Алина Дягилева

Мама

Все события в этой книге вымышлены, все имена героев изменены, любые совпадения с реальными людьми – случайны.

«ПАСПОРТ ДРУЖБЫ. БУДИМ ДРУЗЬЯМИ ВСЕГДА, ДАЖИ КАГДА ВЫРАСТИМ И БУДИМ ПОМНИТЬ ДРУГ ДРУГА ВСЕГДА»

Бумажка была помята и порвана на местах сгибов, большинство букв стерлись от долгого ношения в кармане и размыты постоянно попадавшим туда снегом. Но он и так наизусть помнил, что там было написано. Ника подарила ему паспорт дружбы давно, когда им было по шесть или семь лет. Второй такой же паспорт она сделала себе. Его нужно было брать с собой на каждую прогулку и предъявлять друг другу при встрече. Она уже тогда здорово умела выдумывать и вообще всегда была очень умной, умнее всех детей, которых он знал. В четыре года она уже научилась читать, к шести прочитала сама всю серию книг про Гарри Поттера. Кроме того, она прочла весь цикл про Волшебника Изумрудного города, все тома Муми-троллей, Маленького принца и еще кучу книг, про которые он только мельком слышал. Но самым поразительным в этом списке было «Приключения барона Мюнхгаузена». Он знал, что это какая-то очень старая книжка, даже попытался почитать, но после третьей страницы ему стало невыносимо скучно, и он бросил. Когда он рассказал маме, что Ника прочитала барона Мюнхгаузена дважды, мама ужасно удивилась и призналась, что она сама его никогда не читала, хотя читала она много. Антон пытался понять, что же Нике так понравилось в этой скучной старой книге, но она не могла ответить ничего конкретного. Просто нравится и все тут.

В 1 классе, где они еще учились вместе, она была умнее всех и давно уже знала все, что им рассказывала учительница. На каждом уроке ее рука возвышалась над классом, а когда ее не спрашивали, она выкрикивала ответы с места. Учительница сначала хвалила ее, потом начала едва заметно морщиться, словно от укола, потом стала делать Нике замечания, а вскоре и вовсе запретила ей отвечать, пока не выскажутся другие. Когда Ника болела и пропускала школу, а это случалось довольно часто, у учительницы разглаживался лоб и переставал дергаться глаз. Возможно, она надеялась, что за время пропуска девочка хоть немного отстанет от программы, но, возвращаясь в школу, Ника знала еще больше, чем раньше. На вопрос учительницы, откуда она все это знает, та пожимала плечами и говорила: «Мы с мамой занимались». В конце концов, весной учительница вызвала маму и предложила перевести девочку на экстернат до конца учебного года, а в сентябре отдать ее сразу в 3 класс, потому что ни в 1, ни во 2 классе ей делать нечего. Так Антон и Ника оказались в разных классах.

Теперь Антон был уже в пятом, а Ника в шестом классе. Они продолжали дружить и вместе ходить домой из школы. И вот, уже третью неделю Ника не отвечала на его сообщения. Закончились весенние каникулы, уже неделю он опять ходил в школу, а она там так и не появлялась. Сообщения ей даже не доставлялись. Он пробовал звонить, но телефон был недоступен. Бросив, наконец, телефон на кровать, Антон поплелся в кухню, упал на стул, положил голову щекой на стол и стал из такого положения наблюдать, как мама режет овощи для салата.

– Очень удобно, – мама покосилась на него и отодвинула разделочную доску и нож от его лица.

– Мам, когда мы виделись с ней в последний раз, ты помнишь?

Мама перестала резать помидоры и подняла глаза к потолку, вспоминая.

– Кажется, в середине марта, перед каникулами. Да, точно, ходили вместе в парк, помнишь? В последние выходные в четверти. А потом на следующий день собирались в кино, но Ника заболела, ее мама позвонила мне и отменила. Мы пошли с тобой вдвоем. Наверное, все еще болеет.

– Ну почему так долго? Уже третью неделю же.

– Ты знаешь, мне кажется, Ника всегда долго болеет. Не меньше двух недель каждый раз, ты вспомни. Она и школу без конца пропускает из-за этого, правда же?

– Ну да… Но уже третья неделя пошла, мам. И почему телефон отключен, и она не пишет?

– Ну, может у нее телефон отобрали, потому что она слишком долго в него играла вместо того, чтобы уроками заниматься? – мама строго и многозначительно посмотрела на него, но было ясно, что она только притворяется. Ей не было особого дела до того, сколько он торчит в телефоне, он знал это точно. Да и не торчал он слишком много. Так, час-два в день, не больше. Да и то не каждый день.

– Ну, мам, ну что ты начинаешь. Ника и не играет почти вообще. И я сегодня тоже почти и не играл. А почему тетя Лина тебе не отвечает? У нее, что, тоже телефон отобрали?

– Может, они опять уехали?

– Куда? В этот свой центр? Они же недавно совсем там были, зимой, помнишь?

– Помню. Ну не знаю, бывало, что они ездили туда часто. Иногда не предупреждали никого, просто уезжали и все.

– Зачем они вообще туда ездят, мам? Ника рассказывала мне, что с ней там делают, это просто жесть, мам. Кровь из головы пускают, иголки в тело втыкают, гадость какую-то пить заставляют и есть не дают. Зачем это надо?

Нож, занесенный над очередным помидором, замер. Антон видел, что мама задумалась. Потом она внимательно посмотрела на него, как будто собираясь что-то сказать, но потом снова вернулась к своему помидору.

– Я не знаю, Антон, – сказала она.

– Разве тетя Лина никогда не говорила тебе об этом? Ну, зачем это надо? Нике же так плохо всегда после этого центра.

Мама продолжала резать помидоры.

– Я правда не знаю, сын. Иди доделывай уроки, скоро ужин.

Она сбросила кусочки овощей с доски в салатницу, отвернулась к раковине и начала мыть кастрюлю. Было ясно, что разговор окончен.

* * *

«Ох, если б вас не надо было тащить, давно б легла и сдохла», – грузная женщина с суровым, полным складок лицом тяжело опустилась на диван, вытянув массивные со вздутыми венами ноги в рваных тапках и прикрыв глаза. Сидящие за столом девочки еще ниже опустили головы в учебники, не проронив ни слова. Мама почти всегда возвращалась с работы в дурном настроении, иногда хуже, иногда лучше. Они давно научились определять, насколько сильно она не в духе, по ее шагам на крыльце – чем тяжелее шаги, тем ниже они склонялись над учебниками и тетрадями.

– Ната, принеси мне лекарство мое, голова раскалывается, – сказала женщина, прижимая ладонь ко лбу и болезненно морщась.

Младшая из девочек вскочила и унеслась в кухню, вскоре оттуда послышались звуки открывающегося шкафчика, бряцанье стаканов, пузырьков, ложечек. Девочка стала шепотом отсчитывать капли. Мать тем временем тяжело встала и подошла к столу, за которым сидела, согнувшись, насколько это возможно, старшая дочь. Лина втянула голову в плечи, хотя ей казалось, что втянуть сильнее уже невозможно. Она не оборачивалась, но затылком, окаменевшими мышцами спины и горящими ушами чувствовала, что мать смотрит в ее тетрадь и почти неслышно, едва шевеля губами, прочитывает строчки из ее домашнего задания. Лина пыталась следить, где сейчас читает мать. Все ее тело было напряжено, как пружина, которой никогда не суждено разжаться. Кажется, она даже перестала дышать. «Только бы все нормально, только бы без ошибок», – беззвучно молила она, сама не зная кого. И вдруг мать перестала читать. Боковым зрением девочка увидела, как она заносит палец над строчкой и тычет пальцем в слово.

– Это что? Это что, я тебя спрашиваю?

Лина молчала. Щеки горели, голова почти прижата к груди, она исподлобья пыталась разглядеть слово, в которое указывал палец матери, но слово было закрыто этим пальцем почти полностью, и она не могла увидеть ошибку. Мать начало трясти. Сначала совсем чуть-чуть, но дрожь нарастала с каждой секундой, и вот палец уже скакал по строчке, потом взлетел в воздух и мать начала орать, размахивая все еще вытянутым пальцем:

– Ну что ты за бестолочь такая?! Ты как додумалась так написать, а?! Ты что, в школе ничего не слушала? Я тебе что ли сто раз не объясняла? Ты вот так и собиралась учительнице сдать, чтоб мне потом за тебя краснеть?! Да что ж ты будешь делать с ними, у всех дети, как дети, а у меня дубины стоеросовые!

Мать вернулась к дивану и с тяжелым вздохом опустилась на него.

– Переписывай все заново, – бросила она и снова закрыла глаза, – где лекарство, Натка?

Ната медленно, мелкими шажками вошла в комнату – она аккуратно несла в ложке лекарство.

– Сколько капель накапала?

– Сорок пять.

Мать удовлетворенно кивнула, выпила жидкость из ложки и легла.

– Свою тетрадь сюда неси, – сказала она младшей девочке уже чуть более спокойным голосом.

* * *

Ника лежала на животе, опустив лицо в специальное отверстие массажного стола и полузакрыв глаза. Она прислушивалась к своим ощущениям: чувство сдавливания под банками на голове, распирания – вокруг банок; легкий шум в ушах и слабость – то ли от хиджамы, то ли от диеты, то ли от утренней капельницы. Они были с мамой в центре уже десятый день, десятый день она питалась только овощными соками на завтрак и обед, ужина не было. Каждый день начинался и заканчивался капельницей, а между ними – набор самых разнообразных процедур, некоторые из которых поражали воображение. Хиджама, например. Ника провела рукой по бритой наголо голове и нахмурилась. Волосы сбривали каждый раз, хотя она просила маму сделать разрезы где-нибудь в другом месте, на руках, например, или под коленями, но мама всегда отвечала, что доктор велел делать на голове, так как именно там сосредоточены основные болезни Ники. «Какая разница, – говорила мама, – все равно у тебя волосы не растут нормально, выпадают, не держатся. А так хоть для здоровья полезную процедуру сделаем». В хороший год они приезжали в центр только один раз, и до следующего визита волосы успевали отрасти. Нике нравились ее волосы, хоть они и были тоненькими и действительно сильно выпадали. Но с волосами она была похожа на обычную девочку, не то, что с лысой головой. Но после хорошего года всегда наступал плохой, когда они наведывались в центр по два-три раза, и тогда волосы даже не успевали отрастать больше, чем до короткого ежика.

В центре ей делали много других экзотических процедур, впрочем, для Ники они были уже вполне обычными: питье масел натощак чашками, за чем следовала терапевтическая рвота, промывания кишечника, обмазывания грязями и глиной, прогревания в странного вида камере в клубах сомнительно пахнущего дыма, стимуляция иммунитета с помощью введения сырого яйца и йода шприцом под кожу, иногда все это вместе.

Ника вспомнила, как она впервые попала сюда. Ей было, кажется, шесть или семь лет, значит, лет пять назад. Тогда она была в ужасе от происходящего – оттого, что не дают есть, от сильнейшей тошноты и рвоты, которые случались по нескольку раз в день после каждой капельницы, от уколов, разных аппаратов, иголок, вводимых под кожу, с которыми нужно было лежать неподвижно по часу… Особенно ее напугала хиджама. Нику слегка передернуло при воспоминании о первой хиджаме. Она вспомнила, как сбрили волосы. Кажется, мама тоже была не готова к такому, возможно, она не знала, что хиджаму будут делать на голове, но сбрить волосы все же разрешила, несмотря на протесты дочери. А потом Ника увидела скальпель и почувствовала, что на голове делают надрезы. В тот раз их было три. Она почувствовала, как струйки крови потекли по шее и по лицу. Затем на них поставили вакуумные банки, и от этого стало невыносимо сильно ощущаться, как кровь вытекает из ранок. Сейчас ей ставили по десять банок – шесть на голове и четыре на шее.

В ту первую поездку Нике тоже не давали есть ничего, кроме соков из свеклы и моркови, семь дней. Она едва стояла на ногах, все время просила есть, много плакала и просила маму увезти ее домой. Ее тошнило от уколов и капельниц, ее пугали неизвестные процедуры, хотелось домой к папе. Страшную хиджаму делали каждый день все три недели. Со второй недели ей разрешили есть сырые овощи и фрукты, на третьей неделе стали давать кашу на воде, без соли или масла. Она похудела на четыре килограмма, осунулась, побледнела и все время хотела спать. Когда она вернулась домой – худая, с огромными глазами, и бритой налысо головой – в папиных глазах она увидела ужас, он с сомнением поглядел на маму, в его взгляде был вопрос. Но мама сказала, что все прошло хорошо и процедуры Нике очень помогли. С тех пор они стали ездить туда регулярно. По словам доктора Каппы, для поддержания здоровья необходимо проводить чистки и профилактику два-три раза в год, можно даже каждый сезон. Со временем Ника привыкла к этим поездкам и даже начала находить в них свои плюсы: например, ей очень нравилось лететь на самолете, нравилось в свободное от процедур время гулять по берегу моря и кормить птиц на озере.

После поездки она всегда чувствовала себя очень слабой и уставшей. У нее не было сил бегать и играть с друзьями, она все больше времени оставалась дома, хотя мама очень настойчиво звала ее погулять («Гулять на свежем воздухе нужно каждый день!»). Ей же хотелось лежать в кровати и читать книжку за книжкой – это было ее любимое занятие. Однажды папа спросил маму, действительно ли нужно такое лечение, если Ника после него так плохо себя чувствует, на что мама ответила, что организму просто нужно время восстановиться – чистка от паразитов, шлаков и токсинов требует много сил и ресурсов, через неделю-другую Ника обязательно восстановится. Впрочем, иногда она не успевала восстановиться вплоть до следующей поездки. Или это и было причиной для следующей поездки? «Что-то ты уже долго вялая, наверно, снова организм зашлаковался тебя, надо ехать к доктору Каппе чистить кишечник». Ника не понимала, чем она могла зашлаковать кишечник, если ела только одни пресные безвкусные каши и вареную брокколи, но маме было виднее.

И вот они с мамой снова здесь, Ника уже сбилась считать, в который раз. Они снова уехали неожиданно, потому что маме показалось, что Ника стало слишком нервной и часто перевозбуждалась. Шел к концу шестой класс, впереди были годовые контрольные, поэтому мама решила, что каникулы они проведут здесь, поправят здоровье. Сама мама тоже ходила на какие-то процедуры, правда, не такие, как у Ники – на массаж, обертывания и какие-то грязевые ванны. По ее словам, ей тоже нужно было подлечить нервы.

* * *

«Ангелина, извините, пожалуйста, за такую просьбу, но я сегодня прочитала в новостях, что у нас в Лесном видели волка, представляете? Не могли бы Вы, пожалуйста, встретить детей со школы, когда они пойдут к Вам на занятие? Я бы встретила сама, но мне нужно в поликлинику забрать анализы Ники. Буду Вам очень признательна!».

Ангелина, молодая женщина, репетитор французского, прочитав сообщение, высоко вздернула брови и хмыкнула. «Я серьезно это сейчас прочитала?» – сказала она вслух сама себе. Она тоже видела утром какую-то чушь про волка в местных чатах, но, естественно, тут же поняла, что это очередной фейк, для распространения которых, судя по всему, и существуют чаты в мессенджерах. Шприцы, зараженные ВИЧ, банда педофилов на синей Ладе Гранте, срочно нужна кровь третьей отрицательной группы для умирающего ребенка – все эти сообщения ее мозг отфильтровывал еще до того, как она успевала их прочитать. Но, похоже, что мама одной из ее учениц этим навыком похвастаться не могла, и сообщение про волка, гулящего по парку вокруг школы, восприняла всерьез.

Ангелина задумалась, что ответить. Понятное дело, никого встречать она не пойдет. Группа из шести пятиклассников прекрасно может пройти 350 метров от школы до центра дополнительного обучения, не рискуя быть растерзанной волками. Но что ответить тревожной маме, чтобы, с одной стороны, не обидеть, а с другой, раз и навсегда отвадить ее обращаться с такими просьбами? Ангелина решила, что лучше всего ответить кратко и максимально сухо: «Извините, встретить детей не смогу, в это время буду вести другие занятия». Комментировать ситуацию с волком она посчитала излишним.

Когда спустя пару часов преподаватель французского вошла в кабинет, где должно было состояться занятие с пятиклассниками, она обнаружила, что все они уже сидят на местах, а на диванчике рядом со столом сидит незнакомая женщина.

– Здравствуйте, Ангелина, я Лина, мама Ники, – женщина вскочила с дивана и подбежала к Ангелине, протягивая ей руку, – Я решила сама их встретить сегодня, перенесла визит в поликлинику.

Ангелина с любопытством рассматривала женщину. Она никогда раньше не встречалась с ней лично, однако, ей довольно часто приходилось общаться с ней в родительском чате группы – она активно участвовала во всех обсуждениях, фонтанировала идеями, нахвалила занятия, успехи дочери, иногда вступала в перепалку с другими родителями по разным существенными и несущественным вопросам. Ангелина представляла себе этакую тетку постарше себя, широкую, с волевым подбородком, высокой прической и боевым выражением лица, но увидела перед собой довольно молодую женщину, стройную, невысокую, с прямыми светлыми волосами, собранными в хвост, одетую в джинсы, длинный вязаный свитер и кроссовки.

– Я просто, знаете, как прочитала про этого волка, так испугалась за Нику, с утра отвела ее в школу, а потом вспомнила, что еще на занятие сегодня идти, стала писать другим родителям, но все на работе, никто не может приехать их встретить, вот я уже и Вам написала от отчаяния, Вы уж простите меня.

– Ничего, я понимаю, – кивнула Ангелина, затем подошла к столу, поздоровалась с учениками, достала учебники, фломастеры и приготовилась начать занятие. Она вопросительно взглянула в сторону мамы Ники, но та, кажется, не собиралась уходить. Она устроилась на диванчике, достала книгу и, похоже, собралась сидеть там все занятие. Ангелина хмыкнула про себя, мысленно пожала плечами и приступила к уроку.

На следующем занятии Ники не было, на двух последующих тоже. Мама написала, что девочка заболела. Когда Ника пришла после болезни, она снова была с мамой. «Что на этот раз – медведи?» – усмехнулась про себя Ангелина. Лина подошла к репетитору и спросила, нельзя ли Нике позаниматься после общего занятия дополнительно, чтобы наверстать пропущенные темы и не отставать от группы. «Хорошо, – согласилась Ангелина, – можем остаться сегодня и поработать индивидуально».

Мама снова просидела все занятие на диване с книжкой, словно это было в порядке вещей, хотя в практике Ангелины такое было впервые, чтобы родители таких уже больших детей присутствовали на занятиях. Хуже того, в середине урока Лина сначала попыталась вмешаться в разговор двоих учеников, посчитав его неуместным для урока, затем бросилась утешать девочку Дину, которая не смогла с первого раза справиться с заданием. Это начинало раздражать Ангелину. Она уже жалела, что согласилась на индивидуальное занятие, поскольку становилось очевидно, что на нем мама тоже будет присутствовать. Ангелина была хорошим педагогом, и ей нечего было скрывать от родителей ее учеников, напротив, она всегда была готова показывать и рассказывать, чем они занимаются с детьми, часто проводила открытые занятия и выкладывала видео с детьми в родительский чат. Однако такое беспардонное и непрошенное вторжение в ее работу, в ее общение с учениками уже второй раз подряд возмутило ее, и в ней начало закипать недовольство.

Когда урок закончился и все дети разошлись, остались только Ника, ее мама и Ангелина. Преподаватель пригласила девочку присесть рядом с ней к столу, демонстративно игнорируя маму, но та не стала дожидаться приглашения и тоже уселась рядом, достала из сумки пакетик сока, печенье и спросила:

– Вы не против, если Ника немного перекусит? Сделаем небольшой перерыв перед занятием?

– Да, разумеется, – согласилась Ангелина и стала подбирать подходящие упражнения.

– Вы знаете, Ника так сильно болела эти две недели, – неожиданно прервала молчание Лина. – Ей так плохо было с животом, и рвота, и понос, и боли постоянные, я уже затаскала ее по врачам, никто мне сказать не может, что с ней. Не могут поставить диагноз, представляете? Я уже на уши всю нашу поликлинику поставила, сказала, не уйдем оттуда, пока не скажут мне, что с ребенком моим, накричала там на всех. Но все без толку.

Ангелина вежливо молчала, не зная, что ответить и зачем ей эта информация. Боковым зрением она видела, как Ника жадно ест печенье, запивая соком через трубочку. Она подумала, что для ребенка, который две недели мучился животом, это довольно странный перекус, но, естественно, вслух этого не сказала.

Как и ожидала Ангелина, все занятие мама активно вмешивалась, подсказывала, уточняла, пыталась шутить, жаловалась на свое незнание французского. Ангелина закипала внутри, но внешне сохраняла спокойствие. «Более никогда, – повторяла она про себя, – более никогда не позволю ей сидеть на моих занятиях». После занятия она быстро распрощалась с Никой и ее мамой, а по дороге домой тщательно обдумывала, как бы отвадить маму ходить на занятия с дочерью.

К счастью, на следующей неделе Ника пришла одна, и сложному разговору не пришлось состояться.

– Давайте проверим ваше домашнее задание, – сказала Ангелина, когда дети успокоились, расселись и достали свои тетради. – Вам нужно было написать рассказ о своем любимом животном, реальном или вымышленном. Кто готов первым прочесть свой рассказ? Дина?

Девочка по имени Дина, высокая, стройная, с веселым лицом и непослушной челкой встала, оправила юбку, слегка пнула под столом толкнувшего ее соседа, посмеялась над шуткой другого мальчишки, затем принялась читать свой рассказ про грифона. В рассказе было много грамматических ошибок, зато он сопровождался очень красивым и подробным рисунком, к тому же Дина так старательно выговаривала все звуки, что Ангелина не могла не улыбаться, пока слушала ответ ученицы.

– Спасибо, Ди, просто замечательно, – сказала она, когда девочка закончила и стукнула тетрадью Артура по голове. – Кто следующий?

Один за другим дети поднимали руки и читали свои рассказы. У всех было полно ошибок, но все были рады представить свою работу, было видно, что они постарались. Ангелина была очень довольна.

– Твоя очередь, Ника.

– Я не сделала задание… – Ника опустила голову, но потом подняла ее посмотрела прямо в глаза Ангелине. – Мне было очень плохо, у меня болел живот в выходные. Мы два раза скорую вызывали! «Я не могла сделать домашнюю работу», – сказала она с вызовом, и Ангелине показалось, будто она гордилась тем, что была больна.

Ангелина задумчиво посмотрела на девочку. Слова, которые она только что сказала, не были ее словами. Это были слова ее матери. Но Ника пропустила их через себя и сделала их своими. Кажется, она действительно гордилась тем, что ей дважды вызывали скорую. Ангелина нахмурилась, и Ника приняла это на счет не выполненного задания, но на самом деле преподаватель подумала, насколько сильно мать влияет на дочь, как ее мысли становятся мыслями девочки, ее чувства становятся ее чувствами, и Ника уже не отличает, где заканчивается она и начинается ее мать.

– Что ж, понятно, – сказала учитель. – Давайте продолжим занятие. Спасибо всем за вашу работу, Ника, надеюсь, ты сможешь выполнить задание к нашей следующей встрече.

Ника чувствовала себя ужасно. С одной стороны, ей было стыдно, что она не выполнила задание, за которое всех остальных похвалили. С другой стороны, и это чувство было гораздо сильнее, ее охватила обида, потому что учительница, судя по всему, нисколько не прониклась тем, насколько она больна, не расспросила ее о том, почему вызывали скорую, что сказал врач, как она себя чувствует, не высказала сочувствия, не сказала, что задание – это ерунда, конечно же, она понимает, что болезнь гораздо важнее. Нике очень хотелось рассказать, что ее трижды вырвало в субботу и четыре раза в воскресенье. Что у нее не было сил и она лежала почти два дня в постели. Что ей нельзя было есть ничего, кроме очень гадкого лекарства, которое готовила ей мама, и его нужно было выпивать по одному стакану каждые два часа. Почти после каждого стакана ее тошнило. Ника уже давно как-то привыкла думать, что ее болезни делают ее особенной. Не такой, как все. Более других достойной сочувствия, сопереживания и почему-то восхищения. С одной стороны, ей часто было обидно, что из-за всех своих болезней она многое теряет – не может, например, пойти и поесть мороженого с другими детьми, ведь ей нельзя мороженое из-за непереносимости лактозы и пред-диабета. С другой, она привыкла думать о своих болезнях как о части себя. Такой части, которая делает ее немного лучше других, как бы странно это не звучало. Она питается только диетической и экологически чистой пищей. Не ест сахара, молока, масла, жиров, глютена, ее организм всегда чист от шлаков, токсинов и паразитов. Если вдруг иногда мама позволяет ей съесть шоколадку или картошку-фри в кафе, то вскоре после этого ей становится плохо, и маме приходится начинать очистительные процедуры. Иногда и вовсе доходит до того, что было на прошлой неделе.

До сих пор все, кто знал о ее жизни, жалели ее и сочувствовали маме. Знакомые, родственники, школьные учителя, родители друзей и одноклассников. Врачи в поликлинике качали головами, грустно цокали языком, когда она приходила на очередной осмотр. Задавали вопросы, пристально всматривались в ее анализы, пожимали плечами. Никто не мог объяснить, откуда в ней, Нике, столько разных болезней. Казалось, они брались из ниоткуда. Мама старательно перечисляла симптомы. Тщательно записывала все рекомендации. Сокрушенно вздыхала, когда врачи вновь разводили руками.

Иногда они ходили к другому врачу. Она принимала не в районной поликлинике, а в красивом маленьком кабинете с видом на набережную. Она не носила белый халат, а была одета в стильные костюмы и платья. Она всегда улыбалась, была доброжелательна, угощала их травяным чаем и усаживала в мягкие кресла. Ее звали Вероника Сергеевна. Ника знала, что один поход к Веронике Сергеевне обходится ужасно дорого. Она не знала точной цифры, но не раз слышала, как папа и мама вздыхали, называя это число, и понимала, что это очень много. Еще больше они вздыхали, когда после приема мама показывала папе список назначений, выписанных Вероникой Сергеевной. Потом папа молча протягивал маме свою карточку, и мама заказывала Аннике лекарства, витамины, мази, капли, добавки. Спустя какое-то время курьеры доставляли домой огромные коробки с баночками, тюбиками, бутыльками, которые занимали целый отдельный шкафчик в кухне. Потом они с Никой ехали сдавать анализы. Очень много анализов. Однажды у нее взяли одиннадцать пробирок крови. Она ненадолго потеряла сознание и проснулась от резкого запаха – медсестра поднесла к ее носу нашатырь. От этого Нику стошнило прямо в кабинете.

Ника вынырнула из воспоминаний и оказалась вновь на занятии по французскому. Она поймала на себе странный взгляд репетитора. В нем не было сочувствия, которое она привыкла видеть в лицах взрослых, не было и осуждения за несделанное задание. Было что-то, что она не могла распознать. Какое-то пристальное внимание, словно женщина пыталась разглядеть что-то внутри Ники, но не могла понять, как это сделать. Нике стало неуютно, и она стала смотреть в тетрадь.

* * *

– Она очень, очень, знаете, нервная… истерики частые, на ровном месте, засыпает долго, просыпается рано, перевозбуждается от всего, даже не знаю, как она будет в школе учиться. И у нее волосы сильно выпадают, особенно, когда она вот так истерит.

Доктор посмотрел на девочку поверх очков. Ника опустила глаза в пол. Она словно чувствовала себя виноватой в том, что она такая нервная и истеричная. Но доктор ничего не сказал. Он осмотрел ее голову, на которой явно виднелись несколько проплешин, постучал молоточком по коленкам, по рукам, потом сказал:

– Вы знаете, дети дошкольного возраста в целом часто эмоционально нестабильны, истерики в таком возрасте скорее нормальны. Ну а выпадающие волосы – это навряд ли связано с нервами, тут вам, скорее, к трихологу надо, они волосами занимаются.

– Нет, нет, вы не понимаете, – мама Ники даже подскочила на стуле. – Это не просто обычные детские истерики, я прямо совсем не могу ее успокоить, ее ничто не отвлекает, она так кричит… Еще на погоду это проявляется, метеозависимость у нее, понимаете? Вы отметьте, пожалуйста, в карте, что у нее есть неврологические нарушения, пусть учителя в школе знают, что к ней по-особому надо, чтобы она не переутомлялась…

– По-особому – это вам в коррекционную школу, но у девочки сохранное развитие, так что, вот вам ваша карта, диагноз – здорова, по неврологии проблем нет, – врач вручил Лине желтую папку. Та поджала губы, посидела еще несколько секунд, затем схватила Нику за руку и быстрым шагом направилась на выход из кабинета.

Ника едва поспевала за матерью. Она видела, что мама недовольна этим врачом, недовольна тем, что он не прислушался к ее мнению. Она хотела как-то поддержать маму, порадовать ее.

– Я не буду истерить в школе, мам, честное слово! Я обещаю!

Мама посмотрела на нее, но как-то странно, будто глядела сквозь девочку, на что-то за ней.

– Я уже и не знаю, может, и не стоит тебе в школу сейчас идти. Может, в следующем году.

– Нет, мама, пожалуйста! Я хочу сейчас! Я не хочу ждать еще год! Мне же уже почти семь, мама, и Антон идет в этом году, я хочу с ним в одном классе быть, ну пожалуйста, ну мам!

Ника умоляюще смотрела на маму. Ей невыносима была мысль о том, что еще один год придется сидеть дома одной, когда столько ее знакомых начнут учиться в школе, а главное, Антон. Они так много представляли с ним, как будут сидеть за одной партой и вместе делать уроки. Нет, невозможно, нельзя пойти в школу через год.

– Я буду вести себя хорошо, мама, вот увидишь. Никаких истерик. Даже если я устану. Я просто скажу, что устала, и не буду кричать. Я обещаю.

– Хорошо. Попробуем. Но нужно найти хорошего невролога. Который даст нормальное заключение, а не такого, который дальше своего носа видеть не хочет. Трихолога придумал!

– Мама, а может нам правда сходить к трихологу? Это такой врач, который лечит волосы? Может, он вылечит мои, и они начнут расти? И перестанут выпадать?

– Не говори ерунды. Волосы выпадают, потому что ты болеешь. Трихолог тут не поможет, надо лечить весь организм, комплексно. Витамины пить, чиститься, искать причину.

Ника вздохнула. Впрочем, хорошо уже, что мама больше не говорит про перенос школы на следующий год. Это важнее, чем волосы. Хотя, по правде говоря, ей очень бы хотелось пойти в школу с нормальными волосами, как все девочки, а не в одной из своих шапочек.

У Ники было множество шапочек. Самых разных, на любой вкус и цвет. Для любого времени года, наряда и события. Теплые зимние шапки-шлемы, шапки-ушанки, множество вязаных шапочек для весны и осени – с ушками, завязками, круглые, треугольные, плотно облегающие голову и объемные, из толстых ниток. Были совсем тоненькие шапочки для теплой погоды – с цветами, бабочками, кружевными вставками, были шляпки, панамки, кепки, косынки и банданы для лета. Были совсем нарядные варианты, которые она надевала для выступлений на концерте в детском доме творчества и на дни рождения и праздники. Была специальная шапочка, подходящая к ее танцевальному костюму, который она носила на занятиях по хореографии.

Ника никогда не выходила из дома без шапочки. С собой всегда было две-три запасных на всякий случай. В школе сначала ее постоянно спрашивали, почему она в шапочке, но потом привыкли и перестали. Она говорила правду – что носит шапочку, потому что из-за болезни у нее выпадают волосы. Дети просили показать, но она никогда не соглашалась, так как мама запрещала ей.

Ника носила шапочки с трех лет. Она не ощущала их на себе, они стали словно продолжением ее головы. Ее залысины не особо смущала ее, но очень смущала маму, она всегда следила за тем, чтобы никто не мог их увидеть. Если на улице приходилось переодеть шапочку, мама всегда очень торопливо и суетливо загораживала ее всем телом, быстро переодевала ей шапку и поправляла так, чтобы не было видно лысых участков. Ника привыкла, что этого нужно стыдиться и прятать. Сейчас, когда ей было уже 11, Ника управлялась со всеми своими шапочками сама, и у нее не возникало мысли обнажать свою голову прилюдно.

Антон этих шапочек не замечал. От слова совсем. Она носила шапочки, когда они познакомились (им было лет по пять или шесть) и все время после этого. Зимой, осенью и весной шапка была очевидна, летом многие дети ходили в панамках, так что это не вызывало у него никаких вопросов на протяжении первых лет их знакомства. К тому же он был мальчиком, его вообще мало интересовали чьи-то там шапочки, даже если это твой лучший друг Ника. Когда они учились в одном классе, другие дети спрашивали, почему она все время носит шапки, даже в помещении, но его это почему-то совершенно не удивляло. Ну нравятся человеку шапки, и что теперь.

Однажды в апреле, в конце третьего класса Антона и четвертого класса Ники, они вместе шли домой со школы. Стояла первая весенняя жара, солнце припекало что было сил, дул приятный теплый ветер. Это были первые дни, когда мама не встречала Нику из школы, и они с Антоном шли медленно, заглядывая во все углы и подворотни, наступая во все лужи и поднимая все палки, камни, бумажки и прочие сокровища. Антон уже давно ходил из школы один, точнее, чаще всего он ходил с друзьям и одноклассниками, но, с тех пор как Нике тоже позволили ходить домой одной, он стал ждать ее после уроков (у нее обычно было на один урок больше), чтобы пойти вместе.

Им очень нравилось ходить вместе, у них всегда было о чем поговорить, а иногда, наоборот, им хорошо было просто идти молча, щуриться на солнце, подставлять лицо ветру и думать о своем. Так было и в тот апрельский день. Солнце грело жарко, Антон чувствовал, что его голова под шапкой вспотела, и он снял шапку и подставил волосы освежающему ветру. Волосы приятно развевало на ветру, голова быстро остыла.

– Ника, сними шапку, знаешь, как круто! – воскликнул он.

– Мне мама не разрешает, – ответила та привычно.

– Да ладно, никто не видит, мне тоже не разрешает, – засмеялся Антон. – Но сегодня же тепло так. Скоро вообще можно будет без шапок ходить.

– Только не мне, – вздохнула Ника.

Антон удивленно посмотрел на нее. Он впервые в жизни подумал, что и в самом деле никогда не видел подругу без шапки. В его памяти пронеслись вереницы шапочек-панамок-кепок-шляпок, которые он видел за годы знакомства на Нике, но так и не смог вызвать в памяти хотя бы один ее образ без шапки. Не смог вспомнить, какого цвета у нее волосы. Длинные они или короткие? Прямые или вьющиеся?

– А ты почему всегда в шапке? – просто спросил он, словно и не слышал всех этих разговоров одноклассников в прошлом.

– У меня почти волос нет. Я почти лысая, – ответила Ника.

– Почему?

– Не знаю. Из-за болезни какой-то.

Антон пожал плечами.

– Все равно сними, знаешь, как круто ветер в голову дует!

Ника посмотрела на него со смесью недоверия и удивления. Она давно ждала, что он спросит ее про шапочку, про волосы, но он все не спрашивал. И вот теперь, когда он спросил, казалось, ему совершенно все равно, что она лысая. И ей вдруг нестерпимо захотелось снять шапку. Никогда раньше ей так этого не хотелось, она привыкла к этим шапкам, как к продолжению головы, а сейчас ей остро захотелось ощутить дуновение ветра на коже головы, почувствовать его прохладу. Она огляделась – до дома было еще довольно далеко, мама не могла увидеть ее в окно, вокруг никого не было – они шли через гаражи. Тогда она решилась, осторожно сняла шапку и наклонила голову к ветру.

Это было божественно. Легкие струи теплого ветерка ласково гладили ее голую голову, приятно шевелили редкие пряди, она закрыла глаза и наслаждалась этим новым ощущением.

– Ну, что я говорил? – радостно воскликнул Антон. – Правда же круто! А у тебя классная голова, ровная такая. Я слышал, что у лысых всегда видно, какой череп кривой. А у тебя вон, никаких шишек, нормальный такой череп.

Ника посмотрела на него, не зная, что сказать на такой комплимент. Потом она расхохоталась и не могла остановиться до самого дома. Антон тоже хохотал. Так они и шли, захлебываясь смехом, пока не показались их окна. Тогда они снова натянули шапки.

* * *

На столе стояла большая коробка. Антон заглянул внутрь и увидел два десятка коробочек и баночек с разными лекарствами и витаминами.

– Ты все это пьешь? – удивленно спросил он.

– Ну да, – ответила Ника, – штук по 10 в день точно. А то и по 15, на завтрак, обед и ужин, – то ли в шутку, то ли всерьез добавила она.

Антон взял наугад одну коробочку и принялся читать: витамин А, ретинола ацетат, никотиновая кислота (витамин В3), магний В6 форте…

– Зачем так много?

Ника пожала плечами:

– Мама говорит, так надо. У меня же аллергия примерно на все. Есть нельзя ничего, от слова совсем. Вот и питаюсь вот этим. Ладно, пошли. Хотя, погоди, я в ванную на пять минут.

Ника вышла из кухни, а Антон продолжал рассматривать содержимое коробки. Он брал в руки каждую баночку или коробочку, читал, что на ней написано, и клал обратно. Названия были длинными и ничего для него не значили, он забывал их сразу же после прочтения. Но вдруг одна упаковка привлекла его внимание. В прозрачной пластиковой баночке лежал ярко-синий порошок. Его цвет был таким ярким и насыщенным, Антон никогда раньше не видел, чтобы лекарства были такого цвета, словно гуашь.

– Это что такое красивое? – спросил он, поднимая баночку, чтобы показать Нике, которая как раз вернулась и на ходу пыталась затолкать большой альбом в школьный рюкзак.

Та пригляделась и слегка подняла брови в удивлении.

– Не знаю, как это сюда попало, это вообще-то мамин реактив для цианотипии, наверное, она по ошибке его сюда сунула.

– Циано чего? – переспросил Антон, продолжая завороженно разглядывать лазурный порошок.

– Цианотипии. Ну это что-то типа старинного вида фотографии, когда еще не было фотоаппаратов и вот этого всего. Так делали отпечатки растений и других вещей. Мама увлеклась этим какое-то время назад, теперь у нас кругом всякие реактивы. Ну и картины ее, или фотографии, не знаю, как их правильнее называть.

У Антона был такой заинтересованный вид, что Ника, вздохнув, спросила:

– Хочешь посмотреть?

Мальчик закивал, и она повела его в спальню мамы и папы. Там на стенах висело десятка полтора необычного вида картин в рамках. Все они были различных оттенков синего цвета, а на этом синем фоне были изображены силуэты и контуры различных предметов – листьев растений, веток, травинок, перьев бабочек и птиц. Антон медленно шел вдоль стены, внимательно разглядывая каждый рисунок.

– Это все сделала твоя мама? Этой вот цианотипией? Этим синим порошком как-то красят бумагу?

– Ну да, там нужно делать раствор, происходит химическая реакция, картины надо держать на свету несколько часов, потом промывать, я не очень хорошо понимаю, мама сама этим занимается. Это ее хобби. Она говорит, что так она отдыхает от дел, от быта и от моих болезней. Вроде как это ее отдушина. Так она говорит. Все, ладно, пойдем, а то в художку опоздаем.

Дети вышли из спальни, затем обулись, взяли куртки и вышли в подъезд. Закрывая дверь, Ника сказала:

– Кажется, это называется берлинская лазурь. Этот реактив. Красивое название, правда?

* * *

Вечером того дня Антон сидел в своей комнате и не знал, чем ему заняться. На дом не задали ничего сложного, а на всякую ерунду вроде выучить стихотворение даже сил тратить не хотелось. Мама задерживалась на работе, на улице уже были сумерки, Антон валялся в кровати с планшетом. Все игры надоели, он лениво листал страницы соцсетей, когда вдруг вспомнил сегодняшний разговор с Никой. «Ци-а-но-ти-пи-я», – диктуя сам себе по слогам, он ввел слово в поисковую строку. Первая же ссылка привела его на страницу в Википедии, которую он с любопытством прочел. Действительно, оказывается с помощью этого метода ученые позапрошлого столетия делали отпечатки листьев растений, цветов, насекомых и других объектов. Отпечатки получались точные и долговечные, что было весьма ценно в те времена, когда фотографии еще не существовало. Затем Антон набрал «берлинская лазурь», на что поиск выдал ему множество фотографий ярко-синего порошка, такого же цвета, как и тот, что он видел днем дома у Ники. Открыв статью в Вики, он снова принялся читать. Сначала шло много букв про химический состав и формулу вещества, про историю его открытия, эту часть Антон почти полностью пропустил, так как там все равно было ничего не понятно – химия в шестом классе только началась, и все, что он узнал, так это формулу воды – H_2O. Затем пошел раздел о применении берлинской лазури. Понятное дело, что в первую очередь ее использовали как пигмент – красящее вещество в составе различных красок, но дальше говорилось, что она также использовалась как очищающее вещество для загрязненных почв, как ветеринарный препарат и что-то еще, о чем Антон не успел дочитать, потому что услышал, как поворачивается ключ в замке. Он отложил планшет и пошел встречать маму.

– Привет, как дела? – спросила мама, заходя в дом и снимая сапоги.

– Нормально, – протянул Антон, беря у нее сумку и неся ее в кухню. – А у тебя?

– Да тоже неплохо. Работы много, коллега заболела, пришлось доделывать ее документы, вот задержалась. Ты поел?

– Ага. Разогрел суп. Там еще тебе осталось.

– Хорошо, сейчас переоденусь и поем. Погреешь мне?

– Ага, – Антон достал кастрюлю из холодильника. – Мам! Купи мне набор для цианотипии!

– Циано чего? – мама заглянула на кухню, одна рука все еще в свитере.

– Цианотипии. Ну это такой старый способ фотографии. Такие классные изображения получаются. Цветов там, растений, букашек всяких.

– Ладно, покажешь попозже, – мама пошла в свою спальню заканчивать переодеваться.

После ужина они вместе сели выбирать наборы для цианотипии в интернет-магазине. Оказалось, что это очень популярная штука.

– Надеюсь, ты и правда собираешься этим заниматься, а не от нечего делать тут меня гоняешь, – сказала мама, добавляя в корзину три разных набора и нажимая кнопку «оплатить».

– Буду, конечно, – заверил ее Антон, – спасибо, мам!

Чуть позже тем вечером, уже лежа в кровати, он написал Нике: «Я заказал себе цианотипию. В подарок на др жди отпечаток таракана)))». «Дурак))», – пришло ему в ответ.

* * *

Лина мечтала уехать поскорее из дома лет с двенадцати, а может быть, и с десяти. Жить с матерью было невыносимо, ее перепады настроения, вечное недовольство, тяжелая рука и постоянные крики сделали сестер запуганными, вздрагивающими от каждого шороха. С приходом матери домой они превращались в двух нервных мышей, которые сидели тихо, стараясь предугадывать все желания матери, а в остальное время – не попадаться ей на глаза.

Лина была старшей, и она понимала, что сможет уехать из дома раньше – как только закончит девятый класс (о десятом и одиннадцатом она даже и не мечтала, так как понимала, что терпеть лишние два года просто не в силах). Ей было немного жаль оставлять сестру один на один с матерью, но она убеждала себя, что больше пользы принесет сестре, если сможет хоть немного встать на ноги в городе, пока та заканчивает школу, а потом забрать ее к себе. Четкого плана, как она будет вставать на ноги, у Лины не было, но ей казалось, что все наверняка станет хорошо, как только она вырвется из опостылевшего дома.

У Лины было несколько подруг, которыми, впрочем, она не слишком дорожила. Парни особого внимания на нее не обращали. Время от времени она влюблялась в какого-нибудь старшеклассника, но никогда не пыталась даже привлечь его внимание или как-нибудь выразить свои чувства. Она была уверена, что недостойна ничьего внимания. Что она тупая, страшная и никчемная. В этом годами убеждала ее мать. Поэтому единственной ее мечтой и единственным устремлением было окончить школу и поступить в какой-нибудь техникум в городе.

Выбор ее пал на аграрный колледж, так как на вступительных нужно было сдавать химию, а она неплохо в ней разбиралась, даже сдавала по ней выпускной экзамен. Поэтому она поехала и подала документы на отделение ветеринарного дела, за что была высмеяна матерью, которая говорила, что ни на что большее Лина и не годится, кроме как лечить чирий у коров. Лина старалась не обращать внимания и с нетерпением ждала конца августа, когда должны были вывесить списки зачисленных, а также начать распределение в общежитие.

Два месяца лета тянулись бесконечно долго. Сестра страдала и жаловалась, что теперь остается с матерью одна, мать всячески старалась поддеть насчет будущей профессии и загружала работой больше обычного. Несмотря на это, однако, Лина видела, что матери страшно отпускать ее. Она видела, какая тревога была у нее в глазах, когда Лина собирала чемоданы, складывала туда свои осенние и сразу зимние вещи, книги, тетради.

– Зачем все сразу берешь? – спрашивала мать, – на выходные же будешь приезжать, там и возьмешь. Зачем тебе пальто сразу?

Лина ничего не отвечала. У нее не было уже сил притворяться, что она может выносить мать. Хотя что-то вроде жалости начало просыпаться в ее душе тем больше, чем ближе был конец лета. Когда в последний понедельник августа она в очередной раз поехала в колледж, чтобы увидеть списки зачисленных, она даже на секунду подумала, что, может, было бы лучше, если бы она не поступила. Но ее фамилия оказалась в списках. Она сходила в общежитие, встретилась с комендантом, получила ключи от комнаты и наставление приезжать с вещами не раньше 1 сентября, так как в комнатах еще ремонт и травят тараканов. Ей хотелось взглянуть на комнату, но комендантша не пустила и буквально вытолкала ее, велев возвращаться через неделю. «Вот там заедешь и рассматривай все на здоровье», – заявила она, захлопывая дверь за Линой и еще несколькими студентками.

31 августа Лина окончательно собрала свои два чемодана. Осмотрела пустые полки в их общем с сестрой шкафу. Ей стало страшно и одиноко уже заранее. Показалось вдруг, что зря она уезжает из своего такого привычного и родного дома. Что неизвестно, что ее ждет там в городе. Что мать, хоть и злая и грубая, но все же своя и родная. Что спать без сестры будет как-то не по себе. Ей как никогда захотелось поговорить с матерью. Может, даже обняться, чего они не делали практически никогда. Но мать весь день притворялась очень занятой и даже не смотрела на Лину. Тогда Лина и Ната улеглись в свою кровать (они спали на одном продавленном диване, вместо одной из ножек которого были подложены несколько книг) и стали шепотом мечтать, как однажды они вдвоем будут жить в городе и как у них все будет прекрасно. Как у них будет хорошая работа, много денег, любящие мужья и красивые дети. Они тихонько смеялись, представляя, какими они станут взрослыми тетками, и делались серьезными, когда обещали друг другу никогда не орать и не бить своих детей. Незаметно за этими разговорами они уснули.

Мать заглянула к ним в комнату уже совсем поздно, в первом часу ночи. Девочки спали, обнявшись, как они часто это делали. Мать постояла в дверном проеме, глядя на них. Сложно было прочесть выражение ее глаз. В них были тоска и сожаление, но в то же время и стальная решимость, и недобрый блеск. На секунду она заколебалась и, казалось, что сейчас она зайдет в комнату, но потом она вздохнула, резко развернулась и тихо вышла, прикрыв за собой дверь.

Химия в колледже оказалась ужасно сложной. Гораздо сложнее, чем в школе. Лина даже не ожидала, что будет настолько тяжело разбираться во всех этих формулах. Но еще сложнее были медицинские дисциплины – хирургия, онкология, ортопедия, поскольку нужно было препарировать лягушек, мышей, вырезать опухоли из мертвых собак. Полгруппы рвало, Лина держалась, но к горлу, конечно, каждый раз подкатывал комок. Она даже перестала завтракать в те дни, когда по утрам была хирургия. Зато ей нравилась фармацевтика и токсикология. Было что-то завораживающее в этих названиях лекарств и препаратов, каким-то волшебством веяло от того, как загадочно они могут действовать на живые организмы. Большинство одногруппников фармацевтику ненавидели, но у Лины это был практически любимый предмет.

Особых друзей в техникуме Лине завести также не удалось, хотя она и сдружилась с тихим и незаметным одногруппником Стасом. Стас мало говорил, хорошо учился и вообще был ботаником. «Тебе на растениеводство надо было идти», – шутила Лина, но Стас не смеялся. Впрочем, он, кажется, был в Лину влюблен, но точно этого нельзя было сказать, так как он не делал никаких решительных движений в сторону сближения. Они сидели за одной партой почти на всех занятиях, вместе шли после учебы (Стас жил с родителями в доме неподалеку от общежития), вместе делали домашку и готовились к зачетам в библиотеке, вместе ели макароны с винегретом в столовой техникума.

Стас хорошо разбирался в химии. Все эти трехэтажные формулы, которые для Лины были темным лесом, в его голове прекрасно раскладывались на полочки, и он словно мог взять любую из них в руки и рассмотреть детально со всех сторон. Он помогал Лине готовиться к зачетам, часами терпеливо объяснял ей, чем коагуляция отличается от адсорбции и как легко запомнить формулу какой-нибудь аминокислоты. Лина порой вообще не понимала, что Стас делает в аграрном колледже, когда ему прямая дорога на химфак, где он запросто может стать профессором за какие-нибудь лет восемь. Стас отвечал, что с детства грезил лечением животных, а изучать химию ему просто интересно, и он не исключает, что когда-нибудь потом и на химфак поступит тоже.

Лине нравился Стас, но никаких романтических чувств она к нему не испытывала, хотя и искала их тщательно где-то в глубинах своей души, когда лежала бессонными ночами накануне зачетов и экзаменов в темноте своей комнаты и глядела в потолок, по которому шустро семенили тараканы, которых не брала никакая отрава. Ей казалось, что было бы здорово влюбиться в Стаса, так как он, судя по всему, был все же в нее влюблен, но слишком застенчив, чтобы в этом признаться. Если бы она сделала первый шаг, он, наверняка, был бы просто счастлив. Но Лина не могла влюбиться в Стаса, а начинать отношения без любви как-то не хотелось.

Родители Стаса оба работали химиками в институте минералогии и надеялись, что сын не пойдет по их стопам, а сделается каким-нибудь успешным предпринимателем. Но Стас был серьезно увлечен наукой. Однажды, зимой второго курса, когда он был в гостях у Лины в общежитии (вообще, водить гостей в комнаты строго запрещалось комендантшей, но внешний вид Стаса – этакого одуванчика в очках – вызывал абсолютное доверие, и ему разрешалось приходить днем, при условии, что он будет уходить до 6 часов), он спросил ее, как она живет с таким количеством тараканов, они же буквально сыпались с потолка. Стас не был брезглив, но, когда таракан шлепнулся прямо в его кружку с чаем, это, по его словам, был перебор даже для общаги. Лина ответила, что общажных тараканов не берет никакая отрава, что они с соседками перепробовали буквально все – от дорогих «Рейда» и «Раптора» до советского «Дихлофоса». Стас задумался, а в следующий раз принес небольшую бутылочку с коричневатой жидкостью и сказал, что эта вещь точно уничтожит всех тараканов раз и навсегда, только советовал после обработки комнаты хотя бы пару дней в ней не жить, чтобы не самоуничтожиться вместе с тараканами.

Следующие две ночи Лина провела у Стаса (между ними ничего не было), а когда вернулась, обнаружила, что тараканы действительно пропали. По совету Стаса она тщательно вымыла всю комнату, чтобы убрать трупы и остатки яда. Тараканы не вернулись ни через неделю, ни через месяц, и, хотя и продолжали радостно обитать у соседей, в их комнату больше никогда не заглядывали. Лина спросила Стаса, что за ядерную смесь он приносил. «Раствор Клеричи, – ответил он, – у родителей на работе взял. Вообще его используют для измерения плотности минералов, но в нем содержится таллий, а из таллия раньше делали отраву от крыс и муравьев. Потом ее запретили, так как она ядовитая и для людей, но зато эффективность у нее – сама видишь».

На всякий случай Лина еще раз перемыла комнату с содой и мылом, но потом забыла об этом и стала наслаждаться спокойным ночным сном без топота тараканьих лап по одеялу.

Шла весна 1998 года. Лина училась на втором курсе, получала мизерную стипендию, которой, конечно, не хватало даже чтобы сводить концы с концами. Всю весну они с соседками по комнате болели то гриппом, то каким-то кишечным расстройством, у Лины болели суставы, постоянно хотелось спать, она всерьез опасалась, что не сможет сдать очередную сессию из-за того, что ей все время хотелось лежать в постели. Врач студенческой поликлиники, усталая женщина с потухшим взглядом, прописала ей витамины и велела побольше гулять. Каким-то чудом сессию она все же сдала. Летние каникулы она провела дома с сестрой и матерью.

В августе грянул кризис, а в начале третьего курса перестали платить стипендию. Мать посылала ей деньги – и каждый раз отвратительное чувство ледяной рукой сжимало все ее внутренности, но отказаться от денег она не могла – тогда бы ее просто выселили из общежития. Скрепя сердце, она получала денежные переводы в ближайшем почтовом отделении, покупала макароны и картошку, платила за комнату, после этого у нее не оставалось практически ничего.

Она пыталась устроиться на подработку, но совмещать учебу на дневном отделении и работу никак не получалось.

Лина переписывалась с сестрой, та рассказывала ей, что после кризиса мать стала еще злее, что она каждый день ругает Лину за глаза на чем свет стоит, говорит, что та тянет из нее деньги и совсем не помогает, что, наверное, она вообще там даже и не учится, а гуляет направо и налево. Лина скрежетала зубами от бессильной злости и считала месяцы, недели и дни до того, как она наконец закончит колледж, устроится на работу и сможет не брать больше у матери денег.

На новый год Лина не поехала домой, а праздновала его со Стасом и его родителями, которые, похоже, считали ее его девушкой, но были слишком тактичны, чтобы что-то спрашивать.

На январских каникулах мать Лины без предупреждения заявилась в общежитие и устроила там страшный скандал. К счастью, большинство студентов уехали домой на праздники, и свидетелей отвратительной сцены было не слишком много. Впрочем, это мало утешило Лину, потому что мать орала так, что слышно было на всех этажах. Она называла ее проституткой, неблагодарной, тунеядкой и другими отвратительными словами, а Лина молчала, сжавшись в комок, не зная, что ей и делать и куда провалиться. В конце концов, она просто выбежала из комнаты и, как была, в халате и тапочках, прибежала по морозу к Стасу и просидела у него несколько часов, пока он носил ей чай и укрывал пледом.

Когда Лина вернулась в общежитие, матери уже не было. Лина поняла, что больше ни одной минуты в своей жизни она не хочет иметь ничего общего с ней и что больше не возьмет у нее ни рубля, даже если это значит, что ей придется жить на улице или правда стать проституткой.

Она устроилась продавщицей в ночной ларек недалеко от общежития. С 9 вечера до 7 утра она продавала пиво и сигареты местным алкоголикам, а к 8 утра плелась на учебу с черными кругами под глазами. Было сложно концентрироваться, иногда она засыпала прямо на занятиях, но мысль о том, что благодаря этой работе она может больше не просить денег у матери и сама платить за общежитие, поддерживала в ней решимость. К счастью, это продлилось недолго – в феврале у нее началась преддипломная практика и ей удалось устроиться в ветеринарную клинику, где ее старания быстро оценили и предложили подрабатывать там же санитаркой. Денег платили чуть меньше, чем в ларьке, но все равно хватало на комнату и работать приходилось только днем – после учебы и до вечера.

Лина сама не заметила, как жизнь начала становиться нормальной. Она защитила диплом, ее взяли помощником ветеринара в ту же ветклинику, пообещав после испытательного срока сделать вторым ветеринаром. Зарплаты хватало на то, чтобы снять комнату в коммуналке, и еще оставалось на жизнь. Сестра закончила школу, и Лина предложила ей переехать жить к ней, но та почему-то отказалась. Мать снимала ей комнату, сестра поступила учиться в институт.

Лина с матерью не виделась и не разговаривала. Даже не сказала ей свой адрес. С одной стороны, она испытывала чувство вины и чувствовала себя предательницей, с другой стороны ею овладело такое чувство легкости и свободы, которое с каждым днем все росло – чем дольше она не общалась с матерью, тем лучше себя чувствовала. Иногда, правда, обычно по вечерам, на нее вдруг нападало такое гнетущее, черное ощущение одиночества, беспомощности, никчемности, полной безрадостности и бессмысленности существования, что ей хотелось выйти из окна. Она ложилась в кровать, накрывалась одеялом с головой, вдавливала лицо в подушку и лежала так, пока не начинала задыхаться.

Друзей у нее так и не завелось, впрочем, она продолжала поддерживать связь со Стасом, который устроился работать в какую-то лабораторию и параллельно – учиться на химфак.

Со временем ее действительно сделали вторым ветеринаром в клинике, она работала 4 дня в неделю, остальные дни смотрела кино и сериалы или ходила гулять в ближайший парк. Можно было устроиться на еще одну работу, снять квартиру получше, но ее и так все устраивало.

Так прошло два года. В ночь миллениума она пошла на корпоратив в клуб и там познакомилась с Алексом. Все завертелось очень быстро, и спустя год они уже поженились. Лине было 22, Алексу 24, он работал торговым представителем в какой-то крупной компании, которая занималась поставкой удобрений и сельскохозяйственных кормов, хорошо зарабатывал, имел машину и свою квартиру.

Лина не то чтобы по-настоящему влюбилась, но в Алексе было что-то очень надежное, спокойное, уверенное, что она держалась за него обеими руками. Со временем семейная жизнь стала размеренной, Алекс много работал, Лина продолжала ходить в клинику четыре дня в неделю, а в остальные дни создавала уют дома. Муж, правда, любил проводить выходные активно – катался на лыжах, велосипедах, мотоциклах, ходил в походы с друзьями. Лине все это было не интересно, иногда ей очень хотелось, чтобы муж остался дома и провел выходные с ней, но он только улыбался, целовал ее в лоб и говорил, что в следующие – обязательно. Следующие, конечно, так и не наступали.

Лине очень хотелось завести ребенка. Алекс был не против, но прошло уже семь лет их брака, а забеременеть так и не получалось. Лина обошла всех врачей, заставила сходить Алекса, но никаких причин найти не удалось. Оставалось только ждать. Муж тем временем все больше отдалялся от нее, или так ей сказалось. Иногда он брал дополнительные выходные и уезжал в какие-то велопоходы сразу на неделю, иногда задерживался на работе до позднего вечера. Лине все более невыносимо было оставаться так долго одной.

Однажды Алекс вернулся домой около 10 вечера, как обычно, открыл дверь ключом, сбросил куртку, ботинки, прошел в ванну, по пути начав рассказывать Лине что-то, затем его рассказ на минуту потонул в шуме льющейся из крана воды и продолжился, как ни в чем не бывало, когда Алекс вышел из ванны, на ходу вытирая руки. У него была такая привычка, это раздражало Лину – не слишком сильно, чтобы говорить ему об этом, впрочем – он совершенно не думал, слышит она его или нет, просто говорил и все. Она могла в это время быть в туалете или мыть посуду, а он рассказывал что-то и потом удивлялся, если она переспрашивала.

Вот и в этот раз он уже несколько минут рассказывал какую-то историю о коллеге и перепутанных удобрениях, как вдруг понял, что жены нигде не видно. Обычно она всегда выходила его встречать. Он заглянул на кухню, в туалет, в зал, после чего, наконец, пошел в спальню. Она лежала в кровати с закрытыми глазами. Лицо у нее было чрезвычайно бледным, влажные волосы разметались по подушке, на тумбочке у кровати стояли какие-то пузырьки с лекарствами. Алекс подбежал поближе.

– Лина, что случилось? Ты заболела? Как себя чувствуешь? – спрашивал он снова и снова, но она лишь мотала головой, что-то мычала, словно в бреду, и не открывала глаз.

– Тебе плохо? Что у тебя болит? – Алекс стал по очереди брать в руки пузырьки и читать названия. Впрочем, их названия ему ничего не сказали. Он снова повернулся к жене.

– Лина! Лина, ответь мне! – он пощупал рукой лоб жены, он не был горячим, но она по-прежнему не отвечала и не открывала глаз. Подумав с минуту, он бросился к телефону и вызвал скорую.

Фельдшер, молодая девушка, худая, уставшая, с бесконечной тоской в глазах осмотрела Лину. К тому моменту она немного пришла в себя, но все еще была очень слаба, не могла встать и полулежала-полусидела в кровати, тяжело дыша. Она с трудом отвечала на вопросы врача, из этой обрывочной информации Алексу удалось понять, что Лина внезапно почувствовала себя плохо еще днем, легла в постель, приняла какое-то лекарство, потом уснула и проспала до вечера.

Врач померила ей давление и сахар с помощью глюкометра, и то, и другое оказалось слишком низким.

– У вас сахарный диабет? – спросила врач.

– Нет, – Лина покачала головой, – вроде бы нет.

– У кого-то из близких родственников был диагностирован диабет? У родителей, братьев, сестер?

– Тоже нет…

– Нужно поехать в стационар, сахар низкий, давление тоже, возможно, вы потеряли сознание, а не уснули, необходимо обследоваться, установить причину.

– Нет, нет… – Лина стала отказываться. Я не хочу ехать в больницу, я, наверное, просто устала. Я полежу, и все пройдет.

– От простой усталости такого не бывает. Такой низкий сахар бывает обычно у диабетиков, но у вас, вы говорите, диабета нет. Так что нужно обследоваться.

– Наверняка, ничего страшного, – Лина посмотрела на мужа с сомнением.

– Могут быть вполне серьезные причины – почечная недостаточность, отказ печени, опухоли поджелудочной железы.

Лина вздрогнула и вновь посмотрела на мужа, на этот раз испуганно.

– Конечно, надо ехать, – решительно сказал Алекс.

Лина вздохнула и стала медленно садиться в кровати.

– Собирайте вещи, документы, все, что может понадобиться в стационаре, – фельдшер направилась к выходу.

Алекс помог Лине собрать сумку с вещами, проводил ее до машины скорой помощи, практически донес ее, так тяжело ей было идти.

– Я поеду следом, звони, как что понятно будет! – крикнул он ей вслед и направился к своей машине.

Лина провела в больнице неделю. Сначала ей поставили капельницу с глюкозой, чтобы поднять сахар. Затем ее обследовали, взяли множество анализов, но причины резкого падения сахара и давления не обнаружили. В конце концов, врач развел руками и сказал, что ее остается только выписать и надеяться, что других таких эпизодов не будет. Ни опухоли, ни печеночной, ни почечной недостаточности у нее не нашли.

К возвращению Лины домой Алекс прибрал квартиру, приготовил ужин и взял несколько выходных, которые они провели дома вместе. Смотрели кино, гуляли, разговаривали, спали допоздна. Алекс сам мыл посуду, ходил в магазин и готовил еду, не разрешая Лине браться ни за какие дела. Спустя три недели Лина впервые увидела две полоски на тесте на беременность.

Однажды сестра заболела. Она несколько дней лежала в кровати, сильно похудела, ее бесконечно рвало, она бредила и очень тяжело дышала. Лине было 13, она с ужасом вслушивалась в тяжелое дыхание сестры и не знала, куда девать себя от тревоги. Врач приходила к ним домой – огромная женщина с обесцвеченными волосами, собранными в высокий пучок, халат едва сходился у нее на груди и животе – выписывала какие-то лекарства и говорила, что положить Нату в больницу нельзя – стационар в поселке закрыли на ремонт, ближайшее отделение в городе, но везти в таком состоянии просто опасно, да и мест может все равно не быть.

На матери не было лица. Она со стеклянным взглядом слушала врача, кивала в ответ на все ее слова, потом отправляла Лину в аптеку, а сама не отходила от постели младшей дочери. Подносила ей тазик, когда ту рвало, клала мокрое полотенце на лоб, обтирала пот и убирала пряди волос с лица. Часами она гладила ее по голове и плакала. Ночью она ложилась на пол рядом с диваном девочек со стороны Наты и спала так чутко, что просыпалась от каждого движения дочери. Лина пыталась уговорить мать поспать нормально, говорила, что последит за Натой, но та отказывалась уходить. Так прошло две с половиной недели. Мать похудела, осунулась, глаза ее запали и под ними появились темные круги. Ночами она молилась, глядя заплаканными глазами на дочь, а днем ни с того ни с сего обнимала Лину и крепко сжимала ее плечи, и даже иногда гладила по голове. Лина чувствовала себя неловко, но в то же время, это было приятно. Мать никогда не бывала с ней ласкова ни до, ни после этого времени. С утра Лина уходила в школу, по пути домой заходила в магазин, аптеку, возвращаясь, готовила обед и ужин, убирала в квартире, помогала матери ухаживать за сестрой. Мать смотрела на нее с благодарностью, и этот взгляд был высшей наградой.

Постепенно Нате становилось лучше. Она больше так страшно не хрипела во сне, стала есть суп, садиться в кровати и читать книжки. Бывало, они сидели втроем на продавленном диване, прямо там обедали, смотрели телевизор, который перенесли на это время из зала в спальню девочек, разговаривали и даже смеялись. Лина потом долго вспоминала это время, и ей казалось, что это были самые лучшие дни в жизни их семьи. Мать была так счастлива из-за выздоровления Наты, что, казалось, такой доброй она теперь будет всегда. Она не проверяла уроки Лины, не придиралась к тому, как была вымыта посуда, а, уходя на работу, обнимала их на прощание. Конечно, все закончилось, когда Ната окончательно выздоровела и вернулась в школу. Настроение матери оставалось хорошим по инерции еще какое-то время, но очень скоро Лина, зайдя в свою комнату, с ужасом обнаружила, что мать, склонившись над письменным столом, листает ее тетрадь по русскому языку, и выражение ее лица снова было тем самым знакомым, которое не сулит ничего хорошего. Лина привычно сжалась и замерла в дверях.

Жизнь вернулась в свое прежнее русло. Пожалуй, стало даже еще хуже, потому что на те две недели, что Ната болела, матери пришлось взять отпуск без содержания, и это существенно отразилось на ее зарплате, отчего она, конечно, была раздражена еще больше, чем обычно. Телевизор вернулся в зал, мать снова смотрела его одна долгими вечерами с выключенным светом, а девочки в это время занимались своими делами в комнате, стараясь вести себя как можно тише. Больше никто из них серьезно не болел, и никогда они больше не сидели вместе, обнявшись на одном диване.

* * *

Рожать было страшно. Чем ближе был срок, тем больший ужас охватывал Лину. С одной стороны, огромный живот постоянно мешал, она не могла уже сама обуться, не могла найти удобную позу для сна, у нее постоянно отекали ноги. С другой стороны, Лина каждый день надеялась, что рожать еще не сегодня. Она стала очень плохо спать по ночам, прислушиваясь к каждому движению в животе, и умоляла дочку не торопиться. Конечно, она понимала, что рано или поздно родить придется.

И вот, однажды ночью, ворочаясь с боку на бок без сна, она почувствовала боль, живот сильно напрягся, это длилось секунд десять, потом отпустило, но спустя несколько минут повторилось вновь. «Началось», – поняла Лина. Тихо встав с кровати, чтобы не разбудить мужа, она отправилась в ванну, приняла душ, в сотый раз проверила собранную в роддом сумку и включила приложение для подсчета схваток.

«ПОРА ЕХАТЬ В РОДДОМ» увидела она надпись на экране после того, как отметила несколько подряд идущих схваток. Боль еще не была сильной. Лина решила не спешить. За время беременности она много читала о родах и решила для себя, что поедет в роддом в последний момент. В интернете писали, что врачи и акушеры часто любят ускорить роды, ставят капельницы с окситоцином, делают обезболивание, всячески стимулируют рожениц, чтобы роды пошли побыстрее (ведь им не хочется возиться с ними долго), поэтому знающие мамы советовали перетерпеть схватки дома, а в роддом приезжать уже к самому концу, когда схватки станут совсем частыми. Лина продолжала замерять схватки и беспокойно ходить по квартире. Время от времени она ложилась на диван в зале, но долго лежать не могла. К 6 утра схватки стали гораздо более ощутимыми, и она решила, что пора разбудить Алекса.

В 7 утра они уже были в приемном отделении. Лина попрощалась с мужем и с сумкой вещей отправилась на осмотр, где молодой врач-мужчина сообщил, что раскрытие довольно большое и можно отправлять ее в родовое отделение. В родовой палате Лине пришлось больше часа пролежать под аппаратом, который замерял сердцебиение ребенка. Шевелиться было нельзя, и это было мучительно, потому что схватки нарастали с каждой минутой. Весь этот час она пробыла в палате одна, ни один врач или медсестра не зашли ее проведать, от этого было еще страшнее. «Что, если с ребенком что-то не так?» – все время думала Лина, но позвать на помощь стеснялась. Спустя час пришла медсестра, сняла датчики и велела ходить.

Лина ходила по палате от стены к стене, начиная тихонько подвывать от боли. Еще никогда в жизни ей не было так больно. Она пыталась раньше представить себе эту родовую боль, но никогда не думала, что будет больно настолько. Она взглянула на часы. Прошло почти три часа, с тех пор как она оказалась в больнице. «Сколько же это будет длиться?» – думала она в отчаянии. Боль становилась все сильнее, хотя, сложно было представить, куда еще сильнее. Не помогало ничего из того, что она читала в книгах и слышала на курсах подготовки к родам – ни массировать поясницу, ни рассасывать кубики льда, ни сидеть на фитболе, ни принимать теплый душ. Лина металась по палате, тяжело дышала, стонала, рычала и пыталась думать о том, как спустя какое-то время она будет лежать в постели с дочкой на руках. Как все это мучение закончится, и она будет счастливой мамой здоровой маленькой девочки. Эти мысли придавали ей сил.

Она вспомнила, что на схватках рекомендуется дышать часто и поверхностно, как собака. Она попробовала, и это, кажется, помогло. Как только она чувствовала приближение схватки, она открывала рот и дышала, как их пес Джек, который был у них в детстве, когда они были еще совсем маленькими и с ними еще жил папа. Джек был большим, лохматым, беспородным псом неопределенной окраски. Он жил во дворе их дома, и Лина обожала возиться с ним, кататься по земле, угощать его костями от супа, она даже могла залезть и уснуть в его огромной будке, которую построил отец. После долгой беготни за палкой, Джек всегда тяжело дышал, открыв рот и вывалив язык набок. Это выглядело уморительно, Лину всегда смешил его вид в этот момент. И вот теперь, измеряя шагами кафельный пол родовой палаты, она тоже высовывала язык и делала мелкие, частые вдохи, стараясь дышать лишь верхней частью тела, чтобы не задействовать мышцы живота, так переживать схватку было немного легче.

Видимо, такое дыхание сильно насыщало мозг кислородом, потому что вскоре Лина почувствовала, что сознание ее слегка затуманивается, уступая место размытым, расплывчатым, смазанным образам, мыслям и ощущениям, в которых она, казалось, плывет, барахтается, ни видя границ между реальностью и сном. Сказывалась бессонная ночь, многочасовая боль, страх, неопределенность. Лина вновь видела себя девочкой-подростком. Она не в белой родовой палате, она у себя дома, утро, ярко светит солнце, она проснулась в своей комнате, на ней длинная, до пола, ночная рубашка. Ната спит рядом, ее русые волосы разметались по подушке, рот слегка приоткрыт, зрачки быстро движутся туда-сюда под сомкнутыми веками – ей что-то снится. Лине нехорошо, в животе все крутит, к горлу подступает тошнота, голова кружится. Не понимая, что с ней, Лина бежит в ванную и едва успевает, ее рвет еще до того, как она закрывает дверь. Одной рукой пытаясь удержать волосы, чтобы не запачкать их, другой она вытирает рот, нажимает слив и встает, чтобы умыться. В животе пустота, ноги ватные, она слегка покачивается. В горле и носу отвратительно першит от желудочного сока и желчи. Подняв глаза, Лина видит перед собой мать. Та стоит в дверном проеме ванной комнаты и нехорошо смотрит на дочь. Но Лине очень плохо, и ее инстинкты притупились, она не распознает угрозы во взгляде матери.

– Мам, мне что-то нехорошо, – тихо говорит она, поворачиваясь к крану. Но в этот момент мать, размахнувшись, наотмашь бьет ее по лицу.

– Сука! – орет мать, делаясь страшно красной. Глаза ее сверкают, губы искривлены злобой. Она замахивается еще раз, но Лина успевает уклониться и закрыть лицо руками.

– Сука! – снова орет мать, хватая Лину за волосы и вытаскивая из ванной в коридор. – Где ты успела нагулять, скотина ты проклятая?! Дубина стоеросовая! Мать горбатится, чтобы их прокормить, а она мне в подоле выродка решила принести, дрянь такая!

Несколько мгновений Лина с непониманием смотрит на мать, пытаясь собраться с мыслями и вникнуть в то, о чем та говорит. И вдруг до нее доходит, она словно видит всю ситуацию глазами матери: дочь-подростка тошнит с утра в ванной. Она сразу все понимает. Из детской выглядывает испуганная сонная Ната. Прижимаясь к дверному косяку, она широко раскрытыми глазами смотрит на мать и на Лину, не понимая, что происходит и чем сестра успела провиниться уже с утра.

Лину вдруг охватывает страшная злость. Сколько она себя помнит, мать орет на них, ругается, иногда бьет. Оскорбляет, унижает, ни во что не ставит. И они покорно сносят это. Матери тяжело. Отец ушел. Она одна тянет на себе всю семью. Их долг – принимать ее такой, какая она есть и быть благодарными. Но Лина больше не может. Она почти всегда находила оправдание злости матери. Действительно, можно было постараться и написать контрольную на 5, а не на 4. Действительно, можно было сначала помыть пол, а потом читать книжку. И в самом деле, мама устала, а она громко включила музыку.

Но сейчас иначе. Нет никакого оправдания агрессии и злобе матери. Ей плохо, она должна позаботиться о ней, как она заботилась о Нате, когда та заболела, а она наорала и ударила ее. Лина поднимает голову и смотрит в глаза матери.

– Я ни с кем никогда не спала. Я даже ни с кем никогда не целовалась. Я даже за руку ни с одним парнем не держалась, мама, – тихо говорит она. Затем, обойдя мать, идет в свою комнату и захлопывает дверь. Ната успевает отскочить в коридор.

Из матери словно выпустили воздух. Она стоит посреди коридора, все еще глядя на то место, где только что стояла дочь, руки висят вдоль туловища, она тяжело дышит, лицо пылает.

Лина ждет в своей комнате. Она ждет. Мать должна прийти и извиниться. Это было через чур даже для нее. Она стоит, прислонившись к двери со своей стороны и ждет, но ничего не происходит. Проходит пять минут, десять. Тихий стук в дверь.

– Лина, это я, – тихий голос сестры. – Пусти.

Ната заходит в комнату. Они садятся на диван и молчат. На кухне слышно, как мать включает чайник. Она гремит посудой. Чуть тише, чем обычно.

– Ненавижу, – тихо говорит Лина.

Громкие голоса вдруг резко врываются в ее реальность, грубо выдергивая из воспоминания.

– Тужься! Сильнее! Еще!

Лицо врача в ярком, ослепительном свете медицинский ламп выглядит, как восковая маска, глаза теряются в серых глубоких впадинах. Кажется, что ему под 70, хотя Лина помнит, что доктор довольно молодой.

– Тужься, тужься! – доктор не смотрит на нее, его голос серьезен и звучит угрожающие. – Неонатолог здесь? – обращаясь к кому-то еще, спрашивает он. Кто-то что-то отвечает ему тихим голосом.

– Так, сейчас не тужься, дыши, – уже снова ей. – Не тужься, говорю тебе, ты задушить ребенка хочешь, что ли?!

Тишина. Лина изо всех сил старается дышать, но перетерпеть схватку невозможно, тело не слушается ее.

– Не идет. Экстрактор давайте.

И снова тишина. Все тело разрезает боль, в глазах туман, невозможно понять, что происходит. Весь мир сузился до этого родового стола, на котором она лежит, боль, страх, неопределенность, ожидание повисли над ней густой плотной завесой. Мир застыл. Лина боялась дышать.

– Реанимацию сюда, быстро.

И тут все очень быстро понеслось перед глазами. Комната в одно мгновение наполнилась людьми, которые ничего не говорили, но делали все очень быстро. Женщина в маске, халате и перчатках взяла фиолетовый, маленький, неподвижный комок и понесла в ту часть комнаты, где Лине было плохо ее видно. Тишина разрывала барабанные перепонки. Все было неподвижно и в то же время постоянно что-то происходило. Кто-то что говорил полушепотом, кто-то что-то куда-то нес, перекладывал, меняли какие-то катетеры в ее руке, ставили капельницы, мыли, убирали какие-то инструменты. Лина не сводила глаз со спины женщины, которая загораживала ее ребенка. Тишина. Женщина обернулась, едва заметно покачала головой, глядя на мужчину-врача, после чего быстро вышла, держа в руках маленький сверток. Лина с ужасом смотрела ей в след, в это время медсестра вколола иголку в шнур капельницы, потолок, стены, халаты поплыли перед глазами, и Лина отключилась.

Лина плыла под потолком. Даже не под потолком, а по вентиляционной шахте над потолком. Белые лабиринты вентиляционной шахты шли через всю больницу, проходя через каждый кабинет, родовую, смотровую, через все палаты. В каждом кабинете из шахты был выход наружу – квадратное отверстие в потолке, прикрытое вентиляционной решеткой. Все белое, ослепляюще белое, одинаковое и бесконечное. Бесконечный белый коридор, поворот за поворотом, решетка за решеткой, полет без цели и конца. Лина летела по этим коридорам, через вентиляционные отверстия заглядывая в каждый кабинет. Каждый кабинет был похож на предыдущий, но не было нужного. Она не знала, какой из них нужный, не знала, куда она стремится, где конечная цель ее путешествия. Она пыталась вспомнить, куда она стремилась, куда ей нужно было попасть, но не могла. Она помнила родовую палату, но туда ей было не нужно. Она помнила, что где-то есть детское отделение, но туда ей тоже было не нужно. Она знала, что где-то есть ее дом, ее муж, но туда ей тоже было не нужно. Куда ей лететь? Где ее дом? Где ее место? Она вспомнила съемную квартиру, потом общежитие, потом родительский дом, где она жила с матерью и сестрой, но это тоже было не то. Ее охватили страх и отчаяние. Где конец ее путешествия? Куда ей лететь? Но это было не самое страшное. Хуже всего было то, что, когда она попыталась вспомнить, кто она, это ей тоже не удалось. Как ее зовут? Откуда она взялась? Куда она движется? Почему она здесь? Кто она? Что она? Она не чувствовала своего тела. Она не помнила его. Как оно выглядело? У нее вообще было когда-нибудь тело? Она вообще когда-нибудь была? Лина поняла, что она – ничто. Ничто, у которого нет ничего – ни тела, ни воспоминаний, ни времени, ни цели.

В одном из кабинетов полет вдруг замедлился. Лина начала слышать голоса, но не могла различить, о чем они говорят. Она застыла под потолком, вися в воздухе, словно привидение, бестелесное невидимое существо. Голоса все громче. Люди говорили о чем-то своем – о планах на выходные, о том, что скоро зарплата, о жаре за окном. Она всмотрелась в их лица. Одно из них очень было очень знакомым, но она не могла вспомнить, откуда знает этого человека. Он, конечно же, не видел ее. Он мыл руки и перекладывал какие-то инструменты. Потом писал что-то в каком-то журнале. У него было молодое, уставшее лицо. Рядом с ним стояла женщина в белом халате и белой шапочке. У нее приятное было лицо. Она обернулась к Лине.

– Очнулась?

* * *

Полвоскресенья Антон проиграл в приставку. Где-то к полудню он вспомнил, что мама, уходя на работу (она иногда работала по выходным), просила убраться, а еще настойчиво предлагала сделать домашку до ее возвращения. Нехотя отложив пульт, Антон пошел на кухню, чтобы взглянуть на объем грязной посуды и заодно поразмышлять об уроках.

На кухонном столе лежали нераспечатанные пакеты из службы доставки интернет-магазина. Мальчик быстро открыл их, там оказались наборы цианотипии, которые они с мамой заказывали недавно. Антону не терпелось попробовать. Лень куда-то улетучилась, он наскоро вымыл посуду, так же быстро протер пол, вполглаза прочитал параграф по истории и решил половину задач по математике. «Пойдет», – удовлетворенно сказал он сам себе и поспешил в кухню к своим наборам.

– Так, что у нас тут? – Антон внимательно вчитывался в инструкцию первого открытого набора уже в третий раз, пытаясь понять и запомнить последовательность действий. Цианотипия оказалась не таким уж простым делом. Он ожидал, что в наборе будет порошок небесно-голубой берлинской лазури, как он видел у мамы Ники, который нужно будет просто развести водой, намазать этим раствором картинку, поставить на свет и готово. Но оказалось, что сначала нужно приготовить какие-то вспомогательные растворы, затем их нужно смешать и только потом можно приступать к нанесению, да и то не сразу, а в несколько этапов. Впрочем, сложности его не пугали, поэтому, надев перчатки и разложив все ингредиенты, он принялся за дело.

Сначала нужно было приготовить вспомогательный раствор № 1 – для него в наборе была приготовлена баночка с коричнево-красными кристаллами с очень красноречивым названием – красная кровяная соль, которая, как гласила надпись мелким шрифтом на этикетке, представляла собой ферроцианид калия. Антон добавил в баночку нужное количество воды и начал размешивать специальной ложечкой. Жидкость стала светло-коричневой.

Во второй баночке лежали кристаллы желто-зеленого, болотного цвета, на этикетке было сказано, что это лимонноаммиачное железно. Раствор № 2 получился ярко-салатового цвета.

В инструкции говорилось, что вспомогательные растворы могут храниться несколько месяцев, а вот рабочий раствор – всего несколько часов, поэтому пользоваться им нужно было сразу. Чтобы получить рабочий раствор, нужно было просто смешать растворы № 1 и № 2.

Антон внимательно оглядел подготовленные им объекты для «фотосъемки»: несколько птичьих перьев, пять листьев разной формы, лепестки маминой комнатной розы, несколько парашютиков от одуванчика и поломанное крыло бабочки. Удовлетворенно кивнув самому себе, мальчик принялся за дело. Он смешал оба раствора, дождался, пока выпадет осадок, перелил полученную прозрачную желто-зеленую жидкость в чистую посуду. Затем он обмакнул в нее губку и принялся тщательно покрывать раствором заранее подготовленный лист бумаги. Он старался все делать аккуратно, но там и тут появлялись потеки, и лист покрывался неравномерно. Антон хмурился и пытался выровнять фон, но идеально все равно не получалось. «Ладно, – подумал он, – для первого раза сойдет». Он аккуратно переложил покрытый лист на заранее подготовленный поднос и понес его в кладовку – лист должен был в течение часа сохнуть в темном месте.

Разместив лист в темноте, Антон вернулся к столу, наскоро вытер пролитые на стол капли раствора, снял перчатки и вымыл руки, после чего принялся вновь читать инструкцию и разглядывать баночки с вспомогательными растворами. Он никак не мог понять, откуда же должен взяться этот ярко-синий цвет, который он видел на работах мамы Ники. Растворы были красноватыми, желтоватыми, зеленоватыми, ни один из них не напоминал берлинскую лазурь. Антон даже подумал, что ему прислали какой-то неправильный набор, в котором недостает главного ингредиента – самой берлинской лазури, и он принялся вскрывать другие коробки с наборами (мама заказала сразу несколько), но все они выглядели примерно одинаково – две баночки, в одной красная кровавая соль, в другой лимонное железо.

Пожав плечами, Антон решил подождать конца процесса, может быть, тогда что-то прояснится. Чтобы занять час времени, он решил разогреть себе пиццу и немного поиграть в приставку. Спустя пять минут он уже сидел с тарелкой пиццы и пультом в руках перед телевизором, начисто забыв о цианотипии. Спохватился он лишь спустя почти два часа. Он был уверен, что эксперимент начисто загублен, но, к счастью, лист выглядел абсолютно нормально – он был того же желто-зеленого цвета, только уже совершенно сухой. Его немного покоробило от воды, но в остальном все было в порядке.

Антон принес лист обратно к кухонному столу и положил его перед собой, после чего минут десять тщательно выкладывал на листе композиции из перьев, листьев, одуванчиков и сломанного крыла бабочки. Наконец, он нашел идеальный вариант раскладки. Теперь нужно было прижать этот коллаж стеклом, которое вместе с рамкой шло в комплекте, после чего всю конструкцию нужно было поместить под источник ультрафиолета. Антон посмотрел в окно. Время было к вечеру, но солнце еще светило на их балкон довольно ярко. Мальчик вынес рамку на балкон и поставил на подоконник так, чтобы лучи заходящего солнца светили прямо на нее. «Ну, посмотрим, что получится», – подумал он и, взглянув на часы, чтобы засечь время, вернулся в квартиру.

В инструкции говорилось, что 10–20 минут естественного солнечного света будет достаточно для экспозиции. Он огляделся, думая, чем заняться в ожидании. Взгляд его снова упал на приставку. Вспомнив, как незаметно пролетело время в прошлый раз, он решил поставить будильник. Хотя в инструкции и говорилось, что передержка на свету не страшна и что лишний цвет можно просто смыть, он все же решил не рисковать. Установив будильник на 20 минут, он сел играть.

* * *

Было утро воскресенья. Ника открыла глаза, потянулась в постели. Она обожала выходные дни, когда не нужно было рано-рано подниматься, в полусонном состоянии ползти в ванную, умываться, чистить зубы, заставлять себя есть безвкусную безглютеновую кашу на воде без соли и сахара, чтобы потом взвалить на себя тяжеленный портфель и идти в школу. По выходным все было иначе. Она спала столько, сколько хотела, мама к ее пробуждению успевала приготовить что-нибудь относительно вкусное (насколько позволяла ее жесткая диета). Это, например, могли быть блинчики на амарантовой муке, без яиц и сахара, конечно, но зато мама могла добавить туда банан и немного соевого или кокосового молока. Конечно же, ей все равно нужно было выпить целую горсть таблеток. Их она пила каждый день после завтрака, а также после обеда и ужина. Это длилось, кажется, всю ее жизнь, по крайней мере, в свои 12 лет Ника не помнила жизнь без таблеток. Она никогда особо не размышляла о том, для чего это нужно. Мама говорила, что надо, и она не спорила.

Ника знала, что она больна. У нее была аллергия на большую часть продуктов – на молоко, мясо, большинство фруктов, яйца, какао, чай, орехи. У нее был преддиабет, ее поджелудочная железа не вырабатывала достаточное количество инсулина, поэтому есть сладкое ей тоже было нельзя. У нее было аутоимунное заболевание щитовидной железы, из-за которого у нее выпадали волосы (иногда даже брови и ресницы), она постоянно утомлялась, нервничала и плохо засыпала. Все это, конечно же, требовала постоянных походов к врачам, поездок в детокс-центр и бесконечных лекарств, витаминов, пищевых добавок. Эти разноцветные таблетки, порошки и капсулы Ника глотала как конфетки. Когда она была маленькая, она помнила, что проглатывать их было трудно, она плакала, отказывалась, давилась ими, иногда ее тошнило, но со временем это вошло в привычку.

Ника встала с кровати и пошла в кухню. Мама была там, она листала новости в телефоне и пила кофе. На столе были блинчики.

– Доброе утро, – улыбнулась Ника.

– Доброе утро, – ответила мама, – блинчики будешь?

– Конечно!

– Садись, я заварю тебе твой фито-чай, – мама встала, включила чайник и достала из шкафа большую коробку лекарств. Потом она достала красивую кружку с сердечками и положила туда пакетик из коробки. Чайник вскипел, она заварила напиток и поставила его перед дочкой.

– Как спалось? Ты снова металась во сне, я приходила посидеть с тобой.

– Да? Не помню, – Ника жевала блинчик и аккуратно прихлебывала горячий чай, – мне кажется, я нормально спала. Ничего даже не снилось.

– Ты что-то говорила, плакала, садилась в постели, я не могла ни разбудить тебя, ни успокоить, – мама покачала головой, – придется, наверное, снова сходить к Веронике Сергеевне. Что-то последнее время ты совсем плохо спишь. Думала, пойдем только летом, когда школа закончится, но, кажется, надо сейчас. Может, подберет тебе новые лекарства, раз эти не справляются. Давай-ка попробуем дать тебе дозу побольше.

С этими словами мама вновь достала большой ящик, поставила его на стол и принялась вынимать баночки и коробочки. Она отсчитывала таблетки, капсулы, отсыпала порошки и разводила их водой в стакане, выставляя все это разнообразие на столе перед Анникой. Та, заученным движением, брала одно за другим и послушно клала и вливала себе в рот. Вдруг она увидела баночку с небесно-синим порошком, которая в прошлый визит так заинтересовала Антона.

– Мам, а почему берлинская лазурь тут?

Лина вздрогнула от неожиданности. Она взяла баночку и, покрутив ее в руках, сказала:

– Даже не знаю, наверное, я по ошибке ее сюда поставила. Я недавно делала один новый отпечаток тут, на кухне, а потом, наверное, доставала твои лекарства, ну и убрала по ошибке.

– А, ну я так и сказала Антону.

– Антону? Антон приходил к нам?

Ника принялась сосредоточенно пить чай и ругать себя за то, что сказала, не подумав. Не то чтобы мама была против того, чтобы Антон или кто-то еще приходили к ним домой, но она всегда очень напрягалась по этому поводу. Нет, она не запрещала Нике водить друзей или самой ходить в гости, по крайней мере, не напрямую. Но почти всегда, когда Ника кого-то хотела пригласить или пойти к кому-то сама, у мамы находилась тысяча причин, почему именно в этот раз не получится. То нужно было срочно сходить к доктору, то ей казалось, что Ника плохо выглядит и, наверняка, заболевает, то дома было не убрано. В общем, гостей у них не было почти никогда.

Ника подняла глаза на маму. Та улыбалась, но Ника видела, что улыбка эта выжидательная и напряженная.

– Ну, мы просто шли в художку после школы, а я забыла альбом, ну мы и зашли. Ты тогда выходила в магазин, помнишь, я звонила тебе и говорила, что мне надо зайти за альбомом?

– Ах да, припоминаю. Но ты не говорила, что ты с Антоном.

– Ну да, я сначала не думала, что мы вместе будем заходить, но он попросил попить, я и предложила ему зайти. Ну и пока он был на кухне, увидел коробку эту. Пока я за альбомом ходила.

– Понятно.

Мама встала из-за стола и стала убирать со стола. Ника быстро допила чай.

– Я пойду почитаю, хорошо, мам?

– Да, конечно. Не хочешь пойти погулять сегодня? Погода замечательная.

– Эээм, вообще-то, я думала позвать Антона погулять, если можно.

– Антона? Ну что ж… Просто, я думала, мы с тобой вдвоем сходим, может быть, в парк или на набережную… Ладно, хорошо. Ты большая уже, конечно, и хочешь гулять с друзьями, а не с мамой, понимаю, – Лина как-то очень театрально вздохнула. – Только давай вы пойдете после обеда. Хочу понаблюдать за твоим состоянием. Как бы ты не разболелась сегодня снова.

– Ладно. Но я нормально себя чувствую, мам, – Ника встала из-за стола и отправилась в свою комнату.

Лина убрала коробку лекарств обратно в шкаф, оставив на столе лишь баночку с небесно-голубым порошком. Села на стул. Взяла баночку в руки и долго разглядывала ее. После чего отправилась в свою комнату. Из ящика стола она достала коробку с материалами для цианотипии. Там была стопка плотной акварельной бумаги, которая не коробится, даже если ее очень хорошо пропитать раствором. Были губки и перчатки. Несколько рамок со стеклом разных размеров. Мерные стаканчики для смешивания растворов. Было там и несколько готовых вспомогательных растворов – один светло-коричневого и один желто-зеленого цвета. В запаянных пакетах лежали порошки – кроваво-красный и зелено-желтый. Лина опустила баночку с лазурью туда же, после чего закрыла коробку и убрала ее обратно в стол. Затем она подошла к кровати и села на нее.

Лина оглядела спальню. Со стен на нее смотрели синие картины в рамках. Некоторые маленькие, некоторые побольше. На них были изображены цветы, листья, насекомые, перья птиц, просто абстрактные картины, составленные из различных форм. Лина начала заниматься цианотипией несколько лет назад. Иногда она делала по нескольку картин в месяц, иногда на несколько месяцев забрасывала это занятие. Она говорила семье, что это ее хобби, с помощью которого она отдыхает от забот и хлопот, связанных с лечением Ники, от дел по дому, но только она одна знала, что на самом деле значит для нее это занятие. Лина внимательно оглядела каждую картину. Бабочка расправила крылья над одуванчиком. Прядь волос Ники, свернутая в спираль, а в центре – маленький цветок. Букет листьев. Ветка сосны. Травинки, переплетенные друг с другом, словно паутина. Лепестки роз. Перо в окружении маленьких точек. Лина легла на спину и закрыла глаза.

* * *

Ровно через 20 минут прозвенел будильник, и Антон направился к балкону, но в это время зазвенел дверной звонок, и он пошел открывать. Пришла мама.

– Ты поел? Посуду помыл? Уроки сделал? – вопросы сыпались, как из рога изобилия. Антон кивал и неопределенно мычал в ответ на каждый из них, пытаясь уловить возможность сменить поскорее тему.

– Как на работе? Опять за всех одна работаешь? – спросил он, беря у мамы пакеты и неся их в кухню.

– Да нет, сегодня все вышли, наконец-то, – мама пошла в ванную мыть руки.

Антон разобрал пакеты, поставил в холодильник молоко, кефир, яйца, переложил хлеб из магазинных пакетов в хлебницу.

– А ты вкусного ничего не купила? – крикнул он, оглядывая оставшиеся пакеты.

– Там чипсы в одном пакете, посмотри, – крикнула в ответ мама из спальни.

Антон быстро нашел чипсы, вскрыл пачку, сел на высокую табуретку за столом и принялся самозабвенно хрустеть.

– Ты хоть что-нибудь нормальное поел? – спросила мама, заходя в кухню. На ней уже была домашняя футболка и штаны, на ходу она собирала волосы в хвост, – сидишь дома целый день, хоть бы погулять сходил, там солнце такое…

Мама не успела закончить, потому что на этих ее словах Антон вскочил и ринулся на балкон.

– Ну вообще я имела в виду погулять на улице, а не на балконе, – сказала она, удивленно подняв бровь.

Антон вернулся с балкона, держа в руках рамку.

– Что это там у тебя? – мама заглянула ему через плечо.

– Цианотипия! – гордо ответил Антон, не отводя глаз от картины в рамке. Он был просто поражен – бумага из светло-зеленой стала насыщенного темного синего цвета! Точно так же, как и на картинах мамы Ники.

– Кажется, получилось, мам! Я думал, не получится, все было такое желто-зеленое сначала, и было непонятно, откуда там вообще синему взяться, а теперь смотри, смотри, как на солнце посинело. Даже, пожалуй, слишком, но это не страшно, можно промыть, и станет светлее.

Антон аккуратно снял стекло и убрал негативы с листа бумаги. На их месте остались светлые пятна, а точнее, подробнейшие, максимально детальные изображения листьев, пера, крыла бабочки и всего остального. Это действительно выглядело, как фотография.

– Здорово получилось, – мама тоже рассматривала изображение.

Антон еще несколько минут завороженно глядел на картину, затем побежал в ванную.

– Я промывать! – крикнул он на ходу.

– Давай, – отозвалась мама и тоже пошла к раковине с куриной грудкой в руках.

Спустя десять минут Антон снова появился в кухне, сияя, как золотая медаль. В руках он гордо нес мокрый лист с цианотипией.

– Вот, смотри! – он показал маме фото-композицию белого цвета на ярко-синем фоне. Каждая прожилка листа, каждый узор крыла бабочки были в точности повторены.

– Ну надо же, с первого раза у тебя получилось, молодец! – мама внимательно разглядела картину. – Теперь его надо высушить, да?

– Ага. Пойду повешу на сушилку у тебя в комнате, ладно?

– Хорошо, повесь. Сейчас суп сварю, иди уроки доделывай, наверняка, половину сделал.

Спустя час Антон сидел за столом с мамой, ужинал и любовался на цианотипию, вставленную в рамку и повешенную на стену кухни.

– Красиво вышло, – сказала мама, проследив взгляд сына.

– Ты бы видела, сколько их у мамы Ники. Тоже красивые очень, и такие необычные, некоторые даже непонятно, из чего сделаны.

– Ну, если увлечешься, тоже можешь все стены завешать, – засмеялась мама.

– Я вот только так и не понял, зачем в наборе два порошка, которые надо каждый отдельно растворять, а потом смешивать. Почему нельзя было сразу эту берлинскую лазурь положить, как у мамы Ники? Я у нее видел, у нее прямо в баночке такой ярко-синий порошок, Ника сказала, что это берлинская лазурь для цианотипии. Почему в моих наборах такой нет?

Мама только пожала плечами. В химии она не разбиралась.

– Спасибо, мам, очень вкусно, – Антон встал из-за стола.

– Как там твои уроки? Мне надо проверить?

– Не, там ничего сложного, я все давно сделал. Я пойду еще почитаю про цианотипию, ага? – с этими словами он пошел в свою комнату.

После тщательного изучения интернетов, он пришел к выводу, что можно попробовать заказать берлинскую лазурь отдельно. Она продавалась как красящий пигмент в разных интернет-магазинах хозяйственных товаров, товаров для ремонта и товаров для художников. Ее можно было купить в виде готовой краски, а можно – в виде порошка, именно такого, какой Антон видел дома у Ники. Стоила она не слишком дорого, но самым удивительным было то, что берлинскую лазурь продавали еще и как лекарство – средство от радиации и отравления тяжелыми металлами. Это показалось Антону таким захватывающим, что он, забыв про цианотипию, принялся читать о противоядных свойствах берлинской лазури. Одна за другой ему попадались истории ужасных отравлений, больше всего ему запомнилась та, в которой какая-то женщина в СССР, работавшая в школьной столовой, отравила несколько детей и учителей раствором Клеричи – каким-то специальным составом, используемым геологами – этот раствор содержит в себе тяжелый металл таллий, который вызывает отравление, которое очень быстро может привести к смерти. Самое ужасное в таллии то, что он не имеет ни вкуса, ни запаха, и жертва даже не почувствует, что выпила яд. Она подливала яд прямо в школьную еду.

Именно от отравления таллием и помогает, как ни странно, берлинская лазурь, которая изначально вообще-то использовалась лишь как краска. Ею рисовали свои картины художники в 18–19 веке, но в 1782 году берлинские ученые-химики умудрились сделать из нее отравляющий газ «Циклон-Б», тот самый, который использовался нацистами в газовых камерах концлагерей.

– Спать пора уже, – мама заглянула в комнату Антона.

– Да, сейчас, вот только одну статью дочитаю. Слушай, ты знала, что в СССР одна тетка травила детей и учителей в школе таллием? И что от отравления таллием помогает берлинская лазурь? Мама, мне кажется, наши повара в школе нас тоже травят. Но не таллием, потому что таллий безвкусный, они травят нас чем-то совершенно несъедобным на вкус. Но давай все же на всякий случай прикупим берлинской лазури, а? Ну пожалуйста?

– Ох, ну все, юморист, пора спать, завтра в школу. Умывайся, чисти зубы и туши свет. Через 15 минут проверю.

– Ладно, только собери мне еды на завтра в школу, не хочу умирать молодым!

Мама уже закрыла за собой дверь, но Антон слышал, как она посмеивалась.

* * *

София Павловна стояла у себя на балконе, одной рукой нервно прижимая к уху телефон, другой держа сигарету. Она выпускала изо рта молочно-белый дым, и он уплывал в глубокую синеву распростертого перед ней неба. Ее квартира была на 13 этаже, и, если не смотреть вниз, то все, что было видно – это бесконечная лазурь до самого горизонта. Стоял самый конец сентября, но погода была по-настоящему летняя – ярко светило солнце, дул теплый ветер, по небу плыли легкие белые облака. Даже не верилось, что буквально через несколько дней начнется настоящая осень – холодная, серая, небо затянет тяжелыми тучами, из которых будет сыпаться непонятно что.

В трубке раздавались длинные гудки – сын снова не брал трубку. София Павловна понимала, что он занят на работе, но на душе было почему-то неспокойно. Сын был уже взрослый, самостоятельный мужчина, София Павловна им вполне себе гордилась. Закончил экономический, работает в приличной фирме в сфере сельского хозяйства, женат, недавно вот стал отцом. Роды прошли не очень гладко, и невестка с ребенком три недели пролежали в детской больнице и совсем недавно выписались и вернулись домой. София Павловна не то, чтобы была большой любительницей маленьких детей, но к внучке все же прониклась нежными чувствами и испытывала большое желание помогать молодым родителям, однако, невестка не слишком спешила приглашать ее в гости, и за те пару недель, что она была дома с малышкой, Софию Павловну приглашали всего один раз.

Сын говорил, что жена устала и не хочет гостей дома, что ей нужно отдохнуть и восстановиться после беременности, родов, больницы. София Павловна не настаивала – она привыкла уважать чужие личные границы, но ей все же казалось, что невестке нужна помощь, ведь сын был на работе с утра до вечера, дома – только по выходным, а новорожденный ребенок, она помнила это очень хорошо, требовал бесконечной заботы и внимания. Поэтому София Павловна регулярно звонила сыну и невестке, чтобы узнать, как дела и не нужно ли чего.

Обычно невестка отвечала на ее звонки, хотя и разговаривала словно нехотя. София Павловна не принимала это слишком близко к сердцу – и до рождения ребенка у них не сложилось близких отношений, и, кажется, они обе к этому не стремились. Но сегодня София Павловна звонила с утра уже несколько раз, время шло к 4 часам дня, а невестка так и не отвечала и не перезванивала, поэтому она пыталась дозвониться сыну, но тот тоже не отвечал. Никаких объективных причин для беспокойства не было, но София Павловна почему-то никак не могла успокоиться и отвлечься на какие-нибудь другие дела. Наконец, она потушила окурок в пепельнице и вернулась в комнату. Гостиная была хорошо обставлена, в ней был дизайнерский ремонт и подобранная в тон стен мебель. Стены украшали картины современных художников – София Павловна увлекалась искусством. На многочисленных полочках покоились сувениры и артефакты из самых разных стран – их обладательница любила путешествовать и объехала, наверное, полтора-два десятка стран.

София Павловна поняла, что не может больше медлить, она быстро переоделась, взяла сумку, ключи от машины, телефон и вышла из квартиры. Закрыв за собой дверь, она направилась к лифту. Пока она ждала лифт, мимо нее прошла соседка. Женщины поздоровались.

– Здравствуйте, София Павловна, как поживаете?

– Здравствуйте, Наталья Леонидовна, все хорошо, спасибо, как у вас?

– Да тоже прекрасно, спасибо. Прогуляться собрались? Погода чудеснейшая.

– Поеду сына проведать, – ответила София Павловна, и в эту минуту подъехал лифт, – всего доброго, Наталья Леонидовна.

София Павловна вошла в лифт и нажала кнопку 1 этажа. Их дом считался элитным, все соседи сплошь и рядом были или бизнесменами или работали в городской администрации, поэтому все всегда были подчеркнуто вежливы друг с другом. Самой Софии Павловне принадлежала небольшая сеть из трех магазинов игрушек, которую они создали вместе с мужем. Супруг, Дмитрий Борисович, умер три года назад, и она продолжала вести дела самостоятельно. К счастью, бизнес был налажен и не требовал постоянного участия, поэтому София Павловна стала активно путешествовать, с одной стороны, это помогло ей отвлечься от смерти мужа, с другой, позволяло находить новые идеи для магазина – во всех своих поездках она посещала магазины игрушек и черпала там новые идеи для ассортимента своей сети. С тех пор как невестка забеременела, София Павловна поймала себя на мысли, что, каждый раз, видя новую понравившуюся ей игрушку, она представляет, как подарит ее внуку или внучке.

Сестра Софии Павловны Антонина жила в Германии – она перебралась туда давно, еще в молодости, вышла там замуж за немца, родила и вырастила троих детей и постоянно звала сестру переехать к ней, но та никак не могла решиться. С одной стороны, ее тянуло переехать за границу в спокойную сытую Германию, с другой, ни муж, ни сын не рвались – они не представляли себе жизни в другой стране. Когда Дмитрий Борисович умер, сестра стала звать еще активнее, мол, сын уже взрослый, у него своя жизнь, никто тебя теперь не держит, но София Павловна все никак не могла решиться. Она часто ездила к сестре в гости, присматривалась районам и квартирам и даже загородным домам – продав бизнес в России, вполне можно было бы позволить себе небольшой домик в пригороде Берлина, но принятие окончательного решения она все откладывала. А потом сын объявил, что жена ждет ребенка, и София Павловна переключила свое внимание на семью сына.

Она вышла из подъезда и отправилась к машине. Сын с семьей жил не очень далеко, она доехала до их дома за 20 минут. Припарковалась, подошла к подъезду и набрала номер квартиры на домофоне. Долгое время шли гудки, но никто не отвечал. Наконец, звонок сбросился. София Павловна нахмурилась и позвонила еще раз, но тоже безрезультатно. Она отвернулась от двери и стала разглядывать двор, размышляя, как ей лучше поступить. С одной стороны, скорее всего, она зря наводит панику, наверняка, невестка просто уснула вместе с малышкой и отключила звук на телефоне и домофоне. С другой стороны, какой-то червяк сомнений и беспокойства грыз и грыз ее изнутри, а София Павловна привыкла доверять своей интуиции.

В эту минуту дверь раскрылась, и из подъезда вышел молодой мужчина.

– Будете заходить? – он придержал дверь.

– Да, спасибо, – поспешно ответила София Павловна и вошла в подъезд.

Сын жил не в элитном доме, и здесь жильцам было довольно-таки все равно, кто заходит в подъезд и зачем. Никто не знал друг друга в лицо, не перебрасывался вежливыми приветствиями у лифта, это был обычный человейник на тысячу, наверное, квартир, которых построили за последние годы великое множество.

София Павловна поднялась на лифте на 8 этаж и подошла к двери квартиры. Она хотела позвонить в звонок, но побоялась разбудить новорожденную и тихонько постучала. Нет ответа. Она постучала еще раз немного громче, но также без ответа. Тогда она постучала еще громче и прислушалась. За дверью было тихо – ни плача ребенка, ни голосов, ни звука шагов. София Павловна вздохнула и занесла кулак, чтобы постучать со всей силы, но в эту минуту у нее зазвонил телефон. Она достала его из сумки, на экране высветился номер сына.

– Алло! – тут же ответила она.

– Мам, это ты там стучишь к Лине? – спросил сын, явно нервничая.

– Ну да, я. Я никак не могла ей дозвониться за весь день, и ты тоже не отвечал, я запереживала и решила приехать проверить, все ли в порядке. Вот только она не открывает, я и в домофон звонила, и в дверь уже стучу.

– Мам, она же просила не приезжать без предупреждения. Она говорит, что только что уложила Нику и не хочет, чтобы ты ее разбудила. Ника очень плохо спит, ты же знаешь. От любого шороха просыпается.

– Да, конечно… Просто я весь день звонила, с самого утра, а она не отвечала, вот я и подумала, вдруг случилось чего…

– Да нет, мам, ничего не случилось, все в порядке. Просто Лина устала.

– Ну может она впустит все же меня? Раз уж я уже приехала. Я бы помогла, может быть, чем-то ей.

Было слышно, что сын замялся. Он не любил отказывать матери, он был многим ей обязан, в то же время, ссориться с женой тоже не хотелось.

– Я перезвоню тебе, – наконец сказал он и отключился.

София Павловна осталась стоять под дверью с телефоном в руке, прислушиваясь к звукам внутри квартиры. Там по-прежнему было тихо. Вдруг дверь бесшумно открылась. За дверью стояла Лина. Она молча пропустила Софию Павловну в квартиру, прижав палец к губам, прося не шуметь. София Павловна как можно тише разулась и прошла в ванную, чтобы вымыть руки. Ей уже было стыдно, что она явилась вот так без приглашения, навела панику своими звонками. Она пожалела, что ничего не купила по дороге – еды, памперсов, какую-нибудь вещь для ребенка или чего-нибудь приятного для Лины. Выйдя из ванны, она огляделась. Лина была на кухне, и София Павловна направилась туда, проходя на цыпочках мимо спальни. Поравнявшись с дверью, она украдкой заглянула внутрь. Там она успела заметить детскую кроватку, приставленную к взрослой кровати. В кроватке лежала малышка, завернутая в бело-розовую пеленку. Глаза ее были закрыты, она мирно спала. Было видно, как поднимается и опускается ее крошечная грудная клетка.

Лина сидела за столом в кухне, перед ней стояла кружка с остывшим чаем. Она шепотом предложила чаю Софии Павловне, та отказалась и присела напротив. Невестка выглядела плохо. Под глазами синяки, волосы спутаны и собраны в неаккуратный пучок, на одежде следы срыгиваний, молока, лицо бледное и усталое, руками она нервно теребила рукава домашнего платья и потирала шею. София Павловна прониклась к ней сочувствием. Она все еще хорошо помнила, как тяжело было с Алексом в младенчестве. Ее муж тоже бесконечно работал, появляясь дома только на выходные, да и тогда, бывало, приходилось брать подработки, чтобы свести концы с концами. Алекс постоянно плакал, плохо спал, она сама была как выжатый лимон первые полтора-два года его жизни. Иногда ей хотелось выйти в окно, лишь бы не слышать этот постоянный требовательный плач. Теперь, глядя на бледную, осунувшуюся невестку, она понимала, что той нелегко. Она испытала прилив злости к сыну – разве он не видит, что жене тяжело? Разве нельзя взять внеочередной отпуск, путь даже без содержания, чтобы помочь с ребенком? Ей очень хотелось помочь, и она спросила:

– Лина, как ты? Давай я помогу с чем-нибудь? Хочешь, посижу с малышкой, а ты поспи? Или вообще, как проснется, давай я схожу с ней погулять, покатаю коляску по парку? А ты выдохнешь немножко, я вижу, ты устала.

Лина испуганно замотала головой:

– Что вы, ей нельзя еще гулять, там холодно, она может простудиться.

София Павловна невольно взглянула в окно – там в голубой лазури неба сияло яркое солнце, но она не стала возражать.

– Давай тогда я вам поесть что-нибудь съезжу куплю или приготовлю? Может, тебе самой хочется пройтись по магазинам, сходить куда-нибудь? Давай я побуду с Никой, к тому же она спит.

Но невестка снова покачала головой:

– Она сейчас уже вот-вот проснется, – Лина закусила нижнюю губу и отвернулась. – Спасибо, но мне не нужна никакая помощь, – она допила чай и встала, чтобы поставить кружку в раковину, показывая, что разговор окончен. София Павловна вздохнула и тоже встала. Ей хотелось сказать Лине что-нибудь ободряющее. Что ребенок не будет младенцем вечно. Что когда-нибудь станет легче. Что малышка подрастет и начнет спать, а Лина наконец выспится. Но все это казалось таким банальным, что она промолчала.

– Можно я хоть краешком глаза на нее посмотрю? – спросила она.

– Не надо, я боюсь, вы разбудите ее, она очень чутко спит, – ответила Лина и сама устыдилась своей резкости.

– Привезти вам что-нибудь завтра?

Лине ничего не было нужно, но ей было стыдно, что она так резко ответила свекрови, поэтому она сказала:

– Привезите, пожалуйста, фруктов, Алекс постоянно забывает заехать за ними.

София Павловна кивнула, прошла в прихожую и стала обуваться. Лина следила за ней из дверей кухни.

– До свидания, – одними губами произнесла София Павловна и, стараясь не произвести ни звука, открыла дверь.

Лина махнула в ответ рукой и подошла, чтобы придержать дверь, боясь, что стук разбудит дочь. Она следила в глазок, как свекровь зашла в лифт, и, когда за ней закрылись двери, она на цыпочках подошла к спальне и заглянула туда. Дочь спала в кроватке и мерно дышала. Ее грудь и живот, стянутые пеленкой медленно поднимались и опускались. Рот был слегка приоткрыт. Лина смотрела на нее несколько минут, затем прислонилась спиной к стене коридора и медленно сползла на пол. Закрыв лицо руками, она сидела так и не двигалась следующие полтора часа, пока закатное солнце на высветило красно-оранжевый прямоугольник света на полу возле нее.

На следующий день София Павловна заехала в большой супермаркет и накупила огромную корзину фруктов для невестки. Она купила также большую упаковку подгузников, салфеток, одноразовых пеленок. Подумав, взяла еще большую коробку шоколадных конфет и набор для ванны.

Нагрузившись подарками, она поехала в гости. На этот раз невестка открыла сразу. Она выглядела немного лучше, кажется, синяки под глазами стали чуть менее заметны. К тому же, она причесала волосы и собрала их в хвост. На ней было то же платье со следами молока.

Лина шепотом пригласила свекровь на кухню. Проходя мимо спальни, София Павловна вновь украдкой заглянула туда. Малышка также спала в кроватке, на этот раз укрытая одеялом по самый подбородок.

Лина налила две чашки чая, свекровь выложила на стол конфеты и фрукты, пакеты с детскими вещами оставила на полу.

– Ну зачем вы так много всего, не нужно было, – шепотом сказала Лина.

– Да мне же в радость, – стандартно ответила София Павловна, радуясь, что невестке, кажется, получше.

Они выпили чай (к шоколаду невестка не прикоснулась), София Павловна также шепотом расспрашивала Лину, как проходят ее дни с малышкой, успевает ли та сама спать, есть, Лина вяло отвечала, что, конечно, тяжело, но она справляется и что Ника последние дни стала лучше спать. На этих словах София Павловна невольно повернулась в сторону спальни, ей очень хотелось взглянуть на внучку поближе, но она не хотела расстраивать Лину и рисковать разбудить девочку.

Они посидели еще немного, затем София Павловна стала собираться.

– Ты звони, если что-то нужно, – сказала она в дверях. – Ты же знаешь, у меня много свободного времени, я всегда смогу приехать, помочь, если нужно.

– Хорошо, спасибо, – вежливо ответила Лина. – До свидания.

– До свидания.

София Павловна вышла, тихо закрыв за собой дверь. Несколько секунд постояла у двери, словно в нерешительности, затем направилась к лифту. Нажав кнопку вызова, она задумчиво смотрела на закрытую дверь и думала о чем-то. Что-то тревожило ее, и она не могла понять, что именно. Подъехал лифт. София Павловна тряхнула головой, словно стремясь сбросить назойливое беспокойство. «В конце концов, – думала она, – я уже устроила панику на ровном месте из-за своей «интуиции», а все оказалось нормально. И сейчас что-то опять выдумываю». С этой мыслью она нажала кнопу первого этажа, и лифт плавно двинулся вниз.

* * *

Лина тихо закрыла дверь за мужем и на цыпочках пошла на кухню. Взглянула на часы, они показывали 8.00. Дочь уснула ровно час назад после двухчасовых укачиваний. Руки до сих пор тряслись. Малышка, хоть и была крошкой, весила пять килограммов. Лине ужасно хотелось спать. Она успела поспать полчаса, но в 7.30 прозвенел будильник мужа и разбудил ее. Муж быстро выпил кофе, сходил в душ и уехал на работу, она же так и не смогла уснуть. Проводя его, она тоже мечтала о горячем душе и чашке чая. Снова с надеждой взглянув на часы – 8.03 – Лина встала и подошла к чайнику. Там оставалось немного остывшего кипятка. Но как только она протянула руку, чтобы достать чашку, из спальни раздалось кряхтение. Лина отдернула руку, как от гремучей змеи. Все мышцы напряглись, она закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Посчитала до пяти. Кряхтение сменило похныкивание, похожее на сдавленный кашель. Еще до пяти. Раздался плач. Его громкость нарастала с каждой секундой. Лине хотелось плакать самой.

Она повернулась и медленно пошла в спальню. Дочь разметала пеленку по кровати и в ярости молотила в воздухе руками и ногами. Лицо красное, искаженное криком. Лина взяла девочку на руки. Молча перенесла ее на пеленальный столик. Сняла грязный подгузник, выбросила его в стоящее рядом мусорное ведро. Девочка замолчала и теперь смотрела на мать из-под нахмуренных бровей, продолжая тихонько сопеть. Потом Лина сняла распашонку, взяла дочь на руки и отправилась с ней в ванную. Подмыв ребенка и завернув ее в полотенце, она вновь положила ее на пеленальный столик. Надела чистый подгузник. Девочка недовольно морщилась. Лина старалась не смотреть на ее сморщенное личико, ей казалось, что дочь недовольна всем, что она делает. Надела чистое боди. Дочь снова начала кряхтеть и морщиться, готовясь заплакать. «Да сейчас, сейчас», – пробормотала Лина, беря ее на руки и идя в зал.

Там она села на диван, включила телевизор и приложила ребенка к груди. Девочка замолчала и тут же принялась есть. Лина откинула голову на спинку дивана. Смотреть телевизор не хотелось, вполуха она слушала новости, чувствуя, что еще немного, и она заснет. Она выключила телевизор, и держа Нику на руках, пошла в спальню. Там она легла с ней на кровать, не отрывая от груди. Голова ее опустилась на подушку. Девочка жадно сосала грудь. Лина вглядывалась в ее личико. Щечки раскраснелись, на лбу выступили капли пота, ручками она вцеплялась в грудь Лины, словно ей было мало того, что она уже изо всех сил присосалась к ней.

Лина прислушивалась к своим чувствам. С ними было что-то не так, она понимала это. С одной стороны, она чувствовала неописуемую связь с ребенком, их взаимную зависимость, свою ответственность за нее. С другой, Лину переполняли гнев, усталость и страх. С тех пор, как дочь родилась, большую часть ее жизни Лина боялась за нее. Сначала дочь чуть не умерла при родах и провела первые дни в реанимации. Затем они пролежали несколько недель в больнице, где дочь светили специальной лампой и клали под капельницу. Страх потерять ее разросся до таких размеров, что Лина на какое-то время вообще перестала чувствовать что-то другое. Все дни в роддоме и в больнице Лина смотрела на дочь и умоляла «Только не умирай, только живи». Дочь выжила. Врачи сказали, что теперь все хорошо, никакой опасности нет. Но даже после возвращения домой Лина не могла избавиться от этого страха. Каждые пять минут она проверяла, дышит ли Ника. Ее беспокоил любой плач, писк, стон, хрип, вздох. Она просыпалась каждый раз, когда малышка переворачивала голову на другую сторону. Она боялась открывать окно, если Ника была в комнате. Она не хотела, чтобы кто-то приходил к ним в дом, чтобы не заразить чем-нибудь дочь. Она не ела ничего, кроме куриного супа, каш на воде и ромашкового чая, чтобы ничего вредного для дочери не попало в молоко.

Шли дни, дочь казалась вполне здоровой, но страх никуда не уходил. Хуже того, к нему добавилась бесконечная усталость. Дочь очень плохо спала. Она просыпалась по нескольку раз за ночь и могла провисеть на груди целый час. Днем она не спала дольше 30 минут. Лина могла успеть выпить чашку чая и немного полистать ленту в телефоне, и вот уже раздавалось кряхтение, предвещавшее, что через минуту раздастся оглушительный рев. Иногда Лина ложилась спать с ней днем, чтобы доспать то, что не доспала ночью. Но даже у груди дочь спала свои полчаса и просыпалась, чтобы снова начать кричать.

Лина не высыпалась. Большую часть ночи она ходила по квартире, качая дочь на руках, днем она проходила бесконечный цикл: поносить на руках – поменять подгузник – покормить – укачать – уложить – отойти на полчаса (сходить в туалет, выпить чай, почитать телефон) – вернуться к орущему ребенку и повторить все сначала. В те полчаса, что Ника спала, Лина по пять раз подходила к ней послушать, дышит ли она. Иногда под ее шагами скрипела доска ламината, и дочь просыпалась раньше обычного. Лина хорошо знала, какая доска скрипит, и старалась не наступать на нее, но иногда от усталости ее буквально шатало и, теряя равновесие, она все равно наступала на эту проклятую доску.

Чем больше проходило дней, тем реже Лина шла пить чай или есть во время детского сна. Она боялась греметь посудой и включать чайник. Часто она просто садилась на полу в спальне, чтобы не нужно было ходить и скрипеть, проверяя, дышит ли дочь. Иногда она ложилась в кровать, чтобы тоже поспать, но этот сон был хуже всего. Взвинченная и уставшая, она долго лежала, ворочалась и не могла уснуть, а засыпала лишь для того, чтобы через десять минут быть разбуженной недовольно сопящей дочерью. Этот выход из десятиминутного дневного сна был самым ужасными испытанием. Ее тело, ее мозг вопили о том, что нужно поспать. Неимоверным усилием воли они отрывала себя от постели и брала дочь на руки, чтобы снова все начать по кругу. Поэтому она старалась не ложиться днем.

Муж, конечно, помогал, как мог. В выходные он носил дочь на руках по комнатам, или лежал с ней на кровати, пока Лина была в ванной или готовила обед. В будние дни, когда он возвращался вечером с работы, он помогал купать дочь и даже сам менял подгузники. По ночам же Алекс спал как убитый и никакой детский плач не мог разбудить его. Впрочем, Лина старалась не доводить до плача, она просыпалась при первых шевелениях дочери и успевала взять ее на руки еще до того, как та заплачет. Она никогда не будила мужа, чтобы попросить о помощи. Во-первых, ему нужно было утром рано вставать на работу. Во-вторых, он, в любом случае, не мог покормить дочь грудью. Поэтому все ночи Алекс спал, в то время как Лина со слипающимися глазами носила дочь по квартире, пока та не уснет после кормления.

Иногда у нее был соблазн взять Нику с собой в кровать, но она очень боялась, что во сне или она, или муж просто задавят ее. Она читала о таких случаях, об этом предупреждали врачи в роддоме и детской больнице. Поэтому, даже не смотря на страшную усталость, она укачивала ребенка, пока та не засыпала, а потом осторожно клала ее в детскую кроватку. Часто дочь просыпалась в момент перекладывания, и все начиналось заново: покормить – укачать – положить. В самые плохие ночи цикл мог повторяться по 3–4 раза. Чтобы через час начаться вновь.

Лина тряхнула головой и резко открыла глаза. Она уснула. Взглянув на дочь, она увидела, что та уже отвалилась от груди и спит. Рот приоткрыт, по подбородку стекает струйка молока, раздается тихое сопение. Ее голова лежала на руке Лины. Лина в очередной раз попыталась сделать мучительный выбор – остаться лежать и попробовать поспать вместе с дочерью или попытаться высвободить руку и встать с кровати, не разбудив ее, чтобы все же выпить чаю и позавтракать. Минут пять она разрывалась, потом, наконец, все же решила встать. Осторожно, словно сапер на минном поле, по одному миллиметру в минуту она стала вытаскивать руку из-под головы дочери. Затем так же медленно она сначала села, а потом встала с кровати. Осторожно обошла скрипучую доску. Пошла к двери. Еще пять шагов. Четыре. Три. Два.

Громкий плач. Лина замерла, одна нога занесена над полом. Полшага до свободы. До получасового сидения на кухне без мыслей, прерываемым только на то, чтобы послушать, дышит ли дочь. До свободы, которой не суждено сбыться. Лина повернулась и пошла обратно к кровати. Остановилась над дочерью. Дочь орала. Лицо было красное, глаза зажмурены, покраснели даже уши. Лина не могла заставить себя взять ее на руки. Казалось, если она возьмет ее на руки, то тут же бросит, как раскаленную сковородку. Лина представила, как она швыряет дочь на пол. Как ее мягкое тельце приземляется на ламинат. На ту самую скрипучую доску. Как ее голова с глухим стуком ударяется об пол. Лина представила, как дочь в недоумении замолкает на долю секунды и открывает глаза, чтобы посмотреть, что же произошло, а потом разражается новым, еще более сильным криком. От этой мысли Лине стало так страшно, что она выбежала из комнаты.

Она закрыла дверь спальни, чтобы не слышать крик дочери, но его, конечно, все равно было слышно. Лина села на пол в коридоре, зажала уши ладонями и зажмурилась, но крик было слышно все равно. Казалось, его должно было быть слышно во всем доме. По всей улице. Во всем городе. По всей земле. Лине хотелось не просто выбежать из комнаты. Ей хотелось выбежать из квартиры, из подъезда и бежать, не останавливаясь. Бежать, бежать, бежать, не разбирая дороги, на край земли. Чтобы только не слышать этот крик.

Дочь продолжала надрываться. Казалось, она нисколько не устает это делать. Казалось, она может орать так весь день. Неделю. Месяц. Год. «Замолчи, замолчи, замолчи, замолчи, замолчи», – беззвучно повторяла Лина. И вдруг дочь замолчала. В ту же секунду раздался глухой стук, и она снова закричала – в два раза громче. В ужасе Лина вскочила, распахнула дверь в спальню – дочери не было на кровати. Она оббежала кровать и увидела ее, лежащую на полу. Ноги и руки взметались в воздух. Она была красная вся – от кончиков пальцев на ногах до кожи на голове. Дрожа всем телом, Лина опустилась на пол возле нее и попыталась осмотреть. Дочь вопила изо всех сил, по ней было непонятно, больно ей или она просто злится. Лина взяла ее на руки, но это ее не успокоило. Она приложила ее к груди, но дочь плакала так сильно, что не могла взять грудь. Крик распирал ее изнутри, и она не могла сомкнуть губы, чтобы схватить сосок, поэтому даже у груди она продолжала кричать. Это длилось невыносимые несколько минут, после чего ребенок, наконец, перестал кричать и взял грудь. Она сосала, продолжая жалобно всхлипывать и постанывать. Лина, прижимая дочь к груди, на трясущихся ногах пошла в кухню. Взяла телефон, набрала номер мужа.

– Алло, – Алекс почти сразу взял трубку.

– Алекс, Ника упала с кровати, – едва не срываясь на плач, произнесла Лина.

– В смысле, как упала? Из своей кровати?

– Нет, из нашей! Она спала, я на минуту вышла, а она проснулась и скатилась, наверное. Что мне делать? Вызвать скорую, как думаешь?

– Ну а как она, что с ней? Она плачет? Я не слышу, чтобы она плакала.

– Она плакала, я еле ее успокоила, сейчас ест.

Алекс думал какое-то время, ничего не говоря.

– Ну, ты не видишь, у нее ничего не сломано там? Голова целая?

Лина еще раз попыталась осмотреть дочь.

– Ну, кажется, что все в порядке. Но вдруг там внутри что-то, что я не вижу!

– Слушай, ну у нас не такая уж высокая кровать. Я думаю, раз она плакала, а теперь ест, то все нормально. Ладно бы она там сознание потеряла или еще что… Ну а так, раз поплакала, успокоилась и ест, значит, все нормально. Не переживай.

Лина закусила губу. Она тоже думала, глядя на дочь. Та уже совсем успокоилась и ела, закрыв глаза.

– Ладно, я понаблюдаю за ней, – неуверенно сказала она.

– Да, давай, если заметишь что-то странное, вызывай врача, звони мне.

– Хорошо. Пока.

– Пока. Не переживай, все будет хорошо, – Алекс положил трубку.

Лина тоже отключилась и медленно опустилась на кухонный стул. Ника уже почти перестала есть и снова засыпала. Лина прислушалась к ее дыханию. Ей показалось, что дочь как-то странно сопит. Как будто воздух проходил через нос с трудом. Лина напряглась и стала вслушиваться. В носу словно что-то хрипело и хлюпало. Лине стало не по себе. Еще вчера вечером ей показалось, что у дочери из носа что-то то вытекло, чего течь не должно. «Неужели, сопли», – с ужасом подумала она тогда, но за ночь этого больше не повторялось, и она успокоилась. А сейчас вот как будто заложен нос.

Лина быстро, но стараясь сильно не трясти Нику, отправилась в спальню и достала из аптечки градусник. Изловчившись, сунула его подмышку девочке. Подождала три минуты, крепко придерживая ручку, чтобы градусник не выпал. 37,5. «Только этого не хватало», – Лина почувствовала, что у нее начинается приступ паники. Девочке едва полтора месяца, они только вышли из больницы, а она уже простыла. И откуда? Она не открывала окон, не носила ее на улицу, к ним практически никто не приходил, разве что свекровь была один раз, и то недолго.

Лина вернулась на кухню. Снова вслушиваясь в дыхание дочери, она взяла в руки телефон, раздумывая, вызывать ли врача. На экране она увидела два пропущенных вызова – от свекрови. У Лины не было сил сейчас разговаривать с ней, и она не стала перезванивать, решив, что сделает это позже. Она смотрела на дочь, та уже совсем крепко спала, и только громкое сопение мешало назвать этот сон мирным. Лина подумала еще какое-то время, затем вновь вернулась к аптечке. Покопавшись свободной рукой в баночках, коробочках и бутыльках, она достала бутылек с надписью «Санорин – капли назальные для детей». Лина потрясла бутылочку – она была полная. Они купили эти капли еще во время беременности, когда готовили вещи для ребенка, включая аптечку. Тогда Лина, конечно, надеялась, что они еще не скоро им понадобятся. Она планировала уберечь девочку от всяких там болезней хотя бы первый год ее жизни, но сейчас, кажется, пришло их время.

Лина аккуратно открутила крышку. Под ней обнаружилась прикрепленная пипетка. Лина зажала бутылек коленями и стала разворачивать инструкцию – огромное бумажное полотно не меньше полуметра площадью, исписанное мелким шрифтом. Лина долго пыталась найти дозировку для детей грудного возраста, но это ей никак не удавалось – одной рукой она держала Нику, старалась не разлить жидкость в бутыльке, кроме того, бумажная инструкция ужасно шумела, когда она ее шевелила. Сдавшись, Лина решила, что это всего лишь капли и нет смысла особо вчитываться. Она набрала в пипетку немного лекарства и осторожно закапала в один носовой проход. Ника поморщилась, помотала головой, но не проснулась. Немного подождав, Лина вновь набрала пипетку и закапала во второй носовой ход. Дочь снова поморщилась и опять не проснулась. Лина посидела с ней на руках еще какое-то время – дочь продолжала спать. Тогда она решилась, медленно встала и понесла Нику в кроватку. Осторожно положила, накрыла одеялом. Не веря своей удаче, она продолжала стоять над кроваткой и смотреть, как дочь спит. Прошло несколько минут, и Лина поняла, что нос дочки задышал тише – капли, судя по всему, подействовали. Лина наклонилась, чтобы послушать получше, и убедилась, что ни хрипов, ни сопения больше нет. Она воспряла духом и, поправив одеялко, медленными шагами, поминутно оглядываясь, вышла из спальни.

В растрепанных чувствах Лина вернулась на кухню. Посмотрела в телефон – там было еще несколько пропущенных вызовов от свекрови, но перезванивать ей сейчас, когда дочь спит, было бы самоубийством – Ника наверняка проснется даже от шепота. Включать чайник тоже было страшно, поэтому Лина просто налила себе стакан воды, взяла яблоко и сделала бутерброд с отварной курицей. Поев, она перебралась в зал, чтобы немного залипнуть в телефон. Она стала читать все, что смогла найти про лечение простуды у новорожденных. Интернет радовал разнообразием идей и подходов, от «ничего не делайте, само все пройдет» до «срочно вызывайте скорую, а то пропустите пневмонию». Лина тяжело вздохнула, отложила телефон и закрыла глаза. Все ее тело было наполнено ужасной тяжестью. Она взглянула на часы. 10.12. Дочь спит уже минут 20, значит, скоро проснется. Лина решила не ждать недовольного кряхтения и пошла в спальню заранее. Очень тихо она легла на кровать рядом с кроваткой Ники. Глаза сами собой закрывались, но Лина старалась не спать, она помнила, каким ужасным бывает пробуждение после десятиминутного сна. Дочь дышала очень тихо, размеренно, это успокаивало. Не слышно было никаких посторонних звуков при вдохе или выдохе. Она даже не разметалась во сне и не сбросила с себя одеяло, как она обычно это делала. Лина смотрела, как медленно поднимается и опускается грудь младенца, и сама не заметила, как уснула.

Лина резко открыла глаза. На часах 13.44. Лина в недоумении посмотрела на спящую дочь, снова на часы на стене, потом на телефон. Она проспала больше трех часов, а Ника так и не проснулась. Лина придвинулась к кроватке и прислушалась к дыханию дочери. Нос дышал свободно. Лина положила руку на лоб малышки – лоб был холодный. Девочка дышала очень медленно и спокойно, она даже ни разу не перевернулась во сне. В задумчивости Лина встала и пошла на кухню. Включила чайник. Выпила чашку чая. Девочка все еще спала. Лина погрела себе суп и пообедала. Ника так и не проснулась. Лина просмотрела список пропущенных вызовов – свекровь звонила еще несколько раз, кроме того, было несколько сообщений от мужа. Лина вздохнула и решила, что надо бы перезвонить, видимо, София Павловна волнуется. Но только она собралась это сделать, из спальни раздалось кряхтение. С некоторым даже облегчением, как оттого, что можно отложить звонок, так и оттого, что необычно долгий сон дочери закончился, Лина побежала в спальню.

Ника проснулась и лежала в кровати. Она по-прежнему не скинула с себя одеяло, она не рыдала и лицо ее не было красным от гнева. Напротив, она смотрела на Лину довольно спокойными, полуприкрытыми глазами, лицо немного бледнее обычного.

Взяв дочку на руки, Лина прикоснулась губами ко лбу – холодный. Девочка показалась ей какой-то вялой. «Ну точно простыла», – подумала с грустью Лина. Она переодела ее, приложила к груди. Дочь ела очень вяло, буквально пару минут, и сразу отвернулась. Лина заметила, что она как будто дышит ртом. «Неужели опять нос заложило?» – подумала она. Она как раз прочитала, что, когда у младенцев заложен нос, они не могут сосать, ведь тогда они у них не получается дышать. Лина встревожилась не на шутку – как кормить новорожденного ребенка, если она не может брать грудь? Дочь лежала у нее на руках, довольно безучастно разглядывая мать.

– Как же мне тебя покормить?

Немного посомневавшись, Лина решила снова закапать нос. В первый раз это отлично помогло, а теперь, видимо, действие капель закончилось. Она отправилась в спальню с дочкой на руках и снова достала капли. На этот раз дочка не спала и закапать нос было сложнее, поскольку она все время пыталась отвернуть лицо от пипетки с лекарством и отбивала руки Лины своими ручками. Пару раз Лина не могла понять, попала она в нос или в рот, дважды капли затекли в глаз, один раз вообще в ухо. Наконец, после третьей или четвертой неудачной попытки Лина туго запеленала дочку в бело-розовую пеленку, и тогда ей удалось влить лекарство в каждую ноздрю. Дочь извивалась и плакала, и Лина принялась качать ее и успокаивать. Через несколько минут малышка успокоилась, и Лина попробовала снова приложить ее к груди. На этот раз девочке удалось взять грудь, нос, кажется дышал хорошо, но ела она даже меньше минуты. Глаза у нее закрылись, она снова заснула.

Лина пребывала в некоторой растерянности. Дочь никогда еще не спала так часто и так много. «Видимо, дело в простуде», – подумала она и отнесла девочку в кроватку. Та не проснулась при перекладывании и продолжила спать. Лина постояла какое-то время над кроваткой, ощущая легкую тревогу, затем пошла на кухню.

На часах было 14.10. Лина не знала, чем ей заняться. Впервые за долгое время ей не хотелось спать, ведь она проспала сразу несколько часов подряд. К тому же, она уже успела поесть и выпить чая. Она взяла в руки телефон, прочитала сообщения Алекса. Он спрашивал, как дела у Ники и что купить по пути домой. Она ответила ему и снова решила перезвонить свекрови, но передумала. Все-таки разбудить дочь не хотелось. Если она и в самом деле заболела, будет хорошо, если она подольше поспит. Лина пошла в зал и включила телевизор. Пощелкала каналами. Остановилась на каком-то фильме и стала смотреть прямо с середины, не особо вникая в сюжет. В голове была какая-то пустота, смешанная с тревогой, неопределенностью, накопленной усталостью и чувством вины.

Прошел час. Лина несколько раз ходила посмотреть на дочь, та спала, не меняя позы, впрочем, менять позу, будучи спелёнатой, довольно сложно. Фильм кончился, но Лина продолжала сидеть на диване, безучастно наблюдая за сменой рекламных роликов, потом за выпуском новостей, потом начался какой-то сериал. Герои были смутно знакомы, впрочем, Лина все так же не пыталась вникнуть в суть происходящего на экране. Она наблюдала за происходящим в телевизоре и в то же время словно наблюдала за самой собой со стороны, точнее, она как будто смотрела на саму себя из глубины своей головы через свои же глаза, но как будто на экране телевизора. Она видела сидящую на диване молодую женщину, очень усталую, с темными кругами под глазами, спутанными, давно не мытыми волосами, собранными в какое-то гнездо на макушке, одетую в мятое домашнее платье с пятнами неизвестно чего на груди и плечах. Она смотрела на эту женщину и пыталась понять, почему она на нее смотрит. Что у них общего? Неужели эта женщина – она? Почему она живет ее жизнью? Как так получилось, что она смотрит на ее жизнь? И где тогда она – настоящая? Кто тогда живет ее жизнь?

Эти мысли бессмысленно кружились у нее в голове, сменяя одна другую, Лина потеряла счет времени. Она пришла в себя от легкого стука. Сначала она не поняла, откуда он доносится, потом испугалась, что дочь снова упала, но тут же вспомнила, что положила ее в кроватку. Стук повторился, чуть громче. Лина поняла, что стучат в дверь. Она взглянула на часы – 16.17. Два часа она просидела в трансе, в это было сложно поверить. Стук повторился еще раз, еще громче. Лина на цыпочках подбежала к двери и посмотрела в глазок. Там стояла свекровь. На лице у нее было написано беспокойство. Лина сжала руки в кулак и выругалась про себя. Она ненавидела, когда кто-то приходил без предупреждения, особенно после рождения дочери. Она набрала номер мужа и, вернувшись в зал, чтобы не шуметь возле двери спальни, сказала в трубку как можно тише:

– Алекс, там пришла твоя мама, она стучит в дверь, я боюсь, Ника проснется! Алекс, она впервые в жизни так долго спит, к тому же, кажется, она заболела, я не хочу никого впускать!

Алекс вздохнул.

– Ладно, сейчас позвоню ей.

Лина опустилась на диван и обхватила голову руками. Это было невыносимо. Дочь заболела. Дочь впервые спит, как положено спать младенцам. Она впервые может несколько часов поспать, нормально поесть и посидеть спокойно одна. Нужно же было свекрови приехать именно сейчас! Да еще без предупреждения. Потом Лина вспомнила все пропущенные вызовы. Вероятно, София Павловна решила, что что-то случилось, испугалась и приехала проверить. Лина вздохнула. «Сама виновата, – со злостью сказала она себе. – Надо было сразу перезвонить ей, сказать, что все в порядке, и она бы не приезжала». В то же время Лине было стыдно. Выпроваживать свекровь было очень невежливо. Она пошла к двери, в это время зазвонил телефон.

– Лин, ну впусти маму на минуточку, а? Она переживает, говорит, ты трубку не берешь весь день.

– Да, уже открываю, – Лина отключилась.

Лина открыла дверь и впустила свекровь. У той на лице легко читалась смесь смущения и тревоги. Лине стало ее даже немного жаль. Приложив палец к губам, она пригласила ее на кухню, и сама направилась туда. Налила себе теплого чая, села на стул. Через минуту вошла свекровь, на ходу отряхивая руки от воды.

– Будете чай, София Павловна?

– Нет, спасибо, – шепотом ответила та. Она села напротив Лины. Женщины немного помолчали. Лина видела, что свекровь смотрит на нее с сочувствием, и она понимала почему. Она знала, что выглядит не лучшим образом.

Наконец свекровь сказала:

– Лина, как ты? Давай я помогу с чем-нибудь? Хочешь, посижу с малышкой, а ты поспи? Или вообще, как проснется, давай я схожу с ней погулять, покатаю коляску по парку? А ты выдохнешь немножко, я вижу, ты устала.

Лина внутренне содрогнулась при мысли о том, что она может отпустить малышку на улицу со свекровью, она замотала головой.

– Что вы, ей нельзя еще гулять, там холодно, она может простудиться, – сказала она, а сама подумала: «Если уже не простудилась».

София Павловна предлагала что-то еще, но Лине хотелось, чтобы она поскорее ушла. Свекровь, наверняка, почувствовала это, потому что довольно скоро она встала и засобиралась уходить.

Перед самым уходом она спросила, нельзя ли ей взглянуть на внучку, но Лина довольно резко ответила, что боится ее разбудить. Свекровь не настаивала, и Лина тут же устыдилась своей резкости. Она сошлись на том, что София Павловна заедет завтра еще раз, после чего свекровь ушла.

Лина заглянула в спальню – дочь все еще спала. Спала уже почти три часа второй раз за день. Это было удивительно и пугающе одновременно. Лина вновь увидела себя со стороны. Вот она стоит в растерянности у двери в спальню. В мятом платье и со спутанными волосами. Смотрит на дочь. Не знает, чем ей заняться, когда не нужно кормить, купать, укладывать, утешать. Наконец, Лина прислонилась спиной к стене коридора и медленно сползла на пол. Закрыв лицо руками, она сидела так и не двигалась следующие полтора часа, пока закатное солнце на высветило красно-оранжевый прямоугольник света на полу возле нее. В замке послышался звук поворачивающегося ключа, Лина быстро встала и взглянула на часы. 18.20. Алекс возвращается с работы. Лина кинулась в спальню и увидела, что дочь не спит, а лежит и молча смотрит в потолок. Лина взяла ее на руки и побежала встречать мужа, на ходу трогая ее лоб.

* * *

– Ну и жара, – Лиза передвинулась от наползающего на нее солнца подальше в тень дерева. – Так и живем – девять месяцев холода – из дома не высунешься, три месяца жара – вздохнуть нечем.

– Да, погода невозможная просто, – Лина тоже подвинулась подальше в тень, отрываясь от телефона. – И как они только умудряются играть на такой жаре?

Женщины сидели на скамейке под деревом, неподалеку на полянке под самым солнцем играли дети. Они что-то лепили из песка, рвали траву, носили ее в песочницу, поливали водой из фонтанчика, добавляли камни, в общем, развели бурную деятельность.

– Ника! – крикнула Лина. – Подойди ко мне, я тебе косынку поправлю, сбилась!

– Ну мам! – Ника не отрывалась от ведерка с песком. – Я не могу сейчас, я занята!

– Подойди, говорю, у тебя так лоб и уши сгорят!

Нехотя девочка встала и подбежала к матери. Лина поправила дочери косынку, укрыв лоб и уши, заправила выбившуюся прядь волос, после чего Ника тут же убежала обратно играть.

– Антону голову не напечет? – Лина с беспокойством спросила у Лизы. – Он у вас совсем без головного убора.

Лиза взглянула на сына, копошившегося в песке. Возможно, ему действительно стоило надеть панаму, но, во-первых, он их ненавидел, во-вторых, постоянно снимал, в-третьих, Лиза все равно ее забыла дома. Она успокоила себя тем, что перед выходом качественно намазала сына солнцезащитным кремом, хотя бы лоб и уши у него точно не сгорят.

– Да нет, не должно, – ответила она. – Раньше, по крайней мере, никогда не напекало.

Лиза познакомилась с Линой пару месяцев назад. Их дети – Ника и Антон – встретились на одной из детских площадок в начале мая, им тогда обоим было по шесть лет. Весна была теплая, солнце начало по-настоящему пригревать, и кучи детей, как подснежники, стали появляться во дворах после долгой, безлюдной зимы, когда они с сыном безнадежно бродили по площадкам в надежде найти хоть какую-нибудь компанию для игр. Сейчас стоял июль, в городе была страшная жара, но детям, судя по всему, это было нипочем. Антон и Ника быстро подружились, практически каждый день они ходили гулять вместе. Лиза и Лина обменялись телефонами, чтобы проще было договариваться о совместных прогулках. Кроме того, детей записали в один и тот же первый класс, так что с осени им еще и предстояло учиться вместе. Нике должно было исполниться семь лет в конце августа, Антону уже исполнилось в конце мая, вскоре после их знакомства.

Что и говорить, эта дружба обоим была на руку, ведь никогда не ходившие в детский сад Антон и Ника тосковали по детскому обществу и, обретя в лице друг друга товарищей для игры, наконец, оставили в покое своих мам, которым больше не приходилось лепить куличи, есть песочную еду в импровизированном кафе и изображать себя продавцов травяных зелий. Вместо этого женщины теперь могли сидеть на скамейке, читать, обсуждать животрепещущие вопросы материнства или просто молчать без мыслей, что для любой матери активной и любопытной шестилетки всегда за праздник.

Лиза искоса взглянула на Лину. Было в ней что-то такое, что она не могла сформулировать. Что-то странное что ли. Что-то в ее поведении никак не вязалось с ее образом, но Лиза не могла понять, что именно. Лина выглядела абсолютно нормальной. Адекватно вела себя. Но что-то выдавало в ней бомбу замедленного действия, так это назвала про себя Лиза. Но это было исключительно на уровне каких-то смутных ощущений. Придраться было не к чему. Лина не была из болтливых мамаш, от которых невозможно отвязаться, если они присядут тебе на уши. Не была она и молчуном, который сторонится всех и вся. Она могла поддержать беседу, а могло спокойно сидеть рядом на скамейке, листать новостную ленту в телефоне, поглядывая на детей. С ней легко было договариваться – она всегда заранее предупреждала, если у них менялись планы, они с Никой всегда выходили вовремя, если обещали. Она не исповедовала никаких странных взглядов, вроде домашних родов или кормления грудью до пяти лет, не увлекалась никакими сектантскими идеями, вроде транссерфинга, как другие знакомые мамы друзей Антона, это выгодно отличало ее от остальных. Она никогда не пыталась попросить Лизу посмотреть за Никой, пока она «на минуточку» сбегает в магазин (однажды Лизе пришлось почти час торчать на площадке с малознакомым мальчиком, с которым Антон и играть-то перестал уже через три минуты, потому что черт дернул ее согласиться посмотреть за ним, пока мама вот на такую вот минуточку сходит за хлебом).

В общем, с Линой все казалось в порядке, дети замечательно играли и очень привязалась друг к другу, но Лизу не оставляло ощущение, что что-то не так.

– А я так переживаю, что Ника перегреется на солнце, – вдруг сказала Лина после паузы. – Надо, наверное, попозже гулять, или, наоборот, пораньше с утра, чтобы не в самое пекло.

Лиза вытянула ноги и потянулась всем телом.

– Да, пожалуй, – согласилась она.

– Прошлым летом у Ники был солнечный удар, – продолжала Лина. – Это так страшно, знаете. Температура была сорок, мы скорую вызывали, ее в больницу увозили, там капельницу ставили от обезвоживания. Она такая бледная была, ее рвало, пить не могла сама. Я с тех пор очень солнца боюсь сильного.

– Поэтому без головного убора не ходите? – уточнила Лиза. – Ну правильно так-то, да. Это я что-то расслабилась, конечно, в такую жару надо голову прикрывать.

– Ну мы не только поэтому в головном уборе всегда, – сказала вдруг Лина. – Вообще-то, у Ники проблемы с волосами. Они у нее выпадают. Очень сильно. Прямо до залысин. Поэтому вот в шапочках всегда, панамках. Чтобы не видно было.

Лиза удивленно взглянула сначала на Лину, затем перевела взгляд на Нику, которая самозабвенно лила воду из ведерка в песочницу и что-то бойко командовала Антону. Тот послушно носил воду из фонтанчика.

– А почему так? – спросила она, не будучи уверенной, стоит ли погружаться в эту тему.

– Ну вот, у нее гормональное заболевание щитовидной железы, аутоимунное. С трех лет. Она переболела тогда ветрянкой очень тяжело, с высокой температурой, коросты по всему телу оставались очень долго, в том числе на голове. А потом вдруг начали выпадать волосы. В какой-то момент совсем все выпали. Потом, правда, отросли, но с тех пор регулярно выпадают, не успевают полностью вырасти обратно. Чуть какой стресс, перенервничает или съест что-то не то, а у нее аллергия прямо много на что, так вот сразу и высыпаются волосы. Иногда даже брови и ресницы.

Лиза не знала, что ответить. С одной стороны, ей стало очень жаль и девочку, и ее маму. С другой, она испытала странную неловкость оттого, что она теперь это знает. Все-таки, они не были слишком уж близко знакомы и уж точно не были подругами, чтобы делиться такими вот подробностями. «Тяжело, наверное, когда твой ребенок вот так несколько лет болеет, – подумала Лиза. – Наверное, ей хочется с кем-то поделиться, может, у нее подруг близких нет». Она решила проявить участие:

– А врачи что говорят? Вы проходите лечение какое-то?

– Да, – вздохнула Лина, – проходим. Мы обошли всех наших врачей в детской поликлинике, нам не смогли там установить диагноз, поэтому мы ходим к одному очень хорошему врачу, она не местная, из одной московской клиники, приезжает сюда несколько раз в год, офис арендует в центре, у нее очередь такая, знаете, на полгода вперед. Вот, ходим. По 10 000 рублей за прием отдаем. Потом после приема еще анализов на столько же. Она назначает Нике витамины, добавки, лечение разное, в основном, помогает, ну, по крайней мере, если диету соблюдать и за здоровьем следить – чтобы не переохлаждалась, не перегревалась, не нервничала. Как собьется что-то, так сразу ухудшения – и волосы вылезают, и истерики случаются, в общем, кошмар… У Ники если истерика, то ее не успокоить ничем, просто ужас… Кричит, плачет, не слышит меня совершенно.

Лиза с удивлением посмотрела на Нику. Она ни разу не видела, чтобы у девочки была истерика. Напротив, она производила впечатление на удивление спокойного, рассудительного ребенка. Всегда находила общий язык с другими детьми, не провоцировала конфликтов, не обижалась почем зря. Лиза никак не могла представить ею бьющейся в истерике. Впрочем, если ее мама так говорит, значит, так и есть. Ее Антон тоже мог показаться милейшим ребенком, но она-то знала, на какие концерты он способен, когда никто посторонний его не видит. Впрочем, такое поведение у дошкольника казалось Лизе совершенно нормальным. Она давно смирилась с этими скандалами и решила мужественно терпеть, пока сын их не перерастет.

Лиза вновь взглянула на Лину. Та задумчиво наблюдала за дочерью. Нужно было что-то ответить, но у Лизы не находилось слов. Она вообще не очень-то хорошо умела поддерживать беседы, особенно на такие деликатные темы.

– Так какой диагноз вам поставила эта врач… из Москвы?

– Ох, да там целая пачка этих диагнозов, – Лина вздохнула. – И гипофункция щитовидной железы, и преддиабет, и аллергия на большинство продуктов, и гормональная недостаточность, и «дырявый кишечник»…

– Дырявый кишечник? – Лиза недоуменно посмотрела на Лину. – Это что еще такое?

– О, вы не знаете? – Лина в свою очередь удивленно посмотрела на Лизу. – Ну это когда кишечник истончается и становится проницаемым, через его стенки все его содержимое начинает попадать в организм, бактерии все, микробы, от этого начинаются разные аутоимунные заболевания, кожа страдает, волосы, неврозы вот такие начинаются, как у Ники… из-за этого кишечника мы и сидим на этих диетах бесконечно. Ну и приходится пить постоянно витамины, БАДы, потому что из еды практически ничего не получает она. Ну то есть мы лечимся по схеме нашего врача, но это очень долго, несколько лет нужно латать кишечник.

Лиза не знала, что и сказать. Все, что это до этого говорила Лина, звучало, хоть и странно, но более-менее правдоподобно, но эта чушь с дырявым кишечником была уже за гранью разумного. Лиза была уверена, что официальная медицина никогда ни о чем таком не слышала, и что это заболевание из области популярных мифов, распространяемых инстаграм-врачами. «Ну, точно, – подумала Лиза, – гастролирующий инстаграм-целитель, эта их врач за 10 000». Она осторожно спросила:

– А как фамилия у этого вашего врача? К ней, видимо, и не попадешь просто так, да?

– Да, конечно, у нее все расписано на год вперед. Ну на полгода точно. Вероника Сергеевна Колкина. У нее инстаграм есть, я ее там давно уже читаю, у нее очень там много полезной информации про дырявый кишечник и не только. Она сторонник интегративной медицины, она говорит, что в организме все связано, и если один орган болеет, то это отражается на все остальных, значит, и лечить нужно в комплексе. У нее много можно про это почитать в постах».

«Да уж, представляю себе», – подумала Лиза и представила себе это царство мракобесия и посты в духе «лечите причину, а не симптомы – ваш звон в ухе на самом деле говорит о том, что ваш организм забит токсинами». Лиза не удержалась и усмехнулась, но тут же взяла себя в руки и сделала вид, что закашлялась.

– Интересно, – сказала она, просто чтобы что-то сказать.

– Даже не знаю, как мы в школу пойдем, – вздохнула Лина, – с таким здоровьем. Я пыталась неврологу все это описать, но он меня так и не услышал. Говорит, все нормально с вашим ребенком. Эти врачи участковые, знаете, им наплевать вообще на наши диагнозы. Что невролог, что педиатр наш новый, вы бывали у него уже? Я ему рассказала все про наши заболевания, а он хоть бы что. Ни на одно обследование нас так и не направил, – глаза Лины заблестели от негодования. – Я даже думала школу на год отложить, Нике ведь только в конце августа семь лет будет, можно и на следующий год пойти, но потом посоветовались с мужем и все же решили, что надо в этом году начинать. Надеюсь, справимся, – Лина снова вздохнула.

– Конечно, справитесь, – Лиза попыталась сделать так, чтобы ее голос звучал ободряюще. – Ника и так у вас уже и читает, и пишет, и считает хорошо. Ей должно быть легко в первом классе.

– Это да, знает много, но вот психика совсем слабая. Ну, посмотрим, как пойдет. Хорошо, что они с Антоном в один класс попали, легче адаптироваться, когда с другом вместе учишься.

– Да, конечно, – согласилась Лиза и снова взглянула на ребят. Они весело хохотали над какой-то одним им понятной шуткой. – С другом, конечно, полегче.

Вечером того же дня, уложив Антона спать, Лиза не выдержала и залезла в инстаграм, чтобы найти страницу этого чудо-врача. Инстаграм Вероники Колкиной действительно пестрел красочными постами о «дырявом» кишечнике, шлаках и токсинах, вегето-сосудистой дистонии, невидимых паразитах-убийцах и прочем мраке, от которого нормальный врач хватается за голову. Лиза была сторонницей доказательной медицины, и не раз ей приходилось спорить с предыдущим педиатром из-за дурацкого списка назначений при банальной простуде у ребенка. Впрочем, год назад на участок пришел новый молодой мужчина педиатр, и это был как глоток свежего воздуха – он не назначал иммуно-модуляторов на каждый чих, не запрещал ставить прививки при легком насморке, не прописывал антибиотики при каждом удобном случае. Это на него, судя по всему, жаловалась Лина, говоря, что он не видит необходимости назначать Нике обследования и лечение.

Вероника Сергеевна же обещала излечить своих последователей от инфаркта, инсульта, рака, дырявого кишечника, запоров, диареи, депрессии, тревоги и всего остального. С помощью витаминов, БАДов и какого-то хитрого устройства, которое делало полное сканирование организма с помощью одной капли крови. Лиза продолжала читать пост за постом и никак не могла оторваться – так бывает, когда смотришь на что-то ужасное и отвратительное и не можешь отвернуться или хотя бы просто закрыть глаза – хочется смотреть и ужасаться.

«И вот этим всем она лечит ребенка?» – с ужасом думала Лиза. Она, наконец, встала из-за стола и стала прохаживаться по комнате. «Так она может и не больна вовсе, тут выпадут волосы от одних БАДов в сочетании с диетой…». Еще несколько дней мысли о Лине и Нике и их враче не давали ей покоя. При встрече она уже не могла так спокойно читать новости в телефоне или книжку – она невольно наблюдала за Никой и ее матерью, пытаясь подмечать какие-нибудь странности в их поведении, но обе выглядели и вели себя нормально. Ника не казалась больной, она играла наравне с другими детьми, разве что бегала помедленнее и не очень любила подвижные игры – ей больше нравилось играть на одном месте, но это, скорее всего, ничего не значило, ведь не всем детям нравится носиться как угорелым.

Ее мама Лина тоже продолжала вести себя нормально. Иногда она рассказывала что-нибудь о здоровье Ники, о ее лечении, диете, враче, каких-то удивительных фактах из интернета, которые она прочла. Из этой разрозненной информации у Лизы вскоре сложилась более-менее понятная картина. Судя по всему, Ника родилась слабым и болезненным ребенком, плохо спала в младенчестве, Лине никто не помогал, она ужасно уставала, а в три года Ника тяжело переболела ветрянкой и у нее начались серьезные проблемы со здоровьем. В обычной детской поликлинике Лину слушать не захотели и говорили, что у нее нормальный здоровый ребенок, тогда она отправилась в интернет и там нашла массу альтернативных точек зрения. Благодаря разным интернет-гуру от медицины она нашла у дочери и преддиабет, и «дырявый» кишечник, и аллергию и все остальное. Там же она нашла и замечательного гастролирующего врача, которому была рада отдавать по 10 000 за прием, лишь бы та назначала Нике анализы и БАДы. И вся эта удивительная история продолжается уже три года, по мнению Лины, лучше Нике не становится, а не становится хуже только усилиями Вероники Сергеевны.

Лизе оставалось непонятным, куда смотрит отец девочки. Неужели он настолько же лишен критического мышления, как и ее мать? Также слепо доверяет мнению интернет-целителей? Или ему просто наплевать, и он самоустранился от решения проблемы, предоставив жене заниматься здоровьем дочери? Лина мало говорила о муже, но из того, что Лиза слышала, ей показалось, что он мало времени проводит дома, много работает и предпочитает отдыхать с друзьями на природе, катаясь на мотоциклах. Лиза думала, что все это очень печально. Она знала, что такое растить ребенка без помощников. Она помнила эти ночи без сна и ощущение, что ты никогда в жизни больше не выспишься. Эти бесконечные слезы, прогулки в любую погоду, лишь бы не играть дома в эти ужасные тоддлеровские игры, эти перечитанные на тысячу раз «Колобки» и «Груффало». Ей было удивительно, что она и сама не сошла с ума за время младенчества Антона. А Лина, судя по всему, сошла. Ну, то есть, не то чтобы совсем сошла, но явно ее переклинило в сторону поиска несуществующих болезней. «Бедный ребенок, – думала Лиза, – питается одной травой, наверное, и таблетки горстями пьет».

Иногда она думала о том, чтобы попытаться поговорить с Линой о том, что происходит, высказать свои сомнения, но потом пришла к выводу, что ни к чему хорошему это не приведет. Наверняка это обидит и оскорбит ее, возможно, она не захочет больше общаться, тогда Антон не сможет больше гулять с Никой, это его очень расстроит. И Лиза решила держать свое мнение при себе. «Они родители, им виднее, – подумала она, – в конце концов, от брокколи еще никто не умирал. А еда без сахара даже полезнее».

* * *

Однажды Лина перестала выходить на связь. Это было сразу после окончания третьей четверти в 1 классе, на весенних каникулах. Лиза знала, что их учительница предложила перевести Нику на экстернат, поскольку та была слишком хорошо подготовлена для первого класса, и уже последнюю неделю третьей четверти та не ходила на занятия. Лина говорила, что это даже хорошо – Ника слишком уставала в школе, много нервничала, плакала, от этого у нее сильно выпадали волосы и случались истерики, она плохо спала и у нее было сил даже на прогулки и игры с друзьями. Лиза сочувственно кивала, внутренне закипая – она была уверена, что Лине нужно просто отстать от дочери – начать кормить ее нормальной едой, перестать пичкать таблетками и заниматься вперед школьной программы – и тогда все «болезни» Ники пройдут сами собой. Но вслух она этого, конечно, не говорила, поскольку понимала, что ни к чему хорошему это не приведет. В лучшем случае Лина просто не прислушается к ее советам, в худшем – оскорбится и затаит обиду, возможно, не захочет вместе гулять, они и так последнее время гуляли мало из-за того, что школа отнимала у Ники слишком много сил, по крайней мере, так казалось Лине.

Антон много раз просил маму позвать Нику в гости или сходить в гости к ней. Лиза честно несколько раз пробовала пригласить Лину и Нику к ним, но каждый раз у Лины почему-то находилась причина для отказа. Это всегда была хорошая причина – то Нике нездоровилось, то сама Лина приболела, то приехала в гости бабушка, то у них запланирован семейный выход в кафе. Так или иначе, почти за год знакомства Лина ни разу не согласилась прийти в гости и ни разу не пригласила их. Это было немного странно, но, впрочем, не слишком. Лиза и сама не была фанатом гостей, тем более что они с Линой не были подругами. Понятно дело, что детям было бы здорово поиграть вместе дома, но женщинам в это время пришлось бы торчать вместе на кухне или в гостиной, поддерживать какой-то разговор – ведь сидеть в телефоне, когда у тебя гости, как-то странно. Что Лина отпустит Нику одну, Лиза даже и не думала. Она и сама бы не отпустила Антона одного в гости в первый раз. В общем, с походами в гости как-то не задалось, и Ника с Антоном виделись только в школе и на совместных прогулках. С началом весенних каникул Антон как раз предвкушал ежедневные прогулки, к тому же, погода располагала к ним: таял снег, текли ручьи, кругом были лужи, лед, грязь, сосульки – все, что дети обожают. Но Лина внезапно перестала отвечать на сообщения, телефон ее был недоступен. Антон тоже не мог дозвониться Нике, сообщения ей тоже не доставлялись.

Лиза попробовала спросить у учительницы, но та была не в курсе, как и другие родители класса. Так прошли каникулы, началась четвертая четверть, а Ника все не возвращалась. Наконец, после 15 дней тишины Лиза получила сообщение с приглашением погулять. На следующий день они встретились во дворе школы. Антон и Ника бросились обниматься и тут же убежали возиться в луже, Антон хвастался всеми каналами, которые он прокопал в грязи за каникулы без нее.

– Где вы были так долго? – спросила Лиза.

– Ох, да мы, знаете, внезапно так уехали. Сами не ожидали и вдруг решили поехать. Ника так устала за этот учебный год, у нее здоровье сильно пошатнулось. Наш врач рекомендовала нам пройти чистку и посоветовала один очень хороший детокс-центр на юге. Там так дорого, конечно, но я почитала их сайт и решила, что надо ехать. Там работает один знаменитый профессор интегративной и превентивной медицины, светило науки, он за три недели на ноги ставит людей, на которых традиционная медицина крест поставила. Я там разговаривала с пациентами – они от рака вылечились у него, хотя им оставались уже считанные недели. В общем, мы решили, что Нике обязательно нужно пройти там курс лечения. Почистить организм. Вообще-то там детей не берут, это центр для взрослых, но нас все же взяли по рекомендации Вероники Сергеевны, спасибо ей.

Лиза подумала, что она не хочет знать, что было дальше. Что это за детокс-центр, и что они там делали с Никой. Но Лина явно хотела рассказать, поэтому она спросила:

– Ну и как там?

– Ох, ну вообще, конечно, хорошо. Я имею в виду, хорошо, что мы съездили. Очень качественно ее там почистили. Но было тяжело, да. Ника плакала по началу очень сильно и просилась домой. Я думала не выдержу – каждый день истерики были.

– Почему плакала? – Лиза сразу же пожалела, что спросила.

– Ну там, знаете, программа очистки предполагает, что первую неделю ничего нельзя есть – только овощные соки. Ника поэтому все время была голодная, кушать просила, а нельзя. Настроение совсем никакого не было у нее. Ну и капельницы ей ставили, от них немного тошнило ее, голова кружилась. Очень тяжело было мне там с ней.

«Обалдеть, – подумала Лиза. – Тяжело ей было. Ребенок неделю питался соками и каждый день капельницы непонятно с чем, и у нее почему-то настроения никакого не было. А маме, значит, тяжело». Лиза содрогнулась от негодования. Она представила, как она утром вместо завтрака ставит перед Антоном стакан свежевыжатого морковного сока. А на обед – огуречного. На ужин – свекольного. Ее еще раз передернуло. Лина тем временем продолжала:

– У них очень современные технологии. Этот профессор – он сам разработал все эти методики, их нигде больше нет. В традиционной медицине такого результата не добьешься – и всех паразитов вычистили, и кишечник промыли, и даже кровь, – на этих словах Лина немного споткнулась.

– Кровь? – подняла бровь Лиза.

– Ну да, знаете, есть такая процедура, называется хиджама – кровопускание. Она очень хорошо очищает организм, запускает иммунные процессы, лечит разные воспаления. Выглядит, конечно, страшно, Ника сначала очень боялась, я и сама не ожидала, для этого пришлось даже голову побрить. Но я все же не стала спорить. Пришлось первые несколько раз Нику держать, потому что она вырывалась, – голос Лины слегка дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. – Очень хорошо, что мы это сделали. Профессор Капа говорит, что этого эффекта хватит надолго, на полгода, может быть, а если повезет, то и на год.

Лина в ужасе смотрела на играющих детей. Антон как невменяемый бегал по ручью, поднимая столпы брызг. Ника сидела рядом на скамейке и смотрела на него.

– Ника, это так классно, побежали вместе! – кричал Антон, но Ника качала головой.

– Не хочу, я устала! – ответила она. – Давай лучше здесь поиграем, смотри, я принесла игрушки.

Антон пробежал туда-сюда еще раз десять и опустился на скамейку рядом с ней. Через минуту он снова сорвался:

– Побежали на наше дерево? Мы его не проверяли еще сегодня, вдруг там в дупле что-то появилось новое?

Но Ника снова помотала головой.

– Не хочется, у меня нет сил бегать.

– Ну, я тогда один сбегаю, мигом – туда и обратно, – сказал он и унесся в сторону их любимого дерева, на котором они висели, как обезьянки, все лето. Ника осталась сидеть на скамейке, перебирая наполненные водой формочки.

Лина проследила взгляд Лизы.

– Да, она уставшая немного. Это после детокса всегда так, профессор говорит. Сейчас за пару недель придет в норму. Нам уже разрешили есть банан и яйца. Банан вот уже сегодня давала ей, яйцо пока нет, боюсь, но скоро попробуем, наверное.

Лиза слушала вполуха и не могла отвести глаз от Ники. Та никогда не была слишком активной или спортивной, но все же не сидела вот так безвылазно на одном месте. Через несколько минут вернулся запыхавшийся Антон, он нес в руках горсть чего-то очень грязного.

– Гляди, Ника! Гляди, что я нашел в дупле! Там полное дупло этих сокровищ! – он показал ей груду камней, шишек и прошлогодних листьев. – Пошли скорее вместе достанем это все оттуда!

Ника посмотрела на «сокровища». Вздохнула.

– Ладно, пошли.

Она медленно собрала все формочки в пакет, и они направились в сторону дерева. Антон бежал вприпрыжку впереди, Ника медленно шла сзади.

– Подожди меня! – крикнула она, и Антон притормозил. Дальше они пошли вместе.

У Лизы на сердце скребли кошки. Если раньше Лина казалась ей просто немного странной, то теперь она была уверена – у нее не все дома. Как можно подвергать своего нормального, здорового ребенка таким ужасным процедурам? Морить голодом? Держать силой, чтобы ей сделали кровопускание? Это не лезло ни в какие рамки. Лиза тайком взглянула на Лину, которая углубилась в свой телефон. В ней кипела злость на эту женщину, которая так жестоко обращалась со своей дочерью. И она не знала, как она должна поступить.

* * *

Впервые в жизни Ника проспала всю ночь напролет, не просыпаясь. Перед сном Лина вновь закапала ей нос – для этого малышку снова пришлось как следует спеленать в цветастую пеленку – и приготовилась к тяжелой ночи, ей представлялось, что ночью дочь разболеется еще сильнее. Весь вечер они с Алексом тревожно вглядывались в ее лицо, измеряли температуру и следили, не потекли ли сопли. Ника была вялая, бледная, но жара не было и соплей тоже. Лина засыпала с тревожными мыслями, положив одну руку на грудь дочери. Когда же утром она открыла глаза, разбуженная будильником Алекса, она не могла поверить, что проспала всю ночь напролет. Дочь все еще спала, все также укрытая по подбородок одеялом.

– Алекс, смотри, она проспала всю ночь, – прошептала Лина.

– Ну и ну, – поразился Алекс. – Это в первый раз, да?

– Да, даже не верится.

– Ну, это же хорошо, правда? Может быть, она теперь всегда так будет спать, начнешь высыпаться, наконец!

Лина прислушалась к своим смешанным чувствам. С одной стороны, впервые за долгое время она вновь почувствовала себя живым человеком, каждой клеточкой своего тела она ощущала, что отдохнула и выспалась. Ей не хотелось каждую секунду прилечь и закрыть глаза. Она потянулась и с удовольствием встала. Может быть, ей даже удастся принять душ до ухода Алекса на работу?

С другой стороны, ее грыз червяк тревоги – не связан ли этот необычно долгий сон с болезнью? Что если то, чему они радуются, на самом деле – симптом ОРВИ? Лина решила, что нужно внимательно наблюдать сегодня за состоянием Ники и, если что, вызывать все-таки врача. Она потрогала лоб дочери – он был холодным. Пока что с врачом можно не спешить.

В то утро Лина успела принять душ, позавтракать и выпить чаю. Часов около 9 приехала свекровь, нагруженная подарками – конфеты, фрукты, набор для ванны, разные вещи для ребенка. Ника все еще спала, и Лина решила, что будет лучше, если свекровь сейчас не будет к ней подходить – во-первых, чтобы не разбудить, во-вторых, чтобы не заразить чем-нибудь еще. Они с Софией Павловной выпили чаю, после чего та ушла, предварительно украдкой заглянув в спальню.

Лина взглянула на часы – было 10 часов утра. Ника спала беспробудным сном уже двенадцать часов – она никогда раньше не спала так много. Лина подумала, не нужно ли ее разбудить и неуверенно направилась в спальню. Дочь лежала очень спокойно, по-прежнему плотно завернутая в пеленку в цветочек и укрытая одеялом. Лицо ее было спокойным и очень бледным. Лина пощупала лоб – он как будто стал еще холоднее. Лина сняла одеяло и стала осторожно разворачивать пеленку. Девочка продолжала спать. Лина прислушалась – никаких хрипов не было слышно, Лина наклонилась вплотную к лицу дочери и вдруг с ужасом поняла, что она вообще не слышит дыхания. Она приложила ухо к груди дочери. Весь мир остановился, она перестала сама дышать, каждая мышца в ее теле окаменела. Спустя несколько долгих секунд она наконец смогла различить едва слышный, слабый вдох, за которым последовал такой же едва заметный выдох. Грудь девочки почти не поднималась. Лина стала ощупывать девочку – та вся была очень холодная, не шевелилась и не просыпалась. Тогда Лина схватила ее на руки и стала встряхивать, но девочка по-прежнему не открывала глаз. Лину охватила паника. Она стояла посреди спальни с дочкой на руках и беспомощно озиралась. Что делать? Куда бежать? Кому звонить?

– Ника! Ника! – несколько раз выкрикнула она, продолжая встряхивать девочку, но та висела у нее на руках безвольно, словно мягкая кукла, голова покачивалась от каждого движения Лины, но глаза оставались закрытыми, кожа – холодной и белой.

Лина бросилась на кухню, схватила телефон и набрала номер скорой помощи.

– Скорая, слушаю, – раздался равнодушный голос в трубке.

– Помогите, скорее, у меня ребенок не просыпается! – выкрикнула Лина, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на вопль.

– Адрес.

– Полтавская 41 – 167! – голос Лины дрожал, она продолжала держать одной рукой Нику, которая по-прежнему была без сознания.

– Возраст ребенка?

– Полтора месяца! Они скоро приедут?!

– Машину направили к вам, ожидайте. Домофон работает?

– Да, да.

Лина отключалась и побежала к входной двери, чтобы включить звук на домофоне – с тех пор, как родилась Ника, они выключили звук и вообще не включали его, у Алекса был ключ, а больше они никого не ждали. Иногда кто-то мог позвонить по ошибке или если забыл ключ, от этого звука Ника точно проснулась бы.

Включив домофон, Лина вернулась в спальню, положила малышку на кровать и снова стала слушать ее дыхание – оно по-прежнему было редким, слабым, едва слышным. Лина стала пытаться нащупать пульс – сначала на запястье, потом на шее, но ей это так и не удалось, тогда она снова приложила ухо к груди девочки, чтобы услышать сердце. Сердце билось, но Лине показалось, что гораздо медленнее, чем обычно. Обычно оно колотилось со страшной скоростью, это даже пугало Лину, она думала, что, может быть, у Ники тахикардия, но затем она прочитала в интернете, что у младенцев очень часто бьется сердце – до 200 ударов в минуту, и это нормально. Это ее успокоило. И вот теперь сердце Ники билось так, словно она не была младенцем – сердце ее билось гораздо реже, чем сердце самой Лины, хотя ее, конечно же, в этот момент колотилось намного сильнее чем обычно.

Девочка все так же была очень холодной, Лина завернула ее в одеяло и прижала к себе, чтобы хоть немного согреть. Ее саму трясло, она не могла стоять на одном месте и поэтому ходила из угла в угол, покачивая дочь. Наконец раздался звонок домофона, и Лина бросилась открывать дверь. В следующую секунду у Ники внезапно началась рвота, очень обильная, Лина не могла понять, как может быть рвота у ребенка, который больше двенадцати часов ничего не ел. Она поскорее перевернула дочь, чтобы та не захлебнулась, в это мгновение раздался стук в дверь.

Лина открыла одной свободной рукой, в квартиру быстро вошла фельдшер – женщина средних лет в синей форменной куртке.

– Положите ребенка на твердую поверхность, – быстро сказала она.

Лина побежала в спальню и уложила Нику на пеленальный столик. Фельдшер на ходу раскрыла сумку, достала какие-то приборы и инструменты. Она заглянула в рот девочке, подняла ей веки и посветила в глаза, пощупала пульс и лоб.

– Когда обнаружили, что не просыпается?

– Минут 15–20 назад, сразу вызывала скорую. Она никогда раньше всю ночь не спала.

– Какие-то лекарства давали ребенку?

– Капли от насморка, «Санорин», кажется, а больше никаких. – Лина испуганными глазами смотрела на врача. – Она начала заболевать вчера, у нее плохо дышал нос, я ей закапала, стало лучше, она много спала вчера, всю ночь проспала, а утром я не смогла ее даже разбудить. Что с ней, доктор, что случилось?

– «Санорин»? – врач удивленно посмотрела на Лину. – Ну что же вы, мамочка, разве можно такому маленькому ребенку капли сосудосуживающие! Собирайтесь быстрее, поедем в больницу. У нее отравление нафтизином.

– Отравление?! – глаза Лины расширились от ужаса. – От этих капель может быть отравление?! Как же так, на них же написано, что они для детей!

– Ну так там написано, наверняка, что от года, а у вас вон – новорожденная. Вы поди еще и капали часто?

Лина попыталась сосчитать, сколько раз она успела закапать Нике нос, но так и не смогла – она все еще не могла трезво мыслить, руки тряслись, сердце словно сжато ледяной рукой.

– Ну вот, конечно, капаете что ни попадя, а потом вон что. Ну давайте скорее собирайтесь.

Через пять минут Лина ехала в машине скорой помощи, держа на руках все такую же неподвижную Нику, рядом с ней сидела фельдшер и заполняла документы, постоянно задавая Лине вопросы – когда родилась Ника, какие были диагнозы при рождении, чем питается, стоят ли прививки. Лина отвечала на автомате, не сводя глаз с лица дочери. «Только живи, только живи», – звучало у нее в голове.

Они быстро доехали до городской детской больницы, там Нику очень быстро забрали в отделение интенсивной терапии, Лина осталась заполнять целую стопку бумажек. Спустя полчаса ей разрешили пройти в отделение. Дочь лежала в кювезе, трубка капельницы шла к ее руке, к носу были присоединены две трубочки, в другую руку был вставлен катетер. Лину накрыло ощущение дежавю – еще совсем недавно дочь также лежала в реанимации родддома. Лину охватил тот же страх, что и тогда. На какие-то несколько дней ей вдруг показалось, что, может быть, все худшее уже позади, что теперь дочь будет жить, есть, спать, расти и радовать ее, но вот она снова в трубках и иголках, а Лина ничем не может ей помочь. Наоборот, это она сама виновата в том, что случилось. Это она сама дала ей эти чертовы капли, не прочитав инструкцию. Лина зажмурилась и закрыла лицо руками, чтобы не плакать посреди коридора.

Через минуту к ней подошел врач – молодая женщина в очках.

– Вы мама ребенка? – уточнила она. Голос у нее был совсем молодой, как у девочки-школьницы. Лина невольно подумала, что она, может быть, только недавно закончила институт и совсем ничего не знает о том, как лечить детей.

– Да, это я. Как она? С ней все будет в порядке?

– Ну, ее показатели стабильны, хотя давление и пульс по-прежнему слишком низкие. Нам удалось привести ее в сознание, сейчас мы даем ей лекарства для выведения яда из системы, а также восстанавливаем водный баланс – из-за рвоты она потеряла много жидкости. Расскажите, как получилось, что ребенок получил такую большую дозу нафтизина? – женщина пристально и строго посмотрела на Лину.

– Я не знаю, как так получилось… У нее был заложен нос, она плохо дышала, даже есть не могла, и я закапала ей нос. И это помогло, он сразу стал лучше дышать, она поела и уснула. А когда проснулась, нос снова плохо дышал, и я закапала еще… Я не знала, что младенцам нельзя использовать эти капли!

– Так ведь на инструкции должно быть написано. Эти капли можно использовать с одного года, и то, лучше бы с трех. В западных странах вообще не рекомендуется использовать сосудосуживающие средства до 6 лет, а в некоторых даже до 12! Особенно это касается таких средств, как нафтизин – это лекарство старого поколения, опасное в больших дозах даже для взрослых, а уж месячному ребенку много не надо, чтобы получить отравление.

Лина с ужасом смотрела то на врача, то на дочь.

– Скажите, что будет теперь?

– Ну, я думаю, что вы попали сюда вовремя, мы выведем яд из организма, побудете тут у нас несколько дней, понаблюдаем ребенка, если все показатели вернутся в норму, поедете домой.

Лина растерянно кивнула, а когда врач отошла, обхватила голову руками и снова собрала все свои силы, чтобы не заплакать.

Лина с Никой провели в больнице почти неделю. За это время она полностью поправилась, снова начала хорошо есть и перестала нормально спать. Алекс дома выбросил все сосудосуживающие капли, какие смог найти – и детские, и взрослые. Когда Лина позвонила, чтобы рассказать ему, что случилось, он был вне себя от ярости – как она могла догадаться дать ребенку лекарство, не прочитав инструкцию? Не посоветовавшись с врачом? С другой стороны, он тоже не перепроверил ничего, она ведь рассказала ему, и он тоже не стал читать инструкцию. Но ведь он-то думал, что Лина прочла! Алекс злился на Лину, но в то же время чувствовал, что он не в праве осуждать ее и высказывать свое недовольство – дочь была полностью на Лине, он очень мало времени проводил с ребенком и понимал это. Откровенно говоря, его это полностью устраивало. Хотя он и хотел ребенка, сама идея оставалась для него абсолютно абстрактной, пока на свет не появилась настоящая девочка. Точнее даже, пока эта девочка не приехала к нему домой и не стала жить прямо рядом с ним – в одной комнате. Оказалось, что младенец – это совершенно другая вселенная, совершенно другая жизнь, и эта другая жизнь Алексу не очень-то понравилась. Постоянный плач, постоянные подгузники, срыгивания, разговоры о кормлениях, уставшая жена и собственное чувство вины – Алекс чувствовал, что ему все чаще хочется уйти из дома на работу пораньше, а вернуться попозже. Он корил себя за эти мысли, но поделать с собой ничего не мог. Впрочем, за последний месяц он честно не поехал ни на одну мото-тусовку, с которой привык проводить все свои выходные, так что, он старается, да. Но все же недостаточно, чтобы обвинять Лину в невнимательности. В общем, за неделю Алексу удалось справиться со своим гневом и встречал жену и дочь он, будучи полным сил и решимости, что теперь все будет хорошо и дальше они отлично справятся.

* * *

Антон разложил на столе все свои произведения и придирчиво их разглядывал. Поначалу он был в восторге от своей первой работы в технике цианотипии, даже выложил фото на своей странице, что он делал редко – обычно он предпочитал не делиться ничем личным с подписчиками и выкладывал посты только по играм. Но новые работы его не радовали, ему казалось, что фон получается недостаточно ровным и насыщенным, а границы негативов слишком размытые, кроме того, сами композиции оставляли желать лучшего, у него быстро кончились идеи, чем заполнять фотографии – листья, травинки, лепестки, перья – все эти элементы быстро исчерпали себя, а ничего другого на ум не приходило. Он уже пробовал экспериментировать с формами, вырезанными из бумаги, но это показалось ему чем-то ненастоящим, как будто оно подделывает фотографии в фотошопе. Ему казалось, что композиция должна обязательно строиться из реальных природных объектов. Но минусом этих самых природных объектов было то, что их объем и рельеф не позволяли очень плотно прикрепить их к листу, и за счет этого их негативы получались размытыми, чего нельзя было сказать о бумажных заготовках, их-то как раз уложить было проще простого.

Особенно расстраивал Антона общий фон фотографий – он постоянно то передерживал рисунок, и тот становился совершенно темным, и никакая промывка не позволяла добиться желаемого оттенка, то наносил раствор такими неудачными мазками, что на выходе получались жирные некрасивые разводы. Он пробовал и так, и эдак, но все равно выходило не очень. «Дело наверняка в том, что у меня какие-то не те растворы, – думал Антон, вспоминая, какие ровные и красивые фоны были на картинах мамы Ники. – Мне тоже нужна эта готовая берлинская лазурь», – сказал он сам себе и решил, не откладывая в долгий ящик, заказать ее прямо сейчас.

Поиск в интернет-магазинах выдавал ему исключительно готовые краски цвета «берлинская лазурь» – от гуашевых до напольных, ему же нужен был такой же порошок, как он видел дома у Ники. Наверное, его растворяют в воде или что-то такое. Он решил погуглить, и поиск вскоре выдал по его запросу сайты, на которых были изображены баночки с небесно-синим порошком, точь-в-точь такого же цвета, как и порошок в доме Ники. «Наверное, это то, что нужно – неуверенно подумал Антон. – Надо попросить маму заказать его». Он отправил несколько страниц с порошком берлинской лазури в закладки и решил что-нибудь почитать до прихода мамы с работы. Он не особо любил читать, не как Ника, которая могла за два дня проглотить огромный том, но иногда он все же мог поваляться с книжкой, грызя яблоко за яблоком и складывая огрызки на пол возле дивана, за что мама потом его постоянно ругала. Он подошел к книжному шкафу и стал рассматривать корешки книг, стоявших там. У мамы была довольно большая библиотека, сама она была «книжным червем», по ее собственному выражению. С ее слов, она начала читать в четыре года и провела за этим занятием большую часть детства и юности. Впрочем, сейчас она тоже много читала, например, могла на целый час залечь с книжкой в ванной или читать, держа книжку в одной руке и помешивая суп другой.

Иногда Антону казалось смешным, что его мама так упорото читает, в то время как он сам спокойно прожил бы свою жизнь без книг и даже не поморщился, а вот мама читающей до посинения Ники, наоборот, ничего кроме телефона, наверное, и не читала никогда.

Антон, откровенно говоря, думал, что чтение – довольно скучное занятие, редко ему попадалась такая книга, чтобы он читал ее дольше получаса, не отрываясь. Ника постоянно советовала ему что-то из того, что она сама недавно прочла, или даже какие-нибудь книги, которые она сама читала в детстве – ее читательские интересы давно ушли далеко вперед от ее возраста, и она хорошо понимала, что какого-нибудь Ремарка Антон точно не осилит, но вот у Каверина, например, есть шанс.

Взгляд Антона упал на «Алису в стране чудес». У мамы было очень старое и красивое издание, сохранившееся еще из ее детства. Она читала ему эту книгу, когда он был маленьким, но он уже успел все забыть. Мальчик вытащил книгу и опустился с ней на диван, не собираясь читать – он только хотел посмотреть картинки, они в этой книге были совершенно сумасшедшие. Он листал страницу за страницей, разглядывал изображения и сам не заметил, как примерно с середины книги начал читать.

За этим занятием и застала его мама, которая была весьма удивлена, потому что прекрасно знала, что ее сын – весьма посредственный читатель, что ее немало расстраивало.

– Что это ты там читаешь? Алису? Ну и ну, с чего бы вдруг?

– Да случайно на глаза попалась, вспомнил, что ты мне в детстве ее читала и там картинки классные.

– Это да, картинги огонь, мне тоже в детстве нравились. Ну и как тебе?

– Ничего так, может, потом целиком прочитаю. Мама, закажи мне берлинскую лазурь, пожалуйста, я там оставил в закладках несколько сайтов.

– Зачем она тебе? У тебя же еще не кончились вроде твои наборы?

– Ну, мне кажется, что у меня не получается именно потому, что у меня нет берлинской лазури, понимаешь? У меня в наборах только эта кровавая соль и лимонное железо, я, наверное, их как-то неправильно смешиваю, у меня получается ерунда какая-то, а я хочу, чтобы было красиво, как у мамы Ники. Я видел, у нее есть берлинская лазурь в порошке. Я нашел такую же, закажи, а? Она не дорогая.

Мама вздохнула:

– Ладно, закажу, что уж там.

Позже вечером после ужина они вместе сделали заказ. Это был какой-то очень специфичный магазин, который торговал разными химическими соединениями, у него не было удобной доставки и нельзя было выбрать маленький объем – пришлось заказать сразу мешок в один килограмм. К тому же, ехать забирать нужно было на другой конец города. И ждать десять дней. Но Антон все равно был доволен. Он потирал руки, предвкушая, как теперь сможет сделать шикарные фотографии, может быть, даже подарит одну из них Нике на новый год.

Ника снова не ходила в школу уже третью неделю, не ходила она и в художку, так что они совсем не встречались. Со слов Ники, у нее снова было какое-то обострение, она сидела на жесткой диете, но ее все равно рвало, кружилась голова, болел живот, и она большую часть дня спала. У нее даже не было сил переписываться, поэтому сообщения Антона могли долго оставаться без ответа – иногда даже по 2–3 дня. Он пробовал звонить, но оба раза, что он пытался, трубку брала мама Ники и говорила, что та спит и лучше ее не беспокоить сейчас, поэтому Антон перестал названивать, да и писать тоже стал пореже. «Только бы мать не увезла ее снова в этот, как его, детокс-центр», – думал Антон про себя.

Стоял конец октября, на улице было холодно, гулять не хотелось, каждый день Антон плелся домой из школы и из художки один – остальные одноклассники и приятели жили в другой стороне от школы, Ника единственная жила в той же стороне, что и он. Проходя мимо ее дома, он задирал голову, чтобы разглядеть ее окно на шестом этаже. Он бывал у нее в дома всего пару раз, но, несмотря на это, четко умел вычислять ее окно и каждый раз надеялся увидеть ее, но никогда не видел. Сегодня дул отвратительно холодный и острый ветер, щеки горели от холода, Антон натянул поверх шапки капюшон и втянул голову в плечи. Проходя мимо дома Ники, он сделал над собой усилие и поднял лицо наверх, за что тут же получил мощнейший порыв ледяного ветра прямо в глаза. «Разумеется, ее там нет», – подумал он, моргая и вытирая глаза варежкой. Но она там была. Стояла, прислонившись лбом к стеклу и неподвижным взглядом смотрела на снежную метель. Антон остановился, запрыгал и начал яростно размахивать руками, чтобы она его заметила, но Ника, судя по всему, смотрела в другую сторону.

– Никааа! – что было сил заорал Антон, но окно, по всей вероятности, было плотно закрыто – мама Ники не терпела сквозняков, он хорошо помнил это, потому что один раз, когда он в первый раз был у них в гостях, она чуть с ума не сошла, увидев, что Антон пытается открыть окно. Он попробовал объяснить ей, что на улице тепло, а в комнате очень душно, но Лина была непреклонна – сквозняки, по ее мнению, грозили переохлаждением. Антон был воспитанным мальчиком и, конечно же, не стал спорить, только пожал плечами. У них дома сквозняки моги гулять по квартире, сколько им было угодно. Иногда они с мамой специально открывали окно в маминой спальне и кухне одновременно, и, поскольку эти окна были практически напротив друг друга, через коридор начинал дуть настоящий ветер, который сносил все на своем пути. Мама шутила, что это ее способ уборки – всю пыль просто сдувало в окно. Но дома у Ники царил постоянный штиль. Вот и в этот раз окно было плотно закрыто, и Ника не услышала его крика.

Он еще какое-то время попытался привлечь ее внимание, прыгая и размахивая руками, потом догадался и достал из кармана телефон. Пришлось снять варежки, и руки мгновенно замерзли на холодном ветру, пальцы плохо слушались, а замерзший телефон безбожно тупил, но ему все же удалось набрать номер Ники. Он поднес трубку к уху. «Сейчас-то она точно не спит, значит, можно ее и побеспокоить», подумал он.

В трубке некоторое время раздавались гудки. Антон наблюдал за Никой, ожидая, что вот сейчас она услышит звонок, обернется и ответит. Но она продолжала неподвижно стоять у окна и бессмысленно смотреть вдаль.

– Алло, – вдруг услышал он голос мамы Ники. – Это ты, Антон?

– Да, это я, здравствуйте, – Антон запнулся. – Я… Я хотел поговорить с Никой, можно?

Наступила недолгая пауза.

– Нет, Антон, сейчас не получится, она спит. Она очень плохо себя чувствует последнее время, ей нужно больше отдыхать. Она сама напишет тебе, когда ей станет лучше.

Антон растерянно слушал ее и не знал, что ответить. Сначала он хотел закричать: «Но ведь я же вижу ее у окна, она не спит!», но что-то остановило его.

– Хорошо, я понял, до свидания, – вежливо сказал он и нажал отбой. Он продолжал задумчиво стоять и смотреть на Нику, которая все так же стояла у окна. Вдруг сзади к ней подошла ее мама, положила руку на плечо, что-то сказала – Антон видел, как шевелились ее губы – Ника ничего не ответила, только помотала головой. Мама сказала что-то еще, а потом настойчиво отвернула Нику от окна и увела вглубь комнаты.

Антон продолжал стоять посреди двора с голыми руками, свалившимся с головы капюшоном, уже не замечая холода. Он пытался переварить увиденное. Сначала он подумал, что мама Ники просто не знает, что та встала и уже не спит, но, когда спустя буквально пару секунд она уже подошла к Нике, стало понятно, что она прекрасно это знала и просто не захотела, чтобы они разговаривали, и Антон не мог понять почему. Мама подруги всегда казалась ему немного странной, было в ней что-то такое жутковатое, хотя она никогда не была к нему зла или хоть немного недоброжелательна. Но при этом она почти никогда не разрешала Нике приводить гостей и не пускала ее саму в гости. Она очень долго встречала Нику после школы, уже когда все остальные дети стали ходить сами (классе во втором-третьем), она продолжала каждый день стоять недалеко от школьных ворот, куда они с Никой подходили после уроков, после чего они шли уже вместе. Возле дома Ники Антон прощался с ними обеими и дальше шел один. Так продолжалось до последней четверти четвертого класса Ники. Ее одноклассники уже откровенно смеялись, и Ника запретила маме приходить под угрозой того, что она бросит школу, художку и все остальное. После этого Ника стала ходить домой с Антоном, но ее мама всегда смотрела в окно, когда они возвращались.

Антон, наконец, почувствовал, что замерз. Надев варежки и натянув капюшон, он двинулся в сторону дома, бросив на прощание еще один взгляд в окно Ники. В окне никого не было, и он прибавил шаг. Ему не терпелось рассказать маме об этом странном событии.

* * *

– Мама, когда я наконец уже пойду в школу? Я не могу больше сидеть дома. Я отстану от всего класса! У нас геометрия появилась, мама, физика, я ничего в них и так не понимаю, а еще столько пропустила!

– Ника, милая, ну пойми, ты еще не выздоровела, плохо себя чувствуешь, ну какая тебе школа, ну посмотри на себя, ты едва на ногах стоишь. Тебе надо лежать, лечиться. Ну и к тому же, мы ведь с тобой занимаемся, ничего ты не отстанешь.

– Нет, мама! Седьмой класс тебе не начальная школа, когда ты сама мне все могла объяснить! Тут столько сложного, ты не разбираешься сама ни в физике, ни в геометрии, и я тоже скоро перестану все понимать! Я сижу дома уже три недели почти, ну сколько можно?! Все, завтра я пойду в школу! – Ника упрямо отвернулась к стене и накрылась одеялом с головой.

Мама в растерянности стояла возле кровати дочери, не зная, что сказать. Ника действительно провела дома две с половиной недели – у нее приступами случалась рвота, понос, кружилась голова (иногда так сильно, что Ника дважды падала и ударялась головой о стену), она постоянно кашляла, несколько раз у нее случались судороги. На фоне этого последние несколько дней у нее снова сильнейшим образом стали вылезать волосы, выпали почти все ресницы, большую часть дня она лежала, так как у нее не было сил встать, но при этом подолгу не могла уснуть, даже ночью. Конечно, они вызывали врача, он осмотрел Нику, назначил анализы, они показали, что что-то не так с печенью и поджелудочной, но никаких точных ответов они не услышали. Врач прописал Нике средства от тошноты и диареи, затем приходил еще дважды проверить ее состояние, увидев, что оно не особо улучшается, направил ее на обследование в стационар. Услышав об этом, Ника взбунтовалась. Она не хотела ложиться в больницу, ей хотелось вернуться в школу, она соскучилась по подругам, по Антону, хотя в глубине души, конечно, она понимала, что в таком состоянии школа ей не светит.

Она лежала, отвернувшись к стене и буравила злым взглядом обои возле своей кровати. Нежно-розовые обои с единорогами, которые здесь наклеили два года назад, когда она еще любила единорогов. Ника тяжело вздохнула. Антон всегда смеялся над ее единорогами. Беззлобно и не обидно, как и все, что он делал. Ей очень не хватало его эти две недели. В то воскресенье, когда она думала встретиться с ним, им так и не удалось сходить погулять, потому что почти сразу после обеда Ника резко почувствовала себя плохо – сильно заболел живот, затошнило, она побежала в туалет и, к своему ужасу, обнаружила, что у нее зеленая моча.

Мама сначала не поверила, когда она позвала ее из туалета и сообщила о зеленом цвете мочи, но, когда она заглянула в унитаз, то побледнела и схватилась рукой за полочку туалетного шкафчика.

Сначала Лина хотела вызвать скорую, но никаких других симптомов не появлялось, и она решила подождать до понедельника. К понедельнику Нике стало совсем плохо, и они вызвали своего педиатра. Педиатр Лине давно не нравился, у нее не было особых надежд на него, он почти всегда говорил, что переживать не из-за чего, направлений на обследования почти не давал и вообще был не склонен особо прислушиваться к мыслям Лины. Впрочем, услышав о зеленой моче, он заинтересовался и стал выспрашивать, что такого Ника могла съесть. Лина уверяла ее, что никакими красителями дочь она не кормит и что на обед у них был суп из спаржи и шпината, а после этого Ника ничего и не ела.

– Хм. Ну, спаржа и шпинат теоретически могут окрасить мочу в зеленый цвет, – сказал врач, подумав. – Но анализы, конечно, нужно сдать. – и он выписал направление на анализ мочи, кала и крови. – Скорее всего, отравление, может быть, плохо промыли овощи?

Лина с негодованием уставилась на него. Молодой, в стильных тонких очках и с современной стрижкой, доктор походил скорее на показательную модель врача, которую нужно вывешивать на билбордах, чем на настоящего врача, который сидит в кабинете и навещает больных. Лина была уверена, что ему наплевать на детей, она удивлялась, как он просидел на них участке уже столько лет и до сих пор не уволился.

– Я всегда все очень тщательно мою, – сухо сказала она. – У моей дочери хронические заболевания щитовидной железы, поджелудочной железы, я говорю вам об этом постоянно, но вы всегда отмахиваетесь от меня, и вот, смотрите, ей снова становится хуже, а вы говорите, что она съела немытую спаржу!

Доктор несколько мгновений молча изучал ее сквозь очки.

– Ну что же вы, не нужно так беспокоиться. Вот, сдайте анализы, а там посмотрим. Если будут резкие ухудшения, вызывайте скорую. – Он поднялся и стал собирать свои вещи в блестящий черный чемоданчик. Закончив, взглянул на Нику, сидящую на краешке постели:

– Как ты себя чувствуешь сейчас?

Ника задумалась и ответила:

– Ну так, средне. Сейчас не тошнит, но голова кружится. И сердце как будто бьется очень-очень быстро.

Врач надел стетоскоп и приложил его к груди Ники.

– Мда, тахикардия небольшая… Сдайте обязательно завтра анализы, – добавил он, обращаясь к матери. – Двенадцать лет – переходный возраст, всего можно ожидать от организма, давайте я вам направление еще на ЭКГ выпишу, пожалуй.

Лина просияла, наконец-то он понял, что дело может быть серьезным и стал относиться к болезни Ники как к чему-то, что достойно его высочайшего внимания.

Проводив врача до двери, Лина вернулась в детскую. Ника сидела на постели и набирала сообщение в телефоне.

– Кому пишешь?

– Антону, – вздохнула девочка. – Пишу, что, похоже, завтра в художку все еще не пойду.

– Да и, наверное, не только завтра, – добавила Лина.

– Ну мам! Ну подожди ты, что ты начинаешь, может, все уже само пройдет завтра?

– Хорошо бы, но я сильно в этом сомневаюсь. Ложись-ка ты теперь в кровать, тебе надо поспать после такой ночи. Ложись, ложись, и телефон давай уберу, чтобы ты могла уснуть спокойно. Хочешь, книжку дам, почитаешь немного, чтобы успокоиться?

Ника знала, что сопротивляться бесполезно. Она отказалась от книжки, послушно отдала маме телефон, отвернулась к стене и закрыла глаза.

В этом положении она провела долгих две с лишним недели. Она прерывалась только на то, чтобы сходить в поликлинику сдать анализы, да сходить в туалет, потому что диарея никуда не уходила. Когда ее рвало, мама приносила ей тазик. Потом поила ее растворами для восстановления водного баланса в организме. Давала таблетки, которые дистанционно назначила ей Вероника Сергеевна. Врач приходил еще раз, говорил, что есть изменения в биохимии печени и поджелудочной, но ничто не указывает ни на какую инфекцию. В конце концов, он рекомендовал лечь в больницу на обследование.

Этого Ника уже не могла вынести. Все эти долгие две с половиной недели мама почти не давала ей переписываться с друзьями, да и она чувствовала себя порой настолько плохо, что даже с трудом могла читать мелкий шрифт в своем телефоне. Антон сначала писал часто, но потом все реже и реже. Бывало, пролежав весь день, как в бреду, в своей постели, она просила маму дать ей телефон, и она, сжалившись, давала, но там было пусто – ни одного звонка, ни одного сообщения.

– Антон наверняка очень занят учебой и своими делами, – сочувственно говорила мама, видя, как Ника грустнеет.

Девочка ничего не отвечала. Она молча принимала таблетки и снова откидывалась на подушку.

И вот, завтра ей придется лечь в больницу. Ника снова встала с кровати, осторожно придерживаясь за ее спинку, и, обойдя маму, подошла к окну. За окном мела метель, все было серо-белое. Наверняка, было холодно. Снег рано выпал в этом году. Она прижалась лбом к стеклу и стояла так, глядя в ту сторону, где была ее школа. Школу не было видно из-за высотки, расположенной прямо напротив, но зато весь двор был, как на ладони, а чуть правее начинался лес, в котором они с Антоном любили гулять. Ника разглядывала деревья – лес был смешанный, поэтому часть из их облетела, и от них остались лишь голые стволы и ветки, как руки, воздетые к небу в немой мольбе. Другие были соснами, они стояли все такие же зеленые, мощные, высокие, им все было ни по чем – ветер, холод, снег. Ника хотела бы быть такой же крепкой, как сосна, чтобы не валиться от каждой болячки. Но она была осинкой. Она взглянула на свои руки – тонкие, бледные, кость, обтянутая прозрачной кожей – и снова перевела взгляд на лес. Она услышала, как мама тихо вышла из комнаты. Спустя несколько секунд она услышала, что мама, понизив голос, с кем-то разговаривает в другой комнате. «Наверное, с папой, – грустно подумала Ника. – Говорит ему, что мне надо лечь в больницу».

Папа редко бывал дома, поскольку по будням он допоздна работал, а по выходным уезжал отдыхать со своими друзьями – кататься то на велосипедах, то на мотоциклах. А если никуда не уезжал, то проводил много времени в гараже, перебирая свою технику. Ника любила, когда папа был дома, с ним всегда было веселее и как-то уютнее. Он не трясся над всеми болезнями Ники, не вглядывался заботливо в ее лицо, пытаясь увидеть признаки нездоровья, зато много смеялся, показывал ей смешные видео на телефоне, они могли часами вместе валяться у телевизора, глядя передачи про животных и про автомобили. Часто тайком от мамы он приносил ей шоколадки, леденцы, чипсы и другую запрещенку. Это был их секрет. Ника съедала их в своей комнате, когда мама была в душе или уходила в магазин. После этого ее мучили угрызения совести, но она не могла отказать себе в этом удовольствии. Ее диета была слишком строгой, это было невыносимо, а она так любила шоколад! Кажется, в ближайшие недели шоколад ей не светит. Ника чуть не заплакала от обиды, но в это мгновение в комнату вновь вошла мама.

– Ника, милая, пора принять лекарства. – Лина положила руку ей на плечо.

– Не хочу, Ника дернула плечом, попробовав сбросить мамину руку, но ей это не удалось. Лина настойчиво повела Нику к кровати:

– Садись, я все принесла. – Лина протянула ей маленький пластиковый стаканчик, наполненный целым десятком таблеток самых разных цветов, и стакан воды. Ника горестно вздохнула, поморщилась, зажмурилась и закинула сразу всю горсть в рот. После этого она снова легла в постель и укрылась. В руках и ногах была неприятная дрожь, сердце тревожно колотилось. Завтра ей придется лечь в больницу.

* * *

Когда Нике исполнился год, Лина и Алекс решили переехать в другой район. Точнее, это Лина захотела переехать, а Алекс не стал спорить. Его вполне устраивал их новый современный микрорайон, густо застроенный высотками – там были хорошие новые дороги, множество магазинов, кафе, развлекательных центров – все, что нужно современному человеку. Но Лине не нравилось, что там совсем нет зелени, парков, мест для прогулок с ребенком, кругом машины и выхлопные газы. Да и жить в двухкомнатной квартире скоро станет тесно, дочка подрастет, ей понадобится своя комната, не переезжать же им в зал. В общем, было решено поменять квартиру. После долгих поисков они остановились на небольшом, но очень уютном старом микрорайоне на самом выезде из города, расположенном прямо в лесу, он так и назывался – Лесной. Дома там действительно стояли в окружении соснового парка с одной стороны и березовой рощи – с другой. Воздух был свежий, чистый, а за счет возвышения он хорошенько продувался со всех сторон. Когда Алекс и Лина впервые приехали сюда смотреть квартиру, то им под ноги бросилась белка, стала на задние лапки и заискивающе оглядела их. Она выглядела так нагло и умилительно одновременно, что они одновременно расхохоталась.

– Значит, будем жить по соседству с хамоватыми белками, – усмехнулся Алекс.

Квартира им понравилась. Большая, трехкомнатная, требующая, конечно, косметического ремонта, но не совсем убитая. Недолго думая, они заключили договор, продали свою старую квартиру, мама Алекса помогла им недостающими деньгами, и они смогли купить квартиру сразу, не влезая в ипотеку. Несколько месяцев они пожили в квартире свекрови, а Алекс, как на работу, ездил в новый дом делать ремонт. Наконец, они смогли переехать. Из окна открывался шикарный вид на покрытые лесом горы на другом берегу, на туман, плывущий по утрам над рекой, на вечнозеленые сосны и желтеющие березы в лесу, который начинался чуть ли не сразу от подъезда. Лина была очень довольна, она могла подолгу стоять, глядя в окно, укачивая Нику, это занятие умиротворяло ее и приводило душу в гармонию с окружающим миром.

День шел за днем, золотая осень почернела, принесла холодный ветер и дневную грязь, а потом и ночные заморозки. Лина возила коляску по лесу, потом с трудом затаскивала ее в узкий лифт, а потом каждый раз мучительно вытирала подтеки грязной воды с колес в прихожей. В лесу скакали белки, поначалу она всегда брала с собой орехи, чтобы угощать их – белки были совершенно ручные, спокойно могли запрыгнуть прямо в коляску и даже на плечо ради угощения. Постепенно Лине это надоело, и она начала шикать на них, когда они собирались прыгнуть в коляску.

Пришла зима – длинная, холодная, с поздними рассветами и ранними закатами. Ника просыпалась рано, часов в 6, и требовала развлечений. Они завтракали (потом нужно было отмывать всю кухню, так как полуторагодовалая Ника плевалась и бросалась едой), умывались, садились играть, потом читать, потом опять играть, потом пить, потом на горшок, потом опять играть, смотреть в окно на идущий снег и воробьев на балконе, потом рисовать красками (опять отмывать стол и стены). После этого марафона Лина валилась на диван и смотрела на часы, хотя прекрасно знала, что она там увидит – 9 утра. Всего 9 утра, а она уже как выжатый лимон, а дочь по-прежнему бодра и весела, и до дневного сна еще как до Луны пешком. Подумать только, когда-то она могла только лишь открыть глаза в 9 утра, неспешно встать и пойти варить себе кофе. А теперь 9 утра – это рубеж, она пережила раннее утро, теперь впереди прогулка, а там обед и – о, боги – дневной сон. Всего-то еще три часа до него. Лина начинает одевать Нику. Колготки, кофточка, носки, теплые штаны, теплая кофточка, зимний комбинезон, шапка-шлем, варежки, валенки. Быстро одеться самой. Вытащить коляску. Впихнуть ее в узкий лифт. Ника плачет и выгибается – ей жарко и неудобно. А потом – час-полтора катания коляски в лесу да неумелых шагов по сугробам, попыток поесть снег и схватить замерзшую собачью какашку. И возвращение домой на замерзших ногах. Раздевание. Разогреть обед. Покормить Нику. Вытереть все поверхности в кухни от брокколи и мясного рагу. Умыть. Почитать. Можно укладывать спать. Минут сорок, иногда час укладывается Ника. Ей нужно петь, ее нужно качать, ее нужно уговаривать закрывать глазки. Но вот, наконец, глаза закрываются, дыхание становится спокойным, тело обвисает на руках Лины, и можно осторожно положить девочку в кроватку. Ника спит недолго – всего час или полтора, но даже из этого времени Лина научилась выжимать максимум – быстро поесть, перемыть посуду, прибрать немного в комнате, приготовить книжки и игрушки для новых занятий после обеда, а оставшееся время позалипать в планшет.

Потом Ника просыпалась, и все начиналось заново: еда, умывание, игры, прогулка, снова игры, чтение, еда, умывание, чтение, укладывание, сон. Ника засыпала около 9 часов вечера, к этому времени как раз возвращался с работы Алекс и, вверив ему дежурство у кроватки дочери, Лина отправлялась на кухню ужинать, потом умываться и наводить порядок в доме. Так проходил день за днем. Ложась спать, Лина мучительно долго не могла заснуть, хотя и очень уставала. Чем дольше она лежала без сна, тем тревожнее ей становилось оттого, что часов для сна остается все меньше, ведь в 6 утра, словно по будильнику, подскочит в своей кроватке Ника. «Мне кажется, я больше никогда в жизни не высплюсь», – думала она.

Алекс стал уезжать на работу раньше, а приезжать позже – из этого района до работы было ехать дольше, по выходным он снова выбирался на свои вылазки, Лина много времени проводила с Никой вдвоем. Она чувствовала, что начинает тонуть в своем одиночестве, ловила себя на мысли, что все чаще стоит у окна и бездумно смотрит вдаль, не замечая, что дочь воплем кричит, вцепившись ей в ноги. А потом Ника перестала спать днем.

Был самый конец февраля, но зима и не думала заканчиваться, наоборот, ударили сильные морозы, дули ветра, выходить на улицу стало невозможно, пришлось отказаться сначала от одной, а потом и от обеих прогулок. Это было невыносимо – их привычный режим рассыпался, и Лина больше не знала, чем занимать жадного до внимания ребенка в пределах квартиры. Они играли, играли, играли, читали, рисовали, но время как будто остановилось. Лина, сама не зная как, дотягивала до обеда, но Ника без прогулки совершенно не уставала и не желала ложиться спать в обычное время после обеда. Она вырывалась, выкручивалась из рук, вылезала из кроватки, не лежала, вставала, верещала, чем совершенно выводила Лину из себя. Укладывания из одного часа растянулись до полутора, затем до двух. Однажды Ника уснула только к 4 часам дня, и Лина, измотанная и нервная сидела на кухне, закрыв лицо руками. Не хотелось ни есть, ни пить, только сидеть, уставившись одну точку с ужасом думая о том, что дочь встанет в шестом часу, и совершенно непонятно, как укладывать ее на ночь.

В один из таких дней Лина проснулась с головной болью и ознобом. Было больно глотать, руки и ноги ломило, и она поняла, что простудилась. Она застонала, поняв, что это будет мучительно долгий день. Лина приняла аспирин и таблетку витамина С. Ника, как обычно, резвилась и требовала игр, она же хотела только лишь укрыться с головой одеялом и пролежать так весь день. Она целый час читала дочери книжку за книжкой, но той это, наконец, надоело, она принесла охапку зверей и кукол, всунула Лине в руки медведя, зайца и тигра, требуя играть. Лина беззвучно заплакала. У ребенка не было эмпатии, ей было наплевать на ее состояние, Лина могла умирать тут от боли, Ника все равно требовала бы от нее игр и внимания.

Непонятно как подошло время обеда. Лина заранее содрогалась от мысли о том, что сейчас ей предстоит два часа укачивать дочь. Ника весело разбрасывала суп по кухне и совершенно не выглядела усталой. У Лины опускались руки. К тому же, у нее явно поднялась температура, заложило нос, потекли сопли. Это было невыносимо. Лина заварила себе пакетик Фервекса, потом подумала и решила закапать нос, потому что уже могла дышать только ртом. Когда она взяла в руки спрей для носа, ее немного передернуло от воспоминания о том, что случилось полтора года назад. Лина брызнула по порции спрея в каждую ноздрю и подождала несколько минут. Действие началось почти мгновенно – эти сосудосуживающе действуют невероятно быстро. Ощущение распухшего носа тут же прошло, она смогла легко вдохнуть. Лина вернулась в кухню, Ника продолжала разбрасывать картошку из супа по полу и вылавливать руками вермишель, чтобы отправить ее к себе в рот.

– Ну все, дорогая, пора умыть тебя и спать, – сказала Лина, доставая девочку из стульчика для кормления.

Ника спать не собиралась. Она ходила по кроватке, вырывалась и как обычно не выглядела сонной. Уже пошел второй час укладывания. У Лины нестерпимо болела голова, руки, ноги, глаза закрывались. Казалось, чем меньше сил у Лины, тем больше их у Ники, словно малышка перекачивала материнский ресурс напрямую в себя. Лина с трудом сдерживась. Она глядела на веселую дочь с ненавистью. Она понимала, что нужно успокоиться, взять себя в руки, но в голове все сильнее расходилась боль, а в душе, казалось, были выжжены все добрые чувства. Лина сжалась изо всех сил, чтобы не схватить Нику и не уложить ее рывком на кровать. Так она сидела некоторое время, прижав подбородок к груди и сдавив ладонями виски. Потом резко встала, пошла в спальню, достала аптечку, вынула бутылек с сосудосуживающим спреем. Постояла, зажав его в кулаке, затем вернулась в детскую. Ника весело прыгала в кроватке, держась за спинку. Лина молча подошла к ней, одной рукой прижала голову девочки к животу, а другой поднесла бутылек к ее лицу и сделал несколько впрысков сначала в одну, а потом в другую ноздрю. Ника от удивления замерла, уставившись широко раскрытыми глазами на мать, потом громко заголосила от обиды и непонимания. Лина дрожала всем телом, глядя на плачущую дочь. Потом быстро сунула пузырек в карман, взяла девочку на руки и принялась успокаивать. Ника рыдала у нее на руках, сначала громко и обиженно, потом тише, потом перешла на сдавленные всхлипы, а потом, наконец, утихла, лишь негромко сопела, а потом тело ее обмякло, и она уснула.

Лина положила ее в кроватку и отошла тихими, осторожными шагами. Ей было страшно смотреть на спящую дочь. Страшно оставаться наедине со своими мыслями. Что она сделала только что? Как такое могло прийти ей в голову?

Ника проспала два часа. Лина провела их, сидя на кухне и пытаясь что-то читать, но она просто бездумно листала ленту, у нее никак не получалось ни на чем сосредоточиться. Она выпила парацетамол, температура немного спала. Потом проснулась Ника, она выглядела нормально, Лина немного успокоилась. До вечера они прозанимались с дочерью обычными делами, потом Лина уложила ее спать, потом пришел Алекс. Лина пожаловалась ему на свое состояние, Алекс спросил, не нужно ли ей купить чего-нибудь в аптеке, но Лина сказала, что ничего не надо. Они легли спать. А на следующее утро Ника тоже проснулась с температурой. Она была вся красная, горячая, градусник показал 38,5. Из носа вытекали прозрачные сопли, и она отказалась от своей любимой каши на завтрак. Лина вызвала педиатра.

Участковый педиатр, пожилая женщина, древняя, как вековой дуб, сгорбленная, как Баба Яга, прошаркала в детскую. Лицо ее было сморщено, руки покрыты коричневыми пятнами, ногти были желтые и толстые, как будто нарастали сами на себя в несколько слоев.

– Тааак, что у нас тут? Кто у нас тут заболел? – дребезжащим старческим голосом протянула она, разглядывая Нику и щупая ее лимфоузлы. Ника зарыдала. – Ну-ну, деточка, не плачь, – проговорила врач, доставая деревянную палочку из индивидуальной упаковки и заглядывая с ее помощью в горло. – Какая температура?

– 38, 5, – ответила Лина.

– Давали что-нибудь?

– Нет еще.

– Ну и хорошо. Сейчас я ее послушаю.

Послушав Нику, врач, не торопясь, убрала стетоскоп, достала блокнот и ручку. Послюнявила палец, оторвала листок из блокнота и стала писать.

– Давно заболели?

– Она вот сегодня только, а я вчера с утра уже проснулась с температурой и больным горлом, наверное, она от меня заразилась, – ответила Лина, с содроганием глядя на послюнявленный палец и надеясь, что старуха не будет им прикасаться к ребенку.

– Значит, так. От температуры даете детский нурофен или панадол, есть у вас? – Лина кивнула. Врач продолжила:

– Противовирусные свечи три раза в день, горло полоскать настоем ромашки, если полоскать не получается, то просто поить. Если начнет кашлять, то я вам напишу детский сироп от кашля, купите, если нет. Нос промывать соляным раствором, тоже напишу вам название, можно капать, если плохо дышит, детские капли, например, вот эти я напишу вам. Только смотрите обязательно детские чтобы. Витамины еще напишу вам обязательно для поддержания иммунитета, купите, сейчас скоро весна, нужно поддержать организм ребенка. Вот, держите, – и она вручила длинный список Лине. – Я приду вас проведать… – она стала пальцем отсчитывать дни в календаре на телефоне, – через три дня, в пятницу. А пока лечитесь.

Врач стала собирать свои вещи, погладила на прощание Нику по голове, отчего та залилась новым плачем, и пошла к выходу. Лина проводила ее и вернулась в комнату к дочери. Взяла на руки, чтобы успокоить.

Проводить деть с больной Никой было еще тяжелее, чем со здоровой. Она раздражалась и плакала по любому поводу, не хотела есть, ей нужно было постоянно вытирать нос, ставить свечи и носить на руках. Стоило опустить ее на пол, Ника начинала безбожно орать, протягивая руки к Лине. К обеду Лина была без сил. У нее самой снова поднялась температура, Ника с трудом поела бульон и категорически отказывалась спать. Лина ходила с ней на руках по комнате, пытаясь напевать колыбельные песенки. Ей казалось, что больной ребенок уж точно должен уснуть, но ничего подобного – Ника с интересом смотрела по сторонам и постоянно что-то лепетала на своем языке. Лина была в отчаянии, ей ужасно хотелось выпить горячего чая и прилечь, но Ника не дала бы ей этого сделать. Лина остановилась, закрыла глаза и посчитала до десяти. Потом глубоко вздохнула и пошла в спальню. Там она подошла к аптечке и достала сосудосуживающие капли.

– Надо поспать, – тихо сказала она, запрокидывая Нике голову. – Тебе надо поспать, – с этими словами она несколько раз резко сжала бутылек, вливая по нескольку порций лекарства сначала в одну, потом в другую ноздрю, а когда Ника заплакала, сделала несколько впрыскиваний прямо ей в рот.

Когда Ника, наконец, перестала плакать и уснула, Лина измерила свою температуру – 39,6. Она без сил опустилась на диванчик в детской, думая собраться с силами и развести себе лекарство, но сама не заметила, как провалилась в мучительный, липкий, болезненный сон.

Когда она проснулась, дочь еще спала. Лина взглянула на часы – Ника спит чуть больше двух часов. Она подошла к ней и пощупала лоб, он не был горячим. Дыхание было спокойным, цвет лица чуть бледнее обычного. Лина пошла на кухню, заварила чай, выпила таблетку парацетамола и стакан шипучего витамина С. Голова болела еще сильнее, чем днем. Ей было дурно, перед глазами все расплывалось. Лина решила еще раз прилечь и вернулась в детскую. Ника уже ворочалась, готовясь проснуться. «Нет, я не смогу, – подумала Лина, – я просто не выдержу». Она снова достала бутылек, приблизилась к кроватке и снова несколько раз впрыснула лекарство в обе ноздри. Дочь помотала головой, но не проснулась. Лина закрыла глаза и легла на диванчик. Она не чувствовала ничего – ни угрызений совести, ни страха, она снова провалилась в полубредовое состояние, в котором она была словно подвешена в воздухе и парила в липкой темноте, никак не могла нащупать ни стен, ни потолка, с трудом хватала ртом воздух с примесью каких-то химических запахов.

Когда она открыла глаза, уже начало смеркаться. Голова болела чуть меньше, и, кажется, спала температура. Лина подошла к кроватке. Ника спала, открыв рот и с полуоткрытыми глазами. Лина потормошила ее. Ника не проснулась. Лина потормошила ее сильнее, но девочка продолжала спать. В панике Лина схватила ее на руки и стала трясти. Девочка попыталась открыть глаза, но они сами закрывались обратно. Руки ее безвольно свисали, голова качалась, словно она была на веревочке. Лина чуть не заплакала. Потом она перестала трясти дочь, закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Она положила Нику обратно в кроватку и послушала, как бьется ее сердце. Сердце билось, хоть и немного медленнее, чем обычно. Лина принесла из кухни телефон и набрала скорую.

Через десять минут в дверь позвонили, Лина пошла открывать. Фельдшер, молодая девушка, быстро проскользнула в комнату, на ходу обрабатывая руки дезинфицирующим раствором.

– Что у вас случилось? – спросила она, глядя на Нику, которую Лина достала из кроватки и уложила на диван.

– Дочь уже долго спит, – ответила Лина встревоженным голосом, – не могу ее разбудить. Спит уже четыре часа, это на нее не похоже, обычно час-полтора. Она разболелась, у нас с утра была педиатр, потом я сбила ей температуру и вот она спит и не просыпается, я волнуюсь, мне кажется, это ненормально.

Фельдшер присела на диван рядом с девочкой, послушала ее, посветила в глаза фонариком, приподняв веки.

– Давайте измерим температуру, – она достала из сумки градусник и стряхнула его. – Когда дети болеют, они могут долго спать, это нормально. Что вы ей давали?

– Жаропонижающее детское, свечи противовирусные, отвар ромашки, – перечислила Лина.

– Больше ничего?

– Нет, ну еще нос промывала раствором специальным.

– Понятно.

Фельдшер ощупала лимфоузлы, проверила пульс и дыхание, затем достала градусник:

– 35, 5, странно, при ОРВИ должна быть повышенная, а не пониженная. Девочка действительно очень вялая, думаю, нужно поехать в больницу. Вы уверены, что не давали ей никаких других лекарств?

– Конечно, уверена, – оскорбленно произнесла Лина. – А что с ней может быть?

– Раньше подобное случалось?

– Нет, впервые, я поэтому и забеспокоилась.

В это время Ника приоткрыла глаза и вяло что-то пролепетала.

– Проснулась, спящая красавица, – улыбнулась фельдшер. – Ну и напугала же ты маму, – повернувшись к Лине, она сказала:

– Думаю, все же это ОРВИ, температура низкая, потому что сбили жар, а слабость и вялость вполне могут быть из-за болезни. Но, если переживаете, можем все же поехать в больницу. Решайте.

Лина поколебалась.

– Давайте все же поедем, – решилась она, – мне так будет спокойнее, пусть ее врачи осмотрят.

Фельдшер пожала плечами, встала и начала собираться. Лина быстро побросала в сумку и подгузники, несколько комплектов одежды, бутылку воды и тапочки для себя. Через несколько минут она уже завернула Нику в толстое одеяло и вышла из квартиры. Через десять минут они уже неслись в машине скорой помощи.

Всю дорогу Ника продолжала спать, Лина кусала от беспокойства губы, фельдшер заполняла какие-то бумаги. Лину накрыло ощущение дежавю.

В приемном отделении у нее забрали Нику, она снова осталась одна заполнять документы, когда она смогла пройти, Нику уже осматривал врач.

– Хронические заболевания есть у ребенка? – спросил он, как только она вошла в кабинет.

– Нет, насколько я знаю, – Лина растерялась. – Вообще, когда она родилась, то провела несколько дней в реанимации и потом несколько недель в больнице. У нее была гипоксия, но потом, кажется, все обошлось без последствий, – в ее голосе слышалась неуверенность.

– Со стороны сердца не было проблем?

– Нет, кажется, нет, – голос Лины предательски задрожал. – Вы думаете, у нее что-то с сердцем?

– Не знаю, будем разбираться. Ребенок слабый, сердечный ритм нарушен, дыхание поверхностное. Сейчас я назначу ей капельницу с электролитами и физраствор, нужно поднять давление, затем выполним обследование сердца.

Лина побледнела.

– Ну-ну, мамочка, не беспокойтесь раньше времени. У ребенка ОРВИ на данный момент, я правильно понял? Может быть, просто такая реакция на инфекцию, все может быть. Разберемся, раньше времени в обморок не падайте, вот, присядьте здесь.

Лина тяжело опустилась на кушетку, не отрывая глаз от дочери. Медсестра взяла ее на руки и унесла из кабинета.

– Девочку помещаем в интенсивную терапию, – сказал врач, – вы пока пройдите в палату, располагайтесь, я дам вам знать, когда будут новости. Вот здесь подпишите согласие.

Дрожащей рукой Лина подписала документ и встала. Вернулась медсестра и проводила ее в палату. В палате были другие мамы, некоторые из них были с детьми, другие – одни. Они читали, пили чай, читали книжки детям. Когда Лина вошла в палату, все с любопытством посмотрели на нее. Медсестра указала ей на свободную кровать. Лина присела на край, положив рядом с собой сумку с вещами, и уронила голову на грудь, закрыв лицо ладонями. Она старалась не плакать, но из груди предательски рвались рыдания. Она открыла глаза и подняла голову, почувствовав чью-то руку на своем плече. Рядом с ней на кровати сидела женщина, напротив нее – другая.

– Все будет хорошо, милая, не волнуйтесь, – сказала та, что сидела рядом с ней. – Тут очень хорошие врачи в отделении, даже не сомневайтесь.

– Что у вас с малышом случилось? – спросила вторая.

Лина благодарно посмотрела на этих женщин, заметила, что все остальные тоже кивают и улыбаются ей. На душе стало очень тепло. Она еще несколько раз вздохнула, утерла набежавшие на глаза слезы и рассказала, что случилось: как дочь заболела, как она дала ей жаропонижающее, как она уснула и проспала четыре часа, а потом не просыпалась, и как врач подозревает, что у Ники какие-то проблемы с сердцем. Женщины сочувственно выслушивали ее, кивали, одна из них налила ей чай и предложила печенье.

Час пролетел незаметно. Женщины разговаривали, рассказывали, чем больны их дети, Лина впервые за долгое время не чувствовала себя одинокой. Наконец, она спохватилась, что нужно позвонить мужу, но в это время в палату зашел лечащий врач. Лина вскочила с кровати и подбежала к нему:

– Как она?

– Лучше, пришла в себя, сейчас докапаем лекарство, и можно будет забрать в палату. Сегодня уже поздно, переночуете, а с утра пойдете обследоваться.

Врач перебросился несколькими словами с другими женщинами в палате и удалился, а Лина отправилась за Никой. Ника лежала в ПИТе, к руке была присоединена игла капельницы. Глаза дочери были открыты, но были словно невидящими.

Лина позвонила Алексу. Он как раз в это время ехал домой. Узнав, что случилось, он быстро собрал нужные вещи и поехал в больницу. К моменту его приезда Лина с Никой уже были в палате, Лина не смогла выйти к нему, так как не хотела оставлять дочь одну, хотя соседки и уверяли ее, что посмотрят за малышкой.

Ника вела себя необычно тихо. Она не спала, но и не резвилась. Иногда морщилась и хныкала, словно у нее что-то болит, но не рыдала. Есть она не стала, Лина тоже отказалась от больничного ужина.

Ночь прошла тревожно. Лина переоделась в ночную рубашку, которую привез ей муж, спать им пришлось с Никой в одной узкой кровати. Всю ночь Лина прислушивалась к дыханию дочери, оно было словно каким-то приглушенным. Постоянно просыпались и плакали дети в палате, женщины все по очереди вставали, меняли подгузники, водили детей у в туалет, пили воду, читали что-то в телефонах и планшетах, шепотом переговариваясь. Стояла своя особая ночная больничная атмосфера. Лина лежала без сна, глядя в потолок и прислушиваясь ко всем этим звукам. Было странно ночевать не дома, но, на удивление, это было лучше, чем она ожидала. Соседки оказались милыми и внимательными, врачи, в отличие от прошлого раза, не обвиняли ее в том, что она не прочитала инструкцию, дочь вела себя спокойно и не требовала особого внимания. Под утро, наконец, Лина смогла уснуть.

С утра после завтрака Лина понесла сонную Нику на обследование. Ей сняли кардиограмму, сделали узи сердца. Врач пристально всматривалась во все показатели, но в итоге объявила, что никаких патологий сердца она не видит. Лина шумно выдохнула. Врач ободряюще улыбнулась ей:

– Все в порядке с сердечком у девочки. Просто ОРВИ, вот увидите, все пройдет.

Лина благодарно улыбнулась ей в ответ и понесла Нику обратно в палату. Дети играли на полу, катали машинки, заползали под кровати, жевали яблоки, некоторые громко рыдали. Ника как будто повеселела, Лина решила покормить ее, к ее радости, дочь съела порцию каши, которую не захотела есть на завтрак. Лина покопалась в сумке, которую привез муж, обнаружила там связку бананов и любимое печенье Ники. Их девочка тоже с удовольствием съела.

– Вот видишь, идет на поправку красота твоя, – улыбаясь, сказала Ирина, которая сидела на соседней кровати и качала на руках рыдающего мальчика лет трех.

– Почему Илья плачет? – спросила Лина.

– Да треснулся лбом об кровать, лезет же, не смотри, – сварливо и с любовью сказала Ирина, целуя мальчишке лоб.

Спустя минут сорок пришел врач, начался обход. К Лине и Нике он подошел в последнюю очередь.

– Ну, как ночь прошла? – спросил он, осматривая девочку, сидевшую на руках у мамы и стеснительно прижимавшуюся к ней.

– Да, кажется, нормально, – неуверенно ответила Лина. – Ника спала спокойно, утром даже поела.

– Вот и замечательно, – врач открыл и стал читать карточку. – Сердечных патологий у вас не нашли, я же вам говорил, рано волноваться. Как симптомы ОРВИ, сохраняются?

– Ну, у нее бежит из носа, я чистила ей нос несколько раз ночью, но температуры нет, ну, то есть, есть, но небольшая – 37.2.

– Это хорошо, просто замечательно. А как стул?

– Нормально, обычный, хотя, наверное, немного жидковат.

– Ну, это нормально при ОРВИ. Я думаю, мы понаблюдаем вас еще денек сегодня, завтра с утра сдадите анализы, если все в порядке, выпишем вас, может, и прямо завтра, – врач улыбнулся Нике и встал.

– Подождите, доктор, но что все же это было? – Лина тоже встала, продолжая держать Нику на руках.

Врач развел руками:

– Сложно сказать. При поступлении у нее были слегка завышены показатели печеночные, лейкоцитоз, СОЭ, но это все можно списать на ОРВИ. Мы проверили сердце, – никаких признаков острых или хронических процессов не обнаружили. Подождем завтрашних анализов, если там все в порядке, значит, поедете домой и забудете обо всем этом, как о страшном сне. Впрочем… – врач на минуту задумался. – Давайте я вас еще сегодня отправлю на узи органов брюшной полости, а еще сделаем энцефалограмму. Ну просто, на всякий случай, раз уж вы все равно тут.

Лина с благодарностью посмотрела на врача. Как же ей повезло! Обследуют все, что нужно, сразу в одном месте.

Врач кивнул женщинам и вышел из палаты. Все стали поздравлять Лину, что все обошлось и что скоро можно будет поехать домой. Лина улыбалась в ответ. Затем закипела обычная больничная жизнь – женщины повели детей на обследования, процедуры, уколы, потом был обед, малышей уложили спать, дети постарше играли или слушали сказки. После обеденного сна Лина отправилась с Никой на узи и на энцефалограмму. Звонил Алекс, они проговорили минут десять. Ближе к вечеру в палате выключили верхний свет и зажгли прикроватные лампы. Стало очень уютно. Женщины потянулись вереницей в столовую за ужином, достали свои домашние припасы. После еды дети играли, женщины пили чай и смеялись. Лина вновь поймала себя на мысли, что ей на удивление хорошо здесь, она не чувствует этого убийственного одиночества, в котором она привыкла ощущать себя дома. Ника, конечно, еще не могла играть с детьми, но с удовольствием наблюдала за ними, играла чужими игрушками, которые ей разрешали брать, уплетала печенье, которое принес Алекс, и пребывала в благодушном настроении. Лина, обычно очень переживавшая насчет питания дочери и соблюдения гигиены, почему-то расслабилась и позволяла ей ползать прямо по полу, есть сколько хочет печенья и облизывать чужие игрушки. То есть, сначала, конечно, она бросалась их мыть, едва завидев, что Ника тянет их в рот, потом махнула на это рукой.

Это было удивительно – испытывать такую легкость. Просто позволить дочери ползать и обследовать пол в палате, а самой пить чай и вполуха с улыбкой слушать истории соседок про детей, мужей, коллег. Сама Лина ничего не рассказывала, но ей нравилось это ощущение общности, которого у нее раньше никогда не бывало. Точнее, такое бывало несколько раз, например, когда они с матерью и выздоравливающей Натой провели несколько дней дома, глядя телевизор и поедая вкусности прямо на диване. Или когда она праздновала новый год с родителями Стаса. Но уже давно ничего подобного она не ощущала. Даже собственный муж, казалось, стал немного чужим и проводил больше времени с коллегами и друзьями, чем с ней и дочерью. А здесь, в окружении посторонних, по сути, женщин она как будто была своя, и ей это нравилось.

Нравилось, что можно выйти в туалет, просто попросив соседок приглядеть на Никой. Что можно не развлекать ее, а просто позволить развлекаться самой. Да, нужно было смотреть, чтобы какой-нибудь особо ретивый трехлетка не стукнул ее машинкой, но все же это было гораздо легче, чем проводить с ребенком один на один десять-двенадцать часов в сутки.

Ночь прошла спокойно – напитавшаяся новыми впечатлениями, Ника устала и быстро уснула, не обращая внимания на плач других детей. Лина долго читала новостную ленту, несколько раз пила чай, пока, наконец, всех детей не угомонили, а женщины, одна за другой не сходили в душ и не переоделись в ночные рубашки. Лина все еще была в халате, в котором она приехала из дома. Убедившись, что Ника крепко спит и попросив Ирину приглядеть, чтобы она не скатилась с кровати, Лина тоже отправилась в душ. Вернувшись через 15 минут, она убедилась, что дочь по-прежнему спит. Лина тоже легла. Лежать было тесно и неудобно, но это не слишком ее смущало. Лина написала Алексу, что завтра их, скорее всего, выпишут, если анализы будут нормальными. Потом она долго лежала в темноте, представляя, как поедет с Никой домой. Возможно, придется ехать на такси, если Алекс не сможет отпроситься с работы. Дома ее будут ждать все те же одинокие будни, серый пейзаж за окном. Может быть, морозы скоро отпустят, и можно будет снова гулять, тогда должно стать полегче. Лина еще долго лежала с закрытыми глазами, думая о том, что ее ждет после возвращения домой.

Утром первым делом они с Никой отправились сдавать анализы. Потом был завтрак и обычные больничные дела – прием лекарств, процедуры, хождения туда-сюда, шум и гомон палат и коридоров. Ближе к обеду в палату зашла врач. На этот раз обход начался с них. Врач – женщина средних лет в строгих очках и с короткой стрижкой – улыбнулась на удивление теплой улыбкой, хотя ее строгий вид предполагал более суровой настрой.

– Анализы хорошие, – сказала она, пролистывая карту. – Лейкоциты в норме, показатели поджелудочной и печени тоже пришли к норме, сегодня еще докапаем вас и завтра можете отправляться домой, – она захлопнула карту и снова улыбнулась, сначала Лине, затем Нике. – Не пугай так больше маму, – сказала она, потрепав девочку по руке. – Давай я тебя быстренько осмотрю.

Осмотр занял пару минут, Ника даже не заплакала, а спокойно дала себя послушать и заглянуть в рот.

– Симптомы ОРВИ сохраняются? – спросила врач, щупая шею Ники.

– Нет, – ответила Лина, – даже сопли перестали бежать. – Лина шмыгнула носом – у нее самой еще немного сохранялся насморк, но в целом она чувствовала себя гораздо лучше, чем день назад.

– Вот и отлично. Сегодня заканчивайте процедуры, завтра с утра на выписку.

Врач встала и продолжила осмотр остальных пациентов в палате.

Лина продолжала сидеть на кровати, держа Нику на руках. Та весело что-то щебетала и тянулась руками куда-то. Лина смотрела в окно. За окном шел снег, белый, пушистый, огромные хлопья медленно пролетали возле стекол, прилипая к ним. Небо было затянуто серыми тучами, которые, казалось, были плотно набиты этим снегом. Лина представила, что она взлетела и летит вверх, все выше и выше к этим тучам, словно самолет, набирающий высоту, входит в них, летит в плотном и густом тумане из снега и капель воды, задыхаясь и постоянно вытирая лицо от холодных капель. Этот путь продолжается, кажется, вечно, серая мгла окружает ее со всех сторон, ей холодно, халат промок, она начинает дрожать. Но вот, наконец, она вдруг вырывается из туч с той стороны и видит перед собой бесконечное синее небо – такое яркое и слепящее после серого нутра туч. Куда ни глянь – вокруг бесконечная синева, которую можно потрогать. Лина протягивает руку и погружает ладонь в эту синь, набирает полные пригоршни этой синевы, она, словно краска, льется через край, стекает с ладоней и растворятся сама в себе. Лина, словно завороженная, наблюдает за переливами синего вокруг себя, ощущая, как по всему телу растекается спокойствие и блаженство, все тревоги уходят куда-то, мысли о возвращении домой больше не заботят ее, она просто парит в синеве и не думает ни о чем. Чем дальше она летит, чем глубже и насыщеннее становится свет, ничего настолько синего Лина в жизни раньше не видела. Она закрывает глаза и дышит синевой.

– Вы слышите меня? – Лина резко открывает глаза и непонимающим взглядом смотрит на стоящего перед ней врача. Понимает, что та ей что-то говорила, но не может вспомнить, что.

– Извините, я не расслышала, – смущенно говорит она. – Что вы сказали?

Врач внимательно смотрит на нее, затем повторяет:

– Я говорю, что мы в принципе можем вас выписать уже сегодня. Анализы у вас есть, можете последние уколы доставить сразу после обеда и поехать домой, я сделаю вам выписку к вечеру?

Лина тряхнула головой, сгоняя прилипшее к ней видение.

– Нет-нет, давайте завтра, – неожиданно для самой себя услышала она собственный голос. – Не хочу спешить, я так испугалась за нее, давайте мы еще побудем до завтра?

– Ну, как скажете, – врач пожала плечами и направилась к выходу. Лина проводила ее взглядом.

– Ты чего не захотела сегодня выписываться? – подсела к ней Валентина, качая на руках 8-месячного Степана. Степан неделю назад съел несколько магнитов, и вот уже седьмой день за ним и его стулом тщательно наблюдали, делая регулярные рентгеновские снимки, чтобы убедиться, что все магниты выходят и не слипаются между собой, угрожая некрозом кишечника. – Если бы мне предложили домой поехать, я бы сейчас же вещички свои покидала и убежала отсюда, – Валентина вздохнула. – Последний магнит остался, от одного уже ничего не будет. Но не отпускают.

Лина помолчала, не зная, что ответить.

– Да я боюсь, а вдруг она опять уснет и не будет просыпаться? Пусть уж лучше долечат до конца и понаблюдают еще хотя бы ночь, – неуверенно сказала она.

Валентина понимающе кивнула.

– Ну да, – сказала она.

Вечер снова прошел очень уютно. Муж передал Валентине домашний пирог от бабушки – с вишней и сливочным кремом, вся палата наслаждалась его волшебным вкусом. Потом Маша – молодая и очень активная мама такой же активной пятилетней Ариши – долго читала детям сказки, и даже Ника притихла на руках у Лины, слушая истории. Так она и уснула, и Лина осторожно переложила ее в кровать. Постепенно уснули и остальные дети, женщины тихо занялись своими делами. Через пару часов выключили последнюю прикроватную лампу. Лина лежала в темноте. Сон не шел к ней. Она так и не переоделась в ночную рубашку и продолжала лежать в своем домашнем халате. Она прислушалась к звукам палаты. Сопели малыши. Ирина тихо похрапывала. Скрипели пружины кроватей, когда кто-то переворачивался на другой бок. Тихо позвякивали стекла в окнах от порывов ветра на улице. По коридору время от времени кто-то проходил, шаркая тапочками. Хлопала дверь уборной. Кто-то плакал в соседней палате. Лина прислушалась к Нике – она ровно и спокойно дышала. Лина наклонилась к ней поближе и вгляделась в ее лицо в свете луны, заглядывающей в окно. Лицо дочери было спокойным, умиротворенным. Рот слегка приоткрыт, ресницы подрагивают. Грудь и живот поднимаются и опускаются на каждом вдохе и выдохе. Лина на секунду закрыла глаза. Она снова парит в синеве. Внизу под ней плотные серые тучи, но она не хочет в них опускаться, хотя понимает, что уже пора возвращаться вниз, на землю. Но синева такая манящая, такая приятная и умиротворяющая, что она хочет в ней остаться навсегда. Лина снова открывает глаза. Ее рука проскальзывает в карман халата. Там все еще лежит бутылек с сосудосуживающими каплями. Лина крепко обхватывает его ладонью.

– Ты как-то очень странно дышишь, – шепчет она Нике.

– Помогите! На помощь, скорее, кто-нибудь! – душераздирающий крик раздался утром из седьмой палаты на весь больничный коридор. Сонная медсестра на посту вскочила и побежала туда. У угловой кровати стояла Лина и трясла девочку. У той были закрыты глаза, она выглядела, словно тряпичная кукла. Медсестра подскочила к ней, выхватила девочку из рук матери, пощупала пульс, лоб, проверила дыхание, потом побежала с ней на руках на пост, на ходу крича что-то. Лина бежала за ней босиком и в ночной рубашке, остановившись только тогда, когда перед нее носом захлопнулась белая дверь. Она прислонилась спиной к стене и сползла на пол. К ней подбежали несколько соседок. Сели рядом, стали гладят по голове, успокаивать, что-то говорить, но Лина их почти не слышала. Она снова тонула в синем небе, погружаясь все сильнее в эту синеву, словно растворяясь в ней.

Лина и Ника провели в больнице еще две недели. Врачи обследовали девочку с ног до головы, провели все возможные анализы, сделали УЗИ всех органов и даже МРТ головного мозга, пытаясь выявить какие-то новообразования, которые вызывали бы обмороки, тошноту, понижение давления и кататонию, но ничего не нашли. На протяжении недели симптомы то появлялись, то проходили сами собой. На исходе второй недели лечащие врачи были вынуждены развести руками. Уже семь дней симптомов не было, Нику выписывали. Лине рекомендовали обратиться к хорошему неврологу и, на всякий случай, гастроэнтерологу.

Алекс встречал их на машине возле больницы – он взял несколько выходных дней. Дома было прибрано, приготовлен обед и даже ужин, холодильник был забит продуктами, постельное белье было перестирано и даже поглажено. Лина невольно улыбнулась – тревоги за здоровье жены и дочери делали Алекса очень хорошим мужем. Ника, которая за две с половиной недели успела отвыкнуть от папы, поначалу немного сторонилась его, но потом вспомнила и не слезала с его рук. За эти дни в больнице она научилась говорить много новых слов, и они очень мило беседовали на полу в детской, Алекс читал ей книжки, а Лина любовалась на них. Эти дни пролетели незаметно, поскольку все было идеально, если не считать, конечно, витавшей в воздухе тревоги за здоровье Ники.

* * *

Прошло десять дней, и Лизе на телефон пришло сообщение, что их заказ доставлен. После работы ей пришлось сделать большой крюк, чтобы заехать в странный магазин на окраине, втиснутый среди складских помещений. Там ей вручили пакет, тщательно упакованный в серую бумагу, который она решила не открывать до дома.

Дома ее встретил Антон, подпрыгивающий от нетерпения.

– Ну что, забрала? Забрала, да? – спрашивал он, протягивая руки к заветному свертку. – Ого, сколько порошка! – восхищенно протянул он, быстро разорвав упаковочную бумагу и разглядывая ярко-синий порошок через стенки полиэтиленового пакета.

– Как дела? – спросила Лиза, снимая один сапог.

– Нормально, – Антон пожал плечами, не отрывая взгляда от чудесного мешка.

Лиза внимательно поглядела на него. Последнее время сын вел себя как-то странно. Она была не из тех матерей, которые пристают с вопросами, но она незаметно наблюдала за мальчиком, пытаясь понять, что с ним происходит. Она знала, что его подруга Ника опять болеет, и они давно не виделись. Знала, что Антон скучает по ней и переживает за нее, тем более что Нику даже положили в больницу. Но ей казалось, что было что-то еще, о чем Антон ей не рассказывает. Иногда ей очень хотелось расспросить его, выпытать в чем дело, но она сдерживалась. Сыну было 12 лет, он уже не был малышом, у него активно шел переходный возраст, и ей очень хотелось сохранить те доверительные отношения, которые ей удалось выстроить с ним за годы его детства. Она понимала, что любое неверное движение, неосторожное слово, лишнее давление могут сломать это хрупкое равновесие. Она много видела и слышала вокруг себя примеров того, как ломаются и портятся отношения родителей и детей с наступлением подросткового возраста, и всегда в глубине души радовалась, что у них с Антоном все хорошо – ее мальчик, хотя и тоже превращался понемногу в противного подростка, не желающего учиться и помогать по дому, разбрасывающего свои вонючие носки и торчащего в телефоне или приставке дни напролет, все же продолжал рассказывать ей о своих переживаниях и делиться событиями из своей жизни. Она ценила это и старалась сберечь как можно дольше. Поэтому последнее время она лишь молча наблюдала, как Антон порой не мог найти себе места. Как иногда он замирал с ложкой, недонесенной до рта, глядя пустым взглядом в окно. Как он долго строчил что-то в телефоне, а потом стирал и отбрасывал его в сторону. Еще эта одержимость цианотипией. Не самое дурацкое хобби, конечно, но бесконечные синие пятна на полу и на столе в кухне все же напрягали. Антон не отличался аккуратностью и постоянно проливал свои растворы, эти лужи высыхали, а когда на них начинало светить солнце через оконные стекла, активно синели, и оттирать их было трудно. А тут еще килограмм этой синевы. Лиза даже вздрогнула, на секунду представив, что будет, если сын рассыпет этот мешок на пол. Из кухни как раз доносились звуки вскрываемого пакета. Лиза вздохнула и пошла мыть руки.

Когда через пять минут она вошла в кухню в домашней одежде, сын все еще восхищении разглядывал свой синий мешок.

– Надеюсь, это то, что нужно? – спросила она.

– Да, похоже на то, – ответил Антон. – Ну, то есть у тети Лины, мамы Ники, берлинская лазурь была точно такая же. Думаю, что, если развести в воде, будет то, что нужно. Можно я прямо сейчас попробую, а? Ну, мам, пожалуйста?

Лиза махнула рукой.

– Да пробуй, пожалуйста, мне-то что. Я ужин буду готовить. Только в еду не насыпь мне этой своей химии. Только разве тебе не нужно это потом на солнце выставить? Не поздновато?

Антон взглянул в окно. Ноябрьский вечер не располагал к солнечным ваннам.

– Мда. Придется отложить на завтра.

Рано утром следующего дня (как раз был выходной) Антон удобно расположился на кухонном столе со всеми своими материалами для цианотипии.

– Имей совесть, подвинься, – Лиза стала сдвигать его вещи на край от середины стола. – Где мне завтрак готовить?

Антон послушно сгреб реактивы и расположился покомпактнее.

– Итак, – сказал он торжественно, подражая голосу в рекламе телемагазина. – Раньше я делал два раствора и смешивал их. Это занимало уйму времени и приходилось мыть кучу посуды. А теперь я просто разведу берлинскую лазурь в воде и у меня будет готовый раствор! – Антон задумался. – Так, а в какой пропорции разводить? – Сделаю на глаз! – решил он.

Он насыпал в мерный стаканчик примерно столько же порошка, сколько сыпал вместе лимонного железа и кроваво-красной соли. Потом налил обычное количество воды и стал аккуратно помешивать раствор пластиковой ложечкой. Жидкость приобрела красивый ярко-синий цвет, который очень порадовал Антона:

– Вот, наконец-то! – воскликнул он, поднимая стаканчик на свет и демонстрируя его маме. – Вот как должен выглядеть настоящий раствор для цианотипии, точно тебе говорю! А не эта странная смесь, кто только придумал смешивать красный с желтым, чтобы получить синий?

Лиза посмотрела на жидкость в стаканчике. Она действительно выглядела красиво, Лиза даже залюбовалась. Но потом Антон начал раскачивать стаканчиком так яростно, что она испугалась, что сейчас он прольет раствор в миску с салатом.

– Убирай сейчас же свое зелье от моего салата! – прикрикнула она, отодвигая миску.

Антон послушно вернул стаканчик к себе. Затем он промокнул губку и стал наносить раствор на бумагу. Он действительно ложился гораздо ровнее, чем те растворы, которые он делал раньше. Бумага равномерно пропитывалась и становилось нежно-синей. Никаких разводов и подтеков. Цвет, правда, был не слишком насыщенным, но Антон подумал, что он потемнеет во время экспозиции.

Когда весь лист был аккуратно покрыт раствором, Антон отправил его на просушку, а после завтрака принялся выкладывать узор. На этот раз он использовал нечто новое – он собрал старые бумажные поделки, которые Ника дарила ему в детстве. Когда они были детьми, у них была традиция дарить друг другу разные самодельные подарки. Просто так, не в честь праздника, а по настроению. Ника вообще любила мастерить что-нибудь своими руками – рисовать открытки, делать самолетики и кораблики из бумаги, аппликации, разные конверты с секретиками, в которые прятала маленькие сюрпризы вроде значков и самодельных браслетов. Антон не так увлекался рукоделием, но иногда тоже мог сделать для нее картонную модель танка или ракету из втулки от туалетной бумаги. В общем, в этот раз он собрал разные старые подарки Ники – круглые медальки, снежники, треугольные письма-секреты – и выложил из них композицию. Он решил, что это будет его подарок ей на Новый год. Вполне себе символично, как ему казалось. Олицетворяет их дружбу с детства.

Он придавил композицию стеклом и осторожно понес на подоконник. Выставлять на балкон в такой мороз он не решился, поэтому оставил с этой стороны, убедившись, что на лист светит прямое солнце. Точнее, солнца, как такового, не было видно за тучами, но Антон уже знал, что даже такого количества ультрафиолета будет достаточно, просто придется ждать подольше – не 20 минут, а пару-тройку часов.

Чтобы чем-то занять себя, Антон решил разобрать коробки в своей комнате. На дне шкафа стояло две картонные коробки, доверху набитые старыми вещами, которые когда-то он не разрешил маме выкинуть. Во время каждой уборки в его комнате мама норовила выбросить что-нибудь ценное: коллекции вкладышей, банки с пульками, засохший комок плесени, который он вырастил на батарее прошлой зимой, рваные хоккейные перчатки, мятые бумажные самолетики, которые в детстве дарила ему Ника – всякие такие ценные вещи. В итоге он вытребовал у мамы пару коробок и сложил все туда, настрого запретив ей залезать в них. Он и сам уже, наверное, несколько лет не открывал их до вчерашнего дня, когда решил, что из старых подарков и поделок Ники можно сделать композицию для фото. И вот теперь коробки стояли частично распотрошенные, и Антон уселся на пол, чтобы тщательно перебрать их.

Там были и коллекции камней, собранных на берегу реки, и целый пакет маленьких зеленых сосновых шишек, и браслеты из разноцветных бусин, которые дарила ему Ника, и смешные записки, которые они писали друг другу на уроках, когда еще учились в одном классе. На дне первой коробки Антон нашел большой конверт, плотно набитый листами бумаги. Открыв его, он обнаружил целую стопку рисунков Ники. Она всегда любила рисовать, собственно, поэтому она и ходила в художественную школу. Он сначала ходил скорее за компанию с ней, а потом уже просто по привычке. Антон медленно перекладывал листы с рисунками, разглядывая каждый. Судя по всему, листы лежали в хронологическом порядке, потому что чем дальше к концу стопки, тем более детскими делались рисунки – люди все меньше походили на людей, все больше – на бочки с палочками-конечностями и огромными головами.

Антон так увлекся рассматриванием, что не услышал, как в комнату вошла мама и села рядом с ним.

– Можно мне тоже посмотреть? – спросила она.

Антон вздрогнул от неожиданности.

– Ой, я не слышал, как ты вошла.

– Извини, не хотела тебя напугать. Что ты смотришь?

– Да вот, разбираю коробки. Нашел рисунки Ники, смотри, старые совсем смешные.

Лиза улыбнулась, взглянув на портрет кабачка верхом на двуногой лошади, едущей по радуге, потом потянулась к тем рисункам, которые Антон уже просмотрел и отложил.

Самые свежие рисунки были, судя по подписи, двухлетней давности, значит, когда Ника их рисовала, ей было 10. Лиза не уставала удивляться – у Ники явно был талант. Каждый раз, глядя на ее рисунки, она думала, что из девочки может получиться настоящий художник. Люди на ее портретах выглядели как живые – у них были глубокие глаза, передававшие взгляд и настроение, у каждого животного был свой характер. У нее уже улавливался свой стиль, в нем было что-то детское, непосредственное, но в то же время серьезное и заставляющее задуматься.

Лиза продолжала молча перебирать рисунки, как вдруг один из них заставил ее вздрогнуть. Лиза быстро перевернула лист и взглянула на дату (Ника всегда ее подписывала), значился 2019 год. Лиза быстро посчитала в уме – Антону и Нике тогда должно было быть по 9 лет. Она снова стала всматриваться в рисунок, и неприятный холодок пробежал сначала по спине, а потом и по всему телу. Она нахмурилась. Антон поймал ее взгляд и тоже взглянул на рисунок.

– А, я помню, как она дала мне этот, – сказал он. – Это они тогда, кажется, из своего детокс-центра вернулись. Здесь как раз нарисовано, как она там лежит, а медсестра ей укол ставит. Это Ника в кровати там. Правда, похоже она себя нарисовала? Бррр, какая же гадость этот их детокс-центр, мам, Нике там каждый раз такое делают, ты не представляешь себе. Ну то есть, представляешь, конечно, тебе же тетя Лина рассказывала, да? Ну неужели без этого нельзя, как ты думаешь?

Лиза ничего не отвечала. Она не могла оторвать взгляд от руки, держащей нарисованный шприц. Из-под рукава платья виднелся край татуировки, можно было отчетливо разглядеть буквы Fe.

* * *

Следующий год прошел достаточно спокойно. Первое время Лина и Алекс все время следили за состоянием Ники, даже Алекс постоянно проверял то пульс, то дыхание во сне, по нескольку раз на дню щупал ей лоб. Он снова перестал пропадать по выходным, чаще вывозил жену и дочь погулять в какой-нибудь парк или за город. В городе стояла весна, каждый день светило солнце, текли ручьи, в лесу возле их дома щебетали птицы и сновали тощие, облезлые белки, активно менявшие зимний мех на летний. Алекс стал раньше возвращаться с работы, Лина сместила вторую прогулку на более поздний вечер, и они почти каждый день успевали погулять вместе.

Ближе к лету Алекс заговорил о том, чтобы съездить отдохнуть куда-нибудь на море всей семьей. Лина пришла в восторг от этой идеи, и следующие два месяца наслаждалась покупкой летних вещей и упаковкой чемоданов. Алекс купил тур на 3 недели в хороший отель на берегу моря. Перелет прошел хорошо, Ника спокойно проспала большую его часть. Конечно, отдых с маленьким ребенком не слишком расслаблял, но все-таки это был Линин первый раз на морском курорте, и она была в полном восторге. Ей не хотелось даже думать о возвращении. С утра, пока солнце еще не жгло нещадно, они купались в море (Ника с восторженным визгом бросалась на волны), потом обедали в столовой отеля (кормили очень вкусно), затем Ника спала (два-три часа!), в это время они с Алексом смотрели кино, читали или тоже дремали. После обеда они или отправлялись на какую-нибудь экскурсию, или снова купались. Уставшая от дневных развлечений, Ника засыпала сразу после ужина, и у Лины с Алексом оставалось достаточно свободного времени, чтобы провести вечер вдвоем. Это были прекрасные три недели. Лина чувствовала себя абсолютно счастливой. Здоровье дочери не вызывало никакого беспокойства, Алекс тоже был доволен отпуском.

Ближе к концу июля они вернулись домой загорелыми, отдохнувшими и довольными собой. У Алекса еще не закончился отпуск, поэтому они продолжали гулять и наслаждаться жизнью. Затем постепенно лето стало подходить к концу, наступала осень. Алекс вернулся к работе. Лина – к ежедневным прогулкам, играм и чтению детских книжек. Впрочем, муж продолжал почти каждый день возвращаться не поздно, а по выходным почти не уезжал с друзьями, разве что, раз в месяц. Нике исполнилось два года, она уже много разговаривала, Лина даже признавалась себе, что порой мечтает о том, чтобы она говорила поменьше, но тут же одергивала себя – ведь еще недавно она переживала, что ее дочь поздно заговорит или не заговорит вообще.

Время от времени свекровь София Павловна приезжала в гости, чтобы пообщаться с внучкой. Лине по-прежнему эти визиты не доставляли удовольствия, но она терпела. С одной стороны, она не хотела обижать мужа и его маму, с другой, в ее приходы ей и в самом деле иногда удавалось передохнуть от дочки – помыть посуду, приготовить поесть – София Павловна могла подолгу и с упоением читать «Колобка» на разные голоса и петь Нике песни из мультиков. Стоя у плиты или раковины, Лина невольно напрягала слух, стараясь не пропустить ни слова из речи свекрови – она почему-то испытывала неудержимую потребность контролировать все, что происходит с дочерью. Провожая свекровь и закрывая за ней дверь, Лина испытывала облегчение, которое уже в следующую минут сменялось отчаянием – теперь играть и петь придется ей самой.

Так прошел еще один год. Приближалось еще одно лето, и Лина снова начала мечтать о поездке на море, но муж молчал и ничего не предлагал. Постепенно – она сама не заметила, как это произошло – он снова ушел с головой в работу и в свои увлечения. Лина снова дни напролет проводила наедине с дочерью, которая бесконечно говорила, говорила и говорила. Иногда Лине хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать этот постоянный детский лепет обо всем подряд: «Мама, птичка полетела, смотри! Мама, куда птичка полетела? Она живет на дереве, да? Я хочу тоже птичку. Ой, смотри, машина проехала! Красная машина, а колеса черные, смотри мама! А вон там – синяя!». И так до бесконечности.

Лето было уже в разгаре. Лина чувствовала, что ее ресурсы на пределе. Она решила сама заговорить о поездке на море. В этот день Алекс должен был вернуться не слишком поздно, и она твердо решила с ним поговорить о том, что ей очень нужен отпуск и смена обстановки.

Когда в прихожей раздался звук открываемого замка, первой прибежала встречать папу Ника. Войдя в дом, он первым делом подхватил ее на руки, как он обычно это делал. Лина поморщилась:

– Ну ты бы хоть руки помыл!

Алекс опустил дочку на пол и поцеловал жену в щеку. Лина не стала читать ему лекцию о вирусах, потому что не хотела портить ему настроение. Она приготовила вкусный ужин и собиралась пораньше уложить Нику спать, чтобы поговорить о поездке. Алекс был в приподнятом настроении, и это показалось ей хорошим знаком, вероятно, будет не так сложно уговорить его.

Вечером, когда Ника уснула, Лина на цыпочках выскользнула из детской. Алекс сидел на диване в зале и смотрел что-то по телевизору. Она присела рядом с ним.

– Спит? – Алекс повернулся к ней.

– Спит, – Лина улыбнулась. Она уже открыла рот, чтобы начать заготовленную речь, но Алекс успел сказать раньше:

– Представляешь, ребята зовут меня на мотопробег на следующей неделе. Восемнадцать дней по Алтаю. Я так давно хотел поехать, но каждый раз мест в команде не было, а в этот раз у одного парня двойня родилась, и его жена не пускает, представь себе. И они позвали меня! Я уже с начальником поговорил, он меня отпускает в отпуск пораньше. Говорит, мечты надо исполнять! Я поеду, ага? Там такая природа, ух! Ты даже не представляешь! Жаль, ты горы и походы не любишь, я бы тебя с собой взял. И Нику тоже! – Алекс хохотнул.

Лина сидела, не шевелясь. В глазах у нее помутнело, она смотрела в телевизор мимо лица мужа, но не могла разглядеть или расслышать хоть что-то. Ни слова, ни образы не достигали ее сознания. На языке все еще вертелась заготовленная фраза: «Ты знаешь, милый, я так устала в последнее время…».

Алекс повернулся к ней.

– Ну, что скажешь?

На самом деле он только для вида бодрился. Конечно, он понимал, что жена будет не в восторге от этой идеи. Ему не хотелось ее огорчать, но желание поехать было слишком сильно, он ничего не мог с собой поделать. Почти весь год он отказывал себе в таких удовольствиях. На самом деле, он уже все решил. Он уже записался в сервис, чтобы подготовить мотоцикл к пробегу. Уже заказал прямо с рабочего компьютера новую палатку. Он немного сочувствовал Лине, ему казалось, что, став матерью, она совсем потухла и утонула во всех этих детских делах, лишилась тех немногих увлечений, которые у нее были. Но он не собирался становиться таким. Он планировал продолжать исполнять свои мечты и ставить новые цели. Поэтому он заранее простил себя за эту поездку и за то, что снова оставит жену одну с ребенком на две недели. Он терпеливо ждал, что она скажет, понимая, что вряд ли услышит что-то хорошее. Но он был готов заплатить эту цену за путешествие мечты.

Лина продолжала молчать. Алекс устал ждать. Ему стало немного не по себе. Молчание слишком затянулось. И вдруг Лина расплакалась. Не говоря ни слова, она просто опустила лицо в ладони, и ее плечи стали сотрясать беззвучные рыдания. Алекс был и к этому готов. Он предполагал, что жена может пустить в ход слезы. Он обнял ее и прижал к себе, приговаривая: «Ну-ну, ну что ты?». Через несколько минут Лина отстранилась от него, глядя в стену.

– Знаешь, что? – начал Алекс. – Мне кажется, ты просто слишком устала от этого всего, – он обвел рукой комнату, усыпанную детскими вещами – книжками, игрушками, стопками детской одежды. Мне кажется, тебе пора от всего этого отдохнуть.

Лина медленно перевела взгляд на него. Она не могла поверить своим ушам. Неужели муж понял, что ей нужно?

– Точно тебе говорю, – продолжал Алекс. – Как только я вернусь, займемся поиском работы для тебя, согласна? Осенью отдадим Нику в сад, ей же три года будет, а ты сможешь, наконец, снова выйти на работу! Хоть сменишь обстановку, сколько можно уже дома сидеть, правда же? Опять же, две зарплаты лучше, чем одна. Вдвоем больше заработаем, следующим летом на море опять поедем, да же?

Лина во время этой речи, не отрываясь, смотрела в глаза мужа. Она пыталась понять, неужели он это серьезно? Или это такая дурацкая шутка? Алекс с трудом выдерживал ее взгляд. Ему хотелось отвести глаза от этого буравящего его взгляда, но держался. Он не мог понять, чем жена недовольна, но это недовольство, или даже скорее плохо скрываемая злость безошибочно читалась в ее глазах.

– Выйти на работу? – наконец, тихо повторила Лина. – Ты хочешь, чтобы я вышла на работу? Передохнула от всего этого? – Лина тоже обвела комнату рукой, как минуту назад Алекс. – Что ж, это очень мило с твоей стороны. Ты ужасно заботлив.

Она резко встала и вышла из комнаты. Алекс остался сидеть на диване в полном недоумении. Через минуту Лина вернулась. Лицо ее пылало, в глазах пылал огонь.

– А кто будет заботиться о твоей дочери, если я выйду на работу?! Ты думаешь, в саду о ней будут хорошо заботиться? Слушать, как она дышит? Следить, что она ест? Смотреть, чтобы ей не продуло шею и уши на прогулке? Как она моет руки после улицы и туалета? А если ей снова станет плохо? Если она перестанет дышать, ты об этом подумал?! Нет, конечно, ты думаешь только о своих проклятых мотоциклах! О своих друзьях и поездках! Мы тебе не нужны! Лина старалась не кричать слишком громко, но все-таки она разбудила Нику. Та громко заплакала. Лина резко развернулась и выскочила из комнаты. Алекс сидел, опустив голову на руки, и смотрел в стену. Разговор прошел тяжелее, чем он думал.

Прошло минут двадцать. Из детской не доносилось никаких звуков. Лина тоже не возвращалась. Он решил посмотреть. Подошел к двери детской и тихо заглянул. Лина лежала на диванчике, Ника примостилась рядом с ней. Дочка спала, тихо посапывая, лица жены Алекс сначала не мог разглядеть, но, когда глаза привыкли к темноте, он понял, что она смотрит прямо на него, не отрываясь. Ему не понравился ее взгляд. Он тихо прикрыл дверь и пошел в ванную. «Сегодня разговаривать уже не стоит», – сказал он сам себе.

На следующий день Лина с ним не разговаривала. И через день тоже. Алекс несколько раз попытался с ней поговорить, но она демонстративно отворачивалась и выходила из комнаты. На третий день пришло время собираться в поездку. Алекс вытащил свой огромный походный рюкзак и стал складывать в него все необходимое – новую палатку, газовую горелку, теплую одежду. Лина продолжала игнорировать его, но он замечал злобные взгляды, которые она бросала на рюкзак. На мгновение он даже всерьез задумался о том, чтобы отказаться от поездки – все-таки впервые в жизни жена так долго с ним не разговаривала, похоже, она всерьез обиделась, но потом он убедил себя, что от поездки мечты отказываться нельзя. Вернется, жена подостынет, и они спокойно все обсудят.

Дочка крутилась под ногами и норовила вытащить из рюкзака все, что он туда клал. Алекс показывал ей разные походные штуки и приспособления, стараясь напоследок показать, что он хороший отец и жена зря на него наговаривает, но потом Лина собрала девочку и они отправились на прогулку. Алекс вздохнул с облегчением, испытав при этом небольшой укол совести, и спокойно закончил сборы. Выезд был назначен на следующее утро, но они с ребятами договорились встретиться накануне отъезда вечером в гараже, чтобы еще раз все осмотреть и обсудить. Алекс колебался. Он знал, что если сейчас пойдет на встречу, то вернется уже поздно вечером, когда дочь будет спать, а Лина разозлится еще больше. Но не пойти было нельзя. Одному парню уже пришлось не ехать из-за жены и детей, он не мог позволить остальным думать, что жена и его держит под каблуком. Он взвалил на себя рюкзак, оделся и вышел из дома.

Когда Лина и Ника вернулись домой, Алекса там не было. Лины не была удивлена. Когда муж собирался в свои походы, его мало что еще интересовало. Дочь продолжала щебетать что-то, Лина даже не пыталась притворяться, что слушает. Она просто иногда кивала и мычала нечленораздельно, когда слышала вопросительную интонацию. Все в тот вечер она делала полностью машинально – готовила ужин, умывала и кормила дочь, читала книжку перед сном, пела колыбельную. В голове стояла полная темнота. Беспросветная мгла. Липкая, холодная, обволакивающая, удушающая. В горле постоянно стоял ком, который мешал глубоко вдохнуть. Дочь уже уснула, а Лина продолжала сидеть в темноте на полу возле кроватки и полушепотом напевать какую-то песню. Она перестала петь, только когда услышала щелчок дверного замка. Она замерла. Она слышала, что шаги мужа приблизились к двери детской и замерли. Дверь была закрыта, но Лина отчетливо представляла себе, как он стоит под дверью, слегка склонив голову к двери и прислушиваясь. Она сидела, не шелохнувшись. Она твердо решила про себя, что не выйдет к нему. Муж простоял так пару минут, затем она услышала, как он прошел в ванную. Через несколько минут – на кухню. Лина продолжала сидеть у кроватки. Через полчаса раздался скрип их кровати – Алекс ложился спать. Лина легла на диванчик в детской, укрывшись цветастым пледом, который днем играл роль палатки. Она долго не могла заснуть. Храп Алекса раздался, впрочем, уже через несколько минут.

Прошло две недели его отсутствия. Все это время Лина провела практически полностью наедине с дочерью, не считая того времени, что они гуляли на площадках. Впрочем, Ника была еще слишком мала, чтобы играть с другими детьми, а Лина не могла заставить себя общаться с другими мамами. София Павловна несколько раз порывалась приехать, но Лина отказывалась под разными предлогами. Раз уж муж не подумал о ее чувствах, с чего бы ей продолжать думать о чувствах его мамы?

Лина чувствовала себя ужасно несчастной, но в то же время в ней родилось и росло новое чувство – всепоглощающей тьмы, в которой тонули все эмоции. Иногда ей приходилось заставлять себя злиться на Алекса, потому что все, что она могла чувствовать, не прилагая усилий, было тоска и безысходность. Это было похоже на то, что она испытывала в первый год жизни Ники, когда казалось, что просвета не будет, что она никогда не выспится, что вся ее жизнь навеки будет крутиться вокруг младенца. Теперь Ника вполне сносно спала и могла даже немного поиграть сама, но ощущение безысходности снова поглотило ее.

Однажды вечером, уложив Нику спать, Лина сидела на полу детской с телефоном в руках и, не глядя, листала ленту. Из состояния транса ее вывел звук сообщения.

«Стас теперь в Телеграм, скажите ему “Привет”». Смешной кот махал лапкой, широко разинув рот.

Лина шумно вдохнула от неожиданности и невольно улыбнулась. Стас. Сколько же лет они не общались? А уж не виделись и того дольше.

Лина нажала на сообщение и на экране открылся новый контакт. Вверху было написано «Стас», но аватарка была пуста.

«Привет», – написала Лина.

* * *

К концу третьей дней Лина уже не злилась на Алекса, но и простить его тоже не могла. Он же вернулся загорелым, веселым, полным захватывающих впечатлений и пахнущий костром. Штаны его были насквозь пропитаны пылью дорог, на лице – трехнедельная борода. Он весь пылал счастьем, хотя, если приглядеться, можно было увидеть следы чувства вины в глубине его взгляда. Он поднял на руки дочь, которая была рада его видеть, но все же с непривычки уворачивалась от его незнакомого бородатого лица. Он попытался обнять свободной рукой жену, она вроде бы не отклонилась, но и не обняла в ответ. Алекс внутренне вздохнул и приготовился к напряженной паре дней.

Впрочем, все довольно быстро вошло в обычную колею. Лина разговаривала с ним спокойно, хотя, может быть, чуть более сдержанно, чем обычно, но его устраивало и это. У него оставались еще дни отпуска, и он каждый день ходил гулять с Никой, чтобы дать жене возможность побыть одной и отдохнуть. Так прошла неделя. Затем Алекс вернулся к работе. Лина, кажется, полностью забыла обиды, так ему казалось. Они отпраздновали день рождения Ники в узком семейном кругу – он, Лина, Ника, мама, сестра Лины Ната. Ната была редким гостем в их доме, потому что последний год провела на стажировке за границей. Ната была тихой, неразговорчивой девушкой, мало рассказывала о своей жизни, они с Линой в основном переписывались, но встречались нечасто.

Наконец, Алекс решил, что пришло время вернуться к разговору о выходе на работу и детском саде. Он выбрал для этого выходной после дня рождения Ники. Лина вошла в зал вечером после укладывания и устало опустилась на диван.

– Долго сегодня засыпала, – вздохнула она.

– Что думаешь, может, пора уже подумать про детский сад? – Алекс посмотрел на Лину, твердо решив, что выдержит ее взгляд.

Лина посмотрела на него удивленно. Ей казалось, что муж все понял и больше не решится на такой разговор. Но вот он снова об этом.

– Нике не нужен детский сад, – тихо, но твердо сказала она. – В саду никто не сможет позаботиться о ней так, как я. Ей нужен постоянный присмотр, в группе, где еще 30 детей, никто не будет следить за ней как следует. Она может упасть, удариться, подавиться, замерзнуть, ее могут обижать другие дети, могут обижать воспитатели. Она будет болеть по двадцать раз в году. Тебе что, наплевать на своего ребенка? Ты забыл, как я лежала с ней в больнице? Ты забыл, как она чуть не умерла? Ты забыл, может быть, что у нее, возможно, проблемы с сердцем? Или с мозгом, мы сами не знаем, с чем, и врачи не знают. А ты хочешь сдать ее в детский сад? Где всем на нее будет наплевать?

– Ну что ты такое говоришь? В детском саду работают профессионалы – педагоги, психологи, медики! Нормально там будут за ней следить, что ты выдумываешь, все дети ходят в сад, и ничего с ними не случается. Зато ты сможешь выйти на работу! Я не могу один зарабатывать на всех нас, ну подумай сама! Ты разве не хочешь в отпуск ездить?

Лина горько хмыкнула.

– В отпуск? Хочу ли я в отпуск? Конечно, Алекс, я хочу в отпуск! Только ты решил, что этим летом в отпуск едешь только ты! А мне ты предлагаешь отдохнуть на работе! А если бы ты тратил поменьше денег на свои мотоциклы, то нам, подозреваю, вполне хватило бы и на нормальный отпуск!

Алекс молчал, не зная, что ответить. Видимо, он ошибся, считая, что инцидент с поездкой исчерпан. Он встал и молча вышел из комнаты. У него больше не было сил чувствовать себя виноватым. В конце концов, он обеспечивал семью всю эти годы! Он всегда зарабатывал больше Лины, платил за квартиру, давал ей деньги на продукты и других расходы, все, что она зарабатывала до декрета, она тратила на себя. А после рождения Ники он и вовсе стал единственным кормильцем в семье. Три года он ни слова не говорил, но он гораздо меньше стал позволять себе тратить на свои увлечения, и не попрекал Лину этим. Но теперь, когда дочери три года и она может пойти в детский сад, Лина вполне могла бы выйти на работу!

В этот вечер они снова не разговаривали. Алекс лег спать в зале.

Разговоры о работе и садике стали случаться все чаще, Лина и Алекс спорили, ругались, каждый доказывал свое. Наконец, Лина сдалась. Они сходили в районный отдел образования и встали в очередь. Им повезло (так считал Алекс), в их районе как раз сдали новый детский сад, и они получили место в нем уже через три недели. Лина обошла с Никой всех необходимых врачей и получила на руки желтую карту. Больше откладывать было некуда – нужно было начинать водить дочь в сад. Все в Лине противилось этому решению. Алекс убеждал ее, что так будет лучше. Что у нее, наконец, появится время для себя. Что она сможет снова работать, почувствует себя нужным специалистом, что у нее мозги снова будут заняты чем-то, кроме детской каши. Лина слушала его, но не могла внутренне согласиться ни с одним его аргументом.

Ника в саду рыдала. Она не хотела отцепляться от нее. Ни на час, ни на минуту. Воспитательница буквально вырывала рыдающую девочку из рук матери и говорила Лине:

– Идите, мамочка, идите, не надо тут долгих прощаний разводить, так только тяжелее ребенку. Сейчас поплачет и успокоится.

И Лина выходила из сада под громкий плач Ники, который продолжал раздаваться в ее ушах все то время, что она нарезала круги по территории. Когда она возвращалась забирать дочь через час, она уже не плакала, но лицо ее было красным и распухшим от слез. Воспитательница каждый раз говорила:

– Ну вот, сегодня совсем почти и не плакала! Только мама ушла, так сразу и успокоилась. Завтра можете до обеда оставлять.

Лина не верила этим увещеваниям и не спешила оставлять до обеда. Она продолжала водить Нику на час, и сердце ее каждый раз разрывалось на части. Так прошло две недели. Алекс сказал, что пора уже, наверное, начинать оставлять на подольше. «Ты так никогда на работу не выйдешь», – сказал он. На следующий день он пошел в сад вместе с Линой и Никой. Увидев отца ребенка, воспитательница запела сладкие песни о том, как хорошо девочка адаптируется в саду и что давно пора оставлять ее до обеда, а то и на дневной сон. Несмотря на все протесты Лины, Алекс согласился, что сегодня Ника остается в саду до обеда.

Лина скрежетала зубами, но спорить с мужем в присутствии посторонних не хотелось. Когда они вышли, она собиралась устроить скандал, но Алекс, сославшись на то, что уже опаздывает, убежал на работу.

Лина вернулась домой – не ходить же вокруг сада четыре часа. Она не могла ничем себя занять. Алекс говорил, что у нее, наконец, появится время на себя, но она не хотела ничем заниматься. Она сидела на диване и следила за стрелкой на часах. Пыталась отвлечь себя телевизором, телефоном, готовкой, но все валилось из рук. Первый час тянулся мучительно долго. Устав смотреть в стену, Лина взяла в руки телефон. В голову лезли тревожные мысли: а вдруг она застрянет головой между прутьев забора на прогулке, и никто этого не заметит, и она задохнется? Лина читала про такую историю в интернете. А вдруг воспитательница не уследит, и Ника выскользнет в калитку и уйдет из сада? О таком писали сплошь и рядом, практически раз в месяц в их городе какой-нибудь ребенок уходил из сада один. Или, самый страшный кошмар, вдруг кто-нибудь сделает с ней что-то ужасное? Однажды Лине приходилось читать историю о том, как в детском саду засорилась труба в туалете, руководство вызвало сантехника, тот прошел в детский туалет, а там была девочка, совсем одна. И этот сантехник надругался над ней. Она рассказала родителям лишь спустя несколько дней – так была напугала. От таких историй у Лины волосы шевелились на голове.

Она продолжала крутить в руках телефон. Затем нерешительно сняла блок и открыла переписку. Ее палец еще на несколько секунд замер над экраном, после чего она решительно начала набирать сообщение.

Через 15 минут Лина оделась и быстрым шагом вышла из дома.

Когда спустя три часа она зашла в группу, еще шел обед, дети сидели за столами и мерно ковырялись в тарелках с супом. И лишь Ника закатывалась оглушительным плачем. Она сидела на стульчике, перед ней стоял нетронутый обед, лицо ее было красным и мокрым от слез. Воспитательница в это время помогала какому-то мальчику вытереть салфеткой пролитый суп. Лина вбежала в группу и схватила дочь на руки.

– Мамочка, куда же это вы, у нас так нельзя! – строго вскинулась воспитательница.

– Ребенок плачет у вас целый день, а вам хоть бы что, – Лина уже унесла Нику в приемную и быстро одевала.

– И ничего она не целый день плачет, – возразила воспитатель. – Она просто сейчас расплакалась, скорее всего, устала, у нас был насыщенный день. Она перестала плакать, как только вы ушли, и вот сейчас только первый раз с тех пор заплакала.

Лина качала головой и не слушала. Она уже знала, что больше никогда не приведет сюда дочь. Пусть Алекс говорит, что хочет, пусть они никогда не поедут на море, но ее девочка больше не будет среди чужих людей одна.

Вернувшись домой вечером, Алекс первым делом спросил, как дела в саду. Ника в это время ковырялась ложкой в тарелке с овощным рагу. Лина, поджав губы, мыла посуду.

– Ника больше не пойдет в сад, – сказала она.

– Почему это?

Лина рассказала Алексу, что случилось в саду. Ее расстроило, что в ее рассказе все звучало не так драматично, как было на самом деле. Алекса это действительно не убедило.

– Ну что ты сразу начинаешь? Ну поплакала она, ну что такого, дети постоянно плачут! Она и дома постоянно плачет, разве нет?

– Плачет! Но дома я ее всегда пожалею и успокою, а там до нее никому нет дела, ты понимаешь это?

Алекс не отвечал. Он устал спорить с женой, поэтому просто вышел из кухни.

В тот вечер у Ники поднялась температура. Они сбили ее жаропонижающим, но ночью она поднялась до 40 градусов, пришлось вызвать скорую, которая поставила укол и велела наблюдать до утра. Утром пришел врач и обнаружил на теле Ники несколько красноватых пузырьков.

– Ветрянка, – сказал врач. – Ничего страшного, в сад не ходить, пузырьки мазать зеленкой, не чесать, температуру сбивать.

К вечеру Ника уже вся была покрыта зелеными точками, и Алексу с Линой приходилось из всех сил сдерживать ее, чтобы она их не расчесывала. Лина ужасно злилась, потому что уже к обеду в родительский чат группы посыпались сообщения о заболевших детях – Ника явно заразилась ветрянкой в саду. В этом проклятом саду, куда она не хотела ее отдавать, но пошла на поводу у мужа и все же отдала.

Ни на второй, ни на третий день Нике не становилось лучше. Температура упорно продолжала лезть вверх, Лина не находила себе места от тревоги. Алекс пытался успокаивать ее, говоря, что ветрянка – это легкая болезнь, что ею болеют все дети, что лучше переболеть сейчас в детстве, чем потом, когда будет старше, ведь дети переносят ветрянку легко. Но Ника не переносила ветрянку легко. Она лежала в постели, тяжело дышала, зудящие язвочки появлялись повсюду – не только на руках, ногах, спине и животе, но и на лице, у самых глаз, где кожа тонкая и чувствительная и ее нельзя мазать зеленкой, за ушами, под волосами, на половых органах, между пальцами, это было просто не выносимо. Ника постоянно пыталась расчесывать прыщики, некоторые начинали воспаляться и гноиться. Когда на четвертый день болезни к ним снова пришел врач, он выписал им антибиотик против присоединившейся инфекции глаз.

Лина была в отчаянии.

– Это ты во всем виноват! – кричала она Алексу, который и сам места себе не находил. – Это ты говорил, что нужно отдать ее в сад! Я же говорила тебе, что ничего хорошего из этого не выйдет! Ты только о себе думаешь! Хочешь, чтобы я работала! Чтобы тебе можно было еще больше на свои мотоциклы, машины и покатушки тратить! Тебе все равно, кто и как за твоим ребенком будет следить! Идиот, сволочь! Ненавижу тебя! А что, если она умрет?!

– Ну что ты говоришь, ну кто умирает от ветрянки?! – Алекс пытался успокоить жену. Ему, конечно, и самому было тревожно от состояния дочери, но в глубине души он понимал, что ничего ужасного не происходит и произойти не может. Ну не умирают в 21 веке дети от ветрянки.

– Не умирает, да?! Дети просто так не перестают дышать и сознание не теряют, знаешь ли, а наша дочь дважды теряла! Ты забыл уже, что у нее невыясненная проблема с сердцем? А если эта ветрянка твоя сейчас даст осложнение на сердце? – Лине самой становилось все страшнее по мере того, как она продолжала говорить. Она чувствовала, что ей начинает не хватать воздуха, а сердце бешено бьется. Ноги стали ватными и подкосились, она опустилась на диван.

– Если с ней что-то случится, я тебя не прощу.

– Да ничего с ней не случится, прекрати ты нагнетать! Ты только и делаешь, что меня во всем обвиняешь! То я много работаю, то я мало зарабатываю! То ты устала дома с Никой сидеть, то ты на работу не хочешь! Ты уж определись, чего ты сама хочешь, а? Хватит меня во всем винить! У меня тоже, может, свои желания есть, ты подумала об этом? Я, может, не думал, что после рождения ребенка мне придется безвылазно дома сидеть при тебе, я на такое не подписывался! Стоит мне куда-то собраться, только заговорить, ты уже в Цербера превращаешься! Ты хочешь, чтобы я, как привязанный, при тебе сидел и подгузники менял? Как ты стал? Ничем, кроме детских какашек и игрушек не интересовался? Ты уже забыла, наверное, как спортзал выглядит! Книжку взрослую в руках сто лет не держала, только и делаешь, что в телефоне своем торчишь или с Никой играешь. С тобой с ума от скуки сойти можно! – Алекс выдохнул и тут же испугался своих слов.

Несколько минут Лина продолжала молча сидеть на диване и смотреть в окно. Затем она медленно встала и прошла в детскую. Потрогала лоб спящей дочери. Температура, кажется, спала – влитая полчаса назад порция жаропонижающего помогла. Лина поправила на дочке одеяло, убрала волосы, прилипшие ко лбу. Потом пошла в ванную, умыла лицо холодной водой. Подумав, приняла душ. Почистила зубы. Прошла в спальню и так же не спеша переоделась. Алекс все это время продолжал сидеть в зале, стиснув зубы и сжав голову руками. Не заглядывая к нему, Лина набросила пальто, взяла сумку, обулась и вышла из дома, закрыв за собой дверь – не слишком громко, чтобы не разбудить Нику, но и не слишком тихо, чтобы Алекс услышал. На несколько секунд она задержалась у двери, ожидая, выбежит ли он за ней, но дверь так и оставалась закрытой. Тогда Лина направилась к лифту и нажала кнопку. Впрочем, подождав буквально пару секунд, она передумала и побежала вниз по ступенькам пешком.

* * *

Стас сидел в своей лаборатории и устало глядел в монитор. Он гордо именовал кабинет лабораторией, когда рассказывал о своей работе родителям, но про себя называл свой крошечный угловой кабинет с маленьким окошком камерой. Впрочем, камера была оснащена по последнему слову науки и техники, а незаметная дверь в углу вела на склад реагентов, которому мог бы позавидовать даже какой-нибудь европейский институт химии. Стас работал начальником одного из филиалов научно-исследовательской лаборатории, самой крупной в их городе. Он был на этой должности уже третий год, и его все устраивало. Кабинет, который сначала показался ему тесной конурой, вскоре стал восприниматься как уютный. Там был удобный диван, на котором Стас иногда даже оставался спать, если накапливалось много работы. Впрочем, дома его никто не ждал, а работу свою он любил, поэтому не видел ничего плохого в том, чтобы иногда заночевать на работе. Кроме того, помимо работы, он писал докторскую диссертацию по химии, и прямой доступ к реактивам был ему на руку. Руководство знало о его научно-исследовательской деятельности и не возражало против использования реактивов, при условии, что он будет полностью отчитываться о том, что взял.

Стоял жаркий августовский день. Открытое настежь окно не спасало от духоты, и Стас без конца протирал лицо от пота платком. Халат висел на спинке стула, рубашка взмокла. К счастью, рабочий день уже закончился, и можно было закрыть дверь на ключ и не ожидать визита коллег.

Солнце уже спустилось к самому горизонту. Стас встал и подошел к окну. Глаза болели от долгой работы за компьютером. Расчеты не сходились, и он полдня подбирал нужные дозировки, но ничего не выходило. Он решил, что на сегодня хватит и пора бы поехать домой. Потом он вспомнил, что в маленьком холодильнике на складе еще вчера он оставил бутылочку холодного сидра, как раз на такой случай, как сегодня. Стас быстро сходил на склад и вернулся с холодной, запотевшей бутылкой. Опустился на диван, открыл крышку и жадно сделал несколько глотков. Это было чертовски приятно. Он достал из кармана телефон. Одно непрочитанное сообщение. Стас открыл. Это был рабочий чат. Руководитель сети напоминал, что все руководители филиалов должны в кратчайшие сроки перевести рабочие чаты сотрудников в Телеграм в связи с участившимися случаями взломов в мессенджере, которым они пользовались до сих пор. Стас поморщился. Это нужно было сделать уже давно, но он этим Телеграмом не пользовался и устанавливать его было лень. Но он решил не тянуть больше с этим, поэтому прямо там, сидя на диване и попивая холодный сидр, он скачал этот Телеграм и установил себе на телефон. Пока он копался в настройках, телефон загрузил контакты из его списка. Все новые и новые аватарки стали появляться в списке его контактов в новом мессенджере. Стас листал список, думая, как бы пригласить всех своих починенных в один чат одновременно, как его взгляд упал на лицо, которое он не видел уже много лет, но до сих пор не забыл.

Лина.

В последний раз они виделись, кажется, в 2000 или в 2001. Потом она вышла замуж, и их и без того редкие встречи прекратились. В колледже они были постоянно вместе. Стас, конечно, был в нее влюблен, но так и не набрался смелости рассказать о своих чувствах, а Лина, казалось, не интересовалась отношениями вообще.

Стас после окончания колледжа поступил в институт, затем в аспирантуру, теперь вот писал докторскую и медленно, но верно шел вверх по карьерной лестнице. Он не знал, чем все это время была занята Лина, иногда они переписывались, но с каждым годом все реже и реже, а последние несколько лет от нее совсем не было вестей, и он тоже не писал, не желая навязывать себя замужней женщине.

Стас нажал на аватарку, увеличил фото на весь экран и стал внимательно разглядывать лицо женщины, которая когда-то была его ближайшей подругой и возлюбленной. Она не очень изменилась, так ему показалось. Появились морщинки на лбу, возле глаз и рта, волосы стали короче и темнее, но в целом она осталась такой же – тот же взгляд, словно задумчивый, но в то же время твердый и решительный, те же губы, слегка поджатые и от этого кажущиеся тонкими. На фото Лина слегка улыбалась, но Стас видел, что эта улыбка ненастоящая, сделанная специально для фото. Он помнил, как Лина улыбалась искренне. Когда они сдавленно хохотали, готовясь в библиотеке к очередному зачету под строгим укоризненным взглядом библиотекарши. Или когда вахтерша в женском общежитии бормотала им вслед: «Какой хороший мальчик, смотри, чтоб соседки его у тебя не увели». Или когда Лина проспорила ему желание. Они сидели в ее комнате в общаге и готовились к зачету. Это было, кажется, в конце первого или второго курса. Зачет был сложный, по химии, Лине она давалась с трудом, поэтому Стас взялся ей помогать. Стояла весна, окно было открыто, в комнате жара, потому что отопление еще не отключили. Лина сидела в промокшей от пота майке, и Стас каждый раз с усилием заставлял себя отвести взгляд от темных пятен там, где влажная ткань прилипла к коже. В какой-то момент Лина обхватила голову руками и застонала:

– Я больше не могуууу… Я не сдам. Я ни-че-го не понимаю! Можно забирать документы и ехать обратно в свою деревню.

Стас засмеялся.

– Не говори ерунды. Сейчас во всем разберемся. Первые пять вопросов уже разобрали, еще десять осталось. Успеем, не бойся.

Лина помотала головой, не открывая глаз.

– Не успеем. Эти пять я уже забыла, пока ты объяснял мне шестой, – серьезно сказала она. Было видно, что она не шутит.

– Спорим, что успеем? Спорим, что сдашь? – неожиданно для самого себя спросил он.

– На что? – Лина открыла глаза и посмотрела прямо ему в лицо.

– На желание, – не задумываясь выпалил Стас.

Лина долго и вдумчиво посмотрела ему в глаза.

– Идет, – согласилась она.

Следующие три дня они продолжали упорно готовиться – то в общаге, то у него дома, то просто на улице в парке. По ночам Лина занималась одна в своей комнате, пытаясь прорешивать задания, которые Стас объяснил ей днем.

На четвертый день был зачет. Лина пришла на него не выспавшаяся, бледная и осунувшаяся. Она немного опоздала, поэтому не попала в первую пятерку, в которую заходил Стас. Ей досталась третья подгруппа, поэтому, пока первые студенты входили в кабинет, а потом выходили с зачетами, она тряслась на стуле в коридоре, судорожно пролистывая конспекты. Стас вышел одним из первых, конечно же, с зачетом. Он сел рядом с ней.

– Я тебя подожду, – сказал он.

– Конечно, подождешь, – Лина нервно хохотнула. – Ты мне скоро желание должен будешь. И мое желание – помочь мне дотащить чемодан до вокзала. – Она грустно вздохнула.

– Не выдумывай. Иди уже, вон последние из той группы вышли.

Лина бросила конспекты на соседний стул, встала и медленно пошла в сторону двери. Постояла пару секунд перед дверью, потом решительно нажала на ручку и вошла.

Через 15 минут она вылетела из кабинета, как на крыльях, радостно размахивая зачеткой. Стас, читавший в это время книжку, встал ей навстречу, широко улыбаясь.

– Ну, что я говорил?

Лина обняла его:

– Спасибо, спасибо, спасибо! Без тебя не справилась бы!

– Что попалось?

– Гидролиз. А второй – задача про берлинскую лазурь, мы ее как раз вчера решали с тобой!

– Молодец! Ну все, должна желание.

– Должна! Говори!

– Ну, подожди, я не придумал пока.

Они вышли из колледжа и пошли прогуляться. Съели по мороженому. Посидели на набережной, глядя на уток. День стоял отличный, идти домой не хотелось. Сессия закончилась, настроение было отличное. Впереди было лето. Стас знал, что Лина, скорее всего, на это время уедет домой. В голове у него крутилось множество чувств, мыслей и слов, но ничем из этого он не мог решиться поделиться с Линой. Он репетировал сто тысяч раз наедине с собой, подбирал слова, даже записывал свои речи, но так и не мог найти подходящий момент. И вот сейчас, когда они стояли, опершись на ограду набережной, вечерний ветер слегка развевал волосы Лины, так что они иногда касались его лица, он решил, что должен это сделать. Он набрал побольше воздуха в легких.

– Так что там с твоим желанием? – вдруг спросила Лина. – А то я уеду скоро, придется тебе до осени с ним ждать.

Стас проглотил заготовленную фразу. Неожиданный вопрос сбил его с мысли. Впрочем, он понимал, что вопрос о желании вполне неплохо вписывался в общую концепцию разговора, но он не умел вот так на ходу перестраивать разговор, поэтому от неожиданности выпалил первое, что пришло ему в голову:

– Сделай татуировку! Эммм, с формулой берлинской лазури, раз уж она тебе попалаь!

– Что?! Меня мать убьет, – Лина на секунду представила лицо матери, если ты и правда увидела бы у нее татуировку, и неожиданно для себя самой расхохоталась.

Стас тут же пожалел о том, что сказал. Что за дурацкая идея? Какая еще татуировка? Он же совсем другое хотел сказать! Но Лина, как ни странно, вдруг сказала:

– А что? И сделаю. Спор есть спор, проиграла – выполню! Пошли искать тату-салон.

Стас оторопел. Ситуация развернулась совершенно неожиданным для него образом. Он покорно пошел вслед за Линой, не зная, что сказать. Сначала он думал отговорить ее, но потом решил, что это будет совсем глупо – сначала предложить, а потом отговаривать.

Они довольно быстро нашли тату-салон. Лина решительно вошла внутри, Стас вошел за ней. Лина уже о чем-то разговаривала с мастером – колоритной девушкой, конечно же, сплошь покрытой татуировками. Через пять минут Лина уже сидела в кресле. Она обернулась к Стасу, который места себе не находил.

– Где? – спросила она его.

– Что – где? – не понял тот.

– Где делать? – засмеялась Лина.

Стас растерялся. Он до последнего не верил, что она это сделает. Но девушка-мастер уже расчехляла инструменты. Стас поймал себя на мысли, что не похоже, чтобы она их дезинфицировала.

– Не знаю… давай на руке.

– На руке, – сказала Лина, обращаясь к тату-мастеру, протягивая ей правую руку.

– Окей, – ответила та.

Стас, не отрываясь, смотрел, как иголка живо заходила туда-сюда, а на коже Лины стали появляться первые следы. Мастер то и дело поглядывала на бумажку, на которой Лина быстро написала формулу: Fe4[Fe(CN)6]3. Стас не удержался и усмехнулся про себя: «Запомнила все-таки».

Внезапно к нему обратился второй тату-мастер салона, которая как раз освободилась от клиента:

– А вы ничего не хотите себе набить? А то что подруга одна? – девушка заговорщически улыбнулась.

Стас растерялся.

– А что, давай тоже, – засмеялась Лина. По ее лицу было видно, что ей больно, но она терпит.

Все втроем девушки начали подначивать его. Конечно же, он сдался. Как он мог теперь отказаться, когда сам подбил Лину на такое.

– Ну, а мне что тогда набить? – спросил он у Лины.

Та задумалась.

– Знаешь, что? Давай мне набьем формулу хлорида железа, а тебе – кровяной соли? Типа, если нас с тобой соединить, получится берлинская лазурь! Как в той задаче, а? Мне как раз еще не поздно, только F успели сделать.

Стас не выдержал и засмеялся:

– Ну научил, так научил! На всю жизнь не забудешь теперь!

Лина тоже засмеялась, и сквозь смех объяснила девушкам-мастерам, как проспорила Стасу желание, и как ей попалась на зачете задача про получение берлинской лазури из хлорида железа и кровяной соли. Те оценили шутку, потом Стаса тоже усадили в соседнее кресло, и вскоре зажужжала вторая машинка.

Спустя час они вышли из салона на яркое солнце. Не сговариваясь, они закатали рукава и соединили руки. Две формулы оказались рядом. Стас и Лина посмотрели друг на друга и расхохотались.

Стас до сих пор помнил этот ее смех. Несмотря на то, что в ее жизни происходило немало плохого, Лина умела от души посмеяться. Это ему всегда в ней нравилось. Он снова посмотрел на лицо на аватаре. Подумал несколько секунд, а потом быстро, словно боясь передумать, написал: «Привет». Задержал палец над кнопкой «отправить», потом быстро стер сообщение и убрал телефон. Убрал его в карман. Встал, чтобы закрыть окно и пойти домой. В этот момент телефон завибрировал. Стас достал его и увидел на экране «Привет».

Они встретились на следующий день и пошли погулять по набережной. Съели по мороженому. Посидели на скамейке. Закатали рукава и сложили руки. Засмеялись, почти как раньше. Стас отметил, что Лина теперь смеется не так легко и беззаботно. Впрочем, он не видел в этом ничего странного или неправильного. Годы идут, он понимал это. Он и сам не сделался моложе и веселее. Они рассказывали друг другу о своей жизни. Стас рассказал о своих несложившихся отношениях, которые так и не дожили до свадьбы. Лина рассказала, правда, довольно сдержанно, о своей семейной жизни. Ника ходила вдоль берега и сыпала крошки голубям. Стас невольно любовался маленькой девочкой и поражался, как она похожа на свою маму. Через пару часов они распрощались, обнявшись на прощание. В тот вечер Стас вернулся домой в странном состоянии. Это встреча всколыхнула что-то в нем. Вроде бы, слишком много лет прошло, чтобы все еще любить Лину, но все же, он не мог перестать думать о ней. О ее волосах, которые снова касались его лица. О двух формулах на соприкасающихся руках. О ее смехе, уже не таком безмятежном, но все еще искрящемся и звенящим, как сотня серебряных колокольчиков. Он заглянул в свой мини-бар под окном. Там стояла начатая бутылка джина и не начатая бутылка вина. Стас поколебался и решил налить себе джина с тоником. Насыпав в напиток побольше льда, он вышел на балкон. Город тонул в вечерней духоте. Солнце клонилось к закату. Отпив половину, Стас отправился в душ и долго стоял под струями горячей воды, пытаясь прийти в себя и сбросить это марево, которым затянуло его разум. В конце он облился с ног до головы ледяной водой, это слегка взбодрило его, и из ванной он выходил уже более-менее в нормальном состоянии. Он напомнил себе, что ничего не изменилось, что Лина по-прежнему замужем и что у нее маленькая дочь, которую он сегодня угощал мороженым. Он подошел к столу, чтобы взять стакан, и увидел, что экран мобильного светится. Новое сообщение. Стас снял блок. «Можно я к тебе приеду?».

Через час она позвонила в дверь. Стас открыл и впустил ее. Какое-то очень странное выражение было на ее лице, но Стас слишком давно ее не видел, чтобы понять, что оно означает. Кажется, раньше у нее такого выражения не бывало. Лина разулась, прошла в ванную вымыть руки. Когда она вернулась, он достал ей второй бокал. Они вместе вышли на балкон и молча стояли, тянули джин с тоником и смотрели на заходящее солнце.

– Поцелуй меня, – сказала Лина, вдруг повернувшись к нему.

Он опешил, но лишь на секунду, потом поставил стакан на подоконник и подошел к ней.

* * *

Ника лежала в белой палате на продавленной кровати. В палате, помимо нее, лежало еще пятеро девочек от 5 до 16 лет. С пятилетней Мариной лежала ее мама, они спали на одной кровати. Остальные лежали без родителей. Мама долго и громко спорила с главврачом, настаивая, что они обязаны позволить ей быть в больнице с Никой, но главврач был непоколебим – дети старше шести лет лежат без родителей.

– Ну что вы такое говорите, она большая девочка, ей 12 лет, какая ей тут мама? – удивлялся врач.

– Кто-то же должен следить за ее состоянием, а никто не лучше меня не знает всех ее заболеваний! – Лина в отчаянии заламывала руки. Пока они ехали в больницу, ей и в голову не приходило, что Нику могут положить одну. Она была уверена, что никто не посмеет разлучить ее с дочерью. Но в больнице был карантин по коронавирусу, и главврач не шел ни на какие уступки.

– У нас прекрасный персонал, о вашей девочке позаботятся, можете быть спокойны. У нее есть телефон, вы можете общаться хоть по сто раз на дню. Дважды в день можно приносить передачи, но с едой подождите, надо разобраться, в чем причина такого состояния. Свидания временно запрещены, у нас карантин, – врач развел руками, потом кивнул на прощание и быстро зашагал по коридору.

Медсестра тем временем велела Нике взять сумку и идти за ней. Ника неуверенно посмотрела на маму. Лина выглядела растерянной.

– Ну что, мне идти? – спросила Ника.

– Ну иди… наверное, – ответила Лина. – Я буду звонить в министерство, что это за ерунда, до 18 лет я имею право лежать со своим ребенком в больнице!

Ника поцеловала маму в щеку на прощание и пошла за медсестрой, повесив сумку на плечо. У нее немного сводило живот и кружилась голова, но в целом она чувствовала себя относительно сносно.

Медсестра привела ее в палату и указала на единственную свободную кровать, велела располагаться и ждать обхода врача.

Лина еще некоторое время постояла в холле приемного отделения, потом медленно развернулась и вышла на улицу. В лицо ей ударил холодный ветер с мелкими острыми снежинками. Они невольно зажмурилась, затем пошла в сторону остановки. Звонить в министерство она решила из дома.

Ника тем временем переоделась в домашний костюм, достала тапочки, посуду, несколько книг и сложила это все на прикроватной тумбочке. К ней подошла Людмила – так представилась мама пятилетней девочки, которая играла в планшет на соседней кровати. Людмила сказала, чтобы Ника не стеснялась обращаться к ней, если ей что-то потребуется. Спросила, из-за чего она попала в больницу, в первый ли раз, не боится ли лежать без мамы. Ника вежливо отвечала на все вопросы. Потом в палату пришел врач, начался осмотр. Врач был средних лет, его звали Сергей Сергеевич. Он щупал пациенткам животы, слушал их, заглядывал в рот, расспрашивал о самочувствии. К Нике он подошел в последнюю очередь, присел на край кровати. Ника подтянула по себя ноги и села очень ровно. Она всегда робела при виде врачей, хотя за свою жизнь повидала их немало.

– Ну, что с тобой случилось? – спросил врач, проглядывая ее карту.

– Ну, меня тошнит, у меня понос и голова кружится… и сердце еще бьется часто. И я все время хочу спать, – перечислила Ника.

– И давно это у тебя?

– Последние пару недель. Хотя, вообще-то, сколько себя помню… Ну, то есть, не все время, конечно, но так часто бывает… У меня вроде аллергия. И что-то со щитовидкой… – Ника не привыкла отвечать на все эти вопросы, обычно за нее всегда говорила мама.

– А что это за чудесная зеленая моча тут фигурирует у нас в карточке? – удивленно посмотрел на нее врач. – Что ты такого съела?

– Я не знаю… – Ника потупила глаза.

Доктор отложил карту и стал ее осматривать. Посветил фонариком в глаза и в рот. Ощупал живот, ноги и руки. Послушал сердце.

– Ну что ж, будем обследоваться. Медсестра придет за тобой через полчаса и отведет, куда нужно. Как чувствуешь себя сейчас?

– Нормально, – Ника пожала плечами.

– Вот и хорошо.

Доктор встал, чтобы уходить.

– У меня волосы выпадают, – неожиданно для самой себя выпалила Ника.

– Волосы выпадают? – переспросил врач. – Сильно?

Ника поднесла руку к голове и стянула бандану. Все семь находящихся в палате людей повернулись и уставились на ее совершенно лысую голову.

Сергей Сергеевич снова сел на кровать Ники, придвинулся поближе и осмотрел ее голову.

– И брови тоже выпадают, как я посмотрю?

– Ага.

– И давно?

– Да тоже с детства.

– Что педиатр ваш говорит?

– Ничего. Мама говорит, он ничего не понимает.

– А кто же тогда понимает?

– Ну, я хожу к Веронике Сергеевне, она приезжает из Москвы, прописывает мне всякие лекарства, я их пью. Иногда волосы отрастают. Но потом все равно выпадают, – Ника вздохнула.

– И что она тебе прописывает?

– Не знаю… целую гору разноцветных таблеток, этим мама занимается, я не знаю, как они называются.

– А у трихолога были?

Ника помотала головой.

– Понятно, – Сергей Сергеевич нахмурился, что-то записал в карте и вновь направился к выходу. У дверей он обернулся:

– Не забудь, через полчаса будь готова идти на обследования.

Ника кивнула.

Все утро Лина провела на телефоне. Она обзвонила все инстанции, до которых смогла додуматься: министерство здравоохранения, страховая компания, соцзащита, даже в полицию позвонила. Никто не хотел ее слушать. Карантин по коронавирусу был во всех учреждениях здравоохранения, даже речи идти не могло о том, чтобы госпитализировать подростков с родителями. Лина кусала губы и нервно расхаживала по квартире. Кто позаботится о Нике в больнице? Кто проконтролирует ее лечение? Как ей, Лине, быть в курсе того, чем ее там лечат? Вдруг тамошний врач полный бездарь и ничего не понимает? Даже свидания запрещены! Как ей проследить, чтобы Ника продолжала выполнять назначения Вероники Сергеевны и принимать нужные лекарства? Она не могла найти себе места. Надо позвонить Нике.

Она взяла телефон и набрала номер дочери. Длинные гудки. Не берет трубку. Лина понимала, что дочь, скорее всего, на каком-нибудь обследовании, но успокоиться не могла. До сих пор она всегда лежала в больницах с ней. Сначала Ника была маленькой, потом подросла, но никакого коронавируса не было, и стоило настоять на своем, и врачи разрешали им ложиться вместе. Еще они ездили в платный детокс-центр, там тоже лежали вместе. Плати денежки, и хоть собаку с собой привози, рыбок, родственников и соседей. А теперь впервые в жизни Ника лежит в больнице одна, и она, Лина, никак не может контролировать ситуацию.

Лина еще несколько раз набрала номер дочери, безрезультатно. Села за стол, закрыла лицо руками, постаралась глубоко дышать, чтобы успокоиться. Немного помогло. Она встала, взяла свою сумку, прошла в спальню и стала выкладывать вещи, которые приготовила себе в больницу, на кровать. Халат, тапочки, зубная паста, щетка, крем. Зарядное для телефона. Пачка крекеров. Бутылка воды. Смена нижнего белья, полотенце, туалетная бумага. Пакет с лекарствами для Ники. Лина села на кровать и высыпала содержимое пакета прямо на покрывало. В маленьких прозрачных пакетах без этикеток россыпью лежали таблетки – розовые, синие, белые, красные, желтые. Круглые, квадратные, овальные, продолговатые. Лине не нужны были подписи. Каждую таблетку она знала на память. Ее название, назначение, дозировку, побочные эффекты. Что будет теперь, когда Ника не сможет их принимать?

Прошла неделя. Ника лежала в больнице. Лина каждый день звонила ее врачу, допытываясь о ее состоянии. Когда врач говорил, что диагноз не ясен, она кричала, что они обязаны пустить ее к ребенку. Что ей нужно лечение, назначенное «московским врачом». Врач объяснял, что на данный момент никакого лечения не требуется, девочке становится лучше, все анализы в норме. Лина задыхалась от гнева и снова пыталась доказать ему, что он не осознает всей серьезности ситуации. Так продолжалось всю неделю.

Ника тем временем освоилась в больнице. Мама звонила ей по нескольку раз в день, но сама Ника, к своему удивлению, не слишком скучала по дому и по родителям. Соседки по палате оказались вполне приятными, она быстро со всеми перезнакомилась и подружилась. Кровать справа от нее принадлежала пятилетней Лере и ее маме Людмиле, слева уютно расположилась, обложившись принесенными из дома подушками и пледами Злата – ровесница Ники, ей тоже было 12. Чудь дальше была кровать 16-летней Кристины, напротив – 14-летней Лизы и ближе всего к двери – 10-летней Василисы. Людмила пыталась быть мамой для всех девочек в палате, но, откровенно говоря, мама им не особо была нужна. Когда в 9 вечера у маленькой Леры отбирали планшет и укладывали спать, старшие девочки сдвигали кровати Кристины и Лизы, усаживались на это лежбище впятером и до позднего вечера играли в карты, в игры на телефоне, болтали, показывали друг другу смешные видео и рассказывали страшные истории. Прямо как в летнем лагере, куда Нику, конечно же, никогда не отпускали. Ника, в общем-то, была практически в восторге от такого времяпрепровождения. Теперь, когда мама не забирала у нее телефон, она, наконец, могла снова спокойно переписываться с Антоном. Когда она это делала, с ее лица не сходила блаженная улыбка, и девочки постоянно подкалывали ее.

Вдобавок к приятной компании, к исходу недели Ника стала совершенно нормально себя чувствовать, от недомогания не осталось и следа, все обследования, по словам врачам, не показывали никаких серьезных отклонений, поэтому диагноза у нее так и не было. Все шло к тому, что на следующей неделе ее просто выпишут. Нике было даже немного грустно. С другой стороны, она сможет вернуться в школу и увидеться с Антоном. Тот пару раз приезжал в больницу, точнее, подходил к окнам ее палаты – в первый раз со смешными воздушными шарами, во второй – с огромными бумажными самолетиками, которыми он пытался попасть в окно, которое, несмотря на мороз, девочки открыли. С пятой попытки он попал. Внутри самолета было письмо и рисунок. Ника сразу узнала рисунок – она сама нарисовала его лет в 8 или 9. На нем были изображены они с Антоном, скачущие на лошадях по радуге. Соседки просто пищали от восторга, когда это увидели.

Впереди было два выходных дня. На вечернем обходе врач сказал, что в понедельник нужно будет еще раз сдать анализы и, если все будет нормально, ее выпишут.

На выходных в больнице было тихо и пустынно. Оставался только дежурный врач, пара медсестер и несколько санитаров. Не было обследований и обходов, только те, у кого были назначены ежедневные уколы, ходили в процедурный кабинет, остальные были предоставлены сами себе. После обеда в субботу Нике позвонила мама и сказала, что попробует сегодня навестить ее. Может быть, когда большинства врачей нет, она сумеет договориться с кем-нибудь, чтобы ее пустили. Ника пыталась отговорить ее, ей казалось, что это плохая идея – нарушать установленный в больнице карантин, но Лина не хотела и слушать. Ближе к вечеру она действительно появилась в палате, радостная и нагруженная пакетами. Все соседки по палате в это время ушли в столовую на ужин, кроме Ники там оставалась только маленькая Лера – она увлеченно играла в какую-то игру на планшете, пока мама ушла за ее ужином. Лина обняла Нику и стала доставать гостинцы из дома – блинчики на безглютеновой муке, диетический мармелад на фруктозе, фиточай в пакетиках, банановые чипсы. Ника хотела сказать, что в больнице, в принципе, неплохо кормят, но решила не расстраивать маму. На самом же деле, она по-настоящему наслаждалась молочной овсянкой и бутербродами с маслом на завтрак, картофельным пюре с котлетой на обед и пловом на ужин. Лина же причитала, что вся еда в больнице ей противопоказана, удивительно, как ей не стало тут еще хуже. В последнюю очередь Лина достала пакет с лекарствами.

– Вот, принесла! Ты столько дней приема пропустила, кошмар. Эти врачи тут ничего не понимают. Давай, надо принять, двойную или даже тройную дозу, чтобы наверстать.

Лина стала отсчитывать таблетки. Ника с сомнением смотрела на быстро растущую у мамы в руках горсть.

– Может, не надо, мам? Врач же сказал, что не надо?

– Много этот врач понимает. Я с ним каждый день по телефону воюю, он ничего не смыслит и не хочет разбираться. На, вот водичку принесла, запей, – и Лина протянула Нике горсть таблеток и открытую бутылку воды.

Ника продолжала колебаться.

– Я не хочу, мам, – наконец сказала она.

– Ну, что значит – не хочу? – удивилась Лина. Раньше дочь всегда послушно принимала лекарства.

– Ну то и значит, не хочу. Мне стало лучше, мам. Меня не тошнит, поноса нет, не кружится голова, я нормально ем и сплю. Мне кажется, мне больше не нужно их пить.

– Не выдумывай! – воскликнула Лина. – Тебе лучше, потому что ты принимала лечение все это время, но, если перерыв затянется, тебе опять станет плохо, еще хуже, чем раньше! Ну, пей скорее, пока никто не пришел.

Лина опять настойчиво протянула Нике лекарства. Та еще немного поколебалась, но потом все же протянула руку за таблетками. Но в этот момент дверь распахнулась, и шумною толпой в палату вошли девочки, а за ними и Людмила с подносом еды для Леры. Ника быстро сунула таблетки под подушку.

Лина поздоровалась со всеми, с ревностью посмотрела на Людмилу и засобиралась уходить. Перед уходом она сунула Нике под подушку еще один пакет с таблетками и шепнула: «Выпей вечером и вторую порцию с утра». Ника едва заметно кивнула. После этого Лина попрощалась со всеми и ушла.

– Это твоя мама была? – Кристина уселась с ней рядом. – Ну давай, показывай, что она там тебе вкусного принесла. Ты на ужин, кстати, не пойдешь что ли? Там рыбные котлеты с рисом. Ну, такое. Можешь и не ходить. Наверняка, маман тебе что-нибудь повкуснее принесла, – Кристина рассмеялась.

Ника тоже улыбнулась и стала распаковывать мамины пакеты и контейнеры. Она угостила соседок диетическим мармеладом и банановыми чипсами, а сама решила перекусить блинчиками – пожалуй, эта мамина стряпня была единственной домашней едой, по которой она скучала. Поскольку она пропустила ужин, то съела за раз почти половину контейнера, решив остальное оставить на завтрак.

Спустя пару часов, когда все в палате начали готовиться ко сну, Ника незаметно сунула руку под подушку и нащупала там россыпь таблеток и еще один пакетик с ними. Она раздумывала. Когда она уже решилась принять их, перед ней, как черт из табакерки, выросла Кристина.

– Ну что, пошли в дурака играть уже или до утра тут будешь торчать с траурным лицом?

Ника незаметно вынула руку из-под подушки. «Завтра приму», – решила она.

* * *

Лиза продолжала рассматривать рисунок. Он был на удивление детальным, учитывая, что его рисовала девятилетняя девочка. На нем была изображена почти полностью пустая комната, только кровать у стены. На кровати лежит девочка, у нее очень худое изможденное лицо и полуприкрытые глаза. Она укрыта одеялом, из-под которого свисает рука. Рядом с кроватью стоит, точнее, висит в воздухе, потому что пол никак не обозначен, женщина в халате. Его можно принять за медицинский, потому что он не раскрашен и поэтому белый, но на самом деле это мог бы быть самый обыкновенный домашний халат. Женщина склоняется над кроватью, в руках у нее шприц. Она собирается поставить укол лежащей в кровати девочке. Лица женщины не видно, у нее длинные темные волосы, они свисают ей на спину, плечи и лицо. Со конца иглы свисает капля. Рукав халата не доходит до запястья, и поэтому можно видеть руку женщины. На ней татуировка. Всю татуировку не видно – лишь первые две буквы – Fe, остальное скрыто под рукавом.

Лиза еще немного посмотрела на эту руку, потом осторожно положила рисунок в стопку к другим и вышла из комнаты. Сын продолжал увлеченно перебирать свои детские сокровища. В дверях она задержалась и оглянулась. В очередной раз поразилась тому, как летит время. Казалось, еще недавно Антон был совсем крохой. Играл в песочнице и возился с машинками. Теперь он почти с нее ростом, и у него своя жизнь. Лиза вышла, тихо прикрыв за собой дверь, чтобы не отвлекать сына от его воспоминаний.

Она прошла на кухню и налила себе кофе. Села за стол и уставилась в окно. В голове крутились плохие, совсем нехорошие мысли. Перед глазами стоял этот злосчастный рисунок. Лиза зажмурилась, чтобы избавиться от наваждения, но вместо этого вспомнила жаркий летний день несколько лет назад. Дети были еще маленькие. Они гуляли с Антоном, Линой и Никой в парке неподалеку от дома. Сколько им было? Семь? Восемь? Она не могла точно вспомнить. Дети бегали, а они сидели на лавке в тени. На Лине была надета белая льняная рубашка с длинными рукавами. Она всегда носила одежду с длинными рукавами. Не то чтобы это как-то бросилось Лизе в глаза, как например, вечные шапочки Ники, но все же она отметила этот факт про себя еще в первый год их знакомства. И вот, они сидели на лавке, разговаривали, и тут у Лины упала и покатилась по скамейку бутылка воды. Она наклонилась, чтобы поднять ее, и рукав задрался до самого локтя. И тогда Лиза увидела татуировку на предплечье – какую-то химическую формулу. Химия никогда не была ее сильной стороной, поэтому Лиза ее, конечно, не поняла и не запомнила. Когда Лина выпрямилась, она заметила взгляд Лизы. Стыдливо одернув рукав, она сказала, словно извиняясь:

– Ох, дурацкая молодость, совсем мозгов не было, вот и согласилась, – она нервно засмеялась. Даже одернув рукав, она продолжала второй рукой прикрывать то место, где была татуировка.

– Да нет, интересно смотрится, – возразила Лиза. – А что это означает? Я не сильна в химии.

– Да ничего особенного, просто формула, которая попалась мне однажды на экзамене… а потом приятель на спор предложил мне набить ее в виде татуировки, а я зачем-то согласилась. Вот и хожу теперь с ней столько лет. Надо бы свести, да страшно. Больно, говорят.

Лиза понимающе кивнула. И благополучно забыла об этом случае.

И вот теперь она сидела на кухне с чашкой остывшего кофе в руках и крайне неприятными мыслями в голове. Почему на рисунке Ники Лина ставит ей уколы? Она же вроде не медсестра. Лизу давно беспокоило то, как много разных лекарств Лина дает Нике. Причем, лекарств, которые ей назначает какой-то весьма сомнительный врач-гастролер из Москвы. Которые она заказывает не пойми где в интернете. И эти их поездки в детокс-центр, от одной мысли о котором у Лизы мурашки по коже. Все это было странно и нездорово, но Лиза не могла найти повода, чтобы каким-то образом вмешаться в ситуацию, хотя бы поговорить с Линой, хорошо ли она понимает, что она делает. Ника, с одной стороны, не выглядела больной, с другой – эти вечно выпадающие волосы, пропуски школы по нескольку недель, слабость и вялость после поездок в детокс-тур… Все это тревожило Лизу, но не настолько, чтобы позволить себе как-то влезть в это. Но если Лина еще и ставит дочери уколы? Что это за уколы? Одно дело – биодобавки с айхерба, совсем другое – колоть что-то в ребенка. По чьему назначению? Насколько это безопасно? Лиза опустила чашку, встала и зашагала по кухне. Вся эта ситуация нравилась ей все меньше и меньше. Вот снова Ника уже несколько недель болеет, причем, последнюю неделю вообще лежит в больнице. Антон несколько раз ходил ее проведать.

Хлопнула дверь. Лиза обернулась. В кухню вошел Антон.

– Пришел посмотреть, как там моя цианотипия, – объяснил он, походя к подоконнику и беря в руки рамку.

– Что за ерунда? – нахмурился он, вглядываясь в стекло.

– Что такое? – Лиза подошла поближе.

– Ничего, – ответил Антон. – В прямом смысле ничего. Смотри, – и он протянул Лизе картину. Она присмотрелась, но сначала ничего не поняла.

– Не посинела, да? – догадалась, наконец, она.

– Ни капли. Хотя два часа почти прошло. Должна была!

Антон аккуратно убрал рамку со стеклом и выложил лист бумаги на стол. Убрал прикрепленные формы узоров. Ничего. Лист, как и был, оставался бледно-голубым. Никаких узоров на нем не отпечаталось. Никакой реакции на солнечном свету не произошло. Антон выглядел весьма разочарованным. Лизе даже стало его немного жаль.

– Может, ты с пропорциями напортачил? – предположила она. – Помнишь, ты на глаз решил делать?

Антон помотал головой.

– Не думаю. Если бы дело было в этом, хоть какая-нибудь реакция все равно бы была. Ну, было бы слишком светло или слишком темно. Но тут совсем ничего! – Антон закусил губу и думал.

Потом отправился в свою комнату, а через минуту вернулся с планшетом.

– Придется искать ответы у мирового разума! – объявил он и углубился в поиски.

Лиза тем временем взялась готовить обед. Через пятнадцать минут Антон торжественным голосом произнес:

– Вынужден с прискорбием сообщить, что я полный болван. А также неуч и невежда. И еще совсем плохо знаю химию, что легко объяснить тем, что в этом году она у нас только началась. Знаете ли вы, в чем заключается фокус цианотипии?

Лиза улыбнулась и покачала головой.

– А в том, что под действием солнечного света между кровяной солью и лимонным железом происходит химическая реакция, в ходе которой образуется… та-да-да-да-дам! Правильно, берлинская лазурь! А там, куда солнечный свет не попадает, например, под закрепленными листочками-цветочками, эта берлинская лазурь не образуется, и остаются светлые неокрашенные пятна. А я взял и все залил уже готовой глазурью. Естественно, ничего не произошло. Никакой реакции. А я-то думал, зачем там два ингредиента, когда можно сразу берлинскую лазурь использовать! А оно вон как. Вот, тут даже формулы есть, смотри.

Лиза не очень-то хотела смотреть на формулы, но Антон был так воодушевлен, что она все же подошла к планшету.

– Вот, это формула кровяной соли, – Антон ткнул пальцем в набор букв и цифр:

C_6N_6FeK_3

– А это лимонное железо:

FeC_6H_5O_7

– А вместе они дают берлинскую лазурь! Вот она:

Fe_4[Fe(CN)6]3

– Что мне непонятно теперь, так это то, зачем маме Ники нужна эта берлинская лазурь, если она для цианотипии бесполезна!

Лиза, не отрываясь, смотрела на экран. Она, конечно, была не сильна ни в химии, ни в формулах, но она была полностью уверена – одну из этих формул, ту, что начиналась на Fe, она видела на руке у Лины. А еще – на рисунке Ники. В голове у нее не укладывалось, что все это могло означать, но интуиция подсказывала ей, что все это очень и очень нехорошо.

– Мам! Мам!

Лиза оторвалась от экрана и взглянула на Антона.

– Ты слышишь меня? – Антон удивленно глядел на нее.

– Нет, прости, задумалась. Что ты говорил?

– Я говорю, надо спросить у тети Лины, зачем ей эта берлинская лазурь, если она для цианотипии не нужна. Может, Ника ошиблась?

– Ты говоришь, видел берлинскую лазурь у Ники дома? А где именно?

– Ну, в коробке с лекарствами, которые она пьет. Она сама тогда удивилась и сказала, что мама, наверное, положила эту баночку туда по ошибке. Что это для цианотипии.

– А что там было в этой баночке – такой же вот синий порошок?

– Ну да, точь-в-точь. А еще таблетки были такого же цвета, ну это что-то другое уже было, наверное.

Лиза лихорадочно думала. У нее было ощущение, что ей в руки попали кусочки паззла, который нужно собрать в единое целое. Она вертит их в руках один за другим, примеряется, но никак не может увидеть общую картину. Берлинская лазурь. Порошок. Таблетки. Цианотипия. Коробка с лекарствами. Уколы. Татуировка с формулой. Шапочки. Длинные рукава. Черт возьми, что все это может значить?

– Но если берлинская лазурь не для цианотипии, то для чего же еще? – вдруг спросил Антон.

Лиза посмотрела на него. В голове мелькнуло какое-то смутное воспоминание.

– Антон, помнишь, ты говорил мне, как прочитал что-то про берлинскую лазурь и какой-то яд? Что она помогает при отравлении каким-то ядом? Как там было?

Антон наморщил лоб, стараясь вспомнить.

– А, ну да. Я читал, что в одной школьной столовой тетка-повар добавляла яд в еду, потравила сколько-то там человек. Детей и учителей. Кто-то умер даже. А берлинская лазурь используется как противоядие к этому яду.

– А что был за яд, помнишь?

– Нет… Но я сейчас найду.

Антон быстро застучал по планшету.

– Вот, нашел. Таллий.

Тут он посмотрел на Лизу и спросил:

– Ты что, думаешь, что Ника отравилась таллием? Что ее лечат берлинской лазурью от отравления таллием?

Теперь уже Лиза сосредоточенно кусала губу. Потом она уселась за свой ноутбук, открыла поисковик и напечатала: симптомы отравления таллием.

* * *

Ника проснулась следующим утром со знакомым ощущением тошноты и головокружением. Покачиваясь, она дошла до туалета, умыла лицо холодной водой и несколько минут постояла, опираясь руками на раковину и глядя на себя в зеркало. Лицо было бледным, глаза запавшими. Она несколько раз глубоко вдохнула, чтобы остановить тошноту. Почувствовав небольшое облегчение, она села на унитаз, а, когда встала, с ужасом обнаружила, что у нее снова зеленая моча. Она не удержалась и вскрикнула, но тут же зажала себе рот рукой. Она продолжала стоять и смотреть на зеленоватую жидкость в унитазе, когда в дверь уборной постучались и Людмила спросила озабоченным голосом:

– Ника? У тебя там все в порядке?

– Да-да, – Ника быстро нажала на кнопку смыва, вымыла руки и вышла в палату. По ее лицу было видно, что ей нехорошо. Людмила не сводила с нее озабоченного взгляда.

– Ты как? Позвать врача? Или хотя бы медсестру?

– Нет-нет, все в порядке, – Ника дошла до своей кровати и села. – Я просто как-то резко встала, и у меня в глазах потемнело. Сейчас полежу, и все пройдет.

Людмила посмотрела на нее долгим внимательным взглядом, но потом Лера закричала:

– Ну мама, ну пойдем уже, мне нужно в туалет!

Людмила повела дочь в уборную, а Ника осторожно опустилась на подушку. Остальные девочки еще крепко спали. Было воскресенье, поэтому вставать рано нужно было только тем, у кого были назначены уколы, остальным можно было поспать подольше. По коридору разносились обычные утренние звуки больницы: громыхали колесами железные тележки, что-то кричали медсестры, топотали маленькие пациенты.

Ника сморщилась от приступа боли в животе. Оглянулась, ни заметил ли этого кто-нибудь. Потом осторожно просунула руку под подушку и нащупала там пакет с таблетками, оставленными вчера мамой. Возможно, мама была права, и здешние врачи действительно не понимают, что с ней не так. Возможно, ей снова плохо, потому что она перестала принимать лечение, назначенное Вероникой Сергеевной. Она мяла пакетик в руке, не вынимая из-под подушки. Пересчитала на ощупь – десять таблеток. Из уборной вышли Людмила с Лерой. Женщина подошла к ее кровати, пощупала лоб и спросила, как она себя чувствует. Ника соврала, что уже получше.

Наконец, Людмила взяла дочь, и они отправились на уколы. Ника быстро вытащила пакет с таблетками и высыпала их себе в ладонь. Потом взяла с тумбочки бутылку воды, тоже принесенную вчера мамой, высыпала таблетки в рот и запила их. После чего снова улеглась в постель, натянув на себе одеяло. Но уже через десять минут ей пришлось бежать в туалет, где ее вырвало россыпью разноцветных таблеток. Она с трудом добралась обратно до постели и попыталась уснуть.

Когда через 15 минут Людмила вернулась в палату, она обнаружила, что Ника спит. Девочки-подростки обожали поспать подольше, чего нельзя было сказать о ее пятилетней дочери, которая без всякого будильника подскакивала в 6 утра и была готова резвиться. Вот и сейчас они сели играть в настольные игры на своей кровати в ожидании завтрака.

Через пару часов девочки начали просыпаться и вставать. Ника проснулась позже всех. Она чувствовала себя несколько лучше, но все же решила не рисковать и не идти на завтрак. Голова побаливала, в теле была слабость. Пока все были на завтраке, Ника лежала и с тоской смотрела в окно. Неужели она никогда не поправится? Неужели так и пройдет ее жизнь – от одного обострения к другому? В больницах, врачах, лекарствах, мамином беспокойстве и ее беспомощности и одиночестве? Неужели она так и не сможет нормально, как все дети, ходить в школу? А потом? Что будет потом, когда она вырастет? Так и будет жить с мамой, потому что она единственная, кто знает, как ей помочь? На глаза навернулись слезы, и Ника быстро утерла их краем пододеяльника.

Вернулись девочки, сели играть в карты, но Нике так и не хотелось вставать. Она провалялась, периодически засыпая, до обеда. В обед ей снова не хотелось есть, но, когда все ушил в столовую, она все же достала и съела несколько маминых блинчиков, запив их водой. Мама звонила несколько раз за день, но Ника решила не волновать ее и соврала, что выпила таблетки и чувствует себя все так же хорошо. Судя по голосу, мама ей не поверила.

Весь день прошел в полубреду, а к вечеру стало совсем плохо. Нику рвало, снова началась диарея, голова раскалывалась. Недовольная незапланированным беспокойством, медсестра поставила ей капельницу и велела до утра ничего не есть и не пить.

Ночь прошла ужасно. Нике снились кошмары, перемежаясь с галлюцинациями, пару раз ее вырвало желчью, к утру она уже совсем была без сил. Когда в палату на утренний осмотр пришел ее лечащий врач, он был крайне удручен ее состоянием.

– Так-с, ну и что это с тобой случилось? Я же выписывать тебя собирался, – строго произнес он.

Ника только покачала головой. Сил говорить не было. Руки и ноги у нее судорожно подергивались. Заметив это, врач еще больше нахмурился.

– Давно руки и ноги дергаться начали? – спросил он, ощупывая конечности.

Ника пожала плечами. Она не могла вспомнить.

– Так-так, – врач послушал ее сердце, посветил фонариком в глаза и горло, послушал пульс. – Еще какие-то необычные симптомы были?

Ника закрыла и снова открыла глаза.

– Да, – слабо произнесла она. – У меня вчера утром моча была зеленого цвета.

– Так вот почему ты кричала утром в туалете! – воскликнула Людмила, сидевшая рядом и слушавшая разговор. – Я же спросила тебя, все ли в порядке! Почему не сказала?

Доктор выглядел озадаченным.

– Зеленая? Прямо зеленая-зеленая, как яблоко?

Ника кивнула. Врач записал что-то в ее карточке.

– Пойдем на анализы, прямо сейчас, – он протянул ей руку и помог встать.

Когда Ника под руку с врачом шла к выходу, маленькая Лера крикнула ей вдогонку, указывая на контейнер на тумбочке, в котором оставалось несколько блинчиков:

– Ника, а можно я доем твои блинчики?

Ее мама шикнула на нее:

– Ну, Лера, ну как не стыдно, тебе что, своей еды мало?

Но Ника слабо махнула рукой:

– Можно, конечно, доешь, я сама точно не смогу.

Лера радостно подскочила к тумбочке Ники и схватила сразу два блинчика, один из них незамедлительно отправила в рот. Людмила только развела руками и улыбнулась извиняющейся улыбкой.

* * *

Стас сидел за компьютером в своем кабинете и устало пробегал глазами по ряду формул. Работа была рутинная, особых размышлений не требовала, поэтому в своих мыслях он витал где-то далеко. Он думал о Лине. Надо же было через столько лет ему снова с ней сблизиться. Хотя, вряд ли это можно было назвать сближением в полном смысле этого слова. Они встретились всего дважды – один раз погуляли днем, она пришла с маленькой дочерью, и второй раз – в тот же день вечером, когда она внезапно приехала к нему. Они провели вместе несколько часов, о которых он не мог перестать думать. Около 12 ночи она уехала, сказав, что дома с дочерью сидит свекровь и что она сказала ей, что ушла в кафе с подругами.

Всю ночь Стас не мог сомкнуть глаз, пытаясь понять, что означает этот новый разворот в их отношениях. Представлял себе самые разные варианты развития событий. Пытался понять, что у нее в голове. К утру у него сложился целый план о том, что ему делать дальше. Но Лина не отвечала на его сообщения. Ни в тот день, ни через день, ни через неделю. Он пробовал звонить, но она не брала трубку. К исходу второй недели от нее пришло короткое сообщение: «Извини. Это была ошибка. Не нужно было мне приезжать. Давай забудем об этом».

Стас перечитывал его снова и снова, но все равно не мог поверить. Хотя, и без сообщения все было очевидно. Видимо, Лина поругалась с мужем и решила вот так ему отомстить с его помощью. Странно, но он не чувствовал обиды, и, если бы можно было обернуть время вспять, он все равно встретился бы с ней и сделал все так же.

Закончилось лето, потянулась нудная дождливая осень. День за днем он ходил на работу в свою каморку, проверял формулы, отлаживал программы анализаторов, но из головы не шла Лина. Его диссертация застопорилась – вдохновение ушло, он стал рассеянным и не мог находить ошибки в своих расчетах. Большую часть дня, выполнив свои основные задания, он расхаживал по кабинету. Он стал часто оставаться там ночевать, потому что идти в свой пустой дом совсем не хотелось. Все там напоминало о Лине и ее неожиданном визите летом.

И вот он снова сидит за своим рабочим столом. За окном октябрь, холодный ветер стучит в окна так, что дребезжат стекла. Стас взглянул на часы – 10.30. Сегодня он ночевал на работе и еще не завтракал. Хотелось выпить кофе. Он встал и решил прогуляться до ближайшей к работе точке, где продавали кофе на вынос. Когда он надевал пальто, телефон завибрировал. Стас сунул руку в карман, снял блок и не мог поверить своим глазам: «Выпьем кофе?».

Через 20 минут они уже сидели на лавочке возле института с горячими стаканчиками в руках и молчали. В лицо летел мелкий дождь, ветер раздувал полы пальто Лины, она несколько раз поежилась.

– Как дела? – наконец решился начать разговор Стас.

Лина посмотрела ему в глаза и сказала:

– Прости меня. Я не должна была так поступать с тобой.

Стас смутился и посмотрел на свои ботинки.

– Да ладно… – протянул он. – Я не в обиде, в общем-то.

– Правда?

– Правда.

– Ты все еще в меня влюблен?

Стас поперхнулся кофе.

– Ну… эмм… кхм… Наверное, да.

Лина отвернулась и стала смотреть вдаль. Кончик носа и ушей у нее покраснели от холода.

– Хочешь, зайдем ко мне на работу? – предложил Стас.

Лина ненадолго задумалась, потом кивнула.

Они прошли через проходную, Стас махнул пропуском перед лицом вахтера. Длинными коридорами провел Лину к своей каморке, открыл ключом дверь и пропустил ее вперед.

Лина вошла и огляделась. Шкафы со стеклянными дверцами заполнены папками и справочниками. На стенах дипломы и сертификаты. На экране компьютера длинные ряды формул.

– Неплохо у тебя тут, – наконец произнесла она.

– Ну да, нормально, – Стас пожал плечами.

– А там что за дверь? – спросила Лина, снимая пальто и вешая его на крючок за дверью.

– Там? – Стас прошел в угол комнаты и открыл дверь, ведущую в хранилище реактивов. – Там у меня хранятся реактивы для анализов.

– Ух ты, можно взглянуть?

– Ну да, заходи.

Он пропустил Лину вперед и вошел сам. Комнатка была небольшая и полностью заставленная железными полками, на которых громоздились коробки, банки, колбы, пакеты и контейнеры с порошками и жидкостями. Лина ходила вдоль полок, иногда читая шепотом названия на этикетках. Стас молча ходил за ней следом. Иногда она спрашивала, для чего тот или иной реактив, тогда он рассказывал ей в подробностях.

– А это что? – Лина вдруг остановилась у большой стеклянной колбы с широким дном, заткнутой резиновой пробкой.

– Это? – Стас подошел поближе, чтобы разглядеть, на что она указывает. – Да это же раствор Клеричи. Помнишь, я приносил тебе такой в общежитие, чтобы вывести тараканов?

– Помню! Я потому и спросила, что выглядит очень похоже.

– Ох, ну и болван я тогда был на первом курсе.

– Почему? Отлично помогло же. Тараканы ни разу больше не вернулись.

– Тараканы-то не вернулись, да помнишь, вы с соседками несколько месяцев болели, пока на лето домой не уехали?

– Помню, ага, и что?

– Да то, что это яд страшный. Нельзя было им ничего обрабатывать там… Я думал, достаточно того, что ты трогать его не будешь, но теперь понимаю, что от него вообще подальше надо держаться, а ты им все там обмазала, а потом вы им дышали, и спали рядом с ним, может, на одежду или постель попало… Короче, идиот я был, ты прости меня.

Лина пожала плечами.

– Ладно, что теперь, ты помочь хотел. И помог. Никто же не умер, – она улыбнулась. – А зачем тебе тут эта отрава? Да еще и так много? – Лина указала на ящик пониже, в котором стояло еще с десяток таких же бутылей.

– Ее для калибровки растворов некоторых используют. Ее сейчас во всех странах уже запретили для бытового использования, в ней таллий – смертельный яд. Его называют «ядом отравителя», потому что у него совсем вкуса нет. Можно много выпить и не заметить даже. А потом того..

– Совсем того? Прямо умереть можно?

– Ну да, если достаточно выпить. Была такая история в СССР, работница столовой в школе в еду его добавляла, травила потихоньку школьников и учителей… Несколько человек умерли.

– И что же они, не замечали, что яд едят?

– Ну да, он без вкуса же. Его, если не сразу большую порцию съесть, а понемногу маленькими, то сразу не умрешь. Болеть будешь, плохо будет, но непонятно будет, что с тобой. Там еще такой характерный признак – если на протяжении нескольких недель или месяцев будет талий поступать в организм, то волосы выпадают, буквально за несколько дней может полысеть человек. Но такого почти никогда не бывает – обычно человек умирает до того, как у него волосы начнут выпадать. Это надо прямо долго и маленькими порциями травить… – Стас запнулся и замолчал, подумав, что эта лекция о ядах и отравлениях затянулась.

Они еще несколько минут побродили по хранилищу, потом вернулись в кабинет. Сели на диванчик и допили остывший кофе.

– Ну, я, пожалуй, пойду, – сказала, наконец, Лина.

– Ну, давай, – Стас встал с дивана, отчаянно подыскивая нужные слова, но ничего не приходило в голову.

Лина надевала пальто, а он все лихорадочно копался у себя в голове.

– Мы еще увидимся? – наконец, почти выкрикнул он, когда Лина уже взялась за ручку двери.

Она замерла, не глядя на него. Потянулись невыносимые секунды.

– Я напишу, – она оглянулась и улыбнулась ему. Потом открыла дверь и вышла. Стас проводил ее до вахты. Она махнула ему на прощание, и он пошел обратно к себе.

* * *

Ната вышла из автобуса и огляделась. Прямо от остановки через лес уходила тропинка, припорошенная первым снегом. Вдали над верхушками деревьев виднелись крыши домов. Стоял первый ноябрьский мороз. Ната поежилась, и быстро пошла по тропинке в сторону дома сестры. Ей нравился этот район, для семьи с ребенком просто идеально, так ей казалось. Сама она, конечно, не хотела бы здесь жить – слишком далеко от работы, от кафе, кинотеатров и вечернего променада по центру, но сестре здесь нравилось, и она понимала почему. Она уже была здесь пару месяцев назад, на дне рождения племянницы, когда той исполнялось три года. Это было летом, деревья стояли зеленые, и повсюду расстилался ковер мягкой зеленой травы. Виды прямо грели душу, напоминая деревню, в которой они жили в детстве.

Ната не была дома уже много лет. Последние два года она вообще провела за границей, ей повезло попасть в программу бесплатной стажировки в США. Она вернулась оттуда незадолго до дня рождения Ники, затем устроилась на работу в местный модный журнал и сняла квартиру в центре. Она сама не понимала, почему не осталась в США. Не то чтобы это было так просто, но, постаравшись, можно было бы там зацепиться. Но она почему-то не стала стараться, и вернулась сюда, в город, где училась в институте на дизайнера.

В целом, ей нравилась ее жизнь. Нравилось, что можно быть ближе к сестре. Они, конечно, уже не были так близки, как в детстве, но все же между ними была связь, которую не могли разрушить ни время, ни расстояние. Эта связь была, как прочная нить, натянутая между ними. Нить, сплетенная из ночей, проведенных в обнимку, из долгих ночных разговоров, из общего страха перед матерью, общих надежд на счастливое будущее, общего прошлого, общего тревожного и тяжелого детства.

Через несколько минут Ната поднялась на лифте на нужный этаж и позвонила в дверь. Ей открыла сестра и тут же убежала куда-то, крича на ходу:

– Заходи, раздевайся, мой руки, я сейчас!

Ната разделась и прошла в ванную. Вымыла руки. Вышла и пошла на кухню. На столе стояла коробка, полная лекарств. Ната заглянула в нее – куча разных банок и коробок, некоторые названия ей знакомы, вроде витамина D, E, Магния В_6, а некоторые она видела впервые. Разноцветные порошки, таблетки и суспензии пестрили, словно кто-то рассыпал M&Ms. Рядом с коробкой на столе стояла прозрачная банка, наполненная ярко-синими таблетками. Их цвет был такой яркий, что Ната не удержалась, взяла баночку в руки. На этикетке было написано «Ферроцирн». Она пожала плечами и поставила ее обратно на стол.

Ната постояла еще немного, разглядывая коробку, а потом пошла искать сестру. Откуда-то из глубины квартиры раздавалась голоса ее и племянницы. Ната пошла на звук и обнаружила их в детской. Лина сидела на полу спиной к двери с Никой на коленях и уговаривала ее выпить что-то из стакана. Девочка упрямо мотала головой, плотно сжимая губы и отталкивая стакан. Вид у девочки был бледный и изможденный. На полу возле кровати стоял тазик и лежало полотенце. Ната пригляделась – это жидкость в стакане была такой же ярко-синей, как и таблетки, которые она сейчас видела в кухне.

– Мама, мне плохо, я не могу их пить, – захныкала Ника.

– Но ты должна выпить, – настаивала Лина. – От них тебе станет лучше!

– Нет, не станет! Вчера ты тоже говорила, что станет лучше, а стало хуже!

– Вчера ты пила другое. Все, Ника, хватит спорить, пей, – Лина снова поднесла таблетки к губам дочери и положила их ей в рот, потом поднесла стакан.

Ната решила не мешать и тихо вернулась на кухню. Еще раз заглянула в коробку, потом подошла к окну и стала смотреть на лес и горы вдали. Все-таки вид из окна у сестры был шикарный. На широком подоконнике стоял ноутбук с погасшим экраном, но, когда Ната случайно толкнула его, экран загорелся и она увидела статью с заголовком, который невольно привлек ее внимание – «Первая помощь при отравлении таллием». Ната пробежалась глазами по статье, там перечислялись основные симптомы отравления: спутанность сознания, тошнота, рвота, потеря сознания, при длительном воздействии – тотальная алопеция, включая выпадение бровей и ресниц. Ната нахмурилась и стала листать остальные вкладки в браузере – «Смертельная доза таллия», «Как определить симптомы отравления», «История берлинской лазури: откуда взялись следы цианида на стенах нацистских газовых камер», «Ферроцин: лечение отравления изотопами тяжелых металлов», «Яд отравителя», «Таллий – опасный яд замедленного действия», «Берлинская лазурь помогает при отравлении таллием», «Расшифровка анализов на тяжелые металлы». Нахмурившись, Ната перелистывала вкладки, на душе у нее сделалось очень тревожно. Она снова взглянула на банку с синими таблетками.

Ната собралась прочитать подробнее статью про берлинскую лазурь, потому что она как раз была такого же цвета, как и эти таблетки, но не успела, потому что в кухню вошла сестра с Никой на руках.

– Болеет, а лекарство не заставишь принять! – вздохнула она и, посадив дочку на стул, стала убирать лекарства со стола. – Уже который день тошнит ее, рвет, понос, врач говорит, обычное отравление, ничего страшного, поите, все пройдет. Но он ничего не понимает вообще. Надо нормально врача искать, частного.

– А что с ней, ты думаешь? – осторожно спросила Ната.

– Ох, да чего с ней только нет, – снова вздохнула Лина. – У нее с самого детства то с сердцем проблемы, то сознание теряет, то тошнота без причины, ты же знаешь. Волосы вот начали выпадать после ветрянки, посмотри, – и Лина приподняла прядь волос Ники, чтобы продемонстрировать небольшую проплешину сбоку за правым виском. – И сзади еще одна такая же. Но всем наплевать. Говорят, бывает, пройдет. Но я-то знаю, что само не пройдет, надо причину искать.

Лина закрыла дверцу шкафа и сказала, обернувшись к дочери:

– Я тебе сейчас включу мультик, а мы с тетей Натой попьем чаю. А потом вместе поиграем, хорошо?

Девочка кивнула, и они ушли в зал. Через несколько минут оттуда раздалась веселая мелодия заставки какого-то мультфильма. Ната все так же стояла у окна. Экран ноутбука уже успел снова погаснуть. Мысли бились в голове одна об другую, ладони вспотели.

Вернулась Лина и поставила чайник.

– Ну, рассказывай, как там у тебя на новой работе? – спросила она сестру.

Ната сглотнула ком в горле.

– Нормально… Как у вас дела? Значит, Ника все болеет?

– Болеет… Никто не знает, чем. Все анализы пересдали уже, но толку нет. Ходила с ней по разным врачам, но пока диагноза никто не поставил.

– А Алекс что думает?

– Алекс… Да ничего он не думает. Врачам верит, меня не слушает. Мне иногда кажется, ему вообще до нас дела нет.

– А чем ты ее лечишь, раз диагноза нет? Что это ты за лекарство ей давала?

Лина резко встала с места и включила воду в раковине. Но мыть было нечего, и она снова ее выключила.

– Да просто одно лекарство, врач прописал.

– А от чего оно?

Лина резко подняла глаза на Нату.

– А почему ты спрашиваешь?

Две женщины несколько секунд смотрели друг другу в глаза.

– Просто я тоже переживаю за нее. Что за загадочная болезнь, – Ната отвела глаза, не выдержав взгляда сестры.

Лина вздохнула, и стала наливать чай в чашки.

– Никто меня не слушает, ни Алекс, ни врачи. Все говорят, что с ней все нормально. Но я-то знаю, что нет. Им симптомы подавай, чтобы очевидно было. Ну вот им симптомы – тошнит ее постоянно, понос, спит плохо, истерики на ровном месте, волосы выпадают, кошмар. Ну я добьюсь, они обратят на нас внимание. Я их там всех на уши поставлю в этой больнице.

Голос Лины звучал резко и решительно. У Наты холодок пробежал по спине – так иногда звучал голос мамы. Она отхлебнула горячий чай, потом, словно невзначай, оглянулась на ноутбук – экран уже снова погас. Лина что-то еще рассказывала про здоровье, а точнее, болезни Ники. Ната слушала и кивала. В памяти стояли заголовки статей, перед глазами – лицо сестры, с поджатыми губами и странным блеском в глазах.

Через 15 минут они закончили пить чай и пошли в зал. Там на диване лежала обложенная подушками Ника – бледная и слабая. Сбоку на голове действительно можно было увидеть проплешины. Лина выключила мультик и погладила дочь по голове, та слабо улыбнулась ей и тете сухими потрескавшимися губами. Глаза у девочки оставались грустными и какими-то безжизненными. Нате стало очень тоскливо. В сердце зашевелилось что-то темное, тяжелое и липкое.

Через час она вышла из квартиры сестры, зашла в лифт, нажала кнопку первого этажа и прислонилась лбом к стене лифта. Ее душили рыдания. В горле стоял ком, он не давал ей вдохнуть. Она сжала кулаки и зажмурилась изо всех сил. Потом вцепилась зубами в кулак и отпустила, только когда почувствовала вкус крови во рту. Лифт остановился, она вышла в подъезд и на улицу. Темнело. В ноябре вечер наступал рано. Ната подставила лицо холодному ветру и позволила боли, страху и отчаянию, вечным спутникам своего детства, снова охватить ее. Она снова стала маленькой девочкой, которая с ужасом ждет, что вот-вот домой придет мама.

* * *

Ната сидела за столом в своей маленькой квартире-студии, которую она снимала недалеко от центра города. Выходило недешево, но зато на работу можно было ходить пешком. Ната любила свою работу – она была дизайнером модного журнала – и большую часть времени проводила либо в офисе, разрабатывая все новые варианты оформления следующего номера, либо у себя дома, листая журналы конкурентов за чашкой кофе или бокалом вина. Но сегодня она сидела за столом, не включая свет, и смотрела в пустоту вечерних сумерек за окном. Было всего 7 часов, но в ноябре в это время уже почти совсем темно. Перед ней лежал телефон, на который она старалась не смотреть. «Нужно написать, – твердила она сама себе. – Я должна все рассказать». Но не притрагивалась к телефону. Мысли водоворотом кружились в голове и бились о стены. Ната зажмурилась и сжала голову руками, чтобы как-то остановить эту круговерть. Глубоко вдохнула и задержала дыхание. Пытаясь взять себя в руки, она встала, резко отодвинув стул, и стала ходить по своей маленькой квартире. Иногда она останавливалась у окна, иногда замирала у стола, глядя на телефон так, словно это было ядовитая змея. «Нужно рассказать, рассказать, все рассказать», – повторяла она, как заклинание, но руки не слушались ее. «Но она же моя сестра! Без нее я бы вообще не справилась», – возражала она сама себе.

Ната снова села за стол и опустила голову в ладони. Перед глазами понеслись картины прошлого. Вот она, семилетняя, первый раз идет в школу. В форменном платье с белым фартуком и огромными бантами. Ее ведет за руку мать. Большая, грузная, маленькой Нате она кажется просто огромной. Ната побаивается ее. Мать держит ее руку крепко, властно. В другой руке у Наты букет из белых и розовых астр. А вот спустя несколько часов Ната возвращается домой после первого учебного дня. Банты растрепаны, белый фартук вымазан в земле, на юбке форменного платья дыра. Она так заигралась с новыми одноклассниками, что позабыла, что она при параде. Мама убьет ее. Она идет домой и рыдает. По красному, перепачканному лицу стекают две дорожки слез, оставляя пару чистых полос. Но дома Лина. Ей десять, и она все мгновенно понимает. Мама придет с работы еще только через час. Лина быстро зашивает платье, гладит мятые банты и застирывает передник. На теплом, еще совсем летнем, ветру на веревке во дворе тоненький передник из дешевой синтетики высыхает почти мгновенно. Девочки вешают наряд обратно в шкаф буквально за пару минут до прихода матери. Ната даже успевает умыть лицо.

А вот Нате девять, и она разбивает чайную чашку. Таких у них дома всего три. Мама их очень любит, они остались от бабушки. Но вот осколки одной из них валяются на дощатом полу кухни. Ната не может вздохнуть от страха. Мать во дворе развешивает белье и сейчас уже вернется. Лина подлетает мгновенно. Сметает осколки, заворачивает их в газету и выносит в мусорную яму за их домом. Когда спустя несколько дней мать хватается чашки, Лина, удивленно глядя на мать, говорит, что чашек уже давным-давно две. Что мама унесла одну тете Свете еще в прошлом году, перед новым годом, до того, как та переехала в город. Мать с недоверием смотрит на Нату, и та, бледнея от ужаса, кивает, подтверждая историю сестры. Мать замолкает и больше не вспоминает о чашке. Так было всегда. Она спасала ее от материнского гнева. Брала на себя огонь. Устав орать на старшую дочь, мать не находила в себе сил набрасываться на младшую.

Ната оторвала ладони от лица и часто заморгала. В комнате сделалось совсем темно, но она не включала свет, словно боясь спугнуть этих призраков прошлого. Они пугали ее, но при этом они словно искупали ее вину. Они показывали ей все то, почему она может продолжать молчать и ничего не делать. Она снова закрыла глаза. Ей десять лет. Она идет домой из школы. Сердце ее словно сжимает ледяная ладонь. Она волочит по земле портфель, в котором лежит ее дневник. А в дневнике двойка за контрольную по математике. Это ее первая в жизни двойка. Вообще-то она отличница с редкой парой четверок в четверти. Мать очень строга к оценкам. Хорошо учиться – это главное. Получить образование – это главное. Ради этого они живет и тащит их на себе – чтобы они нормально выучились, нашли хорошую работу и жили нормально. И вот у нее двойка. Она не знает, как так получилось. Она подсказывала соседке. Решила соседний вариант, чтобы помочь подруге, которая сидела на другом ряду. А у себя второпях наделала ошибок. И теперь дома ее ждет расплата. Она идет, сжимая зубы, чтобы не расплакаться прямо посреди улицы. Тут уж ее не спасет сестра. Двойку не выстираешь и не повесишь сушиться на солнышке. Не сметешь в мусорную яму. Ната вздыхает. Лина уже дома готовит обед. Мать придет через три часа. Ната начинает рыдать и рассказывает все сестре. Та слушает, не прекращая нарезать картошку для супа. Потом вытирает руки и садится рядом с ней. Обнимает ее за плечи, пытаясь успокоить. От этого Нате хочется рыдать еще сильнее. Она вздрагивает всем телом, от рыданий ей тяжело вдохнуть, кажется, кто-то сжимает ей горло кулаком. Лина приносит ей кружку воды и заставляет ее выпить. Когда Ната опускает стакан на стол, она берет ее лицо в свои ладони, близко-близко близко подносит свое лицо к ее и говорит: «Я что-нибудь придумаю, не плачь. Сейчас что-нибудь придумаем». Затем встает и возвращается к плите. Забрасывает в кипящую воду картошку, лук, морковку, помешивает их несколько минут. Потом поворачивается к сестре и говорит: «Посмотри за супом, я скоро вернусь». И уходит из дома.

Ната снова встает из-за стола, но не может стоять и опускается прямо на пол. Лежит и смотрит сквозь темноту в потолок. Это воспоминание никогда не давалось ей легко. Она всегда старалась отогнать его. Не думать об этом. Забыть. Словно это было в кино. Или с кем-то другим. Но оно всегда приходило и стучалось в ее сознание. Сегодня она его впустила. Она должна была прожить это еще раз сегодня.

Лина вернулась через полчаса. Ната послушно доварила суп и теперь сидела за кухонным столом, глядя невидящим взглядом в свой дневник, из которого светилась огромная красная двойка. Учительница математики не пожалела ни места в дневнике, ни красной пасты в ручке. Словно это доставило ей удовольствие. Лина опустилась на табуретку рядом с сестрой и положила перед ней пачку таблеток. «Что это?» – спросила Ната. «Пей, – ответила Лина, – штуки четыре сразу». Ната взяла в руки стандарт и прочла название. Оно ничего ей не говорило. «Зачем?» – она посмотрела на сестру непонимающим взглядом. Та вздохнула. «Это таблетки от туберкулеза. А еще ими травят собак», – ответила она. Ната испуганно смотрела на сестру. Та продолжала: «Чтобы отравить, надо скоромить ей несколько стандартов. А ты выпьешь несколько таблеток. Тебе немного поплохеет, может, вырвет или еще что. Мама испугается, и ей будет не до твоей двойки. Поболеешь несколько дней. Может, еще несколько раз выпьешь пару-троку штук, а там и новая неделя. Здесь мы мамину подпись подделаем, я умею, а через неделю мама уже не вспомнит, что за ту неделю не расписывалась». В глазах у Наты был ужас. «А если я умру??» – спросила она. «Не умрешь. Я знаю, сколько нужно. У нас пацаны в классе рассказывали, как они травили собак бездомных. Я все хорошо запомнила. Пей четыре сейчас, потом еще завтра пару штук. А дальше посмотрим. Потошонишься немного. Только представь, что мама сделает с тобой за двойку. Точно похуже этого», – Лина пододвинула сестре таблетки. Та переводила взгляд с двойки на белый стандарт. Потом начала вдавливать таблетки одну за другой. Четыре штуки. Лина подала ей воду. Глубоко вдохнув, Ната сунула таблетки в рот и запила. Она не смогла сразу их проглотить, поэтому через несколько секунд ее рот наполнился отвратительным горьким вкусом. Ей захотелось их выплюнуть, но, сделав над собой усилие, она все же протолкнула их внутрь.

Ната замотала головой, пытаясь отогнать воспоминание, которое становилось невыносимым. Вкус таблеток снова стоял у нее во рту, словно это было вчера.

Первое время ничего не происходило, и Ната уже приготовилась к тому, что план не сработает. Время прихода мамы с работы неумолимо приближалось. Но спустя полчаса она вдруг почувствовала ужасную слабость, а за ней – тошноту. Она встала, чтобы добежать до туалета, но у нее закружилась голова, и она упала на пол прямо посреди коридора. Последнее, что она помнила из того дня – открывающуюся дверь и испуганное лицо матери.

– Что случилось, Ната?! Ната, ты слышишь меня?

После этого она потеряла сознание.

Несколько дней было очень плохо. Приезжала скорая, хотели увезти в больницу, но почему-то не увозили. Дни проходили как в тумане. Мама не отходила от нее. По ночам стелила себе на полу рядом с ней. Наконец, на четвертый день стало легче. Судороги прекратились, рвота тоже. Оставалась сильная слабость и головокружение. Мама, наконец, стала отлучаться из детской, чтобы заняться делами по дому. На работе она взяла отгулы, и уже вслух ворчала, сколько денег она недополучит в этом месяце. Ната, съежившись под одеялом, лежала в своей постели, содрогаясь от мысли, что сейчас мама вдруг спросит про школу и про дневник. Несколько дней ей было так плохо, что она даже думать об этом не могла, а теперь, начав поправляться, она снова тряслась при мысли об этом.

Звуки на кухне становились все более резкими – мама явно была не в духе и гремела сковородками и кастрюлями намеренно громко. Она периодически выругивалась себе под нос и время от времени покрикивала на Лину, которая, видимо, не слишком расторопно помогала ей. Ната еще сильнее сжалась в постели. Завтра понедельник, скорее всего, мама отправит ее в школу. А там и до двойки дойдет.

В комнату зашла Лина. Щеки ее пылали. Мама только что отругала ее за плохо вымытую посуду. Она села на кровать рядом с Натой и протянула ей мятый стандарт. В нем оставалось еще шесть таблеток.

– Пей еще, – тихо сказала она.

Ната в ужасе подняла на ее глаза и замотала головой. Ей не хотелось снова пережить эти кошмарные четыре дня.

– Я не хочу, – прошептала она.

– Мама злее черта. Сейчас доготовит ужин и доберется до дневников. Пей, говорю. Поваляешь в кровати еще пару дней, а там уже точно забудет.

Ната смотрела на лежащий перед ней стандарт с таблетками. Изнутри подступала тошнота при одном воспоминании о прошедших нескольких днях. Потом она услышала тяжелые шаги матери, приближающиеся к комнате, и быстро сунула в рот две таблетки. Лина протянула ей стакан воды с тумбочки и спрятала оставшиеся таблетки в карман.

Ната резко открыла глаза, не сразу осознав, где находится. Через несколько секунд глаза привыкли к темноте, и она вспомнила, что она дома. Что ей 30 лет. Что она успешный дизайнер. Что все это в прошлом. Потом она резко зажмурилась от ударившей в голову мысли – нет, не в прошлом. Все повторяется. Оно все еще здесь. Лина снова делает это. На этот раз – со своей маленькой дочерью. Или все же она ошибается? Может, у нее паранойя? Может, ей показалось? Нате хотелось заплакать от бессилия. В глубине души она понимала, что ей не показалось. Она не знала, зачем сестра делает это, но она чувствовала всем своим существом, что происходит что-то ужасное с этой маленькой беззащитной девочкой – ее племянницей. Что ее сестра, ее защитник и спаситель в детстве, сегодня творит немыслимое. И она должна это остановить.

Но она продолжала лежать на полу. Через несколько часов она прямо там и уснула.

Проснувшись утром, она застонала – все тело замерзло и болело от неудобной позы во сне. Она перелегла на кровать и снова провалилась в сон. Проснулась уже к полудню. Быстро встала и, пока мозг еще не окончательно проснулся, пока противоречивые мысли не одолели ее сознание, подошла к столу, взяла в руки телефон, открыла давно набранное сообщение и нажала отправить.

* * *

Алекс сидел за своим столом в офисе, листая рабочую почту и поглядывая на часы – приближалось время обеда. В почте не было ничего полезного, поэтому он свернул окно и собрался уже встать и отправиться в столовую пораньше, как вдруг завибрировал телефон – пришло сообщение. Алекс взял телефон – сообщение было с незнакомого номера. «Спам, наверное», – успел подумать он, но уже автоматически открыл его и начал читать. Прочитав первые несколько строк, он резко выпрямился в кресле. Чем дольше он читал, тем сильнее сжимались его губы и напрягалось все тело. К концу сообщения он уже не мог сидеть и вскочил со своего стула и дочитал сообщение стоя. Потом, бросив взгляд на часы, он схватил с вешалки свою куртку и, никому ничего не говоря, быстрыми шагами пошел на служебную парковку.

Лина тащила упирающуюся Нику с прогулки домой. Стоял морозный декабрьский день, но девочке никак не хотелось уходить со двора, а хотелось лишь снова и снова кататься с горки. У Лины уже замерзли ноги, да и пора было обедать и укладывать Нику спать. Ника рыдала и тянула маму обратно к горке, но Лина не была настроена уступать. Неожиданно возле входа в подъезд она увидела машину Алекса. «Странно», – подумала она. Обычно муж не приезжал обедать домой, а ел в столовой на первом этаже офисного здания, в котором он работал. К тому же, по работе он часто ездил по всему городу и даже за город, так что мог пообедать в любом кафе по пути.

– Смотри, Ника, папа дома! – воскликнула она, стараясь отвлечь дочь от проклятой горки.

– Папа! – радостно завопила Ника и бросилась к подъезду вперед Лины.

Они поднялись на лифте, Лина достала ключи, но с удивлением обнаружила, что дверь не заперта. Она нажала на ручку, и они вошли в квартиру.

– Папа! Папа! – кричала Ника, пока Лина стягивала с нее зимние сапоги.

Алекс не отзывался. Разутая Ника бросилась бегать по квартире и искать его. Лина тоже быстро разулась и, заглянув по пути в комнаты, отправилась на кухню.

Алекс был там. Он стоял у стола прямо в куртке, перед ним стояла выпотрошенная коробка с лекарствами Ники. Баночки, коробочки, наполовину пустые стандарты с таблетками, пакетики с порошками были разбросаны по столу, некоторые валялись на полу. Алекс, не поднимая головы, продолжал рыться в коробке, читая надписи на каждой упаковке. Тем временем Ника подбежала к нему, влезла на табуретку, как была в комбинезоне, обняла его и пыталась заглянуть в лицо, приговаривая «Папа, папа!».

Алекс придерживал ее одной рукой, другой продолжая рыться в коробке с лекарствами.

– Что ты делаешь? – Лина стояла, застыв, в дверях кухни, широко раскрытыми глазами глядя на Алекса. Тот не отвечал, продолжая свое занятие.

– Алекс, что ты делаешь?! – почти крикнула Лина.

Алекс, наконец, поднял глаза на нее.

– Странно, как раз это я собирался спросить у тебя, – ответил он и протянул ей прозрачную баночку с ярко-синими таблетками внутри. – Что это, Лина?

Лина пригляделась к баночке. Но ей не нужно было читать, что на ней написано, она и так это прекрасно знала. Эти ярко-синие таблетки нельзя было ни с чем спутать.

– Что это, Лина, я спрашиваю тебя? – повторил Алекс громче. Взгляд его был стальным, она никогда не видела такого взгляда у него раньше.

– Это берлинская лазурь, – тихо ответила Лина.

– Что? – Алекс изумленно посмотрел на нее. – Это Ферроцин, Лина!

– Ну да, я знаю, еще его называют берлинская лазурь.

– Ты с ума сошла? Какая разница, как его называют? Ты что, давала его Нике?!

– Нет, конечно! – лицо Лины вспыхнуло. – Ты сам с ума сошел, наверное! С чего мне давать его Нике?!

– Тогда что он делает в коробке с ее лекарствами?

– Господи, я да я просто убрала его, чтобы она не нашла и не съела! Эти таблетки так на конфетки похожи! Дети вечно едят, что нельзя, сам знаешь. Вот я и убрала его в ящик с лекарствами, он всегда высоко лежит в шкафу, где она не достанет. Как тебе вообще в голову пришло, что я его ей могла дать!

– Лина, зачем тебе вообще Ферроцин? Ты хоть знаешь, что это? Этот препарат используют для выведения радиоактивных элементов, почву очищают от заражения таллием, цезием, ты знаешь это? Зачем ты держишь это дома? Да еще в Никиной коробке?!

– Да я себе это купила! – воскликнула Лина. – Как ты не понимаешь? Это вообще к Нике не относится, я просто спрятала это от нее.

– Зачем ты это купила?

– Да чтобы цианотипией заниматься!

– Циано чем??

– Цианотипией! Это такой вид художественной фотографии. Там нужна берлинская лазурь, ее нелегко найти, а Ферроцин – это и есть берлинская лазурь, и он в аптеке продается. Вот я и купила. Если эти таблетки растворить в воде, то должен получиться как раз нужный раствор. Давно уже хочу попробовать, да все руки не доходят.

– Лина, тут явно не полная банка.

– Ну да, я пробовала уже сделать раствор. Но до самой фотографии так и не дошла, – Лина вздохнула. – Ника опрокинула раствор на пол, еле отмыла все. Решила в другой раз попробовать, когда она спать будет.

Алекс с сомнением смотрел то на Лину, то на банку с таблетками. Потом повернулся к дочери, которая уже сама стянула с себя комбинезон и сидела на полу, разглядывая упавшие баночки и коробочки.

– Ника, – Алекс присел на корточки рядом с девочкой, – мама давала тебе эти таблетки? – он показал ей банку. Ника взяла ее в руки и покрутила перед глазами, потом засмеялась и отдала обратно папе.

– Неть! – сказала она и засмеялась. – Красивые, как конфетки! Можно съесть?

– Нет, конечно, – Алекс убрал банку на стол. Лина смотрела на него возмущенным взглядом.

– Ты что, не веришь мне? Да она даже и не смогла бы проглотить такую таблетку! Я ей даю только капли и порошки. Она не умеет пить таблетки.

Лина, поджав губы, стала собирать лекарства обратно в коробку. Алекс стоял посреди кухни и растерянно следил за ее действиями. Его обуревали сомнения. Неужели он напрасно обвинил жену бог знает в чем? Неужели это ошибка? Но как же так могло получиться? Он вновь посмотрел на Нику. Лишившись игрушек, она снова подошла к папе и заглядывала ему в глаза.

– Поиграешь со мной?

Алекс вновь опустился рядом с ней на корточки:

– Мне надо вернуться на работу. Давай поиграем вечером.

Лина саркастически хмыкнула. Обычно Алекс возвращался, когда дочь уже спала. Алекс добавил:

– Сегодня вернусь пораньше.

– Ураа! – закричала Ника.

Алекс поцеловал ее, вышел в коридор и начал обуваться. Лина вышла следом и следила за ним, опершись на стену. Алекс избегал смотреть ей в глаза. Ему уже было стыдно за свою выходку. Жена проводила с дочерью столько времени, сколько ему и не снилась. Знала все о ее здоровье. Посвятила всю себя ей. Кто он такой, чтобы сомневаться в ее действиях? Что он вообще знает о том, как заботиться о детях? Он закончил завязывать шнурки, кивнул Лине и вышел за дверь.

Лина молча закрыла за ним дверь. Накормила Нику обедом и уложила спать. Потом вернулась в кухню и взяла в руки телефон. Набрала номер. На том конце некоторое время раздавались долгие гудки, потом взяли трубку. Голос сестры заметно дрожал:

– Алло.

– Держись подальше от меня и моей семьи. Не смей больше никогда вмешиваться в наши дела. Не смей писать и звонить моему мужу или мне. Живи своей жизнью и оставь меня в покое. Не вздумай больше никому ничего рассказывать. Алекс тебе не поверил, и никто не поверит. Если ты хоть кому-нибудь хоть что-нибудь расскажешь, я подам на тебя в суд. Я расскажу, как в детстве ты имитировала болезнь. Как ты сама себя травила. Я всем расскажу, что ты сумасшедшая, я добьюсь, чтобы тебе запретили приближаться к моей семье. Я обвиню тебя в клевете, ты поняла? Забудь обо мне и моей семье.

Лина нажала отбой. Глубоко вздохнула, постояла, закрыв глаза. Потом отправилась в свою спальню и выдвинула нижний ящик комода. Там лежали несколько коробок с надписью «Набор для цианотипии». Лина вытащила один из них. «Что ж, – сказала она сама себе, – Лучше поздно, чем никогда».

* * *

Она действительно написала через несколько дней, хотя Стас и не верил в это и старался не ждать. Был вечер, он снова задерживался на работе. На улице дул пронизывающий ветер, выходить туда совсем не хотелось. У него был большой запас кофе, пиццы и куча работы, которую не хотелось, да и не было смысла откладывать на завтра. Поэтому он решил в очередной раз заночевать у себя в каморке.

Когда пришло сообщение, он сосредоточенно вглядывался в формулы и цифры на экране, и не сразу стал читать, будучи уверенным, что это какой-нибудь спам. Когда же он все-таки открыл сообщение, то не поверил собственным глазам: «Я возле твоего подъезда». Вскочил, стал бегать по комнате, судорожно размышляя, как лучше поступить. Поняв, что теряет драгоценные минуты, он, наконец, набрал ее номер.

– Алло.

– Слушай, я не дома сейчас, я остался на работе. Приезжай сюда? Сможешь?

После некоторой паузы она ответила:

– Смогу.

И положила трубку. А он принялся снова бегать по кабинету, пытаясь навести в нем порядок – мыть кружки из-под кофе, убирать лишние вещи с дивана, протирать пыль на столе и подоконнике, сминать и выбрасывать в урну валяющиеся на полу ненужные бумаги со старыми расчетами. Потом бросился к раковине в углу, умыл пылающее лицо холодной водой и прополоскал рот. Причесал волосы пальцами и поправил воротник рубашки. Потом накинул куртку, вышел из кабинета и быстро зашагал по коридорам к выходу. Сонный вахтер дремал в кресле, одним глазом глядя какой-то отечественный сериал про преступников, Стас махнул ему рукой, тот вяло махнул в ответ и нажал кнопку, открывающую двери – он привык, что Стас периодически ночует на работе.

Стас вышел на промозглый ветер и стал прохаживаться по крыльцу, втягивая голову в плечи, чтобы хоть как-то защитить уши от холода. Такси подъехало через десять минут. Он подбежал ее встретить. Она тоже куталась в пальто и прикрывала лицо от ветра. Они молча подошли ко входу, Стас постучал кулаком по стеклу, дверь запищала и открылась. Увидев Стаса в компании, вахтер заинтересованно приподнялся в кресле, разглядев женщину, довольно усмехнулся и откинулся обратно. Стас взял Лину под руку и повел по коридорам в свой кабинет.

На этот раз между ними не было никакой неловкости. Стас успел только заметить, как сияют ее глаза и какой решительный у нее вид. А потом все словно растворилось в тумане.

Она не уехала той ночью. Они остались спать на маленьком узком диване, который Стасу удалось разложить. Они лежали в темноте и тихо разговаривали, вспоминая юность и смеясь над старыми шутками. Стас не видел в темноте ее лица, но слышал голос – точно такой же, как и тогда, и ему казалось, что он сумел обернуть время вспять. Как будто он лежит сейчас семнадцатилетний и обнимает семнадцатилетнюю Лину. Как будто он, студент-первокурсник, наконец, решился и признался ей в своих чувствах. И как будто она ответила ему взаимностью. И они теперь будут вместе всегда. С этими прекрасными мыслями в голове он сам не заметил, как уснул.

Лина не спала. Она не смогла бы уснуть, даже если бы захотела. Сердце ее отчаянно стучало, она поражалась, что Стас его не слышит. Она слышала, как изменилось его дыхание, стало ровным и глубоким. Как забегали зрачки под веками – признак фазы быстрого сна. Еще какое-то время она лежала, не шевелясь, наблюдая за ним. Потом тихо села и опустила ноги на пол. Диван предательски скрипнул, когда она вставала, но Стас не проснулся, только повернулся на бок. Лина тихо подошла к двери в подсобку. Снова оглянулась на Стаса, чтобы убедиться, что он спит. Он уже начал слегка похрапывать. Тогда Лина набралась смелости и осторожно нажала на ручку двери. Ручка легко поддалась, и дверь бесшумно открылась. Еще раз взглянув на Стаса, она вошла внутрь. Там было еще темнее, чем в кабинете, потому что там было только одно узкое окно под потолком. Лина пошарила по стене в поисках выключателя, но вовремя сообразила, что яркий свет может, во-первых, разбудить Стаса, а, во-вторых, привлечь чье-нибудь внимание с улицы. Тогда она вышла в кабинет и на цыпочках прошла к своей сумке, нашарила там телефон и снова вернулась к хранилищу. Передвигаться с фонариком стало гораздо удобнее. С прошлого раза она примерно помнила расположение полок и довольно быстро нашла нужную. Большая бутыль с коричневатой жидкостью стояла на том же месте. А снизу под ней все так же стояла коробка еще с десятком таких же. Лина стала оглядываться, светя себе фонариком, и вскоре нашла то, что искала – пустую стеклянную бутылку с резиновой пробкой. Она стояла на боковом столе у стены среди десятков других таких же – Стас вряд ли заметит ее пропажу.

Затем она по очереди стала открывать каждую из десяти емкостей с раствором Клеричи и по чуть-чуть отливать из них жидкость в найденную бутылку. У нее набралось примерно две трети бутылки, при этом из колб убыло совсем немного – вряд ли это можно было заметить. Лина тщательно закрутила все крышки и поставила все на место, не забыв закрыть коробку крышкой. Потом она осторожно стала пробираться к выходу. Однажды она нечаянно задела какой-то контейнер со стеклянными пробирками, и они невыносимо громко задребезжали. Лина замерла. Она даже перестала дышать. Казалось, прошла целая вечность, но из кабинета по-прежнему не доносилось ни звука, и она снова двинулась к двери. Перед выходом она погасила фонарик. Выглянув за дверь, с облегчением обнаружила, что Стас по-прежнему спит в той же позе, в какой она его оставила.

Лина положила бутылку в сумку и тщательно вымыла руки под краном в раковине у двери. Потом снова легла рядом со Стасом и закрыла глаза. Сердце все так же бешено колотилось, но в голове была ясность и спокойствие.

* * *

– слабость

– беспокойство

– дрожание

– мышечные боли

– боли в суставах

– сонливость

– головная боль

– головокружение

– изменение частоты и ритма дыхания

– слизистые выделения из носа

– боли в области живота

– тошнота, рвота, диарея

– судороги

– при длительном (более 2 недель) воздействии – выпадение волос

При тяжелом отравлении:

– отек легких

– изменение психического состояния – делирий

– кома

Особый диагностический критерий – окрашивание мочи в зеленый цвет на начальном этапе отравления.

Лиза снова и снова перечитывала этот список, пытаясь у себя в голове соотнести его со всеми теми жалобами на проблемы со здоровьем Ники, о которых рассказывала Лина во время их совместных прогулок. Ей казалось, что она слышала обо всем в этом списке, кроме последних четырех признаков. В то же время Лиза понимала, что сами по себе тошнота, рвота и боли в животе могут означать все что угодно. Грипп, кишечную инфекцию, хронические заболевания желудочно-кишечного тракта… Насколько нужно быть сумасшедшей, чтобы объяснять это отравлением таллием? Но в то же время Лиза чувствовала, что здесь что-то не так. Что все не так просто. Догадка вертелась в ее голове, но она не могла ухватить ее. Точнее, она боялась ухватить ее. Ведь это означало бы, что…

– Мам! – Антон снова кричал у нее над ухом.

– Что?

– Ты не слышишь, что ли? О чем ты думала?

– Да ни о чем, просто читала.

– Мам, да тут все написано, что у Ники было, правда же? Ну, кроме там комы и этого… делирия. Ну и про мочу я, конечно, не знаю. Ну а остальное прям как у нее, да ведь? У нее что, отравление таллием?

Лиза замотала головой.

– Да не может быть. Ну, где ей отравиться таллием, подумай сам.

– А может у нас в школе тоже сумасшедшие какие-нибудь в столовой работают, а?

– Ох, не неси чушь. Иди уроки лучше делай.

– Конечно, чуть что – иди уроки делай. Говори, о чем думаешь!

Лиза потерла глаза руками, просто чтобы потянуть время. Она не хотела делиться страшной догадкой с сыном, но и откровенно обманывать его тоже не хотелось. Он был далеко не дурак.

– Слушай, мне надо подумать об этом, хорошо? Давай поговорим попозже. Сделай пока уроки, ладно?

Сын долго и серьезно посмотрел на нее, потом сказал:

– Ладно, идет.

И ушел в свою комнату, подхватив планшет.

Лиза осталась сидеть за столом. Она прочла еще с десяток статей, соотнося все, что в них было написано с тем, что она слышала от Лины. Она прочла о том, что соединения таллия выводится из организма с помощью Ферроцина – берлинской лазури, который был точь-в-точь того же цвета, что и порошок, который она недавно купила Антону. Она прочла про все случаи отравления таллием, которые ей удалось найти, включая тот, который описывал Антон. В некоторых случаях люди погибали очень быстро – за несколько дней, но в тех случаях, когда яд поступал в организм на протяжении долгого времени и небольшими порциями, люди страдали от вышеописанных симптомов, но очень долго им не могли поставить диагноз – слишком неспецифические симптомы. И только когда на третью или четвертую неделю у них начинали активно выпадать волосы, кто-то догадывался сделать им анализ на содержание таллия в крови, и тогда все выяснялось.

Лиза закрыла лицо руками. Пазл складывался, и складывался довольно четко. У нее почти не оставалось сомнений в том, что Лина, эта странная женщина, которая выглядит и ведет себя, как совершенно нормальная, травит свою дочь таллием, который она неизвестно где сумела достать. Все это было слишком, чтобы быть просто совпадением.

Кто-то похлопал ее по плечу, она вздрогнула и обернулась. Антон стоял рядом с ней и выжидательно смотрел на нее.

– Ну что?

Лиза вздохнула.

– Я не знаю. Не понимаю, может быть, мы с тобой все придумали. Как-то уж это слишком – отравление таллием. Тебе не кажется?

Антон молчал и думал. Потом сказал:

– Мам, я недавно шел со школы и видел Нику в окне ее комнаты. Я решил позвонить ей, но трубку взяла ее мама и сказала, что Ника спит. Хотя я видел ее прямо в этот момент, она не спала! А когда я положил трубку, она почти сразу же отвела Нику от окна. Это как-то странно, мам.

Лиза внимательно слушала. Это действительно было странно.

– А еще эта берлинская лазурь. Она говорит всем у себя дома, что лазурь нужна для цианотипии, но это же неправда! Зачем она врет? И зачем хранит ее в лекарствах Ники? Зачем вообще покупает таблетки, если легко можно купить специальный порошок, как мы? Она что-то скрывает, я точно знаю. Мам, можно я напишу Нике, как думаешь?

Лиза вздрогнула.

– Нет! Ни в коем случае! Что ты ей напишешь – что мы думаем, будто у нее отравление таллием?

– Ну да, это как-то дико… Но, мама, мне кажется, Ника в беде. Мы должны что-то сделать!

Лиза снова устало потерла глаза. Было уже поздно, она устала.

– Слушай, утро вечера мудренее. Давай решим, что делать, завтра, хорошо? Согласен?

Антон подумал, потом кивнул.

– Иди спать. Завтра что-нибудь придумаем, я обещаю, – Лиза обняла сына и чмокнула в макушку.

Когда он ушел, она снова открыла ноутбук. В голове проносились, как вагоны поезда, отрывочные воспоминания из рассказов Лины: вот маленькая Ника заболела ветрянкой, и потом у нее выпали все волосы… вот у нее постоянные приступы тошноты, рвоты, боли в животе и диареи, она две-три недели пропускает школу… вот они с мамой бесконечно ездят в детокс-центр, где Нике «чистят организм от шлаков»… вот она настолько слаба, что не может бегать с другими детьми на площадке, а лишь тихонько сидит на скамейке с игрушками… вот ее постоянные шапочки, под которыми, по словам мамы, вечные залысины… вот она спокойно играет с Антоном, а ее мама рассказывает об ее вечных истериках и трудностях со сном… Постепенно в голове у Лизы становилось все яснее – все воспоминания и догадки стали складывать в четкую картину. Лина открыла окно поисковика и ввела: делегированный синдром Мюнхгаузена.

«Делегированный синдром Мюнхгаузена или синдром Мюнхгаузена по доверенности – это расстройство, при котором родитель или другое лицо, осуществляющее уход за ребенком, либо придумывает ему ложные симптомы заболевания, либо заставляет настоящие симптомы выглядеть так, будто ребенок болен. Хотя делегированный синдром Мюнхгаузена – это, в первую очередь, психическое заболевание, он также считается формой жестокого обращения с детьми».

Лиза глубоко вдохнула и продолжила читать.

«Как распознать делегированный синдром Мюнхгаузена.

Как и обычный синдром Мюнхгаузена, когда человек симулирует болезни у самого себя, распознать его делегированную версию не так‑то просто. Слишком много в нём тумана и искренней лжи – как бы парадоксально это ни звучало.

Тем не менее, некоторые общие признаки, которые позволяют предположить у матери (или иного опекуна) делегированный синдром Мюнхгаузена, всё же существуют. Вот они:

Мать выглядит заботливой и крайне обеспокоенной состоянием своего ребёнка.

Она с ходу идёт на контакт с врачами, подробно рассказывая им о симптомах заболевания.

Мама подкована в вопросах медицины, отлично ориентируется в названиях препаратов и диагнозах.

Ребёнок часто, до нескольких раз в год, проходит лечение на дому или в стационаре. Причём этому предшествует странный набор симптомов, который нельзя отнести к какому‑то конкретному заболеванию.

Заявленное матерью состояние и симптомы ребёнка не соответствуют результатам анализов.

Как только ребёнок попадает в больницу, его самочувствие стремительно улучшается, странный недуг отступает.

Симптомы вновь начинают проявляться лишь когда пациент уезжает домой.

В крови, стуле или моче ребёнка есть признаки химических веществ.

Нормальные результаты анализов не успокаивают мать. Она требует перепроверки. И, наоборот, выглядит удовлетворённой («Я же говорила!»), когда состояние ребёнка ухудшается.

Лечением занимается только один родитель. Второй, а также другие члены семьи не принимают в этом никакого участия.

Есть подозрения (например, видеозапись или слова соседей по больничной палате), что мать совершает действия, способные ухудшить симптомы или нанести вред ребёнку.

3–4 подобных симптомов достаточно, чтобы присмотреться к семье внимательнее. Если их больше, то диагноз становится крайне вероятным».

Лиза встала из-за стола и начала нервно расхаживать по кухне, то и дело останавливаясь возле стола. Она понимала, что должна что-то сделать. Но это было слишком серьезное обвинение. Ей не хватило бы духу высказать его Лине в лицо. По спине пробежал холодок, когда она представила ее реакцию. Нет, это невозможно, она не сумеет. Но как же быть? Оставить как есть, не вмешиваться? Сообщить кому-нибудь? Но кому? В опеку? А если она ошибается? Если она навредит Нике и всей ее семье своим вмешательством? Лиза устало опустилась на стул. Решение никак не приходило. Она взглянула на часы – уже полдвенадцатого. Все же она решила сварить себе кофе, хотя и понимала, что после этого точно не уснет. Но она бы и так не смогла сейчас уснуть.

Стоя над мерно шипящей туркой, Лиза следила, как коричневые пузырьки поднимаются со дна и пробиваются наружу сквозь кофейную гущу. Когда стали появляться совсем крупные пузыри, Лиза выключила огонь, но вместо того, чтобы налить кофе в кружку, она осталась стоять с туркой в руке, глядя в стену перед собой невидящими глазами. Потом она резко вернула турку на плиту и быстрым шагом подошла к столу. Села на стул, разбудила уснувший экран ноутбука и открыла почту.

* * *

Нестор Симаков любил приходить на работу пораньше, хотя бы за полчаса до начала приема, чтобы собраться с мыслями и как следует подготовиться к рабочему дню. Вот и сегодня ровно в 7.30 он уже открывал двери детской поликлиники, попутно стряхивая снег с воротника.

– Доброе утро! – громким и бодрым голосом провозгласил он на всю поликлинику – у них был маленький филиал, в котором было всего несколько кабинетов. Девушки в регистратуре заулыбались и тоже поприветствовали его – им нравился молодой и веселый доктор.

Нестор снял пальто, шапку, обстучал снег с ботинок и отправился в свой кабинет. Открыл окна на проветривание, вымыл руки, включил компьютер. Осмотрел, все ли в порядке и все ли на месте. Пролистал новые результаты анализов. Просмотрел карточки записанных на прием детей. Передвинул бегунок на настенном календаре, потом сел за стол. Старый компьютер грузился долго, Нестор успел за это время сделать несколько записей в ежедневнике и аккуратно разложить все рабочие принадлежности на столе. Взглянул на часы – 7.40. Компьютер загрузился – можно проверить рабочую почту. Нестор дважды щелкнул на иконке с письмом, медленно стала загружаться почтовая программа. Нестор достал термос с кофе и сделал несколько глотков. Наконец, открылось окно с письмами – несколько писем от главного врача с пересланными распоряжениями из министерства, пара писем от торговых представителей фармкомпаний – все, как обычно. Затем одно письмо привлекло его внимание, в графе «отправитель» стояло «Аноним», а в теме – «важная информация о пациенте». Нестор нахмурился и дважды щелкнул по письму.

«Уважаемый Нестор Викторович,

Извините, что пишу анонимно, но вопрос слишком щекотливый, и я боюсь оказаться в сложном положении, впрочем, ситуация уже непростая. Дело касается одного из детей на вашем участке – Ники Радионовой. У меня есть серьезные основания подозревать, что ее мама страдает делегированным синдромом Мюнхгаузена. Вкратце опишу вам факты, которые заставили меня прийти к такому выводу…».

Нестор сосредоточенно и напряженно прочел письмо до самого последнего слова. Подписи, конечно же, не было. Он откинулся на спинку стула и принялся грызть карандаш, который до этого крутил в руках. Вообще, с тех пор как в мир ворвалась пандемия коронавируса, он успешно отучил себя от этой привычки, но тут его охватило такое волнение, что он напрочь забыл о всех предосторожностях.

Он несколько раз перечитал письмо. Он хорошо помнил эту девочку и ее маму. Когда он только пришел на участок, она показалась ему очень милой и приветливой, но очень быстро это первое впечатление прошло. Лина Радионова была очень напористой и уверенной в своей правоте, мнение врача о том, что ее дочь вполне здорова, ее никогда не устраивало, она всегда требовала новых анализов, диагнозов, назначений. Девочка, впрочем, казалась ему вполне здоровой, возможно, слегка замученной маминой повышенной тревожностью в отношении ее здоровья. Нестор напряг память, чтобы вспомнить, когда в последний раз он видел их – это было совсем недавно, он хорошо помнил, что направил двенадцатилетнюю Нику на госпитализацию в связи со странным набором симптомов, включая зеленую мочу. Все это идеально укладывалось в описанную анонимом концепцию отравления таллием. До начала приема оставалось 5 минут, он слышал, как в коридоре переговаривались родители его маленьких пациентов. Полистав справочник, он взял трубку городского телефона и набрал номер. После нескольких гудков ему ответили:

– Первая детская городская, инфекционное отделение, слушаю.

– Добрый день. Нестор Викторович Симаков беспокоит, педиатр седьмого участка третьей полклиники. У вас на лечении ребенок с моего участка – Ника Радионова, не подскажете, кто ее лечащий врач?

– Минутку… – медсестра зашелестела страницами. – Сергей Сергеевич Буриев. Пригласить его?

Нестор взглянул на часы – 7.59.

– Нет, нет, не нужно, спасибо… Я заеду к нему сегодня. До какого часа он работает?

– До 16.00.

– Спасибо, до свидания.

Молодой педиатр положил трубку и крикнул в сторону двери:

– Проходите!

В 12 часов, закончив дневной прием, Нестор отправился в первую детскую городскую больницу. Несмотря на карантин, его легко пустили на третий этаж в отделение гастроэнтерологии – сработал белый халат. В ординаторской он легко нашел Сергея Сергеевича Буриева, тот с кружкой кофе в руках изучал листы с анализами. Вид у него был озадаченный. Это был немолодой уже врач с заметной сединой в волосах и глубокими морщинами на загорелом лице.

– Здравствуйте! – поздоровался Нестор. – Извините за вторжение, меня зовут Нестор Викторович, у вас лечится моя пациентка – Ника Радионова.

Сергей Сергеевич обернулся и удивленно взглянул на Нестора.

– Как вы сказали, Ника? – переспросил он, протягивая ладонь для рукопожатия.

– Да, Ника Радионова, – повторил Нестор, отвечая на крепкое рукопожатие.

– Так-так, и что же привело вас сюда?

Нестор замялся, потом, оглянувшись вокруг и понизив голос, спросил:

– Мы можем поговорить где-нибудь наедине?

Сергей Сергеевич посмотрел на него в упор долгим, слегка прищуренным взглядом, потом коротко кивнул:

– Пойдемте.

Они прошли по длинному коридору и вошли в маленький кабинет с занавешенным окном, весь заваленный бумагами и коробками из-под лекарств. Сергей Сергеевич высвободил из-под завалов два стула, сел на один и предложил Нестору второй.

– Рассказывайте, Нестор Викторович. На самом деле, это очень хорошо, что вы пришли – я как раз недоумеваю над анализами вашей пациентки – всю прошлую неделю она пролежала у нас без диагноза со странным набором симптомов на входе, к выходным ее состояние, впрочем, улучшилось, и я собирался ее сегодня выписывать, списав все на функциональное кишечное расстройство и подростковый возраст, но за эти выходные у нее произошло резкое ухудшение – вплоть до судорог, вернулась рвота, головная боль и даже зеленая моча – как было указано в ее карточке при поступлении, это же ваша была запись, верно?

Нестор кивнул.

– Сегодня утром у нее взяли анализы, и я только что получил результаты – огромное количество белка в моче, показатели поджелудочной и печени зашкаливают, СОЭ и лейкоциты показывают серьезное воспаление. В общем, я в недоумении, может быть, вы поможете мне?

Молодой врач сглотнул комок и спросил:

– Скажите, пожалуйста, а в эти выходные ее случайно не навещала мама?

Сергей Сергеевич выглядел удивленным:

– Нет, не должна была – у нас строгий карантин по коронавирусу, родители в отделение не допускаются. А почему вы интересуетесь?

Нестор ненадолго отвел взгляд в окно, глядя поверх белой тканевой занавески на серое, затянутое тучами небо за окном. Затем взглянул в глаза Сергею Сергеевичу, набрал воздуха в легкие и уже открыл рот, но в этот момент дверь распахнулась и в кабинет заглянула медсестра. Лицо ее было взволнованным:

– Сергей Сергеевич! Там Лера, из девятой палаты, что-то не так! Можете прийти?

Сергей Сергеевич быстро встал со стула, коротко кивнул Нестору и вышел в коридор вслед за сестрой, на ходу расспрашивая, что случилось.

Нестор некоторое время продолжал сидеть в кабинете, не зная, как ему лучше поступить – ждать коллегу здесь или пойти за ним. Немного поразмышляв, он решил пойти в девятую палату. Когда он подошел и заглянул в открытую дверь, то увидел, что на угловой кровати лежит девочка лет пяти. На кровати и полу желтели пятна рвоты, тело девочки сотрясали судороги. Сергей Сергеевич стоял рядом, слушая пульс и отдавая короткие распоряжения медсестре тихим голосом. В изножье кровати, вцепившись побелевшими пальцами в спинку, стояла женщина. Лица ее Нестор не видел, но сразу понял, что это была мать девочки. На других кроватях молча сидели девочки разного возраста, испуганно глядя в угол палаты на маленькую соседку. Лишь на одной кровати, той, что стояла ближе всех к кровати маленькой Леры, лежала девочка-подросток с закрытыми глазами – кажется, она спала. Нестор скользнул взглядом по ее лицу и вновь повернулся к Сергей Сергеевичу, как вдруг что-то щелкнула в его мозгу – Ника! Он впился взглядом в ее лицо – это точно была она. Бледная и осунувшаяся и без вечного платка на голове, Нестор впервые рассмотрел, что голова у нее совершенно безволосая.

В этот момент Сергей Сергеевич обернулся к женщине, матери Леры:

– Что она ела? Что давали ей сегодня? Когда точно начался приступ?

Женщина стала нервно заламывать пальцы и, сдерживая слезы, стала перечислять:

– Ну, на завтрак каша, как обычно, из столовой, и еще хлеб с маслом, и чай с сахаром… Я помню, вы говорили без сахара брать, пока не восстановилась еще, но она так просила, она не может несладкий пить! – женщина жалобно смотрела на врача, словно умоляя ее простить за это послабление для дочери.

– Ну-ну, – успокоил ее Сергей Сергеевич, – от сахара такого не бывает, продолжайте, что еще?

– Ну, потом еще она съела несколько блинчиков у Ники, которые ей мама принесла на выходных, а больше и ничего, кажется. Да-да, точно, больше ничего!

В эту секунду тело Леры резко выгнулось, и она стала хватать ртом воздух, при этом из ее груди стали раздаваться резкие хрипящие звуки, а треугольник вокруг носа и рта резко стал синеть. Мать девочки вскрикнула и бросилась к дочери, но медсестра удержала ее, а Сергей Сергеевич быстрым движением открыл рот Леры и посветил в него фонариком.

– Дыхательные пути свободны, – пробормотал он сам себе, затем достал фонендоскоп и стал слушать грудную клетку. Затем Лера зашлась в приступе кашля, и он убрал фонендоскоп и сказал, обернувшись к сестре:

– Дайте кислород, потом приготовьте девочку к ФГС, я предупрежу сейчас, чтобы срочно взяли.

Лерина мама, которая до этого не сводила глаз с дочери, вдруг повернулась к врачу и сказала:

– Сергей Сергеевич, прямо перед приступом она ходила в туалет, и у нее была зеленая моча.

Врач, который уже направлялся к выходу, резко остановился на месте и обернулся к ней:

– Как вы сказали? Зеленая?

Женщина кивнула. Сергей Сергеевич молчал и сосредоточенно думал, глядя то на Леру, тело которой все еще подрагивало в судорогах, то на Нику, которая продолжала спать, несмотря на всю происходящую вокруг суматоху. И вдруг тишину нарушил голос Нестора:

– Необходимо промывание желудочно-кишечного тракта и ферроцин – пол миллиграмма три раза в день, – неожиданно для самого себя выпалил он. Все обернулись на него. Через секунду Сергей Сергеевич пришел в себя, быстро подошел к нему, взял под руку и вывел в коридор.

– Быстро и кратко, рассказывайте.

Нестор унял дрожь в руках и, стараясь быть кратким, но и не упустить существенных деталей, рассказал всю историю, как она была ему известна. О тревожной маме, часто болеющей девочки, необъяснимых симптомах, зеленой моче, выпадении волос и, наконец, письме анонима.

– Сегодня в перерывах между пациентами я читал гайдлайны по отравлению таллием – все сходится, один в один. Лера съела принесенные мамой Ники блинчики, и теперь у нее все те же симптомы. Это уж слишком для совпадения, вам не кажется?

Сергей Сергеевич выглядел ошарашенным. Он напряженно думал, глядя в окно и жуя нижнюю губу.

– Нам нужно взять у обеих девочек анализы на таллий в крови и моче. Но у нас в больнице такие не делают, нужно звонить в специализированную лабораторию. Придется делать это через главного врача. Не знаю, сколько это займет времени.

– Надо начинать лечение уже сейчас, у Леры очень сильно проявляются симптомы – у Ники, например, нет дыхательной недостаточности.

Сергей Сергеевич озабоченно кивнул:

– Да, Лера весит в два раза меньше нее, к тому же, только поправляется от сильной кишечной инфекции – организм очень ослаблен. Но я не могу назначить лечение от отравления таллием, не подтвердив отравление анализами.

Нестор повернулся в сторону палаты – медсестра как раз закатывала туда стойку с кислородом.

– Сергей Сергеевич, можете считать это чутьем, но я уверен, что это оно. Нужно дать девочке антидот. В конце концов, ферроцин не принесет ей вреда, если я ошибся, но спасет ее от серьезных повреждений внутренних органов, если я прав.

Сергей Сергеевич еще некоторое время смотрел в окно, обдумывая ситуацию, потом коротко кивнул Нестору и направился в палату, на ходу подзывая медсестру.

Спустя сорок минут оба врача сидели в ординаторской и вполголоса обсуждали ситуацию. Нестор подробно рассказал все, что знал о случае Ники – о поездках в детокс-центр, о консультациях платного врача, которыми хвасталась на приемах ее мама, о постоянных просьбах направить на обследования и назначить анализы, о пропусках школы по нескольку недель. Сергей Сергеевич внимательно слушал, на лбу его залегла глубокая складка.

Когда Нестор закончил, Сергей Сергеевич рассказал ему, что у обеих девочек взяли кровь и мочу на анализ для определения наличия таллия, и он договорился с лабораторией федеральной больницы, что их сделают по cito – обещали, что через 2–3 часа будут готовы. Кроме того, врач забрал один оставшийся у Ники последний блинчик, сейчас прозрачный контейнер, закрытый крышкой, стоял на столе между двумя врачами.

Лере сделали промывание желудка и кишечника и дали первую дозу ферроцина. Кажется, ей стало лучше – ушли судороги, и она стала снова нормально дышать, можно было убрать дополнительный кислород.

Ника по-прежнему была слаба, жаловалась на боли в животе и кончиках пальцев рук и ног.

– Можно мне с ней поговорить? – спросил Нестор.

– Да, пожалуй. Я пойду с вами, если вы не против, – ответил Сергей Сергеевич.

Оба врача встали и направились в девятую палату. Ника лежала на кровати на приподнятых подушках, рядом с ней сидели другие девочки и о чем-то тихо разговаривали. Лера лежала на своей кровати, рядом сидела мама. Девочка выглядела лучше, лицо снова обрело нормальный цвет, и она спокойно дышала, хотя руки и ноги то и дело вздрагивали от непроизвольных сокращений.

– Здравствуй, Ника, – поздоровался Нестор.

Ника подняла на него глаза и сразу узнала.

– Здравствуйте, – тихо ответила она.

– Ника, мы с Сергеем Сергеевичем хотим немного поговорить с тобой, ты не против?

Ника молча кивнула. В глазах мелькнуло беспокойство, что не ускользнуло от обоих врачей.

– Ника, мама позавчера принесла тебе блинчики, так?

Девочка снова кивнула. Остальные девочки незаметно отошли и сели на свои кровати. Все молча слушали разговор, делая вид, что занимаются своими делами.

– Ника, а еще что-нибудь мама тебе приносила? Какую-то другую еду?

Ника помолчала, потом ответила:

– Ну, ее мармелад диетический… и банановые чипсы… и воду. Я все это ем обычно дома, мне это можно, – словно оправдываясь, сказала она.

– А можно нам взглянуть на эти продукты?

Ника пожала плечами и наклонилась к тумбочке, чтобы достать пакет с мамиными гостинцами. В этот момент подушка ее съехала на бок, и из-под нее с громким стуком посыпались на пол разноцветные таблетки. Все в палате замерли и не могли оторвать глаз от этого взрыва все цветов радуги – желтые, зеленые, розовые, красные, но больше всего – синих, ярких, небесно-синих таблеток.

Сергей Сергеевич медленно встал с кровати, присел на корточки и подобрал несколько таблеток. Положив их на ладонь, он принялся их рассматривать, а потом, подняв глаза на Нику, у которой покраснела от ужаса вся голова, спросил:

– Ника, что это за таблетки? Откуда они у тебя? Это тоже тебе мама принесла?

Ника отчаянно замотала головой. Она не знала, что ей делать и говорить, поэтому просто зажмурилась, чтобы не заплакать, и продолжала отрицательно мотать головой.

И тут раздался звонкий голосок:

– Ника, ну это же мама тебе принесла, помнишь? Ты еще не хотела их пить, а она тебе говорила, что надо! Разве ты забыла?

Теперь все, как по команде, повернули головы к маленькой Лере, которая, приподнявшись на локте, завороженно разглядывала валяющиеся на полу разноцветные таблеточки, которые казались ей конфетками. Заметив, что все смотрят на нее, она обернулась к своей маме:

– Мам, я как раз играла в планшет тогда, ты мне разрешила, помнишь? Перед обедом? А тут мама Ники пришла, и я увидела, какие красивые у нее таблеточки в пакетике, а Ника еще их есть не хотела, я бы вот все съела, если бы мне дали, они вкусные, наверное.

Нестор придвинулся поближе к Нике. Та открыла глаза и смотрела на него очень испуганно. Руки ее заметно дрожали, она заламывала пальцы – то ли от боли, то ли от волнения.

– Ника, скажи мне, пожалуйста, ты принимала эти таблетки? – медленно и очень внятно произнес Нестор, не сводя глаз с девочки.

Ника покачала головой, потом не удержалась и всхлипнула.

– Сначала нет, – пробормотала она. – Но вчера утром, когда мне стало плохо, я все же выпила одну дозу, но меня почти сразу вырвало ими же. Они даже раствориться не успели. А вторая доза вот, – Ника махнула рукой в сторону рассыпанных на полу таблеток. Кристина и Маша уже помогали Сергею Сергеевичу собрать остальные таблетки.

Медсестра, которая недавно зашла в палату, взяла в руки одну из синих таблеток.

– Это же Ферроцин, – сказала она. – Мы только что такие же таблетки Лере разводили.

Сергей Сергеевич и Нестор переглянулись. Старший врач быстро забрал у девочек все таблетки, поблагодарил их за помощь и кивнул молодому коллеге. Нестор встал, кивнул Нике, попрощался с остальными в палате, и пошел на выход за Сергеем Сергеевичем.

Следующие два часа они провели, сидя за столом в ординаторской и вполголоса обсуждая случившееся, строя догадки и высказывая предположения. Получалось, что мама Ники добавляла дочери в еду таллий, вызывая весь этот набор необъяснимых симптомов – от зеленой мочи до облысения, но при этом давала ей и антидот – Ферроцин, или берлинскую лазурь, благодаря чему симптомы магическим образом купировались словно сами собой, ставя в тупик врачей. Когда Ника впервые попала в больницу без мамы, то ей стало лучше, ведь таллий перестал поступать в организм с едой, но мама все же сумела передать ей отравленные блины, что вызывало новые приступы. К несчастью, отравилась и маленькая Лера. При этом Лина попыталась дать Нике и антидот в таблетках ферроцина, но у девочки не получилось их принять. Объяснить такое поведение мамы можно было только одним – психическим расстройством под названием делегированный синдром Мюнхгаузена. Ни Сергей Сергеевич, ни Нестор ранее не сталкивались с подобным, хотя оба признались, что им случалось подозревать что-то такое в поведении некоторых матерей, но у них никогда не было доказательств, поэтому они не решались на открытую конфронтацию. Сегодня же у них был шанс доказать, что девочку травила собственная мать. Нужно было только дождаться результатов анализов.

На протяжение всего разговора Сергей Сергеевич то и дело обновлял окно почтовой программы. Наконец, спустя два часа, он подпрыгнул в кресле – пришло письмо из лаборатории. Он тут же открыл его и быстро пробежал глазами по таблицам и цифрам. Потом поднял глаза на Нестора.

– У обеих девочек в крови и моче очень высокое содержание таллия, – сказал он.

Нестор сглотнул.

– Что мы будем делать? – спросил он.

Сергей Сергеевич развел руками.

– Ну, а что нам остается делать? Назначим Нике то же лечение, что и Лере.

Нестор кивнул.

– И вызовем полицию, – закончил Сергей Сергеевич.

* * *

Лина не находила себе места. Ходила из комнаты в комнату, не выпуская из рук телефон. Ника с самого утра не отвечала на ее сообщения и звонки, а время уже близилось к четырем пополудни. Лина пыталась звонить ее врачу, но кто-нибудь все время отвечал, что Сергей Сергеевич занят – то на обходе, то на совещании, то его срочно вызвали в палату.

Лину постепенно охватывала паника. Она решила, что нужно ехать в больницу и требовать пустить ее к дочери. Или хотя бы покричать ей в окно, чтобы она услышала и выглянула. Лина пошла в спальню и начала одеваться. Пока она застегивала пуговицы кардигана, ее взгляд остановился на ее последних работах, которые она совсем недавно развесила на стене – это были выполненные все в той же технике цианотипии изображения еловых и сосновых веток. Честно говоря, у нее заканчивались идеи – она уже использовала все, что только можно в качестве объектов для своих картин. Но продолжать поддерживать легенду было необходимо, так ей казалось. С тех пор, как Алекс чуть было не выяснил правду о том, зачем ей нужен Ферроцин, когда Нике было еще три года, Лина активно демонстрировала свое увлечение цианотипией, чтобы у мужа не возникало больше никаких сомнений. Конечно, с тех пор прошло уже почти десять лет, но Лина не готова была больше рисковать быть разоблаченной. Иногда, вместо того чтобы покупать Ферроцин, а покупать его становилось все сложнее, многие аптеки перешли на его продажу только по рецептам, Лина покупала берлинскую лазурь в порошке и использовала ее, разводя порошок в воде. Это, впрочем, было даже удобнее – маленькая Ника не могла пить таблетки, и их приходилось толочь и разводить водой.

Самое смешное было то, что берлинская лазурь, несмотря на свой прекрасный цвет, была бесполезна для цианотипии. Это вещество получалось в процессе соединения гексацианоферрата и лимонноаммиачного железа, но, в отличие от Лины, которая со студенческих времен прочно запомнила формулы этих веществ и результат их реакции, благодаря набитой после экзамена тату, Алекс не разбирался в таких химических тонкостях. Это было на руку Лине, и она очень гордилась своим придуманным объяснением – оно выглядело очень правдоподобным. Поэтому время от времени она заказывала наборы для цианотипии, чтобы семья продолжала быть уверенной, что она увлекается этим занятием, и она могла, не таясь, хранить дома берлинскую лазурь, хоть в таблетках, хоть в порошке.

Лина закончила с пуговицами, натянула джинсы, носки. Руки заметно дрожали. Выпила ли Ника таблетки? Съела ли блинчики? Не знать было ужасно. Она привыкла, что все всегда было под контролем. Что она в точности знала, что и когда принимает Ника. Один миллилитр таллия утром, три таблетки Ферроцина в обед. Еще миллилитр вечером. Еще три таблетки утром. Курс четыре недели, потом перерыв. Обычно этих четырех недель хватало, чтобы вызвать стойкие симптомы – сильные боли в животе, понос, рвоту, иногда обмороки. Благодаря этим симптомам можно было получить направления на редкие исследования, вроде маркеров рака или МРТ брюшной полости. Муж каждый раз пугался и давал денег на поездку в детокс-центр. Вероника Сергеевна сокрушенно качала головой во время онлайн-консультации и выписывала все новые назначения, которые Лина потом с готовностью заказывала на I-herb. После каждого курса у Ники стабильно выпадали волосы. Это ставило в тупик всех врачей.

Но в этот раз все пошло не так – всю неделю Ника провела в больнице одна, и курс пришлось прервать. А теперь и вовсе Лина не знала, в каком Ника состоянии, принимает ли она то, что она ей передала.

Лина прошла на кухню и достала коробку с лекарствами, чтобы на всякий случай собрать новую порцию. Заученным движением открывала баночки, выдавливала таблетки из стандартов, отсчитывала нужное количество, едва заметно шевеля губами. Потом, убрав коробку на место, она достала из глубины верхнего шкафа темную бутылку, на этикетке которой было написано «Оливковое масло первого отжима». Затем достала из холодильника маленькую бутылку минеральной воды и добавила в нее несколько капель светло-коричневой жидкости из первой бутылки. Закрутила крышку, потрясла. Убрала темную бутылку обратно в шкаф. Ручка дверцы шкафа случайно выскользнула из руки, и дверца закрылась со страшным грохотом, от которого Лина непроизвольно вздрогнула. Дрожь, не отпускавшая ее уже пару часов, от этого еще больше усилилась. Обессиленная от невыносимого волнения, Лина уперлась головой в настенный шкаф и закрыла глаза.

Она мысленно перенеслась на другую кухню. Более старую и обшарпанную. Шкафчики обклеены дешевой самоклеящейся пленкой в цветочек. Края пленки давно задираются, на них налипла противная черная грязь. Лина трет тряпкой грубую деревянную столешницу, выкрашенную коричневой краской – той же, которой покрашен и пол во всем доме. Другой рукой она теребит мятый, наполовину пустой стандарт с таблетками. Сердце бешено колотится. Она слышит, как за дверью ее комнаты плачет и причитает мать и стонет сестра. Скорая не едет. Она не приедет и потом. Тогда такое было сплошь и рядом. В их крошечном городке была одна скорая на тысячу жителей, и если шофер уходил в запой или машина ломалась, то ждать врача можно было несколько дней. Лина стискивает зубы и с еще большим остервенением трет столешницу, пытаясь оттереть с нее засохший жир. Ей страшно и очень одиноко. Эти два чувства были с ней всю ее жизнь в родительском доме. Страх и одиночество. Страх гнева матери. Страх стать такой, как она. Страх всю жизнь прожить вот так. И одиночество. Мать всегда ждала от нее, как от старшей, помощи во всем – в работе по дому, в заботе о сестре. Сестра ждала поддержки и защиты. Саму же Лину поддержать и защитить было некому. Она быстро научилась чувствовать настроения матери и стелить соломку там, где это было необходимо. Брать первый гнев на себя. Выкручиваться и врать, чтобы выгородить сестру и себя. Вот и сейчас она спасала ее. Она все сделала правильно. Как тогда, когда вколола сама себе инсулин, чтобы вызывать приступ. Как же ей было страшно тогда. Но оно того стоило – ведь благодаря этому она вернула себе внимание Алекса и в награду смогла забеременеть.

Лина открыла глаза и первые несколько секунд недоуменно моргала, обнаружив себя в своей кухне. Потом утерла неизвестно откуда взявшиеся слезы и сказала себе:

– Я все делаю правильно. Я спасаю ее. Я спасаю всех нас.

Она действительно в это верила. Ведь если бы не было этих явных симптомов, никто из врачей так и не поверил бы ей, что ее дочери нужна помощь! Что она на самом деле больна! Ведь она так тяжело родилась, она чуть не умерла при родах! Тогда ей сказали, что все в порядке и переживать не из-за чего, но она-то знала, что это не так. Что врачи просто не сумели найти, что пошло не так, чем Ника больна. И все время пытались заставить Лину поверить, что с ее дочерью все в порядке. Говорили ей, чтобы она не накручивала себя, не соглашались давать направления ни на какие дополнительные обследования, отказывали в госпитализации. Поэтому ей пришлось. Ей пришлось привлечь их внимание. Дать им симптомы, которые бы говорили сами за себя. Разве можно отказать в обследовании ребенку, у которого выпали все волосы? У которого необъяснимая тошнота и рвота? У которого зеленая моча, постоянная слабость и головокружение?

Лина кивнула головой сама себе, чтобы подтвердить свои слова, решительно сунула бутылку минералки и пакет с таблетками в сумку и вышла в прихожую. Обулась, надела пальто и шапку. Остановилась возле зеркала, взглянула на себя. Лицо было бледным, губы плотно сжаты. Больше некому, кроме нее, было позаботиться о Нике. Муж был слеп. Он отказывался верить, что его дочь больна с рождения. Сначала он проникся участием, но быстро ему надоело, и он свалил все это на Лину. Не вмешивался, лишь давал деньги на лекарства и врачей. Иногда он спрашивал, уверена ли она, что все это Нике необходимо, но дальше этого никогда не шел. Но стоило начаться приступам, он становился очень включенным и внимательным. Не задерживался на работе, звонил днем, чтобы узнать, как дела, мог заехать в аптеку. В такие дни Лина снова чувствовала, что они семья, а не просто соседи по квартире. Это грело ей душу и лишний раз убеждало ее – она все делает правильно. Лина еще взглянула на свое отражение и вздрогнула. На секунду ей показалось, что на нее смотрит мать. «Я все делаю ради вас», – услышала она то ли ее, то ли свой голос. От этого ей стало очень страшно, и она отвернулась от зеркала.

Лина сняла с крючка ключи и уже собралась выйти в подъезд, как вдруг раздался стук в дверь. Растерявшись, она не догадалась спросить, кто там, и открыла дверь. За порогом стояли два человека, одни в полицейской форме, другой в гражданской одежде.

– Вы Радионова Лина Анатольевна? – спросил полицейский.

– Да… – голос Лины прозвучал тихо и хрипло.

– Ника Радионова – ваша дочь?

– Да… – так же тихо ответила Лина. Потом спросила срывающимся голосом:

– Что случилось? С ней все в порядке?!

– Ваша дочь в больнице, за ней наблюдают врачи. Боюсь, вам придется проехать со нами. У нас к вам есть несколько вопросов, – полицейский сделал приглашающий жест рукой.

Лина несколько секунд переводила взгляд с одного лица на другое, потом молча вышла, закрыла дверь на ключ и пошла вслед за двумя мужчинами к лифту.

* * *

Ната смотрела в экран компьютера, но не могла сконцентрироваться на работе. Глаза то и время возвращались к сообщению в телефоне: «Ты была права тогда, девять лет назад. Я должен был прислушаться к тебе». Вслед за этим сообщением был получасовой разговор с Алексом. В сотый раз она встала и начала ходить по комнате. В голове шумело от тишины пустой квартиры и собственных мыслей. Она была права тогда. Но это не помогло. Она должна была пойти дальше. Должна была писать и звонить. Рассказывать и искать помощи. Но она испугалась. Испугалась пойти против сестры, которая была ее опорой на протяжении всего ее детства. После той робкой и неуспешной попытки поступить правильно она навсегда отказалась пытаться еще раз. Все девять лет она корила себя – и за то, что обвинила сестру, и за то, что не довела начатое до конца. Она убеждала себя, что ошиблась, но прекрасно знала, что это не так. Девять лет.

Алекс сидел дома один в кухне в полной темноте. В зале бубнил телевизор, за окном шумел лес. Светились красные цифры часов на табло плиты. 22.13. Алекс шумно втянул воздух и потер покрасневшие глаза. Он не спал всю предыдущую ночь и большую часть сегодняшнего дня провел в бессмысленных брожениях по дому. Перебирал вещи Лины, Ники, вытряхивал ящики, заглядывал в укромные уголки, искал, сам не зная что. Все, что имело отношение к делу, уже нашла и изъяла полиция. Шприцы, таблетки, бутылку из-под оливкового масла. Выпил десять чашек кофе. После разговора с Натой стало еще хуже, хотя он надеялся на некоторое облегчение. Он хотел услышать, что он не ужасный муж и отец. Что кто угодно мог оказаться в такой ситуации. Что такого невозможно ожидать и нельзя предсказать. Но она этого не сказала. Да и он сам так не думал. В этом была его вина, не меньше, чем вина Лины. Он это допустил. Он не хотел вникать. Он думал, что его задача – заработать деньги. Он не замечал мрака, в котором тонула его семья, в котором пропадала его жена, в котором мучительно погибал его ребенок. И теперь они останутся вдвоем. И он не справится, потому что, по большому счету, за 12 лет он так и не научился быть родителем.

Лиза тихо заглянула в комнату Антона. В темноте из-под оделяла струился бледный свет. Осторожно прикрыв дверь, Лиза вернулась на кухню. В который раз перечитала письмо, полученное еще три недели назад. В нем было всего несколько строк: «Вы были правы. Ваши подозрения подтвердились. Вы поступили правильно». Лиза закрыла письмо и, закрыв лицо ладонями, расплакалась, стараясь не всхлипывать слишком громко. Она вовсе не была так уверена, что поступила правильно. Что имела право так поступать. Стало ли Нике лучше от этого ее поступка? Стало ли лучше всей их семье? Кому дано право решать, что лучше для ребенка? Жить с мамой, которая подвергает ее здоровье опасности, или жить без мамы совсем? Жить с папой, который 12 лет не замечал происходящего в собственной семье? Знать, что собственная мама травила тебя с самого детства?

Лиза вздрогнула, почувствовав руку на своем плече. Рядом стоял Антон.

– Мам, ты чего?

Лиза утерла слезы.

– Да ничего, так что-то, накатило.

– Мам, ты правильно поступила, ты же знаешь.

Лиза молчала.

– То, что она делала – ужасно и неправильно. Ника могла остаться инвалидом или вообще умереть.

Лиза закрыла глаза. Все это она говорила себе много раз, но эти слова не отменяли того факта, что она взяла на себя слишком большую роль в этой истории. Больше, чем она могла вынести.

– Как она? Ты с ней переписывался? – перевела она разговор.

– Ага. Нормально, совсем поправилась. Волосы отрастают. Они с бабушкой живут у бабушкиной сестры. Вчера ходили на Рождественскую ярмарку в центре Берлина. Фотки прислала – выглядит классно, как в книжке.

– Скучаешь по ней?

Антон пожал плечами.

– Ну да, наверное.

Лиза обняла сына и притянула к себе.

* * *

Ника открыла глаза и посмотрела в окно – был ясный морозный день. Бабушка сидела в кресле в углу комнаты с книжкой. Она была стройная, аккуратная, в стильном домашнем костюме и тщательно уложенными волосами. Ника залюбовалась ей. Бабушка выглядела совсем не как бабушка.

– Проснулась? – улыбнулась София Павловна, увидев, что внучка открыла глаза.

Ника улыбнулась в ответ и кивнула.

– Тогда умывайся, пойдем завтракать. Нина приготовила чудесные панкейки с ежевикой. А потом можем пойти погулять, погода отличная, ясно и солнечно.

– Хорошо, – Ника спустила ноги с кровати и потянулась за телефоном. Пришло несколько сообщений от Антона – у него время шло на пять часов вперед, пока она спала, он всегда успевал ей написать.

«Я сделал тебе подарок на новый год, но он тебе, пожалуй, не понравится». Далее шло фото цианотипии в рамке, с изображением чего-то невнятного.

«Я и сам как-то остыл к цианотипии, знаешь ли. Теперь вот мешок берлинской лазури пропадает». Фото мешка с синим порошком.

Ника, несмотря на холод, открыла окно и, высунувшись подальше, сделала фото берлинского неба – оно было сегодня на редкость глубокого синего цвета и без единого облака. Обычно зимой такого в Берлине не бывает.

– Ника, ты что творишь! – воскликнула бабушка. – Закрой скорее, простудишься!

Ника закрыла окно и отправила фото Антону с подписью: «Теперь у меня только такая берлинская лазурь».

Потом он снова села на кровать и задумалась.

– Бабушка.

– Что, милая?

– Что будет дальше?

– С чем, Ника?

– С нами. Со мной. С мамой. С папой.

София Павловна вздохнула. Потянулась к карману за сигаретой. Ей захотелось срочно выйти на воздух и закурить. Но вместо этого она подошла и села рядом с внучкой.

– Ну… Мы с тобой поживем тут какое-то время. Проведем здесь новогодние каникулы.

– А потом?

– Твой папа за это время решит все вопросы с мамой, с судом, с опекой.

– Они разведутся?

– Я не знаю. Но твоей маме придется какое-то время побыть в больнице. Ей нужна помощь.

– Я буду жить с папой?

– А ты хочешь жить с папой?

Ника пожала плечами.

– Ты можешь жить со мной, если хочешь. Мы можем вообще навсегда переехать сюда.

Ника не ответила. Она не знала, чего она хотела. Наверное, чтобы все стало как раньше. Но немного получше. Жить с мамой и папой, но не болеть все время. Ходить в школу. И чтобы росли волосы. Дружить с Антоном. И чтобы папа был почаще дома. Чтобы смотреть вместе с родителями фильм вечером и смеяться до коликов, играя в Монополию. Не лежать в больнице. Не ходить по врачам. Гулять с родителями в парке. Водить друзей в гости. Есть сладости и всякую вредную еду. Чтобы мама сидела по вечерам с ней в комнате, а она рассказывала ей, как прошел день в школе. Почему нельзя оставить только хорошее? Почему, избавляясь от плохого, нужно отказаться от всего, что было хорошо? Это как-то несправедливо.

Телефон завибрировал. Пришел ответ от Антона:

«Да, такая лазурь получше. Но ты возвращайся скорее».

Content

Алина Дягилева
Мама