеф! Он сошел с ума и ничего не помнит. (Молчание.). Косыночка — для Клеманс Дюваль, моей сестры по несчастью. Медальон, портрет моей дочки — для мадам Бонакэ. Она когда-то так дружески относилась ко мне. Если бы мсье Бонакэ был здесь, я, может быть, не находилась бы там, где я теперь. Но что делать, его не было здесь. Это должно было случиться, как случилось многое другое, для того чтобы исполнилось предсказание колдуньи. Кажется, не забыла. (Считает по пальцам.) Моя дочка, Клеманс Дюваль, Бонакэ. Нет, все тут. Они одни меня любили и, я уверена, не забудут меня совсем. (Задумывается.) Положу также двадцать франков для тюремщика, чтобы он в точности исполнил мое поручение.

(Дверь отворяется, входит тюремщик.)

Мария:

— А, сударь! Вы кстати. (Дает ему деньги.) Вот вам. Но, пожалуйста, как только я уйду, вы нынче же утром разошлите эти вещи по адресам. Не правда ли, вы обещаете?

Тюремщик:

— Будьте покойны, барынька, обещаю исполнить.

Мария:

— Благодарю вас.

Тюремщик:

— Я пришел спросить, милая барыня, не хотите ли вы чего покушать?

Мария (удивленно):

— Покушать?

Тюремщик:

— Да. Сегодня вы имеете право потребовать, что только вам нравится, можете вдосталь полакомиться. У нас есть превосходнейший крепкий бульон, а то не желаете ли отлично срубленную, мягкую котлетку, или цыпленка? Также можно кофе со сливками и свежих яиц.

Мария (с печальной улыбкой про себя):

— Сливки и свежие яйца! Это был бы наш завтрак, если бы мы с Жозефом уехали в деревню, как мечтали когда-то. Ах, далеко то время!

Тюремщик:

— Я могу подать вчера только снесенные яйца.

Мария (улыбаясь):

— Нет, благодарю. Вы понимаете ведь… через три часа… Естественно, что это отнимает немножко аппетит.

Тюремщик:

— Знаю, знаю. Но погода дождлива нынче, и уверяю вас, моя бедная барынька, перед этим недурно поесть чего-нибудь горяченького, чтобы подкрепиться, поддержать себя. Право, скушайте чашечку хорошего бульона; сегодня вы имеете право потребовать даже хорошего винца.

Мария (со зловещей улыбкой):

— Нет, благодарю. Право, я не церемонюсь.

Тюремщик:

— Напрасно, барынька, напрасно.

Мария:

— Меня удивляет одно: вы такой обязательный, а не предлагаете мне зонтика, чтобы отправиться туда. Конечно, мне нужен зонтик; идет дождь, и я могу схватить насморк. Не правда ли?

Тюремщик (в затруднении):

— Не знаю, позволено ли…

— А вы не понимаете, что я шучу! Мне очень весело… сегодня…

Тюремщик:

— И отлично, милая барынька. Мне приятней видеть вас такой, а не иной. Хвалю вас. Но все-таки мне хочется, чтобы вы закусили. Немножко горячего вина! Идет? Сладкого вина?

Мария:

— Нет, не надо. Видите ли, как бы оно ни было сладко, а я думаю, что мне покажется горьким. Да, да… Вы не забудете моих поручений?

Тюремщик:

— Нет, сударыня. Все будет передано в точности… Обещаю вам. (Вынимая из кармана счет.) Вот, я хотел напомнить вам про маленький счет от прачки. Всего девять франков семьдесят пять сантимов.

Мария:

— Правда. А я и забыла. (Достает из кармана кошелек.) Сейчас уплачу.

Тюремщик:

— Я упомянул о таком небольшом счете, потому что…

Мария (отдавая деньги):

— Конечно, вы не можете больше давать мне в долг. Вот десять франков — все, что у меня осталось. Я ничего больше не должна?

Тюремщик:

— Ни сантима.

(Входит сторож и что-то тихо говорит тюремщику.)

Тюремщик:

— Есть у этого господина пропуск?

Страж:

— Все как следует. Он у смотрителя. Смотритель послал меня сказать, чтобы вы предупредили осужденную и спросили у нее, хочет ли она принять гостя.

Тюремщик:

— Сударыня, к вам пришел гость.

Мария (вздрогнув):

— Гость? Немного поздно.

Тюремщик:

— И г-н смотритель спрашивает, желаете вы принять его?

Мария (дрожит):

— Кого?

Тюремщик:

— Доктора Бонакэ.

Мария (затрепетав):

— Он! О, Боже мой!

Тюремщик:

— Так мне его назвали.

Мария:

— Он… вернулся!

Тюремщик:

— Этот господин у смотрителя и, если вы желаете, он сию минуту придет.

Мария (подумав, живо):

— Нет, нет… я не хочу его видеть… не хочу!

Тюремщик (уходя со стражем):

— Хорошо, сударыня. Пойду сказать г-ну смотрителю, что вы не примете этого господина.

(Тюремщик уходит. Но едва он закрыл дверь, как Мария бежит к ней, стучит в форточку и кричит: «Постойте!»)

Тюремщик (открывая форточку):

— Что вам угодно, барынька?

Мария:

— Я хочу видеть доктора Бонакэ.

Тюремщик:

— Сию минуту он придет к вам.

(Запирает дверь на замок.)

Мария:

— Ах! Он, верно, также считает меня… У меня не хватило бы смелости посмотреть ему в глаза, если б не моя несчастная девочка. Я хочу лично поручить ее доброму доктору. Нет, напрасно я согласилась видеться с ним. Я уже примирилась, приготовилась, одеревянила себя. Он меня разжалобит, заставит опять думать, я буду чувствовать свою агонию. (Ломает руки, бросается на постель и плачет.) Напрасно, напрасно! Со вчерашнего дня, после отъезда моей девочки, мне ни разу не хотелось плакать… а теперь я невольно обливаюсь слезами.

Тюремщик (открывая дверь доктору Бонакэ):

— Потрудитесь, сударь, войти. (Тихо.) Должен вас предупредить: назначено ровно в восемь часов. Одевание в четверть восьмого, а эти господа никогда не ждут. Следовательно, у вас только полчаса.

Жером Бонакэ:

— Хорошо, сударь.

(Тюремщик уходит и запирает дверь.)

Бонакэ страшно бледен. Он несколько секунд стоит неподвижно и пристально смотрит на Марию. Она сидит на кровати, закрыв лицо руками. Вдруг она встает, бросается на шею к доктору и, рыдая, кричит раздирающим душу голосом, в котором слышится неподдельная искренность:

— Не я, не я! Я ее не отравляла!

Бонакэ (рыдая и сжимая Марию в объятиях):

— Верю вам… О, теперь я верю, несчастное дитя! (Поднимая глаза к небу.) Но остается только полчаса, чтобы ее спасти! Я теряю голову. Милая, милая, несчастная Мария! Прежде всего спокойствие, мужество, присутствие духа, потому что минуты, секунды все сочтены. (Поддерживает и ведет Марию к постели. Она садится.) Соберитесь с силами, успокойтесь и отвечайте на вопросы как можно точнее.

Мария:

— Вы здесь! Я уже не ждала вас больше.

Бонакэ:

— Я медленно возвращался из путешествия в Пиренеях. Мы ездили для здоровья моей жены.

Мария:

— Боже мой! Она больна?

Бонакэ:

— Ей лучше. Будем говорить только о вас. В Бордо я случайно из газет узнал о деле и о приговоре; сразу узнал обо всем. Узнал, что вы хотели сослаться на мое свидетельство. Увы, слишком поздно узнал, но все-таки я оставил жену в Бордо; она еще слаба, чтобы ехать день и ночь. Я взял почтовых и приехал сегодня в пять утра. Сейчас же побежал к генеральному секретарю министерства юстиции. Он — превосходный человек и мой приятель. Я сказал ему: «Несмотря на факты, несмотря на ее признание, Мария Фово невиновна. Я это докажу, отмените только приговор». — «Невозможно, мой друг, — отвечал он, — осужденная отказалась подать кассационную жалобу, и приговор должен быть приведен в исполнение. Я могу сделать только одно: позволить вам видеть ее и дать вам судебного следователя. Задайте ей вопросы. Если она даст точные показания, похожие на правду, то следователь выслушает их, взвесит, и если, по совести, найдет их годными для того, чтобы заподозрить судебную ошибку, то я уполномочиваю его повременить с исполнением приговора. Если нет, то дело кончено, правосудие должно свершиться». Вот что, бедное дитя, он сказал мне. Боже мой! Боже мой! Уже половина седьмого! (Кладет часы на кровать перед Марией.) Не будем терять из виду стрелки, они неумолимы! (Берет за руки Марию.) Теперь ничего не скрывайте от меня. Вы невиновны. Клянусь Богом, я убедился в этом по вашему крику в первую же минуту, как увидал вас, если бы даже раньше я считал вас преступницей.

Но, в таком случае, кто же виновный? Зачем в своих показаниях вы прибегали к умолчаниям? Зачем вы признались в желании отомстить герцогине? Это вас погубило. Боже мой! Я видел несчастного Жозефа в последний раз накануне отъезда в Оверн; меня туда вызвали к умирающей родственнице жены. К несчастью, я долго задержался. При приезде бегу в ваш магазин — он закрыт. Еду к вашей матери и узнаю, что она недавно умерла, пережив всего на месяц вашего отца. Еще узнаю, что Жозеф сошел с ума. Спрашиваю, куда его поместили, — никто не знает. Спрашиваю о вас, — никто не знает, куда вы делись с дочерью. Проходит почти полгода, и только на днях случайно я узнаю из газет!.. Ах, какой ужас! Но почему после смерти родителей вы не обратились ко мне? Почему?.. Нет, я глуп, говорю о прошлом, засыпаю беспорядочными вопросами, сбиваю вас с толку, вместо того чтобы успокоить и добиться точных, ясных ответов, которые могут вас спасти. (Смотря на часы.) А стрелка движется… все движется. Господи! Сжалься надо мной!

Мария:

— Бедный мсье Бонакэ, вы по-прежнему лучший из людей! Ах, если бы я увидала вас раньше! (Помолчав.) Но к чему? Ни к чему бы это не послужило.

Бонакэ (обсудив что-то):

— Да, так. Вот в каком порядке я должен задать вопросы, чтобы выиграть время. Вы невиновны. Но кто же, по-вашему, сделал это преступление?

Мария:

— Не знаю.

Бонакэ:

— Оставьте безумное великодушие. Кого вы подозреваете? Заклинаю вас, скажите кто…

Мария:

— Клянусь счастьем дочери, доктор, никого не подозреваю.

Бонакэ:

— Никого? А яд, найденный у вас в комоде?

Мария:

— Не я положила его туда.

Бонакэ:

— Но кто же мог положить?

Мария:

— Ничего не знаю. Я никого не подозреваю.

Бонакэ (с отчаянием):

— Итак, никаких разоблачений! Ни одного факта! Говорит, что невиновна, — вот и все. Но, бедное дитя, чего же вы не кричали о своей невиновности перед судьями? Вот так, как сейчас передо мной? Этот крик потряс меня до глубины души. Судьи поверили бы вам, как я поверил. Зачем эта мрачная покорность смерти? Зачем эти слова, как будто вырвавшиеся из преступной совести: «Я должна умереть на эшафоте, так суждено»? Безумные слова; они заставили меня подумать, что несчастье свело вас с ума.

Мария:

— Через два часа я взойду на эшафот, — вот ясное доказательство того, что мне суждено умереть на эшафоте. Что делать! Против судьбы пе пойдешь.

Бонакэ (в сторону):

— Что говорит она? Неужели в самом деле ее рассудок… (Громко.) Мария! Мария! Опомнитесь! Вы не думаете о том, что говорите!

Мария (горько улыбаясь):

— Мсье Бонакэ, помните ли, как полтора года назад у вас на обеде, когда ваша жена была так добра, так приветлива ко мне… (Идет к столу и берет запечатанный конверт.) Постойте, вы увидите, что я не забыла ни вашей жены, ни вас. Я поручаю вам обоим мою бедную девочку; к счастью, я заплатила за нее в пансион за четыре года вперед. Тут в конверте ее портрет; я прошу г-жу Бонакэ сохранить его на память обо мне. А для вас тут маленькая булавка, я всегда ее носила.

Бонакэ (плачет):

— Она разрывает мне душу, сводит меня с ума! А время… Мария, послушайте…

Мария:

— Да, так я вам сказала, что на обеде у вас, помните, еще когда бедный Жозеф…

Бонакэ:

— Мария, сжальтесь, нельзя же все горести за раз! Мне нужны силы, чтобы постараться спасти вас.

Мария:

— Хорошо. На этом обеде я вам говорила о предсказании, сделанном мне четыре года тому назад. Помните? Вы еще смеялись надо мной.

Бонакэ:

— Предсказание? Какое предсказание?

Мария:

— Вы забыли?

Бонакэ (стараясь припомнить):

— Но я не знаю. Впрочем, постойте… кажется… (Вздрагивает и вдруг вскрякивает.) Эшафот!

Мария:

— И через два часа я взойду на эшафот. Как видите, колдунья была права.

Бонакэ (внимательно вглядываясь в Марию и заметив возбужденный вид, с каким она произнесла слово «эшафот»). А1 Теперь я все понимаю! Зловещее предсказание поколебало рассудок несчастной, когда она увидела, что, по ужасной игре случая, оно подтверждается необъяснимыми событиями! И тогда она подчинилась ужасной судьбе со слепой, мрачной покорностью. (Марии.) Значит, вы намекали на это предсказание, когда говорили своему адвокату: «К чему защищать меня? Я заранее обречена на эшафот»?

Мария:

— Не было ли это вполне естественно?

Бонакэ:

— Следовательно, вы намекали на него и тогда, когда отвечали судьям: «Да, это я всюду подмешивала яд; должно быть, я; потому что отравительницы идут на эшафот, а я должна умереть на эшафоте!»

Мария:

— Но как же иначе? Все обратилось против меня: отравление герцогини, яд, найденный в моем комоде. Не значило ли это, что предсказание должно было исполниться? И тогда я сказала себе: «Пусть же оно исполнится!»

Бонакэ (с отчаянием).

— Так вот как вы себя погубили! Это постоянное упоминание об эшафоте послужило страшным доказательством против вас. Но отчего вы не сказали об этом вашему адвокату, судьям? Отчего не объяснили смысл ваших слов?

Мария:

— К чему? Я должна быть приговоренной к смерти.

Бонакэ (про себя):

— Но это навязчивая идея, мономания, а помешанных не осуждают на казнь!

Мария (горько улыбаясь):

— Ну что же, доктор, сбылось предсказание колдуньи? Да или нет? (Доктор молчит.) Как видите, я не так уж глупа.

Бонакэ:

— Но об этом должны узнать! Боже мой! Нельзя же допустить, чтобы бред потрясенной горем души считали за угрызения совести, за невольный крик раскаяния! Надо, чтобы узнали правду! Нельзя же допустить божье создание до самоубийства, позволить ему броситься на эшафот! Следователь здесь, и я бегу… Но, Боже мой! К чему? Суд кончен. Это данные для защиты, а не новые сведения, которые могли бы заставить отменить приговор. (Смотря на часы.) А стрелка все движется! (Поднимая глаза к небу.) Господи! Боже мой! Ты один защитник невиновных! Сжалься надо мной, внуши, что мне делать! Как мне навести на путь спасения эту душу, потрясенную несчастьем! Как открыть подлое, жестокое чудовище, преступника, который посылает беднягу на эшафот?

Мария:

— Я не так слаба, как думала. Напротив, увидав этого доброго, чудного человека, друга моего бедного Жозефа, я чувствую себя сильнее. (Смотрит на часы.) Без четверти семь… А то… в восемь часов…

LIII

Бонакэ (вытирая слезы):

— Мария, истинный преступник должен быть открыт, и он будет открыт!

Мария:

— Этого не может случиться.

Бонакэ:

— Почему?

Мария:

— Не исполнилось бы то, что мне суждено.

Бонакэ (в сторону):

— Все эта неотвязная роковая мысль! (Громко.) Мария, заклинаю вас, слушайте меня. На допросе вы говорили о своем намерении отомстить родным герцогини де Бопертюи, но не хотели объяснить, как именно.

Мария:

— Объяснить — значило опозорить герцогиню. И кроме того, это ни к чему бы не послужило.

Бонакэ:

— Понимаю… все эта идея! Но каким образом ваше объяснение могло покрыть позором г-жу де Бопертюи?

Мария:

— Князь де Морсен был виновником всех моих несчастий. Он своим ухаживанием забросил ревность в сердце Жозефа.

Бонакэ:

— Я знаю. Безумная ревность сделала вас обоих несчастными.

Мария:

— Я была доведена до крайности и хотела во что бы то ни стало отомстить князю и послушалась советов мсье Анатоля: поехала в какой-то дом, где пробыла не больше десяти минут, и сказала там несколько слов мсье Анатолю. Князь был там же и по этим словам должен был заключить, что Анатоль — мой любовник.

Бонакэ:

— Он?

Мария:

— Надеюсь, вы этого не думаете, мсье Бонакэ. За час до смерти я не стану лгать.

Бонакэ:

— Верю вам, бедняжка! Анатоль этой подстроенной сценой нанес страшный удар г-ну де Морсену.

Мария:

— Да, он хорошо отплатил за себя. На другой день князь прислал в магазин человека, которого раньше подсылал ко мне с предложением денег. Этот рассказал Жозефу, что я в связи с Анатолем. Жозеф прибежал к моей матери, не захотел меня выслушать и тут же упал без чувств. С этого времени он помешался. Когда я увидала мужа в сумасшедшем доме, а дочь в нужде, когда я похоронила умерших от горя родителей, то у меня не стало другой мысли, как отомстить виновнику всех моих несчастий, а за его отсутствием — его дочери. Тут представился случай, и я схватилась за него.

Бонакэ:

— Я читал об этом в процессе. Ваша молочная сестра хотела уйти с места; вы дошли почти до полной нищеты и попросили Дезире устроить вас на ее место к г-же де Бопертюи.

Мария:

— Я не сказала только одного: почему Дезире хотела оставить место. Дезире — честнейшая в мире и очень набожная девушка. Она любила герцогиню, однако не настолько, чтоб долго оставаться сообщницей.

Бонакэ:

— Ее сообщницей? В чем?

Мария:

— Вот что мне сказала Дезире, и это так же верно, как то, что вы — доктор Бонакэ: «С тех пор, как князь де Морсен уехал послом, герцогиня перешла в его половину на нижнем этаже. У князя были постоянные любовные истории, и поэтому он устроился так, чтобы уходить из дому и приходить незамеченным. Из его помещения был выход прямо на улицу. Герцогиня велела мне заказать другой ключ к потайной двери, и теперь она через нее уходит каждый вечер из дому, в то время как думают, что она легла спать; часто она возвращается только на рассвете. И так как мы одинакового роста, то она приказала мне сшить несколько самых простых платьев, купить ей маленьких чепчиков, какие носят гризетки. Наконец, велела мне нанять на мое имя в верхнем Люксембургском квартале маленькую квартиру, меблировать ее, снабдить бельем и серебром и по четвергам и субботам отсылать туда вина и холодный ужин от Шеве. Герцогиня губит, позорит себя, я ни за что на свете не выдам ее, но также и не останусь у нее: это для меня дело совести. Я не хочу сказать ей, почему ухожу, и говорю, что желаю вернуться на родину».

Бонакэ (с большим волнением):

— Продолжайте, продолжайте!

Мария:

— Слушая Дезире, я думала, что случай отомстить сам дается мне в руки, лишь бы мне поступить только на место Дезире.

Бонакэ:

— Чтобы заручиться доверием герцогини, овладеть ее секретами и погубить ее?

Мария:

— Да, сначала я так и думала, и поэтому я сказала Дезире: «Я не так разборчива, как ты; мне с дочерью не на что жить, и для меня твое место было бы отличным. Твоя госпожа ведет такую жизнь, что ей необходима преданная, смышленая горничная, и в особенности скромная. Ты меня знаешь и можешь ручаться за меня герцогине. Я привыкну служить, ведь это не так уж трудно; а мое усердие покроет то, чего мне недостает как прислуге». И через четыре дня я поступила горничной к герцогине.

Бонакэ:

— А ваша месть?

Мария:

— Сперва мне нужно было приобрести доверие госпожи, и я в этом преуспела. При ее образе жизни ей нельзя было обойтись без поверенной. Но кроме того, ей понравился мой характер, и я не только знала о ее ночных похождениях, переодеваниях, свиданиях, но она также вполне открыла мне свое сердце… И тогда, любезный мой Бонакэ, тогда у меня не хватило духу думать о мести.

Бонакэ:

— Что вы говорите? Почему же это?

Мария:

— Потому что герцогиня была несчастнейшим существом.

Бонакэ:

— Она?

Мария:

— Да. Несмотря на свой ужасный образ жизни, она разрывала мне душу. Ведь она обожала Анатоля. Он был первым и единственным мужчиной, которого она любила. Он ее бесчестно бросил. Она едва не умерла с горя, но молодость спасла ее. Тогда, чтобы заглушить любовь, она, по ее словам, вспомнила о низких словах Анатоля…

Бонакэ:

— Я знаю: он расхваливал ей, с целью погубить ее, разврат некоторых великосветских дам времен Регентства.

Мария:

— Да, если он хотел ее погубить, то и погубил, потому что, вероятно, он сам ужаснулся бы той жизни, в какую она бросилась с отчаяния.

Бонакэ:

— О! Какой ужас!

Мария:

— Герцогиня умерла, мсье Бонакэ, и в память ее я даже с вами не хочу входить ни в какие подробности на этот счет. Вы бы испугались… нет, не испугались, а почувствовали бы страшную жалость, как я ее почувствовала. Ах, сколько раз, незадолго до ее болезни, когда она приходила домой, я видела ее бледной, мрачной, словно она ужасалась самой себе. И тогда она разражалась рыданиями и как безумная металась по постели, потому что в разнузданной жизни она нашла только пресыщение, отвращение, стыд за самое себя, а забыть Анатоля не забыла. Она и любила, и вместе с тем проклинала его, криками любви и ярости призывала его!

Бонакэ (закрывая лицо руками):

— Ужасно! Ужасно! Вот что может сделать мужчина с душою женщины!

Мария:

— Я же говорю вам, мсье Бонакэ, у меня не хватило духу мстить. Я увидела, что герцогиня во сто раз несчастней, чем я могла бы сделать ее. И с этой минуты мне незачем было оставаться у нее. Однако я решила сказать ей перед уходом: «Ваш отец причинил мне все горести; я поступила к вам с целью погубить вас и могла бы это сделать, потому что знаю все ваши тайны; но, будьте покойны, я вижу, как вы несчастны, и хочу только жалеть вас. Вот моя месть».

Бонакэ:

— На эту благородную месть Клеманс Дюваль и намекает в найденной у вас записке? Бедное дитя!

Мария:

— Да. Случай сблизил меня с этой девушкой. Мы были связаны… я сейчас расскажу как — и…

Бонакэ:

— Нет, нет, ради Бога, не надо. Ничего не говорите ни о ней, ни о Жозефе. Было бы слишком много горя за раз, а мне нужны силы. Но почему же, отказавшись от мщения, вы все-таки оставались у герцогини?

Мария:

— В это время она заболела… без сомнения, началось действие яда. Мы так привязались друг к другу, что когда я увидала ее больной, то отложила свой отъезд до ее выздоровления, как я надеялась; но ее состояние с каждым днем ухудшалось. В это время я и была арестована.

Бонакэ:

— Теперь я объясняю себе, почему несчастная женщина таинственно благодарила вас на суде за преданность: ведь вы своими показаниями могли опозорить ее! Но, бедное дитя, я понимаю, что пока герцогиня была жива, вы из великодушия могли скрывать ее позорные тайны; а после ее смерти открытие их могло вас спасти.

Мария:

— Для чего? Для того, чтобы мне ответили так же, как на показание о князе де Морсене: «Ложь, клевета! Взгляните на эту отравительницу, на это чудовище! Какова наглость! Она забрасывает грязью память своей жертвы, которая не может опровергнуть ее лжи!»

Бонакэ:

— Увы! Быть может, это верно.

Мария:

— И могла ли я низко опозорить ее… когда она была так ко мне добра! Нет, нет! Никогда бы у меня не хватило духа! Кроме того, нужно было, чтобы судьба моя свершилась! Против судьбы не пойдешь! (Задумывается.)

Бонакэ (про себя):

— Да, врачи правильно думали, что она не помешана, но что временами на нее находит какое-то помрачение. Ах! Нет больше надежды!

Мария (грустно качая головой):

— Да… такова моя судьба… все сложилось так, чтобы колдунья была права. Вы послушайте только, мой бедный мсье Бонакэ. Раз ночью я во сне проговариваюсь об эшафоте и о мщении. Герцог слышит это, идет в мою комнату и находит там яд. (Бонакэ вздрагивает, как будто пораженный внезапной мыслью.) Герцог находит яд также в чайнике, в котором я сама приготовляла питье для герцогини. Надо же было так случиться. Иначе не было бы повода приговорить меня к казни, как предсказала колдунья. Не правда ли, мсье Бонакэ? (Доктор не отвечает. Он встает и в волнении начинает ходить, видимо, обдумывая что-то очень важное. Мария едва замечает это и продолжает.) Да, все так и должно было случиться. Хотите доказательств, мсье Бонакэ? Когда герцогиня умерла на суде, мы с Клеманс подбежали к ней. Та-ким образом, мы еще раз все три собрались вместе, как собирались уже три раза, не зная друг друга: в первый раз у гадалки, во второй на балу в Опере, в третий у Анатоля на бульваре Bonne-Nouvelle. В последний раз мы должны были собраться в ассизном суде. Герцогиня умерла от отравления, и колдунья сказала ей: «Ты умрешь ужасной смертью». Клеманс Дюваль судилась за детоубийство, и колдунья сказала ей: «Тебя приговорят к позорному наказанию, с лишением прав». Меня обвинили в убийстве, и колдунья сказала мне: «Ты умрешь на эшафоте». (Со страшной улыбкой.) И колдунья явилась на суд, чтобы порадоваться своему предсказанию, потому что среди шума, вызванного смертью герцогини, Клеманс Дюваль и я, мы услыхали голос, говоривший нам: «Вот вы в последний раз собрались все втроем; вспомните улицу Сент-Авуа!» Как видите, мсье Бонакэ, не моя одна судьба сбывается по предсказанию; тут ничего не поделаешь. Но что же вы ничего не говорите? Вы рассердились на меня? Что с вами? Боже мой! Что с Вами?

Бонакэ (поднимая с мольбой глаза и руки к небу):

— Да, чем больше я думаю, тем сильнее подозрение переходит в уверенность. Да, вот где преступник!.. Мария, заклинаю вас, соберите ваши воспоминания, отбросьте все, что может смущать ваш рассудок, и отвечайте мне: уверены ли вы, что никто не подозревал беспорядочного поведения герцогини?

Мария:

— В отеле никому и в голову не приходило подозревать герцогиню: мы слишком хорошо приняли все предосторожности.

Бонакэ:

— Припомните получше. Не было ли какого случая, который заставил вас предположить, что, например, герцог подозревает свою жену?

Мария:

— Нет, он жил отдельно от герцогини, и они встречались только за столом. Впрочем, я припоминаю… но нет, это ничего не значит…

Бонакэ:

— Малейший факт важен! Ради Бога, говорите, говорите, что вы заметили?

Мария:

— Герцог никогда не выезжал вместе с женой; но Дезире мне говорила, что с некоторых пор он, против своего обыкновения, стал провожать ее в те редкие случаи, когда она выезжала в свет.

Бонакэ:

— Следовательно, это началось с того времени, когда герцогиня начала предаваться разгулу?

Мария:

— Да… Дезире так говорила.

Бонакэ:

— И что же? Герцогиня вам не высказывала своего удивления по поводу такой перемены в муже?

Мария:

— Не помню… впрочем, постойте… раз или два герцогиня говорила: «Не понимаю, что за фантазия вдруг явилась у герцога выезжать со мной? Он не сводит с меня глаз, точно шпионит за мной».

Бонакэ:

— А каков был до этого времени характер у герцога? Не изменился он с некоторого времени?

Мария:

— Нет, герцог оставался по-прежнему очень кротким, очень добрым ко всем, занимался только насекомыми, составлял из них коллекции.

Бонакэ:

— И вы все-таки и не думаете, чтобы герцог подозревал жену? Ради Бога, вспомните получше.

Мария:

— Нет, я ничего не помню.

Бонакэ:

— Боже мой! Боже мой, ничего!

Мария:

— Я в этом не виновата! С некоторых пор у меня такая слабая голова, и потом я стараюсь как можно меньше вспоминать.

Бонакэ:

— Умоляю вас, постарайтесь припомнить.

Мария:

— Зачем? К чему это послужит?

Бонакэ:

— Все-таки постарайтесь припомнить!

Мария (поднося руку ко лбу):

— Постойте! Действительно, герцогиня раз сказала мне: «Никогда бы не подумала, что герцог, со своим смешным лицом, может навести на кого-нибудь страх, а между тем он испугал меня».

Бонакэ (вздрогнув):

— Кончайте! Кончайте!

Мария:

— Герцогиня сказала: «Недавно утром я одевалась, сидя перед зеркалом. Герцог, против обыкновения, пришел ко мне, чтобы спросить, не передумала ли я ехать вечером на бал. Я отвечала, что не поеду. Я переменила намерение, потому что назначила свидание, ты знаешь кому, малютка (герцогиня так меня называла). Муж ответил на это с обычной кротостью и покорностью: «Хорошо, хорошо, мой друг». Но он забыл, что в зеркале мне видно было его лицо. И оно, всегда такое добродушное, вдруг приняло такое ужасное, почти свирепое выражение, что мне стало страшно, и я невольно быстро обернулась к нему. Но он нисколько не удивился, продолжал смотреть на меня с отвратительным выражением и точно шутя сказал мне: «Фи, фи, какая злая жена! Не хочет ехать на бал! А я с радостью хотел проводить ее!»

Бонакэ (вскакивая):

— Мария! Вы уверены, что это было именно так? Вы помните рассказ герцогини во всех подробностях?

Мария:

— Конечно. Но что с вами?

Бонакэ (дрожащим голосом):

— А когда герцогиня заболела, то герцог пришел в отчаяние, выказал себя заботливым мужем?

Мария:

— Да, он хотел вместе со мной ухаживать за герцогиней, быть при ней неотлучно. Это ей надоедало, но он так плакал, казался при виде ее страданий таким несчастным, что у нее не хватило духу прогнать его.

Бонакэ:

— И в ту ночь, когда вы во сне проговорились об эшафоте, о мести, кроме вас и герцога никого не было в комнате герцогини?

Мария:

— Да, никого больше.

Бонакэ:

— И он нашел яд в вашем комоде?

Мария:

— Он.

Бонакэ (в радостном опьянении):

— Боже! Благодарю тебя! Ты услышал меня! (Бежит к двери, стучит в форточку.) Отоприте! Отоприте!

Мария:

— Мсье Бонакэ, вы оставляете меня?

Бонакэ:

— Отворите же скорей!

Тюремщик (входит и тихо говорит доктору):

— Извините, милостивый государь, я встречал палача и шел вас предупредить, что уже четверть восьмого.

Бонакэ (с изумлением):

— Что такое говорит этот человек?

Тюремщик (тихо):

— Я говорю, что уже четверть восьмого, а назначено ровно в восемь. Надо вести бедную женщину на одевание.

Бонакэ (в ужасе):

— Боже мой! Слишком поздно! Я сойду с ума! Нет! Следователь здесь? Где смотритель? Ведите меня скорей к нему! (Марии.) Мужайтесь, надейтесь, ждите! (Уходит.)

Мария:

— Он не в силах проститься со мной. Бедный мсье Бонакэ! Я его понимаю!

Тюремщик:

— Милая барынька, не угодно ли вам идти со мной?

Мария (затрепетав):

— Ай!.. Уже!

Тюремщик:

— Нет, нет, барынька… еще нет, честное слово. Я бы сказал откровенно. Это… (Затрудняясь.) это просто маленькая формальность. Пойдемте.

Мария:

— Идем.

(Уходит с тюремщиком.)

LIV

Низкая комната в тюрьме. Мария сидит на стуле с привязанными за спину руками; палач обрезает ей волосы. Сбоку стоит священник с распятием. В глубине комнаты помощники палача, стража, жандармы.

Мария бледна, как полотно. Она кажется неподвижной и не сознает, что происходит вокруг нее. Время от времени священник протягивает ей распятие, и она машинально целует его.

Палач (необыкновенно учтиво):

— Будьте добры, сударыня, не угодно ли вам нагнуть голову немного вперед. (Говоря это, он нагибает ей голову.) Очень хорошо, сударыня, превосходно; вот так; вы очень любезны, благодарю вас. (Волосы Марии падают под ножницами. Палач в сторону.) Великолепные волосы! Красивая, белая шейка! Жаль!..

Священник:

— Мужайтесь, сестра. Думайте о Спасителе мира, который также нес свой крест. Поцелуйте его изображение, дочь моя.

(Мария машинально делает движение, чтобы поцеловать крест.)

Палач:

— Сударыня, осторожней, не двигайте головой, ради Бога. Боже мой! Боже мой! Я чуть вас не порезал! (Священнику колко.) Г-н аббат, позвольте мне окончить свое дело. У каждого своя обязанность.

Священник (закусывает губу, но не отвечает палачу):

— Сестра моя, поручите вашу душу неисчерпаемому милосердию Господа. Ваше преступление велико, но Его милосердие превыше всего. Поцелуйте его изображение.

(В эту минуту поспешно входят в комнату: доктор Бонакэ, смотритель тюрьмы и следователь, которому поручено снять показания с Марии Фово, если она имеет что открыть; если же нет, то присутствовать при казни. При виде Марии, окруженной палачом и священником, доктор Бонакэ бледнеет, чуть не падает, и раздирающее рыдание вырывается у него из груди; он закрывает лицо руками.)

Смотритель (священнику):

— Г-н аббат, потрудитесь уйти на минуту. Подсудимая желает дать показание. (Палачу.) Оставьте нас, сударь. Пусть все выйдут.

(Все уходят за исключением Бонакэ, следователя и тюремного смотрителя. Мария сидит все в той же позе; губы ее подергиваются; она совершенно безучастно относится к окружающему. Доктор быстро подходит к ней.)

Бонакэ:

— Дитя мое, ободритесь! Вы спасены! Правда сейчас узнается. Следователь выслушает вас, и приговор будет отменен.

(Мария вздрагивает, смотрит пристально на Бонакэ, старается улыбнуться и шепчет едва слышно: «Прощайте!»)

Бонакэ (в ужасе):

— Мария, дитя мое, придите в себя, ободритесь! Вы спасены. Слышите ли, спасены, спасены!

Следователь:

— Доктор, берегитесь, не обнадеживайте напрасно несчастную женщину.

(Мария смотрит блуждающим взглядом.)

Бонакэ (становясь на колени перед ней):

— Мария! Ради Бога! Вы не видите, не слышите меня! Это я, ваш друг. Я пришел спасти вас. Повторите судье то, что вы сейчас мне рассказали.

Следователь (смотрителю):

— Она в ужасном состоянии: страх смерти парализовал ее… от нее не добьются ни слова…

Смотритель:

— Боюсь, что так.

Бонакэ (рыдая):

— Мария! Мария! Слышите! Боже мой, Боже мой! Она ничего не осознает. Отвечайте же! Я вам принес спасение, жизнь.

Мария:

— Пусть свершится моя судьба… Мне суждено умереть на эшафоте…

Следователь:

— Доктор, я в отчаянии; но, вы сами видите, она потеряла рассудок. Если бы она дала точное показание, открыла что-нибудь важное, то я мог бы взять на себя ответственность и приостановить исполнение смертного приговора. Но, вы видите, несчастная морально перестала жить.

Бонакэ (с силой):

— И поэтому, милостивый государь, ее надо оживить! Надо развязать ей руки, отнести в камеру и дать подкрепляющего, надо возбудить в ней мышление! И тогда вы узнаете от нее истину, откроете виновного! Скорей, господа, скорей! (Пробует пульс у Марин.) Пульс едва слышен, нельзя терять ни минуты… Скорей, здесь должна быть аптечка… Давайте эфир… поднесем ее к окну… Воздуху! Воздуху!

Смотритель (останавливая его):

— Поверьте мне, доктор, оставим несчастную в полуобмороке: это благодеяние для нее.

Бонакэ (с изумлением):

— Как оставить?

Следователь:

— Смотритель прав. Наша обязанность очень тяжела, милостивый государь, но приговоры правосудия неотменяемы… Время уходит, и приближается час…

Бонакэ (с негодованием):

— Время уходит! Как смеют говорить о времени, когда дело идет о том, чтобы вырвать у смерти человека, помешать юридическому убийству! Эх, милостивый государь! Да хотя бы пришлось ждать целую неделю, пока несчастная придет в себя, — и то неважно! Вот не подождать — было бы преступлением и перед Богом, и перед людьми!

Следователь:

— Мне очень прискорбно спорить об этом; но на суде вопрос об умственном расстройстве был разрешен докторами отрицательно… Приговор произнесен; если бы осужденная имела что открыть мне но ничто не доказывает…

Бонакэ:

— А мое честное слово, милостивый государь!

Следователь:

— Как ни почтенно ваше слово, но оно не может снять с меня ответственности: несчастная женщина едва вас узнала и не могла ответить на ваши вопросы. Поэтому снова прошу вас, доктор, не мешайте правосудию идти своим путем, не длите бесполезно агонию несчастной.

Бонакэ (с отчаянием):

— Но ведь это убийство, милостивый государь; я знаю виновного… это герцог де Бопертюи.

Следователь (строго):

— Доктор, из уважения к вам я как будто не слышал этих безрассудных слов. Они сорвались у вас потому, что вы очень привязаны к осужденной.

Бонакэ:

— Нет, я в этом убежден, милостивый государь; дайте мне час времени, и я докажу то, что говорю.

Следователь:

— Слишком смелое утверждение, милостивый государь! Только показания осужденной, если они окажутся заслуживающими доверия, могут приостановить исполнение приговора; но убеждение непричастного к делу лица не может иметь значения. (Смотрителю.) Постановление закона должно быть исполнено.

Бонакэ (бросается на колени):

— Нет! Нет! Вы этого не сделаете! Это убийство! И вы всю жизнь будете искупать его кровавыми слезами. Она невиновна! Невиновна!

Следователь:

— О, сударь, вы безжалостны. Посмотрите на нее!

Мария (как в бреду):

— Мое дитя… я… ах, смерть! Бедный Жозеф… колдунья… эшафот!

(По знаку судьи тюремный смотритель идет к двери, отворяет ее и в комнату входят палач, священник, стража и жандармы.)

Бонакэ (покрывая Марию поцелуями):

— Они ее сейчас убьют! Несчастная жертва их правосудия! О! Благодарение Богу, что он лишил тебя рассудка в эту ужасную минуту! Но ты будешь отомщена, клянусь твоей невинной кровью, которую они сейчас прольют! (Вдруг доктор останавливается, как бы пораженный внезапной мыслью; потом подбегает к смотрителю и кричит.) Велите скорей выпустить меня! Мне надо бежать!

Смотритель (сторожу):

— Проводите доктора. (Палачу.) Ну что же, готовы мы?

Палач:

— Да, господин смотритель. Только мне думается, что осужденную придется довести до повозки, как того преступника, что две недели тому назад… (Палач подходит к Марии; она совершенно не сознает происходящего; ее движения автоматичны.) Ну, барынька, маленькое усилие! Можете вы идти одна?

Священник:

— Сестра моя, мужайтесь; обратите вашу страдающую душу к Господу. Ваша вина, конечно, велика, но Его милосердие еще больше. Поцелуйте изображение Его Сына, который нес крест для спасения людей; это даст вам силы.

(Подносит распятие к губам Марии.)

Палач:

— Ну же, барынька, постараемся идти; ну, попробуем!

Он делает знак одному из своих помощников; тот подходит, и они берут Марию под руки. Мария вскакивает, озирается вокруг себя, как бы ища кого-то; потом машинально повинуется движению палача, идет твердой, резкой поступью и, наконец, садится в арестантскую повозку, которая направляется к заставе St. Jakoba — обычному месту казни.

LV

Кабинет герцога де Бопертюи в отеле де Морсен. В ящиках за стеклом великолепные коллекции жесткокрылых; богатая библиотека по этому отделу естествознания; иа большом, покрытом скатертью столе там и сям расставлены ящики, затянутые металлической сеткой, в них бьются живые жуки различных видов; по стенам висят рамки с бабочками и другими насекомыми. Герцог де Бопертюи в халате сидит за столом; в одной руке у него щипчики, которыми он при-поднимает золотистое крыло какого-то жука, в другой лупа; он внимательно рассматривает в нее насекомое. Часы начинают медленно бить. Герцог, не отрывая глаз от лупы, считает:

— Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять… Девять часов!!!

(Глубокий вздох облегчения.)

В кабинет входит княгиня де Морсен с кавалером де Сен-Мерри. Кавалер очень бледен и кажется глубоко огорченным; одежда его несколько в беспорядке, как у человека, проехавшего долгий путь. Княгиня серьезна и грустна. Увидав герцога с лупой и опять же с жуками, княгиня жестом указывает на него Сен-Мерри; он пожимает плечами. Услышав, что дверь отворили, герцог принимает убитый вид, встает и идет навстречу теще; появление Сен-Мерри, по-видимому, очень его удивляет.

Княгиня:

— Г-н де Сен-Мерри только что вернулся из Нонанкура. Все копчено. Моя дочь, моя бедная Диана!.. Но, по крайней мере, исполнено ее последнее желание.

(Княгиня подносит платок к глазам.)

Герцог (тоже плача):

— Увы, да! Она мне часто повторяла: «Обещайте, мой друг, что как только я испущу последний вздох, вы перевезете мое тело в Нонанкур, где я провела самое счастливое время моей жизни. И, в особенности, поклянитесь, что мое тело не будет осквернено вскрытием; ведь и без этого знают, отчего я умираю».

Княгиня (рыдая):

— Боже мой! Боже мой!

Сен-Мерри (с горечью);

— Довольно, герцог, довольно! Эти подробности раздирают душу. Пощадите несчастную княгиню.

Герцог (продолжая плакать):

— Простите, но я теряю голову при мысли об ужасной утрате. О, моя бедная, бедная жена!.. Итак, в Нонанкуре все кончено.

Сен-Мерри:

— Да. По ее желанию она погребена в часовне замка. (Вытирает слезы.) Двадцати шести лет, красавица, очаровательная! И умереть такой смертью! О, это ужасно!

Герцог:

— Я никогда в жизни не забуду услуги, которую вы оказали нам, проводив тело моей несчастной, обожаемой жены в Нонанкур. У меня бы не хватило мужества, я бы от горя умер в дороге.

Сен-Мерри (со сдержанным отчаянием):

— От горя не умирают, милостивый государь; доказательство налицо: я вернулся из этой тяжкой поездки.

Княгиня:

— Ах! Только такие друзья, как вы, способны на подобное самоотвержение.

Сен-Мерри:

— Но разве Диана не была моей… моей… крестницей? Разве я не знал ее с самого рождения? О, я не думал, что увижу ее смерть. (Рыдает.)

Княгиня:

— Мой бедный друг, успокойтесь, не падайте духом.

(Лакей в глубоком трауре, с аксельбантом из голубых и оранжевых шнуров на плече, входит с испуганным видом).

— Господин герцог! Ах, Боже мой! Сударыня! Боже мой!

Герцог:

— Что с ним? Что ему нужно?

Лакей:

— Нас всех сейчас переписали в передней; но я через маленькую лестницу прибежал предупредить герцога. Но вот они! Вот они!

(Входит доктор Бонакэ, полицейский комиссар и генеральный секретарь министерства юстиции. Два полицейских становятся у дверей, чтобы стеречь выход.)

Доктор Бонакэ (прямо подходит к герцогу):

— Убийца! Вы отравили вашу жену.

(Герцог бледнеет. Всеобщее изумление. Княгиня почти без чувств падает в кресло. Кавалер де Сен-Мерри поддерживает ее и подозрительно смотрит на герцога. Герцог становится мертвенно-бледным, у него дрожат ноги, и он принужден сесть на край стола.)

Бонакэ (генеральному секретарю):

— Мой друг, верите вы мне теперь?

Секретарь (с тревогой):

— Да, эта бледность, этот ужас! Ах, людское правосудие часто слепо!

Герцог (принимает уверенный вид, но голос изменяет ему, словно у него горло пересохло, и, чтобы скрыть это, он кашляет):

— Кхе, кхе! Что им от меня нужно? Что это за люди? По какому праву они вошли сюда? Кхе, кхе! Да! Что это все значит? Осмелиться назвать меня убийцей! Меня! Кхе, кхе! Черт возьми, это презабавно!

Герцог (с посиневшими губами, с искаженным лицом, разражается страшным хохотом):

— Ха, ха, ха! Забавно! Очень забавно! Вы слышите, дорогая теща? Вы слышите, кавалер?

Сен-Мерри (не спускавший с герцога глаз, подбегает к нему, схватывает его за руки и с яростью встряхивает его):

— Да, я слышу! И, видя твою мертвенную бледность, твой испуг, также говорю: убийца, убийца!

Герцог (опускает голову, как бы желая скрыться от устремленных на него взглядов, и бормочет):

— Неправда! Я вовсе не бледен!

Сен-Мерри (с гневом схватывает его за волосы, поднимает ему голову и толкает его к каминному зеркалу):

— Но посмотри на себя, чудовище!

(Герцог невольно бросает взгляд в зеркало и, пораженный выражением своего лица, бледностью, отступает на шаг, потом в изнеможении падает в кресло.)

Княгиня:

— Г-н Сен-Мерри, я сойду с ума! Это слишком ужасно! Уведите меня отсюда, уведите!

(Хочет встать, но силы изменяют ей, и она снова падает в кресло.)

Сен-Мерри:

— Умоляю вас, княгиня, останьтесь. Надо уличить убийцу.

Генеральный секретарь (герцогу, который уже несколько успел вернуть к себе хладнокровие):

— Милостивый государь, ваше очевидное замешательство порождает во мне очень важные подозрения. Правосудие обязано сейчас же в вашем присутствии произвести здесь тщательный обыск.

Герцог (прерывающимся голосом):

— Обыск? Зачем? Вероятно, затем, чтобы найти яд? Но ведь я употребляю мышьяк для замаривания насекомых.

Генеральный секретарь:

— Ваше показание будет занесено в протокол; но тем не менее мы произведем обыск.

Герцог (с притворным равнодушием):

— Сколько угодно, милостивый государь, сколько угодно! И чтобы избавить вас от труда долго искать, не угодно ли достать пузырек с мышьяком вот из этого ящика… там вот, третий в конторке.

Генеральный секретарь:

— Г-н комиссар, потрудитесь осмотреть ящик, сделать опись и наложить печати.

Комиссар, действительно, находит в ящике до половины полный пузырек с мышьяком. Доктор Бонакэ внимательно следит за обыском. К герцогу мало-помалу возвращается уверенность. Кавалер де Сен-Мерри шепотом обменивается несколькими словами с княгиней. Уже много ящиков было осмотрено, как вдруг комиссар, роясь в одном картоне, находит пузырек с каким-то сероватым веществом. При виде его Бонакэ делает движение и говорит:

— Г-н комиссар, потрудитесь спросить у герцога де Бопертюи, что находится в этом пузырьке.

Комиссар показывает пузырек герцогу.

Герцог (в сильном смущении):

— Это? Это, должно быть… должно быть… Позвольте… это мышьяк.

Бонакэ:

— Нет, это уксуснокислый морфин! Я знаю наверное.

Герцог (сдавленным голосом):

— Неправда!

Генеральный секретарь:

— Эксперты решат, что это такое.

Герцог:

— Решат что? Разве это касается меня? Знаете, господа, что случилось? Аптекарь по ошибке отпустил одно вместо другого. Вот так штука!

Комиссар (внимательно рассматривая пузырек):

— Истина меня побуждает заявить следующее, милостивый государь: я, по вашему требованию, делал уже обыск в этом отеле при аресте несчастной Марии Фово и утверждаю, что взятый по вашему указанию в ее комнате пузырек, — он еще до сих пор сохраняется в регистратуре, — совершенно такой же формы, как этот, плоский и удлиненный.

Герцог (все более и более волнуясь):

— Ложь! Ложь!

Генеральный секретарь:

— Сравнить будет нетрудно, милостивый государь. Господин комиссар, потрудитесь продолжать обыск.

Бонакэ:

— Герцог, я внимательно читал отчет о деле Марии Фово. И вот сейчас я вспомнил поразительное обстоятельство. Вы несколько раз, — и в особенности в ту минуту, когда герцогиню спросили, из рук ли только одной Марии Фово принимала она питье, — вы из пузырька наливали что-то на платок и давали нюхать герцогине, вытирали ей губы. Не можете ли вы показать этот пузырек?

Княгиня (живо):

— Это венецианский флакон с эмалированной крышкой. Он принадлежал моей дочери. Я заметила его. Во время суда герцог несколько раз доставал этот флакон.

Герцог (вскакивает с места, хотя ноги у него дрожат):

— Да, да; я отлично знаю; сейчас отыщу вам его.

Бонакэ:

— Мыс г-ном комиссаром пойдем вслед за вами.

Герцог (с исказившимся лицом):

— Впрочем, нет; не помню, куда положил. Однако, куда же я дел его?

Генеральный секретарь:

— Он отыщется при дальнейшем обыске. Г-н комиссар, продолжайте.

Герцог:

— Но что же этот флакон значит? Ровно ничего! Он ничего не доказывает!

Бонакэ:

— Нет, доказывает очень многое, милостивый государь, и вот почему: вы отравили вашу жену из мести. (Герцог, княгиня и кавалер вздрагивают.) Сперва вы давали ей яд малыми дозами. Раз ночью вы были возле нее вместе с Марией Фово. У этой несчастной во время сна вырвались некоторые странные слова, и они навели вас на адскую мысль свалить подозрения на Марию Фово, потому что как ни искусны вы в отравлении, но в конце концов вас заподозрили бы.

Герцог:

— Ложь! Страшная ложь!

Бонакэ:

— Докажите, милостивый государь. Марию арестуют и, по вашему точному указанию, в ее комнате находят пузырек с ядом, который вы сами положили туда.

Герцог:

— Я положил его туда? Полноте! Это глупо!

Бонакэ:

— А я говорю: вы положили пузырек с ядом в комод Марии Фово. И вот доказательство: он совершенно походит на тот, что найден сейчас. Когда отравительницу арестовали, то для подтверждения возведенных на нее подозрений необходимо было на время приостановить отравление. Так и было: вы сразу уменьшили дозу яда, и положение герцогини хотя и не улучшилось, но и не ухудшалось. Во время суда вы нашли удобный случай покончить с вашей женой, зная, что ее почти внезапную смерть припишут страшному волнению во время показаний. Вы запаслись тонким ядом и под предлогом укрепляющего средства убили вашу жертву сразу. Слышите вы это, милостивый государь?! Да поразит меня небо, если в том флаконе, что вы отказываетесь показать, нет остатков или следов яда!

Герцог (смотря на доктора с ужасом, бормочет):

— Что такое? Каким образом вы можете знать? Кто вам сказал? Почему предполагать?

Сен-Мерри (пораженный внезапной мыслью):

— Негодяй! А помните ли вы, когда в конце заседания княгиня упала в обморок и я попросил у вас флакон, то вы мне не дали его?

Герцог:

— Не помню. Это неправда.

Сен-Мерри:

— Нет, правда. Вы еще поискали в карманах и ответили мне: «В этой суматохе я потерял флакон».

Герцог:

— Ложь! Неправда!

Сен-Мерри:

— Господин судья, минуту назад этот человек сказал, что принесет флакон. Он встал, чтобы идти за ним, не предполагая, что его не пустят одного: он мог искать его только в своей спальне, вон там. Потрудитесь идти за мной, и я уверен, мы найдем флакон.

Комиссар:

— Я пойду с вами.

(Уходят.)

Княгиня (с ужасом):

— А! По крайней мере, этому чудовищу лицемерия и жестокости отплатят за мою дочь! (Молчание. Герцог не знает, куда деться от смущения. Он каждую минуту отирает холодный пот со лба. Княгиня плачет. Бонакэ и генеральный секретарь обмениваются вполголоса замечаниями и наблюдают за герцогом. Вскоре входит Сен-Мерри и за ним комиссар с флаконом в руках. Герцог уничтожен; он падает в кресло и закрывает лицо руками.)

Княгиня:

— Тот самый флакон! Я узнаю его.

Бонакэ (рассматривая флакон):

— Здесь осталось несколько капель, но я клянусь Богом, что это синильная кислота, яд настолько сильный и тонкий, что несколько капель на губы причиняют почти моментальную смерть!

Княгиня:

— О, Боже! Теперь все ясно! Теперь я понимаю настойчивость, с какой это чудовище повторяло нам, будто наша бедная дочь взяла с него обещание, что если она умрет, то ее не будут анатомировать и перевезут ее тело в имение, в Нонанкур. Мне она ни разу за все время своей болезни не говорила об этом. Однако ее последняя воля была исполнена. Г-н де Сен-Мерри взял на себя эту печальную обязанность и только нынче вернулся из Анжу.

Бонакэ:

— Цель этой лжи очевидна: надо было помешать вскрытию, так как нет ничего легче обнаружить всасывание и повреждение в органах от недавнего употребления яда.

(Герцог ничего не отвечает; он сидит неподвижно, закрыв лицо; только минутами его охватывает судорожная дрожь.)

Комиссар (герцогу):

— Милостивый государь, на основании важных подозрений и некоторых показаний я обязан сейчас же арестовать вас. Если вам надо сделать какие-нибудь распоряжения, то потрудитесь поспешить, я вас жду.

Княгиня (поднимая руки к небу):

— О, Господь справедлив, моя несчастная дочь будет отомщена.

Герцог (порывисто встает, поднимает голову; лицо его искажается отвратительным выражением страшной злобы. Язвительная улыбка обнажает его желтые зубы. При словах княгини он разражается страшным хохотом и кричит):

— Ха! Ха! Ха! Слышите ли вы эту милейшую тещу? Ее дочь будет отомщена! Ха! Ха! Ха! Отомщена, потому что с вашей помощью все складывается против меня; потому что мне отрубят голову, как той горничной. Не правда ли, княгиня? Не правда ли, кавалер? Ну, нет-с, напротив! Слышите ли вы? Это я отомстил за себя вашей дочери, княгиня и г-н Сен-Мерри. Ведь она — ваша дочь и достойна своих родителей…

Сен-Меррп (с яростью бросается на герцога):

— Подлец!

Бонакэ (удерживая его):

— Милостивый государь! Ай, ай, ай!

Герцог (указывая на княгиню и кавалера):

— Посмотрите на этих дураков, которые посылают меня на гильотину! Ха, ха! А знают ли они, что я сделаю прежде, чем взойти на эшафот? Я покрою стыдом и позором память незаконнорожденной дочери кавалера де Сен-Мерри и княгини де Морсен. Да-с! Вот что вы выиграли! Раньше все жалели о судьбе несчастной герцогини де Бопертюи, а теперь о ней будут вспоминать с отвращением, презрением и ужасом! Да, радуйтесь, торжествуйте! Есть от чего! Ведь эта Мессалина спала бы себе мирным сном могилы, а теперь память о ней будет затоптана в грязь, которую вы же подняли, милейшая теща и дорогой побочный тестюшка, как выражалась моя жена!

Бонакэ (в сторону):

— Он ужасен!

Княгиня:

— Но это чудовище сходит с ума!

Сен-Мерри (комиссару):

— Милостивый государь, ведите же убийцу!

Герцог:

— Нет, черт возьми, позвольте-с! Мне есть что рассказать. Эти господа здесь для того, чтобы выслушать меня. Вы называете меня убийцей? Прекрасно! Да, я убийца! Я отравил вашу дочь, кавалер. За что? А за то, что она переодевалась гризеткой и по ночам пускалась в похождения.

Княгиня (Сен-Мерри):

— Что такое он говорит? Преступление свело его с ума!

Герцог:

— Ваша дочь была Мессалиной. И вы должны были на коленях благодарить меня за то, что я хотел зарыть в могилу и ее позор, и свой, и ваш! Ведь вы не знаете, что проделывала ваша дочь с тех пор, как перешла в комнаты своего отца? (Указывая на Сен-Мерри.) Но этого, а того, что в Мадриде. Почти каждый вечер она переодевалась гризеткой и проводила ночи вне дома. (Княгиня и Сен-Мерри делают негодующие жесты.) Не оспаривайте, я знаю об этом, я видел собственными глазами! Вы спросите, каким образом я напал на след этой подлости? Благодаря слухам, которые ходили одно время. Один человек из нашего общества рассказывал, что узнал герцогиню на одном неприличном балу, куда она отправилась из любопытства. (Княгиня и кавалер снова переглядываются с изумлением.) Я стал провожать жену в свете и повсюду тайно следил за ней и все открыл. Ведь вы, княгиня, думаете, что если человек некрасив собой, смешон и любит жуков, то он бесчувственный! Уж не думаете ли вы также, что у него желчь станет розового цвета, если он, нарядившись в черный парик и зеленые очки и подняв воротник, увидит, собственными глазами увидит, как его жена в короткой юбочке и в чепце горничной веселится на кабацкой вечеринке и отправляется куда-то под руку со своим кавалером? (Княгиня стонет.) А между тем у меня желчи меньше, чем у голубя. Я жил счастливо, покойно с моими насекомыми. Я никому не делал зла, не стеснял ничьей свободы, не мешал жене ни в чем; я предоставил ей и свое, и ее состояние. Я хотел только жить по-своему, в уединении, заниматься наукой. Осмельтесь сказать, что за семь лет супружества я причинил этой ужасной женщине не только малейшее огорчение, но даже малейшее беспокойство! Я как бы не существовал для нее, однако я не жаловался и считал себя счастливым. Но, вероятно, не хотели, чтобы и дальше так продолжалось, и вывели меня из терпения. Делались такие вещи, такие, что довели меня до жестокости. (Княгиня задыхается и закрывает глаза.) Все это истинная правда, милая княгиня. Согласитесь, что при виде оскорбительного распутства жены даже у такого, как я, добродушного любителя жуков могла закипеть кровь, — имеется же ее у него хоть сколько-нибудь, — и он почувствовал лютую ярость. Но он знал, что объяснение только бы опозорило его, сделало бы его смешным. Что же ему оставалось, почтеннейшая теща? Он отомстил по-своему, имея в виду, чтобы все совершилось тихо и спокойно. Он воспользовался бредом горничной, чтобы навлечь подозрение на нее, как это прекрасно угадал доктор; потом во время суда нашему любителю жуков представился отличный случай покончить дело, как вполне верно еще раз угадал г-н доктор. Все случилось к лучшему: честь фамилии была спасена; могли только оплакивать бедную герцогиню де Бопертюи, ее родных, ее мужа. Но моя теща сдуру помогла уличить меня в преступлении, между тем как ей изо всех сил следовало бы защитить меня, чтобы спасти наше доброе имя. Пусть так! Какой эффектный скандал! Но вы сами хотели его! А теперь, г-н комиссар, я к вашим услугам, мне только остается взять некоторые бумаги.

Княгиня:

— Г-н комиссар, умоляю вас, выслушайте меня: то, что сказал этот несчастный, — ужасная клевета; он помешался. Но если его арестуют, то у него хватит низости повторить свою клевету. А люди так злы, что охотно поверят ей. Посудите, милостивый государь, какой срам для нашей семьи, и, в особенности, как будет скандализирована общественная нравственность! И поэтому, я заклинаю вас всем, ради чести нашей семьи, ради памяти моей бедной дочери, которую загрязнит ужасная клевета, — оставьте этого человека! Пусть его терзает совесть! Он нынче же уедет из Парижа, из Франции.

Герцог:

— Ха, ха, ха! Вот видите, дорогая мамаша, вы уже раскаиваетесь. Ха, ха! Предсказываю вам, вы кровавыми слезами станете оплакивать свою глупость!

Комиссар:

— Сударыня, это невозможно. Я обязан сию же минуту арестовать г-на де Бопертюи.

Сен-Мерри:

— Ради Бога, сударь, одно слово. Моя почтовая карета стоит у крыльца. Я вместе с этим господином сейчас же при вас сяду в нее, и мы уедем в Бельгию. В карете у меня два заряженных пистолета, и я даю вам слово благородного человека, что если он вздумает бежать, то я размозжу ему голову. Но, ради чести семьи, глава которой теперь за границей, позвольте мне увезти этого человека. Я самолично отвечаю за него: он живым или мертвым, но оставит Францию.

Комиссар:

— Мсье, хода правосудия нельзя остановить. Мне крайне прискорбно, что это несчастное дело вызовет скандал, но я не могу поступать против долга. (Герцогу.) Мсье герцог, вы готовы?

Герцог:

— К вашим услугам. Лакей отнесет необходимые мне вещи в тюрьму. Прощайте, милая мамаша; прощайте, кавалер. Я умру на эшафоте, а вы умрете от стыда и отчаяния. Мы по-квитались.

(Герцога уводят.)

LVI

Наследный принц, Анатоль Дюкормье, полковник Бутлер и другие лица, напившись вод, собирались каждое утро изо дня в день в салоне павильона, чтобы слушать отчет о деле Марии Фово и Клеманс Дюваль. Таким образом, они узнали, что Мария Фово, как отравительница, была приговорена к смертной казни, а Клеманс Дюваль за детоубийство — к бессрочным каторжным работам (ее не признали виновной в отравлении).

В это утро также все общество собралось в павильоне. Полковник Бутлер взял газету и прочел следующее:

«Казнь Марии Фово.

Сегодня утром мы присутствовали при сцене, не поддающейся описанию, и пишем эти строки под свежим впечатлением от пережитого волнения.

Чтобы довести до конца поставленную нами себе задачу, — заставить наших читателей как бы присутствовать при всех перипетиях и развязке ужасной драмы, развивавшейся перед Сенским судом присяжных, мы имели мужество отправиться сегодня к восьми часам к заставе St. Jakoba, чтобы видеть искупление преступления, в котором обвинялась и была признана виновной Мария Фово.

Мы уже сообщали нашим читателям, что осужденная не пожелала подать кассационную жалобу и приговор должен был сегодня привестись в исполнение.

Мы были на месте в половине восьмого. Погода стояла холодная и сырая. Еще с рассвета шел мелкий дождь, но тем пе менее собралась значительная толпа, привлеченная слухами о процессе. К сожалению, мы должны сказать, что, несмотря на ранний час, все окна выходящих на площадь домов были заняты дамами, которые с лорнетами в руках ожидали прибытия осужденной.

С великим трудом нам удалось пробраться в первые ряды, недалеко от эшафота. Мы заметили, что жестокость преступления возбуждала в присутствующих сильнейшее негодование, и поэтому боялись, как бы толпа своими угрожающими криками еще более не омрачила печальный конец осужденной.

Вскоре на соседних церковных часах пробило восемь, а злополучный поезд не показывался.

Обыкновенно правосудие так пунктуально, что такое опоздание подало повод для тысячи предположений, и приходится с прискорбием сказать, что многие казались почти рассерженными при мысли, что, пожалуй, им не удастся увидеть зрелища, на которое они рассчитывали законным образом.

Наконец, в четверть девятого толпа заволновалась, и из уст в уста перелетели слова:

— Вот она! Вот она!

Действительно, приближалась крупной рысью арестантская повозка под охраной отряда конной жандармерии. Повозка остановилась в нескольких шагах от нас, но еще осужденная не успела выйти, как палач и его помощники, приехавшие на извозчике, взбежали на помост эшафота, чтобы заняться последними приготовлениями, после чего один из помощников подошел к секретарю, стоявшему у дверей повозки. Почтенный аббат Сирото вышел первым из повозки и подал руку Марии Фово. Она сошла довольно бодро; но так как руки у нее были закручены за спину, то священник и палач помогли ей подняться по ступенькам на эшафот.

Мария Фово была в коричневом платье и голубом платочке на шее, с открытой головой. Она была страшно бледна, глаза ее блуждали, как будто она ничего не сознавала; казалось, что она движется, как автомат; она шевелила губами и два раза поцеловала крест, который ей поднес аббат Сирото. Мы слышали его слова: «Сестра моя, поцелуйте изображение Спасителя мира, это придаст вам мужества».

Когда осужденная взошла на эшафот, палач снял с нее платок, обнажил ей шею и подвел ее к роковой доске; его помощники привязали к ней Марию Фово, застегнув ремни, которые крепко придерживают казнимого в то время, когда падает доска.

С нашего места мы увидали — печальное зрелище! — поверх красной доски, в эту минуту стоявшей отвесно, мертвенно бледную, но еще прелестную голову Марии Фово в полукруглой выемке, которою оканчивается доска. Вдруг доска опустилась; уже палач поднес руку к шнурку, чтобы опустить и тяжелый нож гильотины, как вдруг в эту минуту толпа расступилась, чтобы пропустить муниципального гвардейца, который мчался галопом, махая бумагой над каской и крича:

— Постойте, постойте! Приостановите казнь!

Помощник прокурора бросается на помост и говорит палачу, который в какой-то нерешительности все еще держал в руке шнурок:

— Именем закона, милостивый государь, приостановите казнь: вон мчится во весь опор.

Палач повиновался. Доска из горизонтального положения снова стала в отвесное, и мы опять увидали лицо Марии Фово, но уже с полузакрытыми глазами; казалось, что она уже умерла.

— Но отвяжите же ее, сударь! — закричал аббат Сирото палачу. — Вы же видите, она умирает!

— Я получаю указания только от господина прокурора, — отвечал палач сухо.

Прокурор отдал приказ, и осужденную отвязали от ужасной машины и перенесли ее в арестантскую повозку.

В эту минуту толпа снова расступилась, чтобы пропустить карету, лошади которой были все в мыле. Рядом с кучером сидел какой-то господин без шляпы, необычайно бледный и с выражением страшной тревоги на лице.

Едва карета остановилась, как он в один прыжок соскочил с козел и закричал: «Где она? Где она?», спрашивая, без сомнения, об осужденной.

— Ее перенесли в повозку, она без сознания, — отвечал секретарь.

Неизвестный господин побежал к повозке. Как мы узнали после, это оказался знаменитый доктор Бонакэ. В то же время генеральный секретарь министра юстиции, приехавший вместе с доктором, поспешил к прокурору и сказал ему:

— По приказанию г-на генерального прокурора казнь приостановить. Осужденную отвезти обратно в тюрьму.

Марию Фово увезли, и толпа стала расходиться, делая тысячи предположений, почему отложена казнь.

Какова бы ни была причина приостановки казни, но мы надеемся, что, во имя человечности, преступница своей ужасной агонией уже достаточно искупила вину.

Постскриптум. В продолжение дня стало известно следующее:

Доктор Бонакэ из долгого разговора с осужденной перед ее отправлением на казнь убедился в ее невиновности. Но следователь, посланный от министерства юстиции выслушать показание Марии Фово, не мог от нее добиться ни слова в подтверждение уверений доктора Бонакэ, потому что страх близкой смерти парализовал несчастную женщину. Следователь не счел возможным взять на себя приостановку исполнения приговора, и Мария Фово была отвезена на место казни. Доктор Бонакэ в отчаянии поспешил в министерство юстиции к генеральному секретарю, и такова была сила его убежденности в невиновности Марии Фово, что генеральный секретарь взял дело на свою ответственность и в ту же минуту отправил курьера с эстафетой о приостановке казни, если она еще не совершилась, и сам вместе с доктором Бонакэ поскакал вслед на место казни. Остальное уже известно.

Исполнив эту первую обязанность, генеральный секретарь и доктор Бонакэ вместе с полицейским комиссаром и несколькими сыщиками отправились в отель де Морсен к герцогу де Бопертюи, чтобы вновь произвести розыск по этому ужасному делу. Мы еще не решаемся передавать, какие странные слухи ходят по поводу этого.

Одиннадцать часов вечера. Сейчас узнали из верного источника изумительную и страшную новость: герцог де Бопертюи сегодня арестован у себя на дому. Оказывается, он — единственный виновник отравления, причинившего смерть его жене. Говорят, что он вполне сознался. При этом рассказываются ужасные, скандальные подробности.

Таким образом, Мария Фово невиновна.

Ах, можно ужасаться при мысли, до какой степени человеческое правосудие способно ошибаться!

Дальнейшие подробности завтра.

Четверть первого ночи. Газета была уже набрана, когда стало известно, что герцог де Бопертюи повесился в тюрьме. Все старания вернуть его к жизни оказались безуспешны».

Последнее известие произвело такое ошеломляющее впечатление на слушателей, что несколько минут после того, как полковник Бутлер кончил читать, никто не мог произнести ни слова.

Это оцепенение было нарушено наследным принцем. Он воскликнул:

— Мария Фово… невиновна! Ах! Газета права: трепещешь от ужаса при мысли, какие ошибки возможны в человеческом правосудии!

Герцогиня де Спинола:

— Невиновна! Несмотря на улики против нее?

Сэр Чарльз Гумпрэй:

— Что, ваше высочество, был ли я неправ, когда говорил, что несчастная женщина или невиновна или безумна?

Принц:

— Нет, вы были правы, адмирал, вы оказались более чутким к истине, чем мы. (К Дюкормье.) Ну-с, а вы, дорогой граф, что скажете?

Дюкормье:

— Всегда приятно знать, ваше высочество, что невиновный избежал незаслуженного наказания.

Принц:

— А герцог де Бопертюи! Какой чудовищный лицемер! Как он плакал во время заседания, какую нежную заботливость выказывал к жене!

Княгиня фон Ловештейн:

— Во всяком случае очень хорошо, что он сам себя наказал.

Наследный принц (тихо госпоже Дюкормье):

— Бедный граф! Как он огорчен! Хотя я не имею надежды утешить его в таком ужасном горе, но все-таки могу сообщить ему…

Графиня Дюкормье:

— Вы не договариваете, ваше высочество…

Принц (милостиво и таинственно):

— Да. Я хочу доставить дорогому графу удовольствие: пусть он сам передаст вам о том, что я имею ему сообщить.

(Принц подходит к Дюкормье.)

Герцогиня де Спинола (Дюкормье):

— Несмотря на газетное сообщение, мне, по правде сказать, с трудом верится, что герцог де Бопертюи виновен. В особенности, если вспомнить, что вы нам рассказывали, граф, о его простых вкусах, о его любознательности, заставлявшей его жить в уединении и заниматься наукой.

Дюкормье:

— Что вам на это сказать, графиня? Ведь многие почтенные люди ошибались вместе со мной насчет герцога, поэтому мне следует извинить. Кроме того, в то время как я имел честь видеть герцога, ни по его поведению, ни по его прекрасным отношениям с несчастной женой нельзя было думать, что он когда-либо сделает нечто подобное… если предположить, что он совершил это преступление… потому что, мы уж знаем, хотя бы по Марии Фово, как человеческое правосудие способно ошибаться.

Сэр Чарльз Гумпрэй:

— Вы, граф, сомневаетесь в виновности герцога? А его признание?

Дюкормье:

— Ах! Боже мой! Адмирал, я всегда считаю лучшим сомневаться в дурном. И, наконец, Мария Фово ведь также призналась, однако теперь известно, что она невиновна. Я, конечно, не хочу этим уменьшить ужасное преступление герцога, потому что оно наносит новый, страшный удар моему почтенному покровителю, князю де Морсену.

Принц:

— Боюсь, дорогой граф, как бы ваша нежная и благородная привязанность к несчастной семье не подверглась еще новым жестоким испытаниям…

Дюкормье (уныло):

— Я, ваше высочество, также этого опасаюсь.

Принц берет Дюкормье под руку, отводит его к окну и говорит ему вполголоса:

— Ну, дорогой граф, ободритесь. Мы постараемся утешить вас. Теперь я почти уверен, что вы будете аккредитованы при нашем дворе.

Дюкормье:

— Что я слышу, ваше высочество?

Принц:

— Когда я утром шел пить воды, мне подали длинную депешу от барона фон Сюблов. Те драгоценные сведения насчет Шлезвиг-Голштинии, что вы добыли от графини Мимеска после приезда барона Гердера в Баден, произвели чудо. Король, мой брат, прямо написал вашему государю, прося его оказать ему любезность — назначить вас посланником к нашему двору.

Дюкормье (в упоении гордости):

— Ах, ваше высочество! Зачем я не могу всецело отдаться счастью, восторгу от такой нежданной милости.

В эту минуту с шумом открывается дверь салона. Все присутствующие оборачиваются с удивлением и видят высокого, смуглого, с длинными седыми усами человека; на нем синий запыленный сюртук, но по выправке видно, что он военный. Лицо у незнакомца зловещее.

На секунду он останавливается на пороге, как бы желая унять волнующие его чувства. Потом он выступает вперед, обводит вопросительным, мрачным взглядом все общество и говорит глухим, угрожающим голосом:

— Г-н Дюкормье здесь, я знаю! Пусть он покажется!

LVII

Голос и физиономия неизвестного так грозны, что его приход повергает всех на минуту в изумленное молчание. Дюкормье охватывает невольный ужас, хотя он и не знает вошедшего; он видит, что все смотрят на него и ждут ответа на вызов, и в то же время чувствует, что не может произнести ни звука.

Неизвестный (делая шаг вперед, говорит глухо):

— Г-н Дюкормье находится здесь? Выйдет ли он, наконец?

Полковник Бутлер (быстро подходит к незнакомцу и говорит вполголоса):

— Милостивый государь, хотя этот салон — общественное место, но я должен вас предупредить, что здесь находится его королевское высочество наследный принц и что приличие требует…

Незнакомец:

— Я желаю видеть не наследного принца. Я спрашиваю г-на Дюкормье. Где он?

Дюкормье (выходя вперед):

— К вашим услугам, милостивый государь.

Незнакомец:

— Я отец Клеманс Дюваль!

(Дюкормье с выражением ужаса на лице отскакивает назад, холодный пот выступает у него на лбу. Все присутствующие предчувствуют грозное объяснение и невольно встают со своих мест. Принц не слыхал слов полковника Дюваля и поэтому, ничего еще не подозревая, подходит к Анатолю, как бы желая защитить его. Графиня Дюкормье, вне себя от удивления и тревоги, также становится рядом с мужем. Анатоль стоит в оцепенении с опущенной головой.)

Полковник Дюваль (бросаясь на Дюкормье):

— Посмотри мне в лицо, негодяй!

Принц:

— Милостивый государь, я не знаю, кто вы такой, но я, не как принц, а просто как человек, объявляю вам, что не потерплю подобного обращения с графом Дюкормье! Это человек, которого я уважаю и люблю.

Полковник Дюваль (помолчав):

— Действительно, это может быть; и должно так быть. Лицемерие этого чудовища равняется его подлости. Но теперь маску долой! (Принцу.) Вы спрашиваете, принц, кто я? Я отец молоденькой девушки, которую я оставил чистой, как ангел. (С усилием.) Она приговорена к каторжным ра-ботам за убийство своего ребенка.

Принц (с удивлением):

— Великий Боже! Следовательно, вы полковник Дюваль?

(Среди присутствующих движение удивления и жалости. Дюкормье, по-видимому, собрался уже с духом и хотя еще бледен, но смотрит с обычной уверенностью.)

Полковник Дюваль:

— Да, я полковник Дюваль.

Принц:

— Вы отец несчастной Клеманс? О, милостивый государь, мы сейчас только скорбели о ее ужасном несчастье.

Полковник Дюваль (с горечью):

— A-а! Вы также читали? Вся Европа читала процесс, где моя дочь предавалась поруганию. И я прочитал! Да, случайно… неделю тому назад в Марселе в одной газете, когда вернулся из Африки. Перенеся тысячи опасностей, я спешил обнять жену и… (рыдая и с яростью указывая на Дюкормье) …все знают, что этот человек сделал с моей дочерью!

Все изумлены. Принц невольно отодвигается от Дюкормье, смотря на него с ужасом и с сомнением.

Принц:

— Милостивый государь, ваши слова очень серьезны! Вы говорите, вы утверждаете, что…

Полковник Дюваль:

— Я говорю, что этот подлый лицемер обманул мою жену и она, умирая, обручила с ним мое несчастное дитя, чистое, доверчивое, беззащитное. Что ж делать! Семнадцати лет, сирота, одна на свете… она не могла устоять. (Рыдает.) А потом ее покинули на позор и нужду, на такую страшную нужду, что она предпочла убить себя и ребенка, чем переносить ее! (Рыдает.) Но смерть не захотела взять мою дочь, и начался публичный позор… бедное, дорогое личико выставили напоказ жадным взглядам толпы! Ее, мою Клеманс! Если бы вы знали ее, то поняли бы, какие муки она вынесла! (Раздирающие рыдания.) Боже мой! Боже мой! Я пришел затем, чтобы убить этого человека! Но я могу убить его только один раз, а моя дочь вынесла тысячу смертей!

Принц (с негодованием к Дюкормье):

— Как, милостивый государь! Отец в таком отчаянии, а вы ни единого слова?

Дюкормье (спокойно):

— Ваше высочество, надо все прощать, когда человек в таком горе.

Принц (с отвращением и ужасом):

— Так это вы — тот низкий соблазнитель, чьей жестокостью и подлостью я возмущался; следовательно, по поводу вас я высказывал негодование, и вы соглашались со мной? Следовательно, я и вот эти почтенные особы — все мы были вашими игрушками!

(Вокруг Анатоля образуется пустота, все с презрением отстраняются от него. Графиня Дюкормье близка к обмороку. Раздается негодующий шепот.)

Дюкормье (надменно):

— Ваше высочество, частную жизнь г-на Дюкормье можно толковать различно, даже оклеветать, но официальное достоинство графа Дюкормье, французского посланника при Баденском дворе, должно быть и будет уважаемо всеми. Французский посланник ни за кем здесь не признает права обвинять его. Он обязан отчетом в своих поступках только своему правительству. (Г-же Дюкормье.) Пойдемте, сударыня. (Хочет выйти.)

Полковник Дюваль (становясь перед дверью):

— О! Еще не все! Я тебя убью, мерзавец! Но раньше я хочу, чтобы от тебя здесь отвернулись все, кого обмануло твое адское лицемерие. Надо, чтоб узнали, что ты такое! Я уже сказал: долой маску!

Дюкормье:

— Милостивый государь, берегитесь! У меня твердый характер. Если вы не пустите меня уйти отсюда, я буду протестовать против насилия и обращусь к его светлости великому герцогу; он сумеет меня защитить от всяких вызовов: я полномочный посланник его величества моего короля при дворе его светлости.

Принц:

— Какова дерзость!.. (Дювалю.) Милостивый государь, вы хотите драться на дуэли с г-ном Дюкормье: окажите мне честь, возьмите меня в секунданты, также и полковника Бутлера — он честный солдат. Я могу вас защитить от последствий дуэли.

Полковник Дюваль:

— Принц, я согласен. Я никого здесь не знаю и хотел пригласить в секунданты двух первых встречных солдат.

Графиня Дюкормье (в мрачном отчаянии):

— Погибло, погибло наше будущее! И в ту минуту, когда самые лучезарные надежды готовились осуществиться! Мы опозорены!

Дюкормье (Дювалю):

— Милостивый государь, говорю в последний раз, пропустите меня!

Полковник Дюваль:

— После, не теперь!

Дюкормье (садясь):

— Я протестую.

Полковник Дюваль:

— Правосудие должно свершиться! Мстя за свою дочь, я отомщу за другие две жертвы этого лицемерного негодяя: и за герцогиню де Бопертюи, и за Марию Фово.

(Все изумлены и встревожены.)

Принц:

— Что вы говорите, полковник?

Полковник Дюваль:

— Все читали показание этого человека в пользу князя де Морсена?

Принц:

— Да. Он написал его, чтобы защитить князя от клеветы Марии Фово. Оно написано здесь, при мне.

Полковник Дюваль:

— Этот человек воспользовался своим положением секретаря при князе де Морсене, чтобы соблазнить и погубить г-жу де Бопертюи, и согласился на предложение князя быть его сводником с Марией Фово.

Принц (всплеснув руками):

— Какая бездна гнусности!

Полковник Дюваль:

— По счастью, эту женщину спасла ее добродетель; она осталась чиста. Но спрашивается, каким образом князь де Морсен мог содействовать карьере соблазнителя своей дочери? Это одна из тех постыдных загадок, которые непостижимы для честных людей. Могила уносит тайны. Но моя несчастная дочь встретилась с Марией Фово и узнала от нее, что ужасная смерть г-жи де Бопертюи была для нее почти счастьем, освобождением от жизни, на которую ее толкнул своей ужасной развращенностью вот этот негодяй Дюкормье. Он меня понимает и пусть осмелится опровергнуть мои слова!

(Дюкормье очень бледен, но кажется спокойным, и с холодной дерзостью принимает выказываемое ему презрение и отвращение. Полковник Дюваль не сводит с него свирепого взгляда и наслаждается унижением соблазнителя Клеманс.)

Принц (как бы не веря своим глазам и ушам):

— Нет, нет! Когда вспомнишь выражение лица этого Дюкормье, его слова во время чтения прискорбного дела, где фигурировали три несчастные, им же погубленные женщины, то кажется, что видишь сон, и с ужасом отшатываешься от этой бездны испорченности, лицемерия и подлости! (Дювалю.) Ах, сударь, следует простить нам: мы были обмануты. Есть такие чудовищные вещи, о которых душа не подозревает даже в самые мрачные дни сомнения и мизантропии.

Графиня Дюкормье (решительно):

— Я имею несчастье носить имя этого человека. (Указывает с презрением на мужа.) Я должна разделить с ним позор. Клянусь Богом, я обвиняю себя за то, что вышла за него замуж не по любви, а из-за честолюбивых расчетов. Но будь навеки проклята моя душа, если я подозревала его способным на подобные преступления! Я только сию минуту узнаю о них. (Снимает обручальное кольцо, бросает его на пол и топчет ногами.) Наши узы уничтожены, как это кольцо. Но горе мне! Всю жизнь я должна носить бесчестное, позорное имя!

Князь фон Ловештейн (к Дюкормье):

— Милостивый государь, я имею честь быть президентом иностранного кружка в Бадене. Вы — член этого кружка. Объявляю вас, как подлеца, исключенным из него!

(Присутствующие повторяют: «Да, выгнан, как подлец!» Все уходят. Остаются только Дюкормье, полковник Дюваль, принц и полковник Бутлер.)

Дюваль:

— Теперь вы можете убираться. Мы выйдем вместе. Оружие у меня в карете. Принц, жду ваших приказаний; вы были так добры, что пожелали быть моим секундантом…

Принц:

— Считаю это за честь и своим долгом. Бутлер, идем. Дюваль (Дюкормье):

— Мимоходом мы возьмем с собой ваших секундантов. (С горькой иронией.) У такого, как вы, везде найдутся друзья. Идем, идем.

Дюкормье (очень холодно);

— Быть может, я приму ваш вызов, а быть может — и нет.

Дюваль:

— Понимаю. Уловка подлого лицемера! Вы скажете, что боитесь убить меня и осиротить Клеманс? Не бойтесь: я — обиженная сторона, мы будем драться на пять шагов, я выстрелю первым, это мое право, и убью вас. За этим я и явился сюда. Ну, идем же! Иначе…

Дюкормье (холодно):

— Что же вы сделаете?

Дюваль (с угрожающим жестом):

— Я тебя…

Дюкормье:

— Вы поколотите меня или убьете, не так ли? Полноте! Вы не станете убивать беззащитного человека, а если поколотите, то я отнесусь с уважением к вашему возрасту и не отвечу тем же. Поверьте, полковник, даже для успеха вашей мести, лучше подождите до вечера.

Принц (с иронией):

— Подождать?

Дюкормье:

— Ах, Боже мои! Я понимаю ваше нетерпение убить меня. Мое поведение относительно вашей дочери…

Дюваль (свирепо):

— Замолчите! Эй! Замолчите!

(Появляется доктор Бонакэ. При виде полковника Дюваля он неподвижно остановился на пороге и слушает дальнейший разговор.)

Дюкормье:

— Я знаю, сударь, что мое поведение не заслуживает ни благодарности, ни снисхождения. Я бы мог сказать, что не подумал о печальных последствиях своего скверного поступка; но я не оправдываюсь, не защищаюсь. Ваше право мщения священно; я преклоняюсь перед ним, и когда вы наведете на меня пистолет, то увидите, что я не побледнею перед смертью.

Дюваль:

— Все это ложь, увертки, лицемерие, подлость! Ты хочешь улизнуть от меня! (Схватывает его.) Нет, не уйдешь!

Бонакэ (подходя к полковнику):

— Нет, он не уйдет от вас, полковник.

Дюваль (с удивлением):

— Доктор, вы здесь?

Дюкормье (с изумлением):

— Жером?

(Принц и полковник Бутлер отходят в сторону.)

Бонакэ (Дювалю):

— Полковник, вы только что оставили мадемуазель Клеманс, когда я имел счастье принести ей полное помилование. Ее помиловали ради ее страданий и ради ваших блестящих заслуг. В настоящее время ваша дочь у моей жены.

Дюваль (пожимая руку Бонакэ):

— Ее помиловали! Это слово должно смягчить мое отчаяние! Но, увы! Милуют только преступников, и это воспоминание… (Анатолю.) Нет, сейчас же, сию минуту!

Бонакэ (Дювалю):

— Одно слово, полковник. Я узнал от вашей дочери, что вы уехали в Баден. Я угадал, что вас привело сюда, и поехал за вами. (Указывая на Дюкормье.) И клянусь вам, он не уйдет от вас; я лично отвечаю вам за него. Я прошу верить не его слову, а моему; а, как вы знаете, моему слову можно верить. С этой минуты до завтра я не оставлю его ни на секунду, и завтра сам приведу его к вам. (С усилием.) Да, я буду секундантом! С этой минуты он принадлежит мне, потому что и мне надо потребовать у него отчета в ужасных делах.

Полковник Дюваль (подумав):

— Доктор, я знаю, что вы сделали для моей жены и моей дочери в более счастливые времена, и поэтому соглашаюсь для вас на то, на что я ни для кого бы не согласился. Я верю вашему слову. Вы клянетесь, что до завтра не оставите ни на минуту этого человека?

Бонакэ:

— Клянусь.

Полковник Дюваль:

— Ну, хорошо! Хотя и долго ждать, но что делать! (Принцу.) Принц, дуэль откладывается до завтра.

Бонакэ (Анатолю):

— Слышите ли? Я вас не оставлю ни на минуту.

Дюкормье:

— Я согласен, милостивый государь. Поверьте, у меня нет ни малейшего желания, ни малейшей причины убежать.

(Все уходят.)

LVIII

Следующая сцена происходит в рабочем кабинете Анатоля Дюкормье на первом этаже его отеля. Меблировка комнаты из резного дуба в стиле Возрождения; на потолке фламандская люстра красной меди на толстой цепи; гардины и портьеры из шелковой материи, затканной золотом; в глубине кабинета дверь; окна выходят в сад. Смеркается. Жером Бонакэ сидит, опершись головой на руку. Дюкормье кончает писать письма, затем звонит. Входит швейцар в черной ливрее с серебряной цепью на шее.

Дюкормье:

— Пошлите ко мне лакея и попросите сюда г-на де Мезонфор. Прикажите запрячь парадный экипаж, старший кучер на козлах, позади два лакея в парадных ливреях и также мой егерь.

Швейцар (кланяясь):

— Слушаю-с, граф.

(Уходит.)

Дюкормье, мрачный и бледный, молча раскладывает по порядку бумаги. Горькая улыбка кривит его губы, лицо выражает глубокое отчаяние. Входит комнатный лакей, за ним г-н де Мезонфор, старший секретарь французского посольства.

Дюкормье (лакею):

— Это письмо отнести в монастырь св. Урсулы и передать графине Дюкормье. А это — г-ну Герману Форстеру, моему банкиру. Вы знаете, где он живет?

Лакей:

— Новая площадь, ваше сиятельство.

Дюкормье:

— Это письмо к графине Мимеска в водолечебный отель. Ответа не нужно. Ступайте.

(Лакей уходит. Вслед за ним является старший секретарь.)

Дюкормье:

— Г-н де Мезонфор, потрудитесь надеть мундир и в моем экипаже отправиться к его светлости великому герцогу. Вручите ему от меня это письмо.

Секретарь:

— Слушаю, граф.

Дюкормье:

— Вернулись какие-нибудь курьеры?

Секретарь:

— Жюльен нынче утром из Парижа, граф; а Дюпон вчера вечером из Франкфурта.

Дюкормье:

— Дюпон через два часа пусть отправляется в Париж вот с этой депешей к министру иностранных дел.

Секретарь:

— Так точно, граф.

Дюкормье:

— Эти слова… пожалуйста, велите их передать сейчас же другому курьеру… Жюльену… вместе с этой депешей; он знает, что ему надо сделать. Мы с вами должны были нынче вечером быть у русского посланника; поезжайте один и, пожалуйста, извинитесь за меня перед его превосходительством.

Секретарь:

— Все ваши распоряжения, граф, будут исполнены в точности. Но как мне поступить, если великий герцог еще не вернулся во дворец? Должен ли я ждать и лично вручить ему письмо?

Дюкормье:

— Конечно. Я желаю, чтобы вы отдали письмо в руки великому герцогу.

Секретарь:

— Прикажете доложить вам, что поручение исполнено?

Дюкормье:

— Нет. Мне пришлось бы вас ждать. (Указывая на Бонакэ.) А мне предстоит иметь долгий разговор, и я желаю, чтобы меня не беспокоили в это время. Потрудитесь распорядиться, чтобы никого ни в каком случае не принимали. До скорого свидания.

(Секретарь уходит.)

Дюкормье отдавал приказания со спокойным, сдержанным видом. Но как только он остался наедине с Бонакэ, его черты тотчас же выразили глубокое отчаяние; он откинулся в кресло и сделал жест, как бы говоря: «Все кончено, нет больше надежды!»

Бонакэ:

— Вы кончили? Нет ли еще каких приказаний?

Дюкормье смотрит пристально на доктора и ничего не отвечает. Доктор встает, подходит к нему и громко спрашивает:

— Я вас спрашиваю: кончили вы?

Дюкормье (вздрагивает, как бы просыпаясь):

— Да, кончил. (С мрачной улыбкой.) Извините, что я не обменялся с вами ни одним словом с тех пор, как мы пришли сюда. Но…

Бонакэ:

— Это меня не удивляет: вам надо было написать письма, сделать много распоряжений. Мы ведь отложили наш разговор, пока вы не кончите всех дел. Итак, теперь все сделано?

Дюкормье (с усилием):

— Да, все.

Бонакэ:

— Нам никто не помешает?

Дюкормье:

— Я запретил входить сюда.

(Долгое молчание. Бонакэ собирается с мыслями. Дюкормье становится все мрачней и мрачней.)

Бонакэ:

— Когда я давал слово полковнику, что я ни на секунду не отойду от вас, то я был заранее уверен, что исполню свое обещание, потому что, как я вам сказал, в случае вашего отказа, я…

Дюкормье:

— Не будем говорить об этом. Я добровольно согласился на ваше предложение: повторяю, у меня не было ни желания, ни причины скрываться.

Бонакэ:

— Знаете ли вы, почему я приехал сюда вслед за полковником Дювалем?

Дюкормье:

— Чтобы свести со мной страшный счет, как вы сказали.

Бонакэ (горько):

— Теперь прошло то время, когда я считал вас достойным выслушивать дружеские суровые упреки.

Дюкормье:

— Не будем говорить о нашем прошлом; это мне тяжело.

Бонакэ (ледяным тоном):

— Избави Боже думать об этом! Будем говорить о настоящем. Я приехал сюда от имени Клеманс Дюваль.

Дюкормье:

— От имени Клеманс Дюваль?

Бонакэ:

— Отец не скрыл от нее, что поехал вызвать вас на дуэль и…

Дюкормье:

— Ни слова больше. (Идет к письменному столу, берет одно из писем и подает его Бонакэ.)

Бонакэ:

— Письмо к Клеманс Дюваль?

Дюкормье:

— Да. Распечатайте и прочтите.

Бонакэ:

— Хорошо.

(Распечатывает письмо.)

Дюкормье:

— Беру вас в свидетели, что с той минуты, как мы расстались с полковником, между нами не было произнесено ни одного слова ни о нем, ни о его дочери.

Бонакэ:

— Это правда.

Дюкормье:

— Теперь читайте письмо.

(Бонакэ читает. Вдруг он начинает дрожать, бледнеет, бросает на Дюкормье не поддающийся описанию взгляд и роняет руки на колени; его лицо выдает глубокую тоску, он несколько раз поднимает глаза к небу и потом опять берется за письмо. Дюкормье кажется совсем убитым; вдруг страшная улыбка искажает его лицо; он делает Движение, как человек, принявший окончательное решение, проводит рукой по лбу, потом быстро пишет несколько слов и кладет записку на письменный стол, на видное место; затем осматривается вокруг себя, как бы ища что-то. Бонакэ кончил письмо и следит с возрастающей тревогой за движениями Анатоля. Анатоль берет стул, ставит его на середину комнаты, влезает на него, снимает люстру с цепи, которая оканчивается широким кольцом; потом схватывается сильной рукой за цепь, ногой отталкивает стул, висит несколько секунд и соскакивает на пол, говоря: «Хорошо… но еще не все».)

Бонакэ:

— Что он, с ума сошел?

(Дюкормье снова что-то ищет глазами, подходит к окну, снимает толстый шелковый шнурок, которым подхвачена гардина, разрезает его, делает петлю и крепко привязывает свободный конец за кольцо цепи.)

Бонакэ закрывает лицо руками и в ужасе вскрикивает: «Ай! Несчастный!» Подбегает к Дюкормье и заставляет его сойти со стула.

Дюкормье:

— Следовательно, вы не прочитали письма?

Бонакэ:

— Да, да, прочитал, но…

Дюкормье:

— Я исполню обещание, данное Клеманс. Ее отец вернется к ней не запятнанный моей кровью. Чего вам больше? (Со страшной улыбкой.) Я не знал, какую смерть выбрать, но вспомнил, как покончил с собою герцог де Бопертюи в тюрьме, и решил умереть так же.

Бонакэ:

— О! Боже! Все же я любил его как брата и видеть его… (Плачет.) О, это слишком!

Дюкормье (бросаясь на шею к Бонакэ):

— Ты меня любил как брата? Повтори эти слова, и я с радостью умру.

Бонакэ (отталкивая его):

— Оставь меня! Оставь!

Дюкормье (с раздирающей душу улыбкой):

— Бог справедлив! Я не заслуживаю, чтобы ты простился со мной. Я осквернил, отвергнул твою святую дружбу, Жером! И в последнюю минуту ты отталкиваешь меня. Бог справедлив!

Бонакэ невольно растроган, но овладевает собой и негодующим голосом кричит:

— Да, я отталкиваю тебя с отвращением, с ужасом! Да, Бог справедлив, потому что поражает тебя в ту минуту, когда ты достиг вершины счастья, приложив данные тебе Богом дарования к преступлениям. Да, Бог справедлив, потому что ты гибнешь от собственного лицемерия, как змея от своего яда, и должен умереть, осыпанный проклятьями доброго человека, который прежде отдал бы за тебя жизнь, а теперь краснеет за то, что на минуту почувствовал к тебе сострадание! Умри же, умри! И будь проклят за причиненные несчастья! Будь проклят за Диану де Бопертюи, благородное, гордое создание, развращенное, погубленное тобой и умершее от яда! Будь проклят за ее убийцу, потому что он был безобидным, добрым человеком, и только разврат его жены довел его до убийства! Будь проклят за Марию Фово, которая сошла с эшафота для того, чтобы впасть, быть может навсегда, в ужасное безумие! Будь ты проклят за нашего друга детства, Жозефа, за эту нежную, простую душу, у которой несчастья отняли рассудок! Будь ты проклят за твое дитя, убитое матерью, и за нее, навеки заклейменную позорным приговором, и за ее отца со славным именем, которое он теперь должен скрывать так же, как позор своей дочери! Будь ты проклят, проклят и за то, что столько раз надругался над священным чувством дружбы, которое уважается иногда даже самыми отвратительными преступниками! Умри же! Я без слез увижу твою смерть!

Дюкормье слушал проклятия Бонакэ с мрачной покорностью. Раза два он склонял голову на руки, как бы чувствуя себя раздавленным жестокими, язвительными словами старинного друга. При последних словах Бонакэ его лицо выражает безысходное отчаяние, и он, не говоря ни слова, твердым шагом подходит к стулу, становится на него и надевает петлю на шею. Бонакэ подбегает к нему, схватывает его за руку и заставляет сойти со стула.

Дюкормье:

— Что вам до этого? Ведь вы не станете плакать о моей смерти?

Бонакэ (не в силах удержаться от слез):

— У меня не такая закаленная душа, как у вас, и я невольно вспоминаю, что когда-то ваше сердце было чистым и добрым.

Дюкормье (с убитым видом):

— Да, я родился не для зла. Но что делать! Мои наставники, развратные политики, погубили меня. (Глубокий вздох.) Жером, пусть твое широкое сердце почувствует сострадание. Я совершил дурные поступки скорей по глупой гордости, чем по жестокости, и страшно наказан за них; я почти достиг честолюбивой цели и теперь свергнут в позорную пропасть! Почести, богатство — все сразу ускользнуло от меня; наконец, я должен отдать жизнь, чтобы загладить причиненные мной несчастья. Бесплодное искупление, скажешь ты, потому что теперь моя жизнь ничего не стоит; она стала невыносимой, невозможной… нельзя пережить подобный позор. И все же — горе мне! — моя смерть не погасит ненависти, которую я возбудил против себя. Скажи, разве я не заслуживаю сожаления, умирая таким образом? Жером, мой добрый Жером, неужели у тебя не найдется для меня сострадания? Неужели ты захочешь, чтобы я умер проклятый всеми? Ты же называл меня братом! Я мог оскорбить святую дружбу первых дней, но в такой душе, как твоя, чувство дружбы не умирает. (С невыразимой нежностью и слезами в голосе.) Из жалости, Жером, обними меня в последний раз; осужденные имеют священника, а я… (С раздирающим рыданием.) А у меня не будет никого… никого!

(Бонакэ бросается в объятия Дюкормье и оба плачут. Анатоль первым вырывается из объятий, его лицо сияет радостью.)

Дюкормье:

— А теперь прощай; это последнее, горячее объятие поддержит меня до конца.

Бонакэ (вне себя удерживает его):

— Анатоль! Послушай! Постой!

Дюкормье:

— Надо, чтобы я умер! Ты это сказал!

Бонакэ:

— Боже мой! Боже мой!

Дюкормье:

— Жером, разве я могу жить?

Бонакэ:

— Нет, а между тем… О, какая ужасная судьба! Какое злополучие!

Дюкормье (слегка отталкивая его к двери):

— Уходи, оставь меня, Жером. Когда я толкну ногой этот стул и ты услышишь его падение, тогда… тогда ты можешь войти… в минуту моей агонии.

Бонакэ (рыдая):

— Какая смерть! Какой конец!

Дюкормье (указывая на открытую записку на столе):

— Там я говорю о самоубийстве. (Берет руки Бонакэ.) Последняя просьба, Жером. Пусть эти братские руки закроют мне глаза. Ты не откажешься?

Бонакэ (с усилием):

— Да, эту священную обязанность… если у меня хватит сил… О, Боже!

Дюкормье:

— А теперь, брат, прощай… и прощай навсегда!

Бонакэ (открывая ему объятия):

— Анатоль… прощай!

(Несколько секунд они стоят у двери обнявшись; Дюкормье с трудом освобождается из рук Бонакэ; наконец, Бонакэ уходит в другую комнату, совсем убитый, закрыв лицо руками.)

___________

(Уже ночь. В отеле полная тишина. Прошло пять минут, как друзья обменялись последним «прости».)

Бонакэ (на коленях):

— Господи! Господи! Боже правый и милостивый! Сжалься над его душой, отходящею в вечность! Ты ведаешь, Господи, какое любящее, великодушное сердце билось для добра в его юные годы! Ты наделил свое творение редкими дарами, но бесчестные люди употребили во зло его чистосердечие и бедность и развратили твое создание! Они сделали из него орудие своей продажной подлой политики, и зло породило зло! Развращенный ими, несчастный развратил других! Да падет его смерть на голову этих негодяев. Они натолкнули его на зло и довели до самоубийства! (Плачет.) Анатоль! Анатоль! Я любил тебя как брата…

(Слышится шум падающего стула.)

Бонакэ (со стоном):

— Кончено! Мертв! Боже! Какою смертью! И в двадцать семь лет!

(Глубокая тишина, нарушаемая только конвульсивными рыданиями Бонакэ. Он встает с колен и шатаясь идет к двери.)

— Ну, смелей! Я обещал… надо исполнить священный долг.

(Берется за ручку двери, но не может войти.)

— Нет, не могу… Мне дурно… Увидеть его в таком виде… нет, нет… ужасное зрелище… нет, не могу. А между тем надо идти, надо закрыть ему глаза…

(Отворяет дверь и входит. На письменном столе стоит зажженная свеча и слабо освещает кабинет. Бонакэ не смеет поднять глаз и с опущенной головой делает два шага вперед. Наконец решается взглянуть: красный шелковый шнурок качается на цепи, но Анатоль исчез. Бонакэ поражен, в изумлении осматривается кругом и видит открытое окно. Подбегает к окну.)

— Несчастный! Он выбросился из окна! Но что я вижу! Две связанные вместе гардины прикреплены к балкону… Спасся! Я остался в дураках…

Бонакэ так взволнован, что должен опереться на письменный стол. Здесь, при свете свечи, он замечает только что написанное письмо с таким адресом: «Для тебя, мой добрый Жером».

Бонакэ берет и читает:

«Мой благородный друг, ты поклялся честью, что до завтра не оставишь меня ни на минуту, а мне необходимо было удалить тебя на минуту.

Конечно, ты извинишь меня, что я не повесился: я тебя всегда знал за противника смертной казни на том основании, что нет ничего бесплоднее смерти. Обмен с тобой мыслями помешал мне также завтра идти на бесплодную смерть от руки полковника Дюваля.

Благодаря тому, что я передал приказание одному из моих курьеров, у меня уже готовы лошади. Я, вероятно, уезжаю с некоей графиней Мимеска, умной и богатой женщиной, которая сотни раз доказывала мне свою слепую привязанность. Я при тебе писал ей, что если она меня любит, то через час должна уехать со мной из Бадена. Сейчас увижу, умеет ли она держать обещания. Через два дня я покину Европу. Скажи полковнику Дювалю, что он не найдет моих сле-дов, я приму все предосторожности.

Прощай, мой добрый Жером. Мои наставники, развращенные политики, убаюкивали меня словами их всеобщего евангелиста Талейрана:

«Дураки в отчаянных случаях тонут, а умные выплывают».

Я также выплыл. Никто не убивает себя в двадцать семь лет потому только, что имел двух хорошеньких любовниц.

Я чувствую себя полным жизни, ума, страсти, надежд, а свет так велик!

Ты же, добрый Жером, всегда останешься для меня самым благородным сердцем, какое я только знаю.

А. Д.»

Бонакэ (после долгого молчания):

— А все-таки… Бог справедлив!

ЭПИЛОГ

LIX

Прошло четыре года со времени последних событий.

В хорошеньком поместье Дельмоне, расположенном на конце одной деревни Оверни, тихо и в неизвестности проживает маленькая колония. Г-жа де Фельмон, родственница Элоизы Бонакэ, умирая, оставила ей это небольшое имение, и доктор Бонакэ с женой удалились сюда из Парижа. Их обоих утомила шумная столичная жизнь, и доктор с радостью оставил положение знаменитого парижского врача, чтобы применить свое искусство в деревне, на пользу бедных людей.

Имение приносит довольно порядочный доход и управляется Жозефом и Марией Фово.

Мария не без труда оправилась после своей ужасной агонии; после признания и самоубийства герцога де Бопертюи она получила помилование.

Сумасшествие Жозефа поддалось разумному лечению, которым руководил доктор Бонакэ; оно только ослабило его память, и Жозеф ничего не помнил из того времени, когда он начал пьянствовать. Это вполне понятно, потому что беспробудное пьянство парализует ум и тело. У Жозефа сохранилось только смутное воспоминание об этом печальном времени: ему казалось, — так говорил он по выздоровлении, — что он почти пять лет проспал тяжелым, тревожным сном. Он поправлялся в деревне, далеко от Парижа, и поэтому легко было скрыть от него злополучный процесс Марии Фово. Любя страстно деревню, Жозеф с радостью согласился управлять поместьем Фельмон и в один год стал превосходным управляющим, благодаря своей смышлености, деятельности, привычке к порядку и коммерческой сноровке. Он своими трудами содержал себя, жену и ребенка и не был в тягость Бонакэ.

Бонакэ по-прежнему питал нежную привязанность к Клеманс Дюваль и к ее отцу. Когда в этой же деревне продавался один домик, то доктор дал им об этом знать. А так как они хотели скрыть свою жизнь подальше от посторонних глаз, то предложение доктора купить дом было принято ими с радостью. И вот уже четыре года эти люди, перенесшие жестокие испытания, жили маленькой колонией настолько счастливо, насколько возможно быть счастливым, пережив подобные бедствия.

Без сомнения, глубокие раны зарубцевались, но навсегда осталась болезненная чувствительность: очень часто какое-нибудь воспоминание, какое-нибудь число, слово, невольный намек заставляли Клеманс Дюваль и Марию вздрагивать, и тогда в их глазах блестели с трудом сдерживаемые слезы.

Конечно, добрый Жозеф утратил наивную и откровенную веселость, а полковник Дюваль во время длинных прогулок на горе подолгу стоял в мрачной задумчивости. Словом, отпечаток грусти лег на всех лицах, когда-то таких веселых, милых, сиявших любовью, невинностью, счастьем.

Но когда эти люди сравнивали свое теперешнее грустное спокойствие со страшными волнениями прежних дней, то каждый из них по вечерам обращался к Богу с благодарной молитвой, прославляя его имя. Лишь Бонакэ с женой сохраняли прежнюю ясность, они только страдали за своих друзей.

Однажды, в одно июньское воскресенье, в послеобеденное время, около пяти часов вечера, Жером и Элоиза сидели у себя в летней гостиной. В открытые окна и двери виднелись великолепные деревья и цветочные клумбы сада; на горизонте живописно рисовались величественные, высокие, покрытые лесом горы. Элоиза читала. Свежий, живительный горный воздух, спокойная деревенская жизнь давно уже восстановили ее здоровье. Ее лицо по-прежнему было серьезно и вместе с тем приятно; по-прежнему тонкая приветливая улыбка придавала ему необыкновенную привлекательность. Жером в задумчивом восхищении смотрел на жену. Элоиза случайно оторвалась от книги, взглянула на мужа и была поражена выражением его лица.

— Жером, — сказала она ласковым, дрожащим голосом, — у вас очень счастливый вид.

— Это от того, что мы одни, — отвечал Бонакэ с грустной улыбкой. — Когда наши бедные друзья с нами, в их присутствии я не смею показывать своего глубокого, неизъяснимого счастья, которое никогда не затемнялось ни одним облачком. Это было бы слишком резкой противоположностью с их жестокими испытаниями.

— Дорогой, нежный друг, только ваше сердце способно на такую деликатность. Да, вы правы. Они много выстрадали и взамен утраченного счастья нашли, по крайней мере, покой; нельзя же видом нашего счастья будить в них воспоминания о прежних светлых днях, которые никогда уже не вернутся к ним.

— А между тем я нахожу, что с некоторых пор Мария повеселела. Я даже видел два раза, что она со своей дочкой смеялась прежним счастливым смехом.

— Г-н Фово также по временам выходит из задумчивости, которую на него наложило тяжелое воспоминание о его болезни.

— Да, мой друг, и я это замечал. Одна только Клеманс никогда не улыбается.

— Увы! Ее тяготит и всегда будет тяготить смерть ребенка. Ее бедное сердце не вынесло пытку.

— Полковник угадывает тайные мысли дочери, поэтому на него часто находит глубокая грусть.

— Будем надеяться на время, мой друг; не многие огорчения могут противиться его медленному, но непобедимому влиянию.

Разговор Бонакэ с женой прервала старая служанка. Она подала газеты и письма, доставленные деревенским почтальоном, и сказала:

— Сударыня, ставить мне приборы для г-на и г-жи Фово, для полковника и м-ль Клеманс, как всегда по воскресеньям и четвергам?

— Конечно, что за вопрос? — сказала Элоиза.

— Да потому что… потому что… вы, сударыня, не знаете сюрприза.

— Какого сюрприза?

— О чем условились г-н Фово, его жена и м-ль Клеманс.

— Ну, в чем дело?

— Нынче все будут обедать на ферме у г-жи Фово.

— Неужели? Вот приятный сюрприз! — сказала г-жа Бонакэ, с улыбкой взглянув на мужа, который просматривал письма. — Слышите, мой друг, Мария приглашает нас к себе обедать на ферму.

— Слышу, — отвечал Бонакэ, также улыбаясь.

— Г-жа Фово сперва заедет за полковником и барышней, а потом они приедут взять вас и барина, — продолжала старая служанка.

— Вот чудесно придумано, — сказала Элоиза, — вечер прекрасный, отлично будет проехаться лесом. Вы придете сказать, как только они станут подъезжать, чтобы не заставлять их ждать.

— Слушаю, сударыня, — отвечала служанка, уходя.

— Что вы скажете об этой идее, мой друг? Мне она кажется добрым предзнаменованием.

— Конечно, дорогая. Я счастлив, что бедному Жозефу и Марии пришла такая хорошая мысль.

— Ну вот, мой друг, прочтем поскорее письма, а то сейчас приедут.

— A-а! — воскликнул Жером, распечатывая письмо. — Вот письмо из Нью-Йорка.

— Из Нью-Йорка?

— Да. От доктора Патерсона, моего ученого и остроумного корреспондента. Он сообщает мне об открытиях, какие делает заокеанская наука.

И Бонакэ начал читать письмо доктора Патерсона.

— Моя корреспонденция не такая важная, — заметила, улыбаясь, Элоиза, пробегая письмо. — Эта славная мадам де Монфлери пишет, что достанет мне книги, о которых я ее просила, и еще сообщает о последнем балете в Опере! Вы согласны, мой друг, что когда живешь попросту в наших горах, то как-то странно слышать о балете? Но что с вами, мой друг? — живо спросила Элоиза, увидав, что лицо мужа омрачилось.

— Ах! Несчастный! — вскричал Бонакэ, продолжая поспешно и с тревогой читать письмо и не отвечая жене.

Потом он прошептал серьезным тоном:

— Божье правосудие иногда сказывается не скоро, но как оно ужасно!

Заметив, что муж чем-то опечален, г-жа Бонакэ замолчала.

Через несколько секунд Жером сказал:

— Извините, мой друг; но то, что я узнал…

— В чем дело?

— Об Анатоле, — отвечал Жером, вздыхая.

— Ах! — сказала Элоиза, жестом выражая отвращение и ужас. — Что он? Жив? Умер? Действительно ли он умер? — прибавила она с горьким презрением, намекая, какую подлую шутку он сыграл в Бадене с ее мужем.

— Вы, Элоиза, должны быть безжалостны к нему. Но я не могу забыть того, чего никогда не забывал среди разгара его преступлений. Увы! Я любил его как брата, и в ранней юности у него было благородное сердце, любящая, чистая душа. Его погубили эти мерзавцы. Вот, мой друг, прочтите, что пишет доктор Патерсон. Такая жизнь и не могла кончиться иначе.

Г-жа Бонакэ взяла письмо и, по указанию мужа, прочитала следующее место из письма доктора Патерсона:

«Знаете ли вы, дорогой собрат, некоего графа Анатоля Дюкормье, вашего соотечественника? Я говорю, «знаете ли», а должен бы сказать «знали ли», потому что этот господин уже отошел к праотцам. Он на моих руках отдал свою скверную душу и при таких странных обстоятельствах, что стоит вам рассказать. Вы при этом познакомитесь с одной чертой нравов наших янки, напоминающей нравы краснокожих, но которая, к счастью для нашей славной соединенной республики, встречается как очень редкое исключение. Перехожу к событию.

Дюкормье приехал сюда с полгода тому назад с какой-то авантюристкой-графиней, впрочем, очень хорошенькой женщиной, но, говорят, отъявленной плутовкой, какая только выходила из рук сатаны.

Они приехали из Южной Америки, где этот пройдоха Дюкормье был в продолжение двух лет министром внутренних дел при Розасе (скажите на милость, каково министерство и каковы внутренние дела!). Как бы там ни было, а Розас, вероятно, влюбился в подругу Дюкормье. Но вот что достоверно: в один прекрасный день, по повелению этого диктатора, почтенная парочка в один прыжок очутилась из министерства внутренних дел на корабле, доставившем «честное семейство» в Сантьяго на Кубе. Там они, вероятно, одурачили изрядное количество простаков, потому что, явившись сюда, в Нью-Йорк, открыли дом, великолепный дом, где велась азартная игра. Говорят, будто Дюкормье и его графиня передергивали карты, что для них было пустячным грешком. Среди наиболее частых посетителей находился молодой янки, у которого в жилах текло, по меньшей мере, три четверти индейской крови. Его отец, богатый плантатор по ту сторону Великих озер, послал своего младенца в Нью-Йорк с целью немного цивилизовать эту полудикую натуру; он снабдил его рекомендательными письмами и открыл ему значительный кредит в банкирских домах. Нечистый захотел, чтобы наш янки был введен одним неблагоразумным другом в дом к Дюкормье. Графиня в одно мгновение сообразила, что навряд ли удастся ощипать тетерева лучше этого, только что вылетевшего из своих зарослей. И вот она, условившись с Дюкормье, заманила янки в силки своими взглядами, и его доллары, под огнем ее глаз, начали таять, как снег на солнце. Все шло прекрасно; уже последние тысячи долларов должны были пе-рейти в карман шулерской парочки, как вдруг у нашего краснокожего, неизвестно почему, зародилось подозрение, что его дурачат; он, наконец, понял, что как только Дюкормье и графиня переложат к себе в карман его последние доллары, то он сам будет спроважен на родину, в страну Великих озер. С этих пор он начал за ними следить и подслушал интимный разговор; из него узнал, что его считают за дурака, за влюбленного дурака; что его живо прогонят, как только ощиплют с него последние перышки.

Янки не сказал ни слова и потихоньку скрылся. На следующий день он притворился больным и попросил своего друга Дюкормье прийти к нему. Дюкормье пришел. Черный слуга вводит его в совершенно темную комнату и запирает за ним дверь. Дюкормье очень удивлен и спрашивает, что это значит. Раздается голос янки: «Мой дорогой, идите прямо перед собой, пока не наткнетесь на стол, на нем вы найдете длинный китоловный нож и пару двуствольных пистолетов, и вооружитесь; я уже вооружен. Мы в потемках должны искать друг друга и биться насмерть. Вы меня угостили французским блюдом, а я вас угощаю рагу а'ля янки. На помощь не зовите, бесполезно: мой невольник — надежный слуга и не войдет сюда раньше как через два часа. Вооружайтесь же, а если не хотите, тем хуже для вас, я вас убью». Дюкормье заревел от ярости, но рассчитал, что лучше защищаться, чем быть убитым безоружным, и был вынужден согласиться на американскую дуэль. По словам чернокожего, который подслушивал у двери, борьба продолжалась час с четвертью с невероятным ожесточением, судя по количеству выстрелов, по возне сражавшихся и лютым крикам, которые он слышал. Потом все замолкло, но верный, исполнительный слуга, свято соблюдая приказание господина, отворил дверь только по прошествии двух часов. Янки лежал мертвый, пронзенный двумя пулями и девятью ранами от ножа. Дюкормье еще дышал, и меня позвали на помощь. Я нашел, что левое бедро у него раздроблено пулей, правая рука и правая нога также прострелены. Раны нанесены в упор, потому что бешеные целились, встречаясь грудь к груди, когда находили друг друга ощупью в темноте. Я насчитал на Дюкормье семнадцать, понимаете ли, семнадцать ран от ножа; из них одиннадцать на черепе, на затылке и на лице, которое буквально искрошено. Хотя я сделал все, что только мог, чтобы спасти для общества почтенного джентльмена, одно из лучших его украшений, но он умер. Я принял его последний вздох; он испустил его, изрыгая ужасную хулу на священное имя Господа.

Спустя три дня графиня забрала все пожитки и кассу шулерской компании и уехала с одним мулатом, неким Мальмоэ. Он — капитан корабля, но сильно подозревают, что он занимается морскими разбоями у Антильских островов.

Ну, дорогой коллега, что вы скажете о подобной черте нравов? А за сим перейдем к другим вещам, и пусть дьявол, в силу его права, унесет душу этого Дюкормье!»

___________

— Признаюсь, — сказала Элоиза, отдавая письмо, — смерть этого человека так же ужасна, как и его жизнь. Несмотря на мое к нему отвращение, я скажу вместе с вами, что Божье правосудие удовлетворено; но следует, по крайней мере, пожалеть об этом несчастном, так как сначала его душа была открыта для добра. Будь прокляты те, что развратили и погубили ее!

— Да, пути Божии неисповедимы! Когда десять лет тому назад я расстался с Анатолем, таким честным, хорошим, кто бы мог сказать, что я здесь, среди его жертв, узнаю об его ужасной смерти?

— Мой друг, — сказала Элоиза, — тут есть кое-что более непостижимое, что иногда удивляет, смущает мой рассудок. Ведь то предсказание, что мы с вами считали за безумие, однако, исполнилось… Судьба Дианы, Марии Фово и Клеманс сбылась удивительным образом.

— Что вам на это сказать, Элоиза? Сомнамбулы или люди, подверженные влиянию магнетизма, иногда поразительным образом угадывают будущее. И ввиду подобных фактов, пожалуй, благоразумней не говорить, что это — невозможная нелепость, случайность. Алхимия также подвергалась диким преследованиям; над ней издевались с презрением, а ведь она была источником чудесных химических открытий. Но и то сказать, что на одно верное предсказание, которое исполняется в силу какого-то рокового, таинственного и до сих пор необъяснимого стечения обстоятельств, сколько их не сбывается и часто оказывается грубым, смешным обманом и надувательством! Будем же надеяться на прогресс науки; одна она может осветить и объяснить самые странные явления природы.

— А что сталось, мой друг, с той удивительной гадалкой?

— Не знаю. Я уже говорил вам, что во время печальных событий, четыре года тому назад, я не мог преодолеть любопытства и пошел на улицу Сент-Авуа, думая, что найду там это странное существо. Но она оставила квартиру и не дала своего нового адреса, и я больше о ней ничего не слыхал. Без сомнения, она умерла. Подобные организации не могут долго выносить страшных припадков, которым они подвержены. А вот и наши друзья! — сказал Бонакэ, прислушиваясь к стуку подъехавшего экипажа. — Избави Бог, если они по нашим лицам догадаются, что мы чем-то опечалены.

В это время перед балконом остановился шарабан, запряженный простой фермерской лошадью. Жозеф правил сам.

Мария, Клеманс и полковник вышли из экипажа, и Жозеф передал вожжи рабочему.

Бедная, грустная, но по-прежнему как ангел прелестная, Клеманс взошла на балкон под руку с отцом. Полковник выглядел преждевременно состарившимся.

Мария все еще была хороша собой; но ее лицо утратило ослепительную свежесть и веселую пикантность, что в былое время делало ее такой соблазнительной. Одной рукой она вела свою дочь, а в другой держала соломенную шляпу с широкими полями, обнажив свою головку с короткими черными локонами: увы! четыре года тому назад ее прекрасные косы были обрезаны палачом.

— Какой приятный сюрприз вы сделали нам, г-н Фово! — весело сказала Элоиза. — Чудесная мысль пришла вам в голову.

— Вот виновница, сударыня, — отвечал Жозеф, указывая на Марию. — Воздадите кесарю кесарево.

— Надо прибавить, — заметила Клеманс, пытаясь улыбнуться, — что мы с папой также участвовали в заговоре.

— Согласитесь, что мы необыкновенно скрытные заговорщики, потому что наш друг Жозеф уже с неделю посвятил нас в свою тайну, — сказал полковник, также пытаясь улыбнуться.

— А, вот что, — засмеялся Бонакэ, обращаясь к Марии Фово, — надеюсь, мадам Фово, мы покушаем знаменитого крема, который вы так превосходно делаете?

— Конечно, доктор, — весело отвечала Мария, — и для вас приготовлен даже запасец.

— За него-то я и примусь.

— Жером, рекомендую также торт с вишнями, — сообщил Жозеф с таинственным видом.

— Как, мадам Фово! Вот эти хорошенькие ручки сами растирали торт?

— Да, она что ни сделает, все у нее выходит отлично. Неужели ты не знал этого? — заметил Жозеф. — Впрочем, я ошибаюсь, говоря «все». Есть одна вещь, которой я ей никогда не прощу: чего ради ей вздумалось обрезать свои чудные волосы? Я не хочу сказать, что прическа ей не к лицу; нет, она необыкновенно идет к ней; Мария всегда хороша собой, но… Ну, в чем дело? Я, кажется, сказал какую-то глупость? — спросил бедный Жозеф, заметив, как лица его жены, Клеманс и Элоизы вдруг стали грустными и принужденными.

— Ужаснейшую глупость! — вскричал Бонакэ, беря Жозефа под руку и уводя его в сад к экипажу.

— Ну говорят ли хорошенькой женщине, что прежняя прическа шла к ней больше? Эх, ты вечно остаешься… правдивым человеком. Сударыни, идем! А ты, знаменитый возница, ступай на козлы, да смотри, не выверни нас; смотри вперед и не обращай внимания на дам. Я сяду рядом с тобой, чтобы давать советы.

Жозеф спокойно уселся на козлы и, благодаря доктору, не понял, как глубоко его слова взволновали Марию и Клеманс. Они имели время успокоиться незаметно для Жозефа, и через несколько минут Мария уже улыбалась, говоря доктору:

— Г-н Бонакэ, смотрите получше за Жозефом, а то он нас вывалит.

— Молчите, милая трусиха, — отвечал доктор с высоты козел, повернув лицо к друзьям, сидевшим в шарабане. — Чего вам бояться? Разве я не с вами?

— Ваша правда, доктор, — заметила Мария, обмениваясь влажным от слез взглядом с Клеманс и Элоизой. — Вы с нами, и нам нечего бояться: вы — наш добрый ангел.

— Жозеф, — сказал Бонакэ, — слышишь, как твоя жена льстит мне? Она называет меня добрым ангелом, вероятно, для того, чтобы я похвалил ее знаменитый торт с вишнями. Ну, кучер, погоняй! Едем скорей на ферму!

КОНЕЦ

ПРИМЕЧАНИЯ

Абрис (нем. Abris — чертеж, план, очерк) — линейное очертание предмета, контур.

Ассизный суд — в ряде буржуазных стран — выездной суд с участием присяжных.

Бельэтаж (фр.) — первый ярус балконов в зрительном зале над партером и амфитеатром.

Бенуар (фр.) — нижний ярус лож в театре на уровне партера (ложа бенуара) или немного выше его.

Блокгауз (нем.) — оборонительное сооружение из бетона, стали, дерева и др., приспособленное для ведения кругового пулеметного и артиллерийского огня.

Бонакэ (фр. Bonache) — прислуга, горничная.

Брантом Пьер де Бурделье (1540–1614) — французский придворный и автор мемуаров.

Бурнус (араб.) — 1) у арабов — плащ из плотной шерстяной материи, большей частью белого цвета, с капюшоном; 2) в старину — просторное женское платье с широкими рукавами.

Валансьен (фр.) — тонкие кружева особого плетения (по названию французского г. Валансьенн, где они изготовлялись).

Доезжачий — старший псарь на охоте. (По словарю С. И. Ожегова.)

Домино (итал.) — 1) маскарадный костюм в виде длинного плаща с капюшоном; человек одетый в такой костюм; 2) плащ с капюшоном у католических монахов.

Дюйм (голл.) — 1) ед. длины в англ. системе мер, равна 1/12 фута, или 2,54 см; 2) ед. длины в русской системе мер, отмененной в 1918 г., 1 д = 1/28 аршина = 1/12 фута = 2,54 см.

Имбролио (итал.) — (собственно) путаница, расстройство.

Империал (фр.) — второй этаж с сиденьями для пассажиров в дилижансах, омнибусах.

Кабала, каббала (др. — евр.) — средневековое мистическое учение в иудаизме, проповедовавшее поиск основы всех вещей в цифрах и буквах еврейского алфавита, исцеляющих средств — в амулетах и формулах.

Кабалистика (др. — евр.) — 1) кабала и связанные с нею магические представления и обряды; 2) нечто непонятное, запутанное или загадочное.

Кадикс (совр. Кадис) — город в Испании.

Кипсек (англ.) — книги и альбомы, роскошно изданные, содержащие в себе текст и иллюстрации или одни иллюстрации.

Кирасиры (фр.) — в западноевропейских и русской армиях — тяжелая кавалерия, носившая кирасы.

Кираса — металлические латы, надевавшиеся на спину и грудь для защиты от ударов холодным оружием.

Кобленц — город в ФРГ. Вырос в средние века. С 1018 г. принадлежал архиепископу Трирскому, с 1797 г. — Франции, с 1815 г. — Пруссии.

Коллеж (фр.) — среднее учебное заведение во Франции, Бельгии, Швейцарии и некоторых других странах.

Колониальная лавка — лавки, где торговали товарами, которые ранее привозились в Европу только из колониальных стран, например, чай, кофе, рис, какао, пряности и т. п.

Комиссионер (фр.) — посредник в сделках.

Констан де Ребек Бенжамин Анри (1767–1830) — французский писатель, публицист, политический деятель.

Ливр (фр.) — 1) серебряная монета, обращавшаяся во Франции в средние века; 2) денежная единица Франции до введения в 1799 г. франка; в 1834 г. монеты, выраженные в ливрах, изъяты из обращения.

Луидор (фр.) — старинная золотая французская монета, содержавшая 6–7 г чистого золота; впервые появилась при Людовике XIII.

Лье (фр.) — единица длины во Франции, сухопутное лье равно 4,444 км; морское лье равно 5,556 км.

Маклер (нем.) — посредник при заключении сделок на фондовых, товарных и валютных биржах.

Мессалина — жена (третья) римского императора Клавдия. Была известна своим распутством, властолюбием и жестокостью. Имя М. сделалось нарицательным для женщин, занимающих высокое положение и отличающихся распущенностью. (По Энцикл. словарю Брокгауза и Ефрона.)

Мономания — психиатрический термин. Помешательство может быть частичным, оставлять значительные области душевной жизни совершенно здоровыми. (По Энцикл. словарю Брокгауза и Ефрона.)

Нунций (лат.) — постоянный дипломатический представитель папы римского.

Партикулярное платье — штатское, неформенное.

Пифия (гр.) — в Др. Греции — жрица-прорицательница в храме Аполлона в Дельфах, восседавшая над расщелиной скалы, откуда поднимались одурманивающие испарения, и произносившая под их влиянием бессвязные слова, которые истолковывались жрецами как прорицания, пророчества.

Прелат (лат.) — название высшего духовного лица в католической и английской церквах.

Префект (лат.) — во Франции и других странах — высший правительственный чиновник в департаменте или в иной крупной административно-территориальной единице.

Пэр (фр.) — в эпоху феодализма — звание представителя высшей аристократии во Франции и Англии, имевшего право суда равных себе. Во Франции ликвидировано в 1789 г. (окончательно в 1848 г.). В Англии существует и поныне; дает право быть членом верхней палаты парламента (палаты лордов).

Регентство (лат.) — в монархических государствах — временное правление одного или нескольких лиц в случае вакантности престола, длительного отсутствия, болезни или несовершеннолетия монарха.

Редингот (фр.) — 1) длинный сюртук особого покроя (первоначально — для верховой езды); 2) особый покрой дамского пальто, напоминающий этот сюртук.

Реньяр Жан Франсуа (1655–1709) — французский драматург.

Субретка (фр.) — в комедиях XVII–XIX вв. (преимущественно французских) — бойкая, находчивая служанка, посвященная в секреты своей госпожи.

Супрефект (фр.) — во Франции и некоторых других странах — представитель правительства, глава администрации в округе.

Тальма (по имени фр. актера Тальма (1763–1826) — женская длинная накидка без рукавов.

Тет-а-тет (фр. tete-a-tete) — наедине, с глазу на глаз.

Тютюн — табак низкого сорта.

Фижмы — юбка на китовых усах. (По толковому словарю В. Даля.)

Футы (англ.) — единица длины в различных странах; в английской системе мер и в России до введения метрической системы мер; сокр. обозначения: 1'=12 дюймов = = 0,3048 м.

Эклектизм (гр.) — отсутствие единства, целостности, последовательности в убеждениях, теориях; беспринципное сочетание разнородных, несовместимых, противоположных воззрений.

Экю (фр.) — старинная французская золотая и серебряная монета, чеканившаяся в XIII–XVIII вв.

ЭЖЕН СЮ (настоящее имя МАРИ ЖОЗЕФ; 1804–1857) известен широкому кругу читателей по романам «Парижские тайны» и «Вечный Жид».

Драматичность и занимательность изложения, сложность интриги, сентиментальность поведения героев характерные черты большинства произведений популярного французского писателя. Все это в полной мере относится и к его роману «Жертва судебной ошибки». В советское время переиздается впервые.

Content

Эжен Сю
Жертва судебной ошибки

ПРОЛОГ

I

II

III

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

L

LI

LII

LIII

LIV

LV

LVI

LVII

LVIII

ЭПИЛОГ

LIX

ПРИМЕЧАНИЯ