Карл Густав Юнг

О психоанализе

C. G. Jung

FREUD UND DIE PSYCHOANALYSE

(Collected Works, Volume 4)

© Walter Verlag AG, Olten, 1971

© Foundation of the Works of C. G. Jung, Zürich, 2007

© Перевод. А. Чечина, 2021

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

О критике психоанализа

Zur Kritik über Psychoanalyse // Jahrbuch für psychoanalytische und psychopathologische Forschungen II (Вена / Лейпциг, 1910), 743–746.

Психоаналитику хорошо известен тот факт, что понимание природы и рациональной основы психоанализа не требует особых интеллектуальных усилий и доступно даже малообразованному обывателю. То же самое справедливо и в отношении образованных людей, будь то ученые, предприниматели, журналисты, художники или учителя. Все они способны понять принципы психоанализа. Они также отлично понимают, почему психоанализ не может быть изложен столь же убедительно, как математическое утверждение. Всякий здравомыслящий человек знает, что психологическое доказательство неизбежно будет отличаться от физического и что каждая отрасль науки может предложить только те доказательства, которые соответствуют ее материалу. Было бы интересно узнать, эмпирических доказательств какого рода ждут наши критики, если не доказательств на основе эмпирических фактов. Существуют ли эти факты? Мы приводим наши наблюдения. Однако критики просто говорят: «Нет». Что же тогда мы можем предложить, если наши фактические наблюдения категорически отрицаются? При таких обстоятельствах разумно ожидать, что наши оппоненты изучат неврозы и психозы так же тщательно, как это сделали мы (совершенно независимо от метода психоанализа), и приведут факты принципиально иного рода относительно их психологической детерминации. Мы ждали этого более десяти лет. Мало того, судьба распорядилась так, что все исследователи в этой области, которые трудились независимо от первооткрывателя новой теории, но столь же увлеченно, пришли к тем же результатам, что и Фрейд; и что те, кто нашел время и силы приобрести необходимые знания под руководством психоаналитика, поняли эти результаты.

В целом мы должны ожидать самого яростного сопротивления со стороны медиков и психологов, главным образом из-за научных предрассудков, основанных на ином образе мышления, которого они упорно придерживаются. Наши критики, в отличие от предыдущих, существенно продвинулись вперед, коль скоро стараются быть более серьезными и более сдержанными в своих высказываниях. Однако все они совершают ошибку, критикуя психоаналитический метод так, как если бы он опирался на априорные принципы, тогда как в действительности он носит сугубо эмпирический характер и абсолютно лишен какой-либо окончательной теоретической основы. Насколько нам известно, это просто самый быстрый способ обнаружить факты, которые имеют значение для нашей психологии, но которые, как показывает история психоанализа, также могут быть обнаружены другими, более трудоемкими и сложными способами. Разумеется, мы были бы счастливы, если бы располагали аналитической техникой, которая вела бы к цели еще быстрее, чем нынешний метод. Однако, упрямо оспаривая наши открытия, критики едва ли помогут нам найти более подходящий прием – прием, который лучше бы отвечал предположениям современной психологии. До тех пор, пока вопрос о фактах не будет решен, всякую критику психоаналитического метода следует считать безосновательной, ибо о главных тайнах ассоциативного процесса наши оппоненты знают так же мало, как и мы. Каждому мыслящему человеку должно быть очевидно, что эмпирические факты – единственное, что имеет значение. Если критика ограничивается только методом, то в один прекрасный день она легко может прийти к отрицанию существования фактов на том лишь основании, что методу их обнаружения присущи определенные теоретические недостатки. Придерживаясь подобной точки зрения, мы возвращаемся во мрак Средневековья. В этом отношении наши критики совершают серьезную ошибку. Долг умных людей – указать на нее, ибо человеку свойственно ошибаться.

Впрочем, иногда критика принимает формы, которые возбуждают живейший интерес психолога. В этом случае научные потуги критика самым удивительным образом оттесняются на задний план симптомами личного участия. Такие оппоненты вносят ценный вклад в познание скрытых личных тенденций, лежащих в основе так называемой научной критики. Мы не можем отказать себе в удовольствии сделать один такой document humain[1] доступным широкой общественности.

Реферат Курта Менделя[2]

«Критический обзор фрейдистской точки зрения»

Настоящий рецензент, который прочел много работ Фрейда и его последователей и сам испробовал психоанализ[3], должен признать, что находит многие положения этой доктрины в высшей степени омерзительными, особенно последние дополнения, касающиеся анальной эротики и детской сексуальности. Ознакомившись с рецензируемой работой[4], он подошел к своему младшему сыну, мирно лежавшему в кроватке, и сказал следующее: «Бедный мальчик! Я думал, ты чист и невинен, но оказывается, что ты порочен и исполнен греха! С первого дня своего существования ты ведешь сексуальную жизнь (указ. соч., с. 184); ты эксгибиционист, фетишист, садист, мазохист, онанист – одним словом, ты полиморфно извращен (с. 185). Среди взрослых едва ли сыщется Дон Жуан, чьи эротические фантазии ни в чем бы не уступали продуктам твоего младенческого мозга (стр. 185). Да и как может быть иначе? Ты развращен от рождения. Твой отец пользуется репутацией необычайно аккуратного и бережливого человека, а фрейдисты говорят, что он упрям, ибо не желает полностью принять их учение. Необычайно аккуратный, бережливый и упрямый! Жертва анальной эротики, стало быть! (Ср.: Фрейд, “Charakter und Analerotik”, Psych. – Neur. Wochenschr, IX: 51.) Что же касается твоей матери, то она тщательно убирает дом каждые четыре недели. “Уборка, и в особенности весенняя уборка, есть специфическая женская реакция на подавленную анальную эротику” (Sadger, Analerotik und Anal-charakter, Die Heilkunde, 02/1910). Выходит, ты – анально-эротическая натура со стороны и отца, и матери! А совсем недавно, перед тем как лечь спать, ты не опорожнил кишечник, когда тебя сажали на горшок: ты получаешь особое удовольствие от акта дефекации и специально задерживаешь стул. Раньше в таких случаях твой отец просто говорил твоей матери: “У мальчика запор, дай ему таблетку!” Тьфу! Каким же бесстыдным извращенцем и растлителем я был! Ты больше не получишь от меня поцелуя на ночь, ибо такая ласка только возбудит твою сексуальность. И чтобы я больше не слышал из твоих уст вечерней молитвы: “Я мал, сердце мое чисто”[5]. Это ложь! Ты развращен и помешан на анальной эротике. Ты эксгибиционист, фетишист, садист, мазохист, онанист, полиморфный извращенец. Таков я, такова твоя мать, таков ты сам. О, несчастное дитя!»

Фрейдисты! Я неоднократно утверждал, что ваше учение позволило открыть много нового и ценного. Но, ради бога, оставьте свои безграничные преувеличения и абсурдные фантазии! Вместо каламбуров дайте нам доказательства! Вместо книг, которые читаются как комиксы, дайте нам серьезные труды! Докажите мне истинность вашего убогого и клеветнического утверждения (стр. 187): «Есть только одна форма любви, и это любовь эротическая!» Не топите наши самые священные чувства, нашу любовь и уважение к нашим родителям и нашу нежную любовь к детям в трясине ваших фантазий, прекратите приписывать нам и им грязные сексуальные мотивы! Вся ваша аргументация сводится к аксиоме: «Это сказал Фрейд, следовательно, так оно и есть». Я отвечу вам словами Гете – сына еще одной жертвы анальной эротики (Sadger, там же):

Кто философствует, тот выбрал путь плохой,

Как скот голодный, что в степи сухой

Кружит себе, злым духом обойденный,

А вкруг цветёт роскошный луг зелёный![6]

О психоанализе

Zur Psychoanalyse // Wissen und Leben (Цюрих; прежнее название Neue Schweizer Rundschau), V (1912), 711–714. Во вступительной редакционной заметке говорилось: «Серия статей, посвященных фрейдистским теориям и опубликованных в Neuen Zürcher Zeitung, свидетельствует о явном непонимании и предвзятом отношении к современной психологии со стороны широкой общественности. Поскольку все эти пылкие пререкания, по всей вероятности, не столько внесли ясность, сколько запутали читателя еще больше, мы попросили д-ра Карла Юнга сказать несколько заключительных слов, призванных снизить накал страстей».

Кюснахт, 28 января 1912 г.

Уважаемый господин редактор!

Благодарю за любезное предложение опубликовать на страницах вашей газеты эпилог к серии статей, недавно появившихся в «Нойе Цюрхер цайтунг». Такой эпилог мог быть написан исключительно в защиту либо научной истины, которую, как нам кажется, мы можем обнаружить в психоанализе и которая подверглась столь яростным нападкам, либо наших собственных научных качеств. Последнее выходит за рамки хорошего тона и недостойно того, кто посвятил себя служению науке. Что же касается первой цели, то она может быть осуществлена только в том случае, если дискуссия принимает объективную форму и если приводимые аргументы вытекают из тщательного анализа проблемы как с практической, так и теоретической точек зрения. В таком ключе я охотно поспорю с оппонентами, хотя предпочитаю делать это наедине; впрочем, я делал это и публично, в научном журнале.[7]

Также я не стану отвечать на научную критику, суть которой сводится к следующему: «Метод морально опасен, следовательно, теория ошибочна», или: «Фактов, о которых говорят фрейдисты, в действительности не существует; они есть порождения больной фантазии этих так называемых исследователей, а значит, метод, используемый для их выявления, логически ошибочен». Никто не может утверждать априори, что тех или иных фактов не существует. Это схоластический аргумент, и обсуждать его излишне.

Мне противно вести пропаганду истины и защищать ее лозунгами. За исключением собраний Психоаналитического общества и Швейцарского психиатрического общества, я никогда не выступал с публичными лекциями, не будучи предварительно попрошен об этом; аналогичным образом, моя статья, опубликованная в ежегоднике «Рашерс ярбух»[8], написана исключительно по просьбе редактора Конрада Фальке. Я не навязываю себя публике. Посему я бы предпочел сейчас не выходить на арену, дабы от лица научной истины принять участие в варварской полемике. Предрассудки и почти безграничное непонимание, свойственные современному человеку, безусловно, могут препятствовать прогрессу и распространению научного знания в течение длительного времени. Вероятно, таково неизбежное следствие массовой психологии, которой мы вынуждены подчиняться. Если истина не говорит сама за себя, то это плохая истина, и лучше дать ей погибнуть. Если же это внутренняя необходимость, то она пробьется сама – без боевых кличей и воинственных маршей – в сердца всех здравомыслящих людей и таким образом станет неотъемлемым элементом нашей цивилизации.

В сексуальных бестактностях, которые, к сожалению, неизбежно занимают существенное место во многих психоаналитических работах, повинен отнюдь не психоанализ. Наша в высшей степени требовательная и ответственная медицинская работа позволяет выявить эти неприятные – порой даже омерзительные – фантазии, однако самим своим существованием они обязаны, несомненно, лживости нашей сексуальной морали. Ни одному разумному человеку не нужно повторять, что психоаналитический метод воспитания состоит не только в психологических дискуссиях о сексе, но охватывает все сферы жизни. При этом наша цель, как я уже подчеркивал в ежегоднике «Рашерс ярбух», не в том, чтобы человек беспомощно отдался своим страстям, а в том, чтобы он обрел необходимый самоконтроль. Несмотря на все заверения в обратном с моей стороны и со стороны Фрейда, наши оппоненты хотят, чтобы мы поощряли «распущенность», и заявляют, что так оно и есть, независимо от того, что говорим мы сами. То же относится и к теории невроза – сексуальной теории, или теории либидо, как иногда ее называют. На протяжении многих лет в своих лекциях и в своих работах я неоднократно указывал, что понятие «либидо» следует понимать в очень общем смысле, скорее как инстинкт сохранения вида, и что на языке психоанализа оно определенно означает не «локализованное сексуальное возбуждение», но все стремления и желания, выходящие за рамки самосохранения, и что именно в этом смысле оно обычно и используется. Недавно я изложил свою позицию по этим общим вопросам в обширном труде,[9] однако наши оппоненты сочли, что наши взгляды так же «грубо сексуальны», как и их собственные. Любые попытки разъяснить нашу психологическую точку зрения оказываются безрезультатны, ибо наши противники всеми силами стремятся превратить эту теорию в невыразимую банальность. Я чувствую себя бессильным перед лицом столь непомерного требования. Могу лишь выразить свое искреннее огорчение по поводу того, что из-за вопиющего непонимания, путающего день с ночью, многие люди не могут воспользоваться удивительными открытиями психоанализа на благо собственного этического развития. Равным образом я сожалею и о том, что, бездумно игнорируя психоанализ, многие лишают себя возможности увидеть подлинную глубину и красоту человеческой души.

Ни один здравомыслящий человек не станет обвинять научные исследования и их результаты в том, что некоторые неумелые и безответственные люди используют их в дурных целях. Какой разумный человек посмеет утверждать, что в ошибках и несовершенствах применения некоего метода, созданного на благо человечества, виноват сам метод? Что бы стало с хирургией, если бы во всех летальных исходах обвиняли ее саму? Скальпель действительно опасен, особенно в руках глупца. Никто не доверится неопытному хирургу и не станет просить цирюльника удалить аппендикс. То же самое справедливо и в отношении психоанализа. Нельзя отрицать, что существуют не только неквалифицированные психиатры, но и непрофессионалы, использующие психоанализ самым безответственным образом. Не вызывает сомнений и то, что сегодня, как, впрочем, и всегда, встречаются плохие врачи и бессовестные шарлатаны. Однако данное обстоятельство не дает нам права стричь всех под одну гребенку осуждения – всякую науку, всякий метод, всякого исследователя и всякого врача.

Я искренне сожалею, что вынужден утомлять вас и читателей вашей газеты этими самоочевидными истинами, а потому спешу поставить точку. Вы должны простить меня, если моя манера изложения местами покажется вам чересчур эмоциональной; едва ли кому-нибудь по силам настолько возвыситься над общественным мнением, чтобы безболезненно реагировать на легкомысленное дискредитирование его скромных научных достижений.

С уважением и т. д., д-р Юнг

Попытка изложения психоаналитической теории

[Первоначально написано на немецком языке под названием «Versuch einer Darstellung der psychoanalytischen Theorie» и переведено на английский язык для изложения в качестве серии лекций под общим названием «Theory of Psychoanalysis» на медицинском факультете Фордхемского университета (Нью-Йорк) в сентябре 1912 года. Немецкий текст был опубликован в ежегоднике Jahrbuch für psychoanalytische und psychopathologische Forschungen (Вена и Лейпциг), V (1913) и в том же году издан в виде отдельной книги. Анализ ребенка, приведенный в последней главе, был представлен в виде доклада под названием «Über Psychoanalyse beim Kinde» на Первом международном педагогическом конгрессе в Брюсселе в августе 1911 года, а в 1912 году был напечатан в сборнике материалов Конгресса (Брюссель, 1912), II, 332–43.

Второе издание немецкого текста, без существенных изменений, увидело свет в 1955 году (Цюрих). Настоящий перевод сделан по этому изданию.]

Предисловие к первому изданию

В этих лекциях я попытался согласовать свой практический опыт в психоанализе с существующей теорией или, скорее, с подходами к такой теории. В сущности, это попытка изложить мое отношение к руководящим принципам, которые мой уважаемый учитель Зигмунд Фрейд выработал в течение нескольких десятилетий напряженного труда. Поскольку мое имя прочно ассоциируется с психоанализом и поскольку в течение некоторого времени я также был жертвой всеобщего осуждения этого направления в психологии, возможно, меня с удивлением спросят, как так получилось, что я только сейчас даю объяснение своей теоретической позиции. Когда около десяти лет назад я осознал, как далеко Фрейд вышел за пределы современных знаний о психопатологических явлениях, особенно психологии сложных психических процессов, я счел себя не в том положении, чтобы высказывать какую-либо конструктивную критику. Я не обладал мужеством тех ученых мужей, которые в силу своего невежества и некомпетентности полагают себя вправе выступать с «критическими» опровержениями. На мой взгляд, прежде чем осмелиться критиковать, необходимо несколько лет скромно поработать в соответствующей области. Преждевременная и поверхностная критика, безусловно, принесла свои плачевные плоды. И все же подавляющее большинство критиков, ослепленных негодованием и собственным невежеством, не попали в цель. Психоанализ продолжал беспрепятственно развиваться и не обращал внимания на ненаучную шумиху, поднявшуюся вокруг него. Как всем известно, в последнее время это дерево сильно разрослось, причем не только в Европе, но и в Америке. Официальные критики добились не бо́льших успехов, чем Проктофантасмист в «Фаусте», который жалуется в Вальпургиеву ночь:

Вы здесь еще? Нет, вынести нет сил!

Исчезните! Ведь я же разъяснил.[10]

Критики упустили из виду, что все сущее имеет обоснованное право на существование и что это справедливо и в отношении психоанализа. Мы не повторим ошибки наших оппонентов и не станем ни игнорировать их существование, ни отрицать их право на существование. Однако это обязывает нас самих прибегнуть к справедливой критике, основанной на надлежащем знании фактов. Мне кажется, что психоанализ нуждается в такой оценке изнутри.

Было высказано ошибочное предположение, будто моя позиция свидетельствует о «расколе» в психоаналитическом движении. Подобные схизмы могут существовать только в вопросах веры. Психоанализ же интересует знание и его постоянно меняющиеся формулировки. В качестве руководящего принципа я принял прагматическое правило Уильяма Джеймса: «Из каждого слова вы должны извлечь его практическую наличную стоимость, должны заставить его работать в потоке вашего опыта. Оно рассматривается не столько как решение, сколько как программа для дальнейшей работы, в частности как указание на те методы, с помощью которых может быть изменена данная нам действительность. Таким образом, теории представляют собой не ответы на загадки, – ответы, на которых мы можем успокоиться, – теории становятся орудиями. Мы не успокаиваемся в сладкой бездеятельности на теориях, мы идем вперед и сверх того при случае изменяем с их помощью природу».[11]

Точно так же моя критика проистекает не из академических рассуждений, а из опыта, который я приобрел за десять лет серьезной работы в этой области. Я сознаю, что мой собственный опыт никоим образом не может сравниться с совершенно исключительным опытом и проницательностью Фрейда, но тем не менее мне кажется, что некоторые из моих формулировок выражают наблюдаемые факты более удачно, нежели варианты, предложенные Фрейдом. Как бы то ни было, в своей преподавательской деятельности я обнаружил, что концепции, изложенные в этих лекциях, оказались весьма полезными в моих попытках дать ученикам более или менее адекватное представление о психоанализе. Я далек от того, чтобы рассматривать скромную и умеренную критику как «отпадение» или схизму; напротив, я надеюсь таким образом способствовать дальнейшему процветанию психоаналитического движения и открыть доступ к сокровищам психоаналитического знания всем тем, кто, в силу отсутствия практического опыта или определенных теоретических предубеждений, до сих пор не мог овладеть этим методом.

За возможность прочесть эти лекции я должен поблагодарить моего друга д-ра Смита Илая Джеллиффа из Нью-Йорка, который любезно пригласил меня принять участие в расширенном курсе Фордхемского университета в Нью-Йорке. Девять лекций были прочитаны в сентябре 1912 года. Я также не могу не выразить свою искреннюю благодарность д-ру Грегори из больницы Бельвью за его помощь в проведении клинических демонстраций.

Летом 1912 года, уже после завершения работы над этими лекциями, мне в руки попала книга Альфреда Адлера «Über den nervosen Character» («О нервическом характере»). Я признаю, что мы с ним пришли к схожим выводам по некоторым вопросам, однако здесь не место обсуждать это более подробно.

К. Г. Юнг

Цюрих, осень 1912 г.

Предисловие ко второму изданию

С момента появления первого издания в 1913 году прошло так много времени и произошло так много событий, что совершенно невозможно переработать такого рода книгу, порожденную давно минувшей эпохой и определенным этапом в развитии психоаналитического знания, дабы привести ее в соответствие с последними открытиями. Настоящий труд представляет собой веху на пути научных изысканий и таковым останется и впредь. Пусть он послужит напоминанием о постоянно меняющихся направлениях поиска на новой территории, границы которой даже сегодня нельзя обозначить с какой-либо определенностью, и тем самым внесет свой вклад в историю развивающейся науки. Посему я предоставляю этой книге снова поступить в печать в ее первоначальном виде и без существенных изменений.

К. Г. Юнг

Октябрь 1954 г.

1. Обзор первоначальных гипотез

Уважаемые дамы и господа!

В настоящее время читать лекции по психоанализу – задача не из легких. Дело не в том, что вся эта область исследований поднимает – и в этом я абсолютно убежден – некоторые из самых сложных проблем, стоящих перед современной наукой. Даже если оставить этот факт в стороне, остаются другие серьезные трудности, значительно осложняющие изложение материала. Я не могу предложить устоявшуюся, четко сформулированную доктрину, разработанную как с практической, так и с теоретической стороны. К несчастью, психоанализ еще не достиг данной стадии развития, несмотря на все усилия, предпринятые в этом направлении. Также я не могу дать описание его формирования ab ovo:[12] в вашей прогрессивной стране есть свои превосходные интерпретаторы и учителя, распространившие общие сведения о психоанализе среди научно мыслящей публики. Помимо этого, сам Фрейд, истинный первооткрыватель и основатель психоаналитического движения, не так давно читал лекции в США и лично изложил свои взгляды. Что касается меня, то я тоже уже имел честь выступать перед американской аудиторией с лекциями об экспериментальных основах теории комплексов и применении психоанализа в просветительских и воспитательных целях.[13]

В подобных обстоятельствах неудивительно, что я боюсь повторить уже сказанное или опубликованное в научных журналах. Другая трудность, которую следует принять во внимание, состоит в том, что во многих кругах доминируют вопиющие заблуждения относительно природы психоанализа. Порой невозможно представить себе, в чем именно могут заключаться эти неверные представления. Но иногда они столь нелепы, что остается только изумляться, как человек с научным образованием мог прийти к выводам, столь далеким от реальности. Очевидно, не стоит приводить примеры этих курьезов. Лучше посвятить время и энергию обсуждению тех проблем психоанализа, которые по самой своей природе порождают непонимание.

Хотя на это неоднократно указывали ранее, многие люди до сих пор не знают, что за прошедшие годы в теории психоанализа произошли значительные изменения. Те, например, кто читал только первый труд Брейера и Фрейда «Исследования истерии»,[14] по-прежнему убеждены, что, согласно психоанализу, истерия и неврозы вообще обязаны своим происхождением так называемым травмам раннего детства. Они продолжают бессмысленно нападать на эту теорию, не осознавая, что прошло уже пятнадцать лет с тех пор, как от нее отказались и заменили другой. Данный сдвиг имеет такое большое значение для всего развития техники и теории психоанализа, что его следует рассмотреть более подробно. Дабы не утомлять вас случаями из практики, ныне общеизвестными, я ограничусь ссылками на клинический материал, приведенный в книге Брейера и Фрейда, которая, как я смею предположить, знакома вам в ее английском переводе. Вы, вероятно, читали про случай Брейера, на который Фрейд ссылался в своих лекциях в Университете Кларка,[15] и обнаружили, что истерический симптом возник не из какого-то неизвестного анатомического источника, как предполагалось ранее, а из определенных психических переживаний эмоциональной природы, называемых травмами или психическими ранами. Сегодня каждый внимательный наблюдатель истерии, я уверен, может подтвердить на собственной практике, что болезнь в самом деле часто уходит своими корнями именно в эти болезненные и мучительные события. Эта истина была известна еще древним врачам.

Однако, насколько я знаю, именно Шарко – вероятно, под влиянием теории Пейджа о «нервном шоке»,[16] – дал этому наблюдению теоретическое обоснование. Опыт работы с новой техникой гипноза подсказывал ему, что истерические симптомы могут быть вызваны и устранены с помощью внушения. Шарко полагал, что нечто подобное можно наблюдать и в участившихся приступах истерии, вызванной несчастными случаями. Травматический шок был в некотором смысле сравним с гипнозом, поскольку порожденная им эмоция вызывала преходящий паралич воли, во время которого травма могла закрепиться как самовнушение.

Данная концепция заложила основы теории психогенеза. Дальнейшие этиологические исследования должны были прояснить, задействован ли тот же или подобный механизм в случаях истерии нетравматического происхождения. Этот пробел в знаниях удалось заполнить благодаря открытиям Брейера и Фрейда. Они показали, что даже в случаях обычной истерии, которые нельзя отнести к категории травматически обусловленных, можно обнаружить тот же травматический элемент и что он, по-видимому, имеет этиологическое значение. Таким образом, для Фрейда, как ученика Шарко, было вполне естественно видеть в этом наблюдении подтверждение взглядов своего учителя. Следовательно, теория, выработанная главным образом Фрейдом на основании собранных на тот момент данных, несла на себе отпечаток травматической этиологии. Посему ее вполне уместно было назвать теорией травмы.

Новым в этой теории, помимо тщательности анализа истерических симптомов, предпринятого Фрейдом, явился отказ от концепции самовнушения, представлявшей собой динамический элемент первоначальной гипотезы, в пользу более детальной концепции психологических и психофизических эффектов, вызванных шоком. Шок или травма порождают возбуждение, от которого при нормальных условиях избавляются путем «абреакции». Однако при истерии от травмы освобождаются не полностью, что приводит к «задержке возбуждения» или «блокировке аффекта». Энергия возбуждения, всегда доступная in potentia,[17] преобразуется в физические симптомы посредством механизма конверсии. Согласно этой точке зрения, задача терапии состояла в том, чтобы разрядить накопленное возбуждение и тем самым высвободить вытесненные и конвертированные аффекты. По этой причине данный метод получил меткое название «очищающего», или «катартического»; его целью было вызвать «абреакцию» заблокированных аффектов. Таким образом, данная стадия анализа была весьма тесно связана с симптомами – их анализировали или отталкивались от них в начале анализа, что, безусловно, сильно отличалось от психоаналитической техники, используемой сегодня. Катартический метод и теория, на которой он основан, как вы знаете, были переняты другими, интересующимися психоанализом специалистами, а также получили положительные отзывы в учебниках.

Хотя открытия Брейера и Фрейда, несомненно, верны по существу, что легко доказывает любой случай истерии, против теории травмы, тем не менее, можно выдвинуть несколько возражений. Метод Брейера – Фрейда с удивительной ясностью показывает ретроспективную связь между текущим симптомом и травматическим переживанием, а также психологические последствия, которые, по-видимому, неизбежно вытекают из первоначальной травматической ситуации. Однако этиологическое значение травмы вызывает определенные сомнения. Во-первых, гипотеза, согласно которой невроз со всеми его осложнениями может быть связан с событиями в прошлом, то есть с неким фактором предрасположенности пациента, должна показаться спорной любому, кто сталкивался с истерией. В наши дни стало модным рассматривать все психические отклонения неэкзогенного происхождения как последствия наследственной дегенерации, а не как преимущественно обусловленные психологией пациента и условиями окружающей его среды. Тем не менее, эта крайняя точка зрения не согласуется с фактами. Возьмем этиологию туберкулеза. Несомненно, существуют случаи, когда зародыш болезни развивается с раннего детства в почве, предрасположенной к этому наследственностью, так что даже при самых благоприятных условиях больной не может избежать своей участи. Но бывают и случаи, когда нет ни дурной наследственности, ни предрасположенности, а смертельное заражение происходит все равно. То же в равной степени верно и в отношении неврозов: и здесь, и в общей патологии картина примерно одинаковая. Бескомпромиссная теория предрасположенности будет столь же ошибочной, как и бескомпромиссная теория среды.

Хотя теория травмы придавала особое значение предрасположенности и даже настаивала на том, что некоторые прошлые травмы суть conditio sine qua non[18] невроза, Фрейд, будучи блестящим эмпириком, обнаружил и описал в «Исследованиях» некоторые элементы, которые больше напоминают «теорию среды», нежели «теорию предрасположенности», хотя их подлинное теоретическое значение в то время было понято не до конца. Фрейд синтезировал эти наблюдения в понятии, которое позволяло выйти далеко за рамки теории травмы. Это понятие он назвал вытеснением. Как вы знаете, под вытеснением мы понимаем механизм, посредством которого сознательное содержание переносится в сферу вне сознания. Мы называем эту сферу бессознательным и определяем его как психический элемент, который не осознается. Понятие вытеснения основано на многочисленных наблюдениях, свидетельствующих о том, что невротики, по всей видимости, обладают способностью забывать значимые переживания или мысли настолько основательно, что кажется, будто они не существовали вовсе. Такие наблюдения весьма распространены и хорошо известны всякому, кто дает себе труд хоть сколько-нибудь глубоко проникнуть в психологию своих пациентов.

Благодаря «Исследованиям» Брейера – Фрейда было установлено, что для возвращения в сознание давно забытых травматических переживаний необходимы особые процедуры. Мимоходом замечу, что данное обстоятельство примечательно само по себе: изначально мы не склонны полагать, будто такие важные вещи могут быть вообще забыты. По этой причине нам часто возражают, что воспоминания, восстановленные с помощью гипноза, просто «внушаются» и не имеют никакого отношения к реальности. Даже если бы это сомнение было оправданно, оно не дает никаких оснований отрицать вытеснение в принципе: известно много случаев, когда фактическое существование вытесненных воспоминаний нашло объективное подтверждение. Помимо многочисленных доказательств подобного рода, данный феномен можно продемонстрировать экспериментально, с помощью ассоциативного теста. Здесь мы обнаруживаем, что ассоциации, относящиеся к чувственно окрашенным комплексам, гораздо труднее запоминаются и очень часто забываются. Поскольку мои эксперименты никогда не проверялись, это открытие было отвергнуто вместе с остальными. Лишь недавно Вильгельм Петерс из школы Крепелина[19] смог подтвердить мои прежние наблюдения, доказав, что «болезненные переживания очень редко воспроизводятся правильно».[20]

Как видите, понятие вытеснения зиждется на прочной эмпирической основе. Но возникает вопрос: вытеснение есть результат сознательного решения индивида, или воспоминания исчезают пассивно, без соответствующего сознательного знания? В трудах Фрейда вы найдете убедительные доказательства сознательной тенденции вытеснять все болезненное. Каждому психоаналитику известны десятки случаев, когда в какой-то момент в прошлом больной решил, что больше не хочет думать о содержании, которое в дальнейшем было вытеснено. Один мой пациент многозначительно заметил: «Je l’ai mis de côté».[21] С другой стороны, мы не должны забывать, что есть много случаев, когда невозможно показать даже малейший след «отбрасывания» или сознательного вытеснения; когда кажется, что процесс вытеснения больше сродни пассивному исчезновению или даже погружению впечатлений под поверхность под влиянием некой силы, действующей снизу. Пациенты первого типа производят впечатление умственно развитых людей, страдающих, по всей видимости, только особой трусостью по отношению к собственным чувствам. Среди вторых можно найти случаи, свидетельствующие о более серьезной задержке развития, ибо здесь процесс вытеснения сравним скорее с автоматическим механизмом. Данное различие может быть связано с рассмотренным выше вопросом об относительной важности предрасположенности и среды. В случаях первого типа многое зависит от влияния окружения и образования, тогда как во втором типе, очевидно, преобладает фактор предрасположенности. Совершенно ясно, с какими пациентами лечение будет более эффективным.

Как я уже упоминал, понятие вытеснения содержит элемент, который по самой своей природе противоречит теории травмы. Так, в случае Люси Р., проанализированном Фрейдом,[22] мы видим, что этиологически значимый фактор следует искать не в травматических сценах, а в недостаточной готовности пациентки принять навязанные ей прозрения. В более поздней формулировке, приведенной в «Исследованиях неврозов», где, опираясь на свой опыт, Фрейд был вынужден признать источником невроза определенные травматические события в раннем детстве, мы ощущаем явное несоответствие между понятием вытеснения и понятием травмы. Понятие вытеснения содержит элементы этиологической теории среды, в то время как понятие травмы представляет собой теорию предрасположенности.

Поначалу теория невроза развивалась всецело в русле концепции травмы. В своих более поздних исследованиях Фрейд пришел к выводу, что травматическим переживаниям более старшего возраста нельзя приписать никакой положительной значимости, ибо их последствия мыслимы только на основе специфической предрасположенности. Очевидно, именно здесь и нужно было искать разгадку. Исследуя истоки истерических симптомов, Фрейд обнаружил, что аналитическая работа ведет назад, в детство; причинно-следственная цепочка тянулась из настоящего в далекое прошлое, грозя затеряться в тумане раннего детства. Но именно в этот момент появлялись воспоминания о некоторых сексуальных сценах – активных или пассивных, – которые были недвусмысленно связаны с последующими событиями, ведущими к неврозу. О природе этих сцен вы можете узнать из работ Фрейда и многочисленных анализов, которые уже были опубликованы.

На этой почве возникла теория сексуальной травмы в детском возрасте, которая столкнулась с ожесточенной критикой из-за теоретических возражений не против теории травмы в целом, а против элемента сексуальности в частности. Во-первых, сама мысль о том, что дети наделены сексуальностью и что сексуальные мысли могут играть определенную роль в их жизни, вызвала величайшее негодование. Во-вторых, гипотеза о сексуальном происхождении истерии представлялась крайне нежелательной: бесплодная позиция, согласно которой истерия либо является маточным рефлекторным неврозом, либо возникает из-за отсутствия сексуального удовлетворения, только-только была отброшена. Посему вполне естественно, что обоснованность наблюдений Фрейда подверглась резкой критике. Если бы его оппоненты ограничились этим вопросом и не пытались приукрасить свои возражения моральным негодованием, спокойная дискуссия была бы возможна. В Германии, например, этот метод нападения заведомо исключил всякое доверие к теории Фрейда. Идея детской сексуальности вызвала всеобщее сопротивление и самое высокомерное презрение. В действительности же вопрос был только один: верны ли наблюдения Фрейда или нет? Только он может иметь значение для истинно научного ума. Осмелюсь сказать, что эти наблюдения на первый взгляд могут показаться неправдоподобными, но считать их ложными априори недопустимо. Везде, где была проведена основательная и тщательная проверка, удалось подтвердить существование психологических связей, постулируемых Фрейдом, но не первоначальную гипотезу о реальных травматических эпизодах.

Впоследствии сам Фрейд был вынужден отказаться от исходной формулировки своей сексуальной теории невроза. На основании дальнейших исследований он уже не мог придерживаться первоначальных взглядов на абсолютную реальность сексуальной травмы. Сцены явно сексуального характера, сексуальное насилие над детьми и преждевременная сексуальная активность в детстве позже были признаны в значительной степени нереальными. Возможно, некоторые из вас склонны разделять мнение критиков, что результаты аналитических исследований Фрейда были основаны на внушении. Такое предположение было бы не лишено оснований, будь эти выводы обнародованы каким-нибудь шарлатаном или другим неквалифицированным лицом. Однако всякий, кто внимательно читал работы Фрейда того периода и пытался вникнуть в психологию его пациентов так, как делал это он, понимает, как несправедливо было бы приписывать такому ученому, как Фрейд, грубые ошибки новичка. Подобные инсинуации только дискредитируют тех, от кого исходят. С тех пор пациентов обследовали в условиях, исключающих какое бы то ни было внушение, и все же психологические связи, описанные Фрейдом, были доказаны в принципе. Таким образом, мы вынуждены предположить, что многие травмы раннего детства по сути являются просто фантазиями, в то время как другие образуют объективную реальность.

Это открытие опровергает этиологическое значение сексуальной травмы в детстве, поскольку теперь совершенно неважно, была травма в действительности или нет. Опыт подсказывает нам, что фантазии могут быть столь же травмирующими, как и реальные травмы. В противоположность этому каждый врач, лечащий истерию, может припомнить случаи, когда сильные травматические впечатления действительно вызывали невроз. Это наблюдение находится лишь в кажущемся противоречии с уже обсуждавшейся нереальностью детской травмы. Мы прекрасно знаем, что есть много людей, которые пережили травму в детстве или во взрослой жизни, но не стали невротиками. Следовательно, травма, при прочих равных условиях, не имеет абсолютного этиологического значения и не обязательно оказывает какое-либо длительное воздействие. Чтобы это произошло, человек должен обладать вполне определенной внутренней предрасположенностью. Эту внутреннюю предрасположенность следует понимать не как смутную наследственную диспозицию, о которой мы знаем слишком мало, а как психологическое развитие, достигающее своего апогея и проявляющееся в травматический момент.

Позвольте мне продемонстрировать природу травмы и психологическую подготовку к ней на конкретном примере. Мне вспоминается случай одной молодой женщины, у которой после сильного испуга развилась острая форма истерии.[23] Она была в гостях и около полуночи возвращалась домой в сопровождении нескольких своих знакомых. Неожиданно сзади появился экипаж. Лошади шли крупной рысью. Ее друзья отступили в сторону; она же, словно зачарованная, осталась на середине дороги и в ужасе бежала перед лошадьми. Кучер щелкал кнутом и выкрикивал ругательства, но все было напрасно: она пробежала всю улицу и выскочила на мост. Там силы оставили ее; чтобы не оказаться под копытами лошадей, она в отчаянии прыгнула бы в реку, не помешай ей добрые прохожие. Эта же самая дама оказалась в Санкт-Петербурге, в кровавый день 22 января [1905 г.], на той самой улице, которую солдаты «расчищали» залповым огнем. Вокруг нее падали убитые и раненые; она же, сохраняя удивительное спокойствие и здравомыслие, приметила ведущие во двор ворота и перебежала на другую улицу. Эти страшные мгновения не вызвали у нее никакой ажитации. После она чувствовала себя хорошо – пожалуй, даже лучше, чем обычно.

Отсутствие реакции на явный шок наблюдается часто. Отсюда неизбежно следует, что интенсивность травмы сама по себе имеет крайне малое патогенное значение; все зависит от конкретных обстоятельств. Здесь мы обнаруживаем возможный ключ к тайне «предрасположенности». Нам следует спросить себя: каковы особые обстоятельства в ситуации с экипажем? Пациентка испугалась, как только услышала цокот копыт; на мгновение ей показалось, что этот звук – предзнаменование страшной беды: ее гибели или чего-то не менее ужасного. В следующую секунду она уже не отдавала себе отчет, что делает.

Настоящий шок, очевидно, исходил от лошадей. Предрасположенность пациентки к тому, чтобы столь необъяснимым образом отреагировать на столь незначительный инцидент, таким образом, могла состоять в том, что лошади имели для нее какое-то особое значение. Можно предположить, например, что однажды она пережила некий связанный с лошадьми опасный эпизод. Так и было. Однажды, когда ей было около семи лет, она ехала в карете со своим кучером; лошади испугались и понеслись к высокому и крутому берегу реки. Кучер спрыгнул на землю и кричал ей, чтобы она сделала то же самое, но она была так напугана, что никак не могла решиться. К счастью, в последний момент она все же спрыгнула, после чего лошади рухнули в пропасть вместе с каретой. То, что подобное событие оставит глубокое впечатление, едва ли нуждается в доказательствах. Однако это не объясняет, почему впоследствии абсолютно безобидный стимул вызвал столь нелепую реакцию. Пока нам известно лишь то, что возникший симптом уходит своими корнями в детство, однако его патологический аспект по-прежнему остается неясен.

Данный анамнез, продолжение которого мы узнаем позже, ясно показывает несоответствие между так называемой травмой и той ролью, которую играет фантазия. В этом случае фантазия должна преобладать в совершенно необычайной степени, дабы произвести столь сильный эффект по столь незначительному поводу. Поначалу можно привести в качестве объяснения раннюю детскую травму. Впрочем, подобное объяснение не очень удачно, как мне кажется, ибо мы до сих пор не понимаем, почему последствия этой травмы оставались латентными так долго или почему проявились именно в этот конкретный момент. Пациентке наверняка не раз приходилось сторониться экипажа, мчащегося на полной скорости. Момент смертельной опасности, пережитый ею ранее в Петербурге, не оставил после себя ни малейшего следа невроза, несмотря на то что она была явно предрасположена к нему вследствие впечатляющего инцидента в детстве. Все, что связано с этим травматическим эпизодом, еще предстоит объяснить, ибо с точки зрения теории травмы мы по-прежнему блуждаем в потемках.

Надеюсь, вы простите меня за то, что я с таким упорством возвращаюсь к вопросу о теории травмы. Я не считаю это излишним, ибо в наши дни многие люди – даже те, кто имеет непосредственное отношение к психоанализу, – по-прежнему цепляются за устаревшие воззрения. В результате у наших оппонентов, которые в большинстве своем никогда не читают наших работ или делают это весьма поверхностно, создается впечатление, будто психоанализ до сих пор вращается вокруг теории травмы.

Возникает вопрос: что мы должны понимать под предрасположенностью, в силу которой впечатление, само по себе незначительное, может произвести такое патологическое действие? Это вопрос фундаментальной важности, который, как мы увидим позже, играет важную роль во всей теории невроза. Мы должны понять, почему кажущиеся нерелевантными события прошлого имеют настолько большое значение, что могут столь демоническим и капризным образом влиять на наше поведение в реальной жизни.

Ранняя школа психоанализа и ее позднейшие последователи делали все возможное, чтобы обнаружить в особом качестве этих первоначальных травматических переживаний причину их последующего воздействия. Фрейд пошел дальше всех: он первым увидел, что к травматическому событию примешивается некий сексуальный элемент, и что эта примесь, о которой пациент обычно не подозревает, и есть основной источник эффекта травмы. Бессознательность сексуальности в детстве, казалось, проливала значительный свет на проблему устойчивой констелляции, вызванной первоначальным травматическим опытом. Подлинное эмоциональное значение этого опыта остается скрытым от пациента, в результате чего эмоция, будучи не в состоянии достичь сознания, никогда не истощается, никогда не исчерпывается. Данный устойчивый организующий, собирательный эффект, вероятно, можно объяснить как своего рода suggestion a échàance,[24] ибо оно тоже бессознательно и обнаруживает свое действие лишь в назначенное время.

Едва ли есть необходимость в подробных примерах, свидетельствующих о том, что подлинный характер сексуальных действий в младенчестве не признается. Врачу хорошо известно, например, что открытая мастурбация вплоть до взрослой жизни не воспринимается как таковая, особенно женщинами. Из этого легко сделать вывод, что ребенок еще менее сознает характер тех или иных действий; следовательно, истинный смысл этих переживаний остается скрытым от сознания даже во взрослой жизни. В некоторых случаях сами переживания полностью забываются либо потому, что их сексуальное значение совершенно неизвестно пациенту, либо потому, что их сексуальный характер, будучи слишком болезненным, не признается – иными словами, вытесняется.

Как уже было упомянуто выше, Фрейд рассматривал примесь сексуального элемента в травме как характерный сопутствующий фактор, имеющий патологический эффект. Данное наблюдение легло в основу теории инфантильной сексуальной травмы. Согласно этой гипотезе, патогенный опыт носит сексуальный характер.

Новая теория столкнулась с яростным сопротивлением: общепринятое мнение гласило, что маленькие дети вообще не обладают сексуальностью, а значит, такая этиология немыслима в принципе. Модификация уже обсуждавшейся теории травмы, а именно что травма, как правило, никак не связана с реальной действительностью и по существу является плодом воображения, отнюдь не улучшила ситуацию. Напротив, она обязывала нас видеть в патогенном опыте положительную сексуальную манифестацию инфантильной фантазии. Это уже не какое-то случайное впечатление, навязанное извне, а явное проявление сексуальности, фактически исходящее от самих детей. Даже реальный травматический опыт определенно сексуального характера требует некоторого участия со стороны ребенка; было обнаружено, что зачастую он сам подготавливает для него почву. В подтверждение этого Абрахам[25] предоставил ценные и весьма интересные доказательства, которые в сочетании с другими наблюдениями подобного рода указывают на то, что даже в реальных травмах психологическая установка ребенка играет важную роль. Медицинская юриспруденция, совершенно независимо от психоанализа, может привести любопытные параллели в поддержку этого психоаналитического утверждения.

Отныне главным источником невроза представлялись ранние манифестации сексуальных фантазий и их травматическое воздействие. Как следствие, детям пришлось приписать гораздо более развитую сексуальность, чем это признавалось ранее. Случаи преждевременной половой зрелости были описаны в литературе уже давно, например у двухлетней девочки, которая регулярно менструировала, или у мальчиков в возрасте от трех до пяти лет, имевших эрекцию и потому способных к совокуплению. Однако эти случаи были не более чем курьезами. Каково же было всеобщее изумление, когда Фрейд стал приписывать детям не только обычную сексуальность, но даже так называемую полиморфно-перверсивную сексуальность, причем на основе самых исчерпывающих исследований. Люди тут же сделали вывод, что все это было результатом внушения и, следовательно, представляло собой в высшей степени спорный искусственный продукт.

В этих обстоятельствах «Три очерка по теории сексуальности» Фрейда вызвали не только противодействие, но и бурное негодование. Едва ли нужно упоминать, что возмущение не содействует научному прогрессу и что аргументы, основанные на чувстве праведного гнева, приличествуют моралисту – ибо таково его занятие, – но не ученому, который обязан руководствоваться истиной, а не моральными соображениями. Если все действительно так, как описывает Фрейд, то всякое негодование абсурдно; если нет, то негодование ничего не даст. Решить, что есть истина, можно лишь на основании тщательных наблюдений и исследований. Вследствие этого неуместного возмущения противники психоанализа, за немногими достойными исключениями, являют собой несколько комическую картину прискорбной отсталости. Хотя психоаналитическая школа, к сожалению, ничего не смогла почерпнуть из своей критики, ибо критики не утруждают себя изучением наших подлинных выводов, и не смогла получить никаких полезных подсказок, ибо психоаналитический метод исследования был и остается непонятым, тем не менее долг ее сторонников состоит в том, чтобы тщательно обсудить расхождения между существующими взглядами. Мы стремимся не к тому, чтобы выдвинуть парадоксальную теорию, противоречащую всем предыдущим теориям, а скорее к тому, чтобы ввести в науку определенную категорию новых наблюдений. Посему мы считаем своей прямой обязанностью сделать все возможное, дабы прийти к согласию. Разумеется, мы должны отказаться от попыток достичь взаимопонимания со всеми теми, кто слепо противостоит нам (это было бы пустой тратой сил), но мы надеемся заключить мир с людьми науки. Ниже я попытаюсь обрисовать дальнейшее концептуальное развитие психоанализа вплоть до того момента, когда была сформулирована сексуальная теория невроза.

2. Теория инфантильной сексуальности

Как мы уже говорили в предыдущей лекции, открытие ранних сексуальных фантазий, казавшихся основным источником невроза, побудило Фрейда предположить существование богато развитой инфантильной сексуальности. Как вы знаете, достоверность этого наблюдения была решительно оспорена; предполагалось, что грубая ошибка и фанатичное заблуждение заставили Фрейда и всю его школу, как в Европе, так и в Америке, видеть вещи, которых не существует. Посему принято считать, что мы охвачены некой интеллектуальной эпидемией. Должен признаться, что у меня нет никакой возможности защититься от такого рода «критики». Что касается остального, не могу не заметить, что наука не имеет права с самого начала утверждать, будто определенные факты не существуют. Самое большее, что можно сказать, – это то, что они представляются крайне маловероятными и нуждаются в подтверждении и более тщательном изучении. Таков наш ответ и на возражение, что из психоаналитического метода нельзя извлечь ничего сколько-нибудь достоверного, ибо сам метод абсурден. Никто не верил в телескоп Галилея, да и Колумб открыл Америку исключительно благодаря ошибочной гипотезе. Насколько мне известно, метод может быть несовершенен, но это не должно препятствовать его применению. В прошлом, например, хронологические и географические наблюдения проводились с использованием совершенно неподходящих для этого инструментов. Возражения против метода должны рассматриваться как увертки до тех пор, пока наши оппоненты не ознакомятся с фактами. Именно в этой плоскости следует решать возникающие вопросы – не путем словесных перепалок.

Даже наши оппоненты называют истерию психогенной болезнью. Мы полагаем, что открыли ее психологические детерминанты, и без страха выносим результаты наших исследований на суд общественности. Любой, кто не согласен с нашими выводами, волен опубликовать свой собственный анализ клинического материала. Насколько я знаю, пока это не было сделано, по крайней мере в европейской литературе. При таких обстоятельствах критики не имеют права отрицать наши открытия априори. Наши оппоненты сталкиваются с такими же случаями истерии, как и мы, и они такого же психогенного происхождения, как и наши, а потому ничто не мешает им выявить психологические детерминанты. Метод тут ни при чем. Наши оппоненты довольствуются нападками и очернением наших исследований, но пока не придумали способ лучше.

Многие из наших критиков более осторожны и справедливы; они признают, что мы сделали много ценных наблюдений и что психические связи, обнаруженные психоаналитическим методом, по всей вероятности, существуют. Тем не менее они продолжают утверждать, что наше представление о них в корне ошибочно. Согласно их точке зрения, предполагаемые сексуальные фантазии детей, которые интересуют нас здесь, следует трактовать не как реальные сексуальные функции, а как, очевидно, нечто совершенно иное, ибо специфический характер сексуальности приобретается только с наступлением половой зрелости.

Это возражение, спокойный и рассудительный тон которого производит достойное впечатление, заслуживает самого серьезного отношения и дает каждому вдумчивому аналитику достаточно поводов для размышлений.

Прежде всего, необходимо отметить, что главная трудность заключается в самом понятии сексуальности. Если мы понимаем сексуальность как полностью развитую функцию, то должны ограничить это явление периодом зрелости и не вправе говорить о детской сексуальности. Однако в этом случае мы сталкиваемся с гораздо более серьезной проблемой. Как же тогда назвать все те биологические явления, которые коррелируют с половой функцией в строгом смысле, например беременность, рождение, естественный отбор, защиту потомства и прочее? На мой взгляд, все это относится к понятию сексуальности, хотя один мой уважаемый коллега однажды сказал, что деторождение – это не сексуальный акт. Но если все это относится к понятию сексуальности, то в него должны входить и бесчисленные психологические явления, ибо мы знаем, что с этой сферой связано невероятное количество сугубо психологических функций. Достаточно только упомянуть о чрезвычайной важности фантазии в подготовке и оттачивании сексуальной функции. Таким образом, мы приходим к биологической концепции сексуальности, которая включает в себя наряду с физиологическими явлениями ряд психологических функций. Пользуясь старой, но удобной классификацией, мы могли бы отождествить сексуальность с инстинктом сохранения вида, который в известном смысле можно противопоставить инстинкту самосохранения.

Рассматривая сексуальность с этой точки зрения, мы уже не находим удивительным, что корни столь важного для природы инстинкта сохранения вида уходят гораздо глубже, чем это допускает узкое толкование сексуальности. Только более или менее взрослая кошка ловит мышей, но даже очень маленький котенок играет в их ловлю. Щенки предпринимают игривые попытки совокупления задолго до наступления половой зрелости. Мы вправе предположить, что человек не исключение из этого правила. Хотя мы и не обнаруживаем такое поведение у наших воспитанных детей, наблюдение за детьми в первобытных племенах доказывает, что они не выходят за рамки биологической нормы. В самом деле, гораздо более вероятно, что жизненно важный инстинкт сохранения вида начинает развиваться в раннем младенчестве, а не сваливается с небес в готовом виде в период полового созревания. Кроме того, органы размножения формируются задолго до того, как можно заметить первые признаки их будущей функции.

По этой причине, когда психоаналитическая школа говорит о «сексуальности», под ней следует понимать в том числе и более широкое понятие сохранения вида. Недопустимо думать, будто мы имеем в виду только физические ощущения и функции, которые обычно подразумеваются под этим словом. Можно было бы сказать, что во избежание недоразумений лучше не называть подготовительные явления раннего детства «сексуальными». Впрочем, это требование едва ли можно считать оправданным, поскольку анатомическая номенклатура взята из полностью развитой системы, а давать специальные названия более или менее рудиментарным стадиям не принято.

Хотя в сексуальной терминологии Фрейда как таковой нет никакого изъяна, ибо он дает всем стадиям сексуального развития общее название сексуальности, она тем не менее привела к определенным выводам, которые, на мой взгляд, несостоятельны. Если мы спросим себя, как далеко в детство уходят первые следы сексуальности, мы будем вынуждены признать, что хотя сексуальность существует имплицитно ab oυo, проявляется она спустя долгое время после рождения. Фрейд склонен видеть своего рода половой акт даже в сосании материнской груди. Данная точка зрения подверглась резкой критике, однако она достаточно разумна, если мы вместе с Фрейдом предположим, что инстинкт сохранения вида, то есть сексуальность, существует как бы отдельно от инстинкта самосохранения, то есть питательной функции, и соответственно проходит собственный путь развития ab oυo. Но подобный образ мыслей представляется мне биологически неприемлемым. Невозможно разделить два способа манифестации или функционирования гипотетического инстинкта жизни и приписывать каждому из них особый путь формирования. Если судить по тому, что мы видим, то мы должны принять во внимание тот факт, что во всей органической природе жизнь долгое время состоит исключительно в функциях питания и роста. Мы можем наблюдать это у многих организмов, например у бабочек, которые на стадии гусеницы не имеют пола и только питаются и растут. У человека к этой жизненной стадии относятся внутриутробный период развития и период младенчества.

Поскольку это время характеризуется отсутствием какой-либо сексуальной функции, говорить о проявленной сексуальности в младенчестве было бы терминологическим противоречием. Самое большее, мы можем спросить себя, есть ли среди жизненно важных функций инфантильного периода такие, которые не связаны с питанием и ростом, а потому могут быть названы сексуальными. Фрейд указывает на несомненное возбуждение и удовлетворение ребенка при сосании и сравнивает эти эмоциональные механизмы с механизмами полового акта. Это сравнение приводит его к выводу о том, что акту сосания присуще сексуальное качество. Такое предположение было бы оправдано лишь в том случае, если бы мы доказали, что напряжение физической потребности и его разрядка через удовлетворение есть сексуальный процесс. Однако тот факт, что сосание обладает этим эмоциональным механизмом, доказывает как раз обратное. Следовательно, мы можем утверждать только то, что данный эмоциональный механизм обнаруживается как в питательной функции, так и в сексуальной. Если Фрейд выводит сексуальное качество акта сосания из аналогии с эмоциональным механизмом, то биологический опыт вполне оправдывает терминологию, характеризующую сексуальный акт как функцию питания. И то и другое выходит за всякие рамки. Совершенно очевидно, что акт сосания не может считаться сексуальным.

Мы знаем, однако, целый ряд других функций младенческой стадии, которые, по всей видимости, не имеют ничего общего с функцией питания: например, сосание пальца и его многочисленные варианты. Относятся ли эти функции к сексуальной сфере? Они не служат питанию, но доставляют удовольствие. В этом не может быть сомнений; другой вопрос, следует ли удовольствие, получаемое от сосания, называть по аналогии сексуальным удовольствием. С равным успехом его можно было бы назвать пищевым. Это последнее определение тем более уместно, что форма удовольствия и место, где оно достигается, целиком принадлежат сфере питания. Рука, которая используется для сосания, подготавливается таким образом к самостоятельному акту кормления в будущем. В этом случае, разумеется, никто не станет утверждать, что первые проявления человеческой жизни носят сексуальный характер.

И все же формула, к которой мы только что пришли, а именно что удовольствие от сосания пальца не служит никакой питательной цели, заставляет нас усомниться, принадлежит ли оно всецело к сфере питания. Мы замечаем, что так называемые вредные привычки ребенка, формирующиеся по мере его взросления, тесно связаны с ранним инфантильным сосанием, например привычка засовывать палец в рот, грызть ногти, ковырять в носу, ушах и т. д. Мы видим также, как легко эти привычки впоследствии переходят в мастурбацию. Вывод о том, что инфантильные привычки представляют собой первые стадии мастурбации или подобной деятельности, а потому имеют ярко выраженный сексуальный характер, нельзя отрицать: он абсолютно логичен и обоснован. Я наблюдал много случаев, когда между этими детскими привычками и мастурбацией существовала несомненная корреляция; мастурбация в позднем детстве, до наступления половой зрелости, есть не что иное, как продолжение инфантильных вредных привычек. С этой точки зрения совершенно естественно предполагать, что и другие инфантильные привычки носят сексуальный характер, ибо все они суть акты получения удовольствия от собственного тела.

Отсюда всего лишь шаг до отнесения акта сосания к категории сексуальных действий. Фрейд, как вы знаете, сделал этот шаг. Я решительно не согласен с ним, ибо здесь мы сталкиваемся с противоречием, которое трудно разрешить. Это было бы довольно легко, если бы мы могли предположить сосуществование двух отдельных инстинктов. Тогда сосание груди было бы нутритивным актом и в то же время половым актом, своего рода сочетанием двух инстинктов. Такова, по-видимому, концепция Фрейда. Очевидное сосуществование двух инстинктов, точнее их манифестация в виде голода и сексуального влечения, обнаруживается в жизни взрослых людей. Однако на инфантильной стадии мы находим только функцию питания, с которой связано всякое удовольствие и удовлетворение. Ее сексуальный характер может быть доказан лишь petitio principii,[26] ибо, как показывают наблюдения, первым источником удовольствия является акт сосания, а не сексуальная функция. Получение удовольствия отнюдь не тождественно сексуальности. Мы заблуждаемся, если думаем, будто у младенца эти два инстинкта существуют бок о бок, ибо в таком случае мы проецируем в психику ребенка наблюдение из психологии взрослых. Сосуществование или раздельное проявление обоих инстинктов не обнаруживается у младенца, поскольку одна из инстинктивных систем совсем не развита или находится в зачаточном состоянии. Приняв точку зрения, согласно которой стремление к удовольствию сексуально по самой своей природе, мы вынуждены постулировать, как это ни парадоксально, что голод – сексуальное стремление, поскольку ищет удовольствие через удовлетворение. Но если мы сами жонглируем понятиями таким образом, то наши оппоненты имеют полное право трактовать сексуальность сквозь призму голода. Подобного рода однобокость возникает снова и снова в истории науки. Я говорю это не в упрек: напротив, мы должны быть рады, что есть люди, которым хватает смелости быть несдержанными и однобокими. Именно им мы обязаны своими открытиями. Прискорбно то, что каждый страстно отстаивает свою однобокость. Научные теории – это просто предположения о том, как можно рассматривать те или иные явления.

Сосуществование двух инстинктивных систем – это гипотеза, которая, безусловно, облегчила бы дело, но, к сожалению, принять ее невозможно, ибо она противоречит наблюдаемым фактам и ведет к несостоятельным выводам.

Прежде чем я попытаюсь разрешить это противоречие, я должен сказать еще кое-что о сексуальной теории Фрейда и о тех изменениях, которые она претерпела. Как я уже объяснял выше, открытие сексуальной фантазийной активности в детстве, оказывающей, по всей видимости, травматическое действие, привело к предположению, что ребенок должен обладать, вопреки всем прежним взглядам, почти полностью развитой сексуальностью и даже полиморфно-перверсивной сексуальностью. Его сексуальность не сосредоточена на генитальной функции и не направлена на противоположный пол, но занята собственным телом; следовательно, она аутоэротична. Если сексуальный интерес направлен вовне на другого человека, то для ребенка не имеет большого значения, какого пола этот человек. Посему ребенок легко может быть «гомосексуальным». Вместо несуществующей, локализованной сексуальной функции существует ряд так называемых вредных привычек, которые с этой точки зрения представляются перверсивными, ибо имеют близкие аналогии с последующими отклонениями (извращениями).

В результате сексуальность, обычно рассматриваемая как нечто цельное, была разложена на множество отдельных влечений; поскольку по умолчанию предполагалось, что сексуальность берет свое начало в гениталиях, Фрейд пришел к концепции «эрогенных зон», под которыми подразумевал рот, кожу, анус и т. д.

Термин «эрогенная зона» напоминает нам о «спазмогенной зоне». Во всяком случае, основная идея та же: подобно тому, как спазмогенная зона является местом возникновения спазма, эрогенная зона является местом, откуда исходит прилив сексуальности. Если взять за основу модель гениталий как анатомического источника сексуальности, эрогенные зоны следует рассматривать как множество половых органов, из которых проистекает сексуальность. Это состояние и есть полиморфно-перверсивная сексуальность детей. Термин «перверсивный» оправдан близкой аналогией с более поздними отклонениями, которые представляют собой, так сказать, просто новое издание некоторых «извращенных» интересов раннего детства. Они часто связаны с той или иной эрогенной зоной и вызывают те сексуальные аномалии, которые так характерны для детей.

С этой точки зрения более поздняя, нормальная «мономорфная» сексуальность состоит из нескольких компонентов. Сначала она распадается на гомо- и гетеросексуальную составляющие, далее идет аутоэротическая составляющая, затем различные эрогенные зоны. Данную концепцию можно сравнить с состоянием физики до Роберта Майера, когда ученые выделяли только отдельные области явлений, каждой из которых приписывались элементарные качества. Закон сохранения энергии внес порядок в отношения сил друг к другу, одновременно упразднив представление об этих силах как носящих абсолютный, элементарный характер и сделав их проявлениями одной и той же энергии. То же самое должно произойти и с расщеплением сексуальности на полиморфно-перверсивную сексуальность детства.

Опыт заставляет нас постулировать постоянный взаимообмен отдельными компонентами. Со временем было признано, что перверсии, например, существуют за счет нормальной сексуальности и что преобладание одной формы сексуальности всегда происходит в ущерб ее другой форме. Приведу пример. У одного молодого человека гомосексуальная фаза длилась несколько лет, в течение которых он совершенно не интересовался девушками. Ближе к двадцати годам это ненормальное состояние постепенно начало уступать место типичным эротическим интересам. Юноша стал обращать внимание на женщин и вскоре преодолел последние следы гомосексуальности. Через несколько лет, после целой серии удачных романов, он захотел жениться. Но тут его постигло жестокое разочарование: обожаемая им девушка бросила его. После этого он не только отказался от всякой мысли о браке, но и начал питать неприязнь ко всем женщинам. Однажды он заметил, что гомосексуальность вернулась: юноши снова стали оказывать на него раздражающее действие.

Рассматривая сексуальность как состоящую из фиксированного гомосексуального и фиксированного гетеросексуального компонентов, мы никогда не сможем объяснить этот случай, ибо предположение о фиксированных составляющих заведомо исключает любую трансформацию. Чтобы отдать ему должное, необходимо допустить большую мобильность сексуальных компонентов, вплоть до того, что один компонент почти полностью исчезает, в то время как другой выходит на передний план. Предположим, что весь процесс сводится к простому изменению положения – действующая гомосексуальная составляющая полностью погружается в бессознательное, оставляя поле сознания гетеросексуальному компоненту. В таком случае современное научное знание привело бы нас к выводу, что из бессознательной сферы должны проистекать эквивалентные влияния. Эти влияния следовало бы рассматривать как сопротивление активности гетеросексуальной составляющей, то есть как сопротивление по отношению к женщинам. Однако в нашем случае доказательства этому отсутствуют. Хотя слабые следы таких влияний существовали, их интенсивность была столь низкой, что они не шли ни в какое сравнение с прежней активностью гомосексуального компонента.

Согласно существующей теории остается непонятным, как гомосексуальный компонент, считающийся столь прочно зафиксированным, может исчезнуть, не оставив после себя никаких активных следов. Более того, неясно, как вообще происходят эти трансформации. В крайнем случае можно вообразить развитие как включающее гомосексуальную стадию в пубертатный период с целью заложить основу для более поздней нормальной гетеросексуальности в фиксированной, определенной форме. Но как же тогда объяснить, что продукт постепенного развития, по всем признакам тесно связанный с органическими процессами созревания, внезапно отвергается, дабы освободилось место для более ранней стадии? Или, если два активных компонента постулируются как сосуществующие бок о бок, почему один из них активен, а другой – нет? Можно возразить, что гомосексуальная составляющая у мужчин действительно чаще всего проявляется в особой раздражительности, особой чувствительности по отношению к другим мужчинам. По моему опыту, очевидной причиной такого характерного поведения, примеров которому так много в современном обществе, является нарушение отношений с женщинами, особая форма зависимости от них. Это составляет плюс, который уравновешивается минусом в гомосексуальных отношениях[27].

Посему необходимо было срочно найти адекватное объяснение такой смене декораций. Для этого нам нужна динамическая гипотеза, ибо сексуальные преобразования можно рассматривать только как динамические или энергические процессы. Без изменения динамических отношений я не могу представить, как функция может исчезнуть подобным образом. Теория Фрейда учла эту потребность. Его концепция компонентов, отдельных способов функционирования начала ослабевать, сначала больше на практике, чем в теории, и в конце концов была заменена концепцией энергии, обозначенной термином либидо.

3. Понятие либидо

Фрейд вводит понятие либидо в «Трех очерках по теории сексуальности». Он пишет: «Факт половой потребности у человека и животного выражают в биологии тем, что у них предполагается “половое влечение”. При этом допускают аналогию с влечением к принятию пищи, голодом. Соответствующего слову “голод” обозначения не имеется в народном языке; наука пользуется словом “либидо”».

В определении Фрейда термин либидо означает исключительно сексуальную потребность; следовательно, все, что Фрейд подразумевает под либидо, следует понимать как сексуальную потребность или сексуальное влечение. В медицине термин либидо, безусловно, применяется для обозначения сексуального влечения, в особенности сексуального вожделения. Однако классическое употребление этого слова, встречающееся у Цицерона, Саллюстия и других, не было столь ограниченным; там оно используется в более общем смысле страстного желания[28]. Я упоминаю об этом обстоятельстве сейчас, поскольку в дальнейшем термин либидо будет играть важную роль в нашей аргументации. Важно понимать, что в действительности это понятие имеет гораздо более широкий спектр значений, нежели в медицине.

Понятие либидо, сексуальное значение которого во фрейдистском смысле мы постараемся сохранить как можно дольше, представляет собой тот динамический фактор, который позволяет объяснить смену психологических декораций. Это понятие значительно облегчает формулировку рассматриваемых явлений. Вместо непостижимой замены гомосексуального компонента на гетеросексуальный, мы можем сказать, что либидо было постепенно выведено из гомосексуальной сферы и перешло в той же самой мере к сфере гетеросексуальной. При этом гомосексуальная составляющая почти полностью исчезает. Она остается лишь пустой возможностью, которая сама по себе ничего не значит. Неспециалист совершенно справедливо отрицает само ее существование, точно так же как он бы отрицал, скажем, обвинения в убийстве. Кроме того, понятие либидо помогает объяснить взаимосвязь между различными способами сексуального функционирования. В то же время оно позволяет отбросить первоначальную идею о множественности сексуальных компонентов, которая уж слишком напоминает старое философское представление о психических способностях. Их место занимает либидо, способное к самым разнообразным приложениям. Более ранние «компоненты» репрезентируют лишь возможные способы действия. Понятие либидо заменяет разделенную сексуальность, расщепленную на множество корней, динамическим единством, без которого эти некогда значимые компоненты остаются не чем иным, как потенциальными возможностями. Данное концептуальное нововведение имеет важнейшее значение; в психологии оно представляет собой тот же шаг вперед, что и понятие энергии в физике. Как теория сохранения энергии лишила различные силы их элементарного характера и сделала их проявлениями единой энергии, так и теория либидо лишает сексуальные компоненты их элементарного значения как психических «способностей» и придает им сугубо феноменологическую ценность.

Этот взгляд гораздо лучше отражает реальность, чем теория компонентов. С помощью теории либидо мы легко можем объяснить случай молодого человека, о котором говорилось выше. Разочарование, которое он испытал в связи с неудавшейся женитьбой, отклонило его либидо от гетеросексуального способа приложения, в результате чего оно снова приняло гомосексуальную форму и таким образом пробудило прежнюю гомосексуальность. Здесь аналогия с законом сохранения энергии особенно близка. Как известно, если в одном месте энергия убыла, мы должны спросить себя, в каком месте она прибыла. Применив этот принцип к психологии человеческого поведения, мы сделаем самые удивительные открытия. Мы увидим, что наиболее гетерогенные фазы психологического развития индивида связаны друг с другом энергетически. Каждый раз, когда мы сталкиваемся с некой «навязчивой идеей», или нездоровым убеждением, или какой-то крайней установкой, мы знаем, что здесь слишком много либидо, и что излишек, стало быть, взят в другом месте, где, следовательно, либидо стало слишком мало. В этом смысле психоанализ – это метод, который помогает нам обнаружить те места или функции, где либидо слишком мало, и восстановить баланс. Таким образом, симптомы невроза следует рассматривать как преувеличенные функции, перегруженные либидо[29]. Энергия, используемая для этой цели, была взята откуда-то еще, а потому задача психоаналитика – найти место, откуда она была изъята или куда никогда не поступала.

В случае тех синдромов, которые характеризуются главным образом недостатком либидо, например апатических состояний, вопрос следует сформулировать наоборот. Здесь мы должны спросить себя, куда делось либидо? Пациент производит впечатление, что у него нет либидо, и многие врачи верят ему на слово. Такие врачи мыслят примитивно, как дикари, которые, увидев солнечное затмение, полагают, будто солнце проглотило некое чудовище. Но оно только скрыто. То же самое происходит и с этими пациентами. Либидо есть, но оно не видно и не доступно самому больному. На поверхности мы имеем дело с недостатком либидо. Цель психоанализа состоит в том, чтобы найти то скрытое место, где обитает либидо и куда сам пациент не может добраться. Скрытое место – это «бессознательное», которое мы также можем назвать «несознательным», не придавая ему, разумеется, никакого мистического значения.

Психоанализ подсказывает нам, что существуют несознательные психологические системы, которые, по аналогии с сознательными фантазиями, могут быть описаны как бессознательные фантазии. В состоянии невротической апатии эти бессознательные фантазии выступают объектами либидо. Когда мы говорим о бессознательных фантазиях, мы выражаемся фигурально. Этим мы хотим сказать лишь то, что принимаем в качестве необходимого постулата концепцию внесознательных психических структур. Опыт учит нас, можно сказать, ежедневно, что существуют несознательные психические процессы, которые ощутимо влияют на экономию либидо. Те известные каждому психиатру случаи, когда сложная система бреда вспыхивает сравнительно внезапно, доказывают, что почва для них уже была подготовлена в бессознательном: едва ли можно полагать, будто такие вещи возникают так же неожиданно, как проникают в сознание.

Я позволил себе сделать это отступление относительно бессознательного, чтобы указать, что в отношении изменяющейся локализации либидозных инвестиций мы должны считаться не только с сознанием, но и с другим фактором, бессознательным, в котором иногда исчезает либидо. Теперь мы можем вернуться к обсуждению последствий, вытекающих из принятия теории либидо.

Фрейд учил нас, и мы видим это в повседневной практике психоанализа, что в раннем детстве вместо более поздней нормальной сексуальности наблюдаются зачатки некоторых тенденций, которые в старшем возрасте называются перверсиями. Мы были вынуждены признать правомерность применения к этим тенденциям сексуальной терминологии. Благодаря понятию либидо мы видим, что у взрослых те элементарные компоненты, которые казались источником нормальной сексуальности, теряют свое значение и сводятся к простым потенциальным возможностям. Их действующим принципом, их жизненной силой, так сказать, является либидо. Без либидо эти компоненты практически ничего не значат. Фрейд, как мы убедились, придает либидо бесспорно сексуальную коннотацию, что-то вроде «сексуальной потребности». Обычно считается, что либидо в этом смысле возникает только в период полового созревания. Как же тогда объяснить тот факт, что дети обладают полиморфно-перверсивной сексуальностью и что либидо активирует даже не одну, а несколько перверсий? Если либидо, в понимании Фрейда, возникает только с наступлением половой зрелости, то его нельзя считать ответственным за более ранние инфантильные перверсии – если только мы не рассматриваем их как «психические способности» в соответствии с теорией компонентов. В таком случае, даже если оставить в стороне безнадежную теоретическую путаницу, к которой бы это привело, мы бы согрешили против методологической аксиомы, которая гласит: «Не следует множить объяснительные принципы без необходимости».

Следовательно, у нас нет другого выхода, кроме как предположить, что до и после наступления половой зрелости либидо одно и то же. Это значит, что инфантильные перверсии возникают точно так же, как и перверсии взрослых. Подобное утверждение противоречит здравому смыслу, поскольку очевидно, что сексуальные потребности детей не могут быть такими же, как у сексуально зрелых людей. Мы могли бы, однако, пойти на компромисс в этом вопросе и сказать вместе с Фрейдом, что хотя либидо до и после наступления половой зрелости одно и то же, оно отличается по своей интенсивности. Вместо интенсивной сексуальной потребности после наступления половой зрелости, в детстве имеется лишь слабая сексуальная потребность, которая постепенно затухает, пока, примерно на первом году жизни, не превращается в едва заметный след. С биологической точки зрения мы могли бы с этим согласиться. Но в таком случае мы также должны признать, что все, что входит в сферу более широкого понятия сексуальности, обсуждавшегося в предыдущей лекции, уже присутствует в миниатюре, включая все эмоциональные манифестации психосексуальности, такие как потребность в привязанности, ревность и многие другие аффективные явления, и отнюдь не в последнюю очередь неврозы детства. Разумеется, эти аффективные явления у детей вовсе не производят впечатления представленных «в миниатюре»; напротив, они могут соперничать по интенсивности с таковыми у взрослых. Как показывает опыт, извращенные манифестации сексуальности в детском возрасте часто бывают более явными и даже, по-видимому, более развитыми. У взрослого, демонстрирующего подобное состояние богато развитой перверсии, мы вправе ожидать полного исчезновения нормальной сексуальности и многих других важных форм биологической адаптации, как это обычно бывает у детей. Взрослый справедливо считается извращенным, когда его либидо не используется для нормальных функций; то же самое можно с полным основанием сказать о ребенке: он полиморфно-извращен, ибо он вовсе не знает нормальной сексуальной функции.

Эти соображения наводят на мысль, что, возможно, количество либидо всегда одинаково и что при наступлении половой зрелости не происходит никакого значительного его увеличения. Эта несколько дерзкая гипотеза опирается, что очевидно, на закон сохранения энергии, согласно которому количество энергии всегда остается постоянным. Можно предположить, что пик зрелости достигается только тогда, когда инфантильные, вспомогательные приложения либидо постепенно разряжаются в единый оформившийся канал сексуальности и затухают в нем. На данный момент мы должны ограничиться этими предположениями и обратить внимание на еще один важный момент, касающийся природы детского либидо.

Многие из наших критиков не признают, что детское либидо просто менее интенсивно, но по существу имеет ту же природу, что и либидо взрослых. В отличие от взрослых, либидозные импульсы у детей не связаны с генитальной функцией или связаны с ней только в исключительных случаях, что приводит к различиям, важность которых не следует недооценивать. Полагаю, это замечание вполне оправданно. В самом деле, между незрелыми и полностью развитыми функциями существует значительная разница, как между игрой и серьезным делом или между стрельбой холостыми и боевыми патронами. Это позволяет придать инфантильному либидо тот бесспорно безобидный характер, которого требует здравый смысл. Но нельзя отрицать и того, что стрельба холостыми – это все-таки стрельба. Мы должны привыкнуть к мысли, что сексуальность существует уже в раннем детстве, еще до наступления половой зрелости, и что у нас нет никаких оснований не считать проявления этой незрелой сексуальности сексуальными.

Сказанное выше, естественно, не лишает убедительности возражения, которое, признавая существование инфантильной сексуальности в описанной нами форме, тем не менее, оспаривает право Фрейда называть «сексуальными» такие ранние инфантильные явления, как сосание. Мы уже обсуждали причины, побудившие Фрейда к подобному расширению сексуальной терминологии. Мы упомянули также, что сам акт сосания можно толковать в том же ключе, что и питательную функцию, и что с биологической точки зрения этот вывод более обоснован, нежели взгляд Фрейда. Можно было бы возразить, что эти и подобные им применения оральной зоны вновь проявляются в более поздней жизни в несомненно сексуальном обличье. В сущности, это означает лишь то, что определенные виды деятельности позже могут использоваться в сексуальных целях, но ничего не говорит нам об их первоначальном сексуальном характере. Посему я должен признать, что не нахожу никаких оснований рассматривать виды деятельности, приносящие удовольствие в инфантильный период, сквозь призму сексуальности, скорее наоборот. Что касается сексуальности, то, насколько я способен судить об этих трудных вопросах, мне представляется необходимым разделить человеческую жизнь на три фазы.

Первая фаза охватывает первые годы жизни; я называю этот период дополовой стадией.[30] Она соответствует гусеничной стадии бабочек и характеризуется почти исключительно функциями питания и роста.

Вторая фаза охватывает поздние годы детства вплоть до наступления половой зрелости и может быть названа препубертатной. В этот период происходит зарождение сексуальности.

Третья фаза – это взрослый возраст; он начинается с наступления половой зрелости и может быть назван периодом зрелости.

От вас едва ли ускользнет, что наибольшая трудность заключается в том, чтобы установить границы дополовой стадии. Я готов признаться в большой своей неуверенности в отношении этой проблемы. Когда я оглядываюсь на свой собственный психоаналитический опыт с детьми – к сожалению, пока еще недостаточно обширный – и в то же время вспоминаю наблюдения Фрейда, мне представляется, что границы этой фазы лежат между третьим и пятым годами. Разумеется, они подвержены индивидуальным вариациям. Этот возраст критичен во многих отношениях. Ребенок уже перерос беспомощность младенца и достаточно развил ряд важных психологических функций. Отныне глубокую тьму ранней инфантильной амнезии, или прерывистости сознания, начинает освещать спорадическая непрерывность памяти. Складывается впечатление, что на этой стадии совершается важный шаг к эмансипации и центрированию новой личности. Насколько нам известно, к этому же периоду относятся первые признаки интересов и действий, которые справедливо можно назвать сексуальными. Впрочем, эти начальные проявления все еще обладают инфантильными характеристиками безобидности и наивности.

Полагаю, я достаточно подробно объяснил, почему сексуальная терминология не может быть применена к дополовой стадии. На основании сделанных нами выводов мы можем теперь обратиться к другим вопросам. Как вы помните, мы оставили проблему снижения либидо в детстве, ибо на тот момент не смогли прийти к какому-либо ясному заключению. Сейчас мы вернемся к этому вопросу и посмотрим, вписывается ли энергетическая концепция в наши нынешние формулировки.

Как мы видели, различие между инфантильной и зрелой сексуальностью объясняется, согласно Фрейду, ее низкой интенсивностью в детстве. С другой стороны, мы только что привели причины, по которым нам кажется сомнительным, что жизненные процессы у детей, за исключением сексуальности, протекают с меньшей интенсивностью, чем таковые у взрослых. Мы могли бы сказать, что в детстве все аффективные явления и нервные симптомы, если таковые имеются, столь же интенсивны, что и в зрелом возрасте. Однако с энергетической точки зрения все они суть манифестации либидо. Таким образом, маловероятно, что разница между зрелой и незрелой сексуальностью заключается именно в интенсивности либидо. Скорее она обусловлена изменением в локализации либидо (если такое выражение допустимо). В противоположность своему медицинскому определению, либидо ребенка гораздо больше занято вспомогательными функциями психической и физической природы, нежели локальными сексуальными функциями. В связи с этим возникает соблазн изъять слово «sexualis» из термина «либидо» и вычеркнуть сексуальное определение либидо, данное Фрейдом в его «Трех очерках по теории сексуальности». Необходимость этого особенно очевидна, если мы спросим себя, обусловлены ли печали и радости, которые столь интенсивно переживает ребенок в первые годы жизни, то есть на дополовой стадии, исключительно его сексуальным либидо.

Фрейд высказался в пользу этого предположения. Думаю, нет нужды повторять здесь причины, побудившие меня постулировать дополовую стадию. Стадия гусеницы обладает алиментарным либидо, но не сексуальным либидо; мы должны сформулировать это так, если хотим сохранить энергетический взгляд, который предполагает теория либидо. Полагаю, нам не остается ничего другого, как отказаться от сексуального определения либидо, иначе мы потеряем самое ценное, а именно возможность рассматривать его с энергетической точки зрения. В психоаналитической школе уже давно назрела необходимость дать понятию либидо больше свободного пространства и вывести его из узких рамок сексуального определения. Ее представители неустанно подчеркивали, что сексуальность следует понимать не буквально, а в более широком смысле; однако как именно, оставалось неясным, а потому не могло удовлетворить серьезных критиков.

Едва ли я заблуждаюсь, когда вижу истинную ценность понятия либидо не в его сексуальном определении, а в его энергетическом понимании, благодаря которому мы получили в свое распоряжение чрезвычайно ценный эвристический принцип. Мы также обязаны энергетическому взгляду динамическими образами и корреляциями, которые в хаосе психического мира представляют для нас безграничную ценность. Со стороны фрейдистов было бы неправильно не прислушаться к тем критикам, которые обвиняют нашу теорию либидо в мистицизме и непостижимости. Мы обманывали себя, когда полагали, будто можем сделать libido sexualis носителем энергетической концепции психической жизни. Многие представители школы Фрейда по-прежнему думают, будто обладают вполне определенной и, так сказать, конкретной концепцией либидо; они не знают, что это понятие выходит далеко за пределы любого сексуального определения. Как следствие, критики имеют полное право упрекнуть теорию либидо в том, что она стремится объяснить вещи, которые, по сути, не относятся к ее сфере. В результате создается впечатление, что мы в самом деле оперируем некой мистической сущностью.

В своей книге «Метаморфозы и символы либидо» я попытался представить доказательства этих трансгрессий и в то же время обосновать необходимость новой концепции либидо, учитывающей только энергетический взгляд. Сам Фрейд был вынужден признать узость своей первоначальной концепции либидо, когда попытался применить энергетическую точку зрения к знаменитому случаю dementia praecox[31] – так называемому случаю Шребера.[32] Этот случай связан, помимо прочего, с известной проблемой в психологии dementia praecox – утратой способности адаптироваться к реальности, своеобразным феноменом, состоящим в особой тенденции больного создавать свой собственный внутренний фантазийный мир.

Один из аспектов этого феномена – отсутствие эмоционального раппорта – вам прекрасно знаком, ибо он представляет собой ярко выраженное нарушение функции реальности. Проведя большую психоаналитическую работу с такими пациентами, мы установили: недостаток адаптации к реальности компенсируется прогрессирующим продуцированием фантазий, вплоть до того, что мир грез становится для пациента более реальным, чем внешняя действительность. Шребер нашел восхитительное образное описание данного явления в своей бредовой идее о «конце света», очень точно изображающее утрату реальности. Динамическое объяснение просто: мы говорим, что либидо все больше и больше оттесняется из внешнего мира во внутренний мир фантазии, и там создает, в качестве замены утраченного мира, так называемый эквивалент реальности. Этот суррогат строится, так сказать, по кирпичикам; особенно интересно наблюдать, из какого психологического материала создается внутренний мир.

Такой взгляд на смещение либидо основан на повседневном употреблении этого термина, зачастую не включающем его первоначальную, сугубо сексуальную коннотацию. В реальной практике мы говорим просто о либидо, которое понимается в исключительно невинном смысле. Клапаред однажды заметил, что с равным успехом можно было употребить слово «интерес». Привычное употребление этого термина совершенно естественно и спонтанно подверглось определенным трансформациям, позволяющим объяснить конец света Шребера просто как отведение либидо. По этому случаю Фрейд вспомнил свое первоначальное сексуальное определение либидо и попытался смириться с изменением значения, которое незаметно произошло за это время. В своей статье о Шребере он спрашивает себя, совпадает ли то, что психоаналитическая школа называет либидо и понимает как «интерес, вытекающий из эротических источников», с интересом вообще. Как мы видим, формулируя проблему таким образом, Фрейд задает вопрос, на который Клапаред уже ответил на практике.

Фрейд, таким образом, спрашивает, является ли утрата реальности при шизофрении, на которую я обратил внимание в своем труде «Психология dementia praecox», всецело следствием отведения эротического интереса или же распространяется на объективный интерес вообще. Едва ли можно предположить, что нормальная «fonction du réel»[33] (Жане) поддерживается исключительно эротическим интересом. Дело в том, что во многих случаях реальность исчезает полностью, так что у пациента нельзя обнаружить и следа психологической адаптации. (В таких состояниях реальность заменяется сложными содержаниями.) Следовательно, мы вынуждены признать, что утрачен не только эротический интерес, но и всякий интерес вообще, а вместе с ним и всякое приспособление к действительности.

В своей работе «Психология dementia praecox» я пытался обойти эту трудность, используя выражение «психическая энергия», ибо не мог построить теорию dementia praecox на теории смещения либидо, определяемого сексуально. Мой опыт – в то время главным образом психиатрический – не позволял мне понять эту последнюю теорию; лишь позднее я пришел к осознанию ее частичной правильности в отношении неврозов благодаря обширной практике в области истерии и невроза навязчивых состояний. Анормальные смещения либидо, определенно сексуального, действительно играют большую роль в этих болезнях. Характерные вытеснения сексуального либидо при неврозах весьма распространены, однако утраты реальности, столь типичной для dementia praecox, не происходит. При dementia praecox утрата функции реальности настолько велика, что не может не повлечь за собой утрату других инстинктивных сил, сексуальный характер которых отрицается, ибо никто, вероятно, не осмелится утверждать, будто реальность есть функция секса. Более того, будь оно так, отведение эротического интереса при неврозах неизбежно повлекло бы за собой утрату реальности, сравнимую с той, которая имеет место при dementia praecox. Но, как я уже говорил, ничего подобного мы не наблюдаем.

Еще один важный момент, который следует принять во внимание – и на который Фрейд также указал в своей работе, посвященной случаю Шребера, – состоит в следующем: интроверсия сексуального либидо ведет к инвестированию эго, что, вероятно, может произвести эффект утраты реальности. В самом деле, весьма заманчиво объяснять психологию такой утраты подобным образом. Однако внимательно изучив различные следствия отведения и интроверсии сексуального либидо, мы приходим к выводу, что, хотя оно и может продуцировать психологию аскетического затворника, оно никак не может вызвать dementia praecox. Все усилия анахорета направлены на то, чтобы истребить любые следы сексуального интереса, чего нельзя утверждать о пациентах с dementia praecox[34].

Эти факты лишили меня возможности применить фрейдовскую теорию либидо к dementia praecox. Я также придерживаюсь мнения, что очерк Абрахама на эту тему[35] теоретически несостоятелен, если подходить к вопросу с точки зрения концепции либидо, предложенной Фрейдом. Убежденность Абрахама в том, что параноидальная система, или шизофреническая симптоматология, порождается отведением сексуального либидо от внешнего мира, едва ли оправданна, учитывая наши современные познания в данной области. Как ясно показал Фрейд, простая интроверсия или регрессия либидо неизменно приводит к неврозу, а не к dementia praecox. Мне представляется невозможным применить теорию либидо к dementia praecox, ибо эта болезнь характеризуется утратой реальности, которая не может быть объяснена исключительно утратой эротического интереса.

Сдержанная позиция, которую я занял по отношению к вездесущности сексуальности в моем предисловии к «Психологии dementia praecox», несмотря на признание психологических механизмов, указанных Фрейдом, была продиктована тогдашним положением теории либидо. Его сексуальное определение не позволяло мне объяснить функциональные нарушения, затрагивающие неопределенную сферу голода так же, как и сферу секса, исключительно в свете теории сексуального либидо. Теория либидо, предложенная Фрейдом, долгое время казалась мне неприменимой к dementia praecox. Со временем в своей аналитической работе я начал замечать, что в моих представлениях о либидо произошли некоторые изменения. Описательное определение, изложенное в «Трех очерках» Фрейда, постепенно было вытеснено генетическим определением либидо, которое позволило мне заменить выражение «психическая энергия» термином «либидо». Я сказал себе: если функция реальности в наши дни состоит лишь в очень малой степени из сексуального либидо и в гораздо большей степени из других инстинктивных сил, то необходимо установить, не имеет ли она с филогенетической точки зрения главным образом сексуальное происхождение. На этот вопрос невозможно ответить прямо, но мы можем подойти к нему окольным путем.

Даже беглый взгляд на историю эволюции подсказывает нам, что многочисленные сложные функции, сексуальный характер которых сегодня уверенно отрицается, первоначально были не чем иным, как ответвлениями репродуктивного инстинкта. Как известно, на определенной ступени животной пирамиды произошло важное изменение в принципах размножения: огромное количество гамет, необходимое для случайного оплодотворения, стало постепенно уменьшаться в пользу гарантированного оплодотворения и эффективной защиты потомства. Сниженное производство яйцеклеток и сперматозоидов позволило высвободить значительную энергию, отныне доступную для преобразования в механизмы привлечения партнера, защиты потомства и т. д. Таким образом, мы находим у животных первые проявления художественного импульса, но подчиненные репродуктивному инстинкту и ограниченные периодом размножения. Первоначальный сексуальный характер этих биологических явлений постепенно исчезает по мере их органической фиксации и достижения функциональной независимости. Хотя не может быть никаких сомнений в том, что музыка изначально принадлежала к репродуктивной сфере, было бы неоправданным и фантастическим обобщением относить ее к той же категории, что и секс. Такая терминология была бы равносильна включению Кельнского собора в учебник минералогии на том основании, что он построен в основном из камня.

До сих пор мы говорили о либидо как об инстинкте размножения или сохранения вида и придерживались взгляда, который противопоставляет либидо голоду точно так же, как инстинкт сохранения вида противопоставляется инстинкту самосохранения. В природе, конечно, такого искусственного различия не существует. Здесь мы видим только непрерывное влечение к существованию, волю к жизни, которая стремится обеспечить сохранение всего вида через сохранение отдельной особи. До сих пор наше понимание либидо совпадало с понятием воли Шопенгауэра, ибо движение, воспринимаемое извне, постижимо только как манифестация внутренней воли или желания. Как только мы приходим к смелому предположению, что либидо, первоначально служившее для производства яйцеклеток и сперматозоидов, теперь организовалось в функцию, например, строительства гнезд и уже не может использоваться никак иначе, мы вынуждены включить в это понятие всякое стремление и всякое желание, включая голод. В данном случае у нас нет никаких оснований проводить принципиальное различие между желанием строить гнездо и желанием есть.

Полагаю, вы уже догадались, куда ведут нас подобные рассуждения. Мы пытаемся применять энергетическую точку зрения последовательно, ставя энергетический способ действия на место сугубо формального функционирования. Подобно тому, как акцент древних наук на взаимодействиях в природе вытеснил закон сохранения энергии, так и здесь, в области психологии, мы стремимся заменить взаимодействие скоординированных психических способностей энергией, мыслимой гомогенной. Таким образом, мы принимаем во внимание обоснованную критику, упрекающую психоаналитическую школу в том, что она оперирует мистическим понятием либидо.

По этой причине я должен развеять иллюзию, будто вся психоаналитическая школа имеет ясное и конкретное представление о либидо. Я утверждаю, что понятие либидо, которым мы оперируем, не только лишено всякой конкретики, но есть X, чистая гипотеза, модель; оно так же конкретно непостигаемо, как непостигаема энергия, известная миру физики. Только таким образом мы можем избежать нарушения надлежащих границ, которые мы преступаем снова и снова, когда пытаемся свести скоординированные силы одну к другой. (Мы никогда не сможем объяснить механику твердых тел или электромагнитных явлений сквозь призму теории света, ибо механика и электромагнетизм – это не свет. Более того, строго говоря, не физические силы переходят одна в другую, а энергия меняет свою внешнюю форму. Силы – это феноменальные проявления; в основе их отношений друг с другом лежит гипотетическая идея энергии, которая, разумеется, всецело психологична и не имеет ничего общего с так называемой объективной реальностью.) В теории либидо мы стремимся к тому же концептуальному достижению, к которому пришла физика. Мы хотим придать понятию либидо подобающее ему значение, сугубо энергетическое, что позволит нам рассматривать жизненный процесс сквозь призму энергии и заменить старую идею взаимного действия отношениями абсолютной эквивалентности. Нас не смутят упреки в витализме. Мы так же далеки от веры в специфическую жизненную силу, как и от любых других метафизических воззрений. Либидо – это просто название для энергии, которая проявляется в жизненном процессе и субъективно воспринимается как конация[36] и желание. Такая точка зрения едва ли требует защиты. Благодаря ей мы приобщаемся к мощному потоку идей, который стремится постичь мир явлений энергетически. Достаточно сказать, что все, что мы воспринимаем, можно понять только как действие сил.

В многообразии природных явлений мы видим желание – либидо – в самых разнообразных формах. В раннем детстве оно проявляется всецело в форме питательного инстинкта, который обеспечивает рост тела. По мере развития организма для либидо последовательно открываются новые сферы применения. Определяющей и чрезвычайно важной сферой его приложения является сексуальность, которая с самого начала представляется тесно связанной с функцией питания (стоит только вспомнить о влиянии питания на размножение у низших животных и растений). В сфере сексуальности либидо приобретает форму, огромное значение которой вообще дает нам право употреблять двусмысленный термин «либидо». Здесь либидо выступает сначала в своем недифференцированном первичном качестве, подобно энергии роста, вызывающей деление клеток, почкование и так далее у отдельных особей.

Из этого первичного, сексуального либидо, производящего из одного маленького организма миллионы яйцеклеток и сперматозоидов, развились, благодаря сильному ограничению фертильности, ответвления, функция которых поддерживается специфически дифференцированным либидо. Дифференцированное либидо «десексуализируется» и лишается своей первоначальной функции производства яйцеклеток и спермы, восстановить которую нет никакой возможности. Таким образом, весь процесс развития состоит в постепенном перенаправлении первичного либидо, которое не производило ничего, кроме гамет, на вторичные функции привлечения партнера и защиты потомства. Это предполагает совершенно иное и гораздо более сложное отношение к действительности, подлинную функцию реальности, неразрывно связанную с потребностями репродукции. Иными словами, измененный способ размножения приносит с собой, в качестве коррелята, повышенную адаптацию к реальности. Последнее, разумеется, не означает, что функция реальности обязана своим существованием исключительно дифференциации в процессе репродукции. Я полностью осознаю бесконечно большую роль, которую играет питательная функция.

Таким образом, мы получаем некоторое представление о факторах, изначально обусловливающих функцию реальности. Было бы фундаментальной ошибкой утверждать, что ее движущая сила носит сексуальный характер. Первоначально она была в значительной степени сексуальной, но даже тогда не исключительно таковой.

Процесс поглощения первичного либидо вторичными функциями, вероятно, всегда происходил в форме «либидозных притоков», то есть сексуальность отклонялась от своей первоначальной цели и частично использовалась для механизмов привлечения партнера и защиты потомства. Чем выше вы поднимаетесь по филогенетической лестнице, тем большую значимость приобретают эти функции. Подобный перенос сексуального либидо из сексуальной сферы на вспомогательные функции происходит до сих пор. (Мальтузианство, например, представляет собой искусственное продолжение естественной тенденции.) Там, где данный процесс протекает без ущерба для адаптации индивида, мы говорим о «сублимации»; если же попытка оказывается неудачной – о «вытеснении».

Описательная точка зрения, принятая в психоанализе, рассматривает множественность инстинктов, в том числе и половой инстинкт, как частные явления; кроме того, она признает некоторые притоки либидо к несексуальным инстинктам.

Иначе обстоит дело с генетической точки зрения. Она рассматривает множественность влечений как возникающих из относительного единства, либидо; порции либидо непрерывно отщепляются от репродуктивной функции, присоединяются в качестве либидозных притоков к вновь образованным функциям и, наконец, сливаются с ними.

С этой точки зрения мы можем с полным правом утверждать, что шизофреник изымает свое либидо из внешнего мира и вследствие этого страдает утратой реальности, компенсируемой повышенной активностью фантазии.

Попытаемся теперь вписать это новое понятие либидо в теорию детской сексуальности, которая так важна для понимания невроза. У младенцев либидо как жизненная энергия сначала проявляется в области функции питания: в акте сосания пища принимается внутрь при помощи ритмического движения и со всеми признаками удовлетворения. С ростом индивида и развитием его органов либидо пролагает себе путь к новой деятельности. Первичная модель ритмического движения, порождающая чувство удовольствия и удовлетворения, теперь переносится в область других функций. Конечной целью, безусловно, является сексуальность. Значительная доля «алиментарного либидо» должна преобразоваться в «сексуальное либидо». Данная трансформация происходит не внезапно в период полового созревания, но постепенно, в течение всего детства. Либидо в состоянии лишь с большим трудом и крайне медленно освободиться от модальности питательной функции с тем, чтобы влиться в функцию сексуальную.

В этой переходной стадии, насколько я могу судить, следует различать две отдельные фазы: фазу сосания и фазу смещенной ритмической деятельности. Сосание по самой своей природе относится к сфере питательной функции, но перерастает ее; выйдя за рамки функции питания, оно становится ритмической деятельностью, направленной на получение удовольствия и удовлетворения, не связанных с приемом пищи. С этого момента в качестве вспомогательного органа начинает выступать рука. Особенно ярко это проявляется в фазе смещенной ритмической активности, которая затем покидает оральную зону и переходит в другие области. Как правило, первыми объектами либидозного интереса становятся другие отверстия тела, позже – кожа или ее особые участки. Соответствующие движения, принимая форму растирания, тыканья, щипания и т. д., следуют определенному ритму и служат для получения удовольствия. Задержавшись некоторое время на этих промежуточных станциях, либидо продолжает свой путь, пока не достигнет сексуальной зоны, где может дать повод для первых попыток мастурбации. В ходе своих миграций либидо переносит элементы питательной фазы в новое поле для деятельности, что легко объясняет многочисленные тесные связи между питательной и сексуальной функциями. Миграция либидо происходит на дополовой стадии: в этот период либидо постепенно отказывается от характера питательного инстинкта и принимает характер полового инстинкта[37]. Стало быть, на стадии питания еще нельзя говорить об истинном сексуальном либидо.

Как следствие, мы обязаны иначе квалифицировать так называемую полиморфно-перверсивную сексуальность раннего детства. Полиморфизм либидозных влечений в этот период можно объяснить постепенной миграцией либидо, шаг за шагом, из сферы питательной функции в сферу сексуальной. Таким образом, термин «перверсивный», на который столь яростно нападают наши критики, можно отбросить, ибо он производит ложное впечатление.

Когда химическое вещество распадается на составляющие его элементы, эти элементы – в данных обстоятельствах – являются продуктами распада. Однако нельзя описывать все элементы вообще как продукты распада. Перверсии – это продукты нарушения развитой сексуальности. Они отнюдь не начальная стадия сексуальности, хотя существует несомненное сходство между начальной стадией и продуктом распада. По мере развития сексуальности ее инфантильные стадии, которые следует рассматривать уже не как «перверсивные», а как рудиментарные и временные, разрешаются в нормальную сексуальность. Чем легче либидо отклоняется от своих временных приложений, тем быстрее и полнее происходит формирование нормальной сексуальности. Сущность нормальной сексуальности состоит в том, что все те ранние инфантильные тенденции, которые еще не являются сексуальными, должны быть отброшены. Если это не удается, сексуальность становится перверсивной (извращенной). Здесь определение «перверсивный» вполне уместно. Таким образом, основным обусловливающим фактором перверсии является инфантильное, недостаточно развитое состояние сексуальности. Выражение «полиморфно-перверсивное» было заимствовано из психологии невроза и спроецировано обратно в психологию ребенка, где оно, конечно, совершенно неуместно.

4. Невроз и этиологические факторы в детстве

Теперь, когда мы выяснили, что следует понимать под инфантильной сексуальностью, мы можем продолжить обсуждение теории невроза, которое мы начали в первой лекции и затем на время оставили. Мы проследили теорию невроза вплоть до утверждения Фрейда, что предрасположенность, придающая травматическим переживаниям патогенный аспект, носит сексуальный характер. Наши предыдущие рассуждения подсказывают нам, как трактовать эту сексуальную предрасположенность: это задержка, остановка процесса высвобождения либидо от деятельности на досексуальной стадии. Подобное нарушение следует рассматривать прежде всего как временную фиксацию: либидо слишком долго задерживается на промежуточных станциях в процессе своей миграции от питательной функции к сексуальной. Это порождает состояние дисгармонии, поскольку предварительная и, так сказать, устаревшая деятельность все еще сохраняется в тот период, когда от нее следовало бы отказаться. Данная формула может быть применена ко всем инфантильным чертам, которые так распространены у невротиков, что ни один внимательный наблюдатель не может их не заметить. При dementia praecox инфантилизм настолько бросается в глаза, что даже дал характерное название одному конкретному синдрому – гебефрении (буквально: «подростковый ум»).

Проблема, однако, не исчерпывается задержкой либидо на предварительных стадиях. Пока либидо застаивается, время не стоит на месте, и развитие индивида продолжается быстрыми темпами. Физическое созревание усиливает несоответствие между устойчивой инфантильной активностью и требованиями более поздних лет с их изменившимися условиями жизни. Таким образом, закладывается фундамент для диссоциации личности, а следовательно, и для конфликта, который и составляет подлинную основу невроза. Чем больше либидо вовлечено в отсталую деятельность, тем более интенсивным будет конфликт. Наиболее подходящие условия для проявления этого конфликта – травматический или патогенный опыт.

Как показал Фрейд в своих ранних работах, легко представить себе невроз, возникающий таким образом. Данная концепция вполне согласовывалась со взглядами Жане, который приписывал невроз некоему дефекту. С этой точки зрения невроз можно рассматривать как продукт задержки аффективного развития. Предполагаю, что эта концепция должна показаться самоочевидной любому, кто склонен выводить неврозы более или менее непосредственно из наследственного изъяна или врожденной дегенерации. К сожалению, реальное положение дел гораздо сложнее. Чтобы дать вам некоторое представление об этих осложняющих обстоятельствах, приведу самый обычный пример истерии, который показывает, насколько они характерны и насколько чрезвычайно важны теоретически.

Вы, вероятно, помните случай с молодой истеричкой, о которой я упоминал ранее. Как ни странно, женщина не отреагировала на ситуацию, которая должна была произвести на нее глубокое впечатление, и все же проявила неожиданную и патологически бурную реакцию на совершенно обычное событие. Мы воспользовались этим случаем, чтобы выразить наше сомнение относительно этиологического значения травмы и более тщательно исследовать так называемую предрасположенность. Результаты этого исследования привели нас к заключению, изложенному выше: не исключено, что возникновение невроза связано с задержкой аффективного развития.

Вы спросите, в чем состояла задержка эмоционального развития пациентки. Больная жила в мире фантазий, который нельзя охарактеризовать иначе, как инфантильный. Подробно описывать эти фантазии мне нет необходимости: будучи неврологами или психиатрами, вы, несомненно, ежедневно выслушиваете детские предрассудки, иллюзии и эмоциональные требования невротиков. Нежелание смотреть в лицо суровой действительности – отличительная черта таких фантазий; в них есть какая-то несерьезность, игривость. Иногда они маскируют реальные трудности, иногда делают из мухи слона – все ради того, чтобы невротик мог уклониться от требований реальной жизни. Мы немедленно распознаем в них свойственные ребенку несдержанность по отношению к действительности, шаткость суждений, нелюбовь к неприятным обязанностям. На такой инфантильной почве всевозможные фантазии и иллюзии, выдающие желаемое за действительное, могут пышно разрастись; именно здесь и кроется главная опасность. Посредством этих фантазий человек может легко соскользнуть в нереальное и совершенно неадаптивное отношение к миру, которое рано или поздно должно привести к катастрофе.

Если мы проследим фантазийную жизнь пациентки до раннего детства, то обнаружим много эпизодов, которые вполне могли бы послужить свежей пищей для той или иной фантазийной вариации. Впрочем, тщетно было бы искать в них так называемые травматические элементы, из которых могло бы возникнуть нечто патологическое, например анормальная деятельность фантазии. В ее памяти сохранилось много «травматических» сцен, но они не относились к периоду раннего детства; те же немногие события раннего детства, которые она запомнила, не были травматическими и, скорее всего, не оказали никакого влияния на ее фантазии. Самые ранние фантазии состояли из смутных и полузабытых впечатлений, оставленных родителями. Вокруг отца группировались всевозможные странные чувства – от страха, ужаса, антипатии и отвращения до любви и экстаза. Этот случай, стало быть, похож на многие другие случаи истерии, в которых нельзя обнаружить ни малейшего признака травматической этиологии; вместо этого они коренятся в своеобразной ранней активности фантазии, которая сохраняет свой инфантильный характер.

Вы возразите, что в данном случае именно эпизод с испугавшимися лошадьми представлял собой травму и послужил моделью для ночного инцидента восемнадцать лет спустя, когда пациентка бежала перед экипажем и хотела броситься в реку по примеру лошадей, упавших в овраг. С этого момента она также страдала от истерических сумеречных состояний. Но, как я пытался показать вам в своей предыдущей лекции, мы не находим никаких признаков подобной этиологической связи в развитии ее фантазийной системы. Складывается впечатление, что смертельная опасность, которой она подверглась в случае с испугавшимися лошадьми, прошла без последствий. В течение всех лет, последовавших за этим, мы не обнаруживаем и следа этого страха. Как будто этого происшествия никогда и не было. В скобках замечу, что, возможно, его действительно никогда не было. Вполне возможно, что весь инцидент – чистый вымысел, ибо здесь я могу полагаться только на слова пациентки[38].

Внезапно, через восемнадцать лет, этот опыт становится значимым, воспроизводится и разыгрывается во всех деталях. Старая теория гласит: заблокированный ранее аффект внезапно вырвался на поверхность. Это предположение крайне маловероятно, особенно если принять во внимание, что история о лошадях может быть и неправдой. Как бы то ни было, немыслимо, чтобы аффект оставался погребенным в течение многих лет, а затем нашел выход при каком-нибудь в высшей степени неподходящем случае.

Как известно, пациенты часто объясняют свои страдания давними переживаниями, ловко отвлекая внимание аналитика от настоящего и направляя его на ложный след в прошлом. По этому ошибочному пути и двигалась первая психоаналитическая теория. С другой стороны, именно этой ложной гипотезе мы обязаны пониманием детерминации невротических симптомов, которого никогда бы не достигли, если бы в своих изысканиях исследователи не руководствовались склонностью больного к обману. Полагаю, только те, кто рассматривает происходящее как цепь ошибок и случайностей и потому верит в направляющую руку рационалиста, могут счесть, что этот путь был ложным путем, от которого нас следовало всячески предостеречь. Помимо более глубокого проникновения в психологическую детерминацию, эта «ошибка» дала невероятно важный метод исследования. Мы должны быть благодарными, что Фрейду хватило мужества пойти по этому пути. Прогрессу науки препятствуют не заблуждения, а скорее слепая приверженность однажды обретенным прозрениям, типичный консерватизм авторитета, детское тщеславие ученого и его боязнь ошибиться. Подобная трусость гораздо более вредна для науки, чем честная неправота. Когда же прекратятся эти бесконечные споры о том, кто прав? Достаточно взглянуть на историю науки: как много было правых и как мало осталось правыми!

Но вернемся к нашему случаю. Возникает следующий вопрос: если старая травма не имеет этиологического значения, то причину очевидного невроза, очевидно, следует искать в задержке аффективного развития. Посему мы должны считать неправдоподобным утверждение пациентки о том, что ее сумеречные состояния спровоцированы испугом, вызванным лошадьми, хотя этот страх стал отправной точкой ее манифестной болезни. Данный опыт просто кажется важным, не будучи таковым в действительности. Подобная формулировка верна для большинства других травм: те или иные переживания только кажутся значимыми, ибо дают повод для манифестации анормального состояния, в скрытом виде существовавшего уже давно. Анормальное состояние, как мы уже объяснили, состоит в анахронической персистенции инфантильной стадии в развитии либидо. Пациенты продолжают цепляться за формы применения либидо, от которых им давно следовало отказаться. Эти формы невозможно перечислить, ибо они необычайно разнообразны. Самая распространенная и присутствующая почти всегда, – это чрезмерная активность фантазии, характеризующаяся бездумным завышением ценности субъективных желаний. Чрезмерная активность фантазии всегда является признаком неправильного приложения либидо к реальности. Вместо того чтобы служить цели адаптации к реальным обстоятельствам, либидо застревает в фантазиях. Состояние, когда либидо используется для поддержания фантазий и иллюзий вместо приспособления к реальным условиям жизни, мы называем частичной интроверсией.

Регулярным спутником этой задержки аффективного развития является родительский комплекс. Когда либидо не используется в целях адаптации к реальности, оно всегда более или менее интровертировано[39]. Материальное содержание психического мира состоит из воспоминаний, то есть из материала индивидуального прошлого (помимо фактических ощущений). Если либидо частично или полностью интровертировано, оно инвестируется в области памяти, в результате чего эти воспоминания приобретают жизненную силу, которая им уже не принадлежит. Такие пациенты в большей или меньшей степени живут в мире прошлого. Они борются с трудностями, когда-то игравшими определенную роль в их жизни. Они беспокоятся о вещах, которые давно должны были утратить свою актуальность. Они забавляются или мучают себя фантазиями, которые в детстве могли быть важными, но для взрослого не имеют никакого значения.

Среди вещей, имеющих первостепенное значение в инфантильный период, наиболее влиятельную роль играют личности родителей. Даже если родители давно умерли и потеряли (или должны были потерять) всякое значение, ибо положение пациента с тех пор изменилось, они все еще присутствуют в его памяти и так же важны, как живые. Любовь, восхищение, сопротивление, ненависть и бунтарство пациента по-прежнему сопряжены с их образами, искаженными привязанностью или завистью и часто имеющими мало сходства с прежней реальностью. Именно этот факт побудил меня говорить не об «отце» и «матери», а использовать вместо них термин «имаго»: эти фантазии касаются уже не реальных отца и матери, а субъективных и часто очень искаженных их образов, которые ведут смутное, но тем не менее активное существование в разуме больного.

Комплекс родительских имаго, то есть вся ткань представлений, относящихся к родителям, представляет собой важное поле для деятельности интровертного либидо. Мимоходом упомяну, что комплекс сам по себе ведет лишь призрачное существование, если он не наделен либидо. В соответствии с более ранним употреблением, выработанным мной в «Исследованиях словесных ассоциаций», слово «комплекс» обозначало систему идей, уже наделенных либидо и активированных им. Но эта система также существует in potentia, в любой момент готовая к действию, даже если временно или постоянно не наделена либидо.

В то время, когда психоаналитическая теория еще опиралась на концепцию травмы и, в соответствии с этой точкой зрения, искала causa efficiens[40] невроза в прошлом, мы видели в родительском комплексе, как называл его Фрейд, «ядерный комплекс». Роль родителей представлялась настолько мощным фактором, что мы были склонны винить их во всех последующих осложнениях в жизни пациента. Несколько лет назад я затронул данный вопрос в своей статье «Значение отца в судьбе индивида». Здесь мы снова позволили себе руководствоваться тенденцией пациента возвращаться к прошлому, следуя направлению интровертированного либидо. На этот раз, разумеется, уже не внешний, случайный опыт или событие производили патогенное действие; скорее это был психологический эффект, очевидно, возникающий из трудностей адаптации индивида к условиям семейной среды. Дисгармония между родителями, с одной стороны, и между родителями и ребенком – с другой, по всей видимости, особенно часто порождала в ребенке психические токи, несовместимые с его индивидуальным образом жизни.

В вышеупомянутой статье я привел несколько примеров, почерпнутых из обширного материала, собранного мной по этой теме. Эффект явно родительского влияния не ограничивается бесконечными обвинениями со стороны их невротических отпрысков, которые возлагают вину за свою болезнь на семейные обстоятельства или плохое воспитание, но распространяется на фактические события в жизни пациентов, где такого определяющего воздействия нельзя ожидать. Живое подражание, которое мы находим как у первобытных людей, так и у детей, может вызвать у особенно чувствительного ребенка своеобразное внутреннее отождествление с родителями, психическую установку, настолько сходную с их, что его реальная жизнь даже в малейших подробностях будет напоминать личный опыт родителей[41].

Что касается эмпирического материала, то я вынужден сослаться на соответствующую литературу. Тем не менее я бы хотел напомнить вам, что одна из моих учениц, доктор Эмма Фюрст, получила ценные экспериментальные доказательства по этому вопросу. Я уже упоминал о ее исследованиях в своих лекциях в Университете Кларка.[42] Применяя ассоциативный тест, д-р Фюрст установила выраженное сходство в реакциях между всеми членами одной семьи. Проведенные ею эксперименты свидетельствуют о бессознательной согласованности ассоциаций между родителями и детьми, которую нельзя объяснить иначе, как интенсивным подражанием или идентификацией. Результаты исследований указывают на параллелизм биологических тенденций, который объясняет поразительное сходство в судьбах некоторых родителей и детей. Наши судьбы, как правило, определяются нашими психологическими тенденциями.

В свете вышеизложенного нетрудно понять, почему не только пациенты, но и теории, построенные на этих исследованиях, склонны усматривать причину невроза в характерологическом влиянии родителей на детей. Кроме того, это предположение находит подтверждение в феномене, лежащем в основе всякого обучения, – а именно, в пластичности детского разума, который обыкновенно сравнивают с мягким воском, впитывающим и сохраняющим любые отпечатки. Мы знаем, что первые впечатления детства сопровождают нас на протяжении всей жизни и что некоторые педагогические влияния способны всю жизнь удерживать людей в соответствующих пределах. В этих обстоятельствах неудивительно, что между личностью, сформированной педагогическими и другими влияниями инфантильной среды, и собственным индивидуальным стилем жизни нередко возникают определенные конфликты. С такими конфликтами сталкивается всякий, кто стремится вести независимую и творческую жизнь.

Ввиду важнейшей роли, которую детство играет в последующем развитии характера, невроз часто приписывают непосредственно воздействию инфантильной среды. Должен признаться, что мне известны случаи, когда любое другое объяснение казалось менее правдоподобным. Действительно, встречаются родители, которые в силу собственной противоречивой природы обращаются со своими детьми так неразумно, что их заболевание представляется неизбежным. По этой причине среди специалистов по нервным болезням принято по возможности удалять невротичных детей из опасной семейной атмосферы и помещать их в более здоровую среду, где они чувствуют себя лучше без всякого медицинского вмешательства. Многие пациенты страдают явным неврозом с детства. В таких случаях изложенная выше точка зрения представляется в целом обоснованной.

Эту точку зрения, которая в то время казалась нам исчерпывающей, значительно углубили исследования Фрейда и психоаналитической школы. Детско-родительские отношения изучались во всех подробностях, поскольку именно эти отношения считались этиологически важными. Вскоре было замечено, что такие больные действительно частично или полностью жили в своем детском мире, хотя сами совершенно этого не осознавали. Напротив, трудная задача психоанализа как раз и состояла в том, чтобы исследовать психологический способ адаптации настолько тщательно, чтобы можно было указать пальцем на ложные инфантильные представления. Как вы знаете, поразительное количество невротиков в детстве баловали сверх всякой меры. Такие случаи представляют собой наилучшие и наиболее убедительные примеры инфантилизма их психологического способа адаптации. Они вступают в жизнь, ожидая того же дружеского приема, нежности и легкого успеха, к которому их приучили родители. Даже очень умные пациенты не способны понять, что с самого начала обязаны осложнениями своей жизни, а также своим неврозом приверженности инфантильной эмоциональной установке. Маленький мир ребенка, семейная среда есть модель большого мира. Чем сильнее отпечаток, наложенный на ребенка его семьей, тем больше он будет эмоционально склонен, будучи взрослым, видеть в большом мире свой прежний маленький мирок. Разумеется, это не следует трактовать как сознательный интеллектуальный процесс. Напротив, больной чувствует и видит разницу между настоящим и будущим и старается адаптироваться как можно лучше. Возможно, он даже будет считать себя вполне приспособленным, если может постичь ситуацию интеллектуально, однако это отнюдь не мешает его эмоциям сильно отставать от интеллектуального понимания.

Едва ли стоит приводить примеры этого феномена. В своей повседневной жизни мы постоянно наблюдаем разрыв между эмоциями и критическими представлениями о себе и мире. Точно так же обстоит дело и при неврозе, только в гораздо большей степени. Невротик может искренне верить, что, за исключением невроза, он – нормальный человек, оптимально приспособленный к условиям реальной жизни. Ему и в голову не приходит, что он все еще не отказался от некоторых инфантильных требований и в глубине души до сих пор питает ожидания и иллюзии, которые никогда толком не осознавал. Он предается всевозможным излюбленным фантазиям, которые редко, если вообще когда-либо, осознает настолько, что знает об их наличии. Очень часто они существуют только как эмоциональные ожидания, надежды, предубеждения и т. д. В этом случае мы называем их бессознательными фантазиями. Иногда они возникают на периферии сознания в виде мимолетных мыслей, но в следующий момент снова исчезают, так что больной не может сказать наверняка, были у него такие фантазии или нет. Только во время психоаналитического лечения большинство пациентов учатся удерживать и наблюдать эти ускользающие мысли. Хотя большинство фантазий когда-то были сознательными, пусть даже всего одно мгновение, их нельзя назвать сознательными, ибо бо́льшую часть времени они не осознаются. Посему мы имеем полное право называть их бессознательными. Разумеется, существуют и вполне сознательные инфантильные фантазии, которые могут быть воспроизведены в любое время.

5. Фантазии бессознательного

Сфера бессознательных инфантильных фантазий стала подлинным объектом психоаналитических исследований, ибо, по всей видимости, таит в себе ключ к этиологии невроза. По всем вышеупомянутым причинам и в противоположность теории травмы мы вынуждены предположить, что фундамент психологического настоящего следует искать в семейной истории пациента.

Фантазийные системы, которые пациенты обнаруживают при расспросах, в основном имеют составную природу и разрабатываются, как роман или драма. Несмотря на это, они представляют относительно небольшую ценность для исследования бессознательного. Будучи сознательными, они подчиняются требованиям этикета и социальной морали. Они очищены от всех болезненных личных подробностей и всех уродливых деталей. Благодаря этому они социально приемлемы, но вместе с тем абсолютно непоказательны. Более ценные и, очевидно, более значимые фантазии не осознаются в смысле, определенном ранее, и могут быть выявлены только с помощью психоаналитической техники.

Не желая углубляться в вопросы техники, я, тем не менее, должен ответить на одно распространенное возражение, согласно которому так называемые бессознательные фантазии просто внушаются пациенту и существуют только в уме аналитика. Это возражение принадлежит к той же категории, что и упреки в грубых ошибках новичков. Такие обвинения способны выдвигать лишь люди, не имеющие психологического опыта и не знающие истории психологии. Ни один человек, имеющий хоть малейшее представление о мифологии, не может не увидеть параллелей между бессознательными фантазиями, выявленными психоаналитической школой, и мифологическими идеями. Утверждение, будто мы внушаем пациенту наши мифологические знания, совершенно необоснованно, ибо психоаналитическая школа сначала открыла фантазии и лишь затем ознакомилась с их мифологией. Как известно, мифология не относится к компетенции медика.

Поскольку эти фантазии бессознательны, пациент, естественно, не подозревает об их существовании, и напрямую расспрашивать его о них было бы совершенно бессмысленно. Тем не менее не только пациенты, но и так называемые нормальные люди повторяют снова и снова: «Но если бы у меня были такие фантазии, я бы обязательно об этом знал!» В действительности бессознательное – это то, чего мы не знаем. Наши оппоненты твердо убеждены в том, что ничего подобного не существует. Это априорное суждение носит сугубо схоластический характер и не имеет под собой никаких оснований. Мы не можем опираться на догму о том, что психика ограничена сознанием, ибо мы ежедневно убеждаемся в том, что наше сознание является лишь частью психической функции. Содержания сознания уже отличаются невероятной сложностью; процесс констелляции наших мыслей из материала, содержащегося в памяти, преимущественно протекает бессознательно. Посему мы вынуждены предполагать, нравится нам это или нет, существование несознательной психической сферы, даже если только в качестве «отрицательного пограничного понятия», подобно кантовской Ding an sich.[43] Поскольку мы воспринимаем воздействия, источники которых не могут быть обнаружены в сознании, нам приходится вкладывать гипотетические содержания в сферу неосознанного. Последнее означает, что источник этих воздействий кроется в бессознательном именно потому, что он не осознается. Данную концепцию бессознательного едва ли можно упрекнуть в «мистицизме». Мы не претендуем на то, чтобы знать или утверждать что-либо определенное о состоянии психических элементов в бессознательном. Вместо этого мы сформулировали символические понятия по аналогии с нашей формулировкой сознательных понятий, и эта терминология доказала свою ценность на практике.

Такой способ мышления представляется единственно возможным, если мы придерживаемся аксиомы, которая гласит: «Не следует множить принципы без необходимости». Таким образом, мы говорим о влияниях бессознательного так же, как о феноменах сознания. Позиция Фрейда, согласно которой «бессознательное может только желать», вызвала яростные возражения. Данное утверждение было расценено как неслыханный метафизический постулат, что-то вроде положения из «Философии бессознательного» фон Гартмана.[44] Очевидно, возмущение было вызвано тем, что наши критики, сами того не подозревая, исходили из метафизической концепции бессознательного ens per se[45] и наивно проецировали на нас свои эпистемологически неочищенные идеи. Для нас бессознательное – простой термин, о метафизической сущности которого мы не позволяем себе составить никаких представлений. В этом мы отличаемся от тех кабинетных психологов, которые не только прекрасно осведомлены о локализации психики в головном мозге и физиологических коррелятах психических процессов, но и могут решительно утверждать, что за пределами сознания нет ничего, кроме «физиологических процессов в коре больших полушарий».

Не следует приписывать нам такую наивность. Когда Фрейд говорит, что бессознательное может только желать, он тем самым пытается дать символическое описание влиянию, источник которого не осознается, но который с точки зрения сознательного мышления можно рассматривать только как аналог желаний. Более того, психоаналитическая школа в любой момент готова возобновить дискуссию о корректности аналогии с «желанием». Мы приветствуем всех, кто может предложить нечто лучшее. Вместо этого наши оппоненты довольствуются отрицанием самого существования этих явлений; если же они все-таки признают определенные феномены, то воздерживаются от любых теоретических формулировок. Последнее вполне понятно, ибо не каждый способен мыслить теоретически.

Как только некто освобождается от догмы идентичности психики и сознания, допуская, таким образом, возможность существования внесознательных психических процессов, он уже не может априори ни утверждать, ни отрицать что-либо о потенциальных возможностях бессознательного. Психоаналитическую школу обвиняют в необоснованных утверждениях. Нам кажется, что изложенный в литературе обильный – даже слишком обильный – клинический материал обеспечивает достаточно – более чем достаточно – оснований, однако нашим оппонентам его мало. Очевидно, мы по-разному понимаем слово «достаточный» в этом контексте. Возникает вопрос: почему психоаналитическая школа требует гораздо менее убедительных доказательств своих формулировок, нежели ее противники?

Причина проста. Инженеру, который построил мост и рассчитал предполагаемую нагрузку, не требуется дополнительных доказательств его несущей способности. Но скептически настроенный обыватель, понятия не имеющий о том, как строится мост, или какова прочность используемого материала, потребует совсем других доказательств его прочности. Очевидно, столь высокие требования со стороны наших оппонентов преимущественно обусловлены их абсолютным незнанием того, что мы делаем. Кроме того, немалую роль играет бесчисленное множество ложных теоретических представлений: устранить их все заведомо невозможно. Как наши пациенты обнаруживают новые и все более странные заблуждения о путях и целях психоанализа, так и наши критики проявляют неиссякаемую изобретательность в формировании ошибочных представлений. Из нашего обсуждения понятия бессознательного видно, какие ложные философские предположения могут исказить понимание нашей терминологии. Очевидно, что человеку, который думает о бессознательном как об абсолютной сущности, неизбежно потребуются доказательства совершенно иного рода, которые мы не в силах представить. Именно так и поступают наши оппоненты. Если бы мы постулировали бессмертие, нам пришлось бы представить горы самых весомых доказательств. Ничего подобного не требуется для констатации, скажем, существования плазмодий у больного малярией. Метафизические ожидания все еще слишком сильны в научном мышлении, а потому мешают рассматривать проблемы психоанализа в их собственной системе координат.

Впрочем, справедливости ради я должен признать, что психоаналитическая школа сама дала повод для множества ошибочных выводов, хотя и ненамеренно. Один из главных источников – неразбериха, царящая в теоретической сфере. Как это ни прискорбно, у нас нет единой теории. Вы бы сами в этом убедились, если бы на конкретных примерах видели те огромные трудности, с которыми нам приходится сталкиваться. Вопреки мнению почти всех критиков, Фрейд может быть кем угодно, но только не теоретиком. Он эмпирик, и это должен признать всякий, кто стремится хоть сколько-нибудь глубоко проникнуть в его работы и попытаться увидеть его пациентов так, как видит их он. К сожалению, наши критики к этому не стремятся. Как нам неоднократно говорили, «противно и отвратительно» смотреть на больных так, как смотрит Фрейд. Но как можно понять метод Фрейда, если идти на поводу у своего отвращения? Не приложив ни малейших усилий, чтобы встать на место Фрейда и подстроиться под его взгляды, принятые, возможно, в качестве необходимой рабочей гипотезы, наши оппоненты приходят к абсурдному выводу, что он теоретик. Они охотно заключают, что «Три очерка по теории сексуальности» – это всего-навсего теория, изобретенная спекулятивным мозгом, и что все это просто внушается пациенту. Хотя подобная трактовка не соответствует истине, она значительно упрощает работу критиков. Они не обращают никакого внимания на «несколько клинических случаев», которыми психоаналитик добросовестно подтверждает свои теоретические выкладки; их интересует только теория и формулировка техники. Слабые места психоанализа заключаются не в этом – психоанализ, по сути, эмпиричен, – хотя здесь, несомненно, обнаруживается обширная и недостаточно культивированная область, в которой критики могут резвиться в свое удовольствие. В сфере теории много неопределенностей и немало противоречий. Мы осознавали это задолго до того, как наши ученые оппоненты почтили нас своим вниманием.

После этого отступления вернемся к вопросу о бессознательных фантазиях, которые занимали нас раньше. Никто, как мы видели, не вправе постулировать их существование или определять их качества, если только не наблюдает продукты бессознательного происхождения, которые могут быть описаны сквозь призму сознательного символизма. Вопрос в том, действительно ли можно найти продукты, отвечающие этому требованию. Психоаналитическая школа полагает, что обнаружила их. В первую очередь это, конечно, сновидения.

О сновидении можно сказать, что оно проникает в сознание как сложная структура, составленная из элементов, связь которых друг с другом не осознается. Только позже, путем добавления серии ассоциаций к отдельным образам, увиденным во сне, мы можем показать, что эти образы возникли из определенных воспоминаний недавнего прошлого. Мы спрашиваем себя: где я это видел или слышал? Благодаря ассоциациям возникает воспоминание о том, что определенные фрагменты сновидения были сознательно пережиты – некоторые накануне, некоторые раньше. Пожалуй, с этим согласится всякий, ибо все это известно уже давно. Таким образом, сновидение представляется нам как более или менее непонятное нагромождение элементов, которые сначала не осознаются, а затем распознаются через их ассоциации[46]. Следует добавить, что не все фрагменты сновидения обладают узнаваемым качеством, благодаря которому можно вывести их сознательный характер; напротив, часто – даже в большинстве случаев – они поначалу неузнаваемы. Только позже мы вспоминаем, что сознательно пережили ту или иную часть сна. Уже с одной этой точки зрения мы можем рассматривать сновидение как продукт бессознательного происхождения.

Техникой исследования бессознательных источников, которую я описал выше, пользовались все исследователи сновидений задолго до Фрейда. Мы просто пытаемся вспомнить, откуда произошли отдельные части сновидения. Именно на этом простом принципе и основана психоаналитическая техника разгадки сновидений. Установлено, что определенные элементы сновидения берут свое начало в бодрствующей жизни, в событиях, которые в силу своей очевидной незначительности были обречены на забвение и уже находились на пути к бессознательному. Эти фрагменты и есть следствие так называемых «бессознательных идей». Данная формулировка вызвала известные возражения. Разумеется, мы не понимаем вещи так конкретно, если не сказать тяжеловесно, как наши критики. Это выражение есть не что иное, как сознательный символизм – мы никогда не сомневались в этом. Однако оно весьма информативно и отлично подходит для обозначения неизвестного психического факта. Как я уже говорил, у нас нет другой возможности сформировать концепцию бессознательного, кроме как по аналогии с сознанием. Мы не воображаем, будто вещь станет более понятной от того, что мы придумаем для нее звучное и невразумительное название.

Принцип психоаналитического объяснения, таким образом, чрезвычайно прост и известен уже давно. Дальнейшая процедура следует в том же направлении. Если мы погрузимся в сновидение – что, естественно, никогда не происходит вне анализа, – нам удастся обнаружить еще больше воспоминаний об отдельных частях сновидения, хотя и не всех – такие приходится на время оставить в стороне. Когда я говорю «воспоминания», я имею в виду не только воспоминания о реальных переживаниях; я также имею в виду воспроизведение значимых ассоциаций и связей. Собранные реминисценции называются «сновидческим материалом» и анализируются в соответствии с общепринятым научным методом. Если вам предстоит обработать какой-либо массив экспериментальных данных, вы сравниваете его отдельные части и классифицируете их на основе сходства. Точно так же вы поступаете и со сновидческим материалом; вы ищете общие черты как в форме, так и в содержании.

При этом необходимо по возможности избавиться от некоторых предрассудков. Я заметил, что начинающие всегда ищут какую-то особенность, а затем пытаются скорректировать свой материал с тем, чтобы он соответствовал их ожиданиям. Особенно часто я наблюдаю это у коллег, которые в силу известных предубеждений и непонимания когда-то были страстными противниками психоанализа. Если мне было суждено анализировать их и им наконец удавалось вникнуть в суть метода, то первая ошибка, которую они обычно совершали в своей психоаналитической практике, заключалась в искусственной подгонке материала под свое собственное предвзятое мнение. Другими словами, они вымещали на материале свое прежнее отношение к психоанализу и, будучи неспособными к объективной оценке, рассматривали его исключительно сквозь призму собственных субъективных фантазий.

Приступив к изучению сновидческого материала, вы не должны уклоняться ни от каких сравнений. Как правило, материал состоит из весьма разрозненных образов, что существенно затрудняет извлечение tertium comparatio-nis.[47] Я должен воздержаться от подробных примеров: изложить их в одной лекции не представляется возможным. Однако я хотел бы обратить ваше внимание на статью Ранка о «сне, который истолковывает себя сам». В ней вы увидите, насколько обширен материал, который должен быть принят во внимание.

Итак, исследуя бессознательное, мы действуем обычным путем – то есть делаем выводы на основе сравнительного анализа. Мне часто возражали: почему сновидение вообще должно иметь бессознательное содержание? Это возражение, на мой взгляд, настолько ненаучно, насколько это вообще возможно. Всякий психологический элемент имеет свою особую историю. Каждая фраза, которую я произношу, имеет, помимо сознательно заданного мною смысла, некое историческое значение, которое может в корне отличаться от ее сознательного значения. Я намеренно выражаюсь несколько парадоксально: я не имею в виду, что я мог бы объяснить исторический смысл каждого отдельного предложения. Это легче сделать в случае более крупных и сложных структур. Всем известно, что, помимо явного содержания стихотворения, само стихотворение особенно характерно для поэта с точки зрения его формы, содержания и способа происхождения. В то время как поэт просто выразил в своем стихотворении мимолетное настроение, историк литературы увидит в нем такие вещи, о которых сам поэт даже не подозревает. Анализ, которому историк литературы подвергает материал поэта, вполне сопоставим с методом психоанализа, не исключая и ошибок, которые могут в него вкрасться.

Психоаналитический метод можно сравнить с историческим анализом и синтезом в целом. Предположим, например, что мы не понимаем значения обряда крещения, совершаемого сегодня в наших церквях. Священник говорит нам: крещение означает принятие ребенка в христианскую общину. Но это нас не удовлетворяет. Почему ребенка окропляют водой? Чтобы понять эту церемонию, мы должны собрать сравнительный материал из всей истории ритуала, то есть из воспоминаний человечества о соответствующих традициях.

1. Крещение, несомненно, представляет собой обряд посвящения, инициации. Следовательно, мы должны собрать все воспоминания о каких-либо обрядах посвящения.

2. Акт крещения совершается посредством воды. Эта особенность требует другого ряда реминисценций, а именно об обрядах, в которых используется вода.

3. Крещаемый окропляется водой. Если так, мы должны учесть все обряды, в которых неофит окропляется, погружается в воду и т. д.

4. Необходимо отыскать все реминисценции из мифологии, фольклора, а также суеверия и т. д., в каком-либо отношении схожие с символикой акта крещения.

Таким образом мы проводим сравнительное исследование акта крещения. Мы обнаруживаем элементы, из которых формируется акт крещения; мы устанавливаем, далее, его первоначальный смысл и в то же время знакомимся с богатым миром мифов, которые заложили основу религий и помогают нам понять многообразные и глубокие значения крещения. Точно так же аналитик поступает и со сновидением. Он собирает исторические параллели для каждого фрагмента, даже самые отдаленные, после чего пытается реконструировать психологическую историю сновидения и его скрытый смысл. Подобная монографическая обработка, равно как и упомянутый выше анализ обряда крещения, позволяет проникнуть в глубины удивительно тонкой и многозначительной сети бессознательных детерминант. Данный процесс по праву можно сравнить с историческим пониманием акта, который мы до сих пор рассматривали весьма поверхностно и однобоко.

Этот экскурс в область психоаналитического метода казался мне необходимым. Ввиду многочисленных ошибочных представлений всех тех, кто постоянно стремится дискредитировать психоанализ, я счел своим долгом дать общее описание этого метода и его положения в методологии науки. Я не сомневаюсь, что порой он применяется поверхностно и неправильно. Но вдумчивый критик не станет винить в этом сам метод, так же как один плохой хирург не может дискредитировать всю хирургию в целом. Я также не сомневаюсь, что многие труды, посвященные психологии сновидений, полны неточностей и искажений. Во многом это связано с тем, что медику, именно в силу его естественнонаучной подготовки, трудно интеллектуально постичь тонкий психологический метод, даже если инстинктивно он применяет его правильно.

Метод, который я описал выше, я применяю сам и несу за него научную ответственность. Давать советы по поводу сновидений, а также предпринимать прямые попытки их толкования, на мой взгляд, неправильно и научно недопустимо. Это уже не прием, а совершенно произвольная процедура, обреченная на безрезультатность, как и всякий ложный метод.

Если я попытался проиллюстрировать принципы психоаналитического метода на примере анализа сновидений, то только потому, что сновидение является одним из наиболее ярких образцов психических содержаний, состав которых ускользает от непосредственного понимания. Предположим, некто вбивает в стену гвоздь с целью что-то на него повесить. В данном случае нам понятны все элементы этого действия; они непосредственно очевидны. Иначе обстоит дело с актом крещения, где каждая фаза проблематична. Мы называем действия, смысл и цель которых поначалу не ясны, символическими действиями или символами. На этом основании мы называем сновидение символическим, ибо это психологический продукт, происхождение, смысл и цель которого неясны, вследствие чего его можно считать одним из чистейших продуктов бессознательной констелляции. Как метко заметил Фрейд, сновидение – это υia regia[48] к бессознательному.

Помимо сновидений, существует множество других продуктов бессознательной констелляции. В ассоциативном эксперименте мы имеем возможность точно определить влияние бессознательного. Мы видим эти влияния в возмущениях, которые я назвал «индикаторами комплекса». Задача, которую ассоциативный тест ставит перед субъектом, настолько проста, что с ней легко справляются даже дети. Тем более удивительно, что во время опыта отмечается множество нарушений намеченного действия. Единственные причины возмущений, которые обычно удается проследить, – частично сознательные, частично бессознательные констелляции, вызванные комплексами. В большинстве случаев нетрудно продемонстрировать связь этих возмущений с чувственно окрашенными комплексами. Тем не менее нам часто приходится прибегать к психоаналитическому методу, чтобы объяснить эту связь; то есть мы должны спросить пациента, какие ассоциации вызывают у него нарушенные реакции.

Таким образом мы получаем исторический материал, служащий основой для дальнейших суждений. Многие возражают, что в таком случае пациент волен говорить все, что ему заблагорассудится, – другими словами, любую чепуху. Подозреваю, что данное возражение основано на бессознательном предположении, что историк, собирающий материал для своей монографии, идиот, неспособный отличить истинные параллели от мнимых и оригиналы от явных фальсификаций. Профессионал имеет в своем распоряжении средства, позволяющие ему с уверенностью избегать вопиющих ошибок и с некоторой долей вероятности – менее грубых просчетов. Всем, кто знаком с психоаналитической работой, хорошо известно, что не так уж трудно увидеть, где есть согласованность, а где ее нет. Кроме того, ложные заявления, во-первых, весьма показательны с точки зрения состояния анализанда, а во-вторых, легко распознаются как таковые.

Однако есть еще одно возражение, которое заслуживает упоминания. Можно спросить себя: действительно ли эти реминисценции составляют основу сновидения? Если вечером я читаю интересное описание некоего сражения, ночью вижу во сне Балканскую войну, а затем во время анализа вспоминаю по ассоциации некоторые детали прочитанного, то даже самый строгий критик справедливо предположит, что моя ретроспективная ассоциация верна и истинна. Как я уже упоминал ранее, это одна из наиболее прочно укоренившихся гипотез относительно происхождения сновидений. Все, что мы сделали, – это последовательно применили рабочую гипотезу ко всем остальным ассоциациям, относящимся ко всем другим частям сновидения. В конечном счете мы говорим лишь о том, что этот элемент сновидения связан с этой ассоциацией, что он, следовательно, имеет к ней некое отношение, что существует связь между двумя этими вещами. Однажды один выдающийся критик заметил, что с помощью психоаналитических интерпретаций можно связать даже огурец со слоном. Поставив в один ряд «огурец» и «слона», этот достойный человек показал нам, что они ассоциативно связаны в его сознании. Нужно обладать большим хладнокровием и самомнением, чтобы утверждать, будто человеческий разум порождает совершенно бессмысленные ассоциации. В нашем примере для понимания ассоциации не требуется долгих размышлений.

В рамках ассоциативного эксперимента мы можем установить необычайно интенсивные влияния, исходящие из бессознательного, именно благодаря интерференции комплексов. Оговорки и оплошности в эксперименте есть не что иное, как прототипы ошибок, которые мы совершаем в повседневной жизни. Большинство из них следует рассматривать как результат интерференции комплексов. Фрейд обобщил этот материал в своей книге «Психопатология обыденной жизни». В ней описаны так называемые симптоматические действия, которые с равным успехом можно было бы назвать символическими, и реальные промахи, такие как провалы памяти, оговорки и пр. Все эти феномены являются следствиями бессознательных констелляций, а значит, представляют собой врата в царство бессознательного. Когда они накапливаются, мы называем их неврозом. С этой точки зрения невроз есть дисфункция; соответственно, мы должны трактовать его как результат бессознательной констелляции.

Таким образом, ассоциативный эксперимент позволяет непосредственно вскрыть бессознательное, хотя в большинстве случаев это просто способ получения широкого спектра ошибочных реакций, которые затем могут быть использованы для психоаналитического исследования бессознательного. По крайней мере, такова самая надежная форма его применения в настоящее время. Хотя не исключено, что данная техника может выявить и другие ценные факты, которые дадут нам возможность заглянуть в бессознательное, я считаю, что обсуждать этот вопрос пока преждевременно.

6. Эдипов комплекс

После того, что я рассказал о нашем методе, вы, возможно, обретете бо́льшую уверенность в его научности и скорее согласитесь с тем, что фантазии, выявленные в рамках психоаналитического исследования, не являются просто произвольными предположениями и иллюзиями психоаналитика. Возможно, вы даже терпеливо выслушаете то, что могут поведать нам эти продукты бессознательной фантазии.

Сознательные фантазии взрослых отличаются чрезвычайным разнообразием и носят в высшей степени индивидуальный характер. Посему дать их общее описание невозможно. Но совсем другое дело, когда посредством анализа мы проникаем в мир бессознательных фантазий. Хотя многообразие фантазийного материала и здесь крайне велико, мы не находим столько индивидуальных особенностей, как в сознательной области. Здесь мы сталкиваемся с более типичным материалом, который нередко повторяется в схожей форме у разных индивидов. В бессознательных фантазиях постоянно возникают те или иные вариации идей, встречающихся в религии и мифологии. На основании данного факта мы можем утверждать, что эти фантазии суть предшественники религиозных и мифологических представлений.

Дабы не углубляться в подробности, я вынужден сослаться на свою книгу «Символы трансформации». Здесь упомяну лишь о том, что центральный символ христианства – жертва – играет важную роль в фантазиях бессознательного. Венская школа знает это явление под двусмысленным названием «комплекс кастрации». Столь парадоксальное употребление термина вытекает из особого отношения венской школы к вопросу сексуальности, о котором я говорил ранее. В вышеупомянутой книге я уделил пристальное внимание проблеме жертвы. Я должен ограничиться этим мимолетным упоминанием и теперь перехожу к происхождению бессознательных фантазий.

В бессознательном ребенка фантазии значительно проще; в большинстве случаев можно сказать, что они соразмерны масштабам детской среды. Благодаря усилиям психоаналитической школы мы обнаружили, что наиболее частой фантазией детства является так называемый эдипов комплекс. И этот термин представляется самым неподходящим из всех возможных. Как известно, трагизм судьбы Эдипа состоял в том, что он женился на собственной матери и убил своего отца. Поскольку этот трагический конфликт взрослой жизни кажется весьма далеким от детской психики, для неспециалиста совершенно немыслимо, чтобы от этого конфликта страдал ребенок. Но если немного поразмыслить, становится очевидно, что tertium comparationis заключается именно в ограничении судьбы Эдипа двумя его родителями. Данное ограничение характерно только для ребенка, ибо судьба взрослого не сводится к отношениям с родителями. В этой степени Эдип является выразителем инфантильного конфликта, увеличенного до взрослых пропорций. Термин «эдипов комплекс», естественно, не означает, что этот конфликт мыслится в форме, присущей зрелому возрасту; скорее он предстает в уменьшенном масштабе, более свойственном периоду детства. В сущности, название всего-навсего говорит нам о том, что детские требования любви направлены к матери и отцу; только в том случае, если эти требования достигают определенной степени интенсивности, в результате чего выбранный объект ревниво оберегается, мы можем говорить об эдиповом комплексе.

Подобное ослабление и уменьшение масштаба эдипова комплекса следует понимать не как уменьшение общей суммы аффектов, а как указание на меньшую долю сексуального аффекта, характерного для ребенка. В качестве компенсации другим детским аффектам присуща та особая интенсивность, которая свойственна сексуальному аффекту у взрослых. Маленький мальчик хотел бы, чтобы его мать принадлежала только ему, а отца не существовало. Как известно, маленькие дети иногда могут становиться между родителями самым ревнивым образом. В бессознательном эти желания и намерения принимают более конкретную и радикальную форму. Дети – маленькие примитивные существа, а потому весьма легко относятся к убийству. В бессознательном мысль об убийстве возникает тем более охотно, что бессознательное имеет обыкновение выражать себя в высшей степени драматично. Но так как ребенок, в общем-то, безвреден, то и это, казалось бы, опасное желание, как правило, тоже безвредно. Я говорю «как правило», ибо мы знаем, что иногда дети поддаются своим убийственным порывам не только косвенно, но и весьма непосредственным образом. Впрочем, поскольку ребенок не способен к систематическому планированию, то и его намерение убить не так уж опасно. То же можно сказать и об эдиповом намерении по отношению к матери. Слабые намеки на эту фантазию легко не заметить; посему все родители убеждены, что у их детей нет эдипова комплекса. Родители, как и влюбленные, в большинстве своем слепы. Если я скажу, что эдипов комплекс – это прежде всего формула детских желаний по отношению к родителям и конфликта, который эти желания вызывают, то ситуация может показаться более приемлемой.

История эдиповой фантазии представляет особый интерес, ибо многое говорит нам о развитии бессознательных фантазий вообще. Некоторые люди, естественно, полагают, что проблема Эдипа – это проблема сына. Как ни странно, это иллюзия. При определенных условиях сексуальное либидо достигает окончательной дифференциации, соответствующей полу индивида, относительно поздно, ближе к концу пубертатного периода. До этого времени ему присущ сексуально недифференцированный характер, который также можно назвать бисексуальным. По этой причине неудивительно, что маленькие девочки тоже страдают эдиповым комплексом. Насколько нам известно, первая любовь ребенка, независимо от пола, принадлежит матери. Если на этой стадии любовь к матери сильна, отец воспринимается как соперник и ревниво отстраняется. Конечно, в этот период мать не имеет для ребенка никакого сексуального значения, достойного упоминания, и в этом смысле термин «эдипов комплекс» не совсем подходит. На данной стадии мать сохраняет значение защищающего, оберегающего, питающего существа, которое по этой причине является источником удовольствия.

Характерно также, что в немецком языке слово «mamma» обозначает не только мать, но и материнскую грудь. Как сообщила мне доктор Беатрис Хинкль, опрос маленьких детей показал, что они определяют «мать» как человека, который дает пищу, шоколад и т. д. Едва ли можно утверждать, что для детей этого возраста пища является исключительно символом секса, хотя в отношении некоторых взрослых это справедливо. Беглый взгляд на историю цивилизации показывает, каким мощным источником удовольствия является питание. Колоссальные пиры Рима в эпоху его упадка служили выражением чего угодно, только не вытесненной сексуальности, ибо это последнее, в чем можно было обвинить римлян в те времена. Несомненно, эти излишества были своего рода суррогатом, но не сексуальности, а забытых нравственных функций, в которых многие склонны видеть законы, навязанные человеку извне. В действительности же все законы люди создают для себя сами.

Как я уже объяснял выше, я не отождествляю чувство удовольствия eo ipso[49] с сексуальностью. Чем дальше мы уходим в детство, тем меньше доля сексуальности в ощущениях удовольствия. С другой стороны, ревность может играть большую роль, ибо и она не относится исключительно к сексуальной сфере; в частности, с первыми проявлениями ревности может быть связано желание пищи – взять хотя бы животных! Конечно, ревность подкрепляется зарождающимся эротизмом относительно рано. С годами этот элемент набирает силу, вследствие чего эдипов комплекс быстро обретает свою классическую форму. Конфликт принимает более маскулинную и потому более типичную форму у сына, тогда как у дочери развивается специфическая симпатия к отцу и соответственно ревнивая установка по отношению к матери. Данный комплекс можно было бы назвать комплексом Электры. Как известно, Электра отомстила своей матери Клитемнестре за то, что та убила своего мужа Агамемнона и тем самым лишила ее – Электру – любимого отца.

Оба фантазийных комплекса постепенно становятся более выраженными и достигают новой стадии только в постпубертатный период, когда возникает проблема отделения от родителей. Эта стадия характеризуется символом, о котором мы уже упоминали: символом жертвы. Развивающаяся сексуальность отдаляет индивида от семьи и заставляет добиваться независимости. Поскольку ребенок тесно связан с семьей – особенно с родителями – всей своей предшествующей историей, внутренне освободиться от инфантильной среды зачастую удается лишь с большим трудом. Если этого не происходит, эдипов комплекс (или комплекс Электры) провоцирует конфликт. В таких случаях вероятно возникновение невротических расстройств. Либидо, уже развитое сексуально, вливается в эдипову «форму» и порождает чувства и фантазии, доказывающие действенность комплекса, который прежде был бессознательным и более или менее неактивным.

Первое следствие – интенсивные сопротивления против «аморальных» импульсов, вытекающих из активированного комплекса. Что касается сознательного поведения, то последствия бывают двух типов. Они могут быть либо прямыми – в этом случае сын проявляет сильное сопротивление отцу и особенно нежное и зависимое отношение к матери; либо косвенными, то есть компенсированными: вместо сопротивления отцу наблюдается выраженная покорность в сочетании с раздраженным, антагонистическим отношением к матери. Прямые и компенсированные последствия могут чередоваться. То же относится и к комплексу Электры. Если бы сексуальное либидо застревало в этой форме, конфликт Эдипа и Электры приводил бы к убийству и инцесту. Этого, разумеется, не происходит ни у нормальных людей, ни в так называемых аморальных первобытных сообществах, иначе человечество давно бы вымерло. Напротив, знакомые объекты естественным образом теряют свою непреодолимую притягательность и заставляют либидо искать новые объекты. Это обстоятельство действует как важный регулирующий фактор, предотвращающий отцеубийство и кровосмешение. Постепенное развитие либидо к внесемейным объектам совершенно нормально и естественно, тогда как его фиксация на родителях – явление ненормальное и патологическое. Впрочем, иногда его можно наблюдать у нормальных людей.

Бессознательная фантазия о жертве, возникающая через некоторое время после полового созревания, является прямым следствием инфантильных комплексов. Данный вопрос я подробно рассмотрел в своем труде «Символы трансформации». Фантазия о жертве означает отказ от инфантильных желаний. Я продемонстрировал это в своей книге и в то же время указал на параллели в истории религии. Неудивительно, что проблема жертвы играет важную роль в религии, ибо религия – один из величайших помощников в психологическом процессе адаптации. Главным препятствием для новых способов психологической адаптации является консервативное следование прежней установке. Но человек не может так легко отказаться от своей прежней личности и прежних объектов интереса, иначе его либидо останется привязанным к прошлому, что привело бы к обеднению его внутреннего мира. Здесь религия является большим подспорьем: она перенаправляет либидо от инфантильных объектов (родителей) к символическим представителям прошлого, то есть богам, тем самым облегчая переход из инфантильного мира в мир взрослых. В результате либидо освобождается для социальных целей.

Фрейд предложил особую концепцию комплекса инцеста, которая вызвала ожесточенные споры. Он исходит из того, что эдипов комплекс обычно бессознателен, и считает это следствием морального вытеснения. Возможно, я выражаюсь не совсем точно, но, по его мнению, эдипов комплекс оказывается вытесненным, то есть смещенным в бессознательное за счет реактивного воздействия сознательных тенденций. Складывается впечатление, будто бы эдипов комплекс мог проникнуть в сознание, если бы только развитие ребенка протекало беспрепятственно и не подвергалось никаким культурным влияниям[50].

Фрейд называет барьер, препятствующий реализации эдипова комплекса, «ограничением инцеста». Насколько можно понять из его трудов, он полагает, что ограничение инцеста формируется за счет отголосков опыта, что это своего рода поправка со стороны реальности, ибо бессознательное стремится к безграничному и немедленному удовлетворению без оглядки на других. В этом он единодушен с Шопенгауэром, который говорит об эгоизме слепой мировой воли, столь сильном, что человек способен убить своего брата только ради того, чтобы его жиром смазать свои сапоги. Фрейд убежден, что психологическое ограничение инцеста сравнимо с запретами на кровосмешение, встречающимися даже у примитивных народов. Он утверждает, что эти запреты – наглядное доказательство стремления к инцесту, присущего всем людям, и что по этой самой причине против него были приняты соответствующие законы даже на примитивном уровне. Таким образом, Фрейд рассматривает склонность к инцесту как абсолютно конкретное сексуальное желание; он называет этот комплекс корневым комплексом, или ядром, неврозов и сводит к нему как к первоисточнику практически всю психологию неврозов, а также многие другие явления в сфере разума.

7. Этиология невроза

Эта новая концепция Фрейда возвращает нас к вопросу об этиологии невроза. Мы говорили, что поначалу психоаналитическая теория видела корень невроза в травматическом опыте в детстве, который впоследствии был признан частично или полностью нереальным. В дальнейшем теория сменила направление и отныне искала этиологически значимый фактор в развитии анормальных фантазий. Исследования бессознательного, продолжавшиеся в течение десяти лет, дали массу эмпирического материала, который показал, что инцестуальный комплекс является чрезвычайно важным и неизменным элементом патологической фантазии. Однако этот комплекс присущ не только невротикам; он оказался компонентом нормальной инфантильной психики. Таким образом, само его существование ничего не говорит нам о вероятности развития невроза. Чтобы стать патогенным, комплекс должен спровоцировать конфликт. Разумеется, это возможно только в том случае, если активность комплекса будет достаточно высока.

Это подводит нас к новому и важному вопросу. Если инфантильный «ядерный комплекс» всего лишь общая форма, не патогенная сама по себе, но требующая особой активации, то вся этиологическая проблема видоизменяется. В этом случае мы напрасно копались бы в реминисценциях раннего детства, ибо они дают нам только общие формы более поздних конфликтов, но не сам текущий конфликт. Не имеет значения, что в детстве уже существовали те или иные конфликты, ибо конфликты детства отличаются от конфликтов зрелого возраста. Те, кто с детства страдал хроническим неврозом, теперь страдают не от того конфликта, от которого страдали тогда. Возможно, невроз развился, когда они впервые пошли в школу. Тогда это был конфликт между потаканием своим желаниям и долгом, между любовью к родителям и необходимостью учиться. Теперь это конфликт между, скажем, радостями комфортного буржуазного существования и строгими требованиями профессиональной жизни. Нам лишь кажется, что конфликт тот же самый. Это все равно, что для Teutschen[51] Наполеоновских войн сравнивать себя с германцами, восставшими против римского ига.

Думаю, лучше всего описать дальнейшее развитие теории на примере молодой женщины, историю которой вы слышали на предыдущих лекциях. Как вы, вероятно, помните, испуг, вызванный лошадьми, напомнил ей об аналогичном инциденте в детстве, в связи с которым мы обсуждали теорию травмы. Мы обнаружили, что реальный патологический элемент следует искать в преувеличенных фантазиях, проистекающих из некоторой задержки психосексуального развития. Применив нашу новую теорию к генезису этой конкретной болезни, мы сможем понять, почему это детское переживание было констеллировано столь эффективно.

Самый простой способ найти объяснение ночному происшествию – тщательно изучить текущие жизненные обстоятельства. Поэтому первым делом я расспросил пациентку об обществе, которое ее окружало в то время. Я узнал, что у нее был знакомый молодой человек, с которым она собиралась обручиться; она любила его и надеялась быть с ним счастливой. Поначалу больше ничего обнаружить не удалось. Однако отрицательные результаты предварительных расспросов не должны помешать нам продолжить исследование. Когда прямой путь не позволяет достичь цели, всегда найдутся окольные пути. Посему мы снова возвращаемся к тому моменту, когда женщина бежала перед лошадьми. Мы интересуемся ее спутниками и праздником, в котором она приняла участие. Это был прощальный ужин в честь ее лучшей подруги, которая, дабы поправить нервы, на долгое время уезжала на заграничный курорт. Эта подруга замужем и притом, как мы узнаем, счастлива; кроме того, у нее есть ребенок. Мы вправе усомниться в том, что подруга счастлива; будь оно действительно так, у нее, вероятно, не было бы причин «нервничать» и ехать на лечение.

Зайдя с другой стороны, я выяснил, что друзья, догнав нашу пациентку, отвели ее обратно – в дом мужа ее лучшей подруги, ибо в столь поздний час это было ближайшим местом, где она могла получить надлежащий уход. Там ее приняли весьма радушно. Здесь пациентка прервала свой рассказ, смутилась и, заерзав на своем месте, попыталась сменить тему. Очевидно, в ее памяти всплыло некое неприятное воспоминание. После того как в высшей степени упорное сопротивление больной удалось преодолеть, оказалось, что той же ночью произошло еще одно весьма примечательное событие. Гостеприимный хозяин страстно признался ей в любви, из-за чего возникла ситуация, которую, ввиду отсутствия дома хозяйки, можно было счесть неловкой и тягостной. Пациентка утверждала, что это признание в любви было для нее как гром среди ясного неба, однако подобные вещи обычно имеют долгую историю. Посему задача следующих нескольких недель состояла в том, чтобы шаг за шагом выяснить все подробности этой любовной истории. В итоге я получил полную картину, которую попытаюсь вкратце изложить следующим образом.

В детстве пациентка была настоящим сорванцом в юбке, любила только бурные мальчишеские игры, презирала свой собственный пол и не проявляла интереса к каким бы то ни было женским увлечениям и занятиям. С наступлением половой зрелости и приближением эротического конфликта она стала сторониться общества, ненавидела и презирала все, что хотя бы отдаленно напоминало ей о биологическом предназначении женщины, и жила в мире фантазий, не имевшем ничего общего с суровой реальностью. Так, примерно до 24 лет ей удавалось избегать всех тех милых авантюр, надежд и ожиданий, которые обычно волнуют девичье сердце в этом возрасте. Но затем она познакомилась с двумя молодыми людьми, которым было суждено прорваться сквозь окружавшую ее колючую изгородь. А. был мужем ее лучшей подруги; Б. был его холостым приятелем. Ей нравились оба. Тем не менее вскоре она пришла к выводу, что Б. ей нравится больше. Между ней и Б. быстро установились близкие отношения; вскоре друзья и близкие стали поговаривать о возможной помолвке. Благодаря тесному общению с Б. и подругой она часто контактировала и с А., чье присутствие заставляло ее волноваться и нервничать самым необъяснимым образом.

Примерно в то же время пациентка оказалась на большом званом вечере. Присутствовали там и ее друзья. Она задумалась и играла своим кольцом, когда оно вдруг соскочило с ее пальца и укатилось под стол. Оба молодых человека бросились его искать. Найти кольцо посчастливилось Б. Он с лукавой улыбкой надел кольцо ей на палец и сказал: «Вы знаете, что это означает!» Ее охватило странное, непреодолимое чувство; она сорвала кольцо с пальца и выбросила в открытое окно. Последовал неловкий момент. Некоторое время спустя пациентка покинула праздник в глубоком унынии.

Вскоре после этого так называемая судьба распорядилась так, что она приехала на тот же курорт, где отдыхали А. и его жена. Жена А. много нервничала и из-за плохого настроения часто оставалась дома. Пациентка гуляла вдвоем с А. Однажды они решили покататься в лодке. Пациентка так веселилась, что внезапно упала за борт. Плавать она не умела, и А. стоило больших трудов втащить ее, в полуобморочном состоянии, обратно в лодку. А затем он ее поцеловал. После этого романтического эпизода связь между ними стала только крепче. Дабы хоть как-то оправдать себя в собственных глазах, пациентка с еще большим рвением стала стремиться к помолвке с Б. и каждый день твердила себе, что в действительности любит только его. Естественно, это не могло ускользнуть от проницательных глаз ревнивой женщины. Жена А. догадалась о тайном увлечении своего мужа, в результате чего ее состояние заметно ухудшилось. В конце концов возникла необходимость поездки за границу на лечение.[52]

Во время прощального ужина появилась опасная возможность. Пациентка знала, что ее подруга и соперница уезжает в тот же вечер и что А. будет дома один. Конечно, она не думала об этом логически: некоторые женщины обладают замечательной способностью мыслить исключительно своими чувствами, а не своим интеллектом, так что им кажется, что они никогда и не помышляли о некоторых вещах. Во всяком случае, весь вечер ее не покидало очень странное чувство. Она сильно нервничала и, проводив жену А. до вокзала, на обратном пути впала в истерическое сумеречное состояние. Я спросил ее, о чем она думала или что чувствовала в тот момент, когда услышала топот копыт. Пациентка ответила, что ее охватила паника, чувство, что приближается что-то ужасное, от чего она уже не сможет убежать. После этого, как вы знаете, ее, совершенно изможденную, доставили обратно в дом А.

Для незатейливого ума подобное dénoue-ment[53] кажется совершенно очевидным. Обыватель скажет: «Ну, тут все ясно: так или иначе она намеревалась вернуться в дом А.». На это психолог мог бы возразить, что такая формулировка некорректна: пациентка не сознавала мотивов своего поведения, а значит, мы не вправе говорить о ее намерении вернуться в дом А. Найдутся, конечно, ученые психологи, которые рискнут отрицать целенаправленность ее действий и приведут сколько угодно теоретических соображений в поддержку своей позиции – соображений, основанных на догме тождества сознания и психики. Но психология, заложенная Фрейдом, давно уже признала, что о целевом значении психологических актов следует судить не по сознательным мотивам, а только по объективному критерию их психологического результата. Сегодня едва ли можно оспаривать существование бессознательных тенденций, оказывающих огромное влияние на реакции человека и его воздействие на других.

То, что произошло в доме А., подтверждает это наблюдение. Наша пациентка устроила сентиментальную сцену, и А. счел своим долгом ответить на нее признанием в любви. В свете последних событий вся предыдущая история представляется направленной именно к этой цели, хотя сознательно пациентка всячески ей противилась.

Теоретическая ценность этой истории состоит в следующем: на основании имеющегося материала мы вынуждены признать, что бессознательное «намерение» или тенденция подстроили испуг в ситуации с экипажем, по всей вероятности использовав для этой цели инфантильное воспоминание о лошадях, несущихся навстречу гибели. Таким образом, ночной инцидент с лошадьми – отправная точка болезни – представляется лишь краеугольным камнем задуманного здания. Испуг и травматический эффект детского переживания просто инсценированы, но инсценированы особым образом, характерным для истерии, вследствие чего mise en scène выглядит абсолютно реально. Как подсказывают нам сотни наблюдений, истерические боли инсценируются с целью извлечь определенные выгоды из окружающей среды. Тем не менее эти боли вполне реальны. Пациенты не просто думают, что страдают; с психологической точки зрения их страдания так же реальны, как и вызванные органическими причинами, и все же они подстроены.

Использование реминисценций для инсценировки болезни или мнимой этиологии называется регрессией либидо. Либидо возвращается к определенным воспоминаниям и активирует их, в результате чего возникает иллюзия мнимой этиологии. В нашем примере может показаться, что испуг, вызванный лошадьми, проистекает из старой травмы, как это постулирует старая теория. Сходство между двумя этими инцидентами несомненное, и в обоих случаях испуг пациентки был вполне реальным. Во всяком случае, у нас нет оснований сомневаться в ее утверждениях на этот счет, ибо они полностью согласуются с нашим опытом с другими пациентами. Нервная астма, истерические приступы тревоги, психогенные депрессии и экзальтации, боли, судороги и т. д. – все это вполне подлинно. Любой врач, который сам страдал от психогенных симптомов, знает, насколько реальны эти ощущения. Регрессивно реактивированные реминисценции, какими бы фантастическими они ни были, столь же реальны, как и воспоминания о событиях, которые произошли на самом деле.

Как свидетельствует сам термин «регрессия либидо», под этим ретроградным способом применения мы понимаем возврат к более ранним стадиям. Наш пример ясно показывает, каким образом протекает процесс регрессии. Во время прощального ужина пациентке представилась возможность остаться наедине с хозяином дома. Она отказалась от мысли использовать ее в своих интересах, но позволила себе поддаться желаниям, которые до сих пор не признавала. Либидо не применялось сознательно для этой цели, да и сама цель никогда не была осознана. Вследствие этого либидо пришлось реализовать ее с помощью бессознательного, под прикрытием паники, вызванной непреодолимой опасностью. Внутреннее состояние пациентки при приближении лошадей подтверждает нашу гипотезу: она чувствовала, что сейчас произойдет нечто неизбежное.

Процесс регрессии прекрасно иллюстрирует образ, который использует Фрейд. Либидо можно сравнить с рекой, которая, натолкнувшись на некое препятствие, запруживается и вызывает наводнение. Если эта река ранее, в своих верховьях, проложила другие каналы, то эти каналы будут снова заполнены из-за запруды внизу. Как и прежде, они могут казаться настоящими руслами, но вместе с тем существуют лишь временно. Река возвращается в прежние русла не навсегда, но только до тех пор, пока в главном течении сохраняется препятствие. Вспомогательные притоки несут воду не потому, что были независимы с самого начала, а потому, что когда-то являлись этапами в развитии основного русла, проходными возможностями, следы которых до сих пор существуют и потому могут быть использованы снова во время разлива.

Данный образ может быть применен непосредственно к развитию применений либидо. В период инфантильного развития сексуальности конечное направление, главное русло реки, еще не найдено. Вместо этого либидо разветвляется на всевозможные притоки и только постепенно обретает окончательную форму. Но как только река прокладывает основное русло, все притоки высыхают и теряют свое значение, сохраняя лишь следы своей прежней активности. Точно так же значение детских предварительных упражнений в сексуальности, как правило, почти полностью исчезает, за исключением нескольких следов. Если позднее возникает некое препятствие, запруженное либидо вновь активирует старые каналы. Это состояние, собственно говоря, является новым и в то же время анормальным. Прежнее, инфантильное состояние представляет собой нормальное приложение либидо, тогда как возврат либидо к инфантильным путям анормально. Посему я придерживаюсь мнения, что Фрейд не вправе называть инфантильные сексуальные манифестации перверсивными, ибо нормальные проявления не следует обозначать термином, означающим нечто патологическое. Подобная терминологическая путаница вызвала замешательство среди научной общественности: фактически она предполагала перенос выводов невротической психологии на здоровых людей на том основании, что анормальный окольный путь, выбираемый либидо невротика, по сути представляет собой то же явление, которое мы наблюдаем у детей.

Другой пример «ретроградного» применения терминов, заимствованных из патологии, – так называемая детская амнезия, о которой я упомяну только мимоходом. Амнезия – это патологическое состояние, заключающееся в вытеснении определенных сознательных содержаний. Следовательно, она никак не может быть тождественна антероградной амнезии, характеризующейся неспособностью к интенциональному воспроизведению воспоминаний, которая встречается и в первобытных племенах. Неспособность к воспроизведению воспоминаний возникает с самого рождения и объясняется вполне очевидными биологическими причинами. С нашей стороны было бы странно полагать, будто это совершенно иное качество инфантильного сознания может быть сведено к сексуальным вытеснениям по аналогии с неврозом. Невротическая амнезия представляет собой выпадение некоторых воспоминаний из непрерывной цепи памяти, тогда как память в раннем детстве состоит из отдельных островков воспоминаний в континууме беспамятства. Это состояние во всех отношениях противоположно состоянию при неврозе, так что термин «амнезия» здесь совершенно неуместен. «Детская амнезия» – точно такой же вывод из психологии невроза, как и «полиморфно-перверсивная» диспозиция ребенка.

Ошибка в теоретической формулировке обнаруживается в своеобразном учении о так называемом периоде сексуальной латентности в детстве. Фрейд заметил, что инфантильные сексуальные манифестации, которые я называю феноменами дополовой стадии, через некоторое время исчезают, но впоследствии появляются вновь. То, что Фрейд называет «инфантильной мастурбацией» – то есть все те квазисексуальные действия, о которых мы говорили раньше, – якобы возникает позже в виде настоящей мастурбации. С биологической точки зрения такой процесс развития был бы воистину уникальным. В частности, эта теория вынуждает нас допустить, что у растений нераспустившийся цветок вновь скрывается в почке с тем, чтобы позже появиться в аналогичной форме. Это абсурдное предположение вытекает из утверждения, что инфантильные действия на дополовой стадии суть сексуальные феномены, а квазимастурбационные акты – подлинные акты мастурбации. Таково неизбежное следствие неверной терминологии и безграничного расширения понятия сексуальности. Как следствие, Фрейд был вынужден допустить временное исчезновение сексуальности – другими словами, период латентности. То, что он называет исчезновением, есть не что иное, как подлинное начало сексуальности, все же предшествующее ему есть лишь предварительная стадия, которой нельзя приписать никакого сексуального характера. Как мы видим, невозможный феномен сексуальной латентности объясняется просто.

Теория латентного периода – наглядный пример ошибочности концепции инфантильной сексуальности. Проблема была не в наблюдениях. Напротив, гипотеза латентного периода доказывает, как внимательно Фрейд наблюдал за кажущимся возрождением сексуальности. Ошибка кроется в самой концепции, в устаревшем представлении о множественности инстинктов. Допустив сосуществование двух или более инстинктов, мы неизбежно должны заключить, что если один инстинкт еще не проявился, то он все равно присутствует in nuce,[54] в соответствии со старой теорией вложения (инкапсуляции).[55] В физике мы бы сказали, что свет, который испускает железо при переходе из нагретого состояния в раскаленное, уже присутствовал in nuce (латентно) в теплоте. Подобные допущения представляют собой произвольные проекции человеческих идей в трансцендентальные области, что противоречит требованиям теории познания. Посему мы не имеем права говорить о существовании полового инстинкта in nuce, ибо в этом случае мы бы произвольно интерпретировали явления, которые можно объяснить иначе, гораздо более подходящим образом. Мы можем говорить лишь о манифестации функции питания, сексуальной функции и т. д., и то только тогда, когда эта функция проявляется с безошибочной ясностью. Мы говорим о свете только в том случае, если железо действительно светится, но не тогда, когда оно просто нагрето.

Фрейд, как наблюдатель, ясно видит, что сексуальность невротиков нельзя сравнивать с инфантильной сексуальностью, так же как, например, нельзя сравнивать нечистоплотность двухлетнего ребенка и нечистоплотность сорокалетнего кататоника. Одно нормально, другое в высшей степени патологично. В своих «Очерках»[56] Фрейд утверждает, что инфантильная форма невротической сексуальности полностью или, по крайней мере, частично обусловлена регрессией. То есть даже в тех случаях, когда мы можем сказать, что это тот же старый инфантильный побочный путь, функция этого побочного пути усилена регрессией. Таким образом, Фрейд признает, что инфантильная сексуальность невротиков есть по большей части явление регрессивное. Об этом свидетельствуют исследования последних лет, согласно которым наблюдения, касающиеся детской психологии невротиков, в равной степени применимы и к нормальным людям. Во всяком случае, можно сказать, что отличия между развитием инфантильной сексуальности у невротиков и у нормальных людей настолько незначительны, что не поддаются научной оценке. Выраженные различия встречаются крайне редко.

Чем глубже мы проникаем в сущность инфантильного развития, тем больше у нас складывается впечатление, что искать в нем этиологическое значение столь же напрасно, как и в инфантильной травме. Даже при самом тщательном изучении соответствующей истории мы никогда не узнаем, почему у народа, жившего на германской земле, одна судьба, а у галлов – другая. Чем сильнее мы отдаляемся в своих аналитических исследованиях от периода очевидного невроза, тем слабее надежда обнаружить подлинную causa efficiens,[57] ибо чем дальше мы уходим в прошлое, тем бледнее становится динамика дезадаптации. При построении теории, выводящей невроз из причин далекого прошлого, мы прежде всего следуем тенденции наших пациентов уводить нас как можно дальше от критического настоящего. Ибо причина патогенного конфликта кроется главным образом в настоящем. Это все равно, как если бы нация искала причины своего бедственного политического положения в прошлом; как если бы Германия девятнадцатого века приписывала свою политическую дезинтеграцию и несостоятельность римскому игу, вместо того чтобы искать их источники в настоящем. Истинные причины заложены главным образом в настоящем, и только в настоящем есть возможность их устранить.

Большая часть психоаналитической школы все еще находится во власти концепции, согласно которой инфантильная сексуальность есть sine qua non невроза. Не только теоретик, исследующий детство ради научного интереса, но и практикующий аналитик полагает, что должен вывернуть историю младенчества наизнанку, дабы найти фантазии, обусловливающие невроз. Бесплодное предприятие! Между тем самый важный фактор ускользает от него, а именно конфликт и его требования в настоящем. В описанном нами случае мы не поймем ни один из факторов, вызывавших истерические припадки, если будем искать их в раннем детстве. Эти реминисценции определяют только форму, но динамический элемент проистекает из настоящего, и лишь анализ значения текущего момента ведет к истинному пониманию.

Возможно, не лишним будет заметить, что мне никогда не приходило в голову обвинять лично Фрейда в бесчисленных ложных представлениях о сути психоанализа. Я прекрасно знаю, что Фрейд, будучи эмпириком, всегда публикует только предварительные формулировки, которым он, конечно, не приписывает никакой незыблемой ценности. Но столь же несомненно и то, что научная общественность склонна делать из них символ веры, систему, которая, с одной стороны, утверждается так же слепо, как с другой – оспаривается. Я могу лишь сказать, что из всей совокупности трудов Фрейда со временем выкристаллизовались некоторые общие концепции, которые обе стороны трактуют слишком догматично. Эти взгляды привели к ряду неверных технических аксиом, существование которых не может быть прослежено с какой-либо определенностью в работах самого Фрейда. Мы знаем, что в разуме творца новые идеи гораздо более пластичны и гибки, чем в разуме его последователей. Они не обладают его творческой силой и восполняют этот недостаток догматической преданностью, равно как и их противники, которые, подобно им, цепляются за мертвую букву, ибо не могут уловить ее живого содержания. Таким образом, мои слова адресованы не столько Фрейду, который, как мне известно, в какой-то мере признает целевую направленность невроза, сколько публике, продолжающей спорить о его взглядах.

Из сказанного выше очевидно, что мы можем проникнуть в историю невроза только в том случае, если признаем, что каждый отдельный элемент в нем служит некой цели. Это позволит нам понять, почему данный конкретный момент в истории нашей пациентки стал патогенным и почему именно он был выбран в качестве символа. Через понятие регрессии теория освобождается из узких рамок детских переживаний, и текущий конфликт приобретает значение, которое эмпирически ему принадлежит. Как я уже говорил, Фрейд сам ввел понятие регрессии в своих «Трех очерках», справедливо полагая, что опыт не позволяет нам искать причину невроза исключительно в прошлом. Если верно, что реминисценции вновь обретают силу главным образом благодаря регрессивной активации, то возникает вопрос, могут ли на первый взгляд определяющие влияния этих реминисценций иметь своим источником исключительно регрессию либидо.

Как вы уже слышали, сам Фрейд в своих «Трех очерках» дает нам понять, что инфантилизм невротической сексуальности по большей части обусловлен регрессией. Это утверждение заслуживает гораздо большего внимания, чем то, которое ему было уделено в вышеупомянутой работе. (Впрочем, в своих более поздних трудах Фрейд придает ему должный акцент.) Дело в том, что регрессия либидо практически исключает этиологическое значение детских переживаний. Нам и прежде казалось странным, что эдипов комплекс и комплекс Электры должны оказывать решающее влияние на формирование невроза, если эти комплексы присутствуют у всех, даже у людей, которые никогда не знали своих отца и матери и воспитывались приемными родителями. Я анализировал несколько случаев такого рода и обнаружил, что инцестуальный комплекс был развит у них так же, как и у других пациентов. На мой взгляд, это убедительное доказательство того, что инцестуальный комплекс не столько реальность, сколько чисто регрессивное фантазийное образование, и что конфликты, вытекающие из него, скорее сводятся к анахронистической приверженности инфантильной установке, нежели к реальным инцестуальным желаниям, которые есть не что иное, как прикрытие для регрессивных фантазий. С этой точки зрения детские переживания влияют на развитие невроза только тогда, когда становятся значимыми благодаря регрессии либидо. В поддержку данной гипотезы свидетельствует тот факт, что ни инфантильная сексуальная травма, ни инцестуальный комплекс, присутствующие в каждом из нас, не вызывают истерии. Невроз возникает только тогда, когда инцестуальный комплекс активируется регрессией.

Это подводит нас к вопросу о причинах регрессии либидо. Чтобы ответить на него, мы должны внимательно изучить условия, при которых возникает регрессия. Обсуждая эту проблему со своими пациентами, я обычно привожу следующий пример: скалолаз, пытающийся достигнуть некой вершины, встречает на своем пути непреодолимое препятствие, например отвесную скалу, взобраться на которую совершенно невозможно. После тщетных поисков другого пути он поворачивает назад и с сожалением отказывается от идеи восхождения. Он говорит себе: «Я не в силах преодолеть это препятствие, поэтому я поднимусь на другую, более доступную гору».

Здесь мы видим нормальное использование либидо: наш скалолаз поворачивает назад, когда сталкивается с непреодолимой трудностью, и использует свое либидо, которое не смогло достичь первоначальной цели, для восхождения на другую гору.

Теперь представим, что скала в действительности не была такой уж неприступной с точки зрения физических способностей человека, но что он отступил из чистого страха. В этом случае существуют две возможности:

1. Человек, рассердившись на свою же трусость, в другой раз постарается побороть робость или скажет себе, что таким боязливым вообще следует отказаться от столь дерзких восхождений. Во всяком случае, он признает, что его моральных сил недостаточно для преодоления трудностей. Таким образом, он применяет либидо, которое не достигло первоначальной цели, к полезной самокритике и составлению плана, как осуществить желаемое восхождение с учетом его нравственных возможностей.

2. Человек не признает своей трусости и категорически утверждает, что скала неприступна. Хотя он видит, что известная доля мужества позволила бы преодолеть препятствие, он предпочитает обманывать себя. В результате складывается психологическая ситуация, имеющая важное значение для нашей проблемы.

В сущности, человек осознает, что физически преодолеть эту трудность возможно; он просто морально на это не способен. Разумеется, он отбрасывает эту мысль, ибо она ему неприятна. Он столь высокого о себе мнения, что не может признать своей трусости. Он кичится своей храбростью и предпочитает утверждать, что восхождение невозможно, тогда как в действительности ему просто не хватает смелости. Таким образом, он вступает в противоречие с самим собой: с одной стороны, он правильно оценивает ситуацию, с другой – прячет это знание за иллюзией храбрости. Он вытесняет правильное понимание и пытается навязать реальности свои субъективные иллюзорные суждения. В результате этого противоречия либидо расщепляется, и две его половины вступают в борьбу друг с другом. Желание взобраться на гору противопоставляется подкрепленному надуманными аргументами убеждению, что на гору взобраться нельзя. Он отступает не из-за какой-то реальной проблемы, а из-за искусственного барьера, созданного им самим. Он находится в разладе с самим собой и страдает от внутреннего конфликта. То берет верх осознание собственной трусости, то упрямство и гордость. В обоих случаях либидо вовлечено в бесполезную внутреннюю войну, в силу которой человек становится неспособным к любым новым предприятиям. Он никогда не осуществит своего желания взобраться на гору, ибо глубоко заблуждается в оценке своих нравственных качеств. Его эффективность и приспособленность снижены; одним словом, он становится невротиком. Либидо, отступившее перед трудностями, не привело ни к честной самокритике, ни к отчаянной попытке преодолеть препятствие любой ценой; оно использовалось только для того, чтобы поддержать дешевое притворство: мол, восхождение вообще невозможно и никакие героические усилия тут не помогут.

Такая реакция называется инфантильной. Для детей и наивных умов вообще характерно искать ошибку не в себе, а вовне, и насильственно навязывать внешним объектам свое собственное субъективное суждение.

Таким образом, этот человек решает проблему инфантильным способом; он заменяет адаптивную установку первого скалолаза приспособлением, характерным для детского разума. Вот что мы подразумеваем под регрессией. Его либидо отступает перед препятствием, которое не может преодолеть, и подменяет реальное действие детской иллюзией.

Такие случаи – повседневное явление в практике лечения неврозов. Достаточно вспомнить обо всех тех девушках, заболевающих истерией как раз в тот момент, когда встает вопрос о помолвке. В качестве примера приведу случай двух сестер, родившихся с разницей всего в один год. По своим способностям и по характеру они были очень похожи. Они получили одинаковое воспитание, росли в одинаковых условиях и испытывали на себе одинаковое родительское влияние. Обе были на вид здоровы, ни у одной не было никаких явных нервных симптомов. Внимательный наблюдатель мог бы заметить, что старшую дочь родители любили чуть больше, чем младшую. Предпочтение родителей объяснялось особой чувствительностью, свойственной этой дочери. Она требовала больше нежности, чем младшая, была более развита и общительна. Кроме того, ей были присущи некоторые детские черты, которые в силу своего противоречивого и слегка неуравновешенного свойства делают человека особенно обаятельным. Неудивительно, что отец и мать испытывали к старшей дочери особенно теплые чувства.

Когда сестры достигли брачного возраста, они познакомились с двумя молодыми людьми. Вскоре встал вопрос о свадьбе. Как это обычно бывает, возникли определенные затруднения. Обе девушки были довольно юны и неопытны. Мужчины тоже были сравнительно молоды; поскольку они только начинали свою карьеру, их материальное положение оставляло желать лучшего. Общественное положение девушек давало им право на известные ожидания. В такой ситуации сомнения относительно целесообразности обоих браков были вполне допустимы. Кроме того, обе девушки были недостаточно знакомы со своими женихами и не были уверены в их любви. Как следствие, было много колебаний и сомнений. При этом выяснилось, что старшая сестра с бо́льшим трудом принимала важные решения, чем младшая. Из-за своей нерешительности девушки пережили несколько болезненных моментов, ибо молодые люди, естественно, требовали четкого ответа. В такие минуты старшая сестра всегда казалась более взволнованной, чем младшая. Несколько раз она в слезах прибегала к матери, жалуясь на собственную неуверенность. Младшая сестра оказалась более решительной и положила конец неопределенности, приняв предложение своего поклонника. Таким образом, она преодолела свое затруднение, и после этого все пошло гладко.

Как только поклонник старшей сестры узнал, что младшая дала согласие, он бросился к своей возлюбленной и потребовал, чтобы она приняла его предложение. Его напористость и страсть раздражали и даже пугали ее, хотя в глубине души она была склонна последовать примеру сестры. Она ответила высокомерно и довольно бесцеремонно. Мужчина опустился до упреков, отчего она стала отвечать еще резче. В заключение девушка расплакалась, и жених в гневе ушел. Дома он рассказал эту историю своей матери, которая заявила, что эта девушка явно ему не подходит и что ему лучше выбрать другую. Ссора заставила девушку усомниться в своей любви. Ей вдруг показалось невозможным оставить своих любимых родителей и последовать за этим человеком навстречу неизвестной судьбе. В конце концов отношения были разорваны окончательно. С тех пор девушка впала в уныние и меланхолию; она выказывала несомненные признаки величайшей ревности к своей сестре, но не хотела ни видеть, ни признавать, что ревнует. Счастливые отношения с родителями тоже расстроились. Прежняя детская привязанность сменилась угрюмостью и чрезвычайной раздражительностью. В дальнейшем развилась депрессия, сохранявшаяся в течение нескольких недель. Пока младшая сестра праздновала свадьбу, старшая лечилась на далеком курорте от нервного катара кишечника. Далее разбирать историю ее болезни нет смысла; она переросла в обыкновенную истерию.

При анализе этого случая было обнаружено сильное сопротивление по отношению к сексуальной проблеме. Сопротивление было вызвано многочисленными извращенными фантазиями, существование которых пациентка не желала признавать. На вопрос о том, откуда могли взяться эти извращенные фантазии, столь неожиданные для молодой женщины, она ответила, что однажды, в возрасте восьми лет, столкнулась на улице с эксгибиционистом. От страха девочка остолбенела; отвратительная картина еще долго преследовала ее в сновидениях. Младшая сестра тоже при этом присутствовала. На следующую ночь после того, как пациентка рассказала об этом происшествии, ей приснился мужчина в сером костюме, который начал проделывать перед ней то же самое, что и эксгибиционист. С криком ужаса она проснулась.

Первой ее ассоциацией на серый костюм был костюм ее отца, в котором он однажды ходил с ней на экскурсию (в то время пациентке было лет шесть). Стало быть, этот сон, вне всякого сомнения, связывает отца с эксгибиционистом. Но для этого должна быть какая-то причина. Не случилось ли с отцом чего-нибудь такого, что могло бы вызвать подобную ассоциацию? Этот вопрос встретил яростное сопротивление со стороны больной. Тем не менее в следующей беседе она воспроизвела некоторые очень ранние воспоминания: например, однажды она видела, как ее отец раздевается. В другой раз она пришла на сеанс ужасно смущенная и потрясенная и рассказала, что у нее было отвратительное видение. Ночью, лежа в постели, она вдруг снова почувствовала себя ребенком двух-трех лет и увидела отца, стоящего у ее кровати в непристойной позе. Она рассказывала все это с трудом, по частям; очевидно, в ней происходила сильнейшая внутренняя борьба. Затем последовали страстные причитания о том, как ужасно, что отец способен на такие возмутительные поступки по отношению к собственному ребенку.

Едва ли отец действительно совершил нечто подобное; это в высшей степени маловероятно. Это всего лишь фантазия, предположительно возникшая в ходе анализа из-за той же самой потребности в каузальности, которая однажды привела аналитиков к мысли, что в корне истерии лежат такого рода впечатления.

Этот случай, как мне кажется, наглядно демонстрирует важность теории регрессии и вместе с тем обнаруживает источники предыдущих теоретических заблуждений. Мы видели, что поначалу сестры сравнительно мало отличались одна от другой, однако с момента появления женихов их пути разошлись. Оказалось, что они обладали совершенно разными характерами. Одна, крепкая здоровьем, жизнерадостная и смелая, охотно подчинилась естественным требованиям женственности; другая – мрачная, раздражительная, полная горечи и злобы – не желала прилагать никаких усилий, чтобы вести разумную жизнь. Она была эгоистична, сварлива и досаждала всем вокруг. Эти поразительные различия проявились только тогда, когда одна из сестер успешно преодолела трудности периода помолвки, в то время как другой это не удалось. Для обеих девушек все висело, так сказать, на волоске. Младшая оказалась более спокойной, решительной, а потому сумела найти нужное слово в нужный момент. Старшая была более избалованной и более чувствительной, а значит, более подверженной влиянию эмоций. В итоге она не сумела подобрать правильного слова и в дальнейшем не нашла в себе сил исправить ошибку. Условия, в которых жили сестры, первоначально были совершенно одинаковыми. Все дело было в большей чувствительности старшей.

Возникает вопрос: откуда взялась эта чувствительность, которая привела к таким печальным последствиям? Анализ выявил необычайно развитую сексуальность, которая носила инфантильный, фантазийный характер, а также инцестуальные фантазии об отце. Если предположить, что эти фантазии существовали давно, проблема чувствительности разрешается быстро и легко. В таком случае мы можем понять, почему наша пациентка была такой чувствительной: она жила в замкнутом мире своих фантазий и испытывала тайную привязанность к отцу. При таких обстоятельствах желание связать свою жизнь с другим мужчиной было бы настоящим чудом.

Чем глубже мы погружаемся в фантазии, надеясь обнаружить их источник и тем самым удовлетворить нашу потребность в каузальном объяснении, тем труднее становится анализ, то есть тем сильнее становятся так называемые сопротивления. Наконец мы подходим к непристойному поведению отца, неправдоподобность которого мы уже установили. Эта сцена явно представляет собой более позднюю фантазийную конструкцию. Поэтому, по крайней мере на данной стадии анализа, мы должны воспринимать эти трудности, эти сопротивления не как защиту от осознания болезненного воспоминания, а как борьбу против конструирования таких фантазий.

Вы спросите: но что же заставляет пациента изобретать подобные фантазии? Возможно, некоторые из вас даже полагают, будто психоаналитик намеренно подталкивает к ним больного; в противном случае столь абсурдная идея никогда бы не пришла ему в голову. Я не сомневаюсь, что были случаи, когда потребность аналитика найти причину, особенно под влиянием теории травмы, действительно толкала пациента к фантазиям такого рода. Но аналитик, в свою очередь, никогда не пришел бы к этой теории, если бы не следовал за ходом мыслей пациента, участвуя таким образом в том ретроградном движении либидо, которое мы называем регрессией. Он просто доводит до логического завершения то, что боится осуществить пациент, то есть регрессию, отступление либидо со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Посему, прослеживая регрессию либидо, анализ не всегда придерживается пути, намеченного историей развития, но часто следует за фантазией, сформированной позднее и основанной на реальных событиях лишь отчасти. То же самое мы наблюдаем и в нашем случае: события, которые были реальны лишь отчасти, приобрели свое огромное значение только впоследствии, когда либидо регрессировало. Всякий раз, когда либидо овладевает каким-либо воспоминанием, можно ожидать, что оно будет обработано и преобразовано, ибо все, чего касается либидо, оживает, драматизируется и систематизируется. Таким образом, мы вынуждены признать, что бо́льшая часть материала стала значимой лишь позднее, когда регрессирующее либидо, хватаясь за все подходящее, что попадалось ему на пути, породило соответствующую фантазию. Затем эта фантазия, следуя за регрессивным движением либидо, вернулась наконец к отцу и возложила на него все инфантильные сексуальные желания.

Поскольку мы знаем, что фантазийный материал, выявленный в ходе анализа, стал значимым только впоследствии, мы не можем использовать его для объяснения невроза; в таком случае мы бы двигались по кругу. Отправной точкой для невроза стал момент, когда девушка и ее жених были готовы примириться, но упустили эту возможность вследствие особой чувствительности пациентки, а может быть, и ее партнера.

Можно предположить – и психоаналитическая школа склоняется к этой точке зрения, – что критическая чувствительность возникла из особой психологической истории, которая предопределила этот исход. Мы знаем, что при психогенных неврозах чувствительность всегда является симптомом разлада, разобщенности с самим собой, симптомом борьбы между двумя расходящимися тенденциями. Каждая из этих тенденций имеет свою психологическую предысторию, и в нашем случае можно ясно показать, что специфическое сопротивление, лежащее в основе критической чувствительности пациентки, на самом деле было исторически связано с определенными инфантильными сексуальными действиями, а также с так называемым травматическим опытом, причем и то и другое вполне могло бросить тень на сексуальность. Это было бы вполне правдоподобно, если бы сестра пациентки, которая пережила почти то же самое, включая эксгибициониста, тоже стала невротичной.

Поскольку этого не произошло, мы должны предположить, что пациентка переживала эти моменты особым образом, более интенсивно и в течение более длительного времени, чем ее сестра, и что в долгосрочной перспективе события раннего детства оказались для нее более значимыми. Будь это так, какой-то эффект, несомненно, был бы заметен уже тогда. Между тем в пору юности в сознании пациентки, как и в сознании ее сестры, с событиями раннего детства было покончено. Следовательно, в отношении этой критической чувствительности можно выдвинуть еще одну гипотезу, а именно, что она возникла не из специфической предыстории, а существовала с самого начала. Внимательный наблюдатель обычно может обнаружить атипичную чувствительность даже у младенца. Однажды я анализировал истеричную пациентку, которая показала мне письмо, написанное ее матерью, когда больной было два года. Мать писала о ней и ее сестре: она – пациентка – всегда была дружелюбным и предприимчивым ребенком, тогда как ее сестра с трудом приспосабливалась к людям и вещам. У первой впоследствии развилась истерия, у второй – кататония. Столь выраженные различия, уходящие корнями в раннее детство, не могут быть вызваны случайными событиями, но должны рассматриваться как врожденные. С этой точки зрения мы не можем утверждать, что в нашем случае причиной чувствительности в критический момент была особая предыстория; правильнее было бы сказать, что эта чувствительность была врожденной и, конечно, проявлялась наиболее сильно в любой необычной ситуации.

Подобная чрезмерная чувствительность очень часто приносит с собой обогащение личности и скорее придает ей особое очарование, нежели портит характер. Только в трудных и необычных ситуациях это преимущество превращается в недостаток, ибо спокойная рассудительность тогда нарушается несвоевременными аффектами. Однако нет ничего более ошибочного, чем рассматривать эту чрезмерную чувствительность ео ipso как патологическую составляющую характера. Будь это так, нам пришлось бы считать больным четверть всего человечества. Но если эта чувствительность имеет столь разрушительные последствия, то ее, конечно, никак нельзя считать нормальной.

Мы приходим к этому противоречию, когда противопоставляем два взгляда на значение психологической предыстории так, как мы сделали это здесь. На самом деле, речь не идет ни о том ни о другом. Определенная врожденная чувствительность порождает особую предысторию, особый способ переживания инфантильных событий, которые, в свою очередь, влияют на развитие детского мировоззрения. События, производящие сильные впечатления, никогда не проходят бесследно для чувствительных людей. Некоторые из них остаются действенными на протяжении всей жизни и могут оказать определяющее влияние на все психическое развитие человека. Грязные и разочаровывающие переживания в сексуальной области способны на долгие годы отпугнуть чувствительного человека, так что одна только мысль о сексе уже вызывает в нем сильнейшее сопротивление.

Как показывает теория травмы, люди, знающие о таких случаях, часто склонны приписывать эмоциональное развитие человека целиком или, по крайней мере, в значительной степени случайности. Прежняя теория травмы зашла в этом отношении слишком далеко. Никогда не следует забывать, что мир – это прежде всего субъективный феномен. Впечатления, которые мы получаем от этих случайных событий, зависят от нас самих. Неверно, что впечатления навязываются безусловно извне; впечатление обусловливает наша собственная предрасположенность. У человека, чье либидо заблокировано, впечатления будут, как правило, совсем другие и гораздо более яркие, чем у того, чье либидо организовано в различные виды деятельности. Одно и то же событие произведет на чувствительного человека глубокое впечатление, тогда как менее чувствительного оставит равнодушным.

Посему, помимо случайного впечатления, мы должны обратить пристальное внимание на субъективные условия. Наши предыдущие рассуждения и, в частности, рассмотренный нами реальный случай свидетельствуют о том, что наиболее важным субъективным условием является регрессия. Эффект регрессии, как показывает практический опыт, настолько выражен и значителен, что возникает соблазн приписать эффект случайных событий исключительно механизму регрессии. Вне всякого сомнения, есть много случаев, когда все драматизируется, когда даже травматические переживания суть чистые плоды воображения, а реальные события впоследствии полностью искажаются фантазийной проработкой. Мы можем с уверенностью сказать, что нет ни одного случая невроза, в котором эмоциональная ценность предшествующего опыта не усиливалась бы регрессией либидо. Даже когда обширные области инфантильного развития кажутся чрезвычайно значимыми (как, например, отношения с родителями), эту ценность им почти всегда придает именно регрессия.

Истина, как всегда, лежит посередине. Прошлое, безусловно, имеет определяющее значение, и это значение усиливается регрессией. Иногда на первый план выходит травматическое значение предшествующей истории, иногда – только ее регрессивное значение. Эти соображения, естественно, применимы и к инфантильным сексуальным переживаниям. Очевидно, бывают случаи, когда грубые сексуальные переживания бросают тень на сексуальность и делают последующее сопротивление сексу вполне понятным. (Попутно замечу, что пугающие впечатления, не только сексуальные, но и другие, могут оставить после себя устойчивое чувство незащищенности, которое может заставить человека принять нерешительную установку по отношению к реальности.) Там, где реальные события несомненно травматического характера отсутствуют – как в большинстве случаев невроза, – преобладает механизм регрессии.

Можно возразить, что у нас нет критерия, по которому можно было бы судить о потенциальном воздействии травмы, ибо травма – чрезвычайно относительное понятие. Это не совсем верно; такой критерий у нас есть, а именно – понятие среднестатистического нормального человека. То, что может произвести сильное и длительное впечатление на нормального человека, должно рассматриваться как оказывающее определяющее влияние и на невротика. Но и при неврозе мы не можем приписать решающее значение впечатлениям, которые обычно исчезают и забываются. В большинстве случаев, когда какое-либо событие произвело неожиданный травматический эффект, мы, по всей вероятности, обнаружим регрессию, то есть вторичную фантазийную драматизацию. Чем раньше, по словам пациента, возникло впечатление, тем сомнительнее его реальность. У первобытных людей и животных нет ничего похожего на эту способность оживлять воспоминания об уникальных впечатлениях, которую мы находим у цивилизованных людей. Очень маленькие дети далеко не так впечатлительны, как дети постарше. Более высокий уровень умственных способностей – непременное условие впечатлительности. Посему мы можем с уверенностью предположить, что чем дальше в детство пациент относит какое-то впечатляющее переживание, тем выше вероятность, что оно будет содержать выраженный фантазийный и регрессивный элемент. Более глубоких впечатлений можно ожидать только от переживаний позднего детства. Как бы то ни было, событиям раннего детства, то есть раньше пятого года, мы должны приписывать только регрессивное значение. В более поздние годы регрессия также может играть первостепенную роль, но даже в этом случае не следует умалять значения случайных событий. В более позднем течении невроза случайные события и регрессия вместе образуют порочный круг: отступление от жизни ведет к регрессии, а регрессия усиливает сопротивление жизни.

Прежде чем продолжить наши рассуждения, обратимся к вопросу о том, какое телеологическое значение следует придавать регрессивным фантазиям. Мы могли бы удовлетвориться гипотезой, что эти фантазии являются просто суррогатом реального действия, а потому не имеют никакого дальнейшего значения. Едва ли это так. Психоаналитическая теория склонна видеть причину невроза в фантазиях (иллюзиях, предрассудках и т. д.), ибо их характер выдает тенденцию, часто прямо противоположную разумным поступкам. Иногда кажется, что пациент на самом деле использует свою предыдущую историю только для того, чтобы доказать, что не может действовать разумно, вследствие чего у аналитика, который, как и все остальные, склонен сочувствовать больному (то есть бессознательно отождествлять себя с ним), складывается впечатление, будто аргументы пациента составляют подлинную этиологию. В других случаях фантазии носят скорее характер прекрасных идеалов, замещающих суровую действительность красивыми и воздушными фантазиями. Здесь всегда присутствует более или менее очевидная мания величия, компенсирующая леность и намеренную некомпетентность больного. Что же касается решительно сексуальных фантазий, то они часто обнаруживают свою цель более или менее явно; последняя состоит в том, чтобы приучить пациента к мысли о его сексуальной судьбе и таким образом помочь ему преодолеть свое сопротивление.

Согласившись с Фрейдом, что невроз – это неудачная попытка самоисцеления, мы должны признать двойственный характер и за фантазиями: с одной стороны, патологическую тенденцию к сопротивлению, с другой – тенденцию полезную и подготовительную. У нормального человека либидо, натолкнувшись на препятствие, вызывает состояние интроверсии и побуждает к размышлениям. То же самое происходит и с невротиком: при блокировании либидо возникает интроверсия с повышенной фантазийной активностью. Однако невротик застревает в этом состоянии, ибо предпочитает инфантильный способ адаптации как более легкий. Он не осознает, что, выбирая сиюминутную выгоду, тем самым оказывает себе медвежью услугу. Аналогичным образом, гражданским властям гораздо легче и удобнее пренебрегать всеми этими хлопотными санитарными мерами, но стоит разразиться эпидемии, как за этот грех бездействия придется дорого заплатить. Следовательно, если невротик требует всевозможных инфантильных льгот, он должен также принять и последствия. Если же он не хочет этого делать, то последствия не заставят себя долго ждать.

В целом было бы большой ошибкой отрицать какую-либо телеологическую ценность явно патологических фантазий невротика. По сути, они представляют собой начатки одухотворения, первые робкие попытки найти новые способы адаптации. Отступление на инфантильный уровень означает не только регрессию и застой, но и возможность выработать новый жизненный план. Регрессия, таким образом, есть основное условие для творческого, созидательного акта. Тут я снова позволю себе сослаться на мой часто цитируемый труд «Символы трансформации».

8. Терапевтические принципы психоанализа

Понятие регрессии, по всей вероятности, следует считать самым важным открытием психоанализа в этой области. Не только более ранние формулировки генезиса невроза были опровергнуты или, по меньшей мере, значительно изменены, но и сам актуальный конфликт впервые получил надлежащую оценку.

Как показывает вышеописанный случай с женщиной и лошадьми, симптоматическая драматизация становится понятной лишь тогда, когда она рассматривается как выражение актуального конфликта. Здесь психоаналитическая теория в полной мере согласуется с результатами ассоциативных экспериментов, о которых я рассказывал на своих лекциях в Университете Кларка. В работе с невротиком ассоциативный эксперимент дает целый ряд указаний на четкие конфликты в реальной жизни, которые мы называем комплексами. Эти комплексы содержат те самые проблемы и трудности, которые и привели пациента к дисгармонии с собой. Как правило, мы находим совершенно явный любовный конфликт. С точки зрения ассоциативного эксперимента невроз предстает как нечто совершенно иное, нежели с точки зрения более ранней психоаналитической теории. Если раньше невроз рассматривали как образование, уходящее своими корнями в младенчество и перерастающее нормальную психическую структуру, то с позиций ассоциативного эксперимента невроз есть реакция на актуальный конфликт. Последний часто встречается и у нормальных людей, однако разрешается ими без особых затруднений. Невротик же остается в тисках конфликта; это застревание и приводит к неврозу. Посему мы можем утверждать, что результаты ассоциативного эксперимента убедительно свидетельствуют в пользу теории регрессии.

С помощью более ранней, «исторической» концепции невроза мы надеялись понять, почему невротику с выраженным родительским комплексом так трудно приспособиться к жизни. Однако теперь, когда установлено, что нормальным людям свойственны точно такие же комплексы и в принципе то же психологическое развитие, что и невротикам, мы уже не можем объяснять невроз формированием определенных фантазийных систем. Подлинно объяснительный подход носит сугубо проспективный характер. Мы больше не спрашиваем, есть ли у больного отцовский (материнский) комплекс или бессознательные инцестуальные фантазии, привязывающие его к родителям, ибо мы знаем, что они имеются у всех. Было ошибкой полагать, будто подобными вещами страдают исключительно невротики. Сегодня мы спрашиваем: какую задачу пациент не желает выполнять? каких трудностей пытается избежать?

Если бы человек всегда старался приспособиться к условиям жизни, его либидо использовалось бы правильно и адекватно. Когда этого не происходит, оно блокируется и вызывает симптомы регрессии. Невыполнение требований адаптации, или уклонение невротика от трудностей, представляет собой, в сущности, колебания, которые испытывает всякий живой организм перед очередной попыткой приспособления. Поучительные примеры в этом отношении дает дрессировка животных, и во многих случаях такого объяснения вполне достаточно. С этой точки зрения прежнее объяснение, согласно которому сопротивление невротика обусловлено его зависимостью от фантазий, представляется ошибочным. Впрочем, с нашей стороны было бы неверно становиться на принципиальную позицию, отметая все остальные; подобные суждения в высшей степени однобоки. Привязка к фантазиям тоже существует, хотя фантазии, как правило, вторичны. Зависимость невротика от фантазий (иллюзий, предрассудков и т. д.) развивается постепенно, подобно привычке, из бесчисленных отступлений перед препятствиями с самого раннего детства. Со временем эта склонность перерастает в постоянную привычку, знакомую каждому исследователю неврозов; все мы сталкивались с пациентами, которые используют свой невроз как предлог избежать трудностей и уклониться от выполнения обязанностей. Привычное уклонение порождает особый склад ума: больные считают само собой разумеющимся жить фантазиями, а не выполнять неприятные обязательства. В силу подобной привязки к фантазиям реальный мир представляется невротику менее реальным, менее ценным и менее интересным, нежели нормальному человеку. Как я уже объяснял выше, иногда фантазийные предрассудки и сопротивления могут возникать из абсолютно непреднамеренных переживаний; иными словами, переживаний, не представляющих собой сознательно искомого разочарования и тому подобного.

Основным и глубочайшим корнем невроза является, по всей видимости, врожденная чувствительность[58]. Последняя проявляется даже у грудного младенца, вызывая у него ненужное возбуждение и сопротивление при кормлении. Во многих случаях предполагаемая этиология невроза, выявленная психоанализом, фактически представляет собой лишь опись тщательно отобранных фантазий, реминисценций и т. д., стремящихся в определенном направлении и созданных пациентом из либидо, не использованным для биологической адаптации. Эти якобы этиологические фантазии, таким образом, оказываются не чем иным, как суррогатными образованиями, масками, искусственными объяснениями неспособности адаптироваться к действительности. Вышеупомянутый замкнутый круг бегства от реальности и регрессии в фантазию, разумеется, вполне может породить иллюзию якобы решающих причинно-следственных связей, в которые верит как аналитик, так и пациент. Случайные события вклиниваются в этот механизм только в качестве «смягчающих обстоятельств». Тем не менее необходимо признать, что они существуют и могут оказывать определенное влияние.

Отчасти я вынужден согласиться с теми критиками, которые, читая психоаналитические истории болезни, не могут отделаться от впечатления, что все это фантастично и искусственно. Их единственная ошибка состоит в том, что они приписывают фантастические артефакты и зловещую, надуманную символику внушению и плодовитому воображению аналитика, а не несравненно более плодовитой фантазии самих больных. В фантазийном материале психоаналитической истории болезни действительно много искусственного. Но самое поразительное – это активная изобретательность пациента. Критики не так уж неправы, когда говорят, что у невротиков, которых им приходилось наблюдать, таких фантазий не было. Я не сомневаюсь, что большинство их пациентов совершенно не осознают, что у них вообще есть какие-либо фантазии. Находясь в бессознательном, фантазия «реальна» только в той мере, в какой она оказывает очевидное воздействие на сознание, например в форме сновидения. В противном случае мы можем с чистой совестью сказать, что она нереальна. Разумеется, всякий, кто не обращает внимания на почти неуловимое влияние бессознательных фантазий на сознание или обходится без тщательного и технически безупречного анализа сновидений, может вообще не заметить фантазий своих больных. Как следствие, подобные возражения зачастую вызывают у нас лишь снисходительную улыбку.

Тем не менее мы должны признать, что во всем этом есть и доля истины. Регрессивная тенденция пациента, подкрепленная вниманием психоаналитика в его исследовании бессознательной фантазийной активности, продолжает изобретать и творить даже во время анализа. Более того, в аналитической ситуации эта активность значительно возрастает: пациент чувствует интерес со стороны аналитика и продуцирует еще больше фантазий, чем прежде. По этой причине наши критики часто замечали, что добросовестная терапия невроза должна двигаться в противоположном направлении, чем психоанализ; другими словами, основная задача терапии состоит в том, чтобы освободить пациента от его нездоровых фантазий и вернуть его к реальной жизни.

Психоаналитик, безусловно, это осознает, но он также знает и то, насколько далеко можно зайти в подобном освобождении от фантазий. Разумеется, нам, медикам, никогда и в голову не придет предпочесть трудный и сложный метод, критикуемый всеми авторитетами, простому, ясному и легкому способу, если только на это нет веской причины. Я прекрасно знаком с гипнотическим внушением и методом убеждений Дюбуа, но не применяю их, поскольку они сравнительно неэффективны. По той же причине я не использую напрямую и rééducation de la volonté,[59] ибо психоанализ дает лучшие результаты.

Если же мы все-таки выбрали психоанализ, то должны следовать регрессивным фантазиям больного. Психоанализ предполагает более широкий подход к оценке симптомов, нежели традиционные психотерапевтические процедуры. Все они исходят из предположения, что невроз есть всецело патологическое образование. Ни один невролог до сих пор не рассматривал невроз как попытку исцеления и, следовательно, не признавал за невротическими образованиями совершенно особое телеологическое значение. Однако, как и всякая болезнь, невроз – это лишь компромисс между патогенными причинами и нормальной функцией. Современная медицина видит в лихорадке не столько болезнь как таковую, сколько целенаправленную реакцию организма. Точно так же психоанализ рассматривает невроз не как нечто противоестественное и само по себе патологическое, но как нечто имеющее смысл и цель.

Отсюда проистекает испытующая и выжидательная установка психоанализа по отношению к неврозу. Во всех случаях он воздерживается от оценки ценности симптома и вместо этого стремится понять, какие тенденции лежат в его основе. Если бы мы могли уничтожить невроз так же, как, например, рак, мы в то же время уничтожили бы большое количество полезной энергии. Мы сохраняем эту энергию, то есть заставляем ее служить цели выздоровления; для этого мы изучаем смысл симптомов и следуем за регрессией пациента. Тем, кто не знаком с основами психоанализа, бывает трудно понять, каким образом проникновение во «вредные» фантазии пациентов способствует достижению терапевтического эффекта. Не только противники психоанализа, но и пациенты сомневаются в терапевтической ценности метода, акцентирующего те самые вещи, которые сам больной считает бесполезными и предосудительными, а именно свои фантазии. Пациенты часто говорят, что их прежние врачи запрещали им предаваться фантазиям, объясняя это тем, что они могут считать себя здоровыми только тогда, когда освободятся, хотя бы временно, от этого ужасного бедствия. Естественно, у них возникает вопрос, какая польза от лечения, если оно ведет их обратно в то самое место, из которого они так долго пытались вырваться.

На это возражение можно ответить так: все зависит от установки пациента по отношению к своим фантазиям. До сих пор фантазирование больного представляло собой совершенно пассивную и непроизвольную деятельность. Как говорится, он жил в мире грез. Даже его так называемые раздумья были не более чем непроизвольной фантазией. Может показаться, что психоанализ ждет от пациента того же самого, но только человек с очень поверхностным знанием психоанализа может спутать эти пассивные грезы с необходимой ныне установкой. То, что психоанализ требует от пациента, прямо противоположно тому, что он делал всегда. Больной подобен человеку, который, нечаянно упав в воду, погружается на глубину, тогда как психоанализ хочет, чтобы он нырнул сознательно. Больной не случайно упал именно в этом месте. Там лежит клад, но только ныряльщик может достать его со дна.

С рациональной точки зрения фантазии представляются бесполезными и бессмысленными. Однако в действительности они имеют большое значение и потому оказывают огромное влияние. Это затонувшие сокровища, которые может добыть только ныряльщик; другими словами, пациент, вопреки своему обыкновению, должен намеренно обратить внимание на свою внутреннюю жизнь. Если раньше он только грезил, то теперь должен думать, сознательно и интенционально. Этот новый способ мышления о себе столь же мало похож на его прежнее состояние, как ныряльщик – на утопающего. Его прежняя одержимость обрела смысл и цель, она стала сознательным трудом. С помощью психоаналитика пациент погружается в свои фантазии, но не для того, чтобы раствориться в них, а для того, чтобы найти их и по частям поднять на поверхность. Тем самым он занимает объективную позицию по отношению к своей внутренней жизни и может проработать все то, чего раньше боялся. В этом и заключается главный принцип всего психоаналитического лечения.

Из-за своей болезни пациент находился частично или полностью вне жизни. Вследствие этого он пренебрегал многими своими обязанностями либо в отношении социальных достижений, либо в отношении сугубо человеческих задач. Если он хочет выздороветь, он должен вернуться к выполнению этих обязанностей. Из осторожности замечу, что «обязанности» здесь следует понимать не как общие этические постулаты, а как обязанности по отношению к самому себе, под которыми я опять-таки не имею в виду эгоцентрические интересы: человек есть также социальное существо, о чем слишком часто забывают индивидуалисты. Нормальный человек чувствует себя гораздо комфортнее, когда разделяет общую добродетель, нежели когда обладает индивидуальным пороком, каким бы соблазнительным он ни был. Он, должно быть, невротик или вообще необычный человек, если позволяет особым интересам такого рода ввести себя в заблуждение.

Поскольку невротик уклоняется от своих обязанностей, его либидо отворачивается, по крайней мере частично, от задач, навязываемых реальностью. Это влечет за собой интроверсию либидо, то есть его обращение на внутреннюю жизнь. В отсутствие попыток преодолеть какие-либо реальные трудности, либидо следует по пути регрессии, в результате чего фантазия в значительной степени занимает место реальности. Бессознательно – и очень часто сознательно – невротик предпочитает жить в своих грезах и фантазиях. Чтобы вернуть его к действительности и к исполнению необходимых задач, психоанализ следует по тому же «ложному» пути регрессии, который выбрало либидо больного, так что вначале может показаться, будто анализ всячески поддерживает болезненные наклонности пациента. Но психоанализ следует за фантазиями лишь с тем, чтобы восстановить в сознании либидо, ценную часть фантазий, и применить его к обязанностям настоящего. Единственный способ это сделать – поднять на поверхность бессознательные фантазии вместе с привязанным к ним либидо. Не будь они наделены либидо, мы могли бы спокойно предоставить этим бессознательным фантазиям и дальше вести свое призрачное существование. В условиях возрастающего сопротивления пациент, поощренный в своей регрессивной тенденции уже самим фактом начала анализа, неизбежно увлекает аналитика вниз, в глубины своего бессознательного теневого мира.

Разумеется, всякий аналитик, как любой нормальный человек, ощущает величайшее сопротивление регрессивной тенденции пациента, ибо он убежден, что эта тенденция патологична. Как врач, он считает, что поступает совершенно правильно, отказываясь проникать в фантазии больного. Эта тенденция отталкивает его, ибо отвратительно видеть, как человек полностью отдается таким фантазиям, считая важным только себя и непрестанно собой восхищаясь. Более того, для эстетического чувства нормального человека поток невротических фантазий обычно чрезвычайно неприятен, если не прямо омерзителен. Психоаналитик, конечно, должен отбросить все эстетические ценностные суждения, как и любой другой врач, который действительно стремится помочь больному. Он не должен бояться грязной работы. Разумеется, есть множество пациентов, которые больны физически и выздоравливают благодаря применению обычных физических методов, диетических или суггестивных, без более тщательного исследования. В тяжелых случаях может помочь только терапия, основанная на доскональном изучении и глубоком знании болезни. Наши прежние психотерапевтические методы и были общими мерами такого рода; в легких случаях они не только не вредят, но и, напротив, часто приносят ощутимую пользу. Однако многие пациенты оказываются невосприимчивыми к таким методам. Если что-то и может им помочь, так это психоанализ. Это вовсе не означает, что психоанализ есть панацея от всех болезней. Подобное утверждение имеет своим источником лишь недоброжелательную критику. Мы прекрасно знаем, что в некоторых случаях психоанализ бессилен. Как известно, никакой метод не может вылечить все болезни.

Погружаясь в глубины психики, аналитик извлекает из лежащего на дне ила, фрагмент за фрагментом, грязный материал. Чтобы распознать ценность этого материала, его сперва необходимо очистить. Грязные фантазии не имеют ценности и отбрасываются; ценностью обладает исключительно связанное с ними либидо. После очистки оно вновь становится пригодным для использования. Профессиональному психоаналитику, как и всякому специалисту, иногда кажется, что значимы и сами фантазии, а не только сопряженное с ними либидо. Однако их ценность не заботит пациента. Для аналитика эти фантазии имеют только научную ценность; так, хирургу интересно знать, содержит ли гной стафилококки или стрептококки. Пациенту это совершенно безразлично. Аналитику лучше скрывать свой научный интерес, дабы пациент не получал чрезмерного удовольствия от своих фантазий. Этиологическое значение, которое – на мой взгляд – ошибочно приписывают фантазиям, объясняет, почему в психоаналитической литературе так много внимания уделяется пространным обсуждениям всех форм фантазии. Убедившись, что в этой области нет ровным счетом ничего невозможного, мы перестаем искать в них этиологический элемент. Даже самое подробное обсуждение историй болезни никогда не сможет осушить этот океан. Теоретически фантазии в каждом случае неисчерпаемы.

В большинстве случаев, однако, продуцирование фантазий через некоторое время прекращается, из чего, конечно, не следует, что возможности фантазии исчерпаны; это означает, что либидо больше не регрессирует. Регрессивное движение останавливается тогда, когда либидо овладевает подлинными обстоятельствами жизни и используется для решения необходимых задач. Встречаются случаи, и их немало, когда пациент продолжает генерировать бесконечные фантазии, то ли для собственного удовольствия, то ли из-за ошибочных ожиданий аналитика. Такую ошибку особенно часто допускают начинающие. Ослепленные психоаналитическими историями болезни, они сосредоточивают внимание на мнимом этиологическом значении фантазий и пытаются выудить их из инфантильного прошлого в тщетной надежде найти там решение невротических затруднений. Они не видят, что решение кроется в действии, в выполнении определенных жизненных обязательств. Нам возразят, что невроз всецело обусловлен неспособностью пациента исполнить жизненные требования и что, благодаря анализу бессознательного, он должен обрести способность или, по крайней мере, средства это сделать.

В такой формулировке это возражение совершенно оправданно, однако необходимо добавить, что оно справедливо только тогда, когда пациент действительно осознает стоящую перед ним задачу – осознает не только академически, в общих теоретических чертах, но и в деталях. Для невротиков характерно отсутствие такого знания, хотя благодаря своему интеллекту они отлично понимают общие требования жизни и, возможно, даже слишком усердно стремятся к исполнению предписаний современной морали. Но именно по этой причине они практически ничего не знают о несравненно более важных обязанностях по отношению к самому себе. Посему недостаточно слепо следовать за пациентом по пути регрессии и толкать его назад, в инфантильные фантазии неуместным этиологическим интересом. Я часто слышу, как пациенты, безнадежно застрявшие в психоаналитическом лечении, говорят: «Мой аналитик думает, что у меня где-то есть инфантильная травма или фантазия, которую я все еще вытесняю». В одних случаях это предположение оказывается верным; в других остановка вызвана тем обстоятельством, что либидо, поднятое анализом на поверхность, вновь погружается в бездну из-за отсутствия применения. Это происходит потому, что аналитик сосредоточивает все свое внимание на инфантильных фантазиях и не видит, какую задачу адаптации должен выполнить пациент.

Многие пациенты совершенно самостоятельно обнаруживают свои жизненные задачи и довольно скоро отказываются от регрессивных фантазий, ибо предпочитают жить в реальности, а не в фантазиях. Жаль, что этого нельзя сказать обо всех больных. Многие откладывают исполнение своих жизненных задач на неопределенный срок, возможно навсегда, и делают выбор в пользу праздных невротических грез. Я должен еще раз подчеркнуть, что под «грезами» мы не подразумеваем сознательный феномен.

Благодаря этим наблюдениям характер психоанализа с течением времени изменился. Если на начальном этапе психоанализ представлял собой своего рода хирургическое вмешательство, позволяющее удалить из психики инородное тело, заблокированный аффект, то в своей более поздней форме он приобрел исторический аспект и стремится исследовать генезис невроза во всех его деталях вплоть до первоисточника.

Не вызывает сомнений, что этот метод обязан своим существованием не только сильному научному интересу, но и личной «эмпатии» аналитика, следы которой отчетливо проявляются в психоаналитическом материале. Благодаря этому личному чувству Фрейд смог открыть, в чем кроется терапевтический эффект психоанализа. Если раньше его искали в разрядке травматического аффекта, то теперь оказалось, что все фантазии, выявленные анализом, ассоциируются с личностью аналитика. Фрейд назвал этот процесс переносом, ибо пациент переносит на аналитика фантазии, которые ранее были связаны с образами родителей. Перенос не ограничивается сугубо интеллектуальной сферой; скорее, фантазии, вместе с инвестированным в них либидо, осаждаются на личность аналитика. Все те сексуальные фантазии, которые группируются вокруг имаго родителей, теперь группируются вокруг него, и чем меньше пациент это осознает, тем сильнее его бессознательная связь с аналитиком.

Это открытие имеет во многих отношениях фундаментальное значение. Прежде всего, перенос обладает большой биологической ценностью для пациента. Чем меньше либидо он отдает реальности, тем более преувеличенными будут его фантазии и тем больше он будет отрезан от внешнего мира. Для невротиков типично нарушение отношения к реальности, то есть снижение способности к адаптации. Перенос на аналитика образует мост, по которому пациент может уйти от своей семьи в реальность. Теперь он может вырваться из инфантильной среды в мир взрослых, ибо аналитик представляет для него часть мира вне семьи.

С другой стороны, перенос оборачивается огромным препятствием для успешного лечения, ибо пациент ассимилирует аналитика, который должен быть частью внесемейного мира, со своими отцом и матерью, так что все плюсы этого явления оказываются под угрозой. Чем объективнее больной будет относиться к аналитику, то есть смотреть на него, как на любого другого человека, тем больше пользы принесет перенос. И наоборот, чем больше пациент ассимилирует аналитика с отцовским имаго, тем менее продуктивным будет перенос и тем больший вред он причинит. В таком случае пациент просто расширяет сферу своей семьи, добавляя к ней квазиродительскую личность. Сам он, как и прежде, остается в инфантильной среде и, следовательно, сохраняет свою инфантильную констелляцию. Таким образом могут быть утрачены все потенциальные преимущества переноса.

Некоторые пациенты следят за анализом с величайшим интересом, но в их состоянии не наблюдается никаких улучшений; они продолжают активно продуцировать фантазии, хотя вся предыдущая история невроза, даже самые темные его уголки, казалось бы, изучены самым доскональным образом. Аналитик, придерживающийся исторического взгляда, может легко прийти в замешательство и спросить себя: что же тут еще анализировать? Это как раз те случаи, которые я имел в виду раньше, когда говорил, что речь идет уже не об анализе исторического материала, а о действии, о преодолении инфантильной установки. Исторический анализ снова и снова показывает, что пациенту присуща инфантильная установка по отношению к аналитику, но ничего не говорит нам о том, как ее изменить. До определенного момента этот серьезный недостаток переноса проявляется во всех случаях. Постепенно выяснилось даже, что та часть психоанализа, которую мы обсуждали до сих пор, чрезвычайно интересна и ценна с научной точки зрения, но на практике гораздо менее важна, чем, собственно, анализ самого переноса, о котором пойдет речь ниже.

Прежде чем подробно остановиться на этой особенно важной части анализа, я бы хотел обратить внимание на параллель между первой стадией психоанализа и неким культурным институтом. Разумеется, я говорю о религиозном институте исповеди.

Ничто не делает людей более одинокими и более отрезанными от общения с другими, нежели обладание тщательно скрываемой и ревниво охраняемой личной тайной. Очень часто именно «греховные» мысли и поступки разобщают людей и отдаляют их друг от друга. В таких случаях исповедь часто оказывается подлинным спасением. Огромное чувство облегчения, которое обычно следует за исповедью, можно приписать возвращению заблудшей овцы в человеческое общество. Мучительные чувства нравственного одиночества и обособленности исчезают. В этом и заключается главная психологическая ценность исповеди.

Кроме того, благодаря переносу тайны и всех бессознательных фантазий, лежащих в ее основе, между пациентом и отцом-исповедником возникает нравственная связь. Мы называем ее «трансферентным отношением». Любой человек, имеющий психоаналитический опыт, знает, насколько возрастает личная значимость аналитика, когда пациент может доверить ему свои секреты. Изменения, которые это вызывает в поведении пациента, часто поразительны. Весьма вероятно, что Церковь намеренно стремилась к такому эффекту. Тот факт, что бо́льшая часть человечества не только нуждается в руководстве, но и страстно желает быть руководимой и опекаемой, в некотором смысле оправдывает нравственную ценность, которую Церковь придает исповеди. Священник, наделенный всеми атрибутами отеческой власти, становится ответственным руководителем и пастырем своей паствы. Он – отец-исповедник, а члены прихода – его кающиеся дети.

Таким образом, священник и Церковь заменяют собой родителей и, следовательно, освобождают индивида из семейных уз. Поскольку священник – нравственно возвышенная личность, обладающая природным благородством души и соответствующей духовной культурой, институт исповеди можно считать блестящим средством социального руководства и воспитания. Фактически он успешно выполнял свою воспитательную функцию в течение более полутора тысяч лет. Пока средневековая Церковь, благодаря терпимости к мирским интересам, выступала хранительницей искусства и науки, исповедь оставалась замечательным инструментом воспитания. Однако она лишилась своей воспитательной ценности, по крайней мере для более развитых людей, как только Церковь утратила свое лидерство в интеллектуальной сфере как неизбежное следствие духовной косности. Более образованные люди нашего времени не желают руководствоваться вероучением или догмой; они жаждут понимать. Посему неудивительно, что они отказываются от всего непонятного и необъяснимого. При этом религиозные символы, будучи наименее понятными из всех, обычно выбрасываются за борт первыми. Интеллектуальная жертва, которой требует безусловная вера, есть насилие, против которого восстает совесть любого умственно развитого человека.

Что касается анализа, то, возможно, в большинстве случаев переноса на аналитика и зависимости от него достаточно для достижения явного терапевтического эффекта. Разумеется, это справедливо при условии, что аналитик является доминирующей личностью и во всех отношениях способен ответственно руководить своими пациентами и быть «отцом своему народу». Однако современный, умственно развитый человек стремится, сознательно или бессознательно, к самоуправлению и самостоятельному решению нравственных вопросов. Он жаждет взять штурвал в свои руки; слишком уж долго его корабль вели другие. Он хочет понимать; другими словами, он хочет быть взрослым. Быть руководимым гораздо легче, но сегодня это уже не прельщает образованных людей, ибо они чувствуют, что дух времени требует от них моральной автономии. Психоанализ должен считаться с этим требованием и, следовательно, пресекать всякое стремление пациента к постоянному руководству и наставлению. Аналитик прекрасно осведомлен о своих недостатках, а потому едва ли годится на роль отца и наставника. Его высшая цель должна состоять в том, чтобы сделать своих пациентов независимыми личностями и освободить их от бессознательной привязки к инфантильным ограничениям. Посему перед аналитиком, в отличие от священника, стоит задача проанализировать перенос. Благодаря анализу бессознательная – а иногда и сознательная – связь с аналитиком прерывается, и пациент обретает самостоятельность. Такова, по крайней мере, цель лечения[60].

Перенос вносит всевозможные трудности в отношения между аналитиком и пациентом, ибо, как мы видели, аналитик всегда в той или иной степени ассимилируется с семьей. Первая часть анализа, обнаружение комплексов, протекает достаточно легко: каждый рад освободиться от бремени своих мучительных тайн. Кроме того, больной испытывает особое удовлетворение от того, что наконец-то нашелся человек, готовый внимательно выслушать все то, чему до сих пор никто не придавал значения. Для пациента необычайно приятно чувствовать, что его понимают, что врач полон решимости любой ценой разобраться в проблеме. Есть пациенты, у которых для этого имеется даже специальный «тест», особый вопрос, в который должен вникнуть аналитик; если он не может или не хочет этого делать, значит, он никуда не годится. Быть понятым – особенно сладостное чувство для всех тех одиноких душ, которые ненасытны в своих требованиях «понимания».

Для таких покладистых пациентов начало анализа, как правило, не представляет трудностей. Поскольку на этом этапе добиться терапевтических эффектов сравнительно легко, они могут внушить новичку ложный оптимизм и аналитическую поверхностность, совершенно несоразмерные серьезности и специфической сложности стоящей перед ним задачи. Ни один врач, который трубит о терапевтических успехах, не заслуживает большего презрения, чем психоаналитик, ибо кому как не ему знать, что в конечном счете эффект терапии главным образом зависит от сотрудничества со стороны природы и самого пациента. Психоаналитик может по праву гордиться своим возросшим пониманием сущности и структуры невроза – пониманием, которое значительно превосходит все предыдущие познания в этой области. Однако существующую на сегодняшний день психоаналитическую литературу нельзя не упрекнуть в том, что иногда она выставляет психоанализ в ложном свете. Некоторые публикации создают у непосвященного читателя впечатление, будто психоанализ – это более или менее ловкий прием, дающий ошеломляющие результаты.

За эти терапевтические иллюзии ответственна первая стадия анализа, в ходе которой мы пытаемся понять и таким образом часто облегчаем чувства пациента. Улучшения, которые могут наступить в это время, разумеется, не являются результатами лечения; как правило, это лишь временное облегчение, которое содействует процессу переноса. После того как первоначальное сопротивление переносу преодолено, невротик оказывается в идеальной для себя ситуации. Ему самому не нужно прилагать никаких усилий, и все же некто торопится ему навстречу – некто, кто проявляет непривычное и своеобразное желание понять, внимательно слушает, не выказывая скуки, не позволяет себе идти на поводу у эмоций, хотя больной порой делает все возможное, чтобы рассердить его своим своенравием и детским упрямством. Этого терпения достаточно, чтобы растопить сильнейшие сопротивления, так что пациент без колебаний ставит аналитика в один ряд с семейными богами, то есть ассимилирует его в инфантильную среду.

В то же время пациент удовлетворяет другую свою потребность: он достигает отношений вне семьи и тем самым исполняет биологическое требование. Таким образом, больной получает двоякую пользу от переноса: он находит личность, которая, с одной стороны, оказывает ему заботливое внимание во всех его заботах и в этой степени приравнивается к отцу и матери, а с другой стороны, находится вне семьи и тем самым помогает ему выполнять жизненно важный и трудный долг без малейшей опасности для себя. Когда, кроме того, это сопровождается заметным терапевтическим эффектом, а это случается нередко, пациент укрепляется в своей вере в то, что его новообретенное положение превосходно. Само собой разумеется, что он ни в малейшей степени не склонен отказываться от всех этих преимуществ. Будь его воля, он бы предпочел навсегда остаться с аналитиком единым целым. Как следствие, он начинает продуцировать многочисленные фантазии о том, как достичь этой цели. Большую роль здесь играет эротизм, который эксплуатируется и преувеличивается с тем, чтобы продемонстрировать невозможность разделения. Вполне понятно, что пациент оказывает самое упорное сопротивление, когда аналитик пытается разорвать трансферентные отношения.

Однако мы не должны забывать, что для невротика внесемейные отношения являются одной из жизненных обязанностей, как и для каждого человека, и долгом, который он до сих пор либо не исполнял вовсе, либо исполнял в ограниченной мере. Здесь я должен энергично возразить против распространенного мнения, будто внесемейные отношения всегда означают отношения сексуальные. Во многих случаях это не так. Излюбленное невротическое заблуждение состоит в том, что правильная установка по отношению к миру достигается через потворство сексуальным желаниям. Литература по психоанализу также дает повод к неверным толкованиям; из некоторых публикаций нельзя сделать никаких иных выводов. Эти ошибочные представления, впрочем, гораздо старше психоанализа и потому не могут вменяться ему в вину. Опытному врачу хорошо известен этот совет; мне самому не раз приходилось лечить больных, действовавших в соответствии с ним. Но когда это рекомендует психоаналитик, он совершает ту же ошибку, что и его пациент, который убежден: его сексуальные фантазии происходят от сдерживаемой («вытесненной») сексуальности. Будь это так, данный рецепт, естественно, был бы спасением. Но дело вовсе не в сексуальности, а в регрессивном либидо, которое преувеличивает фантазии, ибо уклоняется от реальной задачи и стремится вернуться на инфантильный уровень. Поддерживая эту регрессивную тенденцию, мы подкрепляем инфантильную установку невротика. Вместо этого он должен научиться высшему приспособлению, которого требует жизнь от зрелых и цивилизованных людей. Те, кто имеет явную склонность опускаться ниже, сделают это и сами; для этого психоанализ не нужен.

В то же время не следует впадать в противоположную крайность и думать, будто психоанализ создает совершенно исключительные личности. Психоанализ стоит вне традиционной морали; в настоящее время он не должен придерживаться никаких общих нравственных стандартов. Он есть и должен оставаться только средством развить индивидуальные тенденции и привести их в гармонию с остальной личностью. Психоанализ должен быть биологическим методом, стремящимся сочетать наивысшее субъективное благополучие с исполнением наиболее важных биологических задач. Поскольку человек есть не только индивид, но и член общества, эти две тенденции, присущие человеческой природе, никогда не могут быть ни разъединены, ни подчинены одна другой без серьезного ущерба для него самого.

В идеале человек, который подвергся анализу, должен обрести гармонию с собой, вернуться в свое естественное состояние: то есть стать ни хорошим, ни плохим, но таким, какой он есть на самом деле. Психоанализ нельзя считать методом воспитания, если под воспитанием понимать садоводческое искусство придания дереву красивой искусственной формы. Те, кто придерживается более возвышенных взглядов на воспитание и образование, предпочтет метод, позволяющий дереву наиболее полно осуществить то, что заложено в нем природой. Во многих из нас до сих пор силен нелепый страх, будто человек, в сущности, совершенно невозможное существо и что, если каждый будет самим собой, произойдет социальная катастрофа. Многие понимают под выражением «самим собой» только вечно недовольный, анархический, хищнический элемент, совершенно забывая о том, что те же самые люди создали формы цивилизации, обладающие большей силой и устойчивостью, нежели все анархические подводные течения. Укрепление социальной личности является одним из неотъемлемых условий существования человека. Будь это иначе, человечество давно бы перестало существовать. Эгоизм и бунтарство, которые мы встречаем в психологии невротика, – это не «человек, какой он есть на самом деле», а инфантильное искажение. В действительности у нормального человека развито чувство «гражданского долга и нравственности»; он создал свои законы и соблюдает их не потому, что они навязаны ему извне – это наивное заблуждение, – а потому, что он любит закон и порядок больше, чем хаос и беззаконие.

Чтобы разрешить перенос, нам приходится бороться с силами, которые не просто невротичны, но имеют важное значение для нормальных людей. Пытаясь заставить пациента разорвать отношения переноса, мы требуем от него того, что редко или никогда не требуют от обычного человека, а именно, чтобы он преодолел себя. Только некоторые религии требовали этого от индивида, и именно это делает вторую стадию анализа столь трудной.

Как известно, дети склонны думать, будто любовь дает им право предъявлять определенные требования. Инфантильная концепция любви – это получение подарков от других. В соответствии с этим определением пациенты предъявляют требования аналитику и, таким образом, ведут себя не иначе, чем большинство нормальных людей, чья инфантильная алчность не выходит за рамки допустимого только благодаря выполнению жизненных обязательств и удовлетворению, которое это приносит либидо, а также потому, что некоторое отсутствие темперамента не предрасполагает их с самого начала к страстному поведению. Основная проблема невротика состоит в том, что вместо того, чтобы приспособиться к жизни своим собственным особым способом, требующим высокой степени самодисциплины, он предъявляет инфантильные требования, а затем начинает торговаться. Аналитик едва ли будет расположен подчиняться требованиям, которые пациент предъявляет к нему лично, но могут возникнуть обстоятельства, при которых он попытается купить свободу компромиссами. Например, он мог бы намекнуть на моральные свободы, которые, будучи превращены в максиму, привели бы к общему снижению культурного уровня. Но таким образом пациент просто опускается на более низкий уровень и становится неполноценным. В конечном счете речь идет вовсе не о культуре; аналитик просто пытается выйти из ситуации переноса, предлагая другие, мнимые преимущества. Это идет вразрез с реальными интересами пациента; таким образом он никогда не освободится от своей детской алчности и лени.

Освободится от тенет, в которых всяк из нас страдает,

Кто свои страсти и пороки обуздает.[61]

Невротик должен доказать, что он, как и всякий нормальный человек, может жить разумно. Он должен сделать даже больше, чем нормальный человек: он должен отказаться от львиной доли своего инфантилизма, чего от нормального человека никто не требует.

Пациенты часто пытаются убедить себя – посредством разного рода авантюр, – что можно продолжать жить инфантильно. Было бы большой ошибкой со стороны аналитика пытаться их удержать. Есть опыт, через который человек обязан пройти и которому нет замены. Такие переживания часто имеют неоценимое значение для больного.

На этой стадии анализа все зависит от того, насколько глубоко аналитик проанализирован сам. Аналитик, который сам питает неосознанные инфантильные желания, никогда не сможет предостеречь от этой опасности пациента. Ни для кого не секрет, что на протяжении всего анализа умные пациенты заглядывают в душу аналитика в надежде найти там подтверждение целительной формулы – или ее опровержение. Совершенно невозможно, даже с помощью самого искусного анализа, помешать больному инстинктивно перенять то, как аналитик подходит к решению жизненных проблем, ибо личность учит нас большему, чем любые книги. Все попытки скрыть свою личность ничего не дают; рано или поздно аналитик встретит пациента, который раскроет его блеф. Аналитик, который с самого начала серьезно относится к своей профессии, сталкивается с неумолимой необходимостью проверить принципы психоанализа и на себе самом. Он будет поражен, как много технических трудностей можно избежать таким образом. Заметьте, я говорю не о начальной стадии анализа, которую можно было бы назвать стадией выявления комплексов, а об этой последней, чрезвычайно сложной стадии, связанной с разрешением переноса.

Многие начинающие смотрят на перенос как на совершенно ненормальное явление, с которым нужно «бороться». Такое воззрение как нельзя более ошибочно. Для начала мы должны рассматривать перенос только как фальсификацию, сексуализированную карикатуру на социальные узы, которые объединяют человеческое общество и создают тесные связи между людьми одинакового склада ума. Эта связь представляется одним из самых ценных социальных факторов, какие только можно себе вообразить, а потому было бы жестокой ошибкой полностью отвергать эти социальные авансы со стороны пациента. Нужно только очистить их от регрессивных компонентов, от инфантильного сексуализма. Когда это удается, перенос становится наилучшим орудием адаптации.

Единственная опасность – и она велика – заключается в том, что непризнанные инфантильные требования аналитика могут отождествляться с параллельными требованиями пациента. Аналитик может избежать этого только в том случае, если подвергнется тщательному анализу у другого аналитика. Так он сможет понять, что значит анализ на самом деле и каково это – испытывать его на своей собственной психике. Любой вдумчивый аналитик сразу увидит, какую большую пользу это может принести и его пациентам. Некоторые аналитики полагают, что вполне могут обойтись самоанализом. Это психология Мюнхгаузена, которая неминуемо ведет в тупик. Они забывают, что одним из важнейших терапевтически эффективных факторов является подчинение себя объективному суждению другого. Что касается нас самих, то мы остаемся слепы, несмотря ни на что и ни на кого. Аналитик, как никто другой, должен отказаться от всякой изоляционистской тактики и аутоэротической мистификации, если, конечно, он искренне хочет помочь своим больным стать социально зрелыми и независимыми личностями.

Кроме того, как и Фрейд, я требую, чтобы психоаналитик сам выполнял свои жизненные обязательства надлежащим образом. Если он этого не делает, ничто не сможет удержать его неиспользованное либидо от автоматического осаждения на пациентов и в конечном итоге фальсификации всего анализа. Незрелые и некомпетентные люди, которые сами невротичны и стоят лишь одной ногой в реальности, обычно не извлекают из анализа ничего, кроме бессмыслицы. Exempla sunt odiosa![62] Лекарство в руке глупца – это всегда яд и смерть. Как мы требуем от хирурга, помимо специальных знаний, ловкости, мужества, присутствия духа и решимости, так от аналитика мы вправе ожидать серьезной и тщательной психоаналитической подготовки его собственной личности, ибо лишь при таких условиях ему можно доверить больных. Я бы даже сказал, что овладение психоаналитической техникой и ее практика предполагают не только определенный психологический дар, но прежде всего серьезные усилия, направленные на развитие собственного характера.

Техника разрешения переноса та же, что и описанная ранее. Особое место, разумеется, занимает вопрос, что делать с либидо, отведенным от личности аналитика. Здесь тоже велика опасность для новичка, ибо он будет склонен подсказывать или давать советы. Для пациента усилия аналитика в этом отношении чрезвычайно удобны, а потому фатальны. В этот важный момент, как и везде в психоанализе, мы должны предоставить пациенту и его импульсам свободу, даже если выбранный путь кажется ложным. Заблуждение – такое же важное условие жизненного прогресса, как и истина.

На этой второй стадии анализа, с ее скрытыми рифами и отмелями, мы многим обязаны интерпретации сновидений. В начале анализа сновидения главным образом помогали нам обнаружить фантазии; здесь они часто служат чрезвычайно ценным руководством для применения либидо. Основополагающие труды Фрейда сильно расширили наши знания относительно детерминации очевидного содержания сновидения историческим материалом и желаниями. Он показал, каким образом сны дают доступ к сублиминальному материалу, в основном воспоминаниям, опустившимся ниже порога сознания. В соответствии со склонностью Фрейда к историческому методу, предложенная им процедура носит преимущественно аналитический характер. Несмотря на то что этот метод, бесспорно, имеет большую ценность, мы не должны придерживаться исключительно этой точки зрения, ибо односторонний исторический взгляд не позволяет в должной мере учесть телеологическое значение сновидений (которое подчеркивал, в частности, Медер).[63] Бессознательное мышление было бы совершенно неадекватно охарактеризовано, если бы мы рассматривали его только с позиций исторических детерминант. Дабы получить полную картину, мы, несомненно, должны рассмотреть также его телеологическое, или проспективное, значение. Если мы проследим историю английского парламента до его первоисточников, мы, несомненно, поймем, как он развивался и почему принял свою нынешнюю форму. Но это ничего не говорит нам о его проспективной функции, то есть о задачах, которые он решает сейчас и должен решать в будущем.

То же самое справедливо и в отношении сновидений, проспективная функция которых ценилась во все времена и всеми народами. Вполне возможно, что в этом мнении есть большая доля истины. Не беря на себя смелость утверждать, что сновидения содержат элемент пророческого предвидения, мы все же можем обнаружить в этом сублиминальном материале комбинации будущих событий. Последние остаются сублиминальными только потому, что еще не достигли той степени ясности, которая позволила бы им стать сознательными. Здесь я имею в виду те смутные предчувствия относительно будущего, которые являются не чем иным, как очень слабыми, сублиминальными комбинациями событий, объективную ценность которых мы еще не в состоянии постичь.

С помощью этих телеологических компонентов сновидения мы разрабатываем будущие тенденции пациента. Если это удается, пациент выходит из полуинфантильных трансферентных отношений и вступает в жизнь, которая была тщательно подготовлена внутри него, которую он сам избрал и которой, после зрелого размышления, он может себя посвятить.

Совершенно очевидно, что психоанализ никогда не сможет использоваться в поликлинической работе. Он должен оставаться в руках тех немногих, кто в силу собственных врожденных просветительских и психологических способностей питает особую склонность и особую любовь к этой профессии. Точно так же, как не каждый врач может стать хорошим хирургом, не каждый способен стать психоаналитиком. Преимущественно психологический характер психоаналитической работы затрудняет монополизацию ее медицинской профессией. Рано или поздно другие отрасли науки овладеют этим методом либо из практических соображений, либо из теоретического интереса. Пока ортодоксальная наука считает психоанализ чистой бессмыслицей, не следует удивляться, если другие дисциплины воспользуются этим материалом раньше представителей медицинской профессии. Это тем более вероятно, ибо психоанализ есть общий метод психологического исследования и эвристический принцип первого ранга в области гуманитарных наук.

Именно цюрихская школа продемонстрировала применимость психоанализа как метода исследования психических расстройств. Психоаналитическое исследование dementia praecox, например, дало возможность проникнуть в психологическую структуру этого примечательного заболевания. Боюсь, я бы слишком уклонился от темы, если бы позволил себе углубиться в результаты этих изысканий. Теория психологических детерминант этой болезни сама по себе достаточно широка; пожелай я обсудить символические проблемы dementia praecox, мне пришлось бы изложить столь обширный материал, что его было бы совершенно невозможно уместить в рамках лекций, цель которых – дать общий обзор.

Вопрос о dementia praecox чрезвычайно осложнился именно потому, что недавнее вторжение психоанализа в область мифологии и сравнительного религиоведения позволило нам глубже проникнуть в этнологический символизм. Те, кто знаком с символикой сновидений и dementia praecox, были поражены параллелизмом между символами, обнаруженными у современных людей, и символами, встречающимися в истории человечества. Наиболее удивителен параллелизм между этническими и шизофреническими символами. Сложные отношения между психологией и мифологией не позволяют мне подробно изложить мои взгляды на dementia praecox. По той же причине я должен воздержаться и от обсуждения результатов психоаналитического исследования мифологии и сравнительного религиоведения. Главным открытием, сделанным в рамках этих исследований в настоящее время, является обнаружение далеко идущих параллелей между этнической и индивидуальной символикой. Мы еще не в силах понять, какие возможности открывает перед нами эта этнопсихология. Тем не менее текущие знания подсказывают нам, что изучение мифологии может чрезвычайно обогатить и углубить психоаналитическое исследование природы сублиминальных процессов.

9. Случай невроза у ребенка

В этих лекциях мне пришлось ограничиться общим описанием природы психоанализа. Подробный обзор метода и теории потребовал бы обширного клинического материала, изложение которого нанесло бы ущерб более глобальному видению. Однако чтобы дать вам некоторое представление о фактическом процессе психоаналитического лечения, я решил представить довольно краткий анализ одиннадцатилетней девочки. Анализ этот провела моя ассистентка, Мари Мольцер. Предваряю нижеследующие замечания тем, что этот случай ни по длительности, ни по своему развитию не может служить образцом психоаналитического процесса так же, как один человек не может служить образцом всех остальных. Нигде абстракция общезначимых правил не дается с таким трудом, как в психоанализе, а потому лучше воздержаться от общих формулировок. Мы не должны забывать, что, несмотря на огромное единообразие конфликтов и комплексов, каждый случай уникален, как уникален каждый индивид. Каждый случай требует индивидуального интереса аналитика, и в каждом случае ход анализа различен.

Посему, представляя этот случай, я предлагаю вам заглянуть лишь в небольшой фрагмент бесконечно разнообразного мира психики, выказывающего все те кажущиеся причудливыми и произвольными особенности, которыми каприз так называемой случайности наделяет человеческую жизнь. В мои намерения не входит утаивать какие-либо интересные психоаналитические детали, ибо я не хочу произвести впечатление, будто психоанализ является строго формалистическим методом. Научные потребности исследователя побуждают его всегда искать правила и категории, в которых может быть схвачена сама жизнь. Аналитик и наблюдатель, напротив, должны избегать любых формул и оставаться открытыми воздействию живой действительности во всем ее беззаконном изобилии. По этой причине я попытаюсь изложить этот случай со всей присущей ему естественностью. Надеюсь, мне удастся показать вам, что анализ подчас развивается совершенно иначе, чем можно было бы ожидать на основании одних только теоретических предположений.

Пациентка – одиннадцатилетняя смышленая девочка из хорошей семьи.

История болезни такова. Девочке неоднократно приходилось уходить с уроков из-за внезапной тошноты и головной боли. Придя домой, она ложилась в постель, а по утрам иногда отказывалась вставать и идти в школу. Ей снились дурные сны; она была угрюмой и часто капризничала. Я предупредил ее мать, которая обратилась ко мне за консультацией, что это могут быть признаки невроза и что за ними может скрываться некое особое обстоятельство, о котором необходимо расспросить ребенка. Это предположение не было произвольным: каждый внимательный наблюдатель знает, что, если дети так беспокойны и раздражительны, значит, их что-то тревожит.

Девочка рассказала матери следующую историю. У нее был любимый учитель, в которого она была тайно влюблена. За последний семестр она сильно отстала в учебе и думала, что утратила его расположение. Через некоторое время на его уроках девочке впервые сделалось дурно. Помимо приступов тошноты, она чувствовала отчуждение и даже некоторую враждебность по отношению к нему. В результате все свои дружеские чувства девочка направила на бедного мальчика, с которым обычно делила хлеб, который приносила в школу. Вскоре она стала давать ему и деньги, чтобы он мог сам купить себе еды. Однажды в разговоре с этим мальчиком она высмеяла своего учителя и назвала его козлом. Мальчик привязался к нашей пациентке и считал себя вправе время от времени взимать с нее дань в виде мелких денежных подарков. Испугавшись, как бы мальчик не рассказал учителю, что она назвала его козлом, девочка пообещала ему два франка, если он поклянется никогда об этом не говорить. С этого момента мальчик начал шантажировать ее; он с угрозами требовал денег и преследовал ее по дороге в школу. Девочка была в отчаянии. Приступы тошноты были тесно связаны с этой историей. Хотя после откровенного разговора с матерью ее душевное спокойствие должно было восстановиться, этого не произошло.

Как я уже упоминал в предыдущей лекции, рассказ о болезненном эпизоде нередко оказывает терапевтический эффект. Как правило, последний длится не очень долго, хотя иногда может сохраняться в течение длительного времени. Подобное признание, естественно, далеко не анализ, хотя в настоящее время многие специалисты по нервным болезням убеждены, что анализ – это лишь более подробный анамнез или исповедь.

Вскоре после этого у девочки случился сильный приступ кашля, и она пропустила один учебный день. На второй день она пошла в школу и чувствовала себя прекрасно. На третий день кашель возобновился. На этот раз он сопровождался болями в левом боку, высокой температурой (39,4о) и рвотой. Доктор опасался воспаления легких. Но на следующий день все симптомы снова исчезли. Девочка чувствовала себя хорошо; от лихорадки и тошноты не осталось и следа.

Тем не менее наша маленькая пациентка все время плакала и не хотела вставать. Я заподозрил серьезный невроз и посоветовал аналитическое лечение.

На сеансе девочка казалась нервной и скованной. Время от времени она неприятно и принужденно смеялась. Прежде всего ее спросили, каково это – лежать в постели весь день. Она сказала, что это здо́рово: все приходили ее проведать, а главное – мама читала ей книжку, в которой рассказывалось о принце, который заболел и выздоровел только тогда, когда исполнилось его желание, а именно: чтобы его маленькому другу, бедному мальчику, позволили остаться с ним.

Ей указали на очевидную связь между сказкой, ее собственной любовной историей и ее болезнью. Девочка заплакала и сказала, что лучше пойдет играть с другими детьми, иначе они убегут. Получив разрешение, она убежала, но вскоре вернулась, несколько удрученная. Ей объяснили, что она убежала не потому, что боялась, что убегут ее товарищи, а потому, что сама хотела убежать из-за сопротивления.

Во время второго сеанса пациентка была не такой взволнованной и подавленной. Разговор зашел об учителе, но она стеснялась говорить о нем. Наконец девочка со стыдом призналась, что он ей очень нравится. Ей объяснили, что она не должна этого стыдиться; напротив, ее любовь – гарантия того, что на его уроках она будет особенно стараться. «Значит, мне можно его любить?» – спросила девочка, сияя от счастья.

Это объяснение оправдывало ребенка в выборе объекта любви. По всей вероятности, она боялась признаться в своих чувствах даже самой себе. По какой именно причине девочка стеснялась своей симпатии, сложно сказать. Ранее считалось, что либидо весьма неохотно обращается на человека вне семьи, ибо все еще находится в плену инцестуальной связи – весьма правдоподобная точка зрения, от которой трудно отказаться. С другой стороны, бедный мальчик тоже не принадлежал к членам семьи. Следовательно, трудность заключалась не в переносе либидо на внесемейный объект, а в каких-то других обстоятельствах. Очевидно, любовь к учителю представлялась ей более трудной задачей и требовала гораздо больших моральных усилий, нежели любовь к мальчику. Намек аналитика, что любовь должна побудить ее к особому прилежанию, вернул девочку к реальной задаче, состоявшей в приспособлении к учителю.

Но если либидо отступает от насущной задачи, то это происходит по причине той самой общечеловеческой лености, которая особенно выражена у дикарей и животных. Примитивная инертность и лень – первое препятствие на пути к адаптации. Либидо, которое не используется для этой цели, застаивается и неизбежно регрессирует к прежним объектам или способам приспособления. В результате происходит активация инцестуального комплекса. Либидо отклоняется от труднодостижимого объекта и обращается к более легкому – к инфантильным фантазиям, которые затем развиваются в подлинные фантазии об инцесте. Всякий раз, когда происходит нарушение психологической адаптации, мы обнаруживаем чрезмерное развитие этих фантазий. Данный факт, как я указывал ранее, следует понимать как регрессивный феномен. Иными словами, фантазия об инцесте имеет второстепенное, а не каузальное значение, в то время как первопричиной является сопротивление человеческой природы любому виду напряжения. Соответственно, отступление от определенных задач нельзя объяснить тем, что человек сознательно предпочитает кровосмесительные отношения; скорее он возвращается к ним с тем, чтобы избежать напряжения. В противном случае нам пришлось бы постулировать, что сопротивление сознательному усилию тождественно предпочтению инцестуальных отношений. Это было бы очевидной бессмыслицей, ибо не только первобытный человек, но и животные питают выраженную неприязнь ко всем намеренным усилиям и склонны к абсолютной лени, пока обстоятельства не подтолкнут их к действию. Ни у первобытных людей, ни у животных нельзя утверждать, что предпочтение инцестуальных отношений является причиной их отвращения к попыткам приспособления, ибо, особенно у животных, ни о каком инцесте не может быть и речи.

Характерно, что девочку больше всего обрадовала не перспектива делать все возможное на уроках учителя, а сам факт допустимости ее симпатии. Именно это она услышала первым, как самое для нее желанное. В частности, облегчение проистекало из новообретенной уверенности, что она имеет полное право любить учителя, даже если не будет прикладывать особые усилия.

Затем разговор перешел на историю о вымогательстве, которую наша пациентка снова пересказала во всех подробностях. Мы дополнительно узнаем, что она пыталась силой открыть свою копилку, а когда это не удалось, попыталась выкрасть ключ у своей матери. Она также откровенно призналась, что высмеивала учителя, потому что он был гораздо добрее к другим девочкам, чем к ней. Правда, она стала хуже учиться, особенно по арифметике. Однажды она что-то не поняла, но спросить у учителя не решилась из страха потерять его уважение. Как следствие, она стала допускать ошибки, отстала и действительно утратила его расположение. Это, разумеется, вызвало в ней чувство разочарования по отношению к учителю.

Примерно в это же время случилось так, что одной девочке из ее класса сделалось на уроке дурно, и ее отправили домой. Вскоре то же самое произошло и с ней. Таким образом она пыталась избежать школы, которая ей больше не нравилась. Потеря уважения к учителю привела, с одной стороны, к оскорбительным заявлениям в его адрес, а с другой – к дружбе с маленьким мальчиком, очевидно, в качестве компенсации за утраченные отношения с учителем. Объяснение, данное ей по этому вопросу, ограничилось простым советом: она окажет своему учителю услугу, если постарается хорошо заниматься на его уроках и будет вовремя задавать вопросы. Я могу добавить, что эта подсказка дала хорошие результаты; с этого момента девочка стала первой ученицей в классе и больше не пропускала уроков арифметики.

Что касается истории о вымогательстве, следует подчеркнуть ее компульсивный характер и отсутствие свободы, которую она обнаруживает в девочке. Это вполне закономерно. Как только человек позволяет своему либидо отступить от необходимой задачи, оно приобретает автономность и, невзирая на протесты субъекта, выбирает собственные цели, которые преследует с большим упорством. Посему для человека, ведущего ленивую и бездеятельную жизнь, весьма характерна особая склонность к компульсии либидо, то есть ко всякого рода страхам и непроизвольным ограничениям. Лучшим доказательством этого служат страхи и суеверия первобытных народов, хотя история нашей собственной цивилизации, особенно периода античности, подтверждает то же самое. Неиспользование либидо делает его неуправляемым. Однако мы не должны полагать, будто можем перманентно избавиться от компульсии либидо с помощью напряженных усилий. Только в очень ограниченной степени мы можем сознательно ставить задачи для либидо; другие естественные задачи оно выбирает само, ибо таково его предназначение. Если эти задачи избегаются, то даже самая деятельная жизнь ничего не даст, ибо мы должны учитывать все требования человеческой природы. К этой причине могут быть причислены бессчетные случаи неврастении от переутомления, ибо работа, выполняемая в условиях внутренних конфликтов, вызывает нервное истощение.

Девочка рассказала сон, который приснился ей в пять лет и произвел на нее неизгладимое впечатление. «Я никогда в жизни не забуду этот сон», – сказала она. Здесь я хотел бы добавить, что такие сновидения представляют особый интерес. Чем дольше сновидение самопроизвольно остается в памяти, тем большее значение ему следует придавать. Сон был следующего содержания: «Я была в лесу с моим маленьким братом, собирала землянику. Потом появился волк и бросился на меня. Я побежала вверх по лестнице, волк за мной. Я упала, и волк укусил меня за ногу. Я в ужасе проснулась».

Прежде чем мы приступим к обсуждению ассоциаций маленькой девочки, я попытаюсь составить произвольное мнение о возможном содержании сновидения, а затем сопоставлю эти результаты с ассоциациями, озвученными ребенком. Начало сновидения напоминает нам хорошо известную сказку о Красной Шапочке, которая, конечно же, известна каждому ребенку. Волк съел бабушку, принял ее облик, а потом съел и внучку. Но охотник убил волка, вспорол ему брюхо, и Красная Шапочка выскочила оттуда целой и невредимой.

Этот мотив встречается в бесчисленных мифах по всему миру, в том числе и в библейской истории об Ионе. Значение, непосредственно лежащее в его основе, носит астромифологический характер: солнце проглатывается морским чудовищем, а утром рождается вновь. Разумеется, вся астромифология есть не что иное, как спроецированная на небеса психология. Эта психология бессознательная, ибо мифы никогда не создавались и не создаются сознательно; они возникают из бессознательного. В этом причина невероятного сходства или тождества некоторых мифологических форм у народов, пространственно разделенных с глубокой древности. Тем же самым объясняется, например, независимое от христианства распространение символа креста, особенно замечательные примеры которого мы находим в Америке. Невозможно предполагать, что мифы были созданы только для того, чтобы объяснить метеорологические или астрономические процессы; они являются в первую очередь проявлениями бессознательных импульсов, сравнимых со сновидениями и приведенных в действие регрессивным либидо. Материал, который обнаруживается таким образом, есть, безусловно, материал инфантильный – фантазии, связанные с комплексом инцеста. Во всех этих так называемых солнечных мифах можно без труда распознать инфантильные теории о прокреации, рождении и кровосмесительных отношениях. В сказке о Красной Шапочке это фантазия о том, что мать должна съесть что-то похожее на ребенка и что ребенок рождается из живота. Данная фантазия является одной из самых распространенных и обнаруживается повсеместно.

На основании этих общих психологических соображений мы можем заключить, что в сновидении девочка разрабатывает проблему прокреации и рождения. Что касается волка, то мы, вероятно, должны поставить его на место отца, так как ребенок бессознательно приписывает отцу любой акт насилия по отношению к матери. Этот мотив также основан на бесчисленных мифах. Что касается мифологических параллелей, я хотел бы обратить ваше внимание на работу Боаса,[64] которая содержит великолепное собрание сказаний американских индейцев; затем на книгу Фробениуса «Эпоха солнечного бога» и, наконец, труды Абрахама, Ранка, Риклина, Джонса, Фрейда, Мэдера, Зильберера и Шпильрейн,[65] а также на мои собственные исследования, изложенные в работе «Символы трансформации».

После этих общих размышлений, которые я привожу здесь по теоретическим соображениям, но которые, естественно, не были частью лечения, вернемся к анализу и посмотрим, что может рассказать нам о своем сновидении сам ребенок. Излишне говорить, что девочке было позволено говорить о своем сне так, как она хотела, без всякого влияния со стороны аналитика. Прежде всего она ухватилась за тему укуса и объяснила, что однажды женщина, у которой родился ребенок, сказала ей, что может показать место, куда ее клюнул аист. Этот образ является в Швейцарии вариантом широко распространенной символики совокупления и рождения. Здесь мы имеем совершенный параллелизм между нашей интерпретацией и ассоциациями девочки: первая ассоциация, которую она привела в отсутствие всякого влияния со стороны, восходит к проблеме, которую мы предположили выше на теоретических основаниях. Я знаю, что бесчисленные случаи, опубликованные в психоаналитической литературе и определенно не навязанные извне, не смогли убедить наших критиков в том, что мы вовсе не внушаем пациентам свои интерпретации. Этот случай тоже не убедит никого из тех, кто твердо намерен приписывать нам грубые ошибки новичков – или, что еще хуже, обвинять в фальсификации.

После этой первой ассоциации пациентку спросили, какие мысли у нее вызывает образ волка. Она ответила: «Я думаю о своем отце, когда он сердится». Это также полностью совпадает с нашими теоретическими рассуждениями. Можно возразить, что мы привели эти аргументы специально для этой цели, а потому они не имеют общей силы. Полагаю, это возражение отпадает само собой, если человек обладает необходимыми психоаналитическими и мифологическими познаниями. Судить об истинности гипотезы можно только на основании соответствующих знаний, и никак иначе.

Первая ассоциация поставила на место волка аиста; теперь ассоциация к волку приводит нас к отцу. В народном представлении аист символизирует отца, потому что он приносит детей. Очевидное противоречие между сказкой, где волк – это мать, и сном, где волк – это отец, не имеет никакого значения ни для сновидения, ни для сновидицы. Посему мы можем обойтись без подробных объяснений. Я изложил эту проблему бисексуальных символов в своей книге. Как вы знаете, в легенде о Ромуле и Реме оба представителя животного мира, дятел и волчица, вскормившие близнецов, возведены в ранг родителей.

Посему страх перед волком в сновидении – это страх перед отцом. Сновидица объяснила, что она боялась своего отца, потому что он был с ней очень строг. Кроме того, однажды он сказал ей, что плохие сны снятся только тогда, когда мы делаем что-то не так. Девочка спросила отца: «Но что мама делает не так? Ей всегда снятся плохие сны».

В другой раз отец ударил ее, потому что она сосала палец. Она продолжала это делать, несмотря на его запрет. Может быть, это и есть тот грех, который она совершила? Едва ли: сосание пальца было просто анахроничной инфантильной привычкой, малоинтересной в ее возрасте и служащей скорее для того, чтобы рассердить отца. Вынуждая его на применение силы, она облегчала свою совесть от тайного и гораздо более тяжкого «греха»: выяснилось, что она соблазнила нескольких своих сверстниц к взаимной мастурбации.

Именно из-за этих сексуальных интересов девочка и боялась своего отца. Но мы не должны забывать, что сон про волка приснился ей на пятом году жизни. В то время эти половые акты еще не были совершены. Следовательно, мы должны рассматривать историю с другими девочками в лучшем случае как причину ее теперешнего страха, которая, однако, не объясняет боязни отца в прошлом. Тем не менее можно ожидать, что и в прошлом имело место нечто подобное, какое-то бессознательное сексуальное желание, психологически соответствующее только что упомянутому запрещенному акту. Характер и моральная оценка этого поступка, естественно, осознаются ребенком гораздо меньше, чем взрослым. Чтобы понять, что могло произвести на девочку столь сильное впечатление, мы должны спросить, что произошло на пятом году жизни. В том году родился ее младший брат. Стало быть, она уже тогда боялась своего отца. Рассмотренные выше ассоциации показывают нам безошибочную связь между ее сексуальными интересами и страхом.

Проблема секса, которую природа связывает с позитивным чувством удовольствия, предстает в сновидении о волке в виде страха, очевидно, из-за сурового отца, отстаивающего нравственное воспитание. Таким образом, сновидение стало первой впечатляющей манифестацией сексуальной проблемы, вызванной недавним рождением младшего брата; по опыту мы знаем, что при таких обстоятельствах у детей обычно и возникают все эти вопросы. Но поскольку сексуальная проблема всегда связана с историей некоторых приятных физических ощущений, которые воспитание обесценивает как «дурные привычки», она, по всей вероятности, могла проявиться только под личиной моральной вины и страха.

Это объяснение, каким бы правдоподобным оно ни было, кажется мне поверхностным и неадекватным. В этом случае мы списываем все затруднения на моральное воспитание, исходя из недоказанного предположения о том, что воспитание может вызывать невроз. При этом мы игнорируем тот факт, что люди, вовсе не получившие никакого морального воспитания, тоже становятся невротиками и страдают болезненными страхами. Более того, моральный закон – это не просто зло, которому нужно противостоять, но необходимость, порожденная внутренними потребностями человека. Моральный закон есть не что иное, как внешнее проявление врожденного стремления человека к господству и контролю над собой. Влечение к доместикации и цивилизации теряется в туманных, непостижимых глубинах эволюционной истории человека и не может быть следствием законов, навязанных извне. Человек сам, повинуясь своим инстинктам, создал свои законы. Мы никогда не поймем причин страха и подавления сексуальной проблемы в ребенке, если будем принимать во внимание только моральную сторону воспитания. Истинные причины лежат гораздо глубже, в самой человеческой природе – в трагическом конфликте между природой и культурой или между индивидуальным сознанием и коллективным чувством.

Естественно, было бы бессмысленно давать ребенку представление о философских аспектах проблемы; это, конечно, не возымело бы ни малейшего эффекта. Для ребенка совершенно достаточно, если мы убедим его, что в интересе к продолжению рода нет ничего предосудительного. Девочке объяснили, как много удовольствия и любопытства в ней вызывает проблема рождения и что ее беспочвенный страх есть не что иное, как то же удовольствие, но превращенное в свою противоположность. К истории мастурбации аналитик отнесся с терпимостью и пониманием, и дискуссия на эту тему ограничилась привлечением внимания девочки к бесцельности ее действий. В то же время ей объяснили, что сексуальные акты главным образом служили выходом для любопытства, которое она могла удовлетворить другим, более подходящим способом. Ее сильный страх перед отцом выражал не менее сильную экспектацию, которая из-за рождения младшего брата была тесно связана с проблемой репродукции. Эти объяснения оправдывали интерес девочки. На этом бо́льшая часть морального конфликта была исчерпана.

Во время четвертой беседы девочка была мила и доверчива. Прежняя сдержанность и натянутость исчезли без следа. Она пересказала сновидение, которое приснилось ей после последнего сеанса: «Я выше церковного шпиля и могу заглянуть в каждый дом. У моих ног совсем маленькие дети, крошечные, как цветочки. Подходит полицейский. Я говорю ему: “Если ты посмеешь сделать хоть одно замечание, я возьму твою саблю и отрублю тебе голову”».

В ходе анализа сновидения девочка заметила: «Если бы я была выше папы, он бы меня слушался». Она сразу связала полицейского с отцом, который был военным и у которого, конечно, была сабля. Сон явно представляет собой осуществление желания. Во сне девочка намного больше своего отца, и если он осмелится сделать ей замечание, то будет обезглавлен. Кроме того, сновидение исполняет естественное желание ребенка быть «большим», то есть взрослым, и иметь детей, которые играли бы у его ног. В этом сне девочка преодолевает свой страх перед отцом; на основании этого мы можем ожидать значительного увеличения личной свободы и чувства безопасности.

С теоретической точки зрения мы можем рассматривать этот сон как яркий пример компенсаторного значения и телеологической функции сновидений. Такой сон должен оставить после себя повышенное чувство значимости собственной личности, очень важное для личного благополучия. Не имеет значения, что символика не была понятна сознанию ребенка, ибо эмоциональное воздействие символов не зависит от сознательного восприятия. Скорее, это вопрос интуитивного знания, источника, из которого все религиозные символы черпают свою действенность. Здесь не требуется никакого сознательного понимания; они воздействуют на психику верующего через интуицию.

Девочка рассказала следующий сон, который приснился ей в промежутке между сеансами: «Я стояла со всей семьей на крыше. Окна домов на другой стороне долины горели, как огонь. В них отражалось восходящее солнце. Вдруг я увидела, что дом на углу нашей улицы действительно горит. Пламя подбиралось все ближе и ближе и охватило наш дом. Я выбежала на улицу, а мама бросала мне всякие вещи. Я подставила фартук, и среди прочих предметов она бросила мне куклу. Я видела, что камни нашего дома горели, но дерево оставалось нетронутым».

Анализ этого сновидения представлял особые трудности и занял два сеанса. Я зашел бы слишком далеко, если бы стал описывать весь материал, который выявил этот сон; я ограничусь наиболее существенным. Значимые ассоциации начались со своеобразного образа горящих камней, но не дерева. Иногда следует, особенно при более длительных снах, выделить наиболее яркие образы и в первую очередь проанализировать их. Это не общее правило, однако в данном случае оно вполне оправдано в силу практической необходимости сократить изложение.

«Это странно, как в сказке», – сказала пациентка об этом образе. Ей показали на примерах, что сказки всегда имеют смысл. «Но не все сказки, – возразила она. – Например, сказка о Спящей красавице. Какой в ней смысл?» Ей объяснили, что Спящей красавице пришлось проспать сто лет, прежде чем ее расколдовали. Спасти ее мог лишь тот, кто преодолел все трудности и смело прорвался сквозь колючую изгородь. Иными словами, человеку часто приходится долго ждать, прежде чем его заветное желание исполнится.

Это объяснение отвечало уровню понимания ребенка, а с другой стороны, вполне соответствовало истории этого сказочного мотива. Сказка о Спящей красавице имеет очевидные связи с древним мифом о весне и плодородии и в то же время содержит проблему, которая удивительно близка психологической ситуации одиннадцатилетней девочки, несколько опережавшей сверстников в своем развитии. Данный мотив принадлежит целому циклу легенд, в которых герой спасает деву, охраняемую драконом. Не желая вдаваться в толкование этого мифа, я тем не менее хотел бы подчеркнуть его астрономические или метеорологические составляющие, ясно изложенные в «Эдде». Земля в образе девы находится в плену у зимы и покрыта льдом и снегом. Юное весеннее солнце, огненный герой, растапливает снег и лед и освобождает ее из морозной темницы, где она долго томилась в ожидании своего избавителя.

Эта ассоциация была выбрана маленькой девочкой просто как пример сказки без смысла, а не как прямая ассоциация со сновидческим образом горящего дома. По этому поводу она только заметила: «Странно, как в сказке», – имея в виду невозможное, ибо чтобы камни горели, совершенно невероятно, бессмысленно и похоже на сказку. Ей объяснили, что «невозможно» и «похоже на сказку» лишь отчасти тождественны, поскольку в сказках действительно заключен глубокий смысл. Хотя данная конкретная сказка, судя по тому, как она была упомянута, на первый взгляд не имеет никакого отношения к сновидению, она заслуживает особого внимания, ибо появилась во время анализа сновидения. Бессознательное подсказало именно этот пример; очевидно, он не случаен, но каким-то образом характерен для текущей ситуации. Анализируя сновидения, мы должны обращать пристальное внимание на эти кажущиеся случайности, ибо в психологии не бывает слепых случайностей, хотя мы и склонны считать их таковыми. Вы можете часто услышать это возражение от наших критиков, но для истинно научного ума существуют только причинно-следственные связи и никаких случайностей. Если девочка выбрала в качестве примера «Спящую красавицу», мы должны заключить, что для этого была какая-то фундаментальная причина в психологии ребенка. В нашем случае причиной было сравнение или частичное отождествление себя со Спящей красавицей; иными словами, в психике девочки существовал комплекс, который нашел выражение в мотиве «Спящей красавицы». Объяснение, данное ребенку, учитывало этот вывод.

Тем не менее наша пациентка продолжала сомневаться в том, что сказки имеют смысл. В качестве другого примера непонятной сказки она привела Белоснежку, спавшую мертвым сном в стеклянном гробу. Нетрудно заметить, что «Белоснежка» принадлежит к тому же циклу мифов, что и «Спящая красавица», а также содержит более явные указания на миф о временах года. Выбранный ребенком мифологический материал указывает на интуитивное сравнение с землей, скованной зимней стужей и томящейся в ожидании спасительного весеннего солнца.

Второй пример подтверждает первый. Едва ли можно утверждать, что второй пример, подчеркивающий значение первого, внушен его объяснением, предложенным аналитиком. Тот факт, что девочка привела «Белоснежку» в качестве другой бессмысленной сказки, свидетельствует о том, что она не осознавала тождества «Белоснежки» и «Спящей красавицы». Стало быть, мы можем предположить, что «Белоснежка» возникла из того же бессознательного источника, что и «Спящая красавица», а именно из комплекса, связанного с ожиданием грядущих событий. Эти события можно сравнить с освобождением земли из зимнего плена и оплодотворением ее лучами весеннего солнца. Как известно, с древнейших времен оплодотворяющее весеннее солнце ассоциировалось с символом быка, животного, олицетворяющего могущественную детородную силу. Хотя мы еще не видим связи между этими выводами и сновидением, мы запомним их и продолжим анализ.

В следующем сновидческом образе девочка ловит куклу в передник. Первая ассоциация говорит нам, что ее отношение и вся ситуация напомнили ей знакомую картину: над деревней летит аист; внизу стоят маленькие девочки, которые подставляют свои передники и кричат аисту, чтобы он принес им ребенка. Пациентка добавила, что сама давно мечтала о маленьком братике или сестренке. Этот материал явно связан с уже рассмотренными мифологическими мотивами. Очевидно, что сновидение действительно касалось проблемы пробуждения репродуктивного инстинкта. Разумеется, об этих связях ребенку не сказали.

Затем, после паузы, пришла следующая ассоциация: «Однажды, когда мне было пять лет, я легла на дорогу, и по моему животу проехал велосипед». Эта в высшей степени невероятная история оказалась, как и следовало ожидать, фантазией, превратившейся в парамнезию. Ничего подобного никогда не было, но, с другой стороны, мы узнаем, что в школе девочки часто ложились поперек друг друга и топтали друг друга ногами.

Всякий, кто читал анализы детей, опубликованные Фрейдом и мною,[66] узнает в этой детской игре тот же базовый мотив топтания, который, как мы полагаем, должен иметь сексуальную подоплеку. Эту точку зрения, продемонстрированную в наших предыдущих трудах, подтверждала следующая ассоциация: «Мне бы хотелось настоящего ребеночка, а не куклу».

Весь этот в высшей степени примечательный материал, выявленный фантазией об аисте, указывает на типичные начала детской сексуальной теории и в то же время показывает нам точку, вокруг которой вращались фантазии маленькой девочки.

Возможно, вам будет интересно узнать, что мотив топтания можно найти в мифологии. Доказательства этому я привел в книге о либидо. Использование инфантильных фантазий в сновидении, парамнезия о велосипедисте и напряженное ожидание, выраженное в мотиве «Спящей красавицы», – все это свидетельствует о том, что внутренний интерес ребенка сосредоточен на определенных проблемах, требующих решения. Вероятно, тот факт, что проблема деторождения привлекла либидо, и был причиной снижения интереса к учебе, вследствие чего девочка начала отставать. Насколько сильно эта тема привлекает девочек двенадцати и тринадцати лет, я показал в своей статье «Вклад в психологию слухов». Данная проблема является причиной пошлых разговоров среди детей и взаимных попыток просвещения, которые, естественно, оказываются весьма гадливыми и пагубно сказываются на воображении ребенка. Даже самая тщательная защита не может помешать ему в один прекрасный день открыть великую тайну, и, вероятно, самым грязным способом. Для детей было бы гораздо лучше узнавать о фактах жизни своевременно, от близких взрослых, а не от товарищей по играм.

Эти и другие признаки указывали на то, что пришло время для определенного сексуального просвещения. Девочка внимательно слушала, а потом серьезно спросила: «Значит, я действительно не могу иметь ребенка?» После этого вопроса ей объяснили понятие половой зрелости.

Девочка заметила, что прекрасно понимает, почему у нее еще не может быть ребенка, а потому отказывается от всякой мысли о нем. Но на этот раз она произвела нехорошее впечатление. Оказалось, что она солгала своему учителю. Она опоздала в школу и сказала, что утром куда-то ходила с отцом. В действительности же она просто не пожелала встать вовремя. Она солгала, потому что боялась потерять расположение учителя, если скажет правду. Это внезапное нравственное поражение требует объяснения. Согласно принципам психоанализа, внезапная и выраженная слабость может возникнуть только тогда, когда анализант не делает из анализа необходимых в данный момент выводов, но по-прежнему допускает другие возможности. В нашем случае это означает, что, хотя анализ, по-видимому, вывел либидо на поверхность, в результате чего появилась возможность личностного роста, приспособления по той или иной причине не произошло, и либидо соскользнуло на старый регрессивный путь.

Во время восьмой беседы оказалось, что это действительно так. Наша пациентка утаила важную подробность относительно своих представлений о сексе, которая противоречила объяснению половой зрелости, предложенному аналитиком. Она не упомянула о распространенном в школе слухе, что девочка одиннадцати лет родила ребенка от мальчика того же возраста. Этот слух оказался беспочвенным; это была фантазия, исполнение тайных желаний девочек этого возраста. Слухи часто зарождаются именно таким образом, как я показал в своей статье о психологии слухов. Они транслируют бессознательные фантазии и в этой своей функции соответствуют сновидениям и мифам. Упомянутый слух открывал еще одну возможность: ей не нужно было ждать, она могла родить ребенка уже в одиннадцать лет. Противоречие между слухом и объяснением аналитика вызвало сопротивление последнему, в результате чего оно немедленно подверглось обесцениванию. Вместе с ним утратила значение и вся остальная информация, временно породив сомнения и неуверенность. Затем либидо вернулось на прежний путь и стало регрессивным. Произошел рецидив.

Девятый сеанс внес некоторые важные дополнения в историю сексуальной проблемы. Сначала девочка пересказала знаменательный фрагмент одного сновидения: «Я была с другими детьми на поляне в лесу. Вокруг росли красивые, пушистые елки. Пошел дождь, загремел гром, и стало совсем темно. И вдруг я увидела в небе аиста».

Прежде чем приступить к анализу этого сновидения, я должен упомянуть о параллелях с некоторыми мифологическими представлениями. Для любого, кто знаком с работами Адальберта Куна и Штейнталя, на которые недавно обратил внимание Абрахам, любопытное сочетание грозы и аиста отнюдь не удивительно. С древности гроза олицетворяла акт оплодотворения земли; сожительство Отца-Неба и Матери-Земли, где молния берет на себя роль крылатого фаллоса. Аист в полете – это то же самое, крылатый фаллос, и его психосексуальное значение известно каждому ребенку. Однако психосексуальное значение грозы известно не всем, и уж точно оно не было известно нашей маленькой пациентке. В свете всей психологической констелляции, описанной выше, аисту, несомненно, должна быть дана психосексуальная интерпретация. Тот факт, что гроза связана с аистом и, как и он, имеет психосексуальное значение, поначалу трудно принять. Но если мы вспомним, что психоаналитическое исследование уже обнаружило огромное количество сугубо мифологических связей в бессознательных психических продуктах, мы можем заключить, что психосексуальная связь между двумя этими образами присутствует и в этом случае. Из опыта мы знаем, что те бессознательные слои, которые когда-то породили мифологические образования, все еще активны у современного человека и неизменно продуктивны. Только продуктивность их ограничена сновидениями и симптоматологией неврозов и психозов, ибо поправки, вносимые реальностью, в современном разуме настолько сильны, что препятствуют их проецированию на реальный мир.

Вернемся к анализу сновидения. Ассоциации, которые привели к сердцу этого образа, начались с дождя во время грозы. Девочка сказала: «Я думаю о воде… мой дядя утонул в воде… должно быть, ужасно застрять в воде вот так, в темноте… А почему малыш не тонет? Он пьет воду, которая находится в животе? Странно, когда я болела, мама посылала мою воду доктору. Я думала, он смешает ее с чем-нибудь вроде сиропа, из которого растут дети, и маме придется это выпить».

В этой цепочке ассоциаций мы с несомненной ясностью видим, что ребенок связывает психосексуальные идеи, особенно представления об оплодотворении, с дождем во время грозы.

Здесь мы снова обнаруживаем тот знаменательный параллелизм между мифологией и индивидуальными фантазиями наших дней. Этот ряд ассоциаций настолько богат символическими связями, что о них можно было бы написать целую диссертацию. Символизм утопления блестяще истолкован самим ребенком как фантазия о беременности – объяснение, которое давно приведено в психоаналитической литературе.

Десятый сеанс был посвящен спонтанному описанию ребенком инфантильных теорий об оплодотворении и рождении, которые теперь можно считать исчерпанными. Девочка всегда думала, что моча мужчины попадает в тело женщины и из нее вырастает эмбрион. Следовательно, ребенок с самого начала находится в воде, то есть в моче. Другая версия заключалась в том, что мочу пьют с сиропом, отчего ребенок зарождается в голове. Затем череп вскрывают, чтобы дать младенцу простор для роста, а после родов носят шляпу, чтобы это скрыть. Роды через голову девочка проиллюстрировала небольшим рисунком. Эта идея архаична и в высшей степени мифологична. Достаточно вспомнить рождение Афины Паллады, которая вышла из головы отца. Оплодотворяющее значение мочи тоже мифологично; прекрасные этому доказательства мы находим в «Ригведе», в частности в песнях Рудры.[67] Я также должен упомянуть о другом важном моменте, который подтвердила мать: однажды, задолго до анализа, девочка сообщила, что видела попрыгунчика, танцующего на голове ее младшего брата – фантазия, которая вполне могла стать источником этой теории рождения.

Рисунок имел удивительное сходство с некоторыми артефактами, найденными у батаков на Суматре. Они называются магическими жезлами и состоят из нескольких фигур, поставленных одна на другую. Объяснение, которое батаки дают своим жезлам и которое многими считается нелепым, замечательно согласуется с менталитетом ребенка, все еще находящегося в плену инфантильных уз. Батаки утверждают, что эти наложенные друг на друга фигуры – совершившие инцест члены семьи, которые были обвиты одной змеей и смертельно ужалены другой. Это объяснение параллельно предположениям нашей маленькой пациентки, ибо и ее сексуальные фантазии, как мы видели из первого сна, вращались вокруг отца. Здесь, как и у батаков, главным условием являются инцестуальные отношения.

Согласно третьей теории, ребенок растет в кишечнике. Эта версия имела свою собственную симптоматическую феноменологию, полностью согласующуюся с теорией Фрейда. Действуя в соответствии со своей фантазией о том, что дети рождаются через рот, девочка часто пыталась вызвать тошноту и рвоту, а в уборной регулярно упражнялась в настоящих потугах с тем, чтобы вытолкнуть ребенка. В этой ситуации неудивительно, что первыми и наиболее важными симптомами очевидного невроза были симптомы тошноты.

Теперь мы продвинулись в нашем анализе достаточно далеко и можем взглянуть на весь случай в целом. За невротическими симптомами мы обнаружили сложные эмоциональные процессы, которые, несомненно, связаны с этими симптомами. Если на основании столь ограниченного материала допустимо делать общие выводы, мы можем реконструировать течение невроза следующим образом.

При постепенном приближении половой зрелости либидо девочки сформировало в ней не столько объективную, сколько эмоциональную установку по отношению к действительности. Она влюбилась в своего учителя; это сентиментальное потворство мечтательным фантазиям, очевидно, сыграло более значимую роль, нежели мысль об усилиях, которых требовала такая любовь. В результате она стала рассеянной, и ее успеваемость снизилась. Это испортило ее прежние хорошие отношения с учителем. Он стал нетерпелив, а девочка, которая была слишком требовательна в силу домашней обстановки, обиделась на него вместо того, чтобы попытаться учиться лучше. Как следствие, ее либидо отвернулось и от учителя, и от учебы и впало в характерную для него навязчивую зависимость от бедного мальчика, который всячески старался использовать эту ситуацию в своих интересах. Последнее вполне закономерно: когда индивид сознательно или бессознательно позволяет своему либидо отступить от необходимой задачи, неиспользованное (так называемое «вытесненное») либидо провоцирует всевозможные случайности как внутри, так и снаружи – симптомы, которые навязываются ему самым неприятным образом. В этих условиях нежелание девочки ходить в школу воспользовалось первой попавшейся возможностью, которая вскоре представилась в лице другой девочки, которую отправили домой из-за плохого самочувствия. Наша пациентка просто это скопировала.

Вне школы путь в мир фантазий был открыт. Вследствие регрессии либидо фантазии, порождающие симптомы, пробудились и обрели влияние, которого они никогда не имели прежде, ибо никогда прежде не играли столь важной роли. Теперь же они несли в себе значимое содержание и сами казались истинной причиной регрессии либидо. Можно сказать, что девочка, с ее фантазийной натурой, слишком тесно связывала учителя с отцом и, как следствие, развила против него инцестуальное сопротивление. Тем не менее, как я уже объяснял ранее, проще и более вероятно предположить, что ей было временно удобно видеть в учителе отца. Поскольку она предпочитала следовать тайным побуждениям пубертатного периода, а не своим обязательствам перед школой и учителем, она позволила своему либидо обратиться на маленького мальчика, от которого, как мы видели в анализе, надеялась получить определенную тайную выгоду. Даже если бы анализ показал, что девочка в самом деле испытывала инцестуальное сопротивление по отношению к учителю вследствие переноса имаго отца, это сопротивление было бы не чем иным, как впоследствии раздутыми фантазиями. В любом случае первопричиной были лень или удобство, или, выражаясь более научным языком, принцип наименьшего сопротивления.

Мимоходом замечу следующее. На мой взгляд, есть веские основания предполагать, что регрессию к детским фантазиям не всегда можно объяснить совершенно законным интересом к сексуальным процессам и их загадочной природе. Те же самые регрессивные фантазии мы находим даже у взрослых, которые знают о сексе все. У меня также сложилось впечатление, что во время анализа молодые люди часто стараются сохранить свое мнимое невежество, несмотря на все попытки их просветить, с целью направить внимание именно в ту сторону, а не на задачу адаптации. Хотя у меня нет никаких сомнений в том, что дети действительно эксплуатируют свое реальное или притворное невежество, следует подчеркнуть, что молодые люди имеют право быть надлежащим образом просвещенными по сексуальным вопросам. Как я уже говорил, для многих детей было бы гораздо полезнее, если бы это делалось дома в пристойной и разумной форме.

Анализ показал, что независимо от прогрессивного развития жизни ребенка началось регрессивное движение, вызвавшее невроз, разобщенность с самим собой. Следуя этой регрессивной тенденции, анализ обнаружил острое сексуальное любопытство, вращающееся вокруг определенных, вполне конкретных проблем. Либидо, запутавшееся в лабиринте фантазий, снова стало пригодным, как только девочка, благодаря соответствующим разъяснениям, освободилась от бремени ошибочных инфантильных фантазий. Кроме того, это открыло ей глаза на ее собственную установку по отношению к реальности и позволило лучше понять свои истинные возможности. В результате она смогла объективно и критически взглянуть на свои незрелые, подростковые фантазии и отказаться от этих и всех других невозможных желаний, направив свое либидо на положительную цель – учебу и возвращение расположения учителя. Анализ принес ей душевное спокойствие, а также содействовал заметному повышению успеваемости в школе; сам учитель подтвердил, что девочка вскоре стала лучшей ученицей в его классе.

В принципе, этот анализ ничем не отличается от анализа взрослого человека. Только сексуальное просвещение было бы опущено, но его место заняло бы нечто очень похожее, а именно разъяснение инфантилизма прежнего отношения к действительности, а также способов приобретения другой, более разумной установки. Анализ – это утонченная техника сократовской майевтики, которая не боится углубляться в самые темные невротические фантазии.

Надеюсь, с помощью этого весьма сжатого примера мне удалось дать вам некоторое представление не только о фактическом ходе лечения и технических трудностях, но также о красоте и бесконечных проблемах человеческой психики. Я намеренно подчеркнул некоторые параллели с мифологией, дабы наметить другие потенциальные области применения психоаналитических выводов. В то же время я хотел бы указать на последствия этого открытия. Заметное преобладание мифологических элементов в психике ребенка дает нам понять, как индивидуальный разум постепенно развивается из «коллективного разума» раннего детства. Очевидно, именно этот механизм лег в основу древней теории о состоянии совершенного знания до и после индивидуального существования.

Мифологические отсылки, которые мы находим у детей, также встречаются при dementia praecox и в сновидениях. Последние представляют собой широкое и плодотворное поле для сравнительных психологических исследований. Отдаленная цель, к которой ведут эти изыскания, – филогения разума, который, подобно телу, достиг своей нынешней формы путем бесконечных преобразований. Рудиментарные органы, еще сохранившиеся в нашем разуме, могут быть обнаружены вполне действующими в других психических вариантах, а также при некоторых патологических состояниях.

Эти соображения отражают нынешнее положение наших исследований, а также те наблюдения и рабочие гипотезы, которые определяют характер моих собственных настоящих и будущих трудов. Я попытался изложить некоторые взгляды, которые расходятся с гипотезами Фрейда, не как противоположные концепции, а как иллюстрации органического развития основных идей, введенных им в науку. Было бы неразумно препятствовать научному прогрессу, занимая противоположную позицию и используя совершенно иную терминологию – это привилегия единиц; но даже они оказываются вынужденными через некоторое время спуститься со своего одинокого пьедестала и вновь встать на путь медленного познания, коим следует основная масса ученых. Надеюсь также, что мои критики не обвинят меня в том, будто мои гипотезы взяты из ниоткуда. Я бы никогда не осмелился отвергнуть существующие теории, если бы сотни наблюдений не доказали мне, что мои взгляды полностью выдерживают проверку на практике. Не следует возлагать больших надежд на результаты какой-либо научной работы, и все же я верю: если она найдет свой круг читателей, то внесет важный вклад в прояснение различных недоразумений и устранение препятствий, блокирующих путь к лучшему пониманию психоанализа. Конечно, моя работа не может заменить психоаналитический опыт. Всякому, кто желает высказать свое мнение по этим вопросам, надлежит изучать своих больных столь же тщательно, как это делает психоаналитическая школа.

Общие аспекты психоанализа

Первоначально работа была написана на немецком языке под названием «Allgemeine Aspekte der Psychoanalyse», затем переведена на английский язык и прочитана в виде доклада на собрании Психолого-медицинского общества в Лондоне 5 августа 1913 года. Опубликована в том же году в «Трудах» общества, переиздана в составе сборника «Избранные статьи по аналитической психологии» (Лондон, 1916–1917 / Нью-Йорк, 1920). В настоящем издании публикуется перевод с немецкой авторской рукописи.

Психоанализ сегодня – столько же наука, сколько и технический прием. С течением времени из этого приема развилась новая психологическая наука, которую можно назвать аналитической психологией. Я охотно использовал бы вместо этого название, предложенное Блейлером, «глубинная психология», если бы такого рода психология имела дело исключительно с бессознательным.

Психологи и врачи в целом мало знакомы с этой конкретной отраслью психологии в силу того, что ее технические основы им еще сравнительно неизвестны. Основная причина такого положения дел заключается в том, что новый метод имеет преимущественно психологическую природу, а потому не относится ни к сфере медицины, ни к сфере философии. Медик, как правило, плохо разбирается в психологии, а философ не обладает познаниями в области медицины. Следовательно, отсутствует подходящая почва, в которой можно было бы взрастить дух нового метода. Более того, сам метод представляется многим настолько произвольным, что они никак не могут примирить его со своей научной совестью. Формулировки Фрейда, основателя этого метода, подчеркивали сексуальные факторы; это вызвало сильное предубеждение и оттолкнуло многих ученых. Излишне говорить, что подобную антипатию нельзя считать достаточным логическим основанием для отказа от чего-либо. Кроме того, в психоанализе много говорится о конкретных случаях, но мало – о принципах. Это также естественным образом привело к тому, что метод плохо понимают и потому считают ненаучным. Последнее объясняется просто: если мы не признаем научного характера метода, мы не можем признать научного характера и его результатов.

Прежде чем обсуждать принципы психоаналитического метода, я должен упомянуть о двух распространенных предубеждениях против него. Первое состоит в том, что психоанализ есть не что иное, как углубленная и сложная форма анамнеза. Всем известно, что анамнез основывается на свидетельствах семьи пациента, а также на его собственных сознательных знаниях о себе, озвученных в ответ на прямые вопросы. Психоаналитик, естественно, составляет анамнез так же тщательно, как и любой другой специалист. Однако анамнез – всего лишь история пациента, которую не следует путать с самим анализом. Анализ – это сведение фактических содержаний сознания, якобы случайных по своей природе, к их психологическим детерминантам. Данный процесс не имеет ничего общего с анамнестической реконструкцией истории болезни.

Второе предубеждение, основанное, как правило, на поверхностном знакомстве с психоаналитической литературой, состоит в том, что психоанализ – это метод суггестии, или внушения, посредством которого в мозг пациента внедряется некое систематическое учение, несущее исцеление в духе ментальных практик или христианской науки. Многие аналитики, особенно те, кто долгое время практиковал психоанализ, ранее пользовались суггестивной терапией, а потому прекрасно знают, что представляет собой внушение. Они знают, что метод работы психоаналитика диаметрально противоположен методу работы гипнотизера. В отличие от суггестивной терапии психоанализ не пытается навязать пациенту что-либо, чего тот не видит сам и не находит правдоподобным в рамках собственных представлений. Сталкиваясь с постоянной потребностью невротика в советах и указаниях, аналитик стремится вывести его из этой пассивной позиции и заставить применять собственный здравый смысл и критическое мышление с тем, чтобы подготовить его к самостоятельной жизни. Нас часто обвиняли в том, будто мы навязываем пациентам интерпретации, причем зачастую абсолютно произвольные. Хотел бы я, чтобы один из этих критиков попробовал навязать произвольные интерпретации моим пациентам! Многие из них – люди тонкого ума и высокой культуры, нередко мои коллеги. Невозможность подобного предприятия обнаружилась бы весьма скоро. В психоанализе мы всецело зависим от пациента и от его способности к суждению, ибо анализ по самой своей природе состоит в том, чтобы помочь больному познать самого себя. Принципы психоанализа столь сильно отличаются от принципов суггестивной терапии, что в данном отношении эти два метода несопоставимы.

Также предпринимались попытки сравнить психоанализ с рациональной психотерапией Дюбуа. Однако и это сопоставление не выдерживает критики, ибо психоаналитик старательно избегает любых рассуждений и споров с пациентами. Разумеется, он выслушивает и принимает к сведению сознательные проблемы и конфликты больного, но отнюдь не с целью удовлетворить его желание получить совет или наставление относительно своего поведения. Проблемы невротика нельзя решить советами и логическими рассуждениями. Я не сомневаюсь, что добрый совет в нужное время может привести к хорошим результатам, но я не понимаю, как можно серьезно верить в то, что психоаналитик всегда будет способен дать добрый совет в нужное время. Природа невротического конфликта часто (даже обычно) такова, что посоветовать что-либо не представляется возможным. Кроме того, хорошо известно, что пациент ищет совета только с тем, чтобы сбросить с себя бремя ответственности и опереться на мнение более высокого авторитета. Что касается рассуждений и убеждений, то их эффект как терапевтического метода так же мало подлежит сомнению, как и эффект гипноза. Здесь я лишь хочу подчеркнуть их принципиальное отличие от психоанализа.

В противоположность всем предшествующим методам психоанализ стремится преодолеть расстройства невротической психики не с помощью сознания, а через бессознательное. В этой работе мы, естественно, нуждаемся в сознательных содержаниях, ибо только так мы можем достичь бессознательного. Исходный сознательный материал обеспечивает анамнез. Во многих случаях анамнез дает ценные подсказки, благодаря которым психическое происхождение симптомов становится ясным больному. Это, конечно, необходимо только тогда, когда он убежден в органическом происхождении своего невроза. Но даже в тех случаях, когда пациент с самого начала сознает психическую природу своей болезни, критический разбор анамнеза может оказаться весьма полезным, ибо он раскрывает психологический контекст, который больной прежде не замечал. Нередко таким способом удается выявить проблемы, требующие специального обсуждения. Иногда подобная работа занимает несколько сеансов. Прояснение сознательного материала завершается, когда ни аналитик, ни пациент больше не могут привнести в него что-либо важное. При самых благоприятных обстоятельствах это сопровождается формулированием проблемы, которая зачастую оказывается неразрешимой.

В качестве примера рассмотрим следующий случай: человек, который ранее был совершенно здоров, в возрасте от тридцати пяти до сорока лет внезапно заболевает неврозом. Его положение обеспечено, у него есть жена и дети. Параллельно с неврозом у него развивается сильнейшее сопротивление своей профессиональной деятельности. По его словам, первые симптомы невроза проявились, когда он столкнулся с определенными сложностями в своей карьере, и с каждым последующим затруднением только усугублялись. Мимолетные улучшения наблюдались всякий раз, когда удача оказывалась на его стороне. Критическое обсуждение анамнеза позволило выявить ключевую проблему, которая состояла в следующем: пациент сознавал, что может работать лучше и что полученное таким образом удовлетворение приведет к столь желанному улучшению его невротического состояния. Однако он не мог работать эффективнее вследствие сильного сопротивления, которое вызывало в нем само дело. С рациональной точки зрения данная проблема неразрешима. Посему психоаналитическое лечение должно начинаться с этой критической точки – сопротивления работе.

Возьмем другой случай. У сорокалетней женщины, матери четверых детей, развился невроз спустя четыре года после смерти одного из них. Новая беременность и рождение еще одного ребенка привели к значительному улучшению ее состояния. Это внушило ей уверенность в том, что, будь у нее еще один ребенок, ее состояние улучшилось бы еще больше. Поскольку она знала, что больше не может иметь детей, она решила посвятить себя филантропической деятельности. Однако это занятие не приносило ей ни малейшего удовлетворения. Вместе с тем всякий раз, когда ей удавалось чем-то живо заинтересоваться, пусть даже ненадолго, ей тут же становилось лучше. К несчастью, она была не в состоянии найти что-либо, что вызвало бы у нее длительный интерес и принесло удовлетворение. Рациональная неразрешимость проблемы очевидна. В данном случае психоаналитику прежде всего необходимо выяснить, что именно мешает пациентке развить иные интересы, помимо страстного желания иметь ребенка.

Поскольку мы не можем заранее знать решение таких проблем, мы вынуждены искать подсказки в индивидуальности пациента. Ни сознательные расспросы, ни рациональные советы не могут помочь нам в обнаружении этих подсказок, ибо препятствия, которые мешают нам найти их, скрыты от сознания больного. Таким образом, не существует единого, универсального способа преодоления бессознательных препятствий. Единственное правило, которое диктует психоанализ в этом отношении, таково: пусть пациент озвучивает все, что приходит ему в голову. Аналитик же должен внимательно следить за всем, что говорит пациент, и принимать это к сведению, не пытаясь навязать больному собственное мнение. Первый пациент, например, начал говорить о своей семейной жизни, которую до сих пор мы считали абсолютно нормальной. Теперь же оказывается, что он испытывает трудности в отношениях с женой и совершенно ее не понимает. Аналитик не может не заметить, что, очевидно, профессиональная деятельность больного отнюдь не единственная его проблема, и что его отношение к жене также требует рассмотрения. Это запускает цепочку ассоциаций, связанных с браком. Затем следуют ассоциации, порожденные воспоминаниями о добрачных связях. Пациент подробно описывает свои переживания в тот период; все они указывают на то, что больной весьма своеобразно вел себя в близких отношениях с женщинами и что это своеобразие приняло форму детского эгоизма. Подобная точка зрения является для него совершенно новой и неожиданной и объясняет многие его любовные неудачи.

Разумеется, мы не всегда можем добиться столь успешных результатов, всего-навсего позволив больному говорить; лишь у немногих пациентов психический материал лежит так близко к поверхности. Более того, многие больные не готовы свободно говорить о том, что с ними происходит: одни – потому, что им слишком больно рассказывать о своих переживаниях аналитику, которому они, возможно, не вполне доверяют, другие – потому, что не могут вспомнить ничего сколько-нибудь заслуживающего внимания и заставляют себя говорить о вещах, к которым более или менее равнодушны. Безусловно, нежелание говорить по существу не доказывает, что пациент сознательно утаивает некое болезненное содержание; это может происходить совершенно бессознательно. Таким больным часто помогает совет не принуждать себя: достаточно только ухватиться за самую первую мысль, которая приходит им в голову, какой бы незначительной или смешной она ни казалась. В некоторых случаях, впрочем, даже эти инструкции бесполезны, и аналитику приходится прибегать к другим мерам – например, к ассоциативному эксперименту, который обычно дает верную информацию касательно ключевых склонностей пациента в данный момент.

Второй способ – это анализ сновидений; традиционный инструмент психоанализа. Поскольку анализ сновидений вызывает столь сильное противление, краткое изложение его принципов представляется вполне уместным. Толкование сновидений, равно как и придаваемое им значение, непопулярны у широкой общественности. Еще не так давно люди практиковали онейромантию и верили в нее; не так много времени прошло и с тех пор, когда даже самые просвещенные умы находились под властью суеверий. Посему вполне понятно, что наш век все еще питает живой страх перед суевериями, преодоленными лишь частично. Эта нервозность в отношении суеверий в значительной степени объясняет неприятие толкования сновидений, хотя психоанализ никоим образом в этом не виноват. Мы выбираем сновидение в качестве объекта не в силу суеверного восхищения перед ним, а потому, что оно представляет собой психический продукт, неподвластный влиянию сознания. Мы побуждаем пациента к свободным ассоциациям, но этот материал носит слишком скудный, вынужденный характер, а то и вообще не относится к делу. Сновидение – это свободная ассоциация, свободная фантазия; оно возникает не по принуждению и является таким же психическим феноменом, как и всякая ассоциация.

Не стану скрывать, что на практике, особенно в начале анализа, полный и идеальный анализ сновидений возможен не всегда. Обычно мы собираем сновидческие ассоциации до тех пор, пока проблема, которую пациент утаивает от нас, не проявится настолько ясно, что он сможет распознать ее сам. Эта проблема затем сознательно прорабатывается до тех пор, пока мы вновь не столкнемся с неразрешимым вопросом.

Здесь внимательный читатель наверняка поинтересуется, что делать, если больной вообще не видит снов. Могу вас заверить, что до сих пор все пациенты – даже те, кто утверждал, что раньше никогда не видел снов, – начинали видеть сны во время анализа. С другой стороны, часто случается так, что пациенты, которые прежде видели яркие сны, внезапно перестают их помнить. В своей работе я придерживаюсь следующего эмпирического и практического правила: даже если пациент не видит снов, его сознание содержит достаточно материала, который он по определенным причинам стремится утаить. Зачастую главная причина такова: «Я нахожусь в руках аналитика и хочу лечиться у него. Но аналитик должен делать свое дело, поэтому в этом отношении я выбираю пассивность». Иногда возникает сопротивление более серьезного характера. В частности, некоторые пациенты, будучи не в состоянии признать в себе определенные нравственные изъяны, проецируют их на аналитика, после чего приходят к логическому заключению, что, раз аналитик более или менее нравственно неполноценен, о некоторых неприятных вещах ему сообщать не следует.

Таким образом, если пациент не видит снов с самого начала или же они внезапно прекращаются, он утаивает материал, требующий сознательной проработки. Здесь одним из главных препятствий можно считать отношения между аналитиком и пациентом. Последние могут помешать им обоим, как аналитику, так и пациенту, ясно увидеть ситуацию. Мы не должны забывать, что как аналитик проявляет и должен проявлять пытливый интерес к психологии своего пациента, так и пациент, если он обладает активным умом, нащупывает свой путь в психологию аналитика и занимает соответствующую позицию по отношению к нему. Аналитик слеп к позиции своего пациента в той мере, в какой он не видит самого себя и своих собственных бессознательных проблем. По этой причине я утверждаю, что врачу необходимо самому подвергнуться анализу, прежде чем практиковать его с больными. В противном случае анализ может обернуться сильным разочарованием: при определенных обстоятельствах высока вероятность того, что аналитик зайдет в тупик и потеряет самообладание. Если это происходит, у него есть два пути: либо согласиться с тем, что психоанализ – это бессмыслица, либо признать, что он посадил свое судно на мель. Если вы уверены в собственной психологии, вы можете заверить больного, что он не видит снов потому, что в его сознании еще остался непроработанный материал. Я настаиваю, что в такие моменты уверенность в себе необходима, ибо критика и беспощадные суждения, которые иногда приходится слышать, могут совершенно выбить из колеи того, кто к ним не готов. Непосредственным следствием утраты равновесия со стороны психоаналитика является то, что он начинает спорить со своим пациентом, дабы сохранить свое влияние на него. Это, разумеется, делает всякий дальнейший анализ невозможным.

Как я уже упоминал, в первую очередь сновидения следует использовать как источник материала для анализа. В начале анализа не только не нужно, но иногда и неразумно предлагать так называемое полное толкование сновидения. Полная и воистину исчерпывающая интерпретация крайне затруднительна. Интерпретации, которые иногда можно найти в психоаналитической литературе, очень часто представляют собой однобокие и нередко спорные формулировки. К их числу я отношу и ограниченные сексуальные редукции венской школы. Ввиду многогранности сновидческого материала следует остерегаться всех односторонних формулировок. Именно многогранность смысла сновидения, а не его однозначность, ценна для нас, особенно в начале лечения. Например, вскоре после начала лечения одной моей пациентке приснился следующий сон. Она находится в гостинице в незнакомом городе. Внезапно вспыхивает пожар. Ее муж и отец вместе с ней помогают тушить огонь и спасать людей.

Пациентка – умная, но чрезвычайно скептически настроенная женщина – была убеждена, что анализ сновидений – сущая чепуха. Мне лишь с большим трудом удалось уговорить ее попробовать этот метод хотя бы раз. В качестве отправной точки для ассоциаций я выбрал пожар, самое заметное событие в сновидении. Пациентка сообщила мне, что недавно прочла в газетах, что в Цюрихе сгорела одна гостиница; что она помнит эту гостиницу, потому что когда-то останавливалась там. В гостинице она познакомилась с одним мужчиной, с которым у нее завязался довольно сомнительный любовный роман. В связи с этой историей выяснилось, что у нее было немало подобных приключений, и все они были решительно легкомысленного свойства. Эту важную часть ее прошлого обнаружила самая первая ассоциация. В данном случае было бы бессмысленно объяснять пациентке совершенно очевидный смысл сновидения. Учитывая ее легкомысленное отношение и скептицизм, который был лишь частным его проявлением, она холодно отвергла бы такую попытку. Однако после того как легкомысленность ее поведения была осознана и продемонстрирована ей на материале, который она сама же и предоставила, стал возможен более тщательный анализ последующих сновидений.

По этой причине на начальных этапах целесообразно использовать сновидения для обнаружения критического материала посредством ассоциаций. Это самая лучшая и самая безопасная процедура, особенно для начинающих психоаналитиков. Произвольный перевод сновидений крайне нежелателен. Подобная практика была бы основана на суеверном предположении, будто сновидение несет устоявшееся символическое значение. Но фиксированных символических значений не существует. Некоторые символы действительно повторяются достаточно часто, однако даже в этом случае мы не можем выйти за рамки общих утверждений. Например, было бы ошибкой полагать, что змея, когда она появляется во сне, всегда имеет сугубо фаллическое значение; равным образом нельзя отрицать, что она может обладать этим значением в некоторых случаях. Каждый символ имеет по меньшей мере два значения. Сексуальное значение сновидческих символов – в лучшем случае лишь одно из них. Посему я не могу принять ни исключительно сексуальные толкования, которыми пестрят некоторые психоаналитические публикации, ни интерпретацию сновидений как осуществление желаний, ибо на опыте убедился в однобокости и неадекватности подобных формулировок. В качестве примера приведу очень простой сон одного молодого человека, моего пациента. Ему приснилось, будто он поднимается по лестнице вместе с матерью и сестрой. Когда они оказались на верхней площадке, ему сообщили, что у его сестры будет ребенок.

Сперва я покажу, как, в соответствии с господствующей до сих пор точкой зрения, это сновидение может быть истолковано в сексуальном ключе. Мы знаем, что инцестуальные фантазии играют значительную роль в жизни невротика, поэтому образ матери и сестры может быть понят как намек в этом направлении. «Лестница», как полагают, имеет устоявшееся сексуальное значение: ритмичный подъем символизирует половой акт. Ребенок, которого ждет сестра, есть не что иное, как логическое следствие этих предпосылок. В таком переводе сновидение представляет собой явное исполнение так называемых инфантильных желаний, которые, как известно, составляют важную часть теории сновидений, предложенной Фрейдом.

Я же рассуждал так. Если я говорю, что лестница – это символ полового акта, по какому праву я считаю мать, сестру и ребенка реальными фигурами, а не символическими? Если я придаю символическое значение некоторым сновидческим образам, на каком основании я делаю исключение для других? Если я придаю символическое значение подъему по лестнице, я также обязан придать символическое значение образам матери, сестры и ребенка. Посему я не «переводил» сновидение, а анализировал его. Результат оказался неожиданным. Я приведу ассоциации пациента с отдельными сновидческими образами слово в слово, чтобы вы могли составить собственное мнение об этом материале. Предварительно необходимо упомянуть, что за несколько месяцев до этого молодой человек окончил университет, но не смог выбрать профессию и в конце концов забросил всякие занятия. Развившийся на этой почве невроз принял, среди прочего, ярко выраженную гомосексуальную форму.

Ассоциации с матерью: «Я давно ее не видел, очень давно. Я знаю, это плохо. Она не заслужила такого отношения».

Таким образом, мать символизирует нечто, к чему относятся безответственно или без должного внимания. Я спросил больного: «Что это?» Он смущенно ответил: «Моя работа».

Ассоциации к сестре: «Прошло много лет с тех пор, как я видел ее в последний раз. Как же я хочу увидеть ее снова! Всякий раз, когда я думаю о ней, я вспоминаю наше прощание. Я поцеловал ее с искренней нежностью. В то мгновение я впервые осознал, что такое любовь к женщине». Пациенту сразу стало ясно, что «сестра» олицетворяет «любовь к женщине».

Ассоциации с лестницей: «Подъем – вершина – карьера – рост, величие».

Ассоциации с ребенком: «Новорожденный – обновление – возрождение – становление другим человеком».

Этот материал ясно дает понять, что сновидение представляет собой не столько осуществление инфантильных желаний, сколько выполнение биологических обязанностей, которыми пациент пренебрегает из-за своего невротического инфантилизма. Биологическая справедливость неумолима и часто вынуждает нас компенсировать во сне те обязанности, которые мы не исполняем в реальной жизни.

Это сновидение – типичный пример проспективной функции сновидений, которую особенно подчеркивал мой коллега Мэдер. Если бы мы придерживались однобокой сексуальной интерпретации, то истинное значение сновидения ускользнуло бы от нас. Сексуальность в сновидении – это прежде всего средство выражения, но далеко не всегда его смысл и цель. Обнаружение проспективного или целевого смысла сновидения особенно важно, когда анализ достиг той продвинутой стадии, когда взор пациента охотнее обращается к будущему, нежели к внутреннему миру и прошлому.

Этот пример доказывает, что не существует сновидческих символов, значение которых было бы фиксировано во всех подробностях, хотя символы с довольно общими значениями встречаются часто. Что касается специфически сексуального значения сновидений, то опыт позволил мне сформулировать следующие практические правила.

Если анализ сновидений в начале лечения показывает, что сновидения несут несомненный сексуальный смысл, то этот смысл следует признать реальным, то есть свидетельствующим о необходимости подвергнуть сексуальные проблемы пациента тщательному рассмотрению. Например, если скрытое (латентное) содержание сновидения составляют инцестуальные фантазии, необходимо досконально изучить инфантильные отношения пациента с его родителями, братьями и сестрами, а также его отношения с другими лицами, которые могут играть роль отца или матери. Если же сновидение, возникающее на более поздней стадии анализа, содержит инцестуальную фантазию, которую мы можем считать разрешенной, ни при каких обстоятельствах ее не следует трактовать конкретно; она должна рассматриваться символически. Формула толкования такова: неизвестный смысл сновидения выражается, по аналогии, через фантазию об инцесте. В этом случае сексуальная фантазия несет символическое, а не конкретное значение. Отказываясь выйти за пределы конкретного значения, мы продолжаем ставить сексуальность во главу угла и тем самым тормозим развитие личности пациента. Ключ к спасению больного отнюдь не в том, чтобы снова и снова возвращать его к примитивной сексуальности; на столь низком культурном уровне он никогда не сможет обрести свободу и полностью восстановить свое здоровье. Регресс к состоянию варварства не может принести цивилизованному человеку никакой пользы.

Вышеприведенная формула, согласно которой сексуальность сновидения есть символическое или аналогическое выражение его смысла, естественно, применима и к сновидениям, возникающим в начале анализа. Тем не менее практические причины, заставляющие нас не принимать во внимание символическое значение этих сексуальных фантазий, проистекают из следующего факта: за анормальными сексуальными фантазиями невротика следует признавать подлинную реалистическую ценность только в том случае, если они оказывают влияние на его действия. Как показывает опыт, такие фантазии не только препятствуют его приспособлению к своему положению, но и приводят к реальным половым актам, а иногда даже к инцесту. При подобных обстоятельствах было бы бесполезно рассматривать только символическое содержание; сперва следует разобрать конкретный аспект.

Вышеприведенные утверждения основаны, как вы могли заметить, на концепции сновидений, отличающейся от концепции Фрейда. Для Фрейда сновидение – это, по существу, символическая маскировка вытесненных желаний, которые иначе вступили бы в конфликт с целями личности. Я вынужден рассматривать структуру сновидения с другой точки зрения. Для меня сновидение – это прежде всего сублиминальное отображение фактической психологической ситуации индивида в его бодрствующем состоянии. Оно дает нам резюме сублиминального ассоциативного материала, собранного и организованного текущей психологической ситуацией. Волевое, сознательное содержание сновидения, которое Фрейд называет вытесненным желанием, по существу является лишь средством выражения.

Активность сознания представляет собой, с биологической точки зрения стремление индивида к психологической адаптации. Сознание пытается приспособиться к сиюминутным нуждам; иначе говоря, есть задачи, которые человек должен разрешить. Во многих случаях решение по самой природе вещей неизвестно, а потому сознание всегда старается найти его путем аналогии. Мы стремимся заглянуть в неизвестное будущее, опираясь на модель нашего опыта в прошлом. Нет никаких оснований предполагать, что сублиминальный психический материал подчиняется иным законам, нежели материал супралиминальный. Бессознательное, как и сознание, мобилизуется вокруг биологических задач и ищет решения по аналогии с тем, что было раньше. Всякий раз, когда мы хотим ассимилировать нечто неизвестное, мы делаем это посредством аналогии. Простой пример: когда в Америку прибыли испанцы, индейцы приняли лошадей, которых они никогда раньше не видели, за больших свиней – животных, которые в силу их прошлого опыта им были хорошо знакомы. Именно таким образом мы распознаем вещи. Кроме того, в этом кроется главная причина существования символизма: процесса постижения посредством аналогии. Сновидение есть сублиминальный процесс постижения посредством аналогии. Вытесненные желания суть волевые тенденции, обеспечивающие бессознательную сновидческую мысль вербальными средствами выражения. В этом отношении я полностью согласен с Адлером, другим учеником Фрейда. Что же касается того, что бессознательное выражает себя посредством волевых элементов или тенденций, то это обусловлено архаической природой мышления во сне.[68]

Вследствие иного понимания структуры сновидений дальнейший ход анализа принимает новое направление. Символическая оценка сексуальных фантазий на более поздних стадиях неизбежно ведет не к редукции личности до примитивных тенденций, а к расширению и непрерывному развитию установки пациента. Иными словами, она стремится сделать его мышление богаче и глубже, тем самым обеспечивая его самым мощным оружием, которое только доступно человеку в борьбе за приспособление. Следуя этому новому курсу, я пришел к пониманию того, что религиозные и философские движущие силы – то, что Шопенгауэр называет метафизической потребностью человека, – требуют особого внимания в ходе аналитической работы. Они не должны быть уничтожены путем сведения их к примитивным сексуальным корням, но должны служить биологическим целям как психологически ценные факторы. В этом случае они вновь принимают на себя ту функцию, которая была им присуща с незапамятных времен.

Подобно тому, как первобытный человек смог с помощью религиозных и философских символов высвободиться из своего первоначального состояния, так и невротик может справиться со своей болезнью. Едва ли нужно говорить, что здесь я вовсе не имею в виду необходимость прививать ему веру в ту или иную религиозную или философскую догму; я просто хочу сказать, что в нем должна быть сформирована та самая психологическая установка, которая характеризовалась живой верой в религиозную или философскую догму на более ранних уровнях развития культуры. Религиозная или философская позиция отнюдь не то же самое, что вера в догму. Догма – это преходящая интеллектуальная формулировка, плод религиозно-философской установки, обусловленный временем и обстоятельствами. Установка же есть культурное достижение; это функция, которая чрезвычайно ценна с биологической точки зрения, ибо она порождает стимулы, побуждающие людей к созиданию на благо будущего и, при необходимости самопожертвованию ради процветания вида.

Таким образом, человек достигает того же чувства единства и целостности, той же уверенности, той же способности к самопожертвованию в своем сознательном существовании, которые бессознательно и инстинктивно присущи диким животным. Всякая редукция, всякое отступление от намеченного пути развития цивилизации превращают человека лишь в искалеченное животное, но не в так называемого человека естественного. Это невозможно. Многочисленные успехи и неудачи в ходе моей аналитической практики убедили меня в непоколебимой правильности такого рода психологической ориентации. Наша помощь невротику состоит не в том, чтобы освободить его от требований цивилизации, а в том, чтобы побудить его принять активное участие в напряженной работе по ее развитию. Муки, которые он при этом испытывает, вытесняют невроз. Но если невроз и сопутствующие ему проблемы никогда не сопровождаются удовольствием от хорошо выполненной работы или бесстрашно исполненного долга, то страдания, проистекающие из труда на благо общества и преодоления реальных трудностей, приносят с собой мгновения покоя и удовлетворения, дарующие человеку бесценное чувство, что он живет полной жизнью.

Психоанализ и невроз

Доклад, написанный на английском языке и прочитанный на 17-м Международном медицинском конгрессе в Лондоне (1913 г.) под названием «О психоанализе». Первая публикация – в сборнике «Избранные статьи по аналитической психологии» (Лондон, 1916/1917, Нью-Йорк, 1920).

Многолетний опыт убедил меня, что обсуждать психоанализ на общественных собраниях и конгрессах чрезвычайно трудно. Существует столько заблуждений в отношении этого вопроса, столько предубеждений против определенных психоаналитических взглядов, что достичь взаимопонимания на публичной дискуссии практически невозможно. Я всегда находил спокойную беседу в узком кругу гораздо более конструктивной и плодотворной, нежели жаркие споры coram publico.[69] Однако, будучи удостоенным приглашения от комитета этого конгресса выступить в качестве представителя психоаналитического движения, я сделаю все возможное, чтобы разъяснить некоторые фундаментальные теоретические проблемы психоанализа. Я вынужден ограничиться этим аспектом предмета, ибо не в моих силах изложить в рамках настоящего выступления все, что психоанализ означает и к чему стремится, а также особенности его применения в области мифологии, сравнительной религии, философии и т. д. Тем не менее замечу, что, обсуждая некоторые теоретические проблемы, лежащие в основе психоанализа, я предполагаю, что мои слушатели знакомы с историей и основными результатами психоаналитических исследований. К сожалению, многие считают себя вправе судить о психоанализе, хотя сами никогда не читали соответствующей литературы. Я твердо убежден, что никто не может составить себе мнение по этому вопросу, пока не изучит основные труды психоаналитической школы.

Хотя теория Фрейда о неврозе была разработана в мельчайших подробностях, нельзя сказать, что понять ее легко. По этой причине мне представляется целесообразным дать краткий обзор его основных взглядов по данной проблеме.

Вам, конечно, известно, что первоначальная теория, согласно которой истерия и связанные с ней неврозы берут свое начало в травме или сексуальном шоке в раннем детстве, была отвергнута около пятнадцати лет назад. Вскоре стало очевидно, что сексуальная травма не может быть истинным источником невроза по той простой причине, что травма – явление почти универсальное. Едва ли найдется человек, который не пережил бы сексуального потрясения в ранней юности, и все же в более старшем возрасте невроз развивается у сравнительно немногих. Сам Фрейд вскоре пришел к заключению, что так называемая травма, о которой рассказывали многие пациенты, является вымыслом – плодом фантазии; в реальности ничего подобного никогда не происходило. Более того, дальнейшие исследования показали, что даже если травма действительно имела место, она не всегда служит единственной причиной невроза, хотя на первый взгляд на это может указывать сама его структура. Если бы невроз был неизбежным следствием травмы, было бы совершенно непонятно, почему невротиков так мало.

Очевидно, патологические последствия шока обусловлены преувеличенной и болезненной фантазией пациента. Кроме того, Фрейд убедился, что та же фантазия проявляется относительно рано в дурных привычках, получивших название инфантильных перверсий. Эти выводы были положены в основу его новой концепции этиологии невроза, прослеживающей невроз до некой сексуальной активности в раннем детстве. Данная концепция привела к гипотезе о фиксации невротика на определенном периоде раннего детства, оставляющем некоторый след, прямой или косвенный, в психологической установке больного. Помимо этого, Фрейд делает попытку классифицировать или дифференцировать неврозы, а также dementia praecox, в соответствии со стадией инфантильного развития, на которой возникла фиксация. С точки зрения этой теории невротик полностью зависит от своего инфантильного прошлого; все его проблемы в дальнейшей жизни, его нравственные конфликты и его недостатки, по-видимому, проистекают из мощных влияний этого периода. Соответственно, основной задачей лечения является разрешение этой инфантильной фиксации, под которой понимают бессознательную привязку сексуального либидо к определенным инфантильным фантазиям и привычкам.

В этом, насколько я понимаю, и заключается суть фрейдовской теории невроза. Однако она упускает из виду следующий важный вопрос: какова причина этой фиксации либидо на старых инфантильных фантазиях и привычках? Не следует забывать, что почти всякому человеку в то или иное время свойственны инфантильные фантазии и привычки, в точности совпадающие с таковыми у невротика, однако он не зацикливается на них и невротиком не становится. Таким образом, этиологическая тайна невроза кроется не в самом существовании инфантильных фантазий, а в так называемой фиксации на них. Многочисленные указания невротиков на наличие инфантильных сексуальных фантазий бесполезны в той мере, в какой им приписывается этиологическое значение, ибо те же самые фантазии можно обнаружить и у нормальных людей, в чем я не раз убеждался на практике. По всей вероятности, ключевую роль здесь играет только сам факт фиксации.

По этой причине необходимо требовать доказательств реального существования инфантильной фиксации. Фрейд, абсолютно искренний и кропотливый эмпирик, никогда бы не предложил эту гипотезу, не будь у него достаточных на то оснований. Эти основания обеспечивают результаты психоаналитических исследований бессознательного. Психоанализ обнаруживает бессознательное присутствие многочисленных фантазий, уходящих своими корнями в инфантильное прошлое и группирующихся вокруг так называемого ядерного комплекса, который у мужчин можно обозначить как эдипов комплекс, а у женщин – как комплекс Электры. Оба термина точно передают смысл соответствующих явлений. Как и судьба ребенка, трагическая судьба Эдипа и Электры ограничена узкими рамками семьи. Посему эдипов комплекс, как и комплекс Электры, весьма характерен для инфантильного конфликта. Существование этих конфликтов в раннем детстве доказано психоаналитическими исследованиями. Предполагается, что фиксация возникает именно в сфере этого комплекса. Чрезвычайно высокая активность ядерного комплекса в бессознательном невротиков привела Фрейда к гипотезе об особой фиксации или привязанности к нему. Таким образом, для невротика типично не само наличие этого комплекса – ибо он таится в бессознательном каждого из нас, – а сильная привязанность к нему. Невротик находится под гораздо большим влиянием этого комплекса, нежели нормальный человек; это подтверждают многочисленные примеры, которые можно найти во всех последних психоаналитических отчетах о случаях невроза.

Необходимо признать, что данная точка зрения кажется весьма правдоподобной: гипотеза фиксации основана на всем известном факте, что некоторые периоды человеческой жизни, особенно раннее детство, иногда оставляют после себя перманентные следы, играющие определяющую роль. Вопрос в том, можно ли считать это объяснение достаточным. В случае людей, страдающих неврозом с детства, оно представляется удовлетворительным, ибо у них ядерный комплекс выступает в качестве постоянного и мощного агента на протяжении всей жизни. Однако если мы возьмем пациентов, которые до срыва не обнаруживали никаких заметных следов невроза, а таких случаев много, то это объяснение вызывает сомнения. Если фиксация действительно существует, гипотеза, согласно которой в определенные периоды жизни она то ослабевает, то внезапно усиливается, становится недопустимой. В таких случаях мы обнаруживаем такую же активность и действенность ядерного комплекса, как и в случаях, говорящих в пользу теории фиксации. Здесь критическое отношение оправданно, особенно если учесть, что момент начала невроза носит отнюдь не случайный характер; как правило, он имеет решающее значение. Обычно он совпадает с необходимостью нового психологического приспособления, то есть новой адаптации. Такие моменты содействуют возникновению невроза; это известно каждому опытному невропатологу.

Данное обстоятельство представляется мне чрезвычайно важным. Если бы фиксация действительно существовала, то ее влияние было бы постоянным; другими словами, невроз сохранялся бы всю жизнь. Очевидно, что это не так. Психологическая детерминация невроза лишь отчасти обусловлена ранней инфантильной предрасположенностью; помимо нее, должна существовать некая причина в настоящем. Если мы внимательно изучим тот род инфантильных фантазий и событий, к которым привязан невротик, то будем вынуждены признать, что в них нет ничего специфически невротического. Нормальным людям свойственны схожие внутренние и внешние переживания и та же выраженная привязанность к ним, но невроз при этом не развивается. Первобытные люди, например, особенно привязаны к своей инфантильности. На сегодняшний день складывается впечатление, что эта так называемая фиксация есть нормальное явление и что важность периода младенчества для более поздней психической установки естественна и распространена повсеместно. Тот факт, что невротик, по всей видимости, находится под сильным влиянием своих инфантильных конфликтов, свидетельствует о том, что речь идет не столько о фиксации, сколько об особом использовании им своего инфантильного прошлого. Он как бы преувеличивает его значимость и придает ему совершенно искусственную ценность. Похожую точку зрения высказывает Адлер, ученик Фрейда.

Было бы несправедливо утверждать, что Фрейд ограничился гипотезой фиксации; как и я, он прекрасно осознавал проблему, описанную выше. Этот феномен реактивации, или вторичного преувеличения инфантильных реминисценций, он назвал регрессией. Однако, согласно Фрейду, реальной причиной регрессии к инфантильным фантазиям являются инцестуозные желания эдипова комплекса. Будь это так, нам пришлось бы постулировать неожиданную интенсивность первичных инцестуозных тенденций. Данная точка зрения побудила Фрейда сравнить так называемый психологический барьер инцеста у детей и табу на инцест у первобытного человека. Фрейд полагает, что желание реального инцеста заставило первобытного человека принять соответствующие законы против него; я же придерживаюсь мнения, что табу на инцест есть лишь одно из многочисленных табу и обусловлено типичным суеверным страхом первобытного человека – страхом, существующим независимо от инцеста и запрета на него. На мой взгляд, интенсивность инцестуозных желаний в детском возрасте столь же низка, как и в первобытном человечестве. Я не ищу причины регрессии в первичных инцестуозных или каких-либо других сексуальных желаниях. Должен признать, что сугубо сексуальная этиология невроза представляется мне слишком узкой. При этом я исхожу не из какого-либо предубеждения против сексуальности, а из досконального моего знакомства с данной проблемой.

По этой причине я призываю освободить психоаналитическую теорию от сугубо сексуальных трактовок и вместо нее ввести в психологию невроза энергетическую точку зрения.

Все психологические явления можно рассматривать как проявления энергии. Точно так же все физические явления понимаются как проявления энергии с тех самых пор, как Роберт Майер открыл закон сохранения энергии. Субъективно и психологически эта энергия воспринимается как влечение. Я называю ее либидо, используя этот термин в его первоначальном смысле, отнюдь не ограниченном сексуальной сферой. Саллюстий употребляет его так же, как мы: «Magis in armis et militaribus equis quam in scortis et conviviis libidinem habebant».[70]

Если смотреть более широко, либидо можно понимать как жизненную энергию вообще, или как élan vital Бергсона.[71] Впервые эта энергия проявляется у младенца в виде инстинкта питания. Проходя через многочисленные разновидности акта сосания, либидо медленно развивается в сексуальную функцию. Отсюда следует, что я не считаю сосание сексуальным актом. Удовольствие от сосания, конечно, следует рассматривать не как сексуальное удовольствие, а исключительно как удовольствие от питания, ибо нигде не доказано, что удовольствие как таковое всегда носит сексуальный характер. Процесс развития продолжается вплоть до зрелого возраста и сопровождается постоянно возрастающей адаптацией к внешнему миру. Всякий раз, когда в процессе адаптации либидо сталкивается с препятствием, происходит его накопление, которое обычно вызывает активизацию усилий по преодолению этого препятствия. Если же препятствие кажется непреодолимым, накопленное либидо регрессирует, то есть отказывается от стоящей перед ним задачи и возвращается к более раннему, примитивному способу адаптации.

Лучшие примеры такой регрессии обнаруживаются при истерии, когда невроз спровоцирован разочарованием в любви или браке. При этом характерны известные расстройства пищеварения, потеря аппетита, всевозможные симптомы диспепсии и т. д. Регрессивное либидо, отворачиваясь от задачи адаптации, овладевает питательной функцией и вызывает заметные нарушения. Схожие эффекты можно наблюдать и в тех случаях, когда нарушения питательной функции отсутствуют; вместо этого происходит регрессивное оживление реминисценций из далекого прошлого. Здесь мы находим реактивацию родительских имаго, эдипова комплекса. События раннего детства – прежде не имевшие никакого значения – внезапно обретают важность. Уберите препятствие с жизненного пути, и вся система инфантильных фантазий тут же разрушится, став такой же неактивной и безвредной, что и прежде. Впрочем, нельзя забывать, что в той или иной степени она незримо влияет на нас постоянно. Данная точка зрения, между прочим, весьма близка к гипотезе Жане, согласно которой parties supérieures некой функции заменяются ее parties inférieures.[72] Также нелишним будет вспомнить теорию Клапареда о невротических симптомах как эмоциональных рефлексах примитивной природы.

По этим причинам я ищу причину невроза не в прошлом, а в настоящем. Я спрашиваю себя: «Какова та задача, которую пациент отказывается выполнять?» Длинный список его инфантильных фантазий не дает мне удовлетворительного этиологического объяснения, ибо я знаю, что эти фантазии раздуты регрессивным либидо, не нашедшим естественного выхода в новой форме приспособления к требованиям жизни.

Вы можете спросить, почему невротику присуща особая склонность не выполнять необходимые задачи. Позволю себе заметить, что ни у одного живого существа процесс приспособления к новым условиям не происходит легко и гладко. Закон инерции действует везде.

Чувствительный и несколько неуравновешенный человек – а именно таковы все невротики, – неизбежно столкнется с особыми трудностями и, возможно, с более необычными жизненными задачами, чем нормальный человек. Последнему, как правило, достаточно придерживаться проторенного пути обычного существования. Для невротика не существует проторенных путей, ибо его цели и задачи носят в высшей степени индивидуальный характер. Он пытается следовать более или менее неконтролируемому и полусознательному образу действия нормальных людей, не понимая, что его собственная критическая и совершенно иная природа требует от него больших усилий, чем требуется нормальному человеку. У некоторых невротиков повышенная чувствительность и сопротивление адаптации проявляются уже в первые недели жизни в виде трудностей с сосанием материнской груди, преувеличенных нервных реакций и т. д. Для этой разновидности невротической предрасположенности мы никогда не сможем установить психологическую этиологию, ибо она предшествует всякой психологии. Эта предрасположенность – вы можете называть ее врожденной чувствительностью или как вам угодно – является причиной первых сопротивлений адаптации. Поскольку путь к адаптации заблокирован, биологическая энергия, которую мы называем либидо, не находит надлежащего выхода или применения, в результате чего оптимальная форма адаптации заменяется анормальной или примитивной.

При неврозе мы говорим об инфантильной установке или о преобладании инфантильных фантазий и желаний. В жизни нормальных людей инфантильные впечатления, безусловно, играют важную роль; они сохраняют свое влияние и при неврозе, однако лишены этиологического значения; это просто реакции, явления главным образом вторичные и регрессивные. Фрейд абсолютно прав, когда утверждает, что инфантильные фантазии определяют форму и последующее развитие невроза, но это не этиология. Даже когда мы находим извращенные сексуальные фантазии, присутствовавшие уже в детстве, их нельзя считать этиологически значимыми. В действительности инфантильные сексуальные фантазии не вызывают невроз; то же следует сказать и о сексуализме невротических фантазий вообще. Это не первичное явление, основанное на извращенной сексуальной диспозиции; это вторичное явление, следствие неспособности применить накопленное либидо надлежащим образом. Я понимаю, что это старая точка зрения, однако данное обстоятельство отнюдь не умаляет ее истинности. Уверенность некоторых пациентов в том, что их инфантильные фантазии являются реальной причиной невроза, не доказывает, что они правы, или что верна теория, основанная на этом убеждении. Может показаться, что это так – и я вынужден признать, что во многих случаях именно это и происходит. Во всяком случае, нетрудно понять, как Фрейд пришел к данной точке зрения. Здесь со мной согласятся все, кто имеет хоть какой-то психоаналитический опыт.

Подведем итоги. Я не вижу реальной этиологии невроза в различных проявлениях инфантильного сексуального развития и фантазиях, которые они порождают. Тот факт, что при неврозе эти фантазии оказываются преувеличенными и выходят на первый план, есть следствие накопленной энергии, или либидо. Психологическое расстройство при неврозе и сам невроз можно рассматривать как неудавшийся акт приспособления. Такая формулировка могла бы примирить некоторые воззрения Жане с позицией Фрейда, а именно, что невроз есть, в некотором смысле, попытка самоисцеления. Подобный взгляд может быть применен (и применяется) ко многим другим болезням.

В свете вышеизложенного возникает вопрос, целесообразно ли выявлять все фантазии пациента в ходе анализа, если мы больше не приписываем им этиологического значения. До сих пор психоанализ занимался распутыванием этих фантазий только потому, что они считались этиологически важными. Хотя мой взгляд на теорию невроза изменился, это не касается психоаналитической процедуры. Техника остается прежней. Мы больше не воображаем, будто раскапываем корни болезни; вместо этого мы пытаемся выявить сексуальные фантазии, ибо к ним привязана энергия, необходимая пациенту для здоровья, то есть для адаптации. С помощью психоанализа восстанавливается связь между сознательным разумом и либидо в бессознательном. Таким образом, бессознательное либидо оказывается под контролем воли. Только таким образом отщепленная энергия вновь может стать доступной для выполнения необходимых жизненных задач. С этой точки зрения психоанализ предстает уже не просто как процесс сведения личности индивида к его примитивным сексуальным желаниям, но как в высшей степени нравственная задача, имеющая воспитательное и просветительское значение.

Примечания

1

Человеческий документ (фр.).

2

Neurologisches Centralblatt (Лейпциг), XXIX/6 (Лейпциг, 1910).

3

Курсив мой.

4

J. A. Haslebacher, «Psychoneurosen und Psychoanalyse».

5

«Ich bin klein, mein Herz ist rein».

6

Гете И. Фауст.

7

См. предыдущую статью.

8

[Neue Bahnen der Psychologie («Новые пути в психологии»).]

9

[Предположительно речь идет о работе «Метаморфозы и символы либидо», часть I которого была опубликована в Jahrbuch в 1911 г. Часть II, вторая глава которой посвящена понятию и генетической теории либидо, появилась в начале 1912 г.]

10

Гете И. Фауст.

11

Цитируется русский перевод работы У. Джеймса «Прагматизм», выполненный П. Юшкевичем.

12

От момента зарождения (лат.).

13

[Кларковские лекции. См. прим. к абз. 154.]

14

[Впервые опубликовано в 1895 г.]

15

«О психоанализе. Пять лекций».

16

Вероятно, речь идет о Герберте У. Пейдже, британском психиатре, который опубликовал несколько трудов на эту тему.

17

В потенции, потенциально (лат.).

18

Необходимое условие (лат.).

19

Ученик видного философа и психолога В. Вундта, Петерс работал под руководством Э. Крепелина (см. выше) и много занимался вопросами детской психологии и психологии развития.

20

[ «Gefühl und Erinnerung», с. 237.]

21

«Я отложил это на потом» (фр.).

22

[См. Й. Брейер, З. Фрейд. Исследования истерии.]

23

Более подробно этот случай изложен в книге «Аналитическая психология», АСТ, 2020: абз. 8 и далее, абз. 417 и далее.

24

Букв.: «истекшее внушение» (фр.).

25

Имеется в виду немецкий психоаналитик К. Абрахам, ученик З. Фрейда. См. русское издание работ ученого: Абрахам К. Характер и развитие. Ижевск, 2007.

26

Предвосхищением основания (лат.); имеется в виду распространенная логическая ошибка, когда в качестве аргументов используются недоказанные, как правило, произвольно взятые положения.

27

Естественно, это не настоящая причина. Истинная причина – инфантильное состояние характера мужчины.

28

Подробнее см. мое определение либидо в «Символах трансформации», абз. 185.

29

С аналогичной точкой зрения мы встречаемся у Жане.

30

Ср.: «Символы трансформации», абз. 206.

31

Позднее переработана и опубликована как «Символы трансформации».

Позднее вместо этого термина стали говорить о шизофрении.

32

[ «Psychoanalytische Bemerkungen über einen autobiographisch beschriebenen Fall von Paranoia (Dementia paranoides)».] – Примеч. ред. оригинального издания. Речь идет о немецком судье Д. Шребере, страдавшем параноидной шизофренией. Рус. пер. указанной работы: Фрейд З. Психоаналитические заметки об одном случае паранойи (dementia paranoides), описанном в автобиографии // Собрание сочинений: в 26 т. Том 3. СПб.: Изд-во ВЕУ психоанализа, 2006. С. 71–146. – Примеч. ред.

33

Функция реальности (фр.).

34

Можно возразить, что dementia praecox характеризуется не только интроверсией сексуального либидо, но и регрессией к инфантильному уровню, и что это и составляет разницу между анахоретом и шизофреником. Это, конечно, правильно, но необходимо еще доказать, что при dementia praecox регрессии подвергается исключительно эротический интерес. Мне представляется, что доказать это весьма трудно, ибо в таком случае эротический интерес следует понимать как «Эрос» древних философов. Едва ли это так. Мне известны случаи dementia praecox, где исчезает всякое стремление к самосохранению, но не живой эротический интерес.

35

«Die psychosexuellen Differenzen der Hysterie und der Dementia praecox».

36

Умственный процесс волеизъявления.

37

Пусть читатель правильно поймет мой образный способ выражения. Я говорю, конечно, о либидо не как об энергии, которая постепенно высвобождается из функции питания, а как о функции, связанной с медленными метаморфозами органического роста.

38

Вероятно, следует отметить, что некоторые люди до сих пор уверены, что пациент может обмануть психолога. Это совершенно невозможно, ибо ложь есть фантазия, а фантазия – наша работа.

39

Интроверсия не означает, что либидо аккумулируется пассивно. Однако если интроверсия влечет за собой регрессию к инфантильному способу адаптации, оно используется для продуцирования фантазий и иллюзий. Впрочем, интроверсия может привести и к рациональным действиям.

40

Действенную причину (лат.).

41

Я не имею в виду наследственное органическое сходство, которое ответственно за многое, но отнюдь не за все.

42

[Fürst, Statistische Untersuchungen über Wortassoziationen und über familiäre übereinstimmung im Reaktionstypus bei Ungebildeten (ориг. 1905). Обсуждение ее исследований приводится во второй «кларковской» лекции под названием «Familienaufstellungen» («Семейные констелляции»); см.: Gesammelte werke, band 2.] – Примеч. ред. оригинального издания. Э. Фюрст – швейцарская исследовательница психологии, ученица К. Г. Юнга. – Примеч. ред.

43

Вещи в себе (нем.); это одно из ключевых понятий философии И. Канта.

44

Э. фон Гартман – немецкий философ, один из основоположников представления о важности бессознательного в человеческой жизни.

45

В чистом виде, как такового (лат.).

46

Данное утверждение можно оспорить на основании его априорного характера. Однако я должен заметить, что такое воззрение согласуется с единственной общепринятой рабочей гипотезой относительно происхождения сновидений: их возникновению из переживаний и мыслей недавнего прошлого.

47

Третьего для сравнения (лат.).

48

Царская дорога (лат.), главный путь.

49

Здесь: само по себе (лат.).

50

Данную точку зрения, прежде всего, отстаивает Штекель.

51

Тевтонцев (нем.).

52

Ср.: «Аналитическая психология», абз. 11 и 420.

53

Завершение (фр.).

54

В зачаточном состоянии (лат.).

55

Имеется в виду теория, согласно которой в яйце первого представителя того или иного вида содержатся зародыши всех других особей этого вида.

56

«Очерки по теории сексуальности», абз. 30.

57

Действенную причину (лат.).

58

Разумеется, термин «чувствительность» лишь один из нескольких возможных. Например, мы могли бы сказать «реактивность» или «лабильность». Употребляются и другие термины.

59

Перевоспитание воли (фр.).

60

Более подробно см.: «Психология переноса». – Примеч. авт. См.: Gesammelte werke, band 17. – Примеч. ред. оригинального издания.

61

Гете И. Тайны (фрагмент).

62

Примеры (образцы) одиозны! (лат.).

63

[ «Die Symbolik in den Legenden, Märchen, Gebräuchen und Träumen» (1908).]

64

[Антрополог Франц Боас (1858–1942); см. его: Indianische Sagen (1895).]

65

Л. Фробениус – немецкий археолог и этнограф-африканист, основоположник теории морфологии культуры; согласно Фробениусу, культура есть социальный организм с «мистическим началом», или «воспитанием», и люди – продукты культуры. Г. Зильберер – австрийский психоаналитик, автор ряда исследований по взаимосвязи современной психологии, христианской мистики, эзотерической и алхимической традиций. С. Шпильрейн – психоаналитик, ученица К. Г. Юнга.

66

[См.: «О конфликтах детской души».]

67

[См.: «Символы трансформации», пар. 322.] – Примеч. ред. оригинального издания. – Имеются в виду ведические гимны, посвященные богу грозы и бури Рудре. – Примеч. ред.

68

[Ср.: «Символы трансформации», абз. 25 и далее.]

69

Публично, прилюдно (лат.).

70

«К прекрасному оружию и боевым коням его [юношество] влекло больше, чем к распутству и пирушкам». Гай Саллюстий Крисп. О заговоре Катилины. Перевод В. Горенштейна.

71

Жизненный порыв (фр.). Под этим определением французский философ А. Бергсон подразумевал некую врожденную «жизненную силу» в человеке, которая постепенно угасает с годами из-за сопротивления материи.

72

Высшие составляющие… низшими составляющими (фр.).

Content

Карл Густав Юнг
О психоанализе

О критике психоанализа

О психоанализе

Попытка изложения психоаналитической теории

Предисловие к первому изданию

Предисловие ко второму изданию

1. Обзор первоначальных гипотез

2. Теория инфантильной сексуальности

3. Понятие либидо

4. Невроз и этиологические факторы в детстве

5. Фантазии бессознательного

6. Эдипов комплекс

7. Этиология невроза

8. Терапевтические принципы психоанализа

9. Случай невроза у ребенка

Общие аспекты психоанализа

Психоанализ и невроз

Примечания